Чувствуя невероятную усталость и стыд, Атрет решил, что с него хватит. Его физические и моральные силы были на пределе.

Как только Хадасса сказала ему, что его сын жив и что апостол Иоанн знает, где его найти, Атрет стал строить планы на будущее. Поскольку толпа преклонялась перед ним и не давала ему прохода, он не мог спокойно войти в Ефес, когда ему заблагорассудится, — нужно было дожидаться наступления темноты. Что он и сделал. Разыскать жилище апостола оказалось делом нетрудным — Хадасса все ему подробно объяснила — но даже в такое позднее время этот Божий человек был занят, утешая какого–то больного ребенка и выслушивая исповедь умирающего.

Атрет ждал Иоанна несколько часов, после чего ему передали от апостола, что тот собирается на утреннее собрание верующих на берегу реки. Рассердившись, Атрет последовал за ним и, в конце концов, оказался среди большого количества людей, собравшихся слушать, как Иоанн будет говорить об Иисусе Христе, их воскресшем Боге. Плотник из Галилеи… и Бог? Атрет решил не слушать Иоанна, а отойти в тихое место возле теревинфа, или терпентинного дерева, чтобы дождаться окончания служения.

И вот теперь он почувствовал, что больше ждать не может! Давно рассвело, солнце стояло уже высоко, а собравшиеся все пели песни хвалы своему Небесному Царю, рассказывали о том, как чудесным образом избавились от своих болезней, горестей, привычек и даже демонов! Он уже не мог всего этого слушать. Были среди них такие, кто зачем–то окунался в реку! Да что они все тут с ума сошли, что ли?

Встав, Атрет пошел к толпе и ткнул локтем одного из собравшихся.

— Сколько времени длятся эти собрания?

— Столько, сколько Дух будет побуждать нас к этому, — ответил тот, бегло взглянув на Атрета и снова вернувшись к пению.

Дух? Это еще что такое? Атрет привык к дисциплине, строгому режиму, к тому, чтобы все делалось по часам и минутам; он привык иметь дело с реальными фактами, поэтому слова этого человека были для него совершенно непонятными.

— А ты здесь первый раз…

— И последний, — оборвал Атрет собеседника и уже собрался было уйти. Верующий снова посмотрел на него, и по мере того, как он вглядывался в германца, улыбка на его лице становилась все шире. Глаза его округлились.

— Ты Атрет!

От ударившего в кровь адреналина Атрет напряг мускулы. Он видел перед собой только два пути — либо бежать, либо драться. Стиснув зубы, он решил идти до конца. Первый вариант был ему не по душе; он столько времени ждал, что теперь было просто глупо отступать.

«Глупец!» — распекал он себя. Лучше бы он молчал и терпеливо ждал в тени какого–нибудь дерева, а не привлекал к себе внимание. Но теперь уже было поздно.

Он стал придумывать оправдания своей ошибке. Мог ли он предполагать, что люди до сих пор его помнят? С тех пор как он покинул арену, прошло уже восемь месяцев. Вот он и подумал, что все о нем давно забыли.

Но очевидно, что у ефесян хорошая память.

При упоминании имени Атрета в его сторону стали оборачиваться и другие люди. Какая–то женщина, увидев его, вздрогнула и стала шептаться с теми, кто стоял с ней рядом. Весть о присутствии бывшего знаменитого гладиатора разлетелась, как разлетаются гонимые сильным ветром сухие листья. Люди обращали внимание на возникшее среди собравшихся оживление и тут же узнавали Атрета, поскольку ростом он был на голову выше остальных, да и светлые волосы его выдавали.

Он пробормотал слова проклятия.

— Это Атрет, — сказал еще кто–то, и германец почувствовал, как мурашки пробежали у него по спине. Атрет понимал, что ему следует уходить, и чем скорее, тем лучше, но его упрямство и ярость, которые были присущи ему едва ли не с рождения, взяли над ним верх. Он больше не римский раб и не сражающийся на арене гладиатор. Его жизнь теперь снова принадлежит ему! В чем разница между стенами роскошной виллы и стенами лудуса? И тут, и там он одинаково находился в плену.

«Время пришло!» — подумал он, чувствуя нарастающий гнев. Он узнает то, что ему нужно, и уйдет. И всякий, кто попробует его остановить, горько об этом пожалеет.

Расталкивая стоявших рядом людей, Атрет стал протискиваться вперед, сквозь толпу.

Люди вокруг него восторженно перешептывались.

— Дайте дорогу! Это Атрет. Он идет вперед! — воскликнул кто–то, и те, кто стоял впереди, прекратили петь, повернулись в сторону германца и уставились на него.

— Слава Господу!

Атрет лишь стиснул зубы, слыша усиливающийся вокруг него шум восторга. Даже после десяти лет сражений на арене германец не привык к тому фурору, который неизбежно вызывало в толпе его присутствие.

Серт, организатор зрелищ в Ефесе, который выкупил Атрета из римского большого лудуса, наслаждался реакцией толпы на присутствие самого дорогого гладиатора и не упускал случая заработать на этом немалые деньги. За большие взятки богатых покровителей этот ефесянин приводил Атрета на пиры. Другие гладиаторы наслаждались подобными почестями, стремясь получить все удовольствия, которые им могло дать такое времяпрепровождение, и расслабляясь перед смертью на арене. Атрет ел и пил на пирах очень осмотрительно. Он поставил перед собой цель выжить. Он вел себя сдержанно, не замечая своих хозяев и глядя на них с такой ненавистью и с таким презрением, что многие предпочитали держаться от него подальше.

— Ты ведешь себя, как дикий зверь в клетке! — однажды упрекнул его Серт.

— Таким меня сделал ты и все остальные.

Воспоминания о тех временах только еще больше разозлили сейчас Атрета, пробирающегося вперед, сквозь толпу. Хадасса сказала ему, чтобы он шел к апостолу Иоанну. И все эти глазеющие на него и что–то бормочущие вслед идиоты не помешают ему это сделать.

Гул восторженных голосов тем временем нарастал. Несмотря на свой внушительный вес, Атрет чувствовал, как толпа по–прежнему давит на него. Люди дотрагивались до него, проталкивая его вперед. Он инстинктивно напрягался, отталкивая их от себя. Он ожидал, что они схватят его и захотят разорвать, подобно тем аморате, которые часто преследовали его на улицах Рима, но эти люди лишь прикасались к нему и приглашали выйти вперед.

— Слава Господу…

— Он был гладиатором…

— Я видел его на арене еще до того, как стал христианином.

Люди сзади сомкнулись, и Атрет, поняв, что пути назад нет, почувствовал, как сильно бьется у него сердце. Он очень не любил, когда люди стоят у него за спиной.

— Пропустите его, — сказал кто–то. — Пусть он пройдет!

— Иоанн! Иоанн! К тебе идет Атрет!

Неужели они уже знают, зачем он пришел на это собрание? Может быть, Хадасса каким–то образом сообщила о нем?

— Еще один! Еще один приходит к Господу!

Кто–то снова стал петь, и от голосов поющих, которые теперь окружали Атрета со всех сторон, у него по спине снова пробежали мурашки. Перед ним открылся проход. Он как–то не задумался, почему именно, но пошел вперед, к берегу реки.

В воде стояло несколько мужчин и женщин. Один из них окунался с головой. Другой, окунувшись, поднимался из воды, смеясь и плача одновременно, тогда как другие шли ему навстречу, чтобы обнять его.

Какой–то старик, одетый в старую тунику и подпоясанный полосатым поясом, помогал еще кому–то подняться из воды, говоря при этом: «Ты омыт Кровью Иисуса Христа». Пение становилось все более громким и радостным. Поднявшийся из воды человек быстро направился к своим друзьям, которые окружили его и стали обнимать со слезами на глазах.

Атрету отчаянно хотелось покинуть это место, оказаться как можно дальше от сборища всех этих ненормальных людей.

— Эй, ты! — закричал он старику с полосатым поясом. — Это ты Иоанн? Тебя зовут «апостол»?

— Да, это я.

Атрет вошел в воду, удивляясь, чему так радуются все, кто стоит за его спиной. Серт как–то говорил, что апостол Иоанн представляет для Рима куда большую угрозу, чем все повстанцы и внешние враги империи вместе взятые, но сейчас, глядя на стоявшего перед ним человека, Атрет не видел в нем ничего страшного. Более того, Иоанн вообще казался совершенно неприметным.

Однако Атрет давно научился никогда не судить о чем–либо только по внешнему виду; горький опыт научил его, что человека никогда нельзя недооценивать. Трус порой может оказаться гораздо хитрее самого первого храбреца, а, казалось бы, совершенно беззащитный человек способен иногда нанести смертельные раны. Разве сам он не попал в грязные и лживые сети Юлии?

У этого человека было против Атрета единственное оружие, которое Атрет намеревался у него отобрать. Германец крепко стоял на ногах, его голос был тверд, а его лицо было подобно камню.

— У тебя мой сын. Хадасса принесла его к тебе месяца четыре назад. Я хочу его забрать.

— Хадасса, — голос Иоанна стал мягче. — Я волновался за нее. Мы не видели нашу маленькую сестру уже несколько месяцев.

— И не увидите. Она оказалась среди тех, кого посадили в темницу под ареной.

Иоанн вздрогнул, будто его ударили, и что–то пробормотал про себя.

— Хадасса сказала, что отдала моего сына какой–то вдове по имени Рицпа, — сказал Атрет. — Где мне ее найти?

— Рицпа живет в городе.

— Где именно?

Иоанн вышел к Атрету, положил свою руку ему на плечо.

— Пойдем, поговорим.

Атрет дернул плечом.

— Только скажи мне, где разыскать ту женщину, у которой мой сын.

Иоанн снова посмотрел ему в глаза.

— Когда Хадасса пришла ко мне с ребенком, она сказала, что ей приказали положить младенца на камни умирать.

— Я этого не приказывал.

— Она сказала мне, что отец отказался от ребенка.

Лицо Атрета раскраснелось. Он стиснул зубы.

— Это мой ребенок. И больше я тебе ничего не скажу.

Иоанн нахмурился.

— Хадассу бросили в темницу, потому что она принесла ко мне ребенка?

— Нет. — Безусловно, когда Хадасса проявила непослушание, не бросив ребенка умирать, это могло быть достаточным основанием, чтобы Юлия отправила ее на арену. Атрет в этом не сомневался. Но, насколько ему было известно, Юлия не знала о том, что ее сын жив. Она могла осудить Хадассу за все, что угодно, просто по своему капризу. Атрет единственный знал о том, что случилось с Хадассой.

— Мне сказали, что Хадассе было велено зажечь курения, чтобы прославить императора. Она не стала этого делать и единственным истинным Богом назвала вашего Христа.

Глаза Иоанна засияли.

— Слава Богу.

— Оно оказалась просто дурой.

— Она прославила Христа.

— Тебя это радует? — воскликнул Атрет, не веря своим ушам. — Оно же умрет за свои слова!

— Нет, Атрет. Всякий, кто верит в Иисуса, не погибнет, но будет иметь жизнь вечную.

Атрет начинал терять терпение.

— Ладно, я пришел сюда не для того, чтобы спорить о ваших богах или о вашей вере в жизнь после смерти. Я пришел за своим сыном. Если тебе нужно доказательство того, что я его отец, достаточно ли тебе будет слов его матери, этой шлюхи? Я приволоку Юлию Валериан сюда, поставлю ее перед тобой на колени и заставлю во всем признаться. Этого с тебя будет довольно? Можешь потом ее утопить, если захочешь, потому что другого она не заслуживает. Могу тебе в этом даже помочь.

На гнев варвара Иоанн ответил совершенно спокойно:

— Я и не сомневаюсь в том, что ты отец. Меня только беспокоит сам ребенок, Атрет. В этой ситуации один неверный шаг может дорого стоить. Как, например, быть с Рицпой?

— Ребенку нужно только, чтобы он был в тепле и не голодал. А что до этой женщины, так дай ей другого ребенка. Кого–нибудь другого. На моего сына она не имеет никаких прав.

— В жизнь твоего сына вмешался Господь. Если бы не…

— Вмешалась Хадасса.

— Но ведь не случайно она принесла ребенка ко мне, и именно в тот момент.

— Хадасса сама сказала, что если бы она знала, что я хочу забрать ребенка, она бы принесла его прямо ко мне!

— Почему же она не знала?

Атрет застонал от бессилия. Если бы не толпа, наблюдающая за ними, он бы применил силу, чтобы узнать все, что ему нужно.

— Где мой сын?

— В безопасности. Хадасса решила, что, для того чтобы спасти твоего сына, она может сделать только одно — отдать его мне.

Атрет прищурил глаза и посмотрел на Иоанна холодным взглядом. На его скулах заиграли желваки, и краска снова залила его лицо. Он пытался скрыть свой стыд за маской гнева, но понимал, что из этого ничего не выйдет. В своей жизни он знал только одного человека, который всегда смотрел на него так, будто видит его сердце и мысли насквозь, — это была Хадасса. По крайней мере, до нынешнего момента. И Иоанн теперь смотрел на него так же.

На Атрета нахлынули воспоминания. Когда Хадасса пришла к нему и сказала, что ребенок, которого родила Юлия, — его, Атрет ответил, что ему все равно. Как он мог быть уверен в этом? Несмотря на заверения Хадассы, Атрет не мог забыть измену Юлии и от гнева вряд ли был способен здраво мыслить. Он тогда сказал Хадассе, что даже если Юлия придет сама и положит ребенка к его ногам, он уйдет и ни разу не оглянется. Ему никогда не забыть тех страданий, которые он причинил Хадассе этими словами и которые прочел у нее на лице… Не забыть и того, как он пожалел о своих словах, когда она уходила. Но ведь он Атрет! Он не мог попросить ее вернуться обратно.

Разве мог он ожидать, что Юлия окажется совершенно бесчувственной к собственному ребенку? Ни одна германская женщина никогда даже мысли подобной не допустит. Ни одна германская женщина. На такое оказалась способна только цивилизованная римлянка.

Если бы не вмешательство Хадассы, его сын был бы сейчас мертв.

Мысли Атрета снова вернулись к настоящему, к человеку, который терпеливо стоял перед ним.

— Этот ребенок мой. Что я сказал или чего не сказал, теперь уже значения не имеет. Хадасса направила меня сюда, и я заберу своего сына.

Иоанн кивнул.

— Я пошлю за Рицпой и поговорю с ней. Скажи мне, где ты живешь, и я пришлю к тебе твоего сына.

— Скажи мне, где она, и я все сделаю сам.

Иоанн нахмурился.

— Атрет, это будет очень трудно. Рицпа любит этого ребенка как своего собственного. Ей нелегко будет просто так расстаться с ним.

— Тогда тем более мне нужно идти туда. Будет неразумно, если я позволю тебе предупредить эту женщину о моих намерениях, чтобы у нее было достаточно времени покинуть город.

— Ни я, ни Рицпа не собираемся прятать от тебя твоего сына.

— Это все только слова, а я тебя совершенно не знаю. Ты такой же ненормальный, как и они все, — с этими словами Атрет кивнул в сторону остальных собравшихся. — У меня нет никаких причин тебе доверять. — Усмехнувшись, он добавил: — А уж женщинам тем более.

— Ты же доверился Хадассе.

Лицо Атрета потемнело.

Иоанн какое–то время внимательно вглядывался в него, а потом рассказал, как разыскать Рицпу.

— Я буду молиться о том, чтобы в твоем сердце пробудились сострадание и милость, которые Бог оказал тебе, пощадив твоего сына. Рицпа — это женщина настоящей веры.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Она испытала много горя в собственной жизни.

— Это уже не мое дело.

— И все же я прошу тебя не винить ее в том, что произошло.

— Вся вина лежит на матери моего сына. Я ни в чем не виню ни Хадассу, ни тебя, ни эту вдову, — сказал Атрет, несколько смягчившись, потому что ему наконец удалось узнать то, ради чего он сюда пришел. — Кроме того, — добавил он, — я нисколько не сомневаюсь, что этой твоей вдове станет гораздо лучше, когда она получит щедрое вознаграждение за все свои страдания. — Он не обратил никакого внимания на то, как поморщился Иоанн при этих словах. Обернувшись, Атрет увидел, что толпа притихла. — Чего они все ждут?

— Просто они думали, что ты пришел креститься.

Презрительно смеясь, Атрет пошел вверх по склону холма, больше не оглядываясь на тех, кто собрался у реки.

Атрет вернулся на свою виллу по окружной дороге. Было бы безопаснее войти в город после наступления темноты, кроме того, имелись и другие вопросы, о которых он в спешке не подумал.

— Лагос! — его зычный голос отдавался эхом по мраморной лестнице. — Лагос!

По верхнему коридору к нему уже спешил слуга.

— Да, мой господин!

— Пойдешь на рынок рабов и купишь мне кормилицу.

Лагос стал поспешно спускаться вниз.

— Э-э… кормилицу, мой господин?

— Только обязательно смотри, чтобы она была из Германии, — Атрет направился через внутренний двор в бани.

Потрясенный, Лагос последовал за ним. У него уже было несколько хозяев, но этот оказался самым непредсказуемым. Лагос считался самым везучим среди рабов — ведь он теперь прислуживал самому Атрету, самому знаменитому гладиатору всей Римской империи, но кто бы мог предположить, что этот бывший гладиатор окажется едва ли не на грани сумасшествия. В первую же неделю проживания на своей новой вилле Атрет разломал в щепки всю мебель, сжег свою спальню, а потом исчез. По прошествии месяца Сила и Аппель, два гладиатора, которых Атрет выкупил у Серта и сделал своими охранниками, отправились на его поиски.

— Он живет в горах, в пещере, — сообщил Сила, когда они вернулись.

— Так нужно его вернуть!

— Рискуя быть убитым? Нет уж! Иди ты, старик. Только не я. Мне еще моя жизнь дорога.

— Он умрет от голода.

— Он питается мясом диких животных, на которых охотится со своей ужасной германской фрамеей, — сказал Аппель. — Опять стал варваром.

— И что же нам теперь, сидеть сложа руки? — спросила Сатурнина. Этой рабыне было не по себе при мысли о том, что ее хозяин возвращается к варварству и становится похожим на дикого зверя.

— А что ты предлагаешь, моя милая? Пойди к нему в пещеру, может, у него настроение поднимется. Но уверяю, что со мной тебе будет куда лучше, — шутливо сказал Сила, потрепав рабыню по щеке. Она с раздражением оттолкнула его, и он засмеялся. — А ты ведь в душе радовалась, когда госпожа Юлия отвергла хозяина. Если он все же возьмется за ум и вернется, ты будешь встречать его у дверей с распростертыми объятиями.

Пока Сила и Аппель слонялись по дому, пили и вспоминали былые поединки на арене, Лагос поддерживал в доме порядок. Дом принял подобающий вид, и все в нем было готово к возвращению хозяина.

И Атрет вернулся, никого заранее не предупредив. Его не было на вилле пять месяцев, но в один прекрасный день он вернулся, сорвал с себя шкуры, которые носил в горах, вымылся, побрился и облачился в тунику. Потом он послал одного из своих слуг за Сертом, и когда распорядитель зрелищ прибыл, они на короткое время уединились для конфиденциального разговора. На следующий день к Атрету пришел гонец с вестью о том, что та женщина, которую он ищет, находится в темнице. Как только стемнело, Атрет снова куда–то ушел.

И вот теперь он пришел и послал Лагоса за кормилицей. И не какой–нибудь, а германской, как будто они растут здесь, как гроздья винограда! В доме не было ни одного ребенка, но Лагос даже не хотел думать о том, что задумал его хозяин. У него была только одна забота: выжить.

Успокоившись и набравшись смелости, Лагос открыл рот, чтобы сказать хозяину нечто неизбежное:

— Боюсь, что это невозможно, мой господин.

— Заплати любую цену, которую только запросят. Я с расходами не посчитаюсь, — сказал Атрет, снимая пояс.

— Да дело здесь не в деньгах, мой господин. Спрос на германцев огромный, особенно на блондинов, а поставляют их на рынок нерегулярно… — Когда Атрет окинул раба сардоническим взглядом, Лагос побледнел. Уж если кто и знал об этом, то, безусловно, Атрет. Лагос подумал, известно ли Атрету о том, что в городе воздвигнута статуя Марса, чья схожесть со знаменитым гладиатором, который сейчас стоял и мрачно смотрел на своего раба, была просто поразительной. Возле арены до сих пор продавали статуэтки, изображающие Атрета. Совсем недавно Лагос видел на рынке миниатюрные статуэтки Аполлона, очень похожего на Атрета, хотя фигура этого Аполлона была настолько совершенной, что выглядела просто неестественной.

— Прости, мой господин, но германской кормилицы на рынке я могу и не найти.

— Ты грек. Греки всегда находчивы. Найди! Я не требую, чтобы она была обязательно блондинкой, но она должна быть обязательно здоровой. — Сняв тунику, Атрет обнажил тело, которому были готовы поклоняться бесчисленные аморате. И чтобы к завтрашнему утру она уже была здесь — Он шагнул к краю бассейна.

— Да, мой господин, — хмуро произнес Лагос, решив, что лучше уж действовать как можно быстрее, а не тратить время, тщетно пытаясь образумить сумасшедшего варвара. Если Лагос не исполнит его волю, Атрет просто съест его с потрохами, как какой–нибудь деликатес, которые подают на праздник в честь бога Прометея.

Атрет окунулся в бассейн, и прохладная вода остудила его разгоряченные мысли. Вынырнув, он стряхнул воду с волос. Сегодня вечером он пойдет в город. Один. Если он возьмет с собой Силу и Аппеля, это привлечет внимание. К тому же даже два умелых охранника ничего не смогут сделать против толпы. Так что будет лучше, если он отправится сам. Оденется как можно неприметнее и наденет что–нибудь на голову, чтобы закрыть волосы. Тогда у него не должно возникнуть проблем.

Вымывшись и одевшись, Атрет пошел в дом. Не находя себе покоя, он стал бесцельно бродить по комнатам, пока не остановился в самой большой, на втором этаже. Он не был здесь с тех самых пор, как предал ее огню около пяти месяцев назад. Оглядевшись, он увидел, что слуги немало поработали здесь, убрав уничтоженную мебель, шпалеры и изуродованные коринфские вазы. И хотя они старательно отчистили мрамор, следы его гнева и разрушений все же остались. Он приобрел эту виллу для Юлии, намереваясь привести ее сюда как свою жену. Он прекрасно знал, как Юлия упивалась роскошью, помнил, как гордился, когда обставил здесь все самыми дорогими вещами. Это была бы их комната.

Но Юлия вышла замуж за кого–то другого.

Он по–прежнему слышал ложь и надуманные оправдания, которыми Юлия встретила его, когда он пришел к ней спустя несколько месяцев, после того как стал свободным. Она сказала, что ее муж — гомосексуалист, у которого есть любовник и который не проявляет к ней никакого интереса. Она сказала, что вышла за него только для того, чтобы обеспечить себе финансовую независимость и свободу.

Лживая ведьма!

Атрету с самого начала нужно было понять, кто она такая. Разве не она пришла в храм Артемиды, облачившись в наряд храмовой проститутки, чтобы привлечь его внимание? Разве не она подкупала Серта, чтобы вытаскивать Атрета из лудуса всякий раз, когда только ей захочется? И всякий раз, когда это не мешало ему тренироваться, он получал такую возможность. И он, как последний глупец, спешил к ней, достаточно ей было поманить его пальчиком. Ослепленный ее красотой, поглощенный ее страстью, он шел — и она поглотила его.

Какой глупец!

Когда Юлия Валериан оказывалась в его объятиях, от его гордости и самоуважения не оставалось и следа. Как ему теперь было стыдно за все это! В течение всех месяцев этого романа он каждый раз возвращался в камеру лудуса подавленный, не находя себе покоя и не желая смотреть правде в глаза. Уже тогда он знал, кто она такая. И все равно позволял ей играть им, поскольку он был всего лишь пленник, оторванный от своей любимой Германии. Мягкие и шелковые руки Юлии, обвивавшие его, оказались сильнее самых крепких цепей, которые когда–либо сковывали Атрета.

Когда он виделся с ней в последний раз, она клялась, что любит его. Любовь! Что она вообще знала о любви — и о нем, — если считала, что ее брак с кем–то другим ничего не изменит? Она была уверена, что Атрет по–прежнему будет с радостью приходить к ней всякий раз, когда только ей это будет угодно.

О боги, теперь он знал, что может мыться годами, но так и не отмоет пятна, которое осталось на нем из–за Юлии! И сейчас, оглядывая пустую и заброшенную комнату, Атрет поклялся, что ни одна женщина в мире никогда не будет иметь над ним такой власти!

Когда зашло солнце, Атрет оделся, засунул кинжал за пояс и отправился в Ефес. Он шел на северо–запад, по склонам холмов, по известной ему тропе. Поначалу ему встречались отдельные дома, но по мере приближения к городу они стали встречаться все чаще.

По направлению к городу по главной дороге шли телеги, нагруженные самым разным добром. Атрет шел, никем не замеченный, в тени одной из них, стремясь раствориться в толпе.

Возница заметил его.

— Эй, ты! Отойди от повозки!

Атрет ответил ему грубым жестом руки.

— Ты что, слов не понимаешь?! — закричал ему возница, приподнимаясь с места. Атрет презрительно усмехнулся, но ничего не ответил. Его акцент тут же выдал бы его — в этой части империи германца увидишь не часто. Он отошел от повозки и пошел рядом с римскими стражниками. Один из них посмотрел на него, и их взгляды на какую–то секунду встретились. Атрет увидел во взгляде римлянина искру интереса и опустил голову, чтобы тот не смог как следует разглядеть его лица. Стражник заговорил с другим воином, и Атрет постарался смешаться с толпой путников, после чего быстро свернул в первую попавшуюся улицу. Он переждал в темноте, пока не убедился, что стражник никого за ним не послал.

Спустя какое–то время он двинулся дальше в путь, довольный тем, что луна была полной и достаточно хорошо освещала белые камни, которыми была вымощена дорога.

Иоанн объяснил, что женщина, взявшая себе его сына, живет к юго–востоку от библиотечного комплекса, примыкающего к храму Артемиды, в одном из бедных районов. Атрет знал, что найдет нужный ему дом, если пойдет через самый центр города.

По мере приближения к храму людей на улицах становилось все больше. Проходя по боковым улочкам в попытке избежать толпы, Атрет споткнулся о какого–то мужчину, который спал прямо на улице, у стены. Тот сонно простонал, изрек какое–то проклятие, натянул одежду себе на голову и повернулся в его сторону.

Услышав за спиной какие–то голоса, Атрет зашагал быстрее. Когда он завернул за угол, кто–то вылил из окна третьего этажа помои прямо на улицу. Атрет брезгливо отпрянул назад и прокричал ругательство в сторону открытого окна.

Ответа на его крики не последовало, но сзади, в темноте, он услышал какое–то движение. Обернувшись, он прищурил глаза. Шесть фигур приближались к нему, осторожно переступая. Атрет повернулся к ним, приготовившись к схватке. Поняв, что их заметили, преследователи зашагали смелее. Некоторые из них стали издавать какие–то насмешливые звуки, пытаясь запугать его. Разойдясь шире, они стали окружать Атрета. Один из них был явным лидером, судя по тому, как он двигался и давал указания, а остальные рассредоточились так, чтобы не дать жертве возможности убежать.

Увидев металлический блеск, Атрет холодно улыбнулся.

— Тяжеловато вам со мной придется.

— Давай деньги, — сказал лидер. По голосу Атрет определил, что он достаточно молод.

— Иди лучше, поспи, мальчик, тогда, может быть, ты еще доживешь до утра.

Юноша надменно рассмеялся, по–прежнему наступая на него.

— Подожди, Палус, — окликнул его кто–то из сообщников, явно нервничая.

— Что–то мне все это не нравится, — произнес другой. — Он же выше всех нас на голову…

— Заткнись, Томас! Нас же шестеро, а он один.

— Может, у него и денег–то нет.

— Есть у него деньги. Я слышал, как у него монетки звякают. Тяжелые монетки. — Палус подошел к Атрету вплотную. — Деньги! — Он протянул к нему ладонь. — И побыстрее!

— Попробуй, возьми.

Никто не пошевелился. Палус наградил Атрета грязными ругательствами, при этом его голос дрожал от оскорбленного самолюбия.

— Ручонки у тебя коротки, — спокойно сказал Атрет, продолжая унижать грабителя своим высокомерным тоном. Тот с ножом бросился на Атрета.

Германец не сражался уже несколько месяцев, но на его форме это не сказалось. На помощь ему пришли многолетняя выучка и укоренившиеся инстинкты. Он резко отпрянул в сторону, увернувшись от просвистевшего мимо ножа. Схватив парня за запястье, он сильно дернул его руку вниз и вывернул; рука нападавшего хрустнула где–то в области плеча. Палус с криком упал.

Остальные не знали, бежать им или нападать, пока один из них не выбрал самый глупый вариант, последний, а остальные не последовали его примеру. Один ударил Атрета в лицо, а другой прыгнул ему на спину. Атрет всем своим весом вдавил заднего в стену, затем что есть силы ударил ногой переднего.

Получив два удара по голове, Атрет поднял локоть и со всей силы ударил им в грудь другого нападавшего. Тот рухнул, жадно глотая воздух.

В потасовке у Атрета с головы слетело покрывало, и его светлые волосы ярко засверкали при лунном свете.

— О, Зевс! Это же Ampeml — Те, кто еще мог передвигаться, бросились врассыпную.

— Помогите! — кричал Палус, но сообщники бросили его. Прижав сломанную руку к груди, Палус со стонами отползал назад, пока не уперся спиной в стену. — Не убивай меня! — хныкал он. — Не убивай. Пожалуйста! Мы не знали, кто ты.

— Эх, парень, парень, даже у самого жалкого гладиатора смелости побольше, чем у тебя! — Перешагнув через него, Атрет зашагал дальше, вниз по улице.

Теперь голоса раздавались где–то впереди.

— Клянусь! Это был он! Такой большой, волосы у него светлые, в лунном свете так и сияют. Это был Атрет!

— Где?

— Да там! Палуса он, наверное, вообще убил.

Выругавшись, Атрет побежал по узкой улочке, которая вела в противоположную сторону от того места, куда он направлялся. Пробежав между хижинами, он свернул на другую улицу, которая, в конце концов, снова привела его на верный путь. Впереди лежала широкая дорога, которая проходила недалеко от храма Артемиды. Приближаясь к храму, Атрет замедлил ход, стараясь не привлекать внимание своей спешкой. Он опять накинул покрывало и опустил голову, теперь ему нужно было пересечь вечерний рынок.

Вдоль улицы стояли лавки, уличные торговцы вовсю расхваливали свой товар. Проходя в толпе, Атрет видел миниатюрные изображения храма и статуэтки Артемиды, подносы с амулетами и самые разные курения. Подойдя к лавке, где продавали статуэтки богов, он увидел прилавок, заставленный мраморными изваяниями. Кто–то из толпы случайно толкнул его, и он невольно приблизился к лавке, делая при этом вид, что интересуется представленным товаром. Ему нужно было просто смешаться с толпой покупателей. Здесь слонялись гости со всех концов империи, стараясь найти покупки повыгоднее и подешевле. Глядя на искусно изготовленные статуэтки, Атрет так и замер.

Торговец подумал, что его что–то заинтересовало.

— Посмотри поближе, мой господин! Вот копии новой статуи, которую воздвигли в честь Марса. Лучше ты нигде не найдешь.

Атрет подошел поближе и взял одну из них. Ни в какой фантазии он себе не мог такого представить. Это был он! Атрет во все глаза смотрел на отвратительного идола.

— Марс? — произнес германец негодующим тоном, испытывая при этом желание разбить статуэтку на мелкие осколки.

— Ты, наверное, приезжий. Пришел поклониться нашей богине? — Продавец показал Атрету небольшую фигурку, изображающую грудастую женщину с прической, увешанной самыми разными символами, в том числе изображением Тиваза, бога, которому Атрет когда–то поклонялся.

— Вон он! Вон там, возле лавки с идолами.

Атрет резко оглянулся и увидел с десяток молодых людей, которые проталкивались к нему сквозь толпу.

— Говорил же я вам, что это Атрет!

— Атрет?! Где?

Люди вокруг стали оборачиваться к нему. Продавец, разинув рот, уставился на него.

— Так это ты?! О боги!

Схватившись за край стола, Атрет опрокинул его на продавца. Оттолкнув нескольких человек, он попытался бежать. Кто–то схватил его за тунику. Издав бешеный крик, Атрет ударил его в лицо. Падая, мужчина увлек за собой еще троих.

Тем временем по всему рынку стали разноситься восторженные крики: «Атрет! Атрет здесь!».

Он стал чувствовать на себе прикосновение все большего числа рук, все больше голосов неистово произносило его имя.

Атрету не было знакомо чувство настоящего страха, но сейчас, по мере того как вокруг него нарастал ажиотаж, ему стало действительно страшно. Еще немного, и на рынке возникнут беспорядки, виновником которых станет именно он. Оторвавшись от еще нескольких человек, которые вцепились в него мертвой хваткой, Атрет понял, что нужно выбираться отсюда. Немедленно.

— Атрет! — закричала какая–то женщина, повиснув на нем. Когда он стряхнул ее с себя, она своими ногтями поцарапала ему шею. Кто–то вырвал у него клок волос. Покрывало с головы давно сорвали. Люди продолжали неистово кричать.

Освободившись от объятий, Атрет побежал, расшвыривая всех, кто вставал у него на пути. Аморате бежали за ним, подобно стае диких собак. Нырнув в узкий переулок с торговыми рядами, Атрет опрокинул еще один стол. По дороге рассыпались овощи и фрукты. Перевернув еще один стол с медной посудой, он оставлял позади себя все большее количество препятствий для преследователей. Кто–то закричал, спотыкаясь и падая. Перепрыгнув через небольшую телегу, Атрет резко свернул в сторону и побежал по аллее, между домами. Когда же он увидел, что перед ним тупик, его охватило чувство, близкое к панике. Однажды он видел, как дикие собаки гоняются за человеком по арене. Догнав его, они разорвали его на части. Эти аморате в своей бешеной страсти могли сделать с ним то же самое.

Обернувшись, Атрет стал отчаянно искать выход. Заметив дверь, он подбежал к ней. Она оказалась запертой. Ударив в нее плечом, Атрет вышиб ее и стал подниматься по темной лестнице. Первый этаж, затем второй. Остановившись в пролете, Атрет переждал. Потом перевел дух и прислушался.

С улицы раздавались приглушенные голоса.

— Он наверное забежал в один из домов.

— Посмотри там!

— Нет, подожди! Смотри, здесь дверь выбита.

На лестнице раздались торопливые шаги.

— Он здесь.

Атрет как можно тише побежал по коридору. Даже при закрытых дверях чувствовался запах неустроенного жилья. За его спиной открылась какая–то дверь, и один из обитателей выглянул в коридор как раз в тот момент, когда Атрет стал подниматься по узкому и сырому проходу. Он поднялся на третий, потом на четвертый этаж. По–прежнему крича, его преследователи подняли на ноги всех обитателей дома. Когда Атрет достиг крыши, прятаться уже было некуда.

По голосам можно было судить о том, что люди поднимались по лестнице.

Атрет видел только один путь к избавлению и не преминул им воспользоваться. Разбежавшись что есть силы и совершив громадный прыжок, он преодолел расстояние, отделявшее этот дом от соседнего. Долетев до соседней крыши, Атрет сильно ударился и перекувырнулся. Встав на ноги, он вскарабкался к ближайшему дверному проему, нырнул в него и скрылся в темноте лестницы как раз в тот момент, когда преследователи показались на крыше, с которой он только что спрыгнул.

Атрет быстро стал спускаться вниз, чувствуя, как тяжело бьется его сердце.

Как ему теперь пройти через весь город, разыскать вдову и своего сына и потом выбраться с сыном из города, не рискуя при этом жизнью, как своей собственной, так и своего ребенка?

Прокляв в душе продавцов идолов за то, что они торгуют его изображением, Атрет думал уже лишь о том, как спокойно выбраться из города. Потом, отдохнув и успокоившись, он придумает, как забрать своего сына. Прождав еще около часа, Атрет спустился к выходу и вышел в переулок. Каждый звук заставлял его вздрагивать. Когда он дошел до улицы, то старался двигаться вдоль стен, прячась в их тени. Преследователи отстали. Пользуясь драгоценной ночной темнотой, Атрет нашел в бесконечных узких улочках выход из города.

Он вышел из городских ворот, когда солнце поднималось над землей.

Лагос услышал, как хлопнула входная дверь, и понял, что вернулся хозяин. Он сам вернулся всего несколько часов назад, проведя вторую половину дня, вечер и часть ночи на рынке рабов, в поисках германской кормилицы. Наконец он нашел такую и не сомневался в том, что Атрет будет доволен. Она была крепко сложенной, румяной, с волосами такого же цвета, как и у Атрета.

Он вошел в переднюю в радостном расположении духа и увидел мрачные глаза Атрета, пребывающего, судя по всему, в крайне мрачном настроении. На его шее горели темные и кровавые царапины, на тунике тоже были капли крови. Казалось, германец вот–вот кого–нибудь убьет. Любого, кто только ему подвернется.

— Нашел кормилицу?

Почувствовав неимоверное волнение, Лагос возблагодарил всех богов, которым поклонялся.

— Да, мой господин, — быстро заговорил он, и пот выступил у него на лбу. — Она здесь. — Лагос не сомневался, что если бы он не нашел кормилицу, ему пришлось бы поплатиться за это жизнью. — Хочешь взглянуть на нее, мой господин?

— Нет! — Атрет быстро прошел во внутренний двор. Нагнувшись, он окунул голову в воду фонтана. Лагос подумал, не собирается ли хозяин вообще утопиться. Спустя какое–то время Атрет выпрямился и тряхнул головой, разбрызгивая воду во все стороны, подобно мокрой собаке. Лагос никогда еще не видел, чтобы его хозяин вел себя так нецивилизованно.

— Ты писать умеешь? — холодно спросил раба Атрет, и в его голосе уже не было ярости.

— Только по–гречески, мой господин.

Атрет провел ладонью по лицу и стряхнул с руки воду.

— Тогда напиши следующее, — упавшим голосом приказал он. — «Я согласен с твоим предложением. Принеси мне моего сына как можно скорее». Подпишешь письмо моим именем и отнесешь его апостолу Иоанну. Скажешь ему, как до меня добраться! — Атрет объяснил слуге, как разыскать небольшой дом Иоанна, возле реки, на окраине города. — Если его там не будет, поищи его на берегу реки. — Сказав это, Атрет покинул внутренний двор.

Лагос глубоко вздохнул и возблагодарил своих богов за то, что остался жив.

Тяжелый шест в руках Силы треснул, когда Атрет мощно уда рил по нему своим шестом. Охранник резко отклонился назад, чтобы увернуться от удара, и едва не упал. Выругавшись, Атрет отступил назад. Помрачнев, Сила удержался на ногах и отбросил сломанное оружие в сторону.

Атрет нетерпеливо замахал рукой.

— Снова!

Галл достал еще один тренировочный шест из огромной бочки возле стены и протянул его Силе. Сила взял его и опять принял боевую стойку. Нельзя расслабляться!

Стоя возле коридора, ведущего в бани, Галл с интересом наблюдал за тренировкой. С Силы ручьем катился пот, а его лицо раскраснелось от напряжения. С другой стороны, его хозяин дышал так легко, будто тренировка только началась.

Удар!

— Нападай! — кричал Атрет.

Удар!

Сила ставил блоки снова и снова, но было видно, что он уже устал.

Удар! «Я бы напал…» Удар! «…если бы мог», — бормотал про себя Сила. Он широко размахивал своим шестом, но уже стал пропускать удары. Неожиданно он получил сильный удар под колени. Какое–то мгновение он не чувствовал за своей спиной ничего, кроме воздуха, после чего его спина ударилась о мраморный пол. Он застонал и почувствовал себя совершенно беспомощным, пытаясь восстановить дыхание, а Атрет в это время стоял над ним. Тут Сила увидел, как Атрет опускает свой шест ему на шею, и подумал, что сейчас умрет. Шест остановился всего в сантиметре от шеи Силы.

Атрет разочарованно вздохнул.

— Не понимаю, как ты выжил на арене! — Германец с грохотом бросил шесты, которые покатились по полу и уперлись в стену.

Сила корчился от боли. Он устало смотрел на Атрета, думая о том, не собирается ли тот продолжать тренировку.

Выругавшись на своем родном языке, Атрет пнул бочку, от чего тренировочные шесты рассыпались по мраморному полу. Затем он застонал от досады и снова невнятно произнес что–то на германском наречии.

Восстановив дыхание, Сила привстал, продолжая стонать отболи. Он помолился Артемиде о том, чтобы Атрет быстрее переломал все свои шесты и не ломал больше его самого. Он увидел, как в зал вошел Лагос, и решил воспользоваться этой возможностью, чтобы избежать дальнейшего унижения.

— A-а, твой бестолковый раб наконец явился.

Атрет резко обернулся и заговорил со слугой суровым тоном:

— Почему так долго?!

Лагос вошел в гимнасий, как в клетку ко льву.

— Там было…

— Не придумывай себе оправданий. Ты нашел его?

— Да, мой господин, поздно вечером.

— И что?

— Я передал ему твое послание, мой господин.

— Что он сказал?

— Сказал, что все сделает, мой господин.

— Как только он придет, сообщи мне, — кивком головы Атрет повелел слуге уйти. Взяв полотенце с полки возле двери, он вытер лицо и шею. Потом бросил полотенце на пол и сердито посмотрел на Силу и Галла. Те ждали его приказаний. — На сегодня все, — ровным голосом сказал им Атрет. — Идите!

Оставшись в гимнасии один, Атрет опустился на скамью. Он запустил руки в волосы и опустил голову. Он дал Иоанну несколько дней на то, чтобы тот сдержал свое слово; если Иоанн ничего не сделает, Атрет разыщет апостола хоть на краю света и свернет ему шею!

Не находя себе покоя, Атрет встал и пошел через гимнасий и через бани, затем — по коридору, ведущему к задней двери виллы. Открыв ее, он пересек ровный участок земли и оказался у двери в стене. Она была открыта. Охранник, стоявший возле нее, кивнул ему головой: «Все чисто, мой господин». Аморате поблизости не было. Они часто появлялись здесь в надежде хоть одним глазком взглянуть на знаменитого гладиатора.

Атрет бегал по холмам, пока пот не потек с него ручьями. Затем он перешел на быстрый шаг и шел так, пока не достиг гребня холма, с которого открывался вид на запад. Вдалеке перед германцем раскинулся Ефес, величественный город, который, Подобно заразе, распространился по северным, южным и восточным холмам. С того места, где стоял Атрет, он мог видеть храм Артемиды, комплекс библиотек возле пристани. Слегка повернув голову в сторону, он увидел арену.

Германец нахмурился. Чувствуя одиночество, он неизменно приходил сюда, на вершину холма, и оглядывался на свое прошлое. Когда он был гладиатором, перед ним стояла ясная цель — выжить. Теперь в его жизни никакой цели не было. С утра до вечера он изводил себя тренировками — но для чего?

Он вспомнил, как Пунакс, бывший гладиатор, который стал владельцем гостиницы в Риме, сказал ему: «Твоя жизнь уже никогда не будет такой интересной и насыщенной, как сейчас, когда ты каждый день смотришь в глаза смерти». Тогда Атрет посчитал его безумцем. И вот теперь эти слова зазвучали для него по–иному. В те времена, как это ни странно, он временами даже находил радость в смертельных схватках. Выжить. Никакая другая цель не придавала ему столько ярости и такого острого ощущения смысла жизни. Выжить.

Теперь же он просто существовал. Ел, пил, тренировался. Спал. Иногда наслаждался удовольствиями с женщинами. Дни сменяли друг друга, и каждый из них оказывался пустым, никчемным.

Где–то в этом проклятом городе находился сын Атрета, и это было единственным обстоятельством, которое удерживало его в Ионии. Где–то там, за голубыми морскими просторами, лежала Италия, к северу от которой находилась его родина. Желание вернуться в Германию было настолько сильным, что у Атрета перехватило дыхание. У него было свобода. У него были деньги. Как только сын окажется с ним, здесь ему больше делать будет нечего. Он продаст виллу и сядет на первое в своей жизни судно, которое повезет его на запад.

Вернувшись на родину, он сразу начнет учить свой народ, как более эффективно сражаться против римской военной машины.

Вернувшись на виллу, Атрет приказал принести ему вина в триклиний. Пилия принесла ему поднос с фруктами. Он смотрел, как она ставила поднос перед ним на мраморный стол. Волосы у нее были распущены. Пилия посмотрела прямо ему в глаза, и в ее взгляде Атрет прочел столько надежды, страсти.

— Не хочешь ли персик, мой господин?

Юлия всегда хотела, чтобы ее окружало все красивое, в том числе и прислуживающие ей рабы. За исключением Хадассы, не отличавшейся броской красотой, все ее слуги были миловидными, как эта Пилия. Атрет оглядел рабыню. Кровь в нем взыграла. Он купил эту женщину, для того чтобы она прислуживала Юлии, но теперь она прислуживала ему.

Вспомнив тех женщин, которые приходили к нему в камеру в лудусе, Атрет дал Пилии возможность выбора.

— Хочешь служить мне? — спросил он, слегка приподняв брови.

— Да, мой господин.

— Посмотри на меня, Пилия. — Когда рабыня подняла глаза, Атрет слегка улыбнулся. — Я не хочу персик.

Пилия положила персик на поднос. Ее рука слегка дрожала, но ее темные глаза говорили о многом. Когда Атрет протянул к ней руку, Пилия тут же подошла к нему.

Он был приятно удивлен ее опытом и готовностью.

— Ты хорошо служила своему бывшему хозяину? — спросил он ее после долгого молчания.

Пилия лукаво улыбнулась.

— Именно поэтому его жена и решила меня продать!

Лицо Атрета стало каменным, и он отвернулся от нее.

Пилия, удивившись, слегка нахмурилась.

— Я тебя чем–то огорчила, мой господин?

Атрет повернулся к ней и прохладно ответил:

— Ты служишь мне очень хорошо.

Рабыня стояла в нерешительности.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой в твои покои?

— Нет.

Она удивленно заморгала.

— Нет, мой господин? — Она попыталась изобразить соблазнительную улыбку.

Атрет взглянул ей прямо в глаза:

— Можешь идти.

Пилия побледнела от его холодности и тут же отвела взгляд.

— Хорошо, мой господин, — сказала она и быстро вышла из помещения.

Атрет вытер рукавом губы, стремясь избавиться от охвативших его чувств. Взяв мехи с вином, он жадно выпил. Потом вышел из триклиния. Его шаги эхом отдавались в передней. Одиночество сжимало его, сдавливало настолько, что у него заболело сердце. Ради чего такие мучения? Ради какой–то шлюхи вроде Юлии?

Поднявшись по ступеням, Атрет вошел в свои покои. Сидя на краю постели, он продолжал попивать вино, желая напиться, — напиться настолько, чтобы впасть в забвение и заснуть без сновидений.

Когда он отбросил мехи и откинулся на постели, перед ним все поплыло, а голова стала на удивление легкой. Это были знакомые, приятные ощущения. Завтра он уже не будет чувствовать себя так хорошо, но в данный момент это то, что надо. Он закрыл глаза и предался своим грезам, перенесясь в густые германские леса. Потом впал в полное забытье.

Проснулся Атрет в полной темноте, ему было жарко, и чувствовал он себя совершенно неуютно. Застонав, он перевернулся и привстал. Он не привык к таким мягким матрацам. Расстелив шкуры, он улегся на полу и вздохнул. Холодный мрамор напоминал ему о гранитной скамье, на которой он спал в камере лудуса.

Спящим на полу его и застал утром Лагос. Если бы у него был выбор, он бы ушел. Но он не мог этого сделать, не навлекая на себя гнев хозяина, а может быть, и более ужасные последствия. Собравшись с силами, Лагос пересек расписанные фресками покои и склонился над хозяином.

— Мой господин, — окликнул он, но Атрет громко храпел. Собрав все нервы в кулак, Лагос позвал еще раз: — Мой господин! Атрет открыл один глаз и уставился на стоявшую рядом с его головой ногу, обутую в сандалию. Что–то проворчав, он натянул на голову одеяло.

— Убирайся!

— Ты приказал сообщить, когда прибудет апостол.

Атрет выругался по–гречески и высунул голову из–под одеяла:

— Он здесь?

— Нет, мой господин, но Сила сообщил, что у ворот стоит женщина. Ее зовут Рицпа, и она говорит, что ты ждешь ее.

Атрет откинул одеяло. Прищурившись от солнечного света, бьющего с балкона, он встал.

— У нее на руках ребенок, мой господин.

— Скажи Силе, пусть возьмет у нее ребенка, — нетерпеливо жестикулируя, сказал Атрет.

— Что, мой господин?

— Ты прекрасно слышал, что я сказал! — проревел Атрет и поморщился от боли. — Это мой ребенок, а не ее. Дай ей сто динариев, и пусть убирается, а ребенка пусть отдадут кормилице. — Лагос стоял и непонимающим взглядом смотрел на него. — Выполняй! — Атрет снова поморщился от боли.

— Пусть будет по–твоему, мой господин.

Чувствуя пульсирующую боль в голове и сухость во рту, Атрет стал искать что–нибудь попить. Пнув ногой пустые мехи, он подошел к столику изящной работы. Не обращая внимания на серебряный кубок, он выпил вина прямо из кувшина. Поставив кувшин обратно, он провел рукой по лицу и почувствовал щетину, поскольку уже несколько дней не брился. Потом он подошел обратно к постели и упал на нее, намереваясь спать до тех пор, пока окончательно не проспится.

— Мой господин?

Атрет приподнялся ровно настолько, чтобы спросить:

— Ну что там?

Лагос, явно волнуясь, кашлянул:

— Женщина сказала, что это ее ребенок.

— Я, кажется, ясно сказал, что он мой, — прорычал Атрет, не отрывая больной головы от подушек.

— Да, мой господин, но она ни за что не отдает его, а Сила не решается его отобрать. Она сказала, что пришла поговорить с тобой о ее сыне.

— Ее сыне? — Атрет повернулся и привстал на постели, начиная терять терпение. — А больше эта женщина ничего не сказала? — иронически спросил он слугу.

Лагос нервно сглотнул.

— Сказала, мой господин.

— Тебе, кажется, не хочется передавать мне ее слова, — промычал Атрет. — Ну говори!

— Она сказала, чтобы ты забрал свои динарии и подавился ими, — с этими словами Лагос протянул Атрету кошелек с деньгами.

Атрет побледнел от гнева. Он подошел, схватил кошелек и пристально посмотрел на Лагоса.

— Ну–ка, позови ее сюда, — произнес он сквозь зубы.

Если эта женщина хочет с ним драться, он окажет ей такую любезность.

Сила смотрел, как Лагос идет через двор. По бледной улыбке грека можно было судить, что разговор с Атретом оказался не из приятных.

— Хозяин хочет говорить с тобой, моя госпожа, — сказал ей Лагос и жестом пригласил войти. — Пожалуйста, следуй за мной.

При этих словах Рицпа почувствовала небольшое облегчение. Произнеся про себя молитву благодарности Господу, она пошла за слугой. Она пожалела о своем высказывании по поводу монет, которое вырвалось у нее помимо ее воли. Может быть, слуга оказался достаточно разумным и не стал передавать ее слова хозяину.

Оглядываясь вокруг, Рицпа была неприятно удивлена обстановкой. Сама по себе вилла была роскошной, но нигде не было видно сада. Огромная территория вокруг дома была абсолютно пустой. Женщине показалось, что она вошла в ворота не дома, а крепости.

Поднимаясь по лестнице, она пыталась унять дрожь во всем теле. Об Атрете она знала только то, что слышала от Иоанна: апостол сказал ей, что этот человек был германским пленником, который воспитывался как гладиатор и обрел свободу, когда выжил в схватке на выживание во время зрелищ в Ефесе. Сколько горя и жестокости скрывалось в этих немногих словах! Варвар с северных окраин империи; человек, обученный убивать.

— Он христианин? — спросила Рицпа Иоанна, тая крохотную надежду. Христос мог изменить любого человека. А измененный человек мог проникнуться состраданием к ней!

— Нет, — печально ответил Иоанн, — но он отец Халева.

— Что же это за отец такой, если он приказал оставить своего ребенка умирать на скалах?

— Это приказала сделать мать Халева. Он сказал, что даже не знал об этом.

— И ты веришь ему?

— Его послала ко мне Хадасса, чтобы он мог отыскать сына, — сказал ей Иоанн, и Рицпа заплакала.

— Я не могу его отдать. Не могу. Разве мало я страдала? О Иоанн, я не могу… Он теперь для меня вся моя жизнь. Он теперь все, что у меня есть…

— Успокойся, родная моя, — Иоанн проговорил с Рицпой до глубокой ночи, утешая ее и молясь за нее. — Я отнесу ребенка к отцу, — сказал он, когда уже рассвело.

— Нет, — сказала Рицпа, — я сама отнесу. — Может быть, Атрет подобреет и позволит ей оставить ребенка у себя.

Иоанн забеспокоился:

— Может быть, мне пойти с тобой?

— Нет, — сказала она, и от слез у нее перехватило дыхание. — Я пойду одна. — Когда она смотрела, как Иоанн покидает ее крохотное жилище, в голове у нее мелькнула шальная мысль: взять бы Халева, да бежать куда–нибудь, где ее никто не найдет.

Но скроешься ли ты от самой себя, родная?

Этот вопрос прозвучал для нее так ясно, что она теперь уже не могла делать вид, что не знает Божьей воли. Она прислонилась лбом к двери, и слезы текли у нее по щекам. Ей было понятно, что если она промедлит, то не устоит перед искушением вообще не ходить туда.

Халев всегда просыпался голодным. Подняв мальчика из колыбели, Рицпа покормила его и только после этого стала собирать его к встрече с отцом. Всю дорогу она молилась о том, чтобы Бог смягчил сердце Атрета и чтобы Халев остался на ее попечении.

И вот теперь, проходя через пустынный двор и входя в дом, она чувствовала неприветливость этого места. Неужели и хозяин дома такой же?

Господи, помоги мне. Помоги мне!

Рицпа проследовала за слугой через передний двор в атриум, который был приспособлен для приема гостей. Помещение освещалось через отверстие в крыше, и блики от фонтана отражались на стенах. Над льющейся водой поднимались мельчайшие капельки влаги, поэтому в помещении царила приятная прохлада. Здесь было хорошо отдохнуть после многих часов пыльной и жаркой дороги.

— Подожди здесь, моя госпожа, — сказал ей слуга. Рицпа смотрела, как он прошел под аркадой и исчез, свернув за угол.

Прохаживаясь в волнении взад–вперед, Рицпа нежно поглаживала Халеву спинку. Он уже проголодался и скоро проснется. Ее грудь была полна, и Рицпа была готова его накормить.

Наконец она услышала шаги, и ее сердце бешено заколотилось. Закрыв глаза, она помолилась о том, чтобы Атрет прежде всего подумал о том, что нужно его сыну.

Господи, помоги мне. О Отец, как я могу расстаться с моим сыном? Как ты можешь призвать меня к такому? Разве мало того, что я потеряла Семея и Рахиль? Ты подарил мне Халева, Но ведь Ты никогда не отступаешь от Своего слова.

— Госпожа Рицпа, мой господин, — сказал слуга, и она открыла глаза.

Когда она увидела мужчину, стоявшего рядом со слугой, ее охватила тревога. Высокий, с мощным торсом, длинными и растрепанными светлыми волосами, он смотрел на нее с неприкрытой яростью. Рицпа еще никогда ни у кого не видела столь яростного выражения лица. Ей показалось, что вся комната наполнилась его злостью.

— Оставь нас, — сказал Атрет, и слуга поспешно вышел из помещения, отчего обстановка стала еще тревожнее.

Рицпе стало еще страшнее, когда она оказалась наедине с этим внушительным хозяином дома. Тишину нарушал только шум журчащей воды в фонтане. Сердце женщины забилось с бешеной скоростью, когда Атрет медленно направился к ней; при этом его голубые, холодно сощуренные глаза окинули ее с головы до ног и остановились на сыне, рассматривая его скорее с любопытством, чем с радостью, после чего Атрет снова уставился Рицпе в глаза. Рицпа чувствовала, какая темная сила исходит от него.

И этот человек есть отец ее милого маленького Халева? Как такое возможно?

Она обняла и крепче прижала сына к себе.

Атрет чувствовал, как с каждым шагом ненависть в нем становится все сильнее. Эта женщина, которая так крепко прижимает к себе его сына, напомнила ему Юлию. Она была маленькой, и невзрачная шерстяная шаль, которая покрывала ее голову, несколько сглаживала ее удивительную красоту. Локоны вьющихся черных волос обрамляли ее смуглое, ровное, овальное лицо. Ее губы были полными и мягкими, как у Юлии. Ее глаза были карими, как у Юлии. И ее тело было красивым, как у Юлии.

Атрет тут же вырвал бы своего сына из ее рук, если бы мальчик не был привязан к ней шалью.

Он бросил к ногам женщины мешочек с монетами.

— Двести динариев, — прорычал он.

Рицпа лишилась дара речи от такого оскорбительного жеста. Она молча отошла назад. Никогда ей еще не доводилось видеть такого тяжелого, холодного и безжалостного лица.

— Мало? — холодно спросил Атрет.

— Ты серьезно рассчитываешь купить у меня мальчика?

— Нет! Это плата за те услуги, которые ты оказала.

Эти жестокие слова пробудили гнев и в Рицпе.

— Плата за услуги? А как ты возместишь то, что оторвешь ребенка от рук женщины, которая его любит? Ты, кажется, не понимаешь? Я люблю Халева.

— Халева? — переспросил Атрет, вспомнив одного иудейского гладиатора, которого он встретил в Риме, которого уважал… и убил.

— Это то имя, которое ему дали.

— Я ему этого имени не давал.

— А тебя там и не было!

— Мне сказали, что мой сын мертв, — холодно произнес Атрет, прокляв себя за то, что вообще счел нужным что–то объяснять. Не ее это ума дело. — Этот ребенок мой, женщина. Отвяжи его от себя и отдай мне.

Рицпа изо всех сил пыталась бороться со слезами, но они оказались сильнее.

— Нет.

— Нет?

— Нам нужно поговорить.

Атрет стоял неподвижно. Юлия тоже прибегала к слезам, чтобы уломать его сделать то, что ей хотелось.

— Что бы ты ни сказала, это ничего не изменит.

— Может быть, тут какая–то ошибка. У Халева темные волосы и глаза… — Рицпа осеклась, увидев, что глаза германца помрачнели от непонятного ей гнева.

— Темные глаза и волосы были у его матери, — отрывисто сказал Атрет. Он сделал шаг в сторону Рицпы, и она на столько же отступила. — Хотя лучше бы ему не знать такой матери, — цинично добавил германец. — У меня не было причин не доверять лишь ее служанке, Хадассе. Этот ребенок мой!

— Ты говоришь о нем, как о каком–то товаре! Но он не лошадь, о которой можно торговаться, и не вилла, которую можно продать. — Рицпа огляделась вокруг. — Это не дом. Это крепость. Какую жизнь ты можешь дать ему здесь?

— А это не твое дело.

— Это мое дело. Он мой сын.

— Он никогда не был твоим сыном, женщина. От того, что ты держишь его на руках, он не станет твоим.

— Он стал частью моей жизни, как только Иоанн дал мне его в руки, — сказала Рицпа.

— У всех женщин продажное сердце, и я ни за что не оставлю моего сына в женских руках!

Слезы снова потекли по ее щекам.

— Ты судишь обо всех женщинах только по тому, что с тобой сделала одна–единственная.

— Я имею на ребенка все законные права, и твое мнение меня не интересует.

При этих словах Рицпа вся напряглась.

— Ты говоришь о законных правах. А как же любовь? Где ты был, когда его мать отреклась от него? Почему она не отправила его к тебе? Ты ведь тоже не хотел его, разве не так? Ты отвернулся от него. И после этого ты рассуждаешь о женщинах? Где бы сейчас был Халев, если бы Хадасса его не спасла? И зачем ты хочешь взять его теперь, после того как палец о палец не ударил, чтобы позаботиться о нем?

Атрету хотелось задушить эту женщину за такие вопросы, потому что от них ему становилось стыдно и больно. Но они пробудили в нем и яростную ревность.

— Он плоть от моей плоти, — сказал он ледяным тоном.

— То, что ты несколько часов провел в постели с женщиной, еще не делает тебя отцом!

На его скулах заиграли желваки.

— Ты ведь даже не взглянул на него как следует, — сказала Рицпа, борясь со своим гневом. — Зачем он тебе нужен, Атрет? Что ты хочешь с ним сделать?

— Я хочу вместе с ним вернуться в Германию.

Она даже вздрогнула.

— В Германию? — поразившись, произнесла она. — Но как ты, мужчина, собираешься взять в такой длинный и трудный путь четырехмесячного младенца? Ты не подумал, что с ним будет? Да он же не выживет!

— Он выживет, — решительным тоном сказал Атрет. — А теперь отдай его мне.

— Он совсем маленький…

— Отдай его мне, или, клянусь всеми богами, я вырву его у тебя силой.

От крика Халев проснулся и начал плакать. Рицпа почувствовала, как его крохотные кулачки стали сжимать ее грудь. Со слезами на глазах она смотрела на Атрета и понимала, что его слова — это не пустые угрозы. Но она не могла рисковать младенцем. Развязав свою шаль, она протянула Халева ему. Ребенок заревел еще сильнее, махая ручками. Молоко у Рицпы было на подходе, усиливая ее муки.

— Он голоден.

Атрета охватила нерешительность. Его сын показался ему таким крохотным и хрупким. Он посмотрел на Рицпу и увидел, как она страдает. Слезы текли по ее щекам. Все же он протянул руки и взял мальчика. Ребенок заплакал еще сильнее.

Рицпа прижала руки к сердцу. Она неотрывно смотрела на Атрета.

— Прошу тебя, Атрет, не делай этого! — Германец никогда еще не видел в глазах женщины столько страданий.

— Убирайся, — прохрипел он.

— Прошу тебя…

— Убирайся! — закричал он, и ребенок с новой силой зашелся криком.

Не в силах смотреть на это, Рицпа отвернулась.

— Не забудь, — сказал ей Атрет, пнув в ее сторону мешочек с деньгами.

Рицпа остановилась в дверях. Подобрав деньги, она швырнула их в фонтан, глядя на Атрета сквозь слезы.

— Пусть Бог простит тебя, потому что я тебя простить не могу! — сказала она, последний раз взглянула на ребенка и вышла, не в силах больше сдерживать рыдания.

Атрет подошел к двери и следил, как она спускается по ступеням и идет через двор. Он захлопнул дверь ногой еще до того, как она дошла до ворот.

Чувствуя себя крайне неуютно, он посмотрел на раскрасневшееся личико своего сына и почувствовал минутную слабость. Он дотронулся до темных волос и гладкой щечки мальчика. Младенец весь напрягся и кричал в его руках все громче и громче.

— Кричи что есть мочи. Все равно ты мой, — грубовато произнес Атрет. — Не ее. А мой! — Он прижал сына к себе, покачивая его и ходя взад–вперед по комнате. Ребенок ревел, не переставая.

— Лагос!

Слуга появился почти мгновенно.

— Да, мой господин.

Атрет подумал, не стоял ли Лагос все это время за углом и не слышал ли каждое слово.

— Позови кормилицу.

— Да, мой господин. — Лагос никогда еще не видел своего хозяина в такой нерешительности. Сейчас, с кричащим ребенком на руках, Атрет имел довольно комический вид.

Когда слуга привел в атриум кормилицу, Атрет поторопился передать зашедшегося в крике ребенка в ее руки.

— Возьми его. Та женщина сказала, что он голоден.

Кормилица унесла его, и когда крик плачущего сына стал удаляться, Атрет вздохнул с облегчением.

Лагос увидел мешочек с деньгами в воде.

— Она не взяла их, мой господин?

— Как видишь, нет.

Лагос хотел было вынуть деньги из воды, но тут же отдернул руку, услышав окрик Атрета: «Не трогай!». По мрачному выражению лица хозяина слуга знал, что остаток дня тот проведет в тренировках.

Поздно ночью одна из служанок разбудила Лагоса.

— Сын Атрета не спит. Кормилица беспокоится.

Он с трудом встал и последовал за служанкой по коридору. Подходя к кухне, он уже слышал детский плач. Войдя в помещение, он увидел, как кормилица ходит взад–вперед с малышом на руках.

— Он никак не уснет и есть ничего не хочет, — сказала она, и на ее лице отразилось крайнее беспокойство.

— А я‑то чем могу тебе помочь? — парировал Лагос, явно недовольный тем, что его подняли с постели в середине ночи.

— Скажи об этом хозяину, Лагос.

— О нет. Только не это, — сказал он, категорически качая головой. — Хватит и того, что ты меня посреди ночи на ноги подняла.

— А теперь еще хочешь, чтобы я сунул голову в пасть льву. — Зевая, он почесал голову. — Да начнет он есть, когда совсем уж проголодается, — с этими словами он повернулся к двери.

За ребенка теперь отвечала кормилица.

— Ты не понял. Он ведь плачет с тех самых пор, как хозяин отдал его мне!

Лагос остановился в дверях и обернулся.

— Так долго?

— Да, в том–то все и дело. Я уже чувствую, как он у меня на руках слабеет. Если так и будет продолжаться, он вообще умрет.

— Тогда надо что–нибудь сделать!

— А я что тебе говорю? Я сделала все, что могла. Такому маленькому нужно молоко.

— А твое что, скисло, что ли? — сердито проворчал Лагос, совсем не разбирающийся в этих вопросах. Не говорить же хозяину о том, что у кормилицы вообще нет молока.

Раздраженная, женщина сердито ответила:

— С моим молоком все в порядке. Ребенку нужна его мать.

— Его мать отказалась от него, — мрачно произнес раб.

— Пилия сказала, что она стоит у ворот.

— Та женщина, которая принесла ребенка Атрету, — не его мать, — сказал Лагос, слышавший весь разговор в атриуме. — А хозяин вообще не хочет больше слышать о ней.

— О-о, — произнесла женщина и печально вздохнула. Потом она положила ребенка в колыбель, пристроенную недалеко от очага. — Значит, богам угодно, чтобы он умер. Жаль. Такой миленький мальчик.

У Лагоса все похолодело внутри.

— Ты что же, так и оставишь его там?

— Я сделала все, что могла.

Подумав о том, какие усилия предпринял Атрет, чтобы вернуть себе сына, и на какой риск он пошел при этом, Лагос решил, что нельзя так спокойно дать малышу умереть.

— Я все скажу хозяину, как только он проснется. А тебе, женщина, если ты хоть немного дорожишь своей жизнью, лучше все же попытаться сделать так, чтобы он начал есть.

Атрету не спалось. Он стоял на балконе и смотрел на освещенные луной горы.

Прошло уже десять лет, с тех пор как он последний раз вел свое племя хаттов в бой против римлян. Потерпев поражение, он был схвачен в плен и продан в лудус Капуи, а оттуда — в большой лудус Рима. Десять лет! Целая жизнь.

Жив ли кто–нибудь из его народа? Выжил ли в битве его брат, Вар? А что стало с его сестрой, Мартой, и ее мужем, Юзипием? Что стало с его матерью? Как ему хотелось вернуться домой, в Германию, и увидеть живыми хоть кого–нибудь из тех, кто был так им любим и так ему дорог. Откинувшись на диване, Атрет посмотрел наверх, на усеянное звездами небо, почти не ощущая неподвижность ночного воздуха. Ему хотелось дышать острым ароматом сосны, пить медовый эль или пиво. Он хотел сидеть с воинами на совете вокруг костра в священной роще. Он снова хотел быть в мире с самим собой.

Вздохнув, германец закрыл глаза и задумался, возможно ли такое. Ему хотелось заснуть, забыть все, вернуться назад, в самое начало, когда он был еще мальчиком и бегал с отцом по густым лесам Германии. Жизнь тогда была такой богатой, насыщенной, она лежала перед ним, и ему нужно было только ее взять. Атрет хотел, чтобы его сын тоже вырос в лесу, стал таким же диким и свободным, не испорченным Римом, каким он сам был когда–то.

Нахмурившись, Атрет внимательно прислушался. Его охватило раздражение, когда он понял, что это по–прежнему плачет его сын, и плач не прекращался с тех пор, как Атрет взял ребенка из рук этой вдовы. Но ведь прошло уже столько часов!

Медленно вздохнув, Атрет попытался начать думать о будущем и забыть о прошлом. Но перед ним неизменно возникало лицо Рицпы, слезы, катящиеся по ее щекам, и ее глаза, полные страданий.

«Пусть Бог простит тебя, потому что я тебя простить не могу!».

Атрет крепко закрыл глаза, вспомнив ту ночь, когда Хадасса пришла к нему в горы и сказала примерно то же самое. «Да будет на тебе милость Божья».

Он произнес проклятие, мысли в его голове путались. «Пусть Бог простит тебя». У него вырвался стон боли. С быстротой сильного зверя Атрет вскочил с дивана и схватился за перила, будто собирался перепрыгнуть через них вниз, на огороженное пространство двора. Его сердце тяжело стучало, он задыхался.

Тут до него снова донесся плач ребенка.

Отвернувшись, Атрет ушел с балкона в спальню. Тишина.

Он растянулся на постели, но по–прежнему не спал. И ничего не слышал.

Почувствовав напряжение во всем теле, Атрет вскочил с постели и направился к двери. С силой распахнув ее, он пошел по коридору и остановился над внутренним двором. Поднял голову, внимательно прислушался, пытаясь услышать что–нибудь неладное. Слышен был только плеск воды в фонтане. Кроме этого звука, ничего на огромной вилле слышно не было.

Была уже глубокая ночь. Младенцы в его селении часто просыпались в такое время, явно нуждаясь в том, чтобы их покормили. Это, наверное, Атрет и услышал.

И все же его не покидало какое–то тяжелое чувство. Что–то было не так. Он не знал, что именно, но чувствовал. Сражаясь на арене, он научился доверять своим инстинктам, и теперь тоже не мог их игнорировать.

Выругавшись, он пошел по верхнему коридору и спустился вниз по ступеням. Услышав шаги, он спрятался за угол и увидел Лагоса с глиняным светильником. Заметив Атрета, слуга вздрогнул от неожиданности и быстро направился в его сторону.

— Мой господин, я только собрался к тебе…

— Где мой сын?

— На кухне. Я как раз собрался идти посмотреть, спишь ли ты.

— Где кухня?

— Сюда, мой господин, — сказал Лагос и пошел впереди, освещая путь светильником.

— Что случилось? — спросил Атрет, подталкивая слугу, чтобы тот шел быстрее.

— Он ничего не ест. И плачет с того самого момента… с утра.

Атрет ничего не сказал. Теперь он явственно слышал детский плач, и этот звук резанул его по сердцу. Когда он вслед за Лагосом вошел в кухню, в нос ему ударил запах уборной. Ребенок лежал в колыбели. Приближался рассвет, и повар уже замешивал тесто.

Атрет подошел к ребенку и внимательно посмотрел на него.

— Он болен?

— Не думаю, мой господин, — волнуясь, сказала кормилица, сжимая руки.

— А что ты думаешь? — сердито спросил ее Атрет.

Она затряслась от страха. Ее хозяин оказался даже страшнее, чем она себе представляла, руководствуясь тем, что успела уже здесь про него услышать. Она вспомнила, как Лагос предупреждал ее, — что бы ни случилось с ребенком, вся вина будет лежать на ней. И она не решалась сказать хозяину, что ребенок может умереть, потому что хозяин отобрал его у той женщины, которая его растила.

— Младенцы очень ранимы, мой господин. Иногда они заболевают и умирают без всякой причины.

— Еще утром он был здоров.

Когда Атрет повернулся к ней, она в страхе отпрянула.

— Он не перестает плакать с тех самых пор, как Лагос передал его в мои руки, мой господин. Я сделала все, что могла, но он все равно не хочет есть.

Атрет нахмурился и снова посмотрел на сына. Нагнувшись, он взял младенца на руки. Жалобный детский плач, переходящий в крик, оказался для германца больнее любого удара меча, которых ему довелось испытать немало.

Лагос никогда не видел, чтобы его хозяин выглядел таким растерянным.

— Что нам делать? — спросил Атрет, держа сына в руках и начиная прохаживаться с ним. — Я не дам ему умереть.

— Можно было бы послать за его матерью, — сказал Лагос и тут же поправился, увидев, как Атрет взглянул на него. — Я хотел сказать, за той женщиной, которая принесла его тебе, мой господин.

Атрет продолжал прохаживаться. Он погладил мальчика по щеке, и тот сразу повернул головку и открыл рот.

— Что ты стоишь? — резко сказал Атрет. — Он же голоден. Покорми его.

Женщина поняла, что объяснять что–либо Атрету бесполезно. Она взяла ребенка, села с ним и обнажила грудь. Ребенок прильнул к соску, но тут же оттолкнул его и заплакал еще громче, а молоко потекло с его губ. Кормилица посмотрела на Атрета.

— Ты сам все видишь, мой господин.

Атрет провел рукой по волосам. На его счету было больше ста пятидесяти смертей. Неужели и смерть этого малыша тоже будет на его совести? Он закрыл глаза и отвернулся, потирая рукой шею. Оставалось только одно, что, как он считал, можно было сделать.

— Разбудите Силу, — угрюмо приказал он.

Кормилица застегнулась и положила ребенка обратно в колыбель.

— Дай его мне, — сердито сказал Атрет, видя, как быстро она складывала с себя свои обязанности. — Ты, наверное, запеленала его слишком туго. — Он сел, положил мальчика себе на колени и стал развязывать пеленки, в которые ребенка завернули так, что он был похож на мумию. Кожа у младенца была бледной, с розовыми пятнами. В грудь Атрету тут же ударила детская струйка. Отпрянув от неожиданности, Атрет выругался.

— Такое часто бывает, мой господин, — тут же сказала кормилица. — Давай, я возьму его.

Атрет не отрывал глаз от сына.

— Нет, — сказал он и криво усмехнулся. — Наверное, он сейчас сказал мне все, что обо мне думает.

В этот момент в кухню вошел Сила, по глазам которого можно было судить, что накануне он выпил немало вина и явно еще не проспался.

— Лагос сказал, что ты звал меня, мой господин.

— Отправляйся в Ефес. К юго–востоку от храма Артемиды и библиотеки проходит улица с двумя большими жилыми корпусами по бокам, — сказал Атрет. — Пойдешь в тот, что стоит с западной стороны. На втором этаже, четвертая дверь справа, живет вдова, ее зовут Рицпа.

— Это та женщина, которая вчера принесла тебе ребенка?

— Да. Приведи ее, и побыстрее.

— А она и не уходила, мой господин.

— Что? — лицо Атрета помрачнело. — Что значит не уходила? Я вчера ее сам прогнал!

— Она ушла с виллы, мой господин. Вышла за ворота и стала у дороги. С тех пор она там и оставалась.

Атрет нахмурился, испытывая одновременно боль и облегчение.

— Приведи ее.

Сила тут же вышел.

От непрекращающегося плача ребенка нервы Атрета были на пределе. Он ходил с ним взад–вперед, потом сел, продолжая держать младенца на руках. «Ну, что они там так долго?», — то и дело ворчал он, и ему казалось, что в руках он держит не сына, а кусок раскаленного угля. Наконец по коридору раздались торопливые шаги и в дверях появилась вдова.

Ее лицо было бледным и опухшим, очевидно, от холодного ветра и слез. Она вошла в кухню. Атрет приготовился к тому, что сейчас она набросится на него с упреками. Но она не сказала ни слова. Раздался только ее сокрушенный шепот: «Халев!» — когда она подошла к малышу. Сжав губы, Атрет убрал руки от ребенка, и она взяла мальчика у него с колен. Когда она прижала Халева к груди, тот ещё плакал, но его плач стал совсем другим. Отвернувшись, Рицпа сняла с головы шаль и расстегнула тунику на правом плече. Атрет увидел, как дернулись ее плечи, когда малыш стал сосать.

Кухня погрузилась в тишину.

Кормилица глубоко вздохнула, испытав огромное облегчение.

— Ребенок знает свою маму.

Атрет резко осадил ее:

— Убирайся!

Вздрогнув от испуга, кормилица выбежала из кухни. Атрет сердито посмотрел на Лагоса и Силу, кивком головы приказав им уйти тоже.

В кухне снова наступила тишина, Атрет остался наедине с вдовой, которая кормила его сына. Движением ноги он придвинул к ней стул.

— Садись.

Женщина послушно села, не взглянув на него. Она склонила голову над малышом и что–то нежно ему приговаривала.

Атрет тем временем беспокойно прохаживался по кухне, потом остановился, присев на один из кухонных столов. Стиснув зубы, он снова повернулся к вдове. Она скромно прикрыла плечо своей шалью; ребенок уютно пристроился у ее груди, этой шалью прикрытой. Он обратил внимание, как повлажнела левая сторона ее туники.

Рицпа осторожно сдвинула Халева и начала расстегивать левую сторону. Она почувствовала, что Атрет смотрит на нее, и смутилась. Потом резко повернула голову и взглянула на него.

Атрет удивился, увидев, как при этом покраснели ее щеки. Когда он в последний раз видел, чтобы женщина чего–то стеснялась? Она повернулась на стуле к Атрету спиной, и было видно, что его присутствие ее явно не радует. С другой стороны, она понимала, что Атрету, наверное, трудно теперь оставить ее наедине с его сыном.

Рицпа чувствовала, как германец пристально смотрит ей в спину. Она даже чувствовала весь жар его гнева.

— Я же велел тебе, чтобы ты уходила, — мрачно сказал он.

— Дорога у виллы тебе не принадлежит.

Он усмехнулся.

— Зато, кажется, тебе принадлежит мой сын.

Рицпа оглянулась на Атрета через плечо и увидела в его лице нечто такое, о чем, как она поняла, он не хотел бы говорить. Его губы дрогнули, а глаза заблестели, когда он взглянул на нее.

— У меня было много времени на то, чтобы подумать, — тихо сказала она.

— О чем?

— Я о тебе почти ничего не знаю. Кроме того, что у тебя была жестокая жизнь.

Его улыбка стала холодной и насмешливой.

Забеспокоившись, Рицпа отвела глаза и снова стала смотреть на Халева. Скоро он уснет у нее на руках. Такой славный, он был так дорог ей, и при этом она понимала, что чем сильнее будет держаться за него, тем больше решимости будет у Атрета отнять у нее ребенка.

Когда она слегка отодвинула от себя Халева, тот неистово заработал губами, чтобы удержаться у груди. Прикоснувшись пальцем к груди, Рицпа перекрыла ему доступ молока. Изрядная доза молока вылилась у малыша изо рта, и Рицпа вытерла ему рот и губы. Нежно поцеловав мальчика, она положила его себе на колени и снова застегнула тунику. При этом она продолжала ощущать на себе взгляд Атрета.

Потом Рицпа накинула шаль, чтобы закрыть влажный лиф, вспомнив о том, как в тот момент, когда она услышала плач Халева, у нее пошло молоко. Как удивительно Бог все устроил! Подняв Халева на плечо, она встала, нежно потирая младенцу спинку. Она начала прохаживаться по кухне и при этом нежно поглаживала малыша. Ему стало тепло, он расслабился. Взглянув на Атрета, Рицпа увидела, как он беспокойно нахмурился.

Глядя на него, Рицпа вспомнила историю о царе Соломоне и двух женщинах, которые боролись за одного ребенка. Та женщина, которая оказалась настоящей матерью, была готова отдать ребенка, лишь бы сохранить ему жизнь.

Мать Халева желала ему смерти. А этот человек! Она никогда еще не видела такого жестокого и в то же время такого красивого мужчину. Казалось, его фигуру вылепил самый искусный в мире скульптор. Вся его внешность говорила об истинном мужестве. Не было даже намека на мягкость. Его лицо говорило о неумолимости. Но был ли он на самом деле неумолимым?

О Господи, Боже, смягчи его сердце по отношению ко мне.

Чувствуя, как сильно бьется сердце, Рицпа подошла к Атрету. Она протянула ему спящего мальчика.

— Возьми его.

Нахмурившись, Атрет встал. Беря сына на руки, он сощурил глаза, настороженно всматриваясь в нее. Халев тут же проснулся и снова заплакал, и Рицпа увидела по лицу Атрета, как ему больно.

— Прижми его к сердцу, — сказала Рицпа германцу, сдерживая слезы. — Да, вот так. А теперь осторожно потри ему спинку. Ладонь Атрета оказалась гораздо больше спинки ребенка.

Атрет растерянно держал своего сына, явно ожидая, что тихий и жалобный плач вот–вот перерастет в крик.

— Я хочу попросить у тебя прощения, Атрет, — совершенно искренним голосом сказала Рицпа. — Мой язык иногда похож на огонь. Прости меня за все резкие слова, которые я тебе тут наговорила. Я не имела права осуждать тебя. На унылом лице Атрета отразилось удивление, потом он скривил губы в циничной улыбке.

— Не подлизывайся, — усмехнулся он.

В конце концов, после того как она себя вела, почему он должен ей доверять?

Рицпа смотрела на Халева, лежащего на мощных руках Атрета, и подумала, какой же малыш на самом деле хрупкий. Она помолчала, потом медленно кивнула головой, с трудом сдерживая слезы.

Атрет внимательно смотрел на нее изучающим взглядом. В ее карих глазах была видна опустошенность, на грязных щеках виднелись полоски от слез. Она с мольбой подняла свой взгляд на Атрета.

— Я знаю, что по всем римским законам Халев твой, — сказала она дрожащим голосом. — Но я прошу тебя, подумай и о нем. — Когда Атрет ничего не ответил, в ней проснулось отчаяние. — Мы теперь с Халевом настолько тесно связаны, что мне кажется, будто это я его родила.

— Ты не его мать.

— Но я единственная мать, которую он знает.

— Все женщины, которых мне доводилось знать с того момента, как меня в цепях увезли из Германии, были шлюхами, за исключением одной. И я не вижу, чем ты отличаешься от большинства из них.

Рицпа плотнее укуталась в шаль, потому что ей стало просто холодно от того гнева, который она увидела в его глазах. И неважно, что этот человек обличал ее, по сути, совершенно ее не зная. Важно было другое.

— Халев через несколько часов проснется. Если он так и не примет кормилицу, пошли за мной кого–нибудь. Я буду за воротами.

Удивленный, Атрет смотрел, как она уходит. Нахмурившись, он слушал, как постепенно стихал звук ее шагов в коридоре. Он сел и стал смотреть на своего спящего сына, но в душе продолжал испытывать какое–то непонятное беспокойство.

Пребывая в мрачном настроении, Атрет прошел через двор, резким кивком головы приказал Галлу отойти, в сердцах рванул засов и открыл ворота. Выйдя на дорогу, он оглянулся. Вдова была там, где и обещала. Она сидела на земле, прислонившись спиной к стене. Колени она прижала к груди, голову опустила на колени и закрылась шалью, чтобы было теплее.

Рицпа проснулась в тот момент, когда тень германца упала на нее. Вдова подняла голову. Под глазами у женщины виднелись темные круги.

Атрет стоял над ней, подбоченясь.

— Кормилица снова пыталась его покормить, но опять безуспешно, — сказал он, осознавая на сей раз, что в этом есть и его вина. — Пойди, покорми его.

Рицпа заметила, что в его голосе звучал приказ, а вовсе не просьба. Вдова медленно встала, чувствуя боль во всем теле от долгого неподвижного сидения на холоде. Халев был вовсе не единственным на этой вилле, кто чувствовал голод. Рицпа ничего не ела со вчерашнего утра, с тех пор как отправилась сюда из Ефеса.

— Ты останешься здесь, — сказал ей Атрет таким тоном, что ясно было — решение уже принято, независимо от того, хочет она этого или нет. Рицпа радостно улыбнулась и помолилась про себя молитвой благодарности, идя на виллу вслед за Атретом. — Сила принесет сюда твои вещи, — добавил Атрет. — Жить ты будешь рядом с кухней. — Оглянувшись на нее, он увидел ее улыбку. — Только не думай, что это ты меня уговорила.

— Я никогда не буду считать Халева костью между двумя собаками, — сказала Рицпа, следуя за Атретом через атриум. Отсюда уже был слышен детский плач. — Просто нам всем будет лучше, если он будет со мной.

Атрет остановился и резко обернулся.

— Ты не вынесешь его за пределы этих стен.

— Я и не собираюсь этого делать. Я только хотела сказать, что будет лучше, если он вообще будет рядом со мной, чтобы я могла быть с ним и заботиться о нем.

Смутившись, Атрет опустил голову.

— Вот так и будет, — мрачно произнес он. — Довольна?

Рицпа посмотрела на его тяжелое лицо и поняла, что его гордость уязвлена. Смирив собственную, она высказала такую просьбу, от которой почувствовала себя просто нищенкой:

— Можно мне чего–нибудь поесть и попить?

Атрет приподнял брови, вспомнив, что она, должно быть, действительно голодна.

— Скажи Лагосу, что тебе нужно, и он проследит, чтобы тебе приготовили. — Тут его губы скривились в ироничной улыбке. — Гусиная печень, говядина, страусы, вино из Северной Италии? Все, что пожелаешь. Думаю, если ты захочешь чего–нибудь сверх перечисленного, это можно будет купить.

Рицпа сжала губы, удержавшись от ядовитого ответа. Всякий ответ подобного рода лишь разжег бы гнев гордого германца, а она своим языком и без того уже попортила всем нервы.

— Мне хватит хлеба, чечевицы, фруктов и разбавленного вина, мой господин. Кроме этого я ничего не буду просить.

— Пока ты будешь здесь, будешь получать один динарий в день, — сказал Атрет, спускаясь по коридору на кухню.

— Не надо мне денег…

Она осеклась, когда Атрет остановился и повернулся к ней. Наклонившись, он посмотрел на нее в упор.

— Один динарий в день, — повторил он, стиснув зубы и сверкая глазами. — Запомни, я тебя нанял. Когда мой сын перестанет быть грудным, ты отсюда уйдешь!

Но запугать Рицпу было не так просто. Пусть будет так, зато я буду с Халевом, — подумала она, снова возблагодарив Бога. Она удержалась от слез. Ее утешением оставалась теперь мысль о том, что за год еще многое может измениться, в том числе и сердце этого человека.

Атрет прищурил глаза. Когда стоявшая перед ним женщина ничего ему не ответила, он медленно выпрямился. Мужчины боялись его даже тогда, когда он не был в такой сильной ярости, однако эта женщина сейчас спокойно стояла и смотрела на него, не выказывая страха.

— Дальше ты знаешь, куда идти, — сказал Атрет, настороженно косясь на Рицпу.

Рицпа прошла мимо него и вошла в зал.

Поразившись тому, с каким достоинством она держалась, Атрет смотрел ей вслед, пока она не вошла в кухню.

Спустя несколько секунд ребенок перестал плакать.

Серт прислонился к двери в восточной стене виллы и улыбался, глядя издалека на Атрета.

— А он в прекрасной форме, — сказал он, наблюдая за тем, как германец бежит вниз по склону горы.

Галл хрипло засмеялся.

— Не питай иллюзий, Серт. Атрет тренируется, чтобы выбить дурь из головы.

— Да не дадут ему боги сделать это, — сказал Серт, слегка улыбнувшись. — Толпа по нему до сих пор с ума сходит. Никто еще не восхищал людей на арене так, как он.

— Забудь об этом. Он ни за что не вернется.

Иониец в ответ тихо рассмеялся:

— А ведь он скучает по арене. Просто пока не хочет в этом признаться даже самому себе, но когда–нибудь до него это дойдет.

Серт надеялся, что это случится скоро. Если же нет, ему придется подумать о том, как пробудить в германце желание вернуться, что было довольно просто, потому что гладиатор, как правило, уже не представлял себе жизни вне арены. А уж гладиатор с такой страстью и харизмой, каким был Атрет, просто был создан для зрелищ.

Серт смотрел, как Атрет бегом преодолевал последний холм на пути к вилле. Лицо германца помрачнело, едва он увидел Серта, но Серта это нисколько не смутило. Более того, он широко улыбнулся.

Перейдя на быстрый шаг, Атрет начал освобождаться от мешающей ему одежды, отшвыривая ее в сторону, и мимо Серта прошел на передний двор виллы.

— Что ты здесь делаешь, Серт? — бросил он, не останавливаясь.

Серт самым непринужденным тоном ответил:

— Да вот, пришел посмотреть, каково тебе тут, на свободе, — эти слова Серт произнес не без доли юмора в голосе. Он работал с гладиаторами уже более двадцати лет и знал, что спокойная жизнь им просто не по нутру. Однажды испытав неистовое возбуждение и близость смерти на арене, человек уже не мог оставить такую жизнь, не изменив свою природу. Серт видел, что сама природа направляла этого германца, управляла им, хотя сам Атрет этого еще не понимал. Как–то Серту довелось наблюдать, как вел себя тигр в клетке. Атрет сейчас поразительно напоминал такого тигра.

Войдя в бани, Атрет снял тунику и пошел во фригидарий. Серт направился вслед за ним, прошел по дорожке вдоль стены и с восхищением оглядел его. Какое мощное тело, какие мускулы! Неудивительно, что женщины просто с ума по нему сходили. Атрет вышел из бассейна с другой стороны, в каждом его движении отражалась невиданная мощь. Серт гордился им.

— Твое имя до сих пор скандируют на трибунах.

Атрет взял полотенце и обернул бедра.

— Мои сражения давно закончились.

Серт слегка улыбнулся, и в темных глазах мелькнула насмешливая искра.

— Ты даже не предложишь своему другу вина?

— Лагос, — позвал Атрет и жестом дал рабу указания. Лагос налил вина в серебряный кубок и поднес его Серту.

Серт поднял кубок для тоста.

— За твое возвращение на арену, — сказал он и выпил вино, ничуть не смутившись от того взгляда, которым одарил его Атрет. Отставив кубок, он добавил: — Я пришел к тебе с предложением.

— Оставь его при себе.

— Сначала выслушай.

— Оставь его при себе!

Серт снова взял кубок, задумчиво помешивая вино.

— Может, все–таки передумаешь?

— Меня ничто не заставит снова сражаться на арене.

— Ничто? Ты бросаешь вызов богам, Атрет. Уверяю тебя, это неразумно. Не забывай, что в Ефес тебя призвала сама Артемида.

Атрет цинично засмеялся.

— Ты хорошо заплатил Веспасиану. Вот почему я здесь.

Серта эти слова оскорбили, но он решил не реагировать на такое богохульство, а пойти другим путем.

— Думаю, я тебя обрадую, если скажу, что Веспасиан мертв.

Атрет взглянул на него.

— Надеюсь, он был убит. — Атрет щелкнул пальцами. — Лагос, принеси еще вина. Наполни кубки до краев. Сегодня у меня праздник.

Серт тихо засмеялся.

— Тогда я вынужден тебя огорчить, потому что он умер своей смертью. Хотя нельзя сказать, что кроме тебя некому было пожелать ему смерти, и особенно это касается старой аристократии, которой пришлось потесниться в Сенате, так как Веспасиан призвал туда провинциалов из Испании. Говорили, что отец Веспасиана был испанским сборщиком налогов, и как там теперь повернутся дела, никто не знает.

— Не все ли равно?

— Этим испанцам, думаю, нет. Он ведь им покровительствовал. Он предоставил им все права, какими обладают граждане Рима, во всех магистратах. — Серт засмеялся. — А уж аристократические семьи этого ему простить не могли, считали его плебеем. — Серт снова поднял кубок. Но, кем бы он там ни был на самом деле, он был все же великим императором.

— Великим? — Атрет пробормотал ругательство и сплюнул на мраморный пол.

— Да, великим. Думаю, величайшим со времен Юлия Цезаря. Несмотря на его скупость, его финансовые реформы спасли Рим от финансового краха. Его философия состояла в том, чтобы сначала восстановить хотя бы начатки стабильности, а потом развить их. И здесь он добился немалых успехов. Памятником его усилиям сейчас в Риме стоят Форум и Храм мира. Жаль только, что он так и не закончил колоссальную арену, которую начал строить на развалинах Золотого дворца Нерона.

— Да, очень жаль, — иронически поддакнул Атрет.

— О да, я знаю, ты его ненавидел. Это и понятно. В конце концов, разве не его брат подавил восстание в Германии?

Атрет мрачно взглянул на него.

— Восстание живет.

— Больше нет, Атрет. Тебя долго, очень долго не было на родине. Веспасиан присоединил к империи часть Южной Германии и треугольник между Рейном и Базелем. Германцы теперь совершенно рассеялись и никакой угрозы Риму не представляют. Все–таки, что ни говори, Веспасиан был военным гением. — Серт видел, как Атрету не нравилось все это слушать. В нем так и закипала ненависть. Этого только Серту и нужно было. Не давать огню угаснуть.

— Ты наверняка хорошо помнишь его младшего сына, Домициана.

Атрет прекрасно все помнил.

— Кажется, это он устроил тебе последний поединок в Риме, — как бы невзначай добавил Серт, распаляя Атрета еще больше. — Так вот, императором теперь стал его старший брат, Тит.

Атрет допил оставшееся в его кубке вино.

— Его военная карьера оказалась такой же блестящей, как и у его отца, — сказал Серт. — Ведь это Тит подавил восстание в Иудее и не оставил камня на камне от Иерусалима. И если не считать того, что ему так и не удалось покорить сердце иудейской царицы Вереники, то его карьера просто безупречна. Pax Romana любой ценой. Теперь нам остается только надеяться, что и в административных делах он окажется не менее талантлив.

Атрет отставил в сторону пустой кубок и взял с полки еще одно полотенце. Он тщательно вытер голову и торс. Его голубые глаза блестели.

Серт удовлетворенно наблюдал за ним.

— Я слышал, ты несколько дней назад был в городе, — сказал он как бы невзначай. При этом Серт не сказал, что эти слухи ему подтвердил Галл, хотя и не смог объяснить, что именно заставило Атрета тайно отправиться туда. Наверное, причина была очень важная, и Серт хотел знать, какая именно. Кто знает, может быть, он попробует использовать это обстоятельство, чтобы вернуть Атрета на арену.

— Я пошел поклониться богине, но меня чуть не растерзала толпа, — сказал Атрет, решив больше ничего к этому не добавлять.

Серт тут же решил ухватиться за такую возможность:

— Я ведь на дружеской ноге с проконсулом. Не сомневаюсь, стоит мне замолвить словечко, и он охотно выделит тебе легионеров для охраны. Ты сможешь приходить в город в любое время, поклоняться своей богине, когда захочешь, и не думать, будет тебе это стоить жизни или нет.

Серт улыбался про себя. Те меры, которые он предлагал, без внимания остаться не могли. Поскольку Атрета уже узнали, ажиотаж вокруг него снова распространится по городу, подобно лихорадке, и этот ажиотаж должен разогреть в Атрете остывшую было кровь. Пусть он услышит, как толпа, подобно заклинанию, повторяет его имя. Пусть он знает, что ему поклоняются почти как богу.

— Мне бы так хотелось, чтобы все вообще забыли о моем существовании, — сказал Атрет. Он не поддастся на ухищрения Серта. — А твои предложения только раззадорят толпу, так ведь? — добавил он, насмешливо приподняв одну бровь.

Серт насмешливо улыбнулся и покачал головой.

— Эх, Атрет, друг мой дорогой, неприятно мне слышать, что ты мне не доверяешь. Разве я до сих пор не отстаивал твои интересы?

Атрет холодно усмехнулся.

— Только тогда, когда они совпадали с твоими.

Серт скрыл свою досаду. Атрету трудно было отказать в проницательности. Ведь на арене он побеждал не только за счет своей физической силы и храбрости. Для германского варвара Атрет был невероятно умен. Такое сочетание ненависти и проницательности опасно, но от этого его поединки становились только зрелищнее.

— Ну, я думаю, мы сможем договориться так, чтобы учитывались и твои желания.

— У меня сейчас одно желание — чтобы меня оставили в покое.

Серта эти слова нисколько не смутили. Он знал Атрета лучше его самого. Он наблюдал за поведением германца как в рабстве, так и потом.

— Ты и так пребываешь в покое, — сказал он, глядя, как Атрет снял с пояса полотенце и облачился в новую, богатую тунику. Перед Сертом стоял самый сильный и красивый атлет из всех, которых он когда–либо видел. — Этот твой покой длится уже несколько месяцев. И я могу с уверенностью сказать, что он тебя совершенно не радует.

Подпоясываясь широким кожаным ремнем, Атрет посмотрел на Серта таким взглядом, что тот понял, что перегнул палку. Но Серт все равно не смутился своей неудачной попыткой уговорить Атрета вернуться на арену. Можно воспользоваться множеством других вариантов. Только не стоит торопиться — всему свое время. Сейчас же он лишь махнул рукой, как бы не желая больше вести разговор на эту тему.

— Ладно, — сказал он, широко улыбнувшись. — Давай поговорим о чем–нибудь другом. И сам первым переменил тему. Он ушел от Атрета спустя час, но перед этим пригласил его на один из тех пиров, которые предшествовали зрелищам. Он сказал, что Атрета хочет видеть римский проконсул. В этом Атрет тоже усмотрел для себя скрытую опасность. Личные встречи с правителями Рима ни для кого в империи не проходят бесследно. И он отказался.

Серт заговорил более прямо:

— Я бы на твоем месте поостерегся так неуважительно относиться к сильным мира сего.

— За годы рабства я многое усвоил, Серт. Даже сам кесарь боится толпы. А ты прекрасно знаешь, что толпа любит меня.

— Но тогда ты усвоил и еще одну истину — толпа подобна женщине легкого поведения. Уйди от нее на долгое время, и она тебя забудет. К тому же она хочет от тебя только одного — видеть тебя снова сражающимся.

Атрет ничего не сказал, но Серт увидел, как эти слова задели германца за живое. Отлично. Спускаясь по ступеням рядом с Атретом, он увидел, как по солнечному двору виллы гуляет молодая женщина с ребенком на руках. Поначалу ему показалось, что это Юлия Валериан, поэтому он удивился. Его люди говорили ему, что отношениям Юлии и Атрета пришел конец еще несколько месяцев назад. Ему также сообщили, что Юлия Валериан беременна и что Атрет — отец будущего ребенка. Серт тогда приказал своим людям следить за домом Юлии, пока ребенок не родится. Ему доложили, что ребенка отнесли умирать на скалы. Как жаль. Если бы ребенок остался жить и его отцом действительно был Атрет, этим можно было бы выгодно воспользоваться.

Остановившись, Серт внимательнее всмотрелся в молодую женщину. Она была маленькой и грациозной. В какой–то момент она посмотрела в их сторону. Серт широко улыбнулся ей. Она отвернулась и исчезла за углом здания.

— У тебя всегда был прекрасный вкус. — Серт лукаво взглянул на Атрета. — Кто это?

— Служанка.

От Серта не ускользнуло то обстоятельство, что Атрет как–то слишком резко отвернулся и торопливо повел гостя к выходу, и ему это показалось любопытным. Он с интересом посмотрел вслед ушедшей женщине.

— А ребенок? Он твой?

— Это ее ребенок.

Серт больше ничего не сказал, но в его голове уже зрел замысел.

Рицпа повернулась и увидела Атрета, идущего к ней решительным шагом. Она знала, что германец зол. Вся его внешность выдавала его настроение. Прижав Халева к себе, Рицпа тяжело вздохнула. Что она сделала на этот раз такого, что разозлило его?

— Ты не должна выходить из дома, пока я не разрешу!

— Мой господин, ты хочешь сделать своего сына пленником? — спросила Рицпа, пытаясь его успокоить.

— Я хочу, чтобы он был в безопасности!

— Я тоже, Атрет. Меня окружают стены.

— Ты останешься в доме!

— Но что может грозить Халеву здесь? У тебя есть охрана…

— Женщина, ты будешь делать то, что я тебе скажу!

От его повелительного тона ей стало не по себе. С этим человеком невозможно было разговаривать. Она никому не позволяла так к себе относиться, никому не позволяла командовать собой. Семей всегда относился к ней с большим почтением и уважением, чем этот грубиян германец.

— Если в твоих словах есть здравый смысл, — сказала она ему ледяным тоном, — я тебя послушаю. Сейчас в твоих словах его нет.

Атрет зловеще сощурился.

— Еще одно твое слово — и я вышвырну тебя за ворота.

Рицпа посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты этого не сделаешь.

Горячая кровь ударила Атрету в голову.

— Почему ты в этом уверена?

— Потому что ты так же любишь Халева, как и я. Я не понимаю, почему ты злишься, Атрет. И вчера, и позавчера ты видел, как я гуляла с Халевом по двору, и у тебя не было никаких претензий. Сегодня ты похож на дыню, которая вот–вот взорвется.

Атрет с трудом сдержался. Рицпа была права, но это заставляло его злиться еще сильнее. Он действительно видел ее вчера и позавчера, и ему было приятно смотреть на нее, вероятно, по той же самой причине, по которой приятно было на нее смотреть и Серту. Она была красива. И она знала, что ради собственного сына он не посмеет вышвырнуть ее за ворота. Ему хотелось задушить ее. Он видел, какими глазами смотрел на нее Серт, перед тем как уйти.

Рицпа видела, какие противоречивые эмоции отражались на лице этого германца. Нужно было отреагировать на ситуацию иначе. Можно было бы просто, не говоря ни слова, пойти в дом, а для отстаивания своего мнения найти более подходящее время. Она посадила Халева на колени.

— Что случилось, почему ты считаешь необходимым держать Халева дома?

Атрет смотрел, как его сын вцепился в переднюю часть ее туники.

— Хватит с тебя и того, что я тебе приказываю.

— Неужели нам снова нужно проходить через это? — терпеливо спросила Рицпа. — Может быть, все дело в этом друге, который навестил тебя?

— Никакой он не друг! Его зовут Серт, и он распорядитель зрелищ в Ефесе.

— А-а, — сказала она. — И он приходил уговорить тебя снова сражаться, так?

— Да.

Она нахмурилась.

— И что, уговорил?

— Нет.

Рицпа почувствовала, что за гневом германца стоит что–то серьезное, не просто уязвленная мужская гордость.

— Расскажи мне, в чем опасность, Атрет. Я, наверное, была не права, но не знаю, в чем именно.

Он понял, что может осадить эту упрямую женщину только одним способом — рассказать ей всю правду.

— Если Серт сможет найти способ заставить меня снова сражаться, он сделает это. Он спросил меня, кто ты. Я сказал, что ты моя служанка. Он спросил о нем. — С этими словами Атрет кивнул в сторону сына.

Теперь Рицпа сама почувствовала, какая им всем грозит опасность.

— И?..

— Я сказал, что это твой ребенок.

Она вздохнула и печально скривила губы.

— Должно быть, тебя это повергает в уныние.

— А тебя что, забавляет? — сквозь зубы спросил Атрет.

Рицпа вздохнула. Еще немного, и он из–за своей ярости перестанет вообще здраво мыслить.

— Нет, — спокойно сказала она, — забавного здесь мало. Все очень серьезно, и я сделаю так, как ты говоришь.

Ее уступчивость обескуражила его. Не в силах ничего сказать, Атрет смотрел, как Рицпа идет в дом. Она обошла виллу кругом. По–прежнему испытывая жажду к перепалкам, Атрет последовал за ней. Она вошла в заднюю дверь виллы, где германец ее догнал. Она обернулась и посмотрела на него.

— Ты не хотел бы немного поиграть с сыном?

Атрет остановился в дверях.

— Поиграть? — растерянно произнес он.

— Ну да, поиграть.

— У меня нет времени.

— Время — это все, что у тебя есть, — сказала Рицпа и вошла в банное помещение.

— Что ты сказала?

Она повернулась к нему и посмотрела ему в глаза.

— Я сказала, что время — это все, что у тебя есть. Если ты поиграешь с Халевом, это доставит тебе куда больше радости, чем бег по горам, прыжки по камням или многочасовые занятия в гимнасии, где ты поднимаешь тяжести и тренируешься со своими охранниками.

Атрету показалось, что его лицо вспыхнуло огнем.

— Вот, — сказала Рицпа и, прежде чем он успел придумать достаточное основание для отказа, передала ему ребенка.

Гнев Атрета мгновенно испарился, уступив место тревоге.

— Куда ты идешь?

— Нужно найти чистое белье. Халеву его необходимо менять, — слегка улыбнувшись, Рицпа направилась к выходу.

Атрет состроил гримасу. Он почувствовал, что его новая туника стала влажной в том месте, где он прижал своего сына к груди. Когда ребенок припал губами к груди Атрета, тот отстранил сына от себя.

— Он голоден! — крикнул Атрет вслед Рицпе.

Рицпа остановилась.

— Не волнуйся, Атрет. В этом смысле он не голоден. — Отделанное мрамором помещение заполнил ее мелодичный смех. Ее глаза весело смотрели на германца. — Кроме того, я не думаю, что он сможет высосать у тебя кровь. Зубов у него пока нет. — С этими словами она вышла.

Оставшись наедине с сыном, Атрет нервно зашагал по комнате. Халев корчился и готов был заплакать — так сильно Атрет сжал ребенка в своих ладонях, чувствуя, как холодный пот выступил у него на спине и шее. Ему показалось до смешного странным, что он в своей жизни видел сотни жестоких смертей, но никогда не видел перед собой такое беззащитное создание и никогда не чувствовал такого страха, как сейчас, когда держал в руках ребенка, — собственного ребенка.

Крохотные, пухленькие пальчики Халева вцепились в костяное изделие, висевшее на золотой цепочке у папы на шее, и малыш взял уголок этого украшения в рот.

Нахмурившись, Атрет вынул медальон изо рта сына. И тут же сунул украшение себе под тунику, чтобы сын больше не смог его достать, прокляв про себя женщин, которые бросают своих детей. Губы у ребенка задрожали.

— Не смей плакать, — резко сказал ему отец.

Халев широко открыл рот.

— О боги, только не начинай опять, — простонал Атрет. Он поморщился, услышав пронзительный визг. Как такое маленькое создание способно производить столько шума? — Ну хорошо. На, ешь! — сказал он, снова вынув медальон и показывая его сыну. Не переставая хныкать, Халев вцепился в медальон и опять сунул его в рот.

Атрет отнес сына к массажному столу и положил на него.

— Рицпа! — ее имя эхом отразилось от мраморных стен. Халев выронил из рук медальон и снова закричал. Стиснув зубы и затаив дыхание, Атрет снял с младенца грязные пеленки и бросил их в кучу ненужного тряпья возле стены. — Тебе нужно вымыться, мальчик. Посмотри, какой ты грязный! — Он взял ребенка на руки и понес его в бассейн. Почувствовав, как его обступает теплая вода тепидария, Халев перестал плакать. Весело плещась в воде, он снова схватил медальон и бросил его Атрету в грудь, от чего брызги полетели Атрету в лицо.

Держа сына на вытянутых руках, Атрет осторожно окунал его и вынимал из воды. Халев пищал от радости и бил по воде кулачками. Довольный таким радостным состоянием сына, Атрет все же отвернул лицо в сторону от брызг. При этом он внимательно присматривался к ребенку. У мальчика были темные глаза и темные волосы — как у Юлии. Нахмурившись, Атрет подумал о том, какие еще черты сына напоминают о ней.

Рицпа стояла в дверях и держала чистое белье.

— Ты звал, мой господин? — сказала она, глядя на Атрета смеющимися глазами. Подойдя к краю бассейна, она стала смотреть, как Атрет купает Халева. Смеясь, она заметила: — Он ведь ребенок, Атрет, а не грязное белье.

— Его нужно было вымыть, — сказал Атрет.

Когда Атрет выходил из бассейна, Рицпа почувствовала невероятное смущение, потому что влажная туника плотно облегала его тело. И хотя германца, судя по всему, подобное обстоятельство не волновало, молодой женщине было крайне неуютно. Она быстро отвернулась и стала изучать росписи на стенах, вряд ли понимая, что именно на них изображено.

Халеву не понравился прохладный воздух после теплой воды, и он снова стал проявлять недовольство.

— Возьми его, — сказал Атрет, протягивая Рицпе ребенка.

Положив белье себе на плечо, Рицпа сделала так, как он просил, почувствовав облегчение оттого, что у нее появилась возможность отвлечься. Она поцеловала мальчика в мокрую щечку.

— Ну как, понравилась тебе баня? — сказала она, радуясь его счастливому смеху. Осторожно держа мальчика на руках, она понесла его к массажному столу.

Атрет стоял и наблюдал за ней. Он заметил ее смущение, когда выходил из воды: она сначала взглянула на него и тут же отвернулась. Он вспомнил, как она была смущена, когда кормила ребенка.

В этой женщине непонятным образом сочетались, казалось бы, взаимоисключающие качества: яростная, энергичная, не боящаяся бросить ему вызов, она испытывала непреодолимое смущение от одного вида мужской фигуры. Нахмурившись, Атрет пристально смотрел на нее.

Голос Рицпы был тихим и нежным, она смеялась, склонялась над Халевом, давая ему возможность ухватиться за пальцы ее руки. Целуя ребенка в грудку, она делала резкий выдох. Халев в этот момент визжал от удовольствия. Сжав губы, Атрет подошел ближе и стал смотреть, как его сын радостно размахивает ручками и ножками. Рицпа не обращала внимания на присутствие Атрета и разговаривала с мальчиком все время, пока пеленала его в чистое белье, но, взяв Халева на руки, она быстро взглянула на Атрета. В ее взгляде сразу появилась настороженность.

Его сердце забилось сильнее. Он уже видел раньше такие прекрасные темные глаза.

Рицпа пришла в замешательство от той страсти, которую она увидела в глазах германца. Когда он стал пристально оглядывать ее, она почувствовала, как по всему ее телу прошла волна жара. Рицпа отступила на один шаг, держа перед собой Халева, будто это был щит.

— Позволь мне уйти, мой господин, — сказала она, готовая в любую минуту взять Халева и унести его куда угодно, лишь бы не видеть этих хищных глаз.

— Нет.

Рицпа пристально посмотрела на него.

— Мой господин?

Отнеси его в триклиний.

— Зачем?

— Я должен тебе все объяснять?

Она замешкалась, не понимая, что ему надо, и волнуясь от всех тех эмоций, которые испытывала.

— Должен? — повторил Атрет, сощурив глаза.

— Нет, мой господин.

— Тогда делай, что тебе говорят.

Почему он разговаривает с ней таким тоном?

— Халева пора накормить и уложить спать, — сказала она, стараясь сохранять спокойствие.

— И то и другое можно сделать и в триклинии.

Видя, что германец не собирается уступать, Рицпа понесла Халева из бань, следуя за Атретом. Во внутреннем коридоре было прохладно. Рицпа вошла в уютно обставленную гостиную и села на диван. Халев уснул очень быстро, и она завернула его в свою шаль, положила на диван и обложила подушками. Когда она складывала их у себя на коленях, ее руки дрожали.

В помещение вошел Лагос.

— Госпожа Рицпа? — удивленно произнес он. Поскольку ей было дозволено жить в доме в качестве служанки, она могла питаться на половине слуг. Что же тогда она делает в столовой владельца дома?

— Атрет сказал, чтобы я была здесь, — ответила Рицпа на вопрос, который она прочитала в его глазах.

— А-а…

Она чувствовала, что ее нервы напряжены до предела, как будто Дух предупреждал ее о какой–то грядущей битве.

— Почему ты спрашиваешь об этом таким тоном, Лагос?

— Да так…

— Он просто хочет больше времени проводить со своим сыном.

Лагос не мог себе представить Атрета, играющего с сидящим у него на коленях младенцем, но все же сказал: «Да, конечно…» — чтобы хоть как–то ее успокоить. Он не раз видел, как Атрет стоит на балконе и смотрит во двор, когда Рицпа выходила туда с малышом погулять. Видели это и Сила с Галлом. Они даже поспорили, сколько пройдет времени до того момента, когда Атрет затащит ее в постель.

Рицпа стала наблюдать за тем, как Лагос поправляет подушки.

— Скажи что–нибудь, Лагос.

— Что я должен тебе сказать?

— Ты ведь знаешь его лучше, чем я.

— Я его почти не знаю, но одно я знаю точно — он непредсказуем и опасен. А женщин он вообще за людей не считает.

— Ты говоришь о нем так, будто это какое–то животное.

— Отчасти это так и есть, — мрачно произнес Лагос.

— Но ведь он же человек, Лагос. Как ты. Как все остальные.

Лагос нервно засмеялся.

— Только не как я и не как кто–либо из тех людей, которых я знаю. Он варвар и гладиатор, и поверь мне, госпожа Рицпа, в этом он настолько похож на зверей, что ты и представить себе не можешь.

Тут они оба услышали шаги Атрета. Рицпа прикрыла рукой Халева, как бы намереваясь ого защитить; Лагос подошел к двери и поприветствовал своего хозяина.

— Прикажешь принести поесть, мой господин?

Атрет посмотрел на Рицпу.

— Ты голодна? — сухо спросил он.

— Не очень… — На самом деле она совсем не была голодна. Слова Лагоса заставили ее утратить остатки аппетита.

— Принеси вина, — сказал Атрет, отпуская Лагоса.

Чувствуя, как Атрет пристально смотрит на нее, Рицпа взяла Халева на руки, ощущая тепло его маленького тельца.

Атрет смотрел, как она нежно баюкала его сына у себя на коленях.

— Так уж получилось, что я очень мало знаю о тебе, — сказал он, откинувшись на своем диване, напротив Рицпы, и изучая ее лицо.

Слегка успокоившись, Рицпа все же продолжала осторожно поглядывать на него.

— Что случилось с твоим мужем? — спросил ее Атрет, понизив голос.

Удивленная этим вопросом, она ответила:

— Он умер.

— Я знаю, что он умер, — сказал Атрет, холодно усмехнувшись. — Иначе ты не была бы вдовой. Я хочу знать, как он умер.

Рицпа опустила голову и посмотрела на милое личико Халева, чувствуя, как в ней пробуждается боль. Зачем он об этом спрашивает?

— Моего мужа задавила колесница, — тихо сказала она.

— Ты видела, как это произошло?

— Нет. Он шел на работу. Домой его принесли друзья.

— Он умер не сразу?

— Через несколько дней. — Воспоминания о тех днях по–прежнему отдавались в ее сердце болью.

Атрет посмотрел на ее бледное лицо и с минуту помолчал. Он понимал, что такие воспоминания были для нее болезненны. Или она просто умело притворялась? Лагос принес вина. «Поставь», — кратко приказал ему Атрет. Лагос быстро поставил поднос на стол и торопливо вышел. Атрет не отрываясь смотрел на Рицпу. Он чувствовал, что его расспросы тяжелы для нее.

— А ты узнала, кто правил колесницей?

— Да, я узнала это в тот же день. Это был какой–то римский офицер.

— Могу поспорить на что угодно, он даже не остановился.

— Не остановился…

Атрет слегка скривил губы.

— Значит, нас с тобой объединяет ненависть к римлянам.

Его ход мыслей снова насторожил Рицпу.

— Я ни к кому не чувствую ненависти.

— В самом деле?

Женщина побледнела, задумавшись. Неужели она не преодолела тех эмоций, которые испытывала после трагедии? Может, все–таки в ней где–то еще затаился гнев против человека, столь беспечно убившего того, кто был ей так дорог?

Господи, если это так, очисти меня от таких чувств. Измени мое сердце, Отче.

— Не в воле Господа, чтобы я кого–то ненавидела.

— Господа?

— Иисуса Христа, Сына живого Бога.

— Бога Хадассы.

— Да.

— Не будем говорить об этом, — презрительно сказал Атрет, вставая с дивана. Подойдя к столу, он налил в серебряный кубок вина. На подносе стоял еще один кубок, но он ничего Рицпе не предложил.

— Я бы хотел поговорить с тобой о другом, — тихо сказал он.

Он поставил кувшин на стол с таким сильным стуком, что Халев проснулся и начал плакать.

— Успокой его!

Рицпа прижала Халева к груди и стала потирать ему спинку. Ребенок заплакал еще громче.

— Пусть он прекратит плакать!

Она встала, пребывая в неимоверном напряжении.

— Может, ты разрешишь мне унести его?

— Нет!

— Если я покормлю его, он снова уснет.

— Так успокой его!

— Не могу, когда ты так смотришь на меня!

Атрет снова пристально взглянул на нее.

— Несколько дней назад там, на кухне, ты обнажила для него свою грудь.

Рицпа тут же покраснела.

— Обстановка тогда была совсем другой, — с трудом проговорила она. К тому же тогда она сидела к нему спиной.

— Что значит другой? Он орал тогда, орет и сейчас!

— Прекрати кричать! — ответила Рицпа с такой же горячностью, тут же устыдившись своей несдержанности. Этот самодур просто выводит ее из себя! Не в силах попросить у него прощения, она нервно отошла в другой конец комнаты. Злость закипела в ней до такой степени, что она просто была уверена, что молоко прямо у нее в груди превращается в сыр. Халев закричал еще громче.

Атрет отошел в противоположный конец комнаты, и когда он снова повернулся к ней, его лицо раскраснелось.

— О боги, женщина, сядь и дай ему то, что он хочет.

В отчаянии покачав головой, Рицпа снова села. Повернувшись к Атрету спиной, она стала убаюкивать ребенка. Халев был завернут в ее шаль, а шаль ей была нужна сейчас как символ благопристойности. Когда она разворачивала ребенка, руки у нее тряслись.

Когда Халев стал снова засыпать и в комнате опять наступила тишина, Рицпа с облегчением вздохнула. Услышав звук прикосновения металлических предметов, она поняла, что Атрет наливает себе еще вина. Он хочет напиться? Даже трезвым он выглядит довольно угрожающе. Ей не хотелось думать, что будет, когда он еще и опьянеет.

Перед ней, подобно демону, возник образ ее отца, и Рицпа снова почувствовала гнев и страх. Ее охватили воспоминания о жестоком прошлом. Вздрогнув, она приложила немало сил, чтобы отбросить их.

Не судите, и не будете судимы; не осуждайте, и не будете осуждены; прощайте, и прощены будете. Ей нужно было контролировать себя и приложить для этого немало сил. Господи, пройди со мной через эту долину. Говори со мной. Открой мне уши и сердце, чтобы я слышала.

— Что ты там бормочешь? — прорычал Атрет.

— Молюсь о помощи, — огрызнулась она, чувствуя, как ее сердце по–прежнему беспокойно бьется. При этом она удивилась тому, что Халев совершенно не отреагировал на ее напряженное состояние.

— Он уснул? — тихо спросил Атрет, стоя за ее спиной.

— Почти. — Веки Халева действительно отяжелели. Его губки расслабились. Наконец расслабился и он сам.

— Хвала богам, — вздохнув, сказал Атрет и откинулся на спинку дивана. Он смотрел на спину Рицпы, пока она поправляла свою одежду. Сидя на диване к нему спиной, она снова стала заворачивать малыша в свою шаль. — А что случилось с твоим ребенком? Ее руки застыли на месте, и он увидел, как побледнели ее щеки. Она долго не отвечала.

— У нее была лихорадка; она умерла, когда ей не исполнилось и трех месяцев, — с дрожью в голосе сказала Рицпа. Она слегка поглаживала Халева по щечке. Повернувшись к Атрету, она открыто посмотрела на него глазами, блестящими от слез. — Зачем ты спрашиваешь меня об этом?

— Я хочу больше знать о женщине, которая нянчит моего сына.

Темные глаза Рицпы засверкали.

— Много ты знал о той женщине, которую ты купил, чтобы она нянчилась с твоим сыном, кроме того, что она из Германии?

— Видимо, ты для меня интереснее.

Его холодная, циничная улыбка не вызывала в ней ничего, кроме отвращения. Ее тело отреагировало на выражение его глаз, ибо, поскольку она уже была замужем, ей были понятны потребности мужчины, однако то, что Лагос сказал об отношении Атрета к женщинам, подействовало на нее угнетающе. И она была убеждена, что кое–что необходимо прояснить немедленно.

— Можешь играть с Халевом, когда только захочешь, мой господин. Но не думай, что тебе удастся играть со мной.

Атрет приподнял брови.

— Это почему же?

— Потому что, когда я отвечу тебе отказом, наши отношения станут и вовсе невыносимыми.

Атрет весело рассмеялся.

— Я говорю искренне, мой господин.

— Судя по всему, это действительно так, — сухо сказал он. — Вот только искренность — редкое качество для женщин. Я знал только трех, которые им обладали: мою мать, мою первую жену, Анию, и Хадассу. — Улыбка сошла с его лица. — И всех троих давно нет в живых.

Рицпа почувствовала к нему сострадание.

Атрет увидел, как ее темно–карие глаза стали мягче и наполнились теплотой, и его сердце ответило ей тем же, хотя здравый смысл еще сопротивлялся.

— Можешь идти, — сказал он, пренебрежительно махнув ей рукой.

Рицпа с готовностью взяла Халева на руки и встала. Она чувствовала, как Атрет пристально смотрит ей вслед. Остановившись, она оглянулась. Сколько бы ни было в нем ярости, каким бы каменным ни казалось ей его сердце, теперь она понимала, что этот человек испытывает сильную душевную боль.

— Я твердо обещаю тебе, Атрет: я никогда не солгу.

— Никогда? — насмешливо спросил он.

Она прямо посмотрела в его красивые голубые глаза.

— Никогда. Даже если это будет стоить мне жизни, тихо сказала она и вышла.

Серт стоял на балконе и смотрел на тренировочную арену. Перед ним сражались два гладиатора, один из которых был вооружен мечом и щитом, а другой — трезубцем и сетью. Недовольный их скудной схваткой, Серт вцепился в перила.

— Тебе должно быть стыдно за такую подготовку! — закричал он на стоявшего рядом с гладиаторами ланисту.

Недовольно покачав головой, он сделал шаг назад.

— Если это лучшее из того, что у нас есть, то неудивительно, что зрителей на трибунах в сон клонит! — Он повернулся к человеку, стоявшему за его спиной. — Что ты узнал о той женщине, которая живет у Атрета?

— Зовут ее Рицпа, мой господин. Она вдова. Ее муж был мастером серебряных дел, и его задавил Кей Аттал Плотилла.

— Племянник проконсула?

— Он самый. Хватил лишку вина и…

— Ладно, хватит, — прервал его Серт, нетерпеливо махнув рукой. — О нем я уже и так все знаю. Что ты еще узнал об этой женщине?

— Она христианка, мой господин.

— О-о! — Серт широко улыбнулся. — Это уже интересно. — Он потер подбородок, задумавшись над тем, как на этом можно было бы сыграть, особенно если Атрет к этой женщине неравнодушен. — А ребенок?

— О ребёнке точной информации пока нет, мой господин. По одним источникам, у этой женщины была дочка, которая умерла, когда ей было всего несколько месяцев, а по другим — у нее сын, который жив.

— Наверное, это ребенок Атрета.

— Не думаю. Никто не видел эту женщину рядом с Атретом, мой господин. Но это–то и странно. Когда я расспрашивал о ней в том доме, где она жила раньше, мне сказали, что однажды утром она забрала ребенка и ушла. На следующий день в ее жилье пришел какой–то мужчина, который забрал все ее вещи. С тех пор в городе ее больше никто не видел.

— Продолжай наблюдение. У меня такое чувство, что мы тут еще не все знаем.

Атрет открыл дверь комнаты Рицпы и всмотрелся в полумрак. Комнату освещал лунный свет, проникавший через небольшое окно. Кроватка ребенка была пустой. Рицпа спала на расстеленной на полу постели, повернувшись на бок, а его сын лежал рядом с ней, согретый ее теплом и под ее защитой.

Тихо войдя в комнату, Атрет склонился над ними и долго на них смотрел. Потом он оглядел комнату. У восточной стены стоял сундук, на котором лежало небогатое имущество Рицпы. Здесь же стоял небольшой глиняный светильник, который не горел. За исключением этих вещей и детской кроватки, в комнате больше ничего не было.

Это маленькая комната напомнила Атрету его камеру в лудусе: каменную, холодную, пустую.

Он снова перевел взгляд на Рицпу, оглядел ее босые ноги, изящные линии ее фигуры. Ее волосы были теперь не покрыты и свободно спадали ей на плечи. Протянув руку, Атрет дотронулся пальцами до пряди. Волосы были густыми и мягкими. Рицпа слегка пошевелилась, и Атрет торопливо отдернул руку.

Открыв глаза, Рицпа увидела перед собой темную фигуру. Чувствуя, как у нее сразу перехватило дыхание и бешено забилось сердце, она быстро взяла Халева на руки, вскочила и отползла к стене.

— Не кричи, — сказал ей Атрет.

— Что случилось? Зачем ты пришел сюда посреди ночи? — спросила она дрожащим голосом.

Атрет понял, что сильно напугал ее.

— Ничего не случилось, — неприветливо произнес он и провел рукой по волосам. Издав хриплый смех, он поднял голову. Тяжелые воспоминания казались ему и смешными, и страшными одновременно.

Рицпа видела его лицо в лунном свете.

— С тобой все–таки что–то случилось.

Он снова посмотрел на нее.

— Почему его зовут Халев?

Вопрос оказался для нее неожиданным.

— Мне рассказывал о Халеве мой муж.

— Твой муж торговал людьми?

Рицпа услышала в голосе Атрета мрачные нотки.

— Нет, — сказала она, удивившись тому, откуда у него такие мысли.

— Халев сражался в Риме, — сказал Атрет. — Откуда твой муж мог знать о нем, если он не торговал гладиаторами?

Тут Рицпе, наконец, стало все ясно.

— Атрет, в мире много людей, носящих такое имя. Тот Халев, в честь которого я назвала твоего сына, жил много лет назад. Он вместе с Моисеем пришел из Египта. Когда народ подошел к обетованной земле, Моисей послал двенадцать человек в Ханаан для разведки. И когда они вернулись, Халев сказал Моисею и всем остальным, что та земля, которую Бог им дал, хороша и богата, и они должны взять ее себе, а другие разведчики испугались. Они решили, что хананеи слишком сильны и что иудеи не смогут завоевать эту страну. Моисей согласился с ними, а не с Халевом. И все люди этого поколения скитались по пустыне. И когда прошло сорок лет, в обетованную землю из этого поколения смогли войти только Халев, сын Иефонниин, и Иисус, сын Навин. Только они до конца следовали Господу. Даже Моисей, который дал всему народу закон, так и не ступил на обетованную землю. — Вытянув ноги, Рицпа положила малыша на колени. — Тот Халев был человеком сильной веры и по–настоящему смелым.

— Это иудейское имя, а мой сын германец.

Рицпа подняла голову.

— Наполовину германец.

Атрет так резко выпрямился, что Рицпа снова испугалась. Какое–то время он смотрел на нее, потом отошел в сторону, прислонившись спиной к стене, справа от окна. Его лицо теперь было скрыто от лунного света.

— У него должно быть германское имя, — сказал он и замолчал, ожидая возражений.

— И какое имя ты бы хотел ему дать, мой господин?

Над этим Атрет еще не думал.

— Гермун, — решительно сказал он. — Как моего отца. Он был настоящим воином, хаттом, и умер геройски, в битве с римлянами.

— Халев Гермун, — сказала Рицпа, прислушиваясь к тому, как это имя звучит.

— Гермун.

Она захотела возразить, но тут же замолчала и опустила голову. Сварливая женщина хуже протекающей крыши. А ребенок, что ни говори, принадлежал ему. Рицпа снова подняла голову.

— Гермун… Халев? — задумчиво произносила она имена, предлагая компромиссный вариант. — Смелый воин, обладающий сильной верой.

Атрет ничего не сказал в ответ, оставаясь в тени.

Под его пристальным взглядом Рицпа чувствовала себя крайне неуютно. О чем он думает?

— А кто был тот Халев, о котором ты говорил?

— Гладиатором из Иудеи. Одним из пленников Тита, — в голосе Атрета слышалась горечь.

— Он жив?

— Нет. Мы сражались на арене. Я победил.

Его голос был ровным и безрадостным, и Рицпа вдруг почувствовала, что ей жаль его.

— Ты хорошо его знал?

— Гладиаторы лишены радости знать друг друга.

— Но если бы у тебя были друзья, ты наверняка хотел бы, чтобы он был среди них.

— Зачем ты мне это все говоришь? — холодно спросил он.

— Тебе горько, и ты до сих пор его помнишь!

Вдруг Атрет резко засмеялся.

— Я помню их всех! — он уперся затылком в стену и закрыл глаза. Он не мог их забыть. Каждую ночь перед его глазами вставали их лица. Он видел их глаза, их кровь, стекающую на песок арены. Никакое количество выпитого вина не могло стереть это из его памяти.

— Мне жаль, — тихо сказала Рицпа.

Не поверив своим ушам, Атрет посмотрел на нее. Его разозлили слезы в ее глазах, потому что, сколько он себя помнил, женские слезы всегда были направлены против него. Оттолкнувшись от стены, он снова склонился над Рицпой и пристально уставился ей в глаза.

— Почему ты меня жалеешь? — прохрипел он.

Рицпа не испугалась.

— У тебя была такая тяжелая жизнь.

— Зато я выжил.

— Какой ценой…

Он холодно усмехнулся и снова выпрямился.

— Было бы лучше, если бы я погиб, так? И тогда этот ребенок был бы твоим.

— Если бы ты погиб, Халев вообще бы не родился. А он — Божий дар, который стоит любых страданий.

Атрет выглянул в окно и посмотрел на пустой двор и окружающие его толстые стены. Ему показалось, что он снова в лудусе. Ему захотелось закричать и сокрушить все эти стены.

Рицпа чувствовало его гнев настолько остро, что ей казалось, будто рядом с ней стоит какое–то темное, мрачное существо. Она ощущала губительную силу этого гнева и ту ужасную опасность, которую он нес в себе. Что она могла сказать, чтобы смягчить сердце германца? Она не могла отыскать нужных слов. Она даже не могла представить себе его прошлую жизнь, да и не была уверена, нужно ли ей об этом знать. Ее собственная жизнь тоже была несладкой. И у нее не было ни сил, ни веры, для того чтобы разделить с этим отчаявшимся человеком его тяготы.

Наконец Атрет повернулся к ней.

— Мы не закончили тот разговор, который начали сегодня днем.

Рицпа понимала, что Атрету нужно что–то вроде поединка, и было очевидно, что она была единственным соперником, с которым он мог бы теперь сражаться.

Мы на неверном пути, Господи. Он может погубить мое сердце.

— Сколько времени ты была замужем?

— Зачем ты меня об этом спрашиваешь?

— Надо, раз спрашиваю! — оборвал ее Атрет, после чего не без тени иронии добавил: — Ты, кажется, сказала, что никогда не будешь лгать.

— Не буду.

— Тогда отвечай.

Она грустно улыбнулась ему.

— А если я отвечу, ты уйдешь?

Он даже не улыбнулся.

— Я уйду тогда, когда сам захочу.

Рицпа медленно вздохнула, подавляя в себе желание бороться с ним так, как он того хотел.

— Я была замужем три года.

Халев застонал во сне, и она взяла его на руки.

Атрет наблюдал за тем, как она обернула ребенка в свою шаль и крепче прижала к себе.

— Ты была верна своему мужу?

Рицпа подняла голову и посмотрела Атрету в глаза.

— Да, я была ему верна.

Он чувствовал, что она что–то скрывает, и присел перед ней на корточки, глядя на нее сощуренными глазами.

— В нашем племени неверную жену раздевали и секли перед всеми односельчанами. А потом убивали.

В глубине души Рицпы вспыхнул гнев.

— А мужчину?

— О чем ты, какого мужчину?

— В измене участвуют два человека, разве не так?

— Но соблазняет женщина.

Рицпа тихо засмеялась.

— А мужчина, значит, идет у нее на поводу, как безмозглый скот?

Атрет сжал кулаки, вспомнив о том, как легко поддался обаянию Юлии.

Рицпа снова положила Халева к себе на колени.

— Мужчина и женщина равны перед Богом, — сказала она, изо всех сил стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно.

Атрет невольно рассмеялся.

— Равны!

— Ш–ш–ш, — Рицпа приложила палец к губам. — Разбудишь его. — Такие слова должны были вселить ужас в сердце гладиатора. Она сняла шаль и накрыла ею ребенка.

— С каких это пор женщина равна мужчине? — спросил Атрет, стиснув зубы.

— С самого начала, когда Господь сотворил и мужчину, и женщину. И еще об этом сказано в законе Моисея. За прелюбодеяние наказывали одинаково и женщину, и мужчину, чтобы этот грех, подобно заразе, не распространился по всему израильскому народу. Справедливость требует одинакового наказания для обоих.

— Я не иудей!

— Жаль, тебе бы это пошло на пользу, — уже произнося эти слова, Рицпа сильно пожалела об этом. В комнате повисла тяжелая тишина. Прости меня, Отец. Сделай меня немой! Я слушаю его и вспоминаю свою жизнь, до того как встретила Семея, встретила Тебя. И мне хочется давать отпор даже тогда, когда я понимаю, что не смогу победить.

— Твой муж разрешал тебе так разговаривать с ним?

Семей. Дорогой Семей. Подобно лучу света во мраке, Рицпу охватили приятные воспоминания. Она улыбнулась.

— Семей часто грозился побить меня.

— Неудивительно.

Рицпа вздернула подбородок.

— Его угрозы были пустыми, больше походили на шутку. Зато почти все, что я знаю о законе Моисея, я узнала от него.

— Вот как? — произнес Атрет с неприкрытой иронией. — Ну и чему же он тебя научил?

— Тому, что суть закона в милости, но человек испортил то, что дал Бог. Однако Бог все равно сильнее и умнее человека. Бог послал нам Своего Сына, Иисуса, чтобы Он взял на себя жертву ради спасения всех людей, как мужчин, так и женщин. Его распяли, похоронили, Он воскрес из мертвых, исполнив тем самым пророчество о Мессии, о Котором говорили за сотни лет до этого. Бог послал Своего единородного Сына в мир, чтобы всякий, кто в Него верит, не погиб, но имел вечную жизнь.

Атрет сверкнул глазами.

— Всем богам безразлично, что с нами происходит.

— Та цена, которую Иисус заплатил за наше искупление, показывает, что Бог все же любит нас. Можешь верить, а можешь не верить, Атрет, но есть только одна истина, и истина эта во Христе.

— Я верю в месть.

Рицпе стало неловко, когда она услышала, с какой решимостью он произнес эти слова.

— Помни и о том, как люди судят друг о друге. Как ты судишь о людях, так и о тебе будут судить; насколько ты будешь милостив к людям, настолько милостивы будут и к тебе.

Атрет снова рассмеялся.

— У Бога нет ни к кому пристрастия, — продолжала Рицпа. — Ты не можешь Его подкупить или переубедить. Он думает совершенно не так, как люди. Если ты будешь полагаться на закон, неважно какой — ефесский, римский, германский, — то ты будешь осужден уже за одно только непослушание. А приговор всегда один. Смерть.

Атрет встал и посмотрел на нее сверху вниз.

— Я не по своей воле стал таким, какой есть!

— Но ты по своей воле остаешься таким, — Рицпа наблюдала, как Атрет снова отошел в тень. Весь его вид говорил о глубокой горечи, о гневе и отчаянии. Думал ли он о том, что в его страданиях и отчаянии нет ничего необычного? Ведь она знала о его чувствах больше, чем он мог себе представить.

О Господи, почему Ты дал мне его ребенка? Почему Ты прислал меня сюда, к этому человеку, чтобы я вспомнила все то, что произошло со мной? Семей пришел в мою жизнь и привел меня к Тебе, и Ты исцелил меня. А теперь я гляжу на Атрета и чувствую, как открываются мои старые раны. Держи меня в руке Своей, Отче. Не дай мне уснуть, не дай мне упасть. Не допусти ко мне те мысли, которые жили во мне когда–то давно, не дай мне жить так, как я жила когда–то.

— Жизнь жестока, Атрет, но у тебя всегда есть выбор. Выбери прощение и будь свободным.

— Прощение! — Это слово прозвучало из его уст как проклятие. — В этом мире есть такие вещи, которые простить невозможно.

На глазах Рицпы снова заблестели слезы.

— Когда–то я тоже так думала, но это не дает тебе покоя, разъедает тебя изнутри. Когда Христос спас меня, в моей жизни все изменилось. Весь мир стал для меня другим.

— Мир всегда одинаков.

— Согласна. Мир тогда не изменился. Изменилась я.

На какое–то мгновение наступило молчание, после чего Атрет тяжело произнес:

— Ты ничего не знаешь о боли, женщина.

— Я знаю все, что только хочу знать, — в этот момент Рицпе очень хотелось видеть лицо Атрета и смотреть ему в глаза. — У всех нас свои раны, Атрет. Есть раны, которые видны всем. А есть раны, которые спрятаны так глубоко, что никто, кроме Бога, их не видит.

— И какие же раны у тебя? — иронично спросил он.

Она не ответила. Ей не хотелось подвергать себя его насмешкам и презрению.

Атрет нахмурился. Он видел ее освещенное луной лицо и понимал, что молчит она вовсе не из желания бросить ему вызов.

— Какие у тебя раны? — спросил он ее уже более мягко, действительно желая знать об этом.

— Личные, — сдержанно ответила она.

Ее упрямство выводило Атрета из себя.

— Между нами нет ничего личного. Ты здесь только потому, что я готов терпеть твое присутствие ради этого мальчика. А теперь расскажи мне о том, о чем я тебя спрашиваю.

Она покачала головой.

— Может быть, когда–нибудь я и расскажу, Атрет, но только не тогда, когда ты мне прикажешь, а когда мы оба будем доверять друг другу. Не раньше.

— Этого никогда не будет.

— Значит, мы никогда не будем говорить об этом.

Атрет вышел из тени. Рицпа инстинктивно боялась его. Она знала: именно такие глаза видели перед собой все те люди, которых в следующее мгновение настигала смерть. У нее все похолодело внутри, и она приготовилась к тому, что германец ее ударит.

Атрет смотрел в ее темные глаза. Она ничего не говорила. Просто сидела и ждала. Как ждали до нее другие.

Он сжал кулаки, вспомнив юного хаттского гладиатора, который стоял перед ним, покорно ожидая его смертельного удара в сердце. Вспомнил и многих других…

А Рицпа продолжала сидеть неподвижно — ей было страшно, но при этом она ни о чем не умоляла и не пыталась защититься.

Выражение покорности на ее лице смутило германца. И вдруг перед его глазами встал еще один образ: Халев, стоящий на коленях и слегка откинувший голову назад, чтобы открыть ему шею, когда толпа с трибун кричала: «Югула!».

Слова этого иудейского гладиатора эхом отозвались в сознании Атрета: «Отпусти меня на свободу, друг». С этими словами Халев положил руки на бедра Атрету и откинул голову назад… Тогда германца поразили смелость этого человека и какое–то странное спокойствие, с которым он готовился к неминуемой смерти. Атрет исполнил его желание. Он дал Халеву свободу. И когда он сделал это, его охватило сильное желание узнать, что же делает человека таким смелым и мужественным.

«Что же дало тебе столько смелости, мой друг?» — подумал он теперь, как множество раз думал об этом и раньше. И теперь, как и прежде, наталкивался на молчание. И чувствовал в себе мучительную пустоту.

Атрет сделал шаг в сторону Рицпы и увидел, как она вздрогнула.

— Халев — хорошее имя, имя, достойное воина, — сказал Атрет, понизив голос от нахлынувших на него эмоций. — Пусть оно останется.

Сказав это, он поднял одеяло, которое лежало рядом с постелью, бросил его Рицпе и вышел.

Рицпа послушалась Атрета и не выходила за стены виллы. Она предлагала свою помощь слугам в доме, но те говорили ей, что хозяин этого не одобряет. Судя по всему, она находилась на каком–то промежуточном положении между рабыней и свободной женщиной. Атрет избегал общаться с ней, а остальные в доме решили, что будет безопаснее, если и они поступят так же.

Рицпа целыми днями ходила по огромному зданию виллы, как это по ночам делал Атрет. Когда Халев не спал и не хотел есть, она находила какое–нибудь освещенное солнцем место и укладывала малыша на свою шаль. Улыбаясь, она наблюдала за тем, кок он топает ножками, играет, лопочет что–то на своем языке.

Однажды днем она вошла в симпатичную комнату на втором этаже. Ей понравилась эта комната, залитая солнечным светом, проникавшим сюда с балкона. В комнате не было ничего, кроме большой медной вазы, в которой стояла пальма. Рицпа положила Халева на свою шаль в лучах солнца. Малыш повернулся на животик и, поджав пухленькие ножки, стал отталкиваться ими и ползать. Рицпа села рядом и наблюдала за ним.

— Ах ты, маленький лягушонок, — засмеялась она.

Малыш радостно засмеялся в ответ и пополз еще быстрее. Она заметила, что его интересовало, и, взявшись за края шали, потянула ее по мраморному полу.

— Тебе всегда хочется того, что ты не можешь достать, — сказала она.

Халев протянул ручку к сияющей поверхности большой медной вазы. Он снова оттолкнулся ножками, на дюйм приблизившись к своей цели. Крохотными пальчиками он погладил медь, потом заработал ножками еще активнее. Улыбаясь, Рицпа снова взялась за шаль и повернула ее так, чтобы Халев оказался лицом к вазе. Подняв голову, ребенок стал с любопытством смотреть на другого малыша, отражающегося на блестящем медном боку.

— Это ты, Халев.

Он оставил на сияющей поверхности отпечатки своих пальчиков.

Наблюдая за тем, как малыш смотрел на собственное отражение, Рицпа почувствовала, как саму ее охватило острое чувство одиночества. Неужели им так и суждено все время жить здесь и быть отрезанными не только от мира, но даже от остальных людей в этом доме? Она встала, вышла на балкон и посмотрела вниз, на пустой двор. Два охранника возле ворот коротали время, о чем–то разговаривали, смеялись. Несколько рабов ухаживали во внутреннем дворе за растущими овощами.

— Господи, — прошептала Рицпа, — ты знаешь, как я люблю Халева. Я всем сердцем благодарна Тебе за него. Прошу Тебя, не думай, что я неблагодарная, Отец, но мне так не хватает Семея, Иоанна и всех остальных. Я знаю, что, когда у меня была возможность, я мало общалась с ними, но мне так хочется просто быть среди них. Мне так хочется стоять на берегу реки, петь, слушать Твое Слово.

Дорога, ведущая в Ефес, проходила сразу за воротами. В том месте, где она уходила вниз и поворачивала на запад, рос старый теревинф. Рицпа часто видела, как люди располагались в его тени; кто–то спал, кто–то беседовал, другие смотрели на виллу. Были ли они уставшими путниками, отдыхавшими в тени этого дерева, или же это были столь презираемые Атретом аморате, которые только и ждали возможности хоть одним глазком посмотреть на своего кумира?

На холмы, позеленевшие после недавнего дождя, смотреть было куда приятнее. Как хорошо было бы прогуляться по ним, посидеть где–нибудь на склоне и дать возможность Халеву почувствовать своими ножками и ручками нежную зелень травы.

Рицпа обернулась и увидела, что малыш уснул возле вазы. Улыбнувшись, она подошла и опустилась рядом с ним на колени. Не отрывая глаз, она смотрела на него и думала, до чего же он красив. Потом осторожно дотронулась до его ладошки. Ребенок уцепился за ее палец и во сне зашевелил губами.

— Какой же ты чудесный, — прошептала Рицпа и осторожно подняла мальчика на руки. Аккуратно прижав его к плечу, она поцеловала его в щечку. Закрыв глаза, вдохнула аромат детского тельца. Какая сладкая невинность. Новое начало.

— Что ты здесь делаешь?

Тяжелый и зычный голос заставил Рицпу вздрогнуть. Оглянувшись, она поднялась с колен и увидела Атрета, стоявшего в дверях.

— Прости. Я не знала, что мне нельзя заходить сюда.

Атрет вошел в комнату и увидел ее шаль, по–прежнему лежащую на полу, возле блестящей вазы.

— Делай, что тебе нравится.

Рицпа подобрала шаль, встряхнула ее, перекинула через плечо и обернула ею Халева. Улыбнувшись, она посмотрела на Атрета умоляющим взглядом.

— Больше всего мне сейчас хотелось бы погулять с Халевом на холмах.

— Нет, — ответил он, рассердившись на то, что снова едва не поддался обаянию ее красоты.

— Даже с охраной?

— Нет, — Атрет подошел к ней почти вплотную. — И на балкон тоже не выходи, чтобы тебя не увидели там снова.

Рицпа, нахмурившись, посмотрела в сторону балкона.

— Откуда ты мог меня видеть?

Атрет прошел мимо нее и остановился в лучах солнца.

— Можешь не сомневаться, что люди Серта видели тебя.

— Люди Серта? Где?

Он подошел к балконной двери и кивнул в сторону дороги.

— Один сидит вон там, под деревом.

— По виду это простые путники.

— Я помню его по лудусу.

— А-а, — Рицпа тихо вздохнула. — Он может подумать, что я просто служанка, которая убирает верхние комнаты.

— И которая, ничего не делая, стоит на балконе и любуется холмами?

Рицпа покраснела.

— А ты уверен, что это он следит за мной?

Атрет прошел обратно в комнату.

— Да, это следил я. Я в точности знаю, где ты находишься и что ты делаешь. Знаю об этом в любое время дня… — остановившись перед ней, он добавил: — и ночи.

Рицпа выдавила из себя улыбку, и ее сердце при этом забилось чаще.

— Рада слышать, что Халева так хорошо здесь охраняют.

На скулах Атрета заиграли желваки. Он сверкнул на нее глазами. Потом снова прошел мимо. У Рицпы было такое чувство, будто вокруг нее ходит голодный лев.

— Когда–то это была моя комната, — сказал он ровным голосом.

— Пилия мне рассказывала.

Атрет обошел Рицпу с другой стороны и снова посмотрел на нее своим тяжелым взглядом.

— А что еще она тебе рассказывала?

— Она сказала, что ты не любишь приходить сюда. — Рицпа оглядела комнату, и ей очень понравились мраморные стены и красиво оформленный пол. — Красивая комната, солнечная.

— Самая большая и лучшая в доме, — добавил Атрет язвительным тоном.

Встревожившись, она посмотрела на него. В ее голове возникли вопросы, но она не высказала их вслух.

Атрет окинул комнату мрачным взглядом.

— Спальня, достойная царицы.

— Я прошу простить меня за то, что вошла туда, куда не следовало. Больше я сюда не приду. — Извинившись, Рицпа вышла и с облегчением вздохнула, когда оказалась в коридоре, вне власти этих голубых пристальных глаз.

Остаток дня Рицпа провела в атриуме. Она усаживала Халева на край пруда и давала ему возможность болтать ножками по воде. Когда он проголодался, она унесла его в альков и покормила.

Когда Халев насытился, Рицпа пошла на кухню и попросила дать ей что–нибудь поесть. Повар положил ей на блюдо хлеб, фрукты и тонко нарезанные куски мяса. Это блюдо он вместе с небольшим кувшином отнес для нее в помещение, где находился длинный стол, за которым ели и остальные рабы. Поставив приготовленную еду на стол, повар оставил Рицпу. Садясь за стол, Рицпа поблагодарила Бога и стала есть в одиночестве. Тишина действовала на нее угнетающе.

В помещение вошла Пилия с корзинкой, полной хлеба. Рицпа улыбнулась ей и поприветствовала ее, но девушка поставила корзину и быстро отошла от стола. Ее глаза были красными от слез, и когда она посмотрела на Рицпу, в ее взгляде было неприкрытое негодование. Потупившись от смущения, Рицпа растерянно наблюдала за тем, как Пилия разложила хлеб на столе и ушла.

Вздохнув, Рицпа встала. Когда она вышла в коридор, то увидела, как Пилия возвращается с подносом с фруктами. Девушка прошла мимо, демонстративно игнорируя Рицпу. Уязвленная этим, Рицпа вернулась за ней в комнату.

— Что случилось, Пилия?

— Ничего.

— Я вижу, что ты чем–то огорчена.

— Огорчена? — Пилия в сердцах стукнула подносом об стол. — Нет, у меня все просто прекрасно, лучше и не придумаешь! — Она снова вышла из комнаты.

Рицпа взяла Халева поудобнее и ждала. Пилия снова вошла со стопкой деревянных тарелок. Рицпа смотрела, как она с грохотом расставляет их по столу.

— Я тебя чем–то обидела?

Пилия остановилась у края стола, сжав в руке оставшиеся тарелки. Ее глаза снова наполнились злыми слезами.

— Кажется, больше меня никогда не позовут к Атрету в спальню.

Рицпа не знала ничего об их отношениях, и, услышав такие слова, она почувствовала одновременно смущение и боль.

— Но при чем здесь я?

— Только не прикидывайся, что ничего не знаешь, — сказала Пилия, расставляя оставшиеся тарелки.

— Но я действительно ничего не знаю, — с трудом проговорила Рицпа. Закончив свою работу, Пилия молча выбежала из комнаты. Расстроенная происшедшим, Рицпа взяла на руки Халева, обвязала его своей шалью и пошла в свою комнату. Открыв дверь, она увидела, что ее комната пуста. Она едва не лишилась чувств. Она отправилась на поиски Лагоса и нашла его в огромной библиотеке, где он занимался хозяйственными подсчетами.

— Где мои вещи?

— Хозяин приказал перенести их в спальню на втором этаже. Она вспомнила Пилию, и ее щеки покраснели от негодования.

— Зачем?

— Этого он не сказал.

— Где он?

Лагос посмотрел на нее и с явным предостережением в голосе начал:

— Я бы на твоем месте не…

— Где он?

— В гимнасии, но…

Рицпа повернулась и вышла.

Войдя в гимнасий, она увидела Атрета в одной набедренной повязке; он придерживал руками тяжелый металлический брус, лежащий у него на плечах, и делал приседания. Он смотрел на Рицпу так, как будто слышал, как она шла сюда по коридору, как будто ожидал ее появления.

Приложив немало усилий, чтобы дышать как можно ровнее и выглядеть спокойнее, Рицпа подошла к нему. Он не прервал своих занятий, хотя его мощное тело уже изрядно вспотело.

— Пожалуйста, прикажи перенести мои вещи назад, вниз.

— Ты же сама сказала, что эта комната красивая.

— Да, это так, но это еще не значит, что я хочу в ней жить.

Атрет сбросил брус с плеч. Тот упал на мраморный пол с грохотом, эхом разнесшимся по залу. Проснувшись от громкого звука, Халев тихо и жалобно заплакал. Рицпа тщательнее завернула его в свою шаль и прижала к себе, успокаивая.

— Я хочу остаться внизу, там, где я и была, — сказала она со спокойствием, которое показалось необычным даже ей самой.

— Мне плевать, чего ты хочешь, — Атрет взял полотенце и вытер пот с лица. — Ты будешь жить наверху, в комнате, которая находится рядом с моей.

От тревожных предчувствий у Рицпы защемило сердце.

— Если я буду жить так близко от тебя, слуги подумают…

Атрет в сердцах швырнул полотенце на пол.

— А мне плевать, что там кто–то о ком–то думает!

— А мне нет! Речь сейчас идет о моей чести.

— Можно подумать, ты только сегодня появилась в моем доме.

— Но до сегодняшнего дня наши комнаты не были рядом!

В запале Рицпа едва не разболтала Атрету о том разговоре, который у нее только что состоялся с Пилией, но вовремя остановилась.

Ей не хотелось причинять этой девушке дополнительные неприятности. Больше всего ей сейчас хотелось избавиться от неприятностей самой.

— Это неприлично.

— Зато правдиво, — сказал Атрет с решительным блеском в глазах.

Рицпа покраснела.

— Всякий раз, когда ты захочешь видеть своего сына, тебе достаточно щелкнуть пальцами, и я принесу его тебе, — сказала она, сделав вид, что не поняла истинного смысла его слов.

Слегка улыбнувшись, Атрет подошел к ней. Прикоснулся рукой к ее рукам, которыми она прижимала к себе Халева. Рицпа отстранилась, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Атрет потер спинку Халева, не отрывая глаз от Рицпы. Она почувствовала, как малыш расслабился у нее на плече. Атрет протянул к ней руку, погладил ее по шее и слегка приподнял ее лицо пальцами за подбородок.

— А если мне нужна ты, достаточно мне будет щелкнуть пальцами, чтобы ты пришла ко мне?

Рицпа отступила назад и конвульсивно сглотнула, сердце у нее при этом бешено колотилось. Она продолжала чувствовать на лице жар от его прикосновения.

— Нет! — твердо сказала она.

Атрет скривил губы в улыбке.

— Ты уверена? — Прикоснувшись к ее шее, он почувствовал, как сильно бьется ее пульс. Его собственное сердце билось так же. Несколько ночей, проведенных с этой женщиной, — и тот огонь, который занимается в нем, прорвется наружу. — Иным путем убедить тебя было бы проще.

Она вся напряглась, устыдившись своего ответа:

— Я не отношусь к твоим аморате, мой господин.

Он отошел и взял еще одно полотенце.

— Я не ищу того, кто мог бы меня полюбить, — сказал он. Криво улыбнувшись, он вытирал пот с груди.

— Когда я просила не играть со мной, Атрет, я имела в виду именно такие игры.

— В другой раз ты сказала, что мне нужно играть.

— Со своим сыном. Но не со мной.

— Я думаю, с тобой было бы веселее.

Рицпе хотелось оказаться от него как можно дальше. Повернувшись, она направилась к двери именно с таким намерением.

Атрет схватил ее за руку и снова повернул лицом к себе.

— Не смей поворачиваться ко мне спиной.

Халев опять проснулся и заплакал.

Атрет стиснул зубы.

— Я тебя сюда не звал, — сказал он. — Я не просил тебя сюда приходить.

— Прошу простить меня. Если ты меня отпустишь, я уйду.

Его пальцы до боли сжали ее руку.

— Теперь, раз уж ты здесь, уйдешь тогда, когда я тебе скажу. — Его голубые глаза горели огнем. — Ты теперь будешь жить в комнате Юлии, хочешь ты того, или нет. — Видя, как ей больно, он отпустил ее.

— Мне она не нравится, — кратко сказала Рицпа, инстинктивно прижимая к себе Халева и отходя подальше от отца ребенка.

— Жить ты будешь там, где я тебе скажу. А нравится тебе это или нет, это уже твое дело. Но ты будешь там жить! — Его улыбка стала презрительной. — И не надо смотреть на меня так. Я еще в жизни не изнасиловал ни одной женщины и не собираюсь делать этого впредь. — Он довольно бесцеремонно оглядел ее. — И если ты такая чистая, какой сама себя считаешь, у тебя проблем не возникнет, не так ли?

Рицпа стиснула зубы.

Он отошел назад, к брусу, и снова поднял его на плечи. Обернувшись, он увидел, что Рицпа по–прежнему стоит посреди помещения и неотрывно смотрит на дальнюю стену. Он видел, в каком она смятении, и понимал, почему.

— Теперь я могу идти, мой господин? — с трудом проговорила она.

— Нет! — Атрет снова приступил к своим упражнениям, оставив женщину стоять посреди зала и молчать.

Она неподвижно стояла и ждала. Он с удовольствием смотрел на нее, а ее огорчение доставляло ему еще большую радость. Пусть она поскрипит зубами, как когда–то он скрипел из–за нее. А он нарочно потянет время. Наконец, он бросил брус.

— Можешь идти. Но помни: в следующий раз, если захочешь со мной поговорить, пошли ко мне Лагоса, чтобы сначала спросить у меня разрешения!

Галл сообщил, что Серта видели идущим по дороге из Ефеса. Узнав об этом, Атрет выругался про себя. У него не было ни малейшего желания иметь дело с этим человеком. Он уже хотел было приказать Галлу не впускать его, но потом придумал нечто получше. Атрет никогда не заботился о том, чтобы оказывать римским вельможам особые почести, но инстинктивно знал, что с Сертом надо вести себя очень осторожно.

— Прими его и пригласи в триклиний, — сказал он, и Галл ушел. — Лагос, принеси вина и приготовь нам поесть.

— Да, мой господин, — сказал Лагос. — Что–нибудь еще?

Атрет нахмурился и стал лихорадочно соображать. Он прекрасно помнил, какой интерес проявил Серт к Рицпе и к ребенку во время предыдущего визита.

— Пусть вдова останется в своей комнате. Позаботься об этом. Запри дверь!

— Да, мой господин, — сказал Лагос и поспешил выполнять сказанное.

— И пусть Пилия послужит нам! — крикнул Атрет ему вслед. Эта девушка была мила, наверное, достаточно мила для того, чтобы отвлечь Серта от мыслей о Рицпе. Атрет и сам приложит к этому все силы.

Серт тепло поприветствовал Атрета, пожал ему руку, широко улыбнулся, видя, какой радушный прием ему оказали, но все же понимая, что это сделано не случайно.

— Прекрасно выглядишь, мой друг, — сказал он, дружески хлопнув Атрета по плечу.

— Садись. Выпей вина, — сказал Атрет, жестом указав на один из уютных диванов, и сам уселся напротив.

— После нашей с тобой предыдущей беседы я уж думал, что ты укажешь мне на дверь, — сказал Серт, принимая приглашение.

— Сначала я хотел именно так и поступить, но ведь ты бы просто так все равно не ушел.

— Ты меня очень хорошо знаешь, — улыбнулся Серт. — Как и я тебя, Атрет. После многомесячного уединения ты тут, наверное, уже с ума сходишь. Иначе ты бы не был таким гостеприимным.

Атрет ответил ему циничным взглядом.

— Может быть и так, но я еще не настолько сошел с ума, чтобы возвращаться на арену.

— Жаль, — вздохнул Серт, — но я все же не теряю надежды. — Он оглядел миловидную девушку, которая в этот момент вошла в триклиний с кувшином вина. Сначала она налила вина Атрету. Серт наблюдал за тем, как Атрет бросил страстный взгляд на ее пышные локоны. При этом гость с досадой пытался сообразить, что все это могло означать. Кожа девушки порозовела. Служанка была явно взволнована, когда Атрет улыбнулся ей.

— Не забудь о моем госте, — мягко сказал ей германец, проведя рукой по ее стану и слегка шлепнув по заду.

— О, прости, мой господин, — заикаясь, произнесла девушка и повернулась к Серту.

Когда она ушла, Серт приподнял брови в знак удивления.

— Новое приобретение?

— Я купил ее для Юлии, — озорно улыбнулся Атрет. — А теперь она служит мне.

Серт засмеялся, скрывая свое неудовольствие и попивая вино.

— А что это за очаровательную вдову я видел здесь в прошлый раз?

— Пилия лучше, — сказал Атрет, стараясь при этом вспомнить, говорил ли он Серту, что Рицпа вдова. Если нет, это наводило на тревожную мысль о том, что Серт уже кое–что о ней знает.

Интересно, что еще было ему известно?

Серт оценивающе посмотрел на Атрета.

— От той ты уже устал?

— Ее запросы не отвечали моим намерениям.

— Она красива.

— Но язык у нее оказался подобен жалу скорпиона.

— Продай ее мне.

Кровь ударила Атрету в голову.

— Вряд ли она придется по вкусу тому, кто любит светлокожих блондинок из Британии, — сардонически сказал он Серту.

Серт успел разглядеть мелькнувший в глазах собеседника огонь, который Атрету в следующее мгновение с большим трудом удалось скрыть. Серт остался очень доволен. Теперь ему стало ясно, что Пилия была не более чем изящной уловкой. Значит, между Атретом и вдовой установились какие ни на есть, но все–таки отношения.

— У меня есть с десяток гладиаторов, которые с удовольствием составили бы ей компанию, — сказал он, пожав плечами, продолжая свою игру и внимательно следя за реакцией Атрета.

— Так что ты скажешь? — спросил Серт, растянув губы в самодовольной кошачьей улыбке. — Назови цену.

Огонь, который разгорелся было в Атрете, превратился в лед.

— Дай мне подумать, — сказал он, как бы принимая предложение Серта. Он налил себе еще вина. Откинувшись на диване, он как можно непринужденнее улыбнулся. — Тебе ведь тогда придется забрать и ее писклявого щенка. Он внимательно всмотрелся в глаза Серта и увидел в них блеск.

Упоминание о ребенке встревожило Серта. Если это ребенок Атрета, он, разумеется, так просто его не отдаст.

— Я и забыл, что у нее ребенок.

— Да, представь себе. Ты ведь видел его в прошлый раз. Она оборачивает его в свою шаль и носит у груди. Он просто растет у нее на руках.

— Я так понимаю, что причина твоего недовольства ею именно в этом ребенке, — сказал Серт.

— Пожалуй, да, — сухо произнес Атрет.

Вновь вошла Пилия, неся на подносе деликатесы. Когда она в первую очередь поднесла поднос Атрету, ее глаза просто пылали. Атрет знал, о чем она думает. Неужели все женщины такие дуры? Он взял хороший ломоть свинины, обмакнул его в соус и стал смачно поедать, несмотря на отсутствие аппетита. Серта это, кажется, забавляло.

— Кстати, о женщинах, — сказал Серт, взяв с подноса лишь горсточку фиников, — говорят, что великий Атрет, непобедимый на арене, был сражен без боя обаянием первой красавицы Рима. — Это был безошибочный удар по самолюбию Атрета. Прекрасно. Гордость Атрета всегда была самой большой его слабостью.

— И кто же распространяет эти слухи, Серт? Уж не ты ли?

— Чтобы потом прийти сюда и все это тебе рассказать? Ну не такой же я идиот, Атрет, да и жить мне пока еще не надоело. Может быть, это госпожа Юлия наговорила про тебя много такого… в весьма нелестных тонах?

— Что до этой ведьмы, то пусть она трезвонит на всех углах все, что ей вздумается, — мне до этого нет никакого дела!

— А ты, значит, в это время будешь сидеть здесь в одиночестве и зализывать свои раны?

Атрет посмотрел на него.

— Что значит, зализывать раны? — тихо переспросил он.

Серт почувствовал, как у него мурашки забегали по спине от взгляда этих голубых глаз, но при этом не оставил попыток дальше бить по самолюбию гладиатора.

— Какой бы ни была правда, Атрет, но со стороны именно так все и выглядит.

— Даже для тебя?

Серт нарочито заколебался. Лицо у Атрета стало каменным. Этот германец обижался так же быстро, как когда–то выхватывал свой меч.

— Должен признаться, мне это непонятно. Или ты забыл, что и я приложил руку к тому, чтобы купить тебе эту виллу?

Атрет ничего не забыл. Как не забыл он и того, зачем эта вилла была ему нужна. Для Юлии Валериан.

— Да не обращай ты внимания на эти слухи, — успокаивающим тоном произнес Серт, прекрасно понимая, что, как он того и хотел, ему удалось посеять в сознании Атрета семена, которые непременно дадут всходы. У этого германца сердце воина, и он не потерпит мысли о том, что его победила какая–то женщина. — Да, тебе привет от Руфа Помпиния Пракса.

— Это еще кто такой? — прорычал Атрет.

— Племянник префекта Рима. Он устраивает пир в честь дня рождения Тита. Ты приглашен.

— У меня нет времени, Серт, — сказал Атрет, откинувшись на диване. — Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу положить конец всяческим толкам обо мне. — Атрет добавил, что не понимает, зачем этот племянник префекта пригласил его туда.

— Пракс не тот человек, который прощает обиды. Он ведь может снова заковать тебя в цепи.

— Я заслужил свою свободу.

— Тогда не разбрасывайся ею, обижая человека, который служит ушами императора и его брата, Домициана.

При упоминании Домициана Атрет стиснул зубы.

— А еще Пракс ненавидит этих христиан, которые распевают перед смертью, — продолжал Серт. — Для него нет большей радости, чем охотиться за ними, он желает уничтожить их всех.

— А я‑то здесь при чем? — сказал Атрет, прекрасно понимая, почему Серт затеял этот разговор. — Единственная христианка, которую я знал, — это Хадасса, и сейчас она мертва.

— Тогда я советую тебе держаться подальше от всех христиан, которые только могут повстречаться на твоем пути.

Атрет тут же подумал о Рицпе, находившейся сейчас у себя, наверху. Если Серт знал, что она вдова, наверняка он пронюхал и о том, что она христианка.

Серт увидел, что его предупреждение возымело действие.

— Пракс уважает тебя за твою храбрость. Когда ты сражаешься, в тебе просыпается сердце льва, и он хочет оказать тебе большую честь. Предоставь же ему такую возможность. — Губы Серта слегка скривились. — Твой весьма невежливый отказ будет воспринят не иначе как обида.

— Тогда скажи ему, что лев до сих пор зализывает раны, которые нанес ему Рим.

Почувствовав обиду, Серт потер финик, который держал в руке.

— Стоит Праксу только заподозрить, что ты способствуешь распространению этого культа, ему достаточно будет щелкнуть пальцами — и ты снова окажешься в кандалах.

Атрет холодно посмотрел на него.

— А кто сказал, что я что–то распространяю?

Серт отправил финик в рот и аппетитно разжевал его. Запив его вином, он встал.

— Я вижу, ты злоупотребляешь моим расположением к тебе.

— Тебя это когда–нибудь останавливало?

Серт улыбнулся и покачал головой.

— Ох, Атрет, твоя гордость когда–нибудь тебя погубит.

— Моя гордость спасла мне жизнь. — Атрет встал. Допив вино, он со стуком поставил кубок на стол. — Но, пожалуй, ты прав. Я, наверное, засиделся в этих горах. Он прошел с Сертом через атриум в переднюю. — Праксу пока ничего не говори. Я подумаю над его приглашением и пришлю тебе свой ответ.

Серт решил не показывать своего торжества.

— Только не затягивай. Празднование через семь дней. — Когда они подошли к входной двери, слуга открыл ее перед ними. Серт пожал Атрету руку. — Ты победил всех врагов на арене, Атрет. Теперь пришло время узнать врагов за ее пределами.

— Я учту твой совет, — сказал Атрет, загадочно улыбнувшись. Но его глаза стали холодными, когда он наблюдал, как Серт прошел через передний двор, сказал что–то Галлу и вышел за ворота.

Рицпа услышала, как что–то разбилось о стену. Вздрогнув, она замерла и прислушалась. С того момента, как охранник сказал ей, что пришел Серт и что ей велено оставаться в своей комнате, она закрыла дверь и не переставала молиться.

Атрет кричал что–то невразумительное. Рицпе снова стало тоскливо, и она с тяжелым сердцем стала думать, что же произошло там, внизу, что так вывело германца из себя. Приходила на ум только одна мысль — ничего хорошего.

Кто–то дважды постучал в дверь. Глубоко вздохнув, Рицпа прошла через комнату и отодвинула засов. На пороге стоял Сила.

— Атрет хочет говорить с тобой.

— Сейчас? — что бы ни произошло внизу, было очевидно, что ей придется вынести на себе всю тяжесть происшедшего.

— Он сказал, чтобы ты оставила ребенка.

— На кого? На тебя?

Сила отступил на шаг назад.

— Он не сказал.

Рицпа взяла Халева. Обернув его в шаль и устроив у себя на руках, она пошла за Силой из своей большой комнаты по верхнему коридору. Дверь в комнату Атрета была открыта. Рицпа остановилась на пороге. Атрет повернулся к ней. Увидев ребенка у нее на руках, он выругался по–германски.

— Я же сказал, чтобы ты его оставила!

— Но его не на кого оставить, мой господин, — возразила Рицпа, не входя в комнату.

— Где кормилица?

— Хильда работает сейчас на кухне.

— Только не сегодня. Позови ee! — сказал Атрет, кивнув Силе. Стук кованых сандалий охранника эхом раздался по верхнему коридору. Атрет возбужденно прохаживался по комнате, что–то бормоча на своем языке. Белье с его постели было разбросано по полу. Он в сердцах пнул его.

Появилась запыхавшаяся Хильда. Рицпа развязала шаль и отдала Халева ей в руки.

— Он уснет, если ты уложишь его в кроватку, — сказала Рицпа и мягко коснулась ладонью руки женщины. — Не оставляй его одного.

— Хорошо, моя госпожа. — Кормилица перевела беспокойный взгляд на Атрета и ушла. Сила отступил на шаг назад, чтобы дать ей дорогу.

— Смотри всюду в оба, — рыкнул но него Атрет. — Я хочу поговорить с госпожой Рицпой наедине. — Сила ушел, оставив ее одну на пороге. — Заходи и закрой дверь, — сказал ей Атрет тоном, не терпящим возражений.

Рицпа сделала, как он просил, чувствуя сильное волнение. Состояние Атрета могло означать только одно:

— Серт знает о Халеве, так?

— Нет, но Серт знает о том, кто ты. — Атрет мрачно усмехнулся. — Он, наверное, знает о тебе больше, чем я!

Рицпа облегченно вздохнула.

— И что тут особенного? Почему такая обыкновенная женщина, как я, стала интересна такому человеку, как Серт?

— С твоей помощью он хочет заставить меня снова сражаться. — Атрет уже не скрывал своего раздражения по поводу того, что Рицпа ничего не может понять. Он скривил губы в циничной улыбке. — Он думает, что ты моя любовница.

Щеки Рицпы покраснели.

— Надеюсь, ты разъяснил ему, что это не так, мой господин.

— Я сказал ему, что твой язык подобен жалу скорпиона, и это действительно так. Я сказал ему, что устал от тебя, и это действительно так. В ответ он оказал мне большую милость, предложив, чтобы я продал тебя ему. Я обещал подумать.

Рицпа побледнела.

— Что ты обещал? — произнесла она упавшим голосом.

— Я знал, что ты послана мне как проклятие, с того самого момента, как увидел тебя! — слова Атрета были подобны ударам молота.

— Ты не можешь продать то, что тебе не принадлежит! — сказала Рицпа, с трудом сдерживая дрожь. Он что, совсем из ума выжил?

— Ты христианка, — из уст Атрета это прозвучало как обвинение.

— О моей вере ты знал еще до того, как я пришла сюда.

— О том, что ты здесь, может узнать человек, который запросто может снова лишить меня свободы.

Рицпа закрыла глаза. Потом, тяжело вздохнув, с тревогой посмотрела на германца. Мысль о том, чтобы уйти отсюда, даже не приходила ей в голову, потому что без Халева она не представляла себе жизни.

— Мне бы хотелось вышвырнуть тебя вон.

Закусив губу, Рицпа сцепила руки перед собой. «Ни слова, — сказала она себе. — Господи, дай мне силы промолчать».

— Но если бы я действительно сделал это, люди Серта об этом бы тут же узнали. И сообщили бы Серту о том, что ребенок остался со мной. Он бы захотел узнать, почему, и очень быстро ему бы все стало ясно.

— О Господи Боже, защити нас, — зашептала Рицпа, быстро осознав, каким образом совершенно невинный малыш может стать орудием в руках такого бездушного человека, как Серт.

Атрет снова изрек проклятие.

— И вот теперь, из–за тебя, мне придется либо склониться перед одним кровавым римским аристократом, либо закончить жизнь на арене! — Перейдя на крик, Атрет пнул ногой стол и перевернул его, разбив при этом изящный глиняный светильник.

Рицпа вздрогнула, но осталась стоять на месте. Отец, укажи мне выход. Дай мне нужные слова. Что нам делать? И тут ей пришла в голову пугающая, просто ужасная идея. Она даже не хотела о ней говорить, но это было единственное решение, которое она видела.

— Ты говорил, что хочешь вернуться в Германию.

Атрет повернулся к ней и посмотрел ей в глаза.

— Я бы уже давно сделал это, если бы не два обстоятельства!

— Твой сын, — сказала Рицпа, прекрасно понимая эту причину. Халеву было всего четыре месяца, и путешествие для него было бы трудным и опасным. — А вторая причина?

Атрет снова изрек какое–то короткое проклятие на своем языке и повернулся к ней спиной. Запустив пальцы в свои длинные светлые волосы, он вышел на балкон. Рицпа нахмурилась. Какой бы ни была эта причина, было ясно, что Рицпе он о ней не расскажет. Затем Атрет вернулся в комнату, и на его красивом лице ясно отражались все его эмоция.

— Я несколько месяцев добирался до Капуи, — произнес он сквозь зубы. — Потом меня перевезли в Рим. Затем Серт договорился обо мне с Веспасианом и привез меня сюда. На корабле. Этот путь занял две недели. — Он засмеялся, и его смех был на грани истерики. — Я бы вернулся в Германию хоть сейчас, если бы знал, как туда добраться!

Рицпа видела, чего ему стоило это признание, и быстро ответила:

— Мы все узнаем о том, где это и как туда добраться.

Атрет поднял голову и сверкнул глазами.

— Мы?

— Ты сказал, что ни за что не бросишь своего сына.

— Не брошу.

— Куда отправится Халев, туда отправлюсь и я.

Атрет едко засмеялся.

— И ты оставишь Ефес и все, что тебе дал этот город? — спросил он сухим, недоверчивым тоном.

— Не скрою, мне хотелось бы остаться здесь, — откровенно сказала Рицпа. — Все то, что я слышала о Германии, меня, мягко говоря, не привлекает. — Она увидела, как Атрет проглотил эту обиду. — Но Халев для меня дороже, и ради него я готова все бросить. И если Серт действительно такой, как ты его описываешь, я не сомневаюсь, что он, не задумываясь, воспользуется малышом, для того чтобы властвовать над тобой.

— Так.

— Тогда, для того чтобы Халев был в безопасности, остается единственный выход — держать его как можно дальше от Серта.

От неотрывного испытующего взгляда Атрета Рицпа чувствовала себя неловко. О чем он думает?

— На этот путь понадобится немало денег, — сказала она.

Он мрачно рассмеялся.

— Все, что у меня было, и большая часть того, что я заработал, ушло на эту виллу. — Атрет оглядел свою комнату так, будто видел ее впервые. — Теперь я понимаю, почему Серт так хотел купить для меня это место, — мрачно добавил он. — Эти стены держат меня в узах так же крепко, как камера лудуса.

— Ты можешь ее продать.

— Только он обязательно узнает об этом, да и вряд ли я продам ее, до того как Руф Помпиний Пракс устроит свой пир! — Он снова в сердцах выругался.

— Для Бога нет ничего невозможного.

Он насмешливо посмотрел на нее.

— Почему ты так уверена, что твой Бог поможет мне?

— А почему ты думаешь, что нет? — Рицпа не стола ждать его ответа. — Я пойду и поговорю с Иоанном. Он поможет нам.

— Тебе нельзя покидать пределов этой виллы!

— Я должна это сделать, чтобы разузнать все, что нам нужно. Христиане есть везде. Я знаю одного торговца, который объездил всю империю. Если кто и знает, как добраться до Германии, так это он. Может быть, он сможет дать нам какой–нибудь план, чтобы показать путь.

Атрет хотел было что–то ей возразить, но она торопливо продолжила:

— И учти еще одно: если я уйду отсюда, это заставит Серта пересмотреть свои представления обо мне и о Халеве. Если я уйду вместе с Халевом, разве Серт не подумает, что я тебе не столь дорога, как ему казалось? Ты ведь меня не отпустил бы отсюда с твоим ребенком.

Атрет нахмурился, подумав, что ее идея вполне разумна. И все же оставались некоторые сомнения.

— Серт может просто привести тебя в лудус и допросить.

Встревожившись от такого предположения, Рицпа бросила взгляд в сторону балкона.

— Он что же, сидит под тем деревом и следит за нами?

— Там его нет. Там сидят его люди.

Прикоснувшись дрожащей рукой к шее, Рицпа немного успокоилась.

— Если он не дал им указаний привести меня в лудус, я не думаю, что они будут действовать по собственной инициативе. Они просто будут наблюдать, докладывать ему и ждать его указаний. А пока они их получат, я уже буду в Ефесе.

— Где тебя легко будет разыскать, — с досадой добавил Атрет. — Один из них наверняка последует за тобой.

— За мной уже следили раньше, Атрет. Я умею прятаться. — Едва сказав это, Рицпа поняла, что лучше бы она этого ему не говорила.

Атрет прищурил глаза, подозрительно всматриваясь в ее лицо.

— Вот как? — произнес он угрожающе–вкрадчивым тоном. — Если ты так ловко умеешь прятаться, тогда скажи мне, пожалуйста, как я потом разыщу тебя? — Фыркнув, он рассмеялся. — А ведь ты уже почти меня убедила. Только я не такой дурак. Ты думаешь, что я просто так дам тебе моего сына и буду спокойно смотреть, как ты уходишь!

— Атрет, я даю тебе слово…

— Твое слово для меня ничего не значит! — Он отвернулся, раздраженно потирая шею.

Рицпа вздохнула, подавляя в себе разочарование. Ее заверения в собственной честности не прибавили германцу доверия к ней. Доверие необходимо заслужить, а времени на это уже не было.

— Ну что ж, тогда остается еще один путь, — сказала она прямо.

— Надеюсь, он лучше.

— Отправляйся на этот пир и сделай вид, что тебе там все нравится.

Атрет резко обернулся к ней.

Ее раздражение нарастало.

— Или можешь пойти туда, окинуть всех злобным взглядом и прямо в глаза оскорбить этого римлянина! Так ты сохранишь свою гордость. А Серт от тебя только этого и ждет!

Атрет стиснул зубы и закрыл глаза.

Рицпа подошла к нему и в отчаянии заговорила вновь:

— Атрет, прошу тебя, умерь свою злобу, хотя бы ради собственного сына. Подумай, прежде чем что–то делать.

Атрет цинично засмеялся.

— А может быть, я скажу Серту, что устал жить в этих горах и хочу жить в Ефесе, чтобы наслаждаться всеми прелестями этого города, — произнес он с сарказмом. — Это ему понравится. — Он чувствовал себя львом, которого выгнали на арену. Пути назад нет. Бежать некуда. Рано или поздно, но Серт своего добьется — ни перед чем ни останавливаясь и не задумываясь над тем, через чью жизнь он при этом перешагнет!

— Отпусти меня к Иоанну, — тихо сказала Рицпа. — Он поможет нам.

Атрет ничего не сказал. Она подошла к нему ближе и осторожно положила руку ему на плечо. Его мышцы напряглись. Она убрала руку.

— Прошу тебя. Я узнаю все, что смогу, и сообщу тебе. Клянусь всей своей жизнью!

— Похоже, у меня нет выбора, — мрачно произнес он.

— Тогда мне нужно идти как можно скорее, — сказала Рицпа, повернувшись к двери. — Я возьму с собой часть вещей, чтобы все выглядело так, будто ты меня выгнал.

Атрет задержал ее. Повернув ее к себе движением одной руки, другой он схватил ее за шею.

— Только запомни, женщина. Если через два дня от тебя не будет никаких вестей, я отправлюсь тебя искать. Даже не пытайся бежать от меня с мальчиком, иначе, клянусь всеми богами вселенной, я тебя из–под земли достану, даже если мне придется для этого обратиться за помощью к Серту! И тогда, — при этих словах Атрет слегка сжал ей горло, — ты пожалеешь, что вообще на свет родилась! — Он отпустил ее так, будто прикосновение к ней было для него унизительным оскорблением.

Рицпа приложила к шее руку, не в силах скрыть свою дрожь. Из ее глаз полились слезы.

_ Я знаю, что пока ты мне не веришь, но когда мы вместе пройдем через все это, ты поймешь, что мне можно доверять.

Мрачным взглядом Атрет наблюдал, как она идет к двери.

— Два дня, — повторил он.

Рицпа вышла и закрыла за собой дверь. Чувствуя, как сильно бьется сердце, она поспешила по коридору в свою спальню.

— Все в порядке, моя госпожа? — спросила ее Хильда, когда Рицпа вошла. — Ты такая бледная.

— Ничего хорошего, — откровенно сказала ей Рицпа. — Я должна уйти. — Она расстелила шаль, положила в нее Халева, обвязала шаль вокруг себя так, чтобы прижать его к груди.

— Он гонит тебя? Куда же ты пойдешь?

— У меня есть друзья в городе. Пойду к ним. — Рицпа оглядела свое нехитрое имущество и покачала головой. — У меня есть Халев. Это для меня самое дорогое.

— Но он не отпустит тебя со своим сыном!

— Халев мой сын, а Атрет не посмеет лишить меня того, что принадлежит мне, — сказала Рицпа. Ей до сих пор казалось, что он сдавливает ей горло.

Когда она вышла в коридор, ее сердце подпрыгнуло при виде стоящего там Атрета. О Господи, Бог милости, только бы он не передумал! Во взгляде германца была видна какая–то неуверенность и не характерная для него ранимость.

— Запомни, что я тебе сказал, — прошептал он, проходя мимо нее.

Рицпа остановилась и посмотрела ему вслед.

— Запомни и ты, что я тебе сказала.

Она быстро спустилась по ступеням. Пересекла двор и подошла к воротам, возле которых стоял Галл.

— И куда это ты собралась? — спросил он, встав у нее на пути.

— Пропусти ее, — приказал ему Атрет, спускаясь по ступеням и идя к ним через двор. — Я сказал ей, чтобы она убиралась отсюда.

Галл сочувствующим взглядом посмотрел на женщину и открыл ворота.

Атрет протянул Рицпе какой–то кожаный сверток.

— Забирай, — небрежным тоном сказал он. Рицпа послушно взяла сверток, состроив жалкую гримасу. Кожа мешочка была влажной и мягкой. Это был тот самый мешочек, который она бросила в фонтан в самый первый день их встречи. Очевидно, он так и пролежал в фонтане до сего дня; в нем было полно золотых монет.

— Считай, что это плата за оказанные тобой услуги.

Рицпа поняла, что Атрет на самом деле имел в виду. Кивнув, она повернулась и вышла за ворота. И тут же заторопилась по дороге, прижав к себе Халева, чтобы уберечь его от холодного ветра, дувшего с востока, — наступала зима.

Проходя мимо теревинфа, она увидела нескольких мужчин, сидящих в тени дерева и разговаривающих между собой. Казалось, они не проявляют к ней никакого интереса. Дойдя до изгиба дороги, Рицпа украдкой посмотрела назад.

Один из них шел за ней следом.

Как ни пыталась Рицпа оторваться от своего преследователя, она чувствовала его присутствие вплоть до того момента, как добралась до дома Иоанна. Ощущая сильную усталость, она постучала в дверь. Дверь ей открыл Клеопа. Он несказанно обрадовался такой долгожданной гостье и тут же пригласил ее в дом.

— Иоанна сейчас нет, но он скоро должен вернуться, — сказал Клеопа, проводив Рицпу в дом. — Садись. Я вижу, ты устала.

— Да, действительно, — сказала Рицпа, устало опускаясь на диван возле жаровни. Тепло жаровни после долгого пути под холодным ветром казалось таким уютным. — Я от Атрета.

— Что–то случилось?

— Да, случилось, — ответила Рицпа, развязывая шаль и кладя Халева и мешочек с золотыми монетами на диван, рядом с собой. Она все еще дрожала от холода.

Клеопа придвинул жаровню к ней поближе.

— Халев такой хорошенький, — сказал он, с улыбкой глядя на малыша. — С тех пор как я его видел в последний раз, он вырос.

— С того дня, как Иоанн дал его мне в руки, он стал в два раза больше, — улыбаясь, сказала Рицпа, хотя ей нелегко было нести ребенка вместе с мешочком золотых монет всю эту длинную дорогу. Улыбаясь, она дала Халеву возможность ухватить ее за палец и попробовать подтянуться.

Клеопа положил руку ей на плечо.

— Пойду, принесу тебе вина и что–нибудь поесть.

Рицпа поблагодарила его и снова обратила все свое внимание на ребенка.

— Ну вот, мой маленький, теперь я тебя развязала, можешь ползать, как тебе хочется, — сказала она, пощекотав его по животу. Радостно засмеявшись, малыш стал болтать ножками. Потом, взяв свою ножку в рот, начал ее сосать, с улыбкой глядя на Рицпу. Она легонько шлепнула его и встала.

Подойдя к окну, она осторожно оглядела улицу. Преследовавший ее человек стоял в тени расположенного напротив дома и следил за домом Иоанна. Она отошла от окна, чувствуя, как у нее заболело сердце.

Дрожа, она снова подошла к Халеву и села рядом с ним.

Вернулся Клеопа.

— Может, тебе помочь?

— Боюсь, я навлеку беду на Иоанна, — сказала Рицпа, в то время как Клеопа поставил перед ней поднос с едой. — За мной шел какой–то мужчина. Я пыталась оторваться от него, но он, как прилипала, не отставал от меня. Ты можешь его увидеть. На нем черная одежда, он стоит здесь, на улице. Наверное, мне лучше уйти сейчас, пока…

— И куда ты пойдешь?

— Не знаю, но тот человек, который организовал все это, — могущественный вельможа, который связан с аренами. — Рицпе стало страшно при мысли о тех последствиях, которые могут обрушиться на Иоанна и других ее друзей, если они окажутся на пути Серта. — Я не думала…

Клеопа налил вина в небольшую глиняную чашу и протянул ей.

— Уже поздно. На, попей, поешь.

Его спокойный тон подействовал на женщину успокаивающе. Клеопа не испытывал страха. Все было в воле Бога, а не Серта. Даже император всей Римской империи не имел власти над Господом. Рицпа улыбнулась Клеопе.

— Я так скучала по тебе, по Иоанну, по остальным друзьям.

— А нам не хватало тебя.

Звук открываемой двери заставил ее вздрогнуть. Вино пролилось ей на пальцы, и она поставила чашу на стол. Как же она теперь всего боялась! Клеопа поднял руку успокаивающим жестом и встал.

— Наверное, это Иоанн или кто–нибудь из братьев, — сказал он и вышел в переднюю. Рицпа услышала голоса и поняла, что это вернулся апостол.

— Слава Богу, — сказала она, бросаясь навстречу входящему Иоанну. Она обняла его, слезы жгли ей глаза. Он обнял ее в ответ с отцовской нежностью. Когда же она отступила на шаг, Иоанн нежно поцеловал ей руки. Его насторожили ее слезы.

Рицпа улыбнулась апостолу.

— Я так рада видеть тебя, Иоанн.

— И я тебя, — сказал он.

В этот момент закричал Халев, лежащий на диване, и Рицпа опять вздрогнула. Иоанн в знак утешения погладил ее по плечу и подошел к малышу. Смеясь, он взял младенца на руки.

— Ты посмотри, кто к нам пришел, Клеопа! — сказал он, улыбаясь Халеву. Халев болтал ножками, как лягушонок, радуясь тому, что снова оказался в центре внимания. Иоанн прижал Халева к себе и погладил его пальцем по щечке, отчего малыш снова засмеялся.

Рицпа слегка успокоилась, видя сына на руках у апостола. В отличие от Атрета, Иоанн легко находил с детьми общий язык. Она села на диван и с улыбкой наблюдала за ними. Апостол тоже сел и посадил мальчика к себе на колени. Халев уперся ножками ему в живот. Иоанн взял его за лодыжки и стал играючи покачивать его ножки. Смеясь, Халев радостно размахивал ручками.

— Что может быть прекраснее детской невинности? — сказал Иоанн, с улыбкой глядя на Халева. — Помню, как дети увивались за Иисусом, когда мы проходили по городам. — Он покачал головой, вспоминая. — Сначала мы пытались отогнать их, они казались нам такими же надоедливыми, как мухи, — сказал он, тихо смеясь, — а Иисус собрал их возле Себя и благословил каждого. Он тогда сказал, что если мы не будем похожи на детей, то не войдем в Небесное Царство.

Рицпа нежно улыбнулась.

— Смиренными и беззащитными.

— И полностью открытыми для Божьей любви и правды, — добавил с улыбкой Иоанн. Он посмотрел на Клеопу, и слуга подошел, взял Халева на руки, потом сел на диван, рядом с Рицпой, и посадил малыша себе на колени. Он покачал перед ним плетеной веревкой, и Халев потянулся к ней, пытаясь ее ухватить.

— Меня привел к тебе страх за Халева, — сказала Рицпа. — Человек по имени Серт собирается сделать все возможное, лишь бы заставить Атрета снова сражаться на арене. Если только он узнает, что Халев — сын Атрета, он не остановится и перед тем, чтобы добиться своего, используя ребенка. Я бы спрятала его, если бы могла, но Атрет не позволяет мне забирать его надолго.

— Как мы можем вам помочь?

— Атрету нужно помочь покинуть Ефес. Но теперь, когда я здесь, мне кажется, вам не стоит ввязываться в это. Серт очень могуществен.

— Могущественнее Бога?

Рицпа вздохнула и закрыла глаза.

— Нет, — тихо сказала она. Она снова посмотрела на Иоанна, смутившись тем, что ей еще не хватает веры. — Я слаба, Иоанн. За те последние недели, которые я провела вдали от твоих проповедей, от моих братьев и сестер во Христе, я ослабела в вере. Жить с Атретом… нелегко. — Как она могла объяснить такому человеку, как Иоанн, каким образом Атрет воздействовал на нее? — Он никому не доверяет. А мне особенно.

— И все же он позволил тебе прийти ко мне.

— Потому что понял, что другого пути, для того чтобы узнать, как выбраться из Ионии, у него нет. Я не хочу его осуждать, Иоанн. У него была такая тяжелая и жестокая жизнь. Но в нем столько ненависти, и мне больно чувствовать это. Из–за того что его предала любимая женщина, он теперь думает, что никому из женщин нельзя верить.

— Он позволил тебе принести сюда Халева.

Рассердившись, Рицпа встала.

— Если бы Атрет сам мог кормить Халева грудью, он бы уже в первый день вырвал его у меня из рук, а меня вышвырнул бы за ворота!

Клеопа встал.

— По–моему, малыша нужно вымыть.

Рицпа посмотрела на него и устыдилась своей несдержанности.

— Ой, у меня нет чистого белья, — тут же сказала она извиняющимся тоном.

Слуга улыбнулся.

— Ничего, у нас найдется.

Рицпа понимала, что он просто дает ой возможность поговорить с Иоанном наедине.

— Спасибо тебе, Клеопа, — тихо сказала она. Кивнув ей, Клеопа вышел с Халевом.

Она посмотрела на Иоанна.

— Прости, — сказала она. — Я всегда сначала говорю, а потом думаю. — В ее голове роилось столько мыслей.

— Не ты одна, Рицпа, — он слегка улыбнулся. — Иисус звал меня и Иакова Воанергес. Сынами грома.

Рицпа засмеялась.

— Тебя? Ну что ж, тогда, наверное, со мной еще не все потеряно.

— Ты отдала свою жизнь Христу, и можешь не сомневаться, что Он сделает тебя тем сосудом, который нужен для исполнения Его воли.

— Да, но только я бы хотела знать, в чем эта воля.

— Ты уже знаешь это. Божья воля не сокрыта от людей, в отличие от идей мифов, философий и наук этого мира. Иисус ясно говорил нам, что есть Его воля для всех нас. Любить друг друга. Любить друг друга.

— Но как? Ты даже не можешь себе представить, что за человек этот Атрет.

— Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всей душой твоей и всем разумением твоим. В Боге мы живем, существуем. И в Боге мы можем любить друг друга.

Она кивнула. Только с Богом она сможет преодолеть ту свою тревогу, которая связана с Атретом. Только Бог защитит ее от всех тех грозных сил, которые нависли над ним.

— Иисус еще заповедал нам идти и учить все народы. — сказал Иоанн, — крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа и уча соблюдать все то, что Он нам заповедал.

— О Иоанн, — произнесла Рицпа и закрыла глаза. Значит, мне суждено отправиться в Германию, Господи? Я должна научить Атрета? Но как?

— Возложи все свои тяготы на Господа. И Он поможет тебе.

— Даже представить себе не могу, как я смогу привести Атрета к спасительной вере во Христа.

— К спасительной вере его приведет Христос, если только это будет в Его воле. Не ты. Ты призвана показать Атрету Божью любовь, как когда–то тебе показал ее Семей.

У Рицпы на глаза навернулись слезы. Семей. Дорогой Семей.

— Я понимаю, — тихо произнесла она.

Она действительно понимала это.

— Помолимся, — сказал Иоанн и протянул к ней руки. Рицпа подошла к нему, и они опустились на колени.

Слушая полные силы и доброты слова Иоанна, Рицпа почувствовала, как страх и напряженность покидают ее. Вне всякого сомнения, молитвы апостола были гораздо сильнее ее молитв. Он был верен Господу, ни на минуту не сомневался в Нем, тогда как ее сознание и сердце пребывали в смятении. Иоанн пребывал с Иисусом.

Я слаба, Господи. Прости меня. Прошу Тебя, защити Халева и помоги ему вырасти в любви к Тебе. Молю Тебя, Отец, искупи Атрета. Выведи его из тьмы к свету. Трудись во мне так, как это Тебе угодно.

Иоанн возблагодарил Бога за пищу, которая была перед ними на столе, и помог Рицпе подняться. Рицпа была исполнена чувства покоя, того покоя, которого она не испытывала с того дня, как Иоанн пришел к ней и сказал, что Атрет хочет забрать своего сына.

— Ну, а теперь, — сказал Иоанн, улыбаясь, — расскажи мне, что произошло у тебя с Атретом. — Он взял небольшой хлеб, разломил его и протянул ей половину.

Рицпа рассказала апостолу о своем общении с бывшим гладиатором, с того самого момента, когда она встретилась с ним, и до самого последнего разговора наверху, в его комнате.

— Ему нужно уходить из Ефеса, — сказала Рицпа. — Если он останется, Серт обязательно заставит его снова сражаться. У этого человека есть люди, которые постоянно следят за его виллой. Он даже посылал людей в город, чтобы разузнать обо мне. Если Серт узнает, что Халев — сын Атрета, я просто боюсь себе представить, как он обратит это против Атрета… И какая опасность будет грозить Халеву. — Рицпа взяла в руки мешочек с золотыми монетами, который дал ей Атрет, и протянула его Иоанну. — Атрет просил передать вот это. Он хочет вернуться в Германию. Насколько этот путь будет труден для нас?

Иоанн открыл мешочек и высыпал на ладонь часть монет.

— Примерно раза в два дальше, чем до Рима, — сказал он и высыпал монеты обратно в мешочек. Потом он положил мешочек на стол.

— Я скажу Атрету, что нам понадобятся еще деньги. Я дала ему слово, что свяжусь с ним не позднее, чем через два дня. Один день уже прошел.

Иоанн непрестанно смотрел на Рицпу и молча молился за нее. Она осторожно подошла к окну и тут же отпрянула, побледнев.

— Человек Серта по–прежнему стоит там, — сказала она. — Он шел за мной по пятам от самой виллы. Я пыталась оторваться от него, но… — Тут она представила, к чему все это может привести, и ее охватило отчаяние. — Я совершенно не хотела приносить беду в твой дом, Иоанн.

— Сядь, Рицпа, поешь. Тебе нужно набраться сил для того, что тебе предстоит.

— Все его деньги ушли на эту виллу, — сказала Рицпа, снова садясь.

— Господь усмотрит все, что вам нужно.

— Хочется надеяться, что Господь поможет нам узнать дорогу. Атрет не знает, как добираться до Германии, а я знаю только, что это где–то далеко к северу от Рима. — На глазах у Рицпы снова блеснули слезы. — Я слышала, что место это дикое, варварское. И если Атрет — типичный представитель своего народа… — Покачав головой, она взяла хлеб. — Даже не верится, что я сама предложила ему вернуться. О чем я тогда думала? При одной мысли о Германии меня почему–то одолевает ужас.

— Земля и все, что на ней — Божье творение, — улыбнувшись, сказал Иоанн, — даже Германия.

— Я знаю, но это ведь так далеко от тебя, Клеопы и всех остальных, кого я люблю. И буду я там одна, с Атретом, зависеть от его доброй воли. — Рицпа грустно усмехнулась. — Ни один разговор с ним у нас не проходит так, чтобы мы не спорили или не ссорились.

— Он обижал тебя физически?

— Нет, но иногда я вижу, как ему этого хочется, — она отвернулась, вспомнив, как Атрет упражнялся в гимнасии.

— Он тебе нравится?

Рицпа тут же покраснела. Опустив голову, она долго не отвечала.

— Да, — в конце концов, призналась она, смутившись. — И плохо то, что он об этом знает.

— Значит, Господь не случайно свел вас вместе, Рицпа.

Она приподняла брови.

— Чтобы послать мне искушение?

— Бог искушаем не бывает, и Сам никого не искушает. С правильного пути нас сбивают наши собственные похоти.

— Но я не чувствую, что сбилась с пути. И не собираюсь этого делать. — Рицпа отломила хлеб и обмакнула его в вино. Ела она не спеша, временами делая паузы и о чем–то думая. Она испытывала такое смятение, что ей трудно было подобрать нужные слова. Она смотрела на Иоанна, чье лицо и дух были столь спокойны. — Меня привлекает не только физическая красота Атрета, Иоанн. Но и что–то, что в нем глубоко спрятано. Он груб, недоверчив, жесток, но в нем живет какая–то ужасная боль. Однажды ночью он сказал мне, что помнит каждого из тех, кого он убил. — Она снова попыталась сдержать слезы. — Я смотрю на него и… — Она покачала головой. — Желание утешить его тут же открывает путь к другим желаниям.

— Значит, тебе нужно остерегаться. Бог верен, Рицпа. Думай в первую очередь о том, как угодить Ему. И Он не допустит до тебя искушений больших, чем те, против которых ты можешь выстоять, подскажет тебе верные решения, чтобы ты все могла перенести с честью.

— Я постараюсь быть сильной.

— Не полагайся на собственные силы. Никто из людей не силен сам по себе. Силы дает нам только Господь.

Рицпа снова встала, не находя себе покоя.

— Как бы мне хотелось вернуться в Ефес, в свое жилье. Жизнь была проще, а теперь все так сложно. — Лучше бы ей никогда не встречаться с Атретом, потому что даже сейчас, вдалеке от него, она не могла не думать о нем.

— Бывают и у меня трудности, — сказал Иоанн.

Она повернулась к нему, удивившись.

— У тебя? Но ты же апостол.

— Я человек, такой же, как и ты.

— Таких, как ты, уже не осталось, Иоанн. Ты последний апостол. Все остальные ушли к Господу.

— Да, — сказал он, — и иногда я спрашиваю Господа, почему я до сих пор живу на земле. При всей моей любви к тебе и другим людям, я так жду того дня, когда снова увижу Иисуса.

Рицпа услышала оттенок грусти в его голосе, и ей стало жалко его. Она смотрела на его поседевшие волосы и бороду, морщины возле глаз. Она подошла и опустилась перед ним на колени. Взяв его руки, она поцеловала их.

— Я эгоистка, — волнуясь, прошептала она, — потому что мне хочется, чтобы ты был с нами как можно дольше. — Она подняла свои красные от слез глаза. — Когда тебя не станет на земле, Иоанн, то не останется никого, кто когда–то был с Иисусом, кто прикасался к Нему, слышал Его голос. Ты последний живой свидетель Христа.

— Нет, родная моя, — возразил Иоанн, — Вот почему Бог дал нам Святого Духа, чтобы каждый из нас, кто принимает Его как Спасителя и Господа, мог стать живым свидетелем Его любви. — Апостол обнял ладонями ее лицо. — А ты должна быть живой свидетельницей Его любви для Атрета.

Рицпа закрыла глаза.

— Я плохая свидетельница.

— Бог берет все плохое и несовершенное этого мира и обращает во славу Его имени. Сам Иисус родился не в царских чертогах, а в яслях. — Иоанн положил руку ей на плечо. — Мы все едины во Христе, дорогая моя. Ты знаешь, кто наш враг. Сатана — сильный враг, который знает тебя практически так же хорошо, как и Господь. Он хочет завладеть твоим сознанием и твоей плотью, чтобы отлучить тебя от Христа.

— Такие слова не прибавляют мне уверенности. Кто я, чтобы сражаться с сатаной?

Иоанн нежно улыбнулся.

— Не ты сражаешься с ним. С ним сражается Господь, Который живет в тебе и Который в этой битве идет впереди тебя. Ты только должна быть тверда в своей вере. Помни послание Павла. Бог дал нам оружие — пояс истины, броню праведности, сандалии благовестия, щит веры, шлем спасения и меч духовный, который есть слово Божие.

— Я помню.

— И каждое из этого оружия — это только еще одно имя нашего Господа. Наше оружие — это Христос. Он дает нам Свою защиту. Помни все, чему тебя учили. Обнови свой ум во Христе.

— Я все это знаю умом, но мне все равно трудно, — Рицпа поднялась на ноги и снова отошла. — Ты знаешь, как мне трудно жилось, до того как я встретила Семея и он привел меня к тебе. Ты, наверное, не знаешь, что Семею постоянно приходилось возвращать меня на истинный путь. Он был так силен в вере. Даже умирая, он ничуть не сомневался в Господе. — Она опять заплакала. — Но я совсем на него не похожа. Я так долго жила на улицах, все время боролась за выживание, и в меня это все въелось так крепко, что проявляется до сих пор.

— Во Христе ты стала новой тварью.

Она грустно засмеялась.

— Значит, я, наверное, так и не познала спасение, потому что я осталась такой же упрямой, несгибаемой девчонкой, которая когда–то жила на улице, воровала еду на рынке, пряталась от грабителей и спала у дверей. О тех днях мне напоминает Атрет. Когда я смотрю на него, мне постоянно хочется дать ему отпор. — Она отвернулась. — Я думала, что изменилась, Иоанн, а потом я встречаю этого человека, и во мне просыпается все старое. Я недостойна называться христианкой.

Апостол подошел к ней, положил ей руки на плечи и повернул к себе.

— Никто из нас недостоин этого, Рицпа. Мы обретаем спасение и наследуем небеса по Божьей милости, а не по собственной праведности. Ты христианка. И такой тебя делает твоя вера в Иисуса.

Рицпа слабо улыбнулась ему.

— Но мне так хочется быть лучше.

Его глаза стали теплее.

— Это обычное желание каждого человека. — Он взял ее руку в свои ладони. — Я уверен, что Тот, Кто начал в тебе Свой добрый труд, обязательно его закончит.

В этот момент в комнату вошел Клеопа с Халевом на руках. Малыш проявлял заметное беспокойство.

— Он хочет к маме, — сказал Клеопа, глядя на всех явно уставшим взглядом.

Засмеявшись, Рицпа взяла мальчика на руки и поцеловала его.

— Он голоден, и здесь ты ему уже не поможешь. — Клеопа проводил женщину в небольшой альков, где она могла спокойно покормить сына. Пока Рицпа кормила ребенка, она думала обо всем, что ей перед этим сказал Иоанн, и ей стало спокойнее на душе. Бог знает, что делает.

Прости меня за мое сомневающееся сердце, Господи. Пусть Твой Дух укрепляется во мне. Помоги мне видеть Атрета Твоими глазами, а не моими собственными. И если в Твоей воле, чтобы мы отправились в Германию, то, даже если мне это не нравится, я отправлюсь туда.

Насытившись, Халев, завернутый в теплое полотно, спокойно заснул, а Рицпа еще долго беседовала с Иоанном и Клеопой в триклинии.

— Клеопа говорит, что накануне вечером ко мне кто–то приходил, — сказал ей Иоанн. — Видимо, не один Атрет хочет покинуть Ефес.

Атрет стоял на балконе и смотрел на дорогу, в сторону теревинфа. Накануне ночью он никак не мог уснуть, потому что постоянно думал о Рицпе и сыне. Как только она ушла, он пришел сюда и стал смотреть, как она идет по пыльной дороге в сторону города. Один из тех мужчин, которые сидели в тени дерева, встал и пошел за ней.

«За мной уже следили раньше, Атрет. Я умею прятаться».

Эти слова не давали ему покоя, у него возникали вопросы, на которые он не мог найти ответов. Кто следил за ней раньше и зачем? От чего и от кого она пряталась?

Он уже сам едва не отправился за ней, но потом одумался. И вот теперь думал, не совершил ли он ошибку. А что, если она не вернется? Сможет ли он тогда ее найти? А вдруг ее друзья–христиане тайно вывезут ее из Ефеса?

Прошел день. Атрет уже стал прикидывать, как лучше всего проникнуть в город и разыскать Рицпу с ребенком. Прежде всего, ему надо будет найти этого апостола и все у него выяснить.

«Я умею прятаться».

От отчаяния Атрет заскрипел зубами, думая, что зря он вообще доверился этой женщине. В ее руках был его сын, и он теперь не знал, где его искать. Рицпа сказала, что пойдет к апостолу, но это еще не значило, что так оно и есть на самом деле.

«Я узнаю все, что смогу, и сообщу тебе. Клянусь тебе всей своей жизнью».

И он, как дурак, отпустил ее. Он выпустил ее за пределы виллы вместе с сыном. Его сыном.

Точно так же он когда–то доверился Юлии, хотя еще в тот самый день, как он встретился с ней в храме Артемиды, все внутри него подсказывало ему, кто она такая. И он все равно пошел за ней, забыв про здравый смысл и отдавшись своей похоти. Он отдал ей свое сердце, а она разорвала его и вышвырнула, как что–то ненужное.

Теперь в его жизни появилась эта проклятая женщина со своими карими глазами и изящной фигуркой, и что он делает? Отдает ей своего сына прямо в руки. В ее руках теперь находится и его свобода. Он отдал ей в руки все то, что теперь может принести ему смерть.

Атрет отошел от перил балкона. Изо всех сил пытаясь справиться с эмоциями, он снова направился в спальню. Подойдя к мраморному столику возле стены, налил себе вина в серебряный кубок. Осушил кубок и налил еще.

Когда кувшин опустел, Атрет взял кубок в руки. Сжав губы, он смотрел на изображение лесных нимф, преследуемых сатирами. Юлии наверняка понравилось бы эти рисунки. Они как раз отвечают ее склонности к плотским утехам.

«Я что–нибудь сделаю для тебя, Атрет. Что–нибудь».

Стиснув зубы, он сжал в руке кубок, пока тот не сплющился в его мощных пальцах. «Тогда умри, ведьма. Умри», — сказал он сквозь зубы и швырнул кубок на поднос.

Растянувшись на постели, он уставился в потолок. Потолок давил на него. Ему казалось, что стены сдавливают его со всех сторон.

Он снова слышал голоса всех тех, кого он убил. Застонав, Атрет встал. Отшвырнув в сторону белье, направился к выходу. В коридоре, на ступенях лестницы стоял Лагос, всегда готовый исполнить его приказания. Атрет, не сказав ему ни слова, прошел мимо и двинулся по внутреннему коридору. Вокруг было тихо, если не считать гулкого эха от его шагов. Через бани он вышел на задний двор виллы. На улице уже было прохладно, ветер дул с севера. Атрет прошел через задний двор к тяжелой двери в задней стене.

— Все тихо, мой господин, — доложил ему Сила. Не обратив на него внимания, Атрет отодвинул засов, открыл тяжелую дверь и вышел.

Во дворе появился растерянный Лагос.

— Хозяин сказал, сколько времени его не будет?

— Нет, а я не спросил.

— Наверное, кому–то надо пойти за ним.

— Если ты хочешь сказать, что это должен быть я, то забудь об этом. Ты видел, какое у него лицо? Лучше просто оставить дверь открытой. Он вернется, когда сочтет нужным.

Тут из темноты показался Галл.

— Атрет снова вышел?

— Наверное, снова отправился в свою пещеру, — сказал Сила.

Галл вышел в открытую дверь. Лагос увидел, как он дал кому–то какой–то сигнал и снова вернулся во двор.

Встревожившись, Лагос все же промолчал.

Оказавшись среди лесистых холмов, Атрет почувствовал, что дышать ему стало легче. Взобравшись на холм, который возвышался над виллой, он опустился на колени и закутался в свою одежду. Здесь, под звездным небом, он почувствовал себя ближе к свободе. Вокруг него не было стен. Никто за ним не следил. Он вдыхал запах земли, и этот запах был ему приятен. Не так приятен, как запах лесов Германии, но гораздо приятнее, чем запах лудуса и даже этой роскошной виллы.

Медленно вздохнув, Атрет опустил голову. Вино начинало действовать. Он почувствовал внутри себя тепло, в голове появилась легкость, но он понимал, что выпил недостаточно, чтобы достичь того, чего ему хотелось. А ему хотелось забыться. Он уже жалел, что не взял сюда с собой еще вина, чтобы напиться уже до такого состояния, когда он смог бы забыть все на свете, даже самого себя.

Он отдал бы все, что у него есть, лишь бы только одну ночь поспать без снов и утром проснуться в прекрасном настроении. Он мрачно засмеялся, в темноте этот смех скорее походил на рычание. Никакие богатства мира не смогут перечеркнуть его прошлое, воскресить тех, кого он убил, стереть из его памяти страшные воспоминания, избавить его от чувства вины. А ведь ему только двадцать восемь лет. Отец начал обучать его боевым искусствам с восьмилетнего возраста. И с тех пор умение воевать и драться, казалось, овладело всеми его мыслями, действиями, всем его существом. Весь его талант заключался в том, чтобы убивать. Быстро. Жестоко. Безжалостно.

Он скривил губы в горькой улыбке. Безжалостно?

Он не испытывал ни малейшей жалости, когда убивал воинов из других племен, осмелившихся вторгнуться в пределы хаттов. Он не испытывал жалости, когда убивал римлян, которые вторглись в его родные края. Он чувствовал себя победителем, когда убил Тарана, первого ланисту лудуса в Капуе, куда Атрета привезли в цепях.

А другие? Их лица по–прежнему вставали перед ним. Он не мог забыть Халева, иудея, который стоял перед ним на коленях, откинув голову назад. Не мог он забыть и того хатта, соплеменника, которого убил в своем последнем поединке в Риме. А слова этого парня по–прежнему эхом отдавались в его сознании: «Ты похож на римлянина, от тебя воняет римлянином… Ты и есть римлянин!». А какие чувства он испытывал в детстве, когда свободно бегал по лесам? Этого Атрет уже не помнил. Он пытался вспомнить, как выглядела его юная жена, Ания, и не мог. Она умерла больше десяти лет назад, в той жизни, которой для него давно не существовало, а может, не существовало и вовсе. Наверное, та жизнь ему просто приснилась, или он сам ее выдумал.

Атрет крепко закрыл глаза и почувствовал, как тьма сдавила его.

«Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой».

Эти слова пришли к нему совершенно неожиданно, быстро, из самых глубин его страданий. Где он слышал их раньше? И кто их говорил?

Какой–то свет наполнил душу Атрета, когда он вспомнил Хадассу, стоявшую у входа в его пещеру. Ему захотелось, чтобы она снова была с ним, говорила с ним, но теперь ее не было в живых. Еще одна жертва Рима.

«Вот, Он убивает меня, но я буду надеяться», — сказала Хадасса о своем Боге, когда Атрет в последний раз виделся с ней. Она находилась в заключении, возле арены, и ожидала смерти. — «Бог милостив».

Атрет посмотрел на ночное небо, и тут, словно чей–то шепот, к нему пришли другие слова.

«Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь».

Атрет снова опустил голову на руки, пытаясь забыть эти слова. Хадасса — еще одна из тех людей, которых он не мог забыть, чья жизнь пересеклась с его жизнью. Если ее Бог такой могучий, если Он действительно «истинный Бог», как говорит Рицпа, почему Он позволил Хадассе умереть? Никакой бог не стоит того, чтобы в него верить, если он допускает смерть своих верных последователей! Но Атрета мучило даже не то обстоятельство, что Бог Хадассы оставил ее, а то, что он сам оставил ее. Хадасса спасла его сына, а он не спас ее от смерти. Конечно, если бы он остался с ней, он все равно не спас бы ее от смерти, но он был бы с ней рядом до конца и умер бы вместе с ней. И это было бы благородно. Это было бы правильно.

Но он предпочел жить, чтобы разыскать своего сына.

И вот теперь он снова отдал его неизвестно кому в руки.

Атрет закрыл глаза и лег спиной на прохладную землю.

— Еще один день, Рицпа, и я отправлюсь тебя искать, — сказал он в тишине. — Еще один день, и ты умрешь.

Иоанн послал Клеопу и еще одного молодого человека созвать всех, кто приходил к нему раньше, чтобы сообща посоветоваться о том, как можно покинуть Ефес. Через несколько часов в доме апостола собралось множество мужчин, женщин и детей. Из всех собравшихся Рицпа знала только Пармену, мастера кожевенных изделий.

Пармена пришел со своей женой, Евникой, и тремя детьми, Антонией, Капео и Филоменом. У Пармены была своя лавка, в которой продавались его знаменитые кингулы. Эти искусно сделанные из кожи специальные пояса предназначались для римских воинов и служили знаками отличия. Передняя часть таких поясов во время боя защищала воину пах, а во время марша воинов пояса издавали такой звук, что большинству противников поневоле становилось страшно.

Иоанн представил присутствующим и всех остальных, по мере того как те приходили. Тимон, у которого на теле остались следы жестоких побоев, был мастером фресковой живописи. Он попал в сложную ситуацию, когда жрец храма Артемиды вызвал его и приказал написать фреску, прославляющую эту богиню.

— Я отказался. А когда жрец потребовал от меня объяснений, я ответил, что мои убеждения запрещают мне делать что–либо, прославляющее языческих богов. Ему мой ответ явно не понравился.

Жена Тимона, Поркия, держала за руки детей, взгляд у нее был испуганный, затравленный.

— Вчера вечером к нам ворвались какие–то люди, которые перевернули все в доме вверх дном.

— А мама потом плакала, — сказал один из мальчиков, его глаза так и горели от гнева. — Я хочу, чтобы теперь эти люди плакали.

— Тише, Петр, — сказала ему Поркия. — Господь хочет, чтобы мы прощали своих врагов.

Мальчик выглядел явно возбужденным, как и его младший брат Варнава, а совсем маленькие Мария и Вениамин теснее прижались к маме.

Прохор, который был пекарем, пришел со своей женой Родой и сестрой, Камеллой, у которой была дочь, Лизия. Этот человек выглядел совсем измученным, не столько преследованиями за веру, сколько этими двумя женщинами, которые стояли по обе стороны от него. Все трое избегали смотреть друг на друга. Лизия в этой семье была единственной, кто выглядел вполне спокойно.

Пришли четверо молодых людей, которые услышали, что группа христиан собирается покинуть Ефес. Вартимей, Нигер, Тибулл и Агав, которым не было еще и двадцати лет, уже получили от своих родных благословение на то, чтобы идти в мир и проповедовать Благую Весть.

— Здесь столько голосов, — сказал Нигер, — но этого нельзя сказать о Галлии или Британии.

— Мы хотим нести Благую Весть тем, кто ее еще не слышал, — добавил Агав.

Последним пришел Мнасон. На Рицпу сразу произвела впечатление его манера разговора.

Евника наклонилась к Рицпе.

— Это известный гипокрит, — сказала она и улыбнулась. Рицпа обратила внимание, как при этом у Евники загорелись глаза. Очевидно, этой женщине было очень приятно находиться в компании известного актера. — Его часто приглашают выступать перед проконсулом и другими римскими вельможами. Он великолепен, правда?

— Да, — согласилась Рицпа, хотя про себя подумала, что в этом человеке есть что–то неискреннее, наигранное. Было видно, что Мнасон — человек с обостренным чувством собственного достоинства, любящий лоск, в его голосе чувствовалась тщательная выучка, нарочитость. Он привлекал к себе внимание, и ему это нравилось, он практически заранее этого ожидал.

— Мнасон читал псалом царя Давида гостям одного городского чиновника, которые собрались на пир накануне Плебейских игр, — тихо сказала Евника, посадив себе на колени маленькую Антонию.

— А какой псалом он читал?

— Второй. «Служите Господу со страхом и радуйтесь с трепетом. Почтите Сына». Поначалу гости думали, что Мнасон воздает хвалу новому обожествляемому императору, Веспасиану, и его сыну, Титу, нашему новому прославленному кесарю. Но некоторые заподозрили неладное. От Мнасона потребовали объяснений, но в этот момент, по его словам, смелость изменила ему. Он ответил тогда, что автора этих слов вдохновил Бог, но что он якобы не знает, какой именно бог, и пусть каждый из гостей сам решит, что эти слова означают. «Имеющий ухо слышать да слышит», — сказал он им. Большинство гостей подумало тогда, что здесь кроется какая–то загадка, и стало гадать, что же все это значит. Некоторые гости тогда задумались над этими словами всерьез.

К разговору присоединилась Поркия:

— Я не думаю, что Мнасону нужно идти с нами. Он обязательно будет в центре внимания.

Рицпа подумала, что Мнасон привлечет к себе гораздо меньше внимания, чем Атрет. Этот германец тут же затмит собой Мнасона. И для этого Атрету даже не нужно будет открывать рта и что–то говорить. Достаточно будет его физических данных и той харизмы, которой он обладал.

— Единственный корабль, который берет людей, — это корабль из Александрии, — сказал Клеопа. — Он отплывает через два дня, если позволит погода.

— А куда он направляется? — спросил Иоанн.

— В Рим.

— В Рим! — потрясенно произнес Прохор.

— Ты когда–нибудь слышала, как выступает Мнасон? — спросила Евника Рицпу.

— Нет, — сказала Рицпа, желая при этом, чтобы ее собеседница больше внимания уделяла своим сыновьям, Капео и Филомену, которые никак не могли поделить какую–то игрушку, и оставила Рицпу в покое, чтобы она могла послушать, о чем говорят мужчины.

— Господь наградил его удивительным голосом и памятью, — продолжала Евника, забыв о перебранке своих детей и с восхищением глядя на Мнасона. — Когда он стал христианином, ему захотелось выучить наизусть Писание, и он сделал это. Он может без конца цитировать псалмы, знает полностью послание Павла нашей церкви. И когда он читает что–то из Писания, мне кажется, что я слышу голос Бога.

— Мне кажется, что здесь преследования усиливаются, — сказал Пармена.

— Мама, мы поплывем в Рим? — спросила Антония, растерянно и испуганно глядевшая на то, с каким эмоциональным настроем говорили между собой взрослые. Евника поцеловала девочку в щечку.

— Куда бы мы ни поплыли, Господь всегда будет с нами, — сказала она, поглаживая дочку по волосам.

— Как мы поплывем в Рим? — сказала Поркия, чье лицо побледнело и вытянулось. — Кто защитит нас?

— Нас защитит Господь, — произнес Мнасон, к голосу которого тут же все прислушались.

— Так же как защитил нас здесь? — воскликнула Поркия со слезами на глазах. — Как защитил Стахия и Амплия? Как защитил Юнию и Персиду? Как защитил Хадассу? — с надрывом перечисляла она тех христиан, которых приговорили к смерти на арене.

— Тише, Поркия. — сказал ей Тимон, смущенный ее эмоциональным взрывом.

Но женщину уже было не остановить:

— Тебя самого избили, Тимон. Все, ради чего мы трудились, погибло. Мы теперь боимся за свою жизнь, за своих детей. И теперь мы еще собираемся в Рим, где из христиан делают факелы, чтобы освещать свои арены? Да лучше я сдохну в пустыне от голода.

Маленькая Мария заплакала:

— Я не хочу умирать от голода.

— Ты пугаешь детей, Поркия.

Женщина крепче прижала к себе двух малышей.

— А как же наши дети, Тимон? Мария и Вениамин такие маленькие, что еще вообще не понимают, что значит верить в Иисуса. Что будет, если…

— Довольно! — оборвал ее Тимон, и Поркия замолчала, борясь со слезами.

Рицпа положила ладонь на руки Поркии и сжала их. Она хорошо понимала страх этой женщины, потому что сама больше всего беспокоилась о Халеве. Для чего она пришла сюда, к Иоанну, как не для того, чтобы придумать, как защитить Халева от происков Серта? Она хотела, чтобы Халев вырос сильным в Господе, а не в рабстве, будучи заложником против собственного отца. Если Атрет или Серт отберут у нее Халева, он никогда не сможет узнать Господа.

О Боже, покажи, как нам вывезти отсюда наших детей. Есть ли где–нибудь такое место, где можно поклоняться Богу свободно, никого не боясь? Можно ли вообще будет когда–нибудь увидеть, как люди возводят храмы, для того чтобы воздавать славу Богу, а не каким–то мертвым языческим идолам? Рим терпимо относится ко всем религиям, которые выдумали себе люди, но отвергает Самого живого Бога, Который сотворил и Рим, и весь мир со всеми, кто его населяет. Рицпа закрыла глаза.

Отец Всемогущий, Ты сотворил небеса над нами и мир вокруг нас. Все остальные религии человек придумал, чтобы достичь Бога, Истинный путь — это стремление Бога достичь людей, когда Ты оставил престол и принял облик человеческий. Всякая религия, созданная людьми, приводит человека в рабство, но Христос готов с любовью принять каждого человека, освободив его.

О Отец, почему мы так слепы? Во Христе Иисусе мы свободны. Нам нет нужды чего–то бояться. Даже раб может обрести крылья и парить в небесах. Даже раб может открыть свое сердце, чтобы Бог обитал в нем. Почему Мы не можем принять этот дар и убедиться в том, что ни стены, ни оковы, ни даже смерть не могут поработить сознание, сердце и душу, которые принадлежат Христу?

Только увидев, в каком страхе пребывает Поркия, Рицпа увидела собственные недостатки.

Ты — моя поддержка, Иисус, и моя жизнь. Прости мне забывчивость.

После молитвы Рицпа почувствовала прилив радости, такой яркой и теплой, что ей хотелось петь от переполнявших ее чувств.

— Даже страх можно обратить на исполнение Божьей воли, — говорил тем временем Иоанн Поркии. — Я боялся смерти в ту самую ночь, когда Иисуса схватили в Гефсиманском саду. Меня охватило отчаяние, когда я видел, как Он умирал. Страх оставался во мне даже после того, как я узнал, что Иисус воскрес. Мне было страшно, когда по приказу царя Ирода моего брата, Иакова, зарубили мечом. Иисус доверил мне заботу о Своей Матери, и мы с братьями были вынуждены вывезти Ее из Иерусалима в безопасное место. Я привез Ее сюда, в Ефес, где Она и жила до тех пор, пока не ушла в вечность, к Господу.

Иоанн грустно улыбнулся.

— Мы все знаем, что такое страх, Поркия, и в нашей жизни наступают моменты слабости, растерянности. Но страх не от Бога. Бог есть любовь. А в любви страха нет, но настоящая любовь изгоняет страх. Иисус Христос — наше убежище, наша крепость против всех врагов. Доверься Ему.

Рицпа почувствовала, что Поркия успокоилась. Слова Иоанна отражали живущую в нем веру во Христа. В присутствии апостола невозможно было не поверить. Но что будет потом?

Когда все слушали апостола, Тимон подошел к Поркии и положил ей руку на плечо. Поркия положила свою ладонь на его руку и посмотрела на него.

— Преследования заставили нас покинуть Иерусалим, — сказал Иоанн, — но Христос обратил это во благо. Куда бы мы ни пошли, будь то Ефес, Коринф, Рим или даже такое удаленное место, как Германия, — добавил он, улыбнувшись Рицпе, — Сам Господь идет с нами. И когда мы несем Благую Весть Его детям, Он заботится обо всем.

Германия, — подумала Рицпа. Наверное, не такое уж это варварское место, как она себе представляла.

Пока мужчины обсуждали, как лучше покинуть Ефес и Ионию, Рицпа почувствовала невероятную усталость. Повернувшись на бок и прижав к себе Халева, она уснула. Прошло какое–то время, и Халев разбудил ее. Он проголодался. Приподнявшись, Рицпа увидела, что кто–то накрыл ее одеялом и оставил рядом горящую жаровню. Гости ушли. Начав кормить Халева, она подошла к окну и посмотрела на улицу. Того, кто следил за ней, на том месте уже не было.

В комнату вошел Клеопа.

— A-а, ты уже проснулась.

— Он ушел, — сказала Рицпа, отойдя от окна.

— Несколько часов назад его кто–то сменил. Этот новый человек сейчас в фануме, на другой стороне улицы. Садись. Тебе надо поесть, прежде чем ты уйдешь. Времени у тебя осталось мало, а мне надо многое сказать тебе. Я разбудил Ликию. Она согласилась поменяться с тобой одеждой. Она пойдет в твоей одежде, со свертком размером с Халева. Будем надеяться, что тот, кто следит за тобой, последует за ней. — Клеопа вышел и вернулся через несколько минут с подносом, на котором была разложена еда, и с кувшином разбавленного вина. Пока Рицпа ела, он подробно объяснял ей то, о чем шел разговор накануне вечером, когда она спала.

— Мы сделаем все так, как договорились. Тебе только нужно сообщить об этом Атрету и быть на корабле завтра в полночь.

— А кто–нибудь из тех, кто поплывет с нами, знает, как добраться до родины Атрета?

— Нет, но Иоанн отправился поговорить с одним человеком, который был в Германии десять лет назад. Его зовут Феофил, и он хочет нести Благую Весть к границам империи. Если он решит отправиться с тобой и Атретом, он покажет путь. Если нет, он сможет нарисовать карту и объяснить, как лучше всего туда попасть.

— Наверное, я его не знаю.

Клеопа улыбнулся.

— Если бы ты его хоть раз видела, ты бы его не забыла.

На следующий день Атрет вошел через открытые, никем не охраняемые ворота. Он попал на виллу через задний вход и, миновав бани и гимнасий, пошел по внутреннему коридору. Лагос сидел на кухне, ел нехитрую еду и разговаривал с поваром, когда в дверях появился хозяин. Оба удивленно уставились на него.

— Мой господин! — воскликнул Лагос и вскочил, задев стол. Взяв со стола пресный хлеб, Атрет разломил его, уселся и начал есть. Через несколько минут повар принес блюда с фруктами, нарезанным мясом и вареными яйцами и поставил перед Атретом.

— Рицпа вернулась?

Лагос слегка нахмурился.

— Нет, мой господин. Я думал, ты выгнал ее.

— Выгнал…

— Прикажешь послать за ней, мой господин?

— А ты знаешь, где ее искать? — сухо спросил Атрет.

— Где прикажешь, мой господин.

Усмехнувшись, Атрет съел яйцо. Проклятая женщина. Он знал, где живет апостол. С него Атрет и начнет. И когда он найдет эту обманщицу, она пожалеет, что вообще на свет появилась.

Он молча доел все, что было разложено перед мим. Не обратив внимания на красивый серебряный кубок, стал пить вино прямо из кувшина, опустошил его и поставил на стол с таким грохотом, что оба раба так и подскочили на месте. Презрительно оглядев их, германец вытер ладонью губы и встал.

— Пришлите Силу в мою комнату, — сказал он и вышел.

К тому времени, как охранник пришел к нему, Атрет уже оделся в новую тунику и застегивал кожаные ремни своего тяжелого пояса.

— Мы идем в город, — сказал он Силе, взял свой кинжал и засунул его в ножны.

— Я позову еще охрану, мой господин.

— Нет. Я пойду только с тобой. Много охранников привлекут внимание. — Атрет засунул кинжал за пояс и надел длинную арабскую одежду. — Рицпа взяла то, что я должен вернуть.

— Рицпа? Но она была здесь недавно.

Атрет резко повернулся к нему.

— Здесь?

— Да, у ворот, не больше часа назад. — Его лицо заметно побледнело. — Сказала, что хочет поговорить с тобой, но я отослал ее.

— И ничего мне не сказал?

Сила стоял, как каменный, с бледным лицом.

— Ты ведь выгнал ее, мой господин. Твои приказания были очень четкими.

Атрет от злости не мог найти слов. Но через секунду к нему вернулся дар речи:

— Где она сейчас? Говори, идиот!

Сила перевел дух.

— Она ушла, мой господин.

— Куда она ушла?

— Не знаю, мой господин, — заикаясь, сказал Сила. — Она повернулась, а я закрыл ворота.

Атрет схватил его за горло, внутри у него все кипело.

— Тогда иди и найди ее, и побыстрее, — произнес он сквозь зубы и отшвырнул охранника от себя.

Сила тут же выбежал, и звук его кингулы громко разносился по вилле, когда он бежал вниз по коридору. Атрет вышел на балкон и уставился на дорогу. Рицпы нигде не было видно. Выругавшись, он снова вернулся в спальню. Раздражение закипало в нем, он сорвал с себя арабскую одежду и разразился проклятиями на германском языке.

В доме все было тихо. Разумеется, все слуги попрятались по углам.

Атрет снова вышел на балкон. Ворота оставались открытыми. Сила бежал по дороге, ведущей в город. В отчаянии Атрет стиснул зубы.

— Атрет, — услышал он вдруг тихий голос за спиной. Обернувшись, он увидел Рицпу, стоявшую на пороге его комнаты, приложив палец к губам. Входя, она тихо закрыла за собой дверь.

Раздосадованный тем, что при ее появлении его сердце забилось чаще, Атрет был немногословен:

— Ты опоздала!

Рицпа удивленно засмеялась.

— Но мне оказали у ворот не очень приветливый прием. Пришлось пробираться сюда тайком.

Внутри у Атрета по–прежнему бушевали эмоции. Рицпа раскраснелась, ее глаза горели. Но самым худшим было то, что она казалась спокойной, умиротворенной, в то время как он эти два дня места себе не находил.

— Сила сказал, что не пустил тебя. Как же ты пробралась сюда?

Он говорил таким тоном, как будто не хотел ее возвращения.

— Кто–то оставил задние ворота открытыми, — Рицпа развязала шаль, проходя через комнату. — Ты?

— Упущение, — произнес он. Ему это и в голову не пришло, когда он сегодня прошел через заднюю дверь, возвращаясь из леса.

Рицпа улыбнулась Атрету, положив Халева на его огромную постель.

— Если бы она была закрыта, я бы перебралась через стену. — Его сын радостно засмеялся и задергал ножками, почувствовав неограниченную свободу.

— А я уже собрался было тебя искать, — сказал Атрет, дотронувшись до ее талии и отстраняя в сторону, чтобы подойти и взять на руки сына.

Рицпа обратила внимание на нож у него за поясом.

— Ты собирался перерезать мне горло, как только меня найдешь?

— Не исключал этого, — сказал Атрет и улыбнулся малышу, пытавшемуся ухватиться за его волосы. Он уткнулся носом в шею мальчику, явно радуясь тому, что сын снова с ним.

— Теперь ты видишь, Атрет, что можешь доверять мне.

— Возможно, — сказал германец, не глядя на Рицпу. — Ты сдержала свое слово. На этот раз. — Он снова положил Халева на постель. Вынув из–за пояса кинжал в ножнах, он бросил его рядом с сыном. Халев повернулся на бочок и дотронулся до кинжала.

— Что ты делаешь? — испугалась Рицпа и тут же бросилась к постели, чтобы забрать эту «игрушку».

Атрет схватил ее за руку.

— Не мешай ему.

— Я не позволю! — Рицпа попыталась вырваться.

Атрета поразило то, какие у нее хрупкие кости, и он старался быть осторожнее, чтобы не сломать ей руку.

— У него все равно пока не хватит сил, чтобы вынуть кинжал.

— Ребенку не нужны такие игры, — сказала Рицпа и попыталась дотянуться до кинжала другой рукой. Атрет оттащил ее назад. Она взглянула на него и замолчала. Он смотрел своими голубыми глазами в ее черные глаза. Она не могла понять, о чем он думает, да и не знала, хочется ли ей это понять. В его взгляде можно было прочесть многое, о чем она предпочитала не думать.

— Он — сын воина, — сказал Атрет, глядя на ее губы, — и когда–нибудь он сам станет воином.

— Не стоит обучать его этому с семимесячного возраста.

Атрет едва заметно улыбнулся, проведя большим пальцем по гладкой и мягкой коже ее запястья. Потом он отпустил ее руку. Рицпа тут же отвернулась, взяла у Халева кинжал и положила его на столик возле кровати. Халев, лишенный новой интересной игрушки, перевернулся на спину и нетерпеливо закричал. Рицпа тут же вынула из складок своего пояса деревянную трещотку и потрясла ею над мальчиком. Звук трещотки отвлек Халева, но когда она вложила погремушку ему в руку, он немного потряс ее и швырнул так, что она пролетела мимо головы Рицпы.

Атрет довольно ухмыльнулся.

— Да-а, это мой сын.

— Действительно, — сухо согласилась Рицпа, наблюдая за тем, как личико Халева постепенно краснело и он начинал кричать все громче.

Атрет сжал губы. Он снова взял со стола кинжал и показал его Рицпе.

— Он в ножнах, — сказал он, — видишь?

После этого он опять положил кинжал рядом с Халевом. Когда Рицпа снова попыталась отобрать его у ребенка, он схватил ее за руку и повернул к себе.

— Оставь его. Он не причинит этим кинжалом себе никакого вреда. Лучше расскажи мне, что ты узнала за эти два дня.

Рицпа вздохнула, но больше не пыталась забрать оружие у ребенка. Атрет все равно снова даст ему этот кинжал.

— Мы можем отплыть в Рим завтра утром, на рассвете. Сейчас самое главное для нас — добраться до корабля.

— Хорошо, — сказал Атрет, впервые за долгое время почувствовав удовлетворение. Он отправится домой! — Значит, тех денег, что я тебе дал, оказалось достаточно.

— Их хватит только на часть пути, но тебе нечего беспокоиться. Иоанн и остальные позаботятся о средствах на оставшуюся дорогу.

Атрет нахмурился, его мускулы опять невольно напряглись.

— Остальные? Что еще за остальные? — Его глаза помрачнели. — Скольким еще людям ты разболтала о наших планах?

— Двадцать человек…

— Двадцать!

— …отправятся вместе с нами. — Увидев выражение его лица, Рицпа подняла руку. — Сначала выслушай, а потом разрывайся от злости и теряй голову. — Она как можно быстрее рассказала ему об остальных беглецах. Когда же она закончила перечислять всех, кто решился на побег, кроме одного, которого лучше было не упоминать, по крайней мере сейчас, Атрет произнес всего одно слово по–гречески, но такое, от которого Рицпа сначала съежилась, а потом покраснела.

— И мне надо будет охранять этих твоих… попутчиков, — сказал он, сверкая на нее глазами.

— Я этого не говорила. Мы просто будем все вместе.

— Лучше я отправлюсь один.

— Если так, то заявляю тебе перед Богом: мы с Халевом останемся здесь.

В глазах Атрета загорелся настоящий огонь.

О Господи, я опять оступилась! Рицпа закрыла глаза, но тут же снова открыла их и посмотрела на германца.

— Атрет, ну неужели тебе так же наплевать на судьбы этих людей, как Риму наплевать на твою? Неужели ты допустишь, чтобы с ними поступили так же, как когда–то поступили с тобой? Им действительно необходимо бежать из Ефеса, — сказала она. — Если они останутся здесь, для них все кончится ареной.

Атрет стиснул зубы, но ничего не сказал.

— Рим все менее терпим к истине, — продолжала Рицпа. — Никто из правителей не понимает нашей веры. А большинство из них считает, что мы вообще проповедуем бунт против империи.

— Бунт? — удивившись и одновременно заинтересовавшись, переспросил Атрет.

— Рим считает богом своего императора, но существует только один истинный Бог, Христос Иисус, наш Господь, Который умер за нас и воскрес из мертвых. Сам Иисус призвал нас отдавать кесарево кесарю. Мы платим налоги. Мы повинуемся законам. Мы проявляем уважение и отдаем почести там, где это необходимо. Но все свои дела и всю свою жизнь мы посвящаем славе Господа. И поэтому сатана натравливает этих людей, чтобы уничтожить нас.

Из всего того, что сказала Рицпа, Атрет понял только одно.

— Бунт, — снова произнес он, как бы пробуя слово на вкус. — Значит, если эта вера распространится по всей империи, Рим может пасть на колени.

— Все не совсем так, как ты думаешь.

— Она может ослабить империю.

— Нет, но она может выхватить меч из ее рук.

Атрет тихо засмеялся, и его смех прозвучал довольно ехидно.

— Но, если отнять у Рима меч, Рим погибнет.

Рицпа никогда не видела в глазах Атрета такого огня, такого азарта.

— Не погибнет, Атрет. Он изменится.

— Мы отправляемся с ними, — сказал германец решительным тоном. — Я готов поддержать все, чего Рим боится.

Рицпа хотела что–то сказать, но тут раздался стук в дверь.

Атрет быстро подошел к двери.

— Кто там? — спросил он, прислушавшись.

— Галл, мой господин. Сила так и не нашел эту женщину.

— Она здесь, со мной.

Халев радостно замычал, достав ртом до кожаных ножен.

— Сила очень обрадуется, мой господин. А она принесла назад твоего сына?

Рицпа вся напряглась при этом вопросе.

— Атрет, не надо…

В этот момент Атрет открыл дверь и Галл увидел ее.

— Да, она принесла его. А теперь возвращайся на свой пост. Ты нам понадобишься позднее.

— Она вернется в город, мой господин?

— Я пойду вместе с ней. — Закрыв дверь, Атрет повернулся к Рицпе. Та слегка нахмурилась. — Что тебе не нравится?

Она покачала головой.

— Мне кажется, я становлюсь похожей на тебя. Такой же недоверчивой. Я бы никому в этом доме не рассказывала о том, что Халев со мной и что мы сегодня уходим. В особенности Галлу.

Атрет прищурил глаза.

— Я выкупил его из лудуса. Он обязан мне жизнью.

Рицпа закусила губу, но ничего не сказала. Она подозревала, что в доме полно шпионов. Она также знала, что Галл один из них. Однажды, стоя на балконе соседней комнаты, она видела, как он говорил с каким–то человеком через небольшое окошко в воротах. Спустя мгновение тот человек отошел и присоединился к другому, сидящему в тени терпентинного дерева. Они о чем–то кратко переговорили, и потом один из них направился в Ефес. Сам Атрет позднее сказал ей, что сидящие под этим деревом — люди Серта. Рицпе стало интересно, есть ли еще в доме шпионы, кроме Галла, которые наблюдают за тем, что Атрет говорит и делает, и сообщают Серту.

И теперь, глядя в холодное лицо Атрета, Рицпа пожалела о том, что высказала ему свои подозрения. Она испугалась того, что он может сделать с этими людьми.

— Мы можем уйти, никому не сообщая об этом, — сказала она. — Галл ведь не знает, куда именно мы идем.

Атрет прошел мимо нее. Пройдя через комнату, он подошел к балкону и выглянул на улицу.

В этот момент Халев заволновался, и Рицпа села на постель рядом с ним, чтобы успокоить его. Она игриво покусывала пальчики его ног, и смех ребенка заставил засмеяться и ее. Мальчик выпустил из рук кинжал в ножнах, а Рицпа, продолжая играть с малышом, одновременно убрала кинжал так, чтобы он не мог не только дотянуться до него, но и его видеть. Невозможно придумать более отвратительной игрушки для ребенка.

Атрет по–прежнему стоял возле балкона, что–то высматривал на улице и ничего не говорил. Рицпе не нравилась эта его холодная сосредоточенность. Зачем только она заговорила о своих подозрениях?

Пробормотав проклятие, Атрет повернулся к ней.

— Что случилось? — спросила она.

— Ты была права, — сказал он, пройдя через комнату.

Ее сердце тревожно забилось. Какой будет цена моих слов, Господи?

— Подожди! — она вскочила и подбежала к двери, чтобы преградить ему путь. — Куда ты идешь? Что ты собираешься делать?

— То, что нужно, — сказал он и оттолкнул ее с дороги.

— Атрет, прошу тебя…

— Накорми ребенка и собери его в дорогу.

— Атрет, не надо…

Дверь за ним закрылась.

Когда Рицпа попробовала открыть дверь, Атрет снова закрыл ее и запер на засов.

— Молчи и ни с кем не разговаривай, — приказал он, когда она снова попыталась его окликнуть.

Атрет спустился по лестнице и направился через атриум. Он пошел по коридору, ведущему в гимнастический зал, а не к передней двери. С Галлом он разберется позднее. А сейчас ему нужно сделать все, чтобы Серт не получил последних сообщений.

Проходя через гимнасий, он снял со стены фрамею. Затем он устремился в бани, прошел между двумя бассейнами и вышел на задний двор. Выйдя за ворота, он направился вдоль южной стены, подальше от дороги, чтобы Галл и Сила не смогли его заметить.

Он быстро нагнал человека, с которым Галл говорил возле ворот. Тот человек одиноко шел по дороге, торопился доставить Серту важную информацию. Атрет узнал его по лудусу.

— Гай! — окликнул Атрет, и человек резко обернулся. Увидев Атрета, он застыл, но уже через мгновение бросился бежать. Это промедление оказалось для него смертельным, фрамея ударила его в спину, и он рухнул на землю, в пыль.

Атрет оттащил убитого с дороги и столкнул его в придорожные кусты.

Вынув фрамею из тела убитого, Атрет посмотрел на небо и прикинул, сколько времени осталось до захода солнца. Еще два часа. Теперь, когда посланник Галла к Серту был обезврежен, они могли дождаться сумерек.

Когда Атрет открыл дверь и снова вошел в спальню, он увидел Рицпу, стоящую возле балкона и смотрящую из окна. Она резко обернулась к нему, ее лицо было бледным, заплаканным, в красных пятнах.

— О, слава Богу! — воскликнула Рицпа, убедившись в том, что ничего страшного не произошло. Галл по–прежнему стоял у ворот. — Я так боялась, что ты убьешь его. Я все время молилась, чтобы ты не брал на себя грех из–за моей… — Атрет в этот момент остановился и уставился на нее — лицо его было лишено эмоций, глаза ничего не выражали. Рицпа снова встревожилась. — Куда ты ходил? — спросила она дрожащим голосом. — Что случилось?

Атрет отвернулся.

— Мы уйдем, как только зайдет солнце. — Он взял с постели кинжал и засунул его себе за пояс. Потом он снова повернулся к ней, и его безжизненные глаза заблестели, подобно голубым стекляшкам. — Не вздумай предупредить Галла. Помни, что решается судьба Халева.

Испытывая невероятное напряжение, Рицпа накормила Халева, умыла его и перепеленала, подготовив к долгому пути. Последующие два часа Атрет ничего не говорил. Рицпа никогда в жизни не встречала такого неразговорчивого и хладнокровного человека.

О чем он думал?

— Оставайся здесь, — сказал вдруг Атрет и вышел в коридор, закрыв за собой дверь. Она услышала, как он звал Лагоса, а потом, спустя всего минуту, отдавал какие–то нетерпеливые приказания.

Он хотел, чтобы немедленно был приготовлен роскошный пир. Он хотел, чтобы Пилия вымылась и нарядилась в лучшие свои наряды. — Скажи ей, что она будет танцевать для меня.

Рицпа уже решила, что он сошел с ума.

— Сколько в доме золотых монет?

Лагос сказал ему.

— Принеси их мне. Я хочу сам подсчитать.

— Да, мой господин, — сказал Лагос, привыкший к странным переменам в настроении Атрета. Он вернулся через несколько минут.

— Сегодня утром задние ворота были открыты, — услышала Рицпа голос Атрета. — Скажи Силе, чтобы он встал там на страже, пока я не прикажу ему оставить этот пост. — Каждому слуге в доме было дано какое–то приказание или поручение. — Но сначала золото. Иди! — Сказал Атрет, и Рицпа услышала, как сандалии Лагоса спешно застучали по мраморному полу.

Атрет тем временем открыл дверь, прошел в комнату и взял неприметный плащ. Надев его, он привязал мешочек с золотыми монетами к тяжелому кожаному ремню с медными украшениями. Только сейчас Рицпа поняла, чего добивался Атрет. Он разослал слуг с разными поручениями, чтобы отвлечь их внимание от верхнего коридора и атриума. Дрожа от волнения и страха, Рицпа взяла Халева и привязала его к себе шалью.

— Пошли, — сказал Атрет, и она последовала за ним.

Атрет осторожно шел впереди по ступеням. Никто не заметил их ухода, пока они не вышли из дома и не пересекли пустой двор.

Но тут появился Галл, который остановился и стал наблюдать за ними.

Когда Рицпа посмотрела на холодное лицо Атрета, ее сердце забилось чаще.

— Атрет…

— Заткнись, — оборвал он ее грубым шепотом. — Еще одно слово из твоих уст, и, клянусь всеми богами, я… — Его недосказанная угроза повисла в воздухе.

Галл перешел со своего поста к передним воротам.

— Прикажешь позвать Силу и других слуг, мой господин?

— Нет. С нами пойдешь ты. — Атрет прошел мимо него и сам открыл ворота. Кивком головы он приказал Галлу идти вперед. Рицпа подняла голову, Атрет больно сжал ей руку, удержав ее на месте. — Ты пойдешь тогда, когда я тебе скажу.

— Атрет, ради Божьей любви…

Он с силой вытолкнул ее за ворота.

Они пошли по дороге мимо теревинфа. Там никого не было. Они двинулись дальше; здесь дорога заворачивала, и со стороны виллы их уже не было видно.

— Оставайся здесь, — скомандовал Атрет Галлу. — Рицпа, иди вперед.

— Атрет…

— Иди!

Галл выглядел встревоженным.

— Я пойду с ней, мой господин?

— Нет, — сказал Атрет и, схватив Рицпу за руку, повернул ее лицом к дороге и снова сильно толкнул вперед. Он наблюдал, как она удаляется. Однажды она остановилась и оглянулась. Ей было понятно, что он собирается сделать. Лучше бы она не смотрела на это. Атрет закричал на нее: — Делай, что тебе приказано! Склонив голову, Рицпа поудобнее устроила Халева у себя на руках и поспешила вперед.

— Я уж думал, что ты пойдешь с ней, мой господин.

Атрет дождался, когда она зайдет за поворот, и только потом произнес:

— Ты так и сказал Гаю?

Глаза Галла округлились.

— Мой господин, клянусь тебе…

Атрет ударил по шее, сбив ему дыхание.

— Гай мертв. — Галл упал на колени, задыхаясь и не в силах произнести ни слова. Атрет сбил с его головы шлем и схватил его за волосы. Рывком приподняв его голову так, чтобы Галл посмотрел ему в глаза, Атрет добавил: — Отправляйся и ты вслед за своим другом, в Гадес. — Он нанес Галлу мощный удар основанием ладони, расплющив ему носовой хрящ и вогнав его, подобно стреле, прямо в мозг. Галл упал на спину и задергался в конвульсиях, после чего замер.

Повернувшись в сторону дороги, Атрет увидел стоящую у поворота Рицпу, которая в ужасе смотрела на него. Когда он перешагнул через труп Галла, она повернулась и бросилась прочь.

Атрет без труда догнал Рицпу. Когда он схватил ее за руку, она закричала и попыталась вырваться.

— О Боже! — кричала она. — Боже! Боже!

Германец силой повернул ее к себе.

— Я же сказал тебе, чтобы ты шла вперед.

— Ты убил его. Ты…

Атрет закрыл ей рот ладонью. Она отчаянно сопротивлялась, разбудив Халева, уютно лежавшего в ее шали, возле груди. Приближался конский топот, и Атрету было уже не до любезностей. Он ударил ее. Когда она упала, он подхватил ее на руки и как можно быстрее утащил в тень, подальше от дороги. На какое–то мгновение Рицпа замерла, но потом начала сопротивляться с новой силой.

— Заткнись, если не хочешь, чтобы нас убили, — прошептал Атрет ей на ухо. После этого она не издала ни звука, а вместе с ней успокоился и Халев, но Атрет чувствовал, как она дрожит.

Мимо проехало несколько римских всадников. Наблюдая за ними, Атрет в сердцах выругался. Он совсем не подумал о том, что римляне патрулируют эту дорогу. Через несколько минут они обнаружат труп Галла.

— Нужно идти, немедленно, — сказал он, поднимая Рицпу. Ее сильно трясло, но она не сопротивлялась. Он придерживал ее за руку — и для того, чтобы поддержать, и для того, чтобы не дать ей убежать. Ему хотелось, чтобы расстояние между ними и воинами увеличилось как можно скорее.

Рицпа спотыкалась, и Атрет понял, что задал слишком высокий темп. Один его шаг равнялся ее нескольким.

Стиснув зубы, он замедлил шаг настолько, чтобы женщина могла перевести дух.

— Они возвращаются, — все еще запыхавшимся голосом произнесла она, когда стук копыт стал все громче раздаваться за их спинами.

— Если они нас остановят, молчи. Говорить буду я.

— Прошу тебя. Не убивай никого…

Его пальцы впились в ее руку.

— Что мне, по–твоему, оставалось делать? Позволить им донести Серту о том, что я бегу из Ефеса? И как ты думаешь, что бы тогда произошло? Сегодня я убил двух человек. Скольких, как ты думаешь, мне придется убить еще, чтобы снова обрести свободу? — Рицпа подняла голову, и он увидел, что на ее глазах блестят слезы. — Не поднимай головы, чтобы они не видели твоего лица.

Он снова зашагал по дороге, стараясь теперь выглядеть как можно непринужденнее. Его сердце застучало сильнее и чаще, когда он услышал приближающиеся голоса всадников за спиной. Он дотронулся до рукоятки кинжала и остался доволен тем, что оружие под рукой, после чего слегка повернулся, всем своим видом выказывая уважение и любопытство.

Когда всадники были совсем рядом, Атрет отошел на обочину дороги и стал ждать. Римлян было только двое. Больше никого видно не было.

— Атрет, пожалуйста, не… — Он бросил на нее взгляд, и у нее во рту все пересохло.

— Сейчас уже поздно ходить по дорогам, — сказал один из воинов, подъехав к ним.

Атрет поднял голову и посмотрел на него.

— Мы отправились в путь еще утром. Надеялись добраться засветло, но…

Халев тихо заплакал.

Конь воина нервно загарцевал.

— Да, с ребенком путешествовать — проблем не оберешься, — сказал воин. — Никаких трудностей в пути не было?

— Нет, вот только примерно в миле отсюда мы видели какого–то мертвеца.

— Да, мы знаем.

— Моей жене даже плохо стало, когда она его увидела.

— А больше ничего подозрительного не заметили? — спросил воин, подходя ближе и внимательно всматриваясь в Атрета.

— Да нам как–то некогда было по сторонам смотреть. Вы уж извините, но я, прежде всего, думал о том, как мне в целости и сохранности довести жену и сына.

— Мы проводим вас до городских ворот.

Атрет помедлил всего мгновение.

— Думаю, моя жена очень обрадуется вашей помощи, — сказал он тоном, который ничем не выдал его настоящих чувств. При этом он посмотрел на Рицпу, которую буквально шокировал холодный юмор в его голосе.

Два воина поехали верхом по обеим сторонам от них. Рицпа все думала, видит ли ближайший от нее всадник, как она дрожит. Атрет взял ее за руку. При этом он сжал ей пальцы, предупреждая, что ей нужно молчать. Воин, который ехал рядом с Атретом, спросил, откуда они идут, и Атрет тут же назвал поселок, расположенный недалеко от Ефеса.

— Мы идем поклониться Артемиде.

Впереди показались городские ворота.

И иное упало на добрую землю…

Атрет почувствовал, как кто–то трясет его за плечо, и проснулся. Прямо над ним развевался квадратный парус, который гнал корабль по ветру.

— Ты присоединишься к нам на утренней молитве, брат?

Атрет открыл один заспанный глаз и заорал на юного Вартимея, стоявшего над ним:

— Я тебе не брат, парень. А если ты меня еще раз разбудишь, клянусь, я раздроблю тебе все кости твоей руки.

Вартимей ушел.

Атрет натянул на голову одеяло, закрываясь от света звезд и холодного ветра.

— Ну что, он придет на этот раз? — спросил Тибулл.

— Нет.

— Не будем его больше будить, — предложил Агав. — Были люди поупрямее Атрета, и те приходили к Господу.

— Он сказал, что в следующий раз сломает мне руку, если я его разбужу. Думаю, с него станется.

— Ну что ж, тогда будем с ним поосторожнее и станем держаться от него подальше, — сказал Тибулл, весело смеясь.

Откинув одеяло, Атрет приподнялся и сел. Стоило молодым людям взглянуть на его лицо, как они тут же отошли поближе к остальным пассажирам. Пробормотав проклятия, Атрет откинулся назад, испытав некоторое облегчение оттого, что ему больше никто не докучает своим присутствием. Почти всю ночь эти люди не спят, а только и делают, что делятся своими мечтами «нести Благую Весть умирающему миру». Что за Благая Весть? И что это за умирающий мир? Атрету было непонятно многое из того, что они говорили. Да и зачем ему понимать? Их религия вообще какая–то непонятная. Как и их Бог. Всякий настоящий бог отомстит за убийство своего сына, никогда не простит и не примет к себе тех, кто это сделал.

Рядом разговаривали женщины. Заплакал Халев. Снова откинув одеяло, Атрет приподнялся и сел, но плач в этот момент прекратился. Глядя на Рицпу, германец понял, что она кормит его сына. Ребенок успокоился, почувствовав тепло ее груди и насыщаясь. Атрет успокоился и снова лег.

Отношение этой женщины к нему угнетало Атрета. Он не переставал думать о ней, ему хотелось объяснить ей, зачем он убил Галла и другого человека Серта. Он хотел, чтобы она все поняла. Но она, судя по всему, сторонилась его.

Знакомство с Феофилом оставило у Атрета очень неприятный осадок, и он подумал, что Рицпа знала этого сотника раньше. Она утверждала, будто ей было известно только то, что он римлянин. Скрепя сердце, Атрет поверил ей, но их отношения после этого лучше не стали. Рицпа по–прежнему предпочитала общаться не с ним, а со своими друзьями по вере.

Вчера Атрет искал ее по всему кораблю и нашел сидящей в укромном уголке и кормящей Халева. При этом она что–то тихо говорила малышу. В тот момент она показалась Атрету такой прекрасной и безмятежной, что у него невольно сжалось сердце. Он стоял за бочками, стараясь быть незамеченным, и наблюдал за этой мирной сценой. И внезапно его охватила такая сильная и острая тоска, что он почувствовал физическую боль. Раньше ему казалось, что все его эмоции, за исключением гнева, давно умерли. Он был подобен омертвевшей руке или ноге, по которой давно перестала течь кровь. Но сейчас кровь снова потекла по жилам, и все его чувства и эмоции ожили — а вместе с жизнью к нему пришла и мучительная боль.

Почувствовав его присутствие, Рицпа оглянулась. Атрету достаточно было посмотреть ей в глаза, чтобы ему стало ясно: он никогда не сможет убедить ее в том, что, убив тех людей, он поступил правильно. Рицпа быстро прикрыла шалью себя и Халева, как будто хотела защититься от германца. Это ее действие почему–то причинило Атрету боль и рассердило его даже сильнее, чем все то, что она говорила или делала раньше. В ее глазах он оставался убийцей.

Наверное, так оно и было. Наверное, это было все, что досталось ему в жизни. Но кто был в этом виноват? Он сам, или Рим?

Как только они ступили на борт этого проклятого корабля, Атрет оказался как бы отрезанным от Рицпы. Она все время проводила в общении с другими людьми, чаще с женщинами. Когда же она была предоставлена самой себе, обстоятельства складывались таким образом, что Атрету лучше было ее не искать. Его возмущало то влияние, которое оказывали на Рицпу остальные люди на корабле. Она заботилась о его сыне — не о своем собственном и не о сыне кого–то из этих пассажиров. Разве это не давало Атрету никаких прав на общение с ней?

Этот кровавый римский сотник, кажется, без труда находил с Рицпой общий язык. Атрет видел, как они стояли в носовой части корабля, и ветер развевал волосы Рицпы. Она запросто разговаривала с Феофилом. Атрет часто видел их беседующими друг с другом. Однажды он заметил, что они смеются, и ему стало интересно, не над ним ли.

Все христиане относились к римлянину как к старшему, даже Мнасон, который всегда стремился привлечь внимание к себе.

Феофил быстро стал для них тем, кем для них раньше был Иоанн. Вставал он еще до рассвета, чтобы в молитве воздать славу своему Богу. К нему один за другим присоединялись и остальные, и постепенно раннее утреннее собрание превращалось в самый настоящий праздник!

И вот, теперь они собрались снова. Атрет укрылся одеялом и, стиснув зубы, слушал. Феофил говорил им, как они должны радовать своего распятого Мессию.

— «Не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего».

— Аминь, — дружным хором отвечали остальные, действуя при этом на и без того расшатанные нервы Атрета.

— Пользуйтесь своими дарами так, как этого ждет от вас Господь. «Любовь ваша да будет непритворна; отвращайтесь зла, прилепляйтесь к добру».

— Аминь.

— «Будьте братолюбивы друг ко другу с нежностью… В усердии не ослабевайте; духом пламенейте, Господу служите».

— Аминь.

— «В скорби будьте терпеливы, в молитве постоянны; в нуждах святых принимайте участие… Благословляйте гонителей ваших; благословляйте, а не проклинайте».

Атрету стало больно при воспоминании о тех проклятиях, которые он послал на голову Феофила во время их первой встречи и которые он посылал в его адрес всякий раз, когда видел сотника. Да, он хочет видеть Феофила в Гадесе еще до того, как тот ступит на землю хаттов, — Атрет так ему и сказал!

— «Радуйтесь с радующимися и плачьте с плачущими. Будьте единомысленны между собою; не высокомудрствуйте, но последуйте смиренным; не мечтайте о себе».

И это говорит римлянин? Атрету захотелось встать и рассмеяться им всем в глаза.

— «Никому не воздавайте злом за зло, но пекитесь о добром пред всеми человеками».

Но, с точки зрения Рима, правильно лишать людей свободы! Разве не римляне отняли свободу у Атрета? Так что же на самом деле правильно?

— «Будьте в мире».

«Pax Romana! — с горечью подумал Атрет. — Ха! Быть в мире с Римом? Не будет этого, пока я дышу!»

— «Будьте в мире со всеми людьми».

Никогда!

— «Не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу Божию».

Да я призову все силы Черного леса, чтобы отомстить тебе за все, римлянин!

— «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром».

— Аминь.

— Помните, возлюбленные, что «Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками».

Только не за меня.

— «Ибо так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего единородного, дабы всякий, верующий в Него, не погиб, но имел жизнь вечную. Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был чрез Него».

— Аминь, — раздался радостный возглас.

— Поэтому, возлюбленные, любите друг друга.

— Аминь.

— Любите друг друга.

— Аминь!

— Любите друг друга так, как Христос возлюбил вас.

— Аминь!

— Слушайте, дети Божьи. И знайте.

— Господь, Бог наш, Господь един есть, — сказали все вместе. — И буду любить Господа, Бога моего, всем сердцем моим, и всею душою моею, и всеми силами моими.

— Слава Богу!

— Слава Богу в вышних!

— Который правит сейчас и вовеки!

Они запели, и их голоса красиво сочетались:

— Бог явился во плоти, оправдал Себя в Духе, показал Себя Ангелам, проповедан в народах, принят верою в мире, вознесся во славе. Ему слава и ныне и в день вечный. Аминь. Аминь.

На нижней палубе наступило молчание, когда собравшиеся христиане сели в круг и стали передавать друг другу хлеб и вино. Атрет как–то наблюдал этот ритуал со стороны и спросил Рицпу, что он означает. Рицпа сказала, что христиане едят плоть и пьют кровь Христа.

— И вы еще называете меня варваром? — с отвращением сказал он.

— Ты не понимаешь.

— И не хочу.

— Если только… — начала было Рицпа, но тут же замолчала. Атрету запомнился тогда ее взгляд, полный страдания. Затем она отвернулась и стала радостно общаться с другими.

Как общалась сейчас, присоединившись к жуткому ритуалу.

И ради этого она оставила Халева одного в его маленькой постельке? Забыла свои обязанности по отношению к ребенку, бросив его ради этого своего Бога? Отшвырнув одеяло, Атрет встал. Если это так, то он силой уведет Рицпу из этого сборища пожирателей плоти и напомнит, о чем ей действительно надо молиться.

Обойдя несколько бочек, он увидел собравшихся, сидящих на коленях. Его сын покоился на руках Рицпы. Рядом с ней сидел Феофил. Атрет почувствовал лютую ненависть, наблюдая, как римлянин отломил кусок хлеба и сунул его Рицпе в рот. Потом он взял кубок с кровью Христа и поднес к ее губам, чтобы она сделала глоток. Затем сам сделал глоток из кубка и передал его Пармене.

Всякий непосвященный мог бы подумать, что Рицпа и ребенок принадлежат римлянину!

Сердце Атрета забилось чаще, и кровь застучала у него в висках. Он стиснул зубы. Феофил поднял голову и посмотрел на него. Атрет ответил ему долгим, полным ненависти взглядом. Настанет и мой час глотнуть крови, и эта кровь будет твоей, — поклялся он.

Когда жуткий пир закончился, наступило время для молитвы. Христиане говорили тихо, упоминали о нуждах людей, называли их имена. Они молились за Иоанна. За Клеопу. О, проклятие! Они молились за него. Сжав кулаки, Атрет воззвал к Тивазу, германскому богу неба. Отдай мне жизнь Феофила! Отдай ее мне в руки, чтобы я мог сокрушить ее и предать его забвению!

Кровь в нем так и кипела, и он знал, что если сию же минуту не уйдет в другой конец корабля, где еще по–прежнему спали иллирийцы и македоняне, он обязательно убьет Феофила, даже не задумываясь о последствиях.

Когда он проходил мимо христиан, Рицпа взглянула на него, и в ее взгляде была неприкрытая тревога.

Атрет стоял на палубе с наветренной стороны корабля, холодный ветер развевал его волосы и дул ему в лицо. Корабль качало на волнах, волны вздымались над носовой частью. Всходило солнце.

Капитан корабля громко выкрикивал приказы матросам, которые суетились на палубе, перетягивали канаты и старались закрепить два отвязавшихся груза, переваливавшихся по палубе от качки. Еще одна соленая волна ударила в нос корабля, и Атрет расставил ноги пошире, чтобы не упасть. Уж лучше бушующее море и ледяной ветер, чем теплое укрытие в обществе этих религиозных фанатиков, с их тихими голосами.

Ухватившись руками за бортик, Атрет увидел вдалеке сушу.

— Что это? — закричал он, стараясь перекричать шум бушующего моря, указывая ближайшему матросу в сторону земли.

— Делос!

Пошел дождь, от которого и палуба, и Атрет быстро намокли. Насквозь промокший и закоченевший от холода, германец, тем не менее, упрямо оставался на верхней палубе, проклиная все на свете.

Спустя какое–то время появилась Рицпа. Халева с ней не было. Атрет повернулся к ней.

— Где мой сын? — сердито спросил он.

— В безопасном месте, где теплее.

— Один?

— Нет.

Атрету снова стало жарко.

— А кто с ним остался? Сотник?

Рицпа удивленно посмотрела на него.

— За ним смотрит Камелла.

— Камелла. Мать, у которой никогда не было мужа.

Рицпа отвернулась. Атрет схватил ее за руку. Он сразу почувствовал, как она напряглась от его прикосновения.

— Прекрати меня избегать.

— Я вовсе не стремлюсь тебя избегать, Атрет.

— Я же чувствую, как ты сопротивляешься.

Она заставила себя расслабиться.

— Почему ты ушел?

— А по–твоему, я должен был остаться и слушать? По–твоему, я должен был вместе со всеми опуститься на колени? Ты думаешь, я пойду за этим твоим кровавым римлянином?

Рицпа снова сверкнула на Атрета своими темными глазами.

— Он не мой римлянин, Атрет, и мы следуем за Господом, а не за Феофилом.

— Он кормит тебя из рук, как любимое животное.

— У меня на руках был твой сын. Если бы ты сидел рядом со мной, я бы приняла хлеб из твоих рук!

Его сердце забилось сильнее. Он посмотрел в темно–карие глаза Рицпы и увидел в них нечто такое, от чего ему стало теплее. Когда он посмотрел на ее губы, она опустила голову. Он снова рассердился.

— Почему ты все время избегаешь меня? — раздраженно спросил он.

— Я не избегаю.

— Нет, избегаешь. Ты лишила меня возможности быть с моим сыном.

Она снова посмотрела на него, ее щеки побелели от холода.

— Это ты нас избегаешь.

— Мне нет до них никакого дела, — сказал Атрет, резко отвернувшись.

— И до меня тоже, — сказала она. — Иногда я даже сомневаюсь, есть ли тебе дело до твоего собственного сына. Ты любишь его? Или он для тебя просто вещь, которая, как ты думаешь, принадлежит тебе?

— Вы оба принадлежите мне.

— Поостерегись с такими выражениями, мой господин. Ты платил мне по одному динарию в день. Или ты забыл?

Атрету было приятно смотреть, как она сердится, он даже невольно улыбнулся.

— Вот сейчас ты больше похожа на себя. Как огонь. — Рицпа отвернулась, но он снова повернул ее к себе. Схватив ее за плечи, он наклонил к ней голову. — Бери же свой меч, Рицпа. Пусть он пересечется с моим, и посмотрим, что это тебе даст. Давай. Мне так хочется сразиться!

Она ничего ему не сказала, но он видел, какая в ней происходит борьба. Было ясно, что молчала она не от страха, ибо в ее неотрывном взгляде страха не было. Атрет ослабил руки, боясь причинить ей боль. Этого он совсем не хотел.

— Я очень хочу, чтобы ты присоединился к нам и услышал Благую Весть, — сказала Рицпа с раздражающим Атрета спокойствием.

Атрет обнял ее, притянул к себе и прошептал на ухо:

— Я обниму тебя, моя красавица, но никогда не приму ни твоего Бога, ни твою религию. — Вдохнув аромат ее волос, он отпустил ее, удовлетворенный тем, что вывел ее из себя.

Рицпа ушла в укрытие, которое она делила с Камеллой и Лизией.

Феофил, стоя с другими пассажирами, проводил ее глазами, после чего задумчиво посмотрел на Атрета.

Вернувшись на свое место, Рицпа взяла Халева на руки. Малыш уже готов был заплакать, а ей необходимо было забыть о тех чувствах, которые пробудил в ней Атрет. Но сердце у нее по–прежнему билось очень сильно.

— С тобой все в порядке? — спросила Камелла, пристально глядя на нее.

— Да, конечно. А что?

— Ты вся дрожишь.

— Утро сегодня холодное.

— Но ты не выглядишь замерзшей. Ты выглядишь… живой.

Рицпа чувствовала, как горят ее щеки, и надеялась, что слабый свет разгорающегося утра скроет ее смущение. Она чувствовала себя живой. После разговора с Атретом она вся трепетала, ее сердце не переставало бешено колотиться.

О Боже, я больше не хочу испытывать такие чувства, тем более к нему!

— Лизия, пойди, посмотри, не нужно ли Роде чем–нибудь помочь, — сказала Камелла.

— Хорошо, мама.

Бросив взгляд на Рицпу, Камелла стала убирать постель.

— Ты говорила с Атретом? — спросила она, складывая одеяло.

— Это так заметно?

Камелла сложила одеяло, положила на палубу и села на него.

— Нет, конечно. Только тем, кто внимательно за тобой наблюдает.

— А кто наблюдает?

Камелла состроила гримасу.

— Рода. А еще Феофил, только по другой причине. И вообще, — добавила Камелла, слегка усмехнувшись, — где бы Атрет ни появился, все тут же это замечают.

— Как его не заметить, когда он такой злой и вечно ходит вокруг нас?

— Я говорю даже не об этом.

— Хочешь сказать, что он красив.

— Более красивого мужчины я, пожалуй, не встречала, но даже его красота ничего бы не стоила, если бы он не обладал еще одним качеством. — Камелла взяла свою шаль и накинула ее на плечи. — Если бы Феофил не пришел на корабль, Атрет быстро обрел бы власть над нами.

— Бог не допустил этого.

— Да, это так, — сказала Камелла, улыбнувшись, и потом объяснила: — Такой человек, как Атрет, не может остаться незамеченным. Он либо поведет людей к Богу, либо уведет их от Него.

Рицпа перевернула Халева на животик и смотрела, как он пытается ползать.

— Атрет отвергает Христа.

— Пока…

Рицпа взглянула на нее.

— Если ты можешь привести его ко Христу, сделай это. С моего благословения.

Улыбка исчезла с лица Камеллы.

— Думаю, что не смогу. У меня, наверное, не хватит смелости приблизиться к нему. — Камелла снова улыбнулась Рицпе слегка виноватой улыбкой. — Мне все это хорошо знакомо по собственному опыту. Я слишком легко поддаюсь плотским страстям. Доказательством тому служит Лизия, хотя теперь я не могу представить себе жизни без нее. У всех свои слабости и трудности. Я знаю, ты заметила, как Евника смотрит на Мнасона, как она постоянно крутится возле него, нисколько не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Не думая даже о Пармене. — Камелла печально покачала головой. — Нет, у каждого из нас есть свои проблемы, с которыми нам приходится бороться. Так что, выходит, Атретом можешь заняться только ты.

Петр и Варнава бегали неподалеку и играли в какую–то подвижную игру, в которую играли каждый день. «Не поймаешь! Не поймаешь!» — кричал Петр. Бросившись за ним, Варнава задел ногой сложенный канат и, падая, едва не разрушил сделанное Камеллой и Рицпой укрытие.

— Мальчики! — раздраженно прикрикнула на них Камелла.

Иногда их мальчишеский азарт действовал окружающим на нервы, как, например, сейчас, когда шум и топот напугали Халева, и он заплакал. Рицпа взяла ребёнка на руки и стала успокаивать. Что–то упало недалеко от них, и Рицпа подумала: интересно, что сорванцы разрушили на этот раз. Вчера, когда погода была ясной, мальчики бегали взад–вперед и раздражали матросов, путаясь у них под ногами. Когда же Тимон вмешался и сказал, чтобы они играли где–нибудь в другом месте, Петр стал возиться с узлами канатов, которыми был закреплен груз.

— Атрет чем–то напоминает мне отца Лизии, — сказала Камелла, когда мальчики, наконец, убежали на другой конец палубы, — Красивый, мужественный, волевой. Тебе неприятно это слышать? Если не хочешь, я больше не буду говорить о нем.

Рицпа действительно испытывала смущение, но только не знала, что было тому причиной — отец Лизии или Атрет.

— В какой–то степени да, — грустно призналась она. — Хотя не по той причине, по которой ты, наверное, думаешь. Я не сильнее тебя, Камелла.

Камелла с пониманием отнеслась к такому признанию.

— Хорошо, — сказала она и положила свою руку на руки Рицпы. — Если мы будем доверять друг другу, нам будет легче преодолевать наши искушения.

Рицпа засмеялась. Халев смог отползти от женщин на достаточно приличное расстояние. Рицпа взяла его на руки и положила рядом с собой, чтобы он снова мог ползти.

— Когда мы доберемся до Рима, он будет хорошо ползать, сказала Камелла, наблюдая за ним.

— А когда доберемся до Германии, он уже будет ходить.

— Я вижу, ты не хочешь туда.

— А ты хочешь?

— Да, очень. Но больше всего я хочу начать все сначала.

— Ты можешь это сделать везде, Камелла.

— Только не там, где тебе все время напоминают о твоем прошлом и то и дело ждут, когда ты снова оступишься.

Что–то упало на их укрытие, от чего обе вздрогнули. Перед Халевом лежал какой–то тряпичный мяч.

— Опять эти мальчишки, — сказала Камелла, взяв мячик в руки, когда из–за угла появился Петр.

— Это наш мяч, — сказал он, запыхавшись.

— Да, мы знаем. Играйте где–нибудь в другом месте, — раздраженно сказала Камелла, сунув ему мячик обратно.

Петр схватил мяч, и мальчишки скрылись из виду, но слышно их все равно было повсюду.

Погода стала лучше. Петр и Варнава продолжали бегать по палубе, лавируя между людьми, а иногда и врезаясь в них. Капео и Филомен тоже было присоединились к мальчикам, но их отец, Пармена, быстро пресек чересчур шумные игры детей и предложил сыграть во что–нибудь более спокойное. Какое–то время дети сидели тихо, однако вскоре Петр и Варнава снова стали кричать, смеяться и бегать, раздражая как матросов, так и пассажиров, которые не вмешивались только из вежливости. Тимон и Поркия не пытались успокоить детей, даже когда Петр сбил с ног Антонию.

— Ради всего святого, Поркия, уйми ты их! — сказала Евника, явно расстроенная тем, что ей пришлось прервать разговор с Мнасоном. Она наклонилась, чтобы помочь дочери подняться.

— Но он же не специально, — сказала Поркия, тут же отпуская Петра, пока Евника вытирала слезы с лица своей маленькой дочки. — И вообще, не тебе его осуждать! Уделяй больше внимания своей семье!

Евника покраснела, смущенно покосилась в сторону Мнасона и замолчала.

Атрет подошел к Рицпе и молча встал рядом. Камелла посмотрела на него и, взяв дочь за руку, сказала:

— Мы с Лизией пойдем, прогуляемся по палубе.

— Можете не уходить.

— Идите, идите, — ледяным тоном произнес Атрет.

Пожалев о сказанном, Рицпа отвернулась и стала смотреть на море, униженная грубостью германца. Она чувствовала на себе пристальный взгляд Атрета, и ей было интересно, о чем он думает.

— Ты хотел со мной о чем–то поговорить? — спросила она, когда затянувшаяся пауза начала действовать ей на нервы. Атрет не ответил. — Может, хочешь подержать на руках Халева?

— Тебе так хочется меня отвлечь?

— Да!

Усмехнувшись, Атрет взял ребенка на руки.

— Ты никогда не лжешь, да?

— Я обещала.

Его лицо стало жестким,

— Даже самой себе?

Рицпа не стала реагировать на эту колкость. Она смотрела на мальчика, встревожившись тем, что отдала ребенка в руки человека, способного, не моргнув глазом, взять чужую жизнь. В какое–то мгновение ей захотелось забрать Халева обратно. Атрет держал своего сына на руках впервые с той ужасной ночи, когда они покинули виллу, если не считать тех минут, когда он нес Халева на борт корабля. Почему она так легко передала ему ребенка? Только для того, чтобы Атрет не разговаривал с ней? Она даже стала надеяться, что Халев сейчас заплачет. Но этого не произошло. Наоборот, малыш с любопытством взял в руки висевший на шее у отца медальон из слоновой кости и попробовал его на вкус. Рассмотрев этот интересный предмет, он стал постукивать им по груди отца. «Да… да… да…».

Выражение лица Атрета удивительным образом изменилось. Забыв о Рицпе, он стал разговаривать с сыном. Жесткие черты, которыми наделила его сама жизнь, вдруг исчезли, и Рицпа поняла, что этот человек много лет жил в столь ужасных условиях, которые ей, наверное, трудно даже представить. Сейчас он тихо говорил, произнося какие–то германские слова, которые были ей непонятны. Но его тон был вполне понятен и без слов.

Атрет поднял Халева над головой и покачал его, малыш издал восторженный крик. Рицпа стояла рядом, с интересом наблюдая.

В этот момент кто–то сзади врезался в спину Рицпы, и она, почувствовав боль от удара, упала прямо на Атрета. Атрет тут же опустил Халева, держа его в одной руке и удерживая Рицпу от падения другой. Варнава продолжал бегать вокруг них, но тут его догнал Петр.

— Вот я и поймал тебя! — победоносно закричал Петр, сильно толкнув своего младшего брата.

— Нечестно! Нечестно! — возмутился Варнава, и мальчишки стали громко спорить друг с другом.

Атрет сунул Халева в руки Рицпе. Потом сделал резкую подсечку, и оба юнца рухнули на палубу. Варнава даже вскрикнул от неожиданности. Наклонившись над ними, Атрет схватил обоих за лодыжки, приподнял и подвесил через ограждение прямо над водой.

— Нет! — испуганно закричала Рицпа, уверенная в том, что Атрет действительно сбросит детей в море.

Варнава в ужасе вопил, отчаянно пытаясь зацепиться за что–нибудь руками и не находя опоры.

— Кажется, вам пора преподать хороший урок! — сказал сорванцам Атрет и тряхнул их так, что те невольно щелкнули зубами. Когда он перестал их трясти, Варнава завопил еще громче, а Петр просто покачивался и молчал, широко раскрыв глаза от ужаса.

Услышав крики и шум, все обернулись, а Поркия и Тимон в последнюю очередь. Увидев Атрета, держащего ее детей за ноги прямо над водой, Поркия закричала и побежала к ним, отчаянно пытаясь спасти сыновей от гибели.

— Кто–нибудь, остановите его!

— Атрет, прошу тебя, не надо, — сказала Рицпа, у которой от страха перехватило дыхание.

— Да никому не нужны эти два жалких щенка!

Варнава продолжал кричать, тогда как висящий вниз головой Петр обмяк и, судя по всему, решил принять смерть более достойно, чем его младший брат.

— Тимон! — заплакала Поркия. — Ну сделай же что–нибудь! — Она дико озиралась, пытаясь отыскать мужа, который уже со всех ног бежал к ней с перекошенным от страха лицом.

Атрет еще раз сильно тряхнул Варнаву.

— Заткнись!

Варнава замолчал, как будто кто–то схватил его за горло и не давал дышать.

Все молча смотрели на происходящее. Никто не осмеливался подойти, даже Поркия, которая подбежала к самому ограждению, где Атрет держал мальчиков, и стояла, плача и ломая руки.

— Не бросай их, — умоляла она. — Пожалуйста, не бросай их. Они же совсем дети. Они не хотели ничего плохого.

— Замолчи, глупая женщина.

Когда Атрет слегка опустил мальчиков к воде, как будто собираясь бросить их в море, все затаили дыхание.

— А теперь слушайте меня внимательно. Ясно вам?

— Да!

— Вы больше не будете бегать, кричать и драться на этом корабле. Малейший шум — я скормлю вас рыбам. Слышите?

Повиснув вниз головой и широко раскрыв глаза, мальчики быстро кивнули.

— Повторите, что я вам сейчас сказал.

Они повторили.

— А теперь поклянитесь.

Варнава быстро пробормотал что–то невнятное, а Петр серьезно и внятно дал обещание.

Атрет еще с мгновение подержал детей над водой, потом поднял их высоко над головой и бросил на палубу, к ногам матери. Поркия тут же прижала их к себе.

Глядя на эту сцену, два воина откровенно смеялись, а несколько матросов высказывали свои одобрительные замечания. Один из пассажиров воскликнул, что лучше бы Атрет бросил их в море.

— А вы, — сказал Атрет Поркии и Тимону, — лучше следите за своими детьми, иначе в следующий раз я действительно вышвырну их в море, а потом и вас вслед за ними!

Поркия тут же увела детей подальше от Атрета.

— Больше не подходите к этому человеку. Держитесь от него как можно дальше. Он варвар, и ему ничего не стоит убить вас.

Она говорила достаточно громко, поэтому многие ее услышали. Атрет стиснул зубы и с холодным вызовом оглядел всех, кто стоял и смотрел на него.

Варнава плакал, прижавшись к маминой юбке, но Рицпа заметила, как Петр оглянулся и с восхищением посмотрел на Атрета. Взглянув на Атрета, она увидела, что и германец смотрит на мальчика. Атрет слегка улыбнулся и кивнул ему головой.

Тимон взял Петра за загривок и подтолкнул его к матери и младшему брату.

— Слушай мать.

Повернувшись ко всем спиной, Атрет уперся руками в ограждение. Рицпа никогда не видела его таким мрачным. Она подошла и встала рядом с ним. Он с удивлением посмотрел на нее.

— Чему ты улыбаешься?

— Тебе, — сказала она, чувствуя, как открываются двери ее сердца.

Атрет сощурился, недоверчиво глядя в ее карие глаза, в которых было столько тепла и нежности.

— Они заслужили это.

— Ты бы их не бросил.

— Нет? — Атрет уже хотел было напомнить ей о том, что всего несколько дней назад ему ничего не стоило убить двух человек.

— Нет.

— Ты что же, думаешь, что понимаешь меня?

— Нет. Я тебя совсем не понимаю, — откровенно сказала Рицпа. — Но я все–таки знаю тебя настолько, чтобы начать все сначала.

Она снова отдала ему Халева.

До Коринфа добрались без приключений. Феофил и воины вынесли с корабля груз, который предназначался для императора, а рабы, которые были на веслах весь путь от Ефеса до Коринфа, разгрузили ковры, ароматические специи и амфоры с вином и погрузили их в повозки для отправки через перешеек. Сбурарии разгружали песок для коринфской арены. Вместо него по ту сторону холма корабль должны были загрузить зерном для Рима.

Разгруженный корабль предстояло вытащить из воды. Нужно было за несколько дней протащить корбиту несколько миль по перешейку к заливу, где корабль должны были снова загрузить и подготовить к дальнейшему плаванию в Италию. Нерон начал строительство канала через перешеек, но после смерти этого императора работы были прекращены, хотя строительство канала оставалось по–прежнему актуальным.

Рабы натянули канаты корабля, стоявшего рядом. Их тела блестели от пота, когда они тянули корабль вверх по склону. Если бы не этот тяжелейший труд, кораблям пришлось бы потратить несколько недель пути, двигаясь на юго–запад по Средиземному морю, в обход огромного полуострова. Был конец сентября, а в ноябре путешествие по морю уже становилось опасным. Переход через перешеек был весьма трудным, но все же более безопасным.

Атрета не интересовали подробности разгрузки и перетаскивания кораблей. Он пребывал в напряжении и не сходил на берег. Причиной тому была бурлящая толпа на пристани и прилегающих к ней городских улицах. Коринф очень напоминал Ефес. Величественно возвышались мраморные храмы, сияющие белизной на солнце. Слуги работорговцев и городские глашатаи ходили по улицам и объявляли награды за поимку беглых рабов. В порту было полно торговцев, которые меняли пряности на мед, лекарства и парфюмерию, чтобы везти купленный товар в Рим.

Когда все собирали свои вещи, Вартимей, Нигер, Тибулл и Агав сказали остальным, что у них есть послание от Иоанна, которое надо доставить членам коринфской церкви. Мнасон присоединился к ним.

— Тебя ждет Атрет, — сказала Камелла Рицпе, когда они вместе сошли на берег.

Рицпа подняла голову и увидела германца далеко впереди. По отношению к ней он стал вести себя несколько иначе, поэтому она стала вести себя с ним осторожнее. Она знала, что ей предстоит бороться со своими искушениями. Сможет ли она сделать разумный выбор, прислушавшись к голосу Бога? Или же она последует примеру Евники и впадет в грех?

Ветер развевал одежду Атрета и его светлые волосы. Он довольно долго стоял и смотрел на Рицпу. Затем, отвернувшись, пошел дальше. Даже издалека она чувствовала его раздражение. Он что же, ждал, что она побежит за ним и не будет отходить от него ни на шаг? Ей было грустно оттого, что Атрет по–прежнему держался в стороне от остальных, но в какой–то степени она была этим даже довольна. Так ей не нужно было бояться, что Атрет услышит печальные вести о церкви в Коринфе или станет свидетелем недостойного поведения Евники. По крайней мере, Рицпа надеялась, что Атрет этого не заметит. Иначе он мог бы решить, что все христианские жены такие же неверные. Евника была слабой и глупой женщиной, которая играла с грехом, даже не осознавая этого.

Атрет снова остановился.

— Лучше тебе пойти к нему, — сказала Камелла.

— Я не поспеваю за ним, он идет слишком быстро.

Камелла улыбнулась ей.

— Вам нужно постараться достичь взаимопонимания, до того как вы доберетесь до Германии.

Рицпа поудобнее устроила Халева, лежащего у нее на руках.

— Я не могу себе позволить беспокоиться о завтрашнем дне, Камелла. Хватит с меня и сегодняшних трудностей.

Камелла засмеялась.

— Кажется, и без тебя есть кому составить Атрету компанию, — сказала она, и обе посмотрели на Петра, который бежал вверх по склону.

Мальчик привлек внимание Атрета. Петр о чем–то быстро с ним заговорил. Атрет выслушал его, повернулся и пошел дальше, не обращая на него внимания.

Поркия встревожилась.

— Петр! Не подходи к нему.

Петр повернулся в ее сторону, кивнул в знак понимания, но тут же снова побежал за Атретом.

— Тимон, ну сделай же что–нибудь!

— Я догоню его, — сказал Варнава и побежал вверх по склону вслед за старшим братом. Догнав Петра, он пошел с ним рядом, и оба старались шагать в ногу с Атретом.

— Да не волнуйся ты, с ними все будет нормально, — сказал жене Тимон и вернулся к прерванному разговору с Прохором. Поркия крепко взяла за руку Вениамина, который хотел было побежать за Петром и Варнавой.

— Лизия, понеси, пожалуйста, Марию.

— Хорошо, — ответила Лизия, всегда готовая прийти на помощь.

Камелла засмеялась довольным смехом.

— Ну что ж, по крайней мере, дети его уже не боятся.

Рицпа наблюдала за тем, как двое мальчиков шагали рядом с Атретом. Они глядели на него со щенячьим восторгом. Германец не сбавлял шага и не обращал на них внимания, а продолжал идти, расправив плечи и высоко подняв голову. Спустя какое–то время мальчики замедлили шаг, не в силах больше выдерживать его темп. Варнава вернулся к Поркии и Тимону, но Петр продолжал идти за Атретом. Расправив плечи. Высоко подняв голову.

— Петр! — окликнул сына Тимон и жестом позвал его обратно. Мальчик явно не обрадовался этому, но послушался. Вскоре Атрет скрылся из виду.

Феофил вернулся из гарнизона, где ночевал вместе с воинами. Сделав все необходимые распоряжения насчет багажа, он объяснил всем, как добраться до гостиницы, которая располагалась рядом с портом и заливом. Она предназначалась специально для путников, ожидающих, когда их корабли переправят через перешеек.

— Отдохнете здесь, — сказал им Феофил. — Еды здесь много, и еды хорошей. Хозяина зовут Аррий. Он неверующий, но симпатизирует христианам. Когда корабль будет готов принять пассажиров, я вам сообщу.

Когда остальные вошли в ворота гостиницы, Рицпа осталась на улице.

— Атрет в порту, — сказал ей Феофил.

— Ты говорил с ним? — с надеждой спросила она.

— Нет. Если бы он был где–нибудь в другом месте, я, быть может, еще бы попытался, но ему ведь так не терпится драться. А я очень не хотел бы, чтобы это случилось на глазах у всего гарнизона. Его бы тогда сразу вернули в лудус. Или того хуже — распяли бы.

Его слова обеспокоили Рицпу.

— Но ты не стал бы с ним драться, Феофил?

— Может быть, и стал бы.

— Но он бы убил тебя.

— Если бы на то была Божья воля.

— Он умеет драться.

Сотник печально скривил губы.

— Я тоже. — Он уже пошел было своим путем, но вдруг обернулся. — Сейчас ты, как никто другой, можешь повлиять на Атрета. Пользуйся этим.

Повлиять? Рицпе стало смешно от самой этой нелепой идеи о том, что она может изменить Атрета. Она вошла в гостиницу. Сразу навалились обыденные дела: она покормила Халева, сменила ему грязные пеленки, а затем стирала детское белье и развешивала сушиться в предоставленной ей маленькой отдельной комнатке, пока малыш находился под присмотром Камеллы и Лизии.

Лизия сидела на одеяле и играла с Халевом. Камелла, улыбаясь, смотрела на детей.

Молодые люди вернулись из церкви во второй половине дня. Агав рассказал, что Мнасон встретил там своего старого друга и решил остаться в Коринфе.

— У его друга есть группа актеров, а один из ведущих актеров недавно заболел и умер. Они с Мнасоном раньше вместе выступали в Антиохии, и его друг очень обрадовался, когда встретился с ним здесь, в Коринфе, — сообщил Тибулл.

— Мнасон играл эту роль в Ефесе не больше месяца назад и до сих пор помнит все слова, — добавил Нигер.

— И он стал ее цитировать прямо перед банями, — улыбался Тибулл. — Он произвел неизгладимое впечатление на всех, кто оказался поблизости.

— И он решил остаться здесь, а не ехать в Рим, — заключил Агав, — и попросил нас передать всем самые теплые пожелания. Он будет молиться за нас.

— Может быть, и нам стоит подумать о том, чтобы остаться в Коринфе, — сказала Евника.

Услышав это, ее муж, Пармена, взглянул на нее и резко сказал: — Мы едем в Рим.

— Но там мы можем столкнуться с еще более страшными преследованиями, чем в Ефесе. А здесь верующие собираются открыто.

— Потому что они разбавляют Благую Весть, делая ее удобной для публики, — мрачно сказал Нигер. — Вчера мы были на служении и просто поразились тому, что услышали.

— Два николаита проповедовали свою философию, — сказал Агав.

— С одобрения старейшин, — добавил Тибулл.

— Там висели тексты различных учений. В одном из них какая–то пророчица утверждает, будто свобода Христа означает, что мы можем наслаждаться удовольствиями всех видов.

— Вы пытались их поправить? — спросил Тимой;

Тибулл только усмехнулся.

— Мы говорили с несколькими дьяконами. Двое из них согласились с нами, а остальные были настроены крайне враждебно. Они сказали, что мы, видите ли, вмешиваемся в их дела.

— Один из них заявил, что у меня слишком узкий, плебейский взгляд на любовь Христа, — сказал Нигер. — Он говорит, что Христос призвал нас быть в мире со всеми людьми, а это означает, что мы не можем никого обличать в чем–либо. Некоторые из здешних христиан понимают под любовью Христа свободу творить любое зло.

— Кто имеет уши, да слышит, что говорит Дух, — сказал Тимон.

— Те, с кем я общался, были глухи, — сказал Нигер.

— Вы общались с ними только один день. Не нужно так сразу судить обо всех, — поспешила выступить в защиту местной церкви Евника.

— Мы не сказали ни слова в их осуждение, — ответил Нигер.

Тибулл выглядел мрачным.

— Иногда, Евника, достаточно и одного дня, чтобы отличить истину от лжи. Нам все говорит Святой Дух. Та благая весть, которую проповедуют в этой церкви, не имеет ничего общего с Благой Вестью Иисуса Христа. И скажу тебе, нам хватило одного дня в этой церкви, чтобы понять, почему они собираются открыто, не боясь преследований: потому что между ними и этим миром нет никакой разницы.

— В Ефесе у нас были свои трудности и беды, — сказал Прохор.

— Верно, но с нами был Иоанн, который помогал нам не отходить от Христа и все время поправлял нас.

— А разве коринфяне не читают послания, которые им написал Павел? — спросил Прохор.

— Уже нет, — сказал Тибулл. — Один из беседовавших с нами старейшин, который был с нами согласен, рассказывал, что, когда в последний раз они читали послание Павла собранию, большинству присутствующих стало не по себе.

— Они осознали собственный грех, и им не понравилось, что Павел напомнил им об этом, — сказал Нигер. — Многие тогда открыто выразили свое несогласие.

— Лучше неловкость, которая ведет к покаянию и возрождению, чем временное утешение и вечное проклятие, — сказал Тимон.

— Горько осознавать, но они выбрали, судя по всему, последнее.

— А если церковь в Риме окажется такой же? — испуганно спросила Поркия.

Тимон обнял ее за плечо.

— Узнаем, когда будем там.

— А если, все же, так и случится?

— Мы следуем истине Благой Вести. У нас есть письма Павла в Ефес и послания Иоанна.

— Церковь в Коринфе еще не умерла, — сказал Тибулл. — В ней еще есть два старейшины, которые держатся чистой Благой Вести. Я думаю, Иоанн написал им о лжеучителях.

— Но что могут сделать всего два человека против такого множества людей?

— Не забывайте, Кто на нашей стороне, — сказал Тибулл, улыбнувшись. — Христос победил мир. Но мир никогда Его не победит.

— А как же быть с Мнасоном? — спросила Евника. — Надо предупредить его и уговорить остаться с нами.

Пармена помрачнел.

— Ты слишком много внимания уделяешь Мнасону.

— Он наш брат.

— И наш брат сам решил остаться в Коринфе. Пусть остается.

Повисло напряженное молчание, после чего собравшиеся заговорили на другие темы. Евника стояла, поджав губы. Капео, Филомен и Антония собрались вокруг нее. Она стала снова посматривать в сторону ворот. Тогда Пармена позвал детей к себе. Те быстро послушались, оставив мать в одиночестве, в стороне от остальных. Обхватив себя руками, Евника выглядела одинокой и потерянной.

— Думаю, она скоро пожнет то, что посеяла, — сказала Камелла с нескрываемым отвращением.

— Молюсь, чтобы этого не было, — сказала Рицпа. Она видела, какими сильными стали чувства Евники к Мнасону. Мнасон это тоже понимал. Надо отдать ему должное, он сделал все, чтобы избежать искушения. Но хватит ли Евнике мудрости? И простит ли ее муж?

Рицпа молча помолилась за них.

Лизия хихикнула, когда Халев чихнул. Глядя на девочку, Рицпа улыбнулась.

— Ты посмотришь пока за Халевом вместо меня?

— О, а можно? — сказала обрадованная Лизия. Камелла кивнула, заверив Рицпу, что сама будет рядом.

Когда Рицпа проходила по двору к воротам, ее догнал Петр.

— Ты хочешь поговорить с Атретом?

— Да, хочу попробовать.

— А можно мне пойти с тобой?

— Тебе, наверное, мама не разрешит, Петр.

— Мама! — закричал мальчик через двор в сторону гостиницы. — Можно мне пойти с Рицпой? — Занятая Вениамином и маленькой Марией, Поркия не могла отвлечься и кивнула в знак одобрения. — Ну вот, видишь? — Улыбнулся ей Петр.

— Петр, но я даже не знаю, где сейчас Атрет. Я буду искать его в порту.

— Я помогу тебе его найти, — мальчик выбежал за ворота впереди нее. Смирившись, Рицпа покрыла голову шалью и пошла следом. Улица была запружена людьми, шедшими в порт и из порта. Всюду были повозки с самым разным товаром.

— Вон он! — сказал Петр и бросился вперед.

Рицпа увидела, что Атрет сидит в фануме и смотрит прямо на нее, его лицо было таким же холодным, как и окружающий его мрамор.

Увидев бегущего к нему Петра, Атрет с трудом скрыл свое раздражение. Он вовсе не был расположен болтать с мальчишкой.

— Мы искали тебя, Атрет, — сказал мальчик, входя в фанум.

— Неужели? — Атрет вскользь посмотрел на Петра и снова перевел взгляд на идущую к нему Рицпу. Она была удивительно хорошо сложена, стройна, привлекательна, даже слишком привлекательна. Ее черные волосы были скромно покрыты, но упрямые локоны выбивались из–под шали и обрамляли ее прекрасное лицо. Мужчины обращали на нее внимание, хотя она всем своим видом игнорировала их восторженные взгляды.

Она остановилась, не входя в фанум, и ее темные, яркие глаза встретились с его глазами.

— Для тебя есть место в гостинице, — сказала она.

Атрет заставил себя отвести от нее взгляд.

— Правда? — ему было интересно, знала ли она о том эффекте, который произвела на него.

Когда Рицпа не ответила, Петр взглянул на нее и спросил:

— А почему ты так покраснела?

Атрет засмеялся и потрепал его по волосам.

— Иди, парень, назад, к папе и маме.

— Но…

— Иди, — повторил Атрет, на этот раз уже строже.

— А я дороги не знаю, — сказал Петр, не желая уходить.

— Пойдешь по этой улице, вверх по склону. Если, конечно, ты не малое дитя, которое нужно все время за ручку держать.

Петр послушался.

— Рядом с нами есть свободное место, — сказал он, уходя. — Можешь спать там.

— Тебе обязательно нужно было отсылать его? — спросила Рицпа Атрета, когда Петр отошел на достаточно далекое расстояние.

— A-а, ты не хотела, чтобы он уходил? — спросил Атрет, прикинувшись простачком. Его глаза блеснули. — Так я позову его назад, если ты считаешь, что с ним тебе будет безопаснее.

— Ты ведь специально меня в краску вогнал, — сказала Рицпа, с трудом скрывая свое раздражение.

Улыбка Атрета стала ироничной.

— Что тебя смутило? Мои слова или твои мысли?

Рицпа слегка нахмурилась, а он с торжествующим видом поднял голову и с вызовом улыбнулся ей. Он уже приготовился к тому, что сейчас Рицпа повернется и пойдет обратно в гостиницу, к своим друзьям. Но вместо этого она осталась, хотя было видно, что ей это стоило немалых усилий. Она что–то задумала.

— Нам нужно поговорить.

— Если хочешь поговорить, проходи сюда и садись. — Атрет заметил, что Рицпа входит в фанум, будто в клетку ко льву. Она села на мраморную скамью, напротив него, и положила руки себе на колени.

— Прежде чем нам отправиться дальше, нам нужно достичь какого–то понимания.

Атрет медленно скривил губы.

— Мы еще никуда не отправились.

— Пожалуйста, отнесись к моим словам серьезно, Атрет.

— О, я серьезен, убийственно серьезен, — холодно сказал он, не желая сдерживать свои эмоции. Он знал, о каком понимании она говорит, но сомневался в том, что ей это будет по душе. Более того, если это окажется ей по душе, он в ней просто разочаруется.

— Какими будут наши отношения, когда мы доберемся до Германии?

— И какими же они будут? — Атрет приподнял брови.

Рицпа крепче сцепила руки. Если бы только его лицо не было таким непроницаемым, а тон — таким насмешливым!

— Я не рабыня, но я и не… — она состроила гримасу, стараясь подыскать подходящее слово.

— И не жена, — закончил он за нее. Она была прекрасна, даже прекраснее, как ему сейчас показалось, чем Юлия.

Рицпа снова покраснела. Даже Семей никогда не смотрел на нее с такой страстью. Ее тело отреагировало на желание в глазах Атрета, и ее бросило в жар. Затем пришло осознание.

— У тебя сложилось неправильное представление обо мне, — сказала Рицпа и встала.

— Куда ты?

— Назад, в гостиницу, — сказала Рицпа, желая поскорее уйти отсюда. Но Атрет схватил ее за руку.

— Зачем?

У нее перехватило дыхание.

— Пусти, Атрет. Сейчас не время и не место о чем–то говорить.

— Потому что у тебя нет ребенка на руках? — Атрет встал. — Сейчас ты чувствуешь себя слабой без такого удобного щита?

— Халев не щит, но когда я держу его на руках, ты, по крайней мере, видишь во мне мать, а не… не…

— Не женщину? — Он провел большим пальцем по гладкой, шелковой коже ее руки, и ему стало интересно, какова ее кожа вообще. Его пульс был подобен ударам молота, и в нем проснулся гнев. — Ты задала мне вопрос. А ответ услышать не хочешь? Когда мы доберемся до Германии, моему сыну уже не нужна будет кормилица.

— Но ему нужна будет мать.

— Воспитательница из его рода. — Кости запястья Рицпы показались ему по–птичьи хрупкими, но куда более хрупким было то, что он увидел в ее черных глазах. Он сильно обидел ее своими ядовитыми словами. Хуже всего было то, что Атрет ее испугал. Он отпустил ее.

Рицпа снова села на скамью, потому что ноги ее уже не держали. Она боролась со слезами.

Атрет молча проклял самого себя. Ему хотелось попросить у нее прощения, но слова застревали у него в горле. И что он так на нее набросился? Чтобы выместить на ней все то, что с ним сделали совершенно другие люди? Или отомстить за то, что он чувствовал, когда видел ее идущей по этой улице?

Она подняла голову и посмотрела на него, ее карие глаза блестели от слез.

— Я оставила свой дом и свою родину, Атрет. И я сделала это ради того, чтобы ты отнял у меня Халева, когда мы придем в твой дом?

В действительности Атрет уже не мог представить себе иной женщины, заботящейся о его сыне, кроме нее.

— Нет, — сказал он. — Я не отниму его у тебя. Клянусь тебе своим мечом.

Она протянула к нему руки и взяла его за руку.

— Я верю тебе без всяких клятв.

Откинувшись спиной к мраморной колонне, Атрет внимательно посмотрел на Рицпу холодным взглядом, но внутри у него все просто горело огнем. Когда она отпустила его руку, он испытал чувство разочарования — и благодарности. Она заставила его почувствовать себя беззащитным, и ему это не понравилось.

Рицпа снова встала, смущенная его загадочным взглядом.

— Пойдем в гостиницу, Атрет. Ты ведь с нами.

— Я так не считаю.

— Феофил со своими воинами в гарнизоне, — сказала она, думая, что, может быть, Атрет не решается идти туда из–за сотника. — Пожалуйста. — Она снова протянула ему руку. — Не оставайся на холоде, когда тебя зовут к огню.

Когда Атрет взял ее за руку, она улыбнулась ему и повернулась, чтобы выйти из фанума. Но он сжал ее руку, не давая ей выйти.

— Не сейчас.

Она вопросительно посмотрела на него, и тут же ее глаза широко распахнулись, и она инстинктивно приготовилась к отпору еще до того, как он потянул ее в свои объятия. Она напряглась и попыталась протестовать. Обхватив одной рукой ее голову, Атрет прижался губами к ее губам и стал целовать ее со всей накопившейся в нем страстью. Он прижал ее к себе и почувствовал, как она уперлась ему в грудь руками. Еще он почувствовал ее тепло и то, как бешено колотится сердце — у нее и у него самого.

Довольный этим своим поступком, он отпустил ее.

— Ну как, ты по–прежнему хочешь, чтобы я пошел с тобой?

Рицпа отступила на шаг, дрожа и пытаясь перевести дух.

— На корабле или здесь, но нам придется быть вместе, — сказала она, обхватив себя руками и пытаясь успокоиться.

— А как же твое приглашение к огню? — Атрет слегка погладил ее рукой по щеке.

Она решительно отстранила его руку.

— Если не можешь вести себя нормально, может быть, тебе действительно лучше остаться здесь! — Повернувшись, она вышла из фанума, оставив его одного.

Рассмеявшись, Атрет догнал ее.

— А я и вел себя нормально, — сказал он, поравнявшись с ней. Рицпа никогда не могла его обогнать. — Для варвара. Или, может быть, тебе больше нравится называть меня бешеным? Меня ведь еще и так звали.

— Уйди от меня.

— Почему? Потому что тебе очень понравилось?

Рицпа остановилась и повернулась к нему, и взгляд ее был не столько гневным, сколько подавленным.

— Потому что тебе на это наплевать.

— А тебе нет?

Вспыхнув, она пошла дальше, оставив его одного на дороге. Он снова догнал ее, но больше ничего не говорил. Она почувствовала его насмешливый взгляд и подумала, что не встречала в своей жизни человека более черствого, чем этот германец.

Петр с Варнавой стояли у ворот гостиницы. Мальчики побежали им навстречу и обступили Атрета, дав возможность Рицпе уйти от него. Атрет прошел вслед за ней во двор и выругался про себя, увидев идущих ему навстречу Тибулла и Нигера. Он уже думал, что избавился от них.

— Мы будем спать там, Атрет, — сказал Агав, присоединяясь к ним.

Атрет посмотрел поверх головы молодого человека, чтобы разглядеть, куда пошла Рицпа. Она присоединилась к Камелле и ее дочери в другом конце двора. Сняв шаль, она опустилась на колени и взяла на руки Халева. Малыш весело заболтал в воздухе ножками, обрадовавшись ее появлению. Она посмотрела в сторону Атрета, и ему хорошо было видно, какое она испытала облегчение. Облегчение оттого, что она оказалась далеко от Атрета. Ему было не достать ее. И ее щит снова был у нее в руках.

Не надолго, Рицпа. Я уже взобрался на стены твоей крепости. В следующий раз я не оставлю от них камня на камне.

— Что это он так тебе ухмыляется? — тихо спросила Камелла, переводя взгляд с Атрета на Рицпу, которая была явно взволнована.

— Видеть его не могу.

— Вы что, поссорились?

— Не совсем. — Рицпа повернула голову и смотрела, как Атрет вместе с Тибуллом и другими идет к спальному месту, которое было для них приготовлено. Петр бежал впереди них, явно желая убедиться, что там действительно есть место и для него.

Атрет снова оглянулся но Рицпу, и она почувствовала, что вся горит от смущения. Почему он так поступил? Но самое худшее, почему она позволила себя одурачить? Если бы она только приблизительно догадалась о его намерениях, она бы и близко не подошла к этому фануму.

— Не будете против, если я присоединюсь к вам, женщины? — спросил подошедший Прохор, и Камелла тепло поприветствовала его. Он присел к ним и провел время в общении со своей сестрой, любуясь тем, как его племянница играет с Халевом. Чуть позже к ним присоединилась и Рода, но с ее появлением беседа стала какой–то высокопарной. Рицпа видела, что привязанность Роды к Лизии была искренней и взаимной, но с Камеллой она держалась нарочито вежливо, тогда как возмущенная таким обращением Камелла отвечала молчанием.

Глядя со своего места через двор, Атрет наблюдал за Рицпой. Молодые люди рядом с ним упражнялись в знании Писания. У Тибулла был текст Евангелия от Марка и послания Павла ефесянам. Все четверо запоминали текст последней книги.

— «Наконец, братия мои, укрепляйтесь Господом и могуществом силы Его; облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать против козней диавольских», — прочитал Тибулл. Остальные повторили за ним.

— Еще раз, Нигер, — сказал Тибулл. — Ты забыл «могуществом силы Его». — Тибулл перечитал отрывок, и Нигер снова процитировал его.

Так они проходили вместе отрывок за отрывком, запоминая все слово в слово.

— «…препоясавши чресла ваши истиною, и облекшись в броню праведности, и обувши ноги в готовность благовествовать мир… А паче всего возьмите щит веры… И шлем спасения возьмите, и меч духовный, который есть слово Божие».

Атрету очень захотелось снова вернуться в фанум.

Тибулл снова заговорил, и тут Атрет прервал его:

— Вы действительно верите в то, что это когда–нибудь спасет вам жизнь?

Тибулл удивился таким словам и не знал, что ответить.

— Что может ваша истина против римского меча? — мрачно спросил Атрет. — Что могут добрые слова против империи, которая держится на крови? Ответьте мне!

Они переглянулись, каждый надеясь на то, что у кого–то другого найдется достойный ответ.

— Щит веры! — засмеялся Атрет. Он встал, не в силах больше находиться здесь и слушать все это. — Шлем спасения! Да любой меч пробьет и то и другое, и убьет вас.

Нигер отпрянул, испугавшись его гнева.

— Убьет тело, Атрет, но не душу, — сказал Агав, и Атрет направил теперь весь гнев на него.

— A-а, вот оно в чем дело! — усмехнулся Атрет. — Но только у меня души нет. — Как нет ничего общего с этими людьми, сыновьями торговцев и ремесленников. Его с самого детства учили быть воином. А последние десять лет дали ему еще больше. Знает ли кто–нибудь из этих мальчишек, каково смотреть в лицо смерти?

— В тебе есть душа, Атрет, — сказал Вартимей.

— И она взывает к Богу, — подхватил кто–то другой.

Атрет посмотрел на Тибулла.

— Если у меня и есть душа, то она взывает к мести.

— Месть приведет тебя к смерти, — ответил Тибулл, набравшись смелости от поддержки двух других собеседников.

— Может быть, но она даст мне и удовлетворение.

— У нас есть для тебя Благая Весть, Атрет, — сказал Нигер. — Спаситель пришел.

— Спаситель, — презрительно повторил Атрет и оглядел всех, кто его окружал. — А вы спасены?

— Да, — сказал Вартимей. — И ты тоже можешь спастись.

— Я слышал о вашем Иисусе и о Его Благой Вести. Одна рабыня сказала мне об этом, ожидая смерти от львов на арене. И вот теперь я слышу это от вас. День и ночь, день и ночь. Без передышки. Вы говорите о жизни, а смерть кружит над вами, как стервятник.

— Смерть не имеет над нами никакой силы, — сказал Агав.

— Не имеет? — голос Атрета был холодным и вызывающим, а его взгляд — исполненным презрения. — Тогда почему же вы так бежите от нее?

Рицпа услышала гневный голос Атрета. Взглянув в его сторону, она увидела, как он возвышается над четырьмя молодыми людьми. Те тоже встали, и Вартимей вышел вперед. Было видно, что его поступок был продиктовал обращением к Атрету, а не вызовом. Атрет схватил его за тунику и что–то заговорил ему прямо в лицо. Молодой человек поднял руки вверх в знак уступчивости, и Атрет презрительно оттолкнул его от себя. Сказав что–то еще, Атрет сплюнул на землю и, отвернувшись, отошел в сторону.

Когда Петр и Варнава последовали за ним, Поркия позвала их. Варнава остановился, но Петр не послушался. Поркия позвала снова, на этот раз настойчивее, и младший брат нехотя вернулся к матери. Когда Атрет склонился над костром, Петр сел рядом с ним. Атрет что–то сказал и сердито посмотрел на него. Петр сказал ему что–то в ответ, и Атрет отрицательно покачал головой. Петр уныло встал и отошел от него. Поркия пошла к нему навстречу. Недовольно посмотрев на Атрета, она обняла Петра за плечи и торопливо увела к своей палатке. Атрет какое–то время смотрел им вслед, потом отвернулся.

Рицпе стало больно на сердце. Она почти не слушала разговор между Прохором, Камеллой и Родой, потому что все ее мысли были заняты тем, почему Атрет так настроился против молодых людей. Наступила ночь, а он все сидел возле огня, уставившись на пламя. Его лицо казалось неподвижным и бронзовым. Он выглядел таким одиноким, как бы отрезанным от всех остальных.

Рицпа импульсивно взяла Халева из одеяла и встала.

— Извините, — сказала она беседующим и прошла мимо них.

— Неужели ты пойдешь прямо к нему? — спросила Рода. — Когда он в таком состоянии…

— Почему бы и нет? — сказала ей Камелла.

Рода досадливо посмотрела на нее.

— Потому что ничем хорошим это кончиться не может. Такие, как он, просто непредсказуемы.

— Ты боишься его так же, как Поркия, — сказала Камелла.

— А почему бы нам его не бояться? Не забывай, кем он был.

— Это верно. Ты почему–то думаешь, что человек не может забыть свое прошлое и начать все сначала.

— А по–моему, ему и не хочется начинать все сначала. Он просто хочет вернуться домой.

Лизия отодвинулась в угол палатки и опустила голову на колени.

Рода взглянула на Камеллу. — И вообще, я говорила не о тебе.

— В самом деле?

— Мне нет нужды тебе все объяснять.

— Конечно, нет. Ты ясна, как день. Тебе нужно лишь уколоть меня, только и всего.

— Камелла, — тихо сказал Прохор, но сестра не слушала его.

— При малейшей возможности ты…

— Неправда. Это ты сама чувствуешь свою вину и из–за этого обижаешься на все, что бы я ни сказала!

— Мы с братом так хорошо беседовали, пока ты не пришла. Почему бы тебе не уйти?

— Довольно! — снова сказал Прохор, начиная испытывать раздражение.

Камелла тут же заплакала.

— Меня тошнит от ее постоянной критики и обвинений!

— Тебя тошнит от меня? Ты слышал, что она сказала? Ты видишь, как она ко мне относится? — возмущалась Рода, вставая. — Теперь–то ты хоть поверил в то, что я о ней говорю? — Глазами, полными гневных слез, Рода смотрела на мужа, ища у него поддержки. Он сидел молча и выглядел совершенно разбитым. — Ты идешь, Прохор?

— Нет.

Рода побледнела.

— Нет? — Она снова заплакала.

— Я приду через несколько минут, — сказал Прохор, но было уже поздно.

— Я твоя жена, а ты все время становишься на ее сторону.

— Я не становлюсь ни на чью сторону.

— Нет? Прекрасно. Оставайся. Мне все равно. Ведь мои чувства для тебя ничего не значат, правда? — Слезы текли по щекам Роды. Она посмотрела на Камеллу. — Мы взяли тебя в наш дом, а ты только и делаешь, что пытаешься нас рассорить. — Ее уже было не остановить. — Ну что ж, Камелла, поздравляю тебя. Ты победила. Теперь, я надеюсь, ты довольна. — Разразившись слезами, Рода отвернулась.

Прохор смотрел, как его жена бежит к себе. Он посмотрел на Камеллу, потом откинулся спиной к глиняной стене.

— О Иисус, — тихо произнес он и закрыл глаза.

— Извини, — слабо сказала ему Камелла.

— Ты вечно только и делаешь, что извиняешься. — Прохор медленно встал. Он выглядел старым и изможденным. — А толку от этого никакого.

— Может быть, мне стоит остаться в Коринфе?

— От того, что ты будешь говорить глупости, тоже ничего не изменится.

— А кто здесь глуп? Ты, потому что думаешь, что, в конце концов, все изменится к лучшему! Лучше бы я осталась в Ефесе.

— И как бы ты там жила?

— Не знаю. Как–нибудь прожила бы.

— Я за тебя отвечаю.

— И это все, что нас связывает? Отвечаешь? Я твоя сестра.

— А Рода моя жена, — раздраженно произнес Прохор. — И никому из вас в голову не приходит простая мысль, что я люблю вас обеих. Как я прошу Бога о том, чтобы и вы любили друг друга! Разве не это мы должны делать в первую очередь?

— Я пытаюсь, Прохор. Пытаюсь.

— Как пыталась только что? Ссору начала ты.

Камелла выглядела так, будто ее только что ударили. Рицпа закусила губу, смутившись тем, что ей пришлось стать невольной свидетельницей этой ссоры.

— Ты все время даешь волю своим эмоциям. Именно поэтому ты сама портишь настроение себе и другим.

— Ты что же, тоже собираешься напомнить мне о моем прошлом?

— А мне и не нужно этого делать. Ты сама его забыть не можешь. Просто упиваешься им. — Тут Прохор обратил внимание на Рицпу. — Прости, — сказал он, явно устыдившись. — Прости, — повторял он снова и снова, после чего ушел.

Камелла посмотрела на нее.

— Ты тоже думаешь, что я не права? — сказала она, гордо вскинув голову. — Ну, что же ты, давай. Обвиняй меня. Все это только и делают. — Лишь после того, как Рицпа ушла, Камелла вдруг заметила, что ее дочь сидит в дальнем углу и тихо плачет. — О Лизия, — сказала она, и ее лицо тут же стало мягче.

Рицпе было больно за них всех.

Что с нами происходит, Господи? Мы были такими дружными в Ефесе. Неужели это только усталость от дороги? Или мы настолько запрятали свои грехи, что нам лишь казалось, будто мы знаем друг друга? Если все так и будет продолжаться, мы окажемся совсем ненужными Тебе.

Рицпа подошла к Атрету. Он был таким неподвижным, что ей казалось, будто он не слышал, как она подошла, пока он первым не заговорил с ней.

— Твой щит, я вижу, с тобой.

Отталкиваясь от Рицпы, Халев повернулся и протянул к Атрету свои ручки.

— Он хочет поиграть с тобой, — улыбаясь, сказала Рицпа.

Атрет встал и взял его. Пройдя мимо нее, он пошел с ребенком куда–то в сторону. Рицпа последовала за ним к свободной палатке, что находилась в дальнем углу двора. Она стояла в стороне от остальных. С улицы ее освещал факел. Рицпа помедлила, подумав о том, что начнут говорить остальные, если она пойдет туда за Атретом.

Атрет присел на свежей соломе и посадил Халева рядом с собой. Халев тут же перевернулся и попытался сунуть в рот пучок сухой соломы.

— Нет, нет, — сказала Рицпа и тут же поспешила к нему. Опустившись на колени, она посадила мальчика и отобрала у него солому. — Нет, Халев, — твердо добавила она, когда он снова схватил солому и попытался ее съесть. Сняв шаль, Рицпа расстелила ее и положила на нее Халева. Издав пронзительный крик, Халев расправил ручки, словно птица крылья перед полетом, и упал вперед.

Атрет довольно усмехнулся.

— Приятно знать, что мой сын не упадет назад и не позволит женщине указывать, что ему делать.

— Я просто не хочу, чтобы он поранился, — сказала Рицпа с досадой и села рядом с Халевом, наблюдая за тем, как он снова пытается взять солому в рот. Он перекатывался то на спинку, то на животик, радостно крича при этом. Подбирая под себя ножки, он опирался на руки и пробовал ползти. — Скоро он начнет ползать,

Атрет внимательно смотрел на нее. С момента их последнего разговора в фануме стены ее крепости стали крепче и выше.

— Если бы я был цивилизованным человеком, я бы, наверное, извинился за…

— Я уже забыла, Атрет.

Он поджал губы.

— Вижу, как ты это забыла, — сказал он, глядя, как покраснели ее щеки.

Его страстный взгляд обессиливал ее. Вместо того чтобы уйти, Рицпа заговорила о том, что было у нее на уме:

— Почему ты так рассердился на Агава и других?

Атрет стиснул зубы и откинулся к стене.

— Они дураки.

Хотя чисто внешне он казался спокойным, она чувствовала, что в нем растут напряжение и гнев. Эти качества, видимо, присутствовали в нем постоянно, но не всегда были заметны. Казалось, достаточно легкого дуновения ветерка, чтобы его терпение лопнуло. Атрет повернул голову и посмотрел на Рицпу, его голубые глаза были красивы, и в то же время пугали ее.

— Они говорят красивые слова, но веры в твоего Бога у них столько же, сколько и у меня, — сказал он. — Они вообще в Него не верят!

Рицпу глубоко встревожили его слова.

— Они борются со своими жизненными трудностями, как и все мы.

— Они не верят в то, что проповедуют, и мне противно слушать, как они без конца говорят об этом вашем Боге. Они говорят, что смерть не имеет над ними власти. — Атрет мрачно засмеялся. — Мне только оставалось прикоснуться к одному из них, чтобы показать, какую она имеет над ним власть.

— Агав поднял руки, потому что не хотел с тобой драться.

— Он поднял руки, потому что испугался, что я убью его. Я хотел, чтобы он понял, что его вера не защитит его ни от чего.

— Вера — это все, что у нас есть.

— Если так, тогда что помогло мне остаться в живых? Во мне нет никакой веры.

— Ты живешь верой, как и все мы, Атрет.

— В старых богов я больше не верю, как никогда не поверю и в ваших!

Его гнев не испугал Рицпу.

— В этом мире каждый человек живет верой во что–нибудь. Твоя вера живет в тебе самом. Разве ты этого не понимаешь? Ты думаешь, что если остался в живых после десяти лет сражений на арене, то и дальше сможешь выжить с помощью грубой силы и меча. Агав и многие другие поверили в силу, которая гораздо выше их. Даже когда наша вера слабеет, нашей силой остается Бог.

Атрет сухо рассмеялся и посмотрел во двор, где остальные тепло общались между собой. Он был свободен, но все равно чувствовал себя в каких–то оковах. Рицпа посмотрела на него, и ей стало грустно.

Отче, почему я не могу его ни в чем убедить? Почему он не хочет меня слушать?

— Когда–нибудь, Атрет, все, чему ты научился, будет тебе совершенно не нужно.

Его ответ был более чем ироничным:

— А ты думаешь, все те слова, которые вы так усердно запоминаете, сохранят вам жизнь?

— Божьи слова всегда покажут нам, где правда, а где ложь, и не важно, веришь ты в них, или нет.

Атрет видел в Рицпе то, что видел в Хадассе в тот вечер, когда говорил с ней в темнице. В Рицпе было больше огня, чем в той рабыне, больше страсти, но общим для обеих качеством был внутренний покой, мир. Несмотря ни на какие обстоятельства. Это был тот покой, которого ему так не хватало и который — в этом Атрет просто не сомневался — был ему совершенно недоступен.

— Ты, по крайней мере, веришь в то, что говоришь.

— Они тоже, Атрет, только они молоды и неопытны.

— Они наберутся опыта, — тяжело произнес Атрет, — после чего их распнут.

Она долго молчала, его слова больно ударили ей в самое сердце.

— Наверное, ты прав. Они могут умереть, как до них уже умерло множество других людей. Но ты не понимаешь весь смысл, всю праведность этого поступка. Что бы ни случилось, они не будут потеряны.

Он посмотрел на нее, сощурив глаза.

— А я, по–твоему, потерян.

Рицпа посмотрела ему прямо в глаза.

— Да.

Ее прямота всегда удивляла его. Он криво усмехнулся, но глаза его остались холодными.

— И где же я потерялся?

Запутавшись в шали, Халев громко закричал. Рицпа подняла его, посадила себе на колени и развязала шаль. Когда его ножки освободились, он задергал ими, явно желая снова спуститься вниз. Расстелив шаль, Рицпа поцеловала ребенка в шею и положила на животик. Он приподнялся и снова радостно засмеялся. Атрет, еле заметно улыбаясь, наблюдал за сыном.

— Мы все очень похожи на Халева, — сказала Рицпа. — Ты, я, все в этом мире. Мы хотим двигаться в правильном направлении. Мы хотим бежать. Но наша собственная воля запутывает нас. Мы позволяем греху связывать нас по рукам и ногам, как вот эта шаль запутала твоего малыша. И разве мы тогда не делаем то же самое, что сейчас сделал Халев? Не зовем на помощь, каждый по–своему? Не боремся, не терпим неудачи?

Лицо Атрета оставалось все таким же неподвижным и загадочным, и Рицпа не знала, понимает ли он вообще то, что она так отчаянно пыталась ему объяснить.

— Бог вытаскивает нас из этого болота, Атрет. Неважно, сколько раз мы спотыкаемся и падаем из–за собственной глупости и упрямства, Иисус всегда с нами и готов подать нам руку помощи. И если мы протягиваем Ему наши руки, Он забирает наш грех и снова ставит нас на твердую скалу. Он и есть скала. И так, постепенно, по Своей милости, Он преображает нас, делая подобными Ему, приводя к славе Божьего престола.

По выражению лица германца ничего определить было нельзя. Он так и не произнес ни слова. Не обращая на Рицпу внимания, он долго смотрел, как играет Халев. На нее он не взглянул ни разу. Рицпа же испытывала такое разочарование, что ей хотелось прыгнуть на него и буквально пробить этими словами его упрямый череп.

Потом Атрет лег на солому и положил руку под голову.

— Возьми его и иди.

Тихо вздохнув, Рицпа встала и сделала так, как он велел.

Была уже глубокая ночь, а Атрет все лежал и смотрел на нависающие над ним брусья. Он понимал, что его молчание угнетающе действовало на Рицпу, и это приносило ему некоторое удовлетворение. И все же ее слова не выходили у него из головы. И он знал, почему.

Около года назад ему не давал покоя один сон, который приходил к нему каждую ночь, когда он жил в пещере, в окрестностях Ефеса. Атрет тонул в болоте, уже должен был вот–вот утонуть, когда появился какой–то Человек, одетый в сияющие белые одежды. «Атрет», — сказал Он и протянул ему Свои руки, чтобы вытащить и спасти от смерти.

Обе ладони у Него кровоточили.

Феофил пришел в гостиницу поздно вечером и созвал всех, чтобы сообщить новости. Атрет остался в своей палатке, но сотник никак на это не отреагировал.

— Корабль уходит в Рим послезавтра, — сообщил Феофил собравшимся. — Это александрийское судно, стоит оно в четвертом доке, в северной части гавани. Сейчас корабль загружается. Документы я вам приготовил. — Сказав это, сотник передал Вартимею мешочек с золотыми монетами. — Раздай монеты, чтобы все могли купить провизии на дорогу.

Когда все разошлись, Феофил отозвал Рицпу в сторону. «Отойдем к воротам». Он посмотрел через двор на Атрета, который неподвижно сидел на своем месте, прислонившись спиной к столбу. Бывший гладиатор смотрел на все происходящее холодным, напряженным взглядом.

Засунув пальцы за пояс, Феофил вынул оттуда несколько золотых монет.

— Раз уж Атрет так упрям, что и деньги от меня брать не хочет, я отдам их тебе.

Рицпа положила свою руку на его ладонь.

— Спасибо тебе за заботу, Феофил, но Атрет взял с собой деньги.

Сотник помедлил, пристально глядя на нее, желая убедиться, что она отказывается от денег вовсе не из чувства гордости. Потом кивнул.

— В любом случае, здесь достаточно, чтобы добраться до Рима. Ему ведь пришлось оставить все свое имущество.

— Все это ничто по сравнению с его желанием вернуться домой.

Феофил грустно улыбнулся.

— Из всех, с кем мне только приходилось сталкиваться в битвах за двадцать пять лет службы, германцы были самыми яростными и решительными в борьбе за свою свободу. Это неумолимый народ. Иудеи похожи на них, но Тит едва их не уничтожил. Те немногие, кто остался в живых после холокоста в Иудее, теперь рассеялись по империи.

— Стремление к свободе живет в каждом человеке.

— Такими нас создал Бог. Труба Христа звучит, и по Его благодати я ее слышу. Молись Богу о том, чтобы и Атрет услышал ее тоже.

— Я молюсь. Постоянно.

— Я не сомневаюсь, — сказал Феофил и нежно прикоснулся к ее щеке.

— Много нам понадобится сил и средств, чтобы добраться до Германии?

— Больше, чем Атрету кажется. Вот мы и увидим, хватит ли у него мудрости, чтобы принять помощь от других людей.

Рицпа смотрела, как сотник вышел за ворота. Когда он оглянулся, она уже направлялась к Атрету.

— Что–то долго вы разговаривали, — сказал германец, глядя на Рицпу мрачным взглядом.

— Феофил наш друг. — Рицпу встревожил гнев, который она увидела в глазах Атрета.

— Может быть тебе он и друг. Но только не мне.

— Он может быть и твоим другом.

— Что он тебе дал?

— Он предлагал деньги, чтобы купить провизию в дорогу. — Рицпа увидела, каким каменным стало лицо германца. — Я знала, что ты не захочешь, чтобы я взяла эти деньги, и я не стала брать.

— Все необходимое я куплю завтра утром.

— Феофил сказал, что тебе не хватит денег, чтобы добраться до Германии.

— Когда нам что–нибудь понадобится, оно у меня будет.

Рицпе не понравился его тон. У нее не было желания спрашивать, как именно он собирается это делать.

— В следующий раз, когда будешь с ним говорить, скажи ему, что, если он еще раз к тебе прикоснется, я его убью. — Сказав это, Атрет встал и, выйдя за ворота, направился в сторону, противоположную той, куда пошел Феофил.

Рицпа услышала, как он стучал в ворота, когда уже давно стемнело. Хозяин гостиницы впустил его, и она приподнялась, наблюдая, как германец идет к своему месту ночлега. Пройдя через двор нетвердой походкой, Атрет упал на солому. Обеспокоенная, Рицпа снова легла.

На следующее утро, когда Рицпа молилась вместе с остальными верующими, он встал и покинул гостиницу. Другие также обратили на это внимание.

— Хочешь пойти с нами на рынок? — спросила Рицпу Поркия.

Рицпа отказалась, выдавив из себя улыбку и заверив, что с ней все в порядке. Но про себя она думала, неужели Атрет снова отправился пить? Она молилась о том, чтобы ее опасения не подтвердились. Но если он вернется, полностью забыв о своей ответственности за нее и за Халева, ей придется взять дело в свои руки.

Она поиграла с Халевом, пока тот не уснул, после чего сама прилегла рядом с ним на солнышке. Ей было приятно чувствовать солнечное тепло. Она с удовольствием смотрела, как подрос Халев, представляла, каким он станет красивым. Свернувшись калачиком рядом с ребенком, она незаметно заснула с мыслями о том, как будет хорошо, если она сможет привести к Богу и Халева, и Атрета.

Вернувшись, Атрет увидел, что Рицпа спит на соломе рядом с его сыном. Он долго стоял и смотрел на нее. И ему было так хорошо, как он давно уже себя не чувствовал. Он испытывал к Рицпе желание, и это была не обычная похоть, а чувство, которого он не мог даже осознать и которое, как ни странно, приводило его в не свойственное ему смущение. То, что Рицпа была черноволоса и черноглаза, заставляло Атрета остерегаться ее красоты; у него было тяжелое предчувствие, что эта женщина сможет разрезать его сердце на еще большее количество кусочков, чем это сделала Юлия.

Испытав досаду, Атрет опустил на землю свою ношу. Глухой стук и шелест соломы разбудили Рицпу. Она привстала и убрала с лица тыльной стороной ладони пряди своих черных волос.

— Ты пришел, — сказала она и улыбнулась.

Атрет, надувшись от гордости и чувства самостоятельности, важно произнес:

— Посмотри и убедись, что теперь у нас есть все необходимое.

Рицпе было непонятно, как человек может так долго сердиться из–за какого–то пустяка. Ей хотелось что–то сказать Атрету о Феофиле, но она поняла, что до добра это не доведет. Атрет все равно поступит по–своему, а ее протесты только усугубят ситуацию.

Атрет стоял и наблюдал, как Рицпа открыла один мешок и перебирала пальцами сухую чечевицу, зерно, бобы и ячмень. Еще он купил сушеных фруктов и вяленого мяса. Потом Рицпа открыла другой мешок.

— Соль, — сказал Атрет. — В той амфоре оливковое масло. А в той — мед. — Он снял с плеч полные мехи, с которыми обращался аккуратнее, чем с остальными сосудами. — Здесь вино. Разбавленное, чтобы его хватило, как минимум, на неделю.

Рицпа подняла голову и посмотрела на него, ее лицо осветилось радостью. Она была так прекрасна, что его пульс невольно забился чаще.

— Очень хорошо, ты молодец, — сказала она, и эти ее простые слова разрушили те барьеры, которые Атрет так мучительно выстраивал вокруг своего сердца. И все же, наряду с нежными чувствами, в нем нарастала какая–то внутренняя тревога.

Вернувшись в свою крепость гнева, он снова сверкнул на Рицпу глазами.

— Тебя, я вижу, это удивляет, — сказал он с горькой иронией. — Не сомневайся, женщина. Я сам довезу сына до Германии, и никакая помощь мне не понадобится!

Пораженная и уязвленная, Рицпа смотрела, как он уходит, и ей было непонятно, что она сделала плохого на этот раз.

На борт корабля всходили в предрассветные часы. На этот раз пассажиров было больше, всего сто пятьдесят девять, поэтому место на палубе было в цене. Некоторые богатые пассажиры послали вперед своих слуг, и те заранее приготовили укрытия и постели для своих господ, оставив совсем мало места для других пассажиров, многие из которых были с женами и детьми.

Небольшие крепкие суденышки, на которых сидело по несколько гребцов, отвели корабль от пристани в более глубокие воды Коринфского залива. Около двух часов корабль стоял неподвижно, потому что был полный штиль, но потом подул ветер. Паруса натянулись, и корабль направился по широкому проходу в сторону Средиземного моря.

Камелла спокойно и задумчиво смотрела, как ее дочь разговаривает с Родой.

— Они очень нежно относятся друг к другу, — сказала Рицпа, также наблюдавшая за ними.

— Рода никогда не делала ничего, чтобы обидеть Лизию. Обидеть она стремится только меня.

— Как и ты ее.

Камелла посмотрела на Рицпу острым взглядом, уловив в ее словах мягкий упрек.

— Она в этом просто преуспевает.

— Да и ты тоже. Вы здесь друг другу не уступаете. Слушать вас тяжело, но наблюдать за этим еще тяжелее.

Камелла состроила гримасу и поплотнее закуталась в свое одеяло. Откинувшись назад, она уставилась на парус.

— Я не знаю, зачем мы делаем это, — устало сказала она. — И даже не помню, когда это началось. Иногда один ее взгляд пробуждает во мне желание дать ей сдачи. — Она посмотрела на Рицпу. — Я тоже неправа. Я понимаю это. И мне не нужно постоянно об этом напоминать. Рода все время следит за мной и ждет, когда я сделаю что–нибудь плохое.

— Ты тоже следишь за ней и ждешь, когда она в чем–то провинится.

— Это нечестно!

— Это правда, — тихо сказала Рицпа. — Кому–то из вас нужно остановиться.

Камелла посмотрела в сторону.

— Я бы с радостью это сделала, если бы знала, как.

— Ты слышала Божье Слово так же ясно, как и я, Камелла. Молись за нее.

— Легко сказать, — сказала Камелла. В ней было столько негодования, что ни для чего другого места уже не осталось.

— Очистись. Послушание Богу — дело непростое, но оно всегда ведет к благословению. — Рицпа взяла Халева на руки и пошла прогуляться по палубе. Было холодно. Конечно, им было бы лучше в их небольшом теплом укрытии, но Камелле нужно было побыть одной и подумать.

— Иди к нам, Рицпа, — позвала Рода, когда Рицпа проходила мимо них. Рицпа заметила, как она сверкнула глазами, взглянув в сторону убежища Камеллы.

— Мне нужно немного пройтись, — ответила Рицпа, подумав о чувствах Камеллы. Ей не хотелось, чтобы Камелла или Рода потом думали, будто она сплетничает.

Агав и Тибулл стояли в носовой части и разговаривали с несколькими пассажирами. Пармена и Евника сидели с Феофилом, а их дети играли рядом. Нигер и Вартимей беседовали о чем–то возле мачты. Несколько воинов сидели и играли в кости возле входа в трюм. Тимон и Поркия пытались восстановить свое укрытие, разрушенное ветром. Мария, Вениамин и Варнава играли неподалеку на смотанных канатах.

Рицпа увидела, что Атрет стоит у фальшборта возле каюты владельца корабля, скрестив руки на груди. Он смотрел на видневшиеся на юге холмы побережья и, казалось, не слышал, что говорил ему Петр, стоявший рядом. Рицпа захотела было присоединиться к ним, но потом передумала.

Другие гуляли по палубе. Какой–то смуглый македонец прошел мимо Рицпы, и ей стало немного не по себе от того, каким оценивающим взглядом он на нее посмотрел.

Хотя ветер был устойчивым, корабль шел по Коринфскому заливу медленно. Лишь через несколько дней миновали Патры и Аракс. Выйдя из залива, судно направилось на запад, вдоль южного побережья Кефалинии. За ним открывалось Ионическое море.

Утомительные дни проходили один за другим, пока на горизонте не показался какой–то корабль.

— Это гемиола! — доложил один из матросов капитану. Это известие встревожило всех, кому было известно, что такие корабли часто принадлежат пиратам. — Она движется прямо на нас!

Корабль подобного типа мог передвигаться как с помощью гребцов, так и под парусами. Шел он быстро и легко, тогда как сильно загруженный александрийский корабль шел медленно, несмотря на сильный ветер.

— Это иллирийский корабль, капитан, и идет очень быстро!

Среди пассажиров началась паника, Феофил выкрикивал команды, приказав женщинам и детям уйти вниз.

— Там нет места!

— Приготовьте место!

— Мне говорили, что эти воды патрулирует римский флот! — кричал один из богатых пассажиров. — И где же он? Почему нас никто не защищает?

— Есть в этих местах одна эскадра, но они не могут быть везде одновременно. А теперь убирайтесь!

Атрет смотрел, как пассажиры спешно собирали свои вещи, а другие уже бежали к лестнице, ведущей вниз, в трюм. Феофил продолжал выкрикивать приказы. Мужчины ругались. Женщины и дети кричали. Два раба, несущих небольшой, но, судя по всему, весьма тяжелый сундук, пробивали себе путь сквозь толпу, повинуясь командам своего хозяина.

— Приготовить катапульту! — кричал Феофил, наблюдая за тем, как работали гребцы гемиолы, разгоняя свой корабль по волнам.

Атрет выругался и оглядел палубу в поисках Рицпы.

— Петр! Где Петр? — кричала Поркия, в то время как Тимон подталкивал ее и троих остальных детей к входу в грузовые трюмы.

Атрет посмотрел на мальчика, стоявшего рядом с ним.

— Иди к отцу! — сказал ему Атрет.

— Нет, я хочу быть с тобой!

Атрет что есть силы толкнул мальчишку в сторону Тимона и побежал к Рицпе, которая стояла возле своего укрытия и с ужасом смотрела на приближающийся корабль. Она вздрогнула от боли, когда Атрет схватил ее за руку и потащил к каюте владельца. Гемиола была уже так близко, что Атрет мог различить вооруженных людей на палубе.

— Прячься здесь и запри дверь! — неистово закричал он.

Атрет понимал, что для предстоящей схватки кинжала ему будет явно недостаточно, поэтому он стал искать оружие получше.

— Атрет! — закричал Феофил, протягивая ему копье.

В этот момент сокращающееся расстояние между кораблями наполнилось множеством стрел, одна из которых едва не угодила германцу в голову. Некоторые стрелы попали в пассажиров, которые продолжали искать убежище. Воздух наполнился криками боли и ужаса. Капитан продолжал отдавать приказы.

Гребцы гемиолы, которые сидели у ближайшего борта, резко встали и отошли назад. Гемиола делала поворот.

Сердце Атрета замерло от увиденного.

— У них «кошки», командир! — закричал кто–то из воинов.

Феофил уже видел передвижные мостики, которые пираты переносили с места на место вдоль борта гемиолы. На концах таких мостиков были видны острые крючья. Если такой мостик перебросить на борт их александрийского корабля, он будет крепко держаться и поможет пиратам быстро перебраться к ним на борт. «Огонь!» — скомандовал сотник, и катапульты послали в сторону пиратского судна сосуды с горящим маслом. Те разбились о палубу, и в это время воины пустили из луков горящие стрелы.

Гемиола, сделав разворот, стала стремительно приближаться к александрийскому кораблю. От столкновения Атрет едва устоял на ногах, а из трюма послышались крики перепуганных пассажиров. Лестницы быстро перекинулись с борта на борт, и иллирийцы полезли по ним, издавая воинственные крики.

Атрет не стал метать копье, а пользовался им в рукопашном бою. Издав воинственный клич, он размозжил концом копья голову одному из пиратов и проткнул шею другому. Увернувшись от меча, он плечом пошел на нападавшего и швырнул его на других.

Стук металла о металл и крики умирающих раздавались по всей палубе. Взбегая на верхнюю палубу, Атрет почувствовал жгучую боль в правом плече — в него угодила стрела. Разъярившись, германец бросил свое копье, схватил лучника и со страшной силой ударил его о бочку.

Освободив руки, он понял, что совершил ошибку — теперь он стоял перед врагами открытый и совершенно безоружный. Кто–то толкнул его в спину, в то время как три других пирата взбирались на верхнюю палубу.

Феофил поразил одного из них, ногой отшвырнул к Атрету выпавший из рук пирата меч и закрылся от удара второго нападавшего. Ударом ноги сотник сбросил второго пирата с лестницы, а тот в падении увлек за собой еще двоих.

Атрет подобрал меч и едва не обрушил его на человека, который только что спас ему жизнь. Стиснув зубы, Атрет твердо стоял на ногах, когда Феофил повернулся к нему. Увидев его боевую стойку, сотник мрачно посмотрел на него. «Ранен?». Атрет опустил меч.

Оттолкнув сотника, Атрет спрыгнул вниз, на главную палубу, и ввязался в самую яростную драку, обрушивая всю свою ярость на каждого, кто только осмеливался приблизиться к нему.

Рицпа слышала шум битвы через запертую дверь каюты владельца. Раздались два тяжелых удара в дверь. Кто–то закричал, потом раздался третий, гораздо более сильный удар. Доски затрещали. Открыв сундук, Рицпа вышвырнула оттуда половину вещей владельца. Вместо них она положила туда Халева и закрыла крышку.

В этот момент дверь распахнулась под ударами, и Рицпа обернулась. На пороге стоял пассажир–македонец. В руке у него был меч.

— Вот моя добыча, — сказал он, и его глаза засверкали. — За нее мне хорошо заплатят. — Он отошел в сторону, и из–за его спины показались еще два человека. — Взять ее. — Отдав команду, он вышел.

Рицпа неподвижно стояла, скованная ужасом, пока они не подошли к ней вплотную. И только тут она воспользовалась всем тем, чему научилась на улицах Ефеса, чтобы пираты не прикасались к ней. Она била их руками, ногами, кусалась, царапалась и кричала.

Атрет видел, как македонец вошел в каюту, но был втянут в схватку на основной палубе и сделать ничего не мог. Он вспорол брюхо одному пирату и ударил по спине другого. Смяв плечом третьего, он попытался прорваться через всю эту свалку. Он видел, как два иллирийца вошли в каюту, а македонец вышел, указывая другим на трюм.

Атрет прорубал себе путь и видел, как два пирата вытаскивают Рицпу из каюты. Она сопротивлялась из последних сил. Один из пиратов ударил ее кулаком, и в Атрете все вскипело от ярости. Он добрался до них еще до того, как иллириец успел взвалить Рицпу себе на плечо. Увидев Атрета, оба пирата оставили ее, но спасаться было поздно.

— Римские галеры!

Многие пираты стали отступать, бросать добычу и уходить по двум приставным мостикам, но Атрет, схватив копье, взобрался на третий, пытаясь отрезать им путь назад.

— Атрет! — закричал Феофил. — Дай им уйти!

Снова издав воинственный клич, Атрет раздавал удары направо и налево. Но боль в правом плече стала невыносимой, и германец стал падать вперед. Потеряв равновесие, он рухнул в воду. Удар об холодную воду оказался сильным, и Атрет стал тонуть в Ионическом море. Вслед ему полетели стрелы, едва не достигая цели. Не чувствуя раненого плеча, Атрет стал работать здоровой рукой, чтобы выплыть на поверхность. Вынырнув, он увидел, что мостик, который только что был над ним, уже поднят. Вместо него на воду опускались весла гемиолы, одно из которых ударило Атрета по голове.

Феофил видел все происходящее с палубы александрийского корабля. Сняв шлем и латы, он торопливо отдал приказы воинам и прыгнул в воду. Сделав несколько сильных и быстрых гребков, он добрался до тонущего Атрета и, схватив германца за длинные светлые волосы, вытащил его на поверхность, лицом вверх. Затем сотник поплыл с ним к канату, который им бросили с корабля. Атрет был без сознания, кровь текла из большой раны на лбу. Держась на плаву и поддерживая Атрета, Феофил крепко привязал его к канату.

— Поднимай!

— Держи! — крикнули сотнику, бросая второй канат, за который он уцепился сам. Держась за канат и упираясь ногами в дощатый борт корабля, он взобрался наверх, и матросы втащили его на палубу.

Атрет лежал на палубе, лицом вниз, из его плеча торчала стрела.

— Придержите его, — сказал Феофил, опустившись на колено и ухватившись за древко. Резким движением он вырвал стрелу. Атрет застонал и слегка приподнял голову, после чего снова обмяк.

— Рану надо прижечь, — сказал Феофил, послав одного из воинов посмотреть, горит ли жаровня, а если нет, то зажечь ее.

Атрету показалось, что раненое плечо загорелось огнем, от чего он и пришел в чувство. Он попытался привстать и вырваться из этого пламени, но чьи–то сильные руки снова прижали его к палубе.

— Мы прижгли твою рану, чтобы остановить кровь и чтобы не было заражения.

Узнав голос Феофила, Атрет приложил все силы к тому, чтобы встать.

— Убери руки!

Германец с трудом встал на ноги и почувствовал, как у него кружится голова от потери крови. Один из воинов поддержал его под руку, но Атрет оттолкнул его.

— Посмей только еще раз прикоснуться ко мне, римлянин, и я убью тебя.

Воин убрал руку, повернулся к Феофилу, пожал плечами и ушел.

Атрет огляделся вокруг.

— Где Рицпа?

— С ней все в порядке, — сказал Феофил. — Она в каюте, с твоим сыном.

Над морем раздался оглушительный треск — это римская галера пробила носом гемиолу, образовав огромную брешь в борту пиратского судна. Повернувшись и увидев происходящее, Атрет на германском языке призвал проклятия на головы всех иллирийцев, и крики рабов, прикованных к веслам гемиолы, можно было слышать далеко вокруг. Римляне по приставным мостикам стали штурмовать гемиолу, вода хлынула в брешь, и римляне начали истреблять пиратов.

Феофил стоял и молчал, угрюмо наблюдая за этой сценой. С подветренной стороны к гемиоле приближалась еще одна римская галера, готовая в случае необходимости оказать помощь. Но помощь не понадобилась.

Отвернувшись, сотник посмотрел на следы бойни на палубе. Закрыв глаза, он опустился на колени и склонил голову.

— Боже, слава Тебе за наше избавление, — сказал он, и его голос дрожал от горя при мысли о том, какой ценой далось это избавление. Какова вообще цена человеческой жадности?

Перешагивая через убитых, Атрет направился к каюте владельца. Когда он вошел, Рицпа сидела на постели и успокаивала Халева. Она подняла голову, и Атрет увидел яркий кровоподтек на ее челюсти, куда ударил кулаком пират. Кровь у него снова вскипела, а сердце забилось сильнее и чаще.

— Атрет, — тихо произнесла Рицпа, и на ее лице отразились огромное облегчение и тревога одновременно. Из открытой раны на голове германца текла кровь. Рицпа быстро встала, положила Халева на сундук и подошла к нему. — У тебя кровь идет, садись.

Атретом овладели бурные и противоречивые чувства. Он засмеялся и, едва не упав, ухватился за нее.

— Я был ранен.

— Садись!

Удивленный, он сделал так, как она приказала. Ошеломленным взглядом он смотрел, как Рицпа распоряжается в каюте, копаясь в, разбросанной вокруг одежде. Найдя что–то подходящее, она разорвала ткань посередине.

— Интересно, что скажет владелец корабля, увидев такую дорогую тунику разорванной.

— Мне плевать, что он там скажет. — Рицпа открыла амфору с вином и плеснула вина на дорогую ткань.

Атрет криво улыбнулся.

— Хватит плакать, Рицпа. Я не умру.

— Еще одно слово, и я перевяжу тебе не голову, а рот.

Он поморщился, когда она промыла ему лоб от крови тканью, смоченной вином. Рицпу сотрясала сильная дрожь. Атрет тоже дрожал, как это всегда бывает после битвы. Голова у него гудела. Он уже забыл, каково чувствовать себя оставшимся в живых.

Близость Рицпы пробудила в нем другие инстинкты, выработанные за многие годы системой наказаний и поощрений. Атрет схватил ее за бедра и притянул к себе.

— Всякий раз, когда я побеждал на арене, я знал, что, как только я вернусь в лудус, в камере меня будет ждать прекрасная женщина.

— Пусти меня, Атрет.

— А я не хочу тебя отпускать. Я хочу… Ой! — Он тут же отпустил ее, когда она ударила его по ране смоченной вином материей.

Он выругался по–германски, едва удержавшись, чтобы не ударить женщину.

— Если с тобой обращались, как со скотиной, это еще не значит, что ты ею стал.

Скривившись, Атрет уставился на нее.

— Лучше бы я отдал тебя иллирийцам!

Побледнев, Рицпа закончила перевязывать ему голову, не обращая внимания на его протесты. Потом она опустила руки ему на плечи и грустно улыбнулась.

— Я рада, что ты этого не сделал.

Отстранив ее, Атрет встал. Когда он склонился над сундуком, чтобы взять на руки сына, Рицпа увидела у него еще одну рану.

— Твое плечо!

— Забудь о нем! Я найду кого–нибудь с более нежными руками, кто позаботится обо мне. — Не обращая на нее внимания, Атрет уложил Халева на постель. Раздев малыша, германец тщательно осмотрел его. — Кажется, он не пострадал.

— Я надежно спрятала его в сундуке. Они до него не добрались.

Атрет наклонился и поцеловал сына, вдыхая аромат жизни и невинности. Выпрямившись, он заметил, что нечаянно запачкал Халева своей кровью. У видев это, он почувствовал, как у него в душе открылись глубоко запрятанные, забытые раны.

— Вымой его, — резко сказал он и вышел из каюты.

Рицпа сделала то, что сказал Атрет. Затем, услышав крики раненых, она уложила Халева в свою шаль. Ее помощь была нужна там, на палубе. Она больше не могла оставаться в этой каюте, надеясь на то, что о раненых позаботятся другие. Рицпа вышла за порог, оказавшись совершенно не готовой к тому, что открылось ее глазам.

Раненые и умирающие лежали на палубе вперемежку с мертвыми, а уцелевшие матросы и пассажиры поднимали мертвые тела и сбрасывали их за борт, не соблюдая никаких почестей и церемоний. Римская галера удалялась, разгромив пиратское судно. Иллирийский корабль шел на дно, языки пламени лизали мачту и парус. Оставшиеся на тонущей гемиоле люди прыгали за борт, чтобы оказаться один на один с безбрежным морем.

Пронзительный горестный женский крик заставил Рицпу вздрогнуть. Она увидела Роду, которая стояла на коленях над безжизненным телом Прохора. Она раскачивалась взад–вперед, и на ее лице отражалась бесконечная боль. Камелла беспомощно стояла рядом, прижав к себе Лизию, и плакала.

Какой–то мужчина, лежавший возле двери, тихо плакал и звал на помощь маму. Заплакав, Рицпа опустилась рядом с ним на колени и взяла его за руку. Он сжал ее руку так крепко, что она подумала, что у нее сейчас хрустнут кости. Рана у него в животе была смертельной, и Рицпа могла только сказать ему несколько слов в утешение, прежде чем его рука ослабла.

Атрет шел по палубе между погибшими, вглядываясь в их застывшие лица. Среди убитых он увидел Агава. Опустившись на колени, он внимательно всмотрелся в лицо мертвого юноши. Агав лежал, широко открыв глаза, как будто уставившись в небо. Лицо его было совершенно спокойным; в отличие от лиц многих других убитых, на его лице не отразились ни борьба, ни боль, ни страх. Если бы не смертельная рана в груди, можно было бы подумать, что он жив.

Атрет долго смотрел на него задумчивым взглядом. В своей жизни он помнил только одно такое спокойное лицо человека, без страха смотрящего в глаза жестокой смерти, — лицо Халева, иудея, которого он убил на арене.

Испытывая непонятное волнение, Атрет пробормотал: «Может быть, в этих твоих словах что–то и есть». Он осторожно протянул руку к лицу Агава, чтобы закрыть ему глаза. Потом он взял юношу на руки и понес его к правому борту, подальше от сбрасываемых за борт убитых пиратов. «Ты теперь со своим Христом», — уважительно произнес Атрет и, стараясь действовать как можно осторожнее, бросил тело Агава в воду. Тело юноши на какое–то мгновение застыло на поверхности воды и закачалось на волнах — руки широко раскинулись в стороны, — после чего медленно стало погружаться вниз.

— Тебе повезло, что сотник спас тебя от смерти, а то и тебе пришлось бы кормить рыб вместе с остальными, — сказал Атрету какой–то матрос, с видимым усилием сбрасывая с борта очередное тело убитого.

Атрет резко повернул к нему голову.

— Что ты сказал?

— Когда ты упал с мостика, — пояснил матрос, снова застонав от натуги, когда потащил к борту еще одного мертвеца, — тебе попало веслом по голове. Так он снял с себя вооружение и бросился за тобой в воду.

Обернувшись, Атрет увидел Феофила, стоявшего посреди убитых. Сотник держал в руке свой шлем и, судя по всему, молился.

Атрету стало не по себе от мысли о том, что он обязан жизнью этому проклятому римлянину. Причем дважды! Если бы сотник не бросил ему оружие, его бы просто изрубили еще до того, как битва разыгралась по–настоящему. И вот теперь Атрет понял, что дважды был на волосок от смерти. Он был исполнен возмущения, но здравый смысл в нем все же возобладал.

Если бы он погиб, что было бы с его сыном и с этой женщиной? Слава каким угодно богам, но он выжил после десяти лет арены вовсе не для того, чтобы потом погибнуть от рук пиратов на борту александрийского корабля, везущего в Рим драгоценный груз! Какая в этом была бы жестокая ирония судьбы! Рано или поздно ему суждено умереть, но он никогда не хотел, чтобы его смерть была такой глупой и бессмысленной. Умереть в битве — это большая честь, но только в битве против Рима! Если бы он погиб сейчас, то сделал бы это, защищая торговое судно римского флота. Какая нелепость. Такого с ним еще в жизни ни разу не случалось.

Как бы почувствовав его взгляд, Феофил оглянулся. Они встретились глазами и долго смотрели друг на друга. Атрет стиснул зубы и стал даже задыхаться от чувства гордости. Сотник спас ему жизнь, и Атрет, которому не чуждо было понятие чести, вынужден был признать этот факт и воздать этому человеку должное. Феофил стоял неподвижно, смотрел загадочно, наверняка ожидая возможности позлорадствовать. Смирив свою гордыню, Атрет медленно кивнул ему.

Феофил улыбнулся, но в его улыбке не было ни насмешки, ни триумфа, а только грустное понимание.

Александрийский корабль плыл под охраной двух римских галер, пока они не достигли пролива между Италией и Сицилией. После этого галеры направились на восток, а корабль с пассажирами и грузом, пройдя мимо Сицилии, вышел в Тирренское море.

Однажды, когда они уже шли на север, Атрет обратил внимание на опустошенные берега.

— Около года назад здесь было извержение Везувия, — пояснил ему один из матросов. — Оно уничтожило города Геркуланум и Помпеи. Теперь даже и не скажешь, что они когда–то существовали. Иудеи верят, что это их Бог наказал римлян за то, что они сделали с Иерусалимом.

Атрету этот Бог начинал нравиться.

Чем дальше на север они шли, тем больше кораблей им попадалось. Движимые веслами или парусами, они направлялись со всех частей империи, везя на богатейшие рынки вечного города самые разные товары.

Атрет стоял в носовой части корабля, с ужасом думая о своем возвращении в Рим. Мрачные воспоминания не давали ему покоя. Спал он плохо, мучимый предчувствием того, что его схватят и заставят снова сражаться на потеху римской толпе.

— А что ты держишь в руке, Атрет? — спросил его как–то Петр, сидя рядом с ним на бочке.

Германец разжал кулак и посмотрел на изделие из слоновой кости, лежащее у него на ладони.

— Свидетельство моей свободы, — мрачно произнес он. — Единственное свидетельство.

— А если кто–нибудь украдет его? Ты уже не будешь свободным?

— Не знаю, парень.

— А что ты будешь делать, если они попытаются снова упрятать тебя в лудус?

— Без борьбы я им не дамся.

Рицпа редко виделась с Атретом, стараясь больше времени проводить в небольшом укрытии, рядом с Родой. Она боялась за нее. С тех пор как ее мужа бросили в море, Рода не произнесла ни слова. Просто сидела, бледная, молчаливая, безутешная. Камелла, которая тоже горевала о потере своего брата, до самой ночи оставалась снаружи, стараясь как можно меньше общаться с Родой. Бедная Лизия, разрываемая любовью и к матери, и к тете, постоянно ходила от одной к другой и обратно.

И вот однажды Камелла вошла в укрытие и села. Бегло взглянув на Роду, она повернулась к Рицпе и улыбнулась ей.

— Один из матросов только что сказал мне, что если ветер не стихнет, то мы будем в Остии в начале марта. Значит, уже послезавтра.

— Мне немножко страшно при мысли о Риме, — сказала Рицпа. Халев спал у нее на груди. Она положила его рядом с собой и накрыла мягким одеялом. Его губы двигались так, будто она по–прежнему его кормила.

— Он так прекрасен, — сказала вдруг Рода, удивив обеих женщин. Она заплакала, и слезы потекли по ее бледным щекам. Наклонившись вперед, она вложила свой палец в ладошку Халеву. Его пальчики инстинктивно сжали ее палец. — Я всегда хотела детей. Сколько я себя помню, это было самое большое желание моего сердца. Прохор сказал, что Господь благословит нас детьми в свое время. И я все время молилась об этом. Теперь у меня их никогда не будет.

Она подняла голову и посмотрела на Камеллу, которая напряглась и слегка отодвинулась назад, ожидая нападения. Но вместо этого Рода заговорила тихим голосом:

— Когда ты стала жить с нами, мне казалось, что Бог посмеялся надо мной. С самого детства я верю в Господа и служу Ему. Я никогда не отходила от истины… — она осеклась и снова посмотрела на Халева.

— Как это сделала я, ты хочешь сказать, — сказала Камелла дрогнувшим голосом. — Это ты имеешь в виду?

— Камелла, — укоризненно произнесла Рицпа.

— Нет, правда. Давай поговорим начистоту. Она осталась без мужа. Наверное, она забыла, что и я осталась без брата! — Камелла уставилась на Роду, и на ее глазах тоже заблестели слезы. — Что ты теперь хочешь сказать, Рода? Что я виновата в его смерти?

— Нет, — сокрушенно сказала Рода.

— Нет? — воскликнула Камелла. — Ты сидишь тут целыми днями, не говоришь ни слова, только думаешь и думаешь о том, в чем бы меня еще обвинить. Ну так давай. Обвиняй. — Она завязала свою шаль и отвернулась.

— Я много думала. Я затаила на тебя злобу и возводила на тебя напраслину. Я была настроена против тебя и ни о чем другом уже не могла думать! — Рода заморгала глазами, смахивая слезы, потом опустила голову и уставилась на свои руки.

Камелла недоверчиво посмотрела на нее.

— Но я злилась не столько на тебя, сколько на Бога. Я думала, что Он отвернулся от меня. — Рода снова подняла голову. — Бог дал тебе то, чего я хотела больше всего: ребенка! Ты пришла к нам с прекрасным малышом, и мое сердце возопило. Почему Бог благословил тебя, а не меня? Я думала, что заслуживала этого. Но я ошибалась. Я вовсе этого не заслуживала.

Она покачала головой, испытывая угрызения совести.

— И все то время, что я думала, будто служу Богу, я не служила Ему. — Сцепив руки, Рода промолчала, после чего с трудом продолжила. — Когда Прохор погиб, я поняла, что даже желание иметь ребенка поставила в своей жизни выше Него. Все эти дни я думала о своем прошлом. Главная моя ошибка была в том, что я стремилась не к той цели. Все те добрые дела, за которые люди меня хвалили, я делала, ожидая, что Бог что–то даст мне взамен. Я думала, что если буду трудиться, не покладая рук, Бог даст мне то, чего я хочу. А в итоге получилось, что Богу я вовсе и не служила. Я служила только самой себе. — Она посмотрела на Камеллу, ее щеки были влажными от слез. — Я столько раз была несправедлива к тебе, Камелла. Прости меня, пожалуйста.

Камелла долго сидела и молчала.

— Я прощаю тебя, — наконец мрачно произнесла она. Потом быстро встала и вышла.

Рицпа оставила Халева Роде и вышла вслед за своей подругой. Камелла сидела в носовой части корабля и плакала. Рицпа села рядом с ней.

— Что случилось? — тихо спросила она.

— Я всегда мечтала о том, чтобы она попросила у меня прощения. Я столько молилась о том, чтобы она поняла, каково мне было с ней. А теперь мне так стыдно.

Камелла вытерла слезы и посмотрела на парус.

— Мы с Родой во многом схожи. Она хотела ребенка. Я хотела, чтобы у меня был муж, который любил бы меня так, как меня любил брат.

— А теперь вы есть друг у друга.

— Может быть. Если только мы научимся носить бремена друг друга, а не взваливать их друг на друга.

— Самое время начать, — тихо сказала Рицпа. Камелла пристально посмотрела в лицо своей подруги и кивнула. Они вернулись в укрытие. Лизия взяла Халева и играла с ним, а ее мать села рядом с Родой.

— Рода, — тихо сказала она, немного смущаясь. — Я хочу рассказать тебе о своем прошлом.

— Можешь ничего мне не рассказывать.

— Пожалуйста, Рода. Позволь мне только один раз все тебе рассказать, и больше я к этому возвращаться не буду. — Камелла подождала, когда Рода кивнет, после чего продолжила. — Когда Каллист меня бросил, мне было очень больно. Ты не можешь себе представить, как я его любила, я совершенно потеряла из–за него голову. Когда я уходила к нему из дома, я знала, что поступаю плохо, но мне было все равно. Я тогда только и думала о том, чтобы быть рядом с ним. Но потом настал момент, когда он показал себя таким, каким считали его мои родные и друзья. Мне некуда было идти, никому до меня не было дела. Я даже думала о том, чтобы утопить Лизию и покончить с собой.

Рода закрыла глаза и закачала головой в молчаливом плаче.

Камелла опустила голову.

— Ты не знала, как мне было тяжело, Рода. Прохор знал, но не предложил мне никакой помощи. В конце концов, я смирила свою гордость и сама попросила его об этом, а он сказал, что сначала поговорит с тобой, а потом решит. — Она с минуту помолчала. Потом она отвернулась, слезы текли по ее щекам, она конвульсивно сглотнула.

— Я понимала, что сама виновата в своих проблемах, но все мои мысли тогда были только о том, что мой собственный брат больше думает о твоих чувствах, чем о моей жизни. — Камелла судорожно вздохнула. — Я ревновала его к тебе. И в ваш дом я пришла уже с чувством возмущения. Я обижалась на все, что ты говорила, делала все, что могла, чтобы только оказаться между тобой и братом. За последние несколько лет я обидела стольких людей, и вот теперь ты просишь у меня прощения, когда это мне надо просить прощения у тебя.

Рода наклонилась вперед и протянула руки. Камелла взяла их. Отбросив гордость, она искренне воскликнула:

— Он любил тебя. Ты знаешь, что это так. Он обожал Лизию, как и я. Ты говоришь, что у тебя никогда не будет детей, Рода, но Лизия не только моя дочь, но и твоя. Она любит тебя. И я люблю тебя.

Их разговор затянулся далеко за полночь. Они говорили о Прохоре, о том, что будут делать, когда доберутся до Рима. Рицпа сидела с Халевом у груди и слушала. Чувствуя радость от долгожданного примирения, она посмотрела на палубу и увидела Атрета.

Он стоял у ограждения, его светлые волосы развевались на ветру. Он выглядел таким угрюмым, мрачным. Что ожидает ее и Халева, когда они доберутся до темных лесов Германии?

Александрийский грузовой корабль вошел в императорскую гавань Остию в начале марта. Этот порт, расположенный в устье реки Тибр и построенный за семьсот лет до этого, со временем превратился в торговый центр и крупное зернохранилище Рима, а также в место ремонта судов, направлявшихся в Порт. Довольно много галер римского флота стояло рядом с императорским судном, украшенным для какого–то важного праздника.

Когда корабль входил в гавань, Феофил созвал всех христиан.

— Я вас уже не увижу до тех пор, пока не доставлю императору дары и не выполню все свои обязанности. Когда сойдете на берег, идите из Остии по главной дороге. Она приведет вас прямо в Рим. Найдите храм Марса. Рядом с ним находится рыночная площадь. Когда найдете лавки с фруктами и овощами, спросите там человека по имени Троп. У него там своя лавка. Он один из нас, и ему можно доверять. Он приведет вас в безопасное убежище.

Рицпа подошла к Атрету, чтобы передать ему указания Феофила, но тот отмахнулся.

— Мы пойдем своим путем, — сказал он, собирая вещи.

— А разумно ли это? — сказала Рицпа, которая боялась покидать братьев и сестер по вере. Она увидела предостерегающий блеск гнева в голубых глазах германца. Взвалив багаж на спину, Атрет взял у нее Халева и последовал за остальными пассажирами, сходящими с корабля.

Борясь с недобрыми предчувствиями, Рицпа поспешила за ним.

— Давай, я понесу его, Атрет.

— Я отдам его тебе, когда мы сойдем с корабля.

Не в силах остановить Атрета, Рицпа посмотрела на остальных. Все были заняты сбором своих вещей, да он и не прислушался бы к ним ни при каких обстоятельствах. Петр подбежал к Атрету еще до того, как тот сошел на берег.

— Ты куда? Разве ты не останешься с нами?

— Нет, — сказал Атрет, бросив на мальчика нетерпеливый взгляд.

— Феофил сказал нам, куда идти.

— Иди к своей маме.

— Но…

— Иди!

Петр повернул назад, чуть не плача.

Рицпа проводила его взглядом и повернулась к Атрету.

— Почему ты так жесток с ним? Он же любит тебя.

— Замолчи! — Атрет ступил на трап и пошел вниз. Рицпе не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Когда они дошли до пристани, ей пришлось идти быстрее, чтобы не отставать от него. Атрету же не терпелось поскорее уйти из этого места. Его поведение было настолько заметным, что люди невольно уступали ему дорогу, когда он направился в сторону больших складских помещений. На него обратили внимание несколько воинов, которые стояли возле столба с каким–то объявлением. Один из воинов долго в него всматривался, потом о чем–то заговорил с другим.

— Эй, ты! — окликнул Атрета один из них, и у Рицпы замерло сердце.

Атрет раздраженно остановился и, повернувшись к воинам, посмотрел на них вопросительным взглядом, а те в это время подошли к нему. Окружающие остановились, с любопытством наблюдая за происходящим.

— Тебя как зовут? — спросил один из воинов, а другой тут же добавил: — Атрет! Я же тебе говорил, Анкус. Клянусь, это он. — Воин уставился на Атрета взглядом, в котором застыл трепетный ужас. — Я видел, как ты сражался с Келером. Такое не забывается. Это была самая потрясающая схватка, которую я когда–либо видел.

— Я рад, что тебе понравилось, — ровным голосом сказал ему Атрет.

— Так это ты Атрет, — произнес Анкус с оттенком недоверия, оглядывая германца, его повязку на голове, закрывающую светлые волосы.

— Да, — сказал Атрет, и Рицпа удивилась, что он этого и не отрицал. Она видела, как пульсирует вена на его шее. Ее охватила холодная тревога.

— Твой сын? — спросил Анкус и протянул руку, чтобы потрепать малыша по щеке. Атрет уклонился от его руки. Он сдвинулся всего лишь на дюйм, но сам по себе этот жест выглядел таким же враждебным и вызывающим, как если бы над рынком прозвучал звук трубы, зовущий на битву. Анкус прищурил глаза. Над ними нависло напряженное молчание. Рицпа слышала, как бьется ее сердце. Она стала отчаянно молиться, призывая Бога на помощь.

— Ульпий, ты у нас специалист по гладиаторам, скажи нам, разве Атрета не продали потом в Ефес?

— Три года назад, — ответил Ульпий. — Но толпа его еще не забыла. Здесь его так любили, что на рынках до сих пор продают изображающие его статуэтки…

— Так он до сих пор раб, — самодовольно перебил его Анкус.

— Я заслужил себе свободу, — сказал Атрет и вынул из–за ворота туники висящую на шее золотую цепочку с костяным медальоном. Глядя на воина мрачным и насмешливым взглядом, он показал ему медальон.

— Жаль, — сказал Анкус, — но ведь все может измениться, было бы желание…

Атрет, не глядя на Рицпу, передал ей Халева.

Анкус опустил руку на рукоять своего меча. Ульпий вышел вперед и протянул руку между ними.

— Ладно, не делайте глупостей.

— Что здесь происходит? — неожиданно раздался властный голос.

Ульпий обернулся.

— Сотник! — сказал он, сначала встревожившись, но тут же обрадовавшись вмешательству. Он поприветствовал офицера, как положено. То же самое сделал и Анкус.

— Я тебя спрашиваю, воин, — обратился Феофил к Анкусу с властным достоинством, полностью соответствовавшим его званию.

Анкус покраснел.

— Этот человек — раб императорского лудуса.

— Он больше не раб, воин, или ты не видишь тот медальон, который у него на шее? — Феофил посмотрел на Атрета и почтительно склонил голову. — У меня не было возможности попрощаться с тобой и поблагодарить тебя за помощь на корабле. Делаю это сейчас. Императору будет приятно услышать о том, как ты храбро сражался с иллирийскими пиратами. — Атрет стиснул зубы, его губы побелели.

Феофил взглянул на Анкуса.

— В пути на нас напали, и их было гораздо больше. Если бы не он, иллирийцы без труда захватили бы корабль и все дары, которые я везу Титу.

— Сотник, но ведь это Атрет.

Феофил помрачнел.

— И ты задержал его только поэтому? Чтобы поиздеваться над ним, как какой–нибудь амората? Иди своей дорогой. Шагом марш! — Как только воины скрылись из виду, Феофил посмотрел на Атрета. — Плохо, что ты здесь легко узнаваем.

— Я не намерен засиживаться в Риме.

— Лучше тебе там вообще не появляться. Я помогу тебе приютиться на окраине Остии и приду за тобой, как только нанесу визит императору.

— Я и сам могу о себе позаботиться.

— Перестань упрямиться, лучше подумай обо всем как следует!

— Я могу идти дальше, мой господин? Или ты тоже намерен надо мной поиздеваться?

Глаза Феофила вспыхнули от возмущения.

— Можешь идти, куда хочешь, хоть к самому дьяволу в ад, если тебе так угодно. — Он отступил на шаг и наклонил голову. — Только помни, что с тобой еще твой сын и Рицпа.

Атрет стоял неподвижно, хотя кровь в нем так и кипела. Он упрямо повторил:

— Я знаю в Риме человека, который поможет нам.

— Бывший гладиатор? — спросил Феофил, которого уже порядком вывел из себя этот твердолобый германец.

— Лучше довериться гладиаторам, чем римлянам.

— Галлу ты уже доверился, — сказала Рицпа, и Атрет мрачно посмотрел на нее.

— Ну что ж, иди, положись на своего бывшего гладиатора, — окончательно рассердившись, сказал Феофил. — Надеюсь, ты не окажешься снова в лудусе. Учти, оттуда мне тебя вытащить будет очень нелегко.

— Я могу позаботиться о себе.

— На арене — может быть.

— Везде.

— Он единственный, кто хочет нам помочь, — сказала Рицпа Атрету.

— Мне не нужна его помощь, женщина, и я его об этом не просил.

— Но почему ты к нему не прислушаешься? Он знает Рим. Он знает императора. Он знает…

Атрет выхватил из ее рук Халева и пошел дальше. Испуганная и раздосадованная, Рицпа посмотрела ему вслед, потом повернулась к Феофилу.

— Что мне делать?

— Иди с ним. Я вас найду. — Сотник тихо засмеялся, хотя его смех вышел каким–то невеселым. — Все будет нормально.

Рицпа догнала Атрета. Халев кричал у него на руках.

— Ты напугал его. — Атрет сунул малыша ей в руки, не сбавляя шага. Рицпе пришлось успокаивать Халева и не отставать от Атрета. Один шаг могучего германца равнялся ее трем, и она быстро начала задыхаться.

— Я не могу так идти! — выдохнула она, и Атрет слегка сбавил темп, взяв ее за руку, чтобы она шла рядом. — Ты знаешь дорогу? — спросила Рицпа, чувствуя себя все в меньшей безопасности по мере удаления от Феофила.

Атрет шел, не открывая рта.

— Феофил знает дорогу…

Атрет остановился и повернулся к ней, окинув ее бешеным взглядом.

— Заткнись! И не повторяй при мне больше этого имени! Понятно тебе? Я терпел его на корабле только потому, что у меня не было другого выбора. Теперь хватит!

Несколько часов они шли, слившись с толпой путников, направлявшихся в Рим. Им приходилось сторониться многочисленных повозок, которые двигались в обоих направлениях. Четырехколесные, запряженные четверками лошадей, реды везли целые семьи. Двухколесные и запряженные парами лошадей кисии мчались по дороге, управляемые молодыми аристократами, которые мало заботились о безопасности пеших. Были здесь тяжелые повозки, которые везли грузы, различные товары, в паланкинах ехали чиновники, торговцы, богатые путешественники, которые направлялись в Рим с посланиями, товарами или огромными надеждами на исполнение своих желаний. Сотни людей шли в Рим, и среди них — Атрет и Рицпа с Халевом на руках.

Они ненадолго остановились у одного из тех столбов, которые устанавливались через каждую тысячу шагов и где были указаны ближайшие от данного места города, а также имя императора, при котором эта дорога была построена. Были написаны на них и даты ремонтных работ с именами тех императоров, при которых эти работы проводились. Атрет не понимал, что там было написано, а Рицпа понимала только отчасти, благодаря тому, чему ее в свое время научил Семей.

Атрет открыл мешок, который был привязан к его поясу, и дал Рицпе горсть сухих зерен. Такую же горсть он отправил себе в рот. Открыв мехи с вином, он налил вина Рицпе в ладони.

— Мехи уже почти пусты, — сказала Рицпа, выпив немного вина.

— Потом возьмем еще, — сказал Атрет, снова взваливая мехи себе на плечи. — Корми ребенка по пути.

В город они вошли, когда солнце уже клонилось к закату. У городских ворот недовольно ворчали торговцы, потому что их не пускали с повозками до утра. После захода солнца всякое движение транспорта по улицам Рима запрещалось.

— Далеко нам еще? — спросила Рицпа, выбившись из сил.

— Далеко, — угрюмо сказал Атрет. Его взору издалека открылся императорский дворец, и он знал, что до арены, которая была ему так хорошо знакома, еще несколько часов пути. Если он найдет лудус, ему легче будет разыскать гостиницу Пунакса. Если нет, он разыщет кого–нибудь, кто сможет передать послание Бато, ланисте римского лудуса. Было уже поздно, а идти было далеко. Атрет еще мог бы дойти, но Рицпа очень устала.

Атрет заметил небольшой парк неподалеку.

— Эту ночь переночуем здесь.

Рицпа обратила внимание на шатающихся поблизости людей, чей вид не внушал доверия, но не стала протестовать. Если они вздумают напасть, пусть обо всем позаботится Атрет.

Начинало холодать, на небе собирались темные тучи. Атрет повел Рицпу по узкой тропе между деревьями. Скоро они подошли к увитому виноградником фануму. Рицпа остановилась и уставилась на него, испытывая нехорошее предчувствие.

— Вспоминаешь, как мы в последний раз сидели в таком же сооружении? — насмешливо спросил Атрет.

— Я буду спать там, — сказала Рицпа, указав на ряд густых кустов.

— Не думаю.

— А мне плевать, что ты думаешь! Я устала, голодна и ссориться с тобой не собираюсь!

Он услышал ее дрожащий голос и понял, что сейчас она заплачет.

— Будет холодно, Рицпа.

— Не смей говорить мне о тепле! — Выхватив одеяло из поклажи на его плече, Рицпа оставила германца на дороге и направилась к кустам.

Стиснув зубы, он направился к фануму и устроил там себе постель. До него доносился плач Халева, который в темноте звучал особенно жалостливо. Тучи поочередно закрывали луну, погружая фанум и весь небольшой сад во мрак. Плач сына казался Атрету душераздирающим. Раздался гром, и по мраморной арке над головой германца забарабанил дождь.

Атрет встал и решил найти Рицпу, плач сына облегчил ему задачу. Заглянув под большой куст, Атрет увидел, как Рицпа скрючилась под промокшим одеялом.

— Уйди, — сказала она, и Атрет понял, что она плачет вместе с ребенком.

— Женщина, как видишь, не один я такой несгибаемый и упрямый. — Холодный дождь лил Атрету на голову и стекал по спине, под тяжелым шерстяным одеялом, в которое он завернулся. — Подумай о ребенке.

Стуча зубами, Рицпа встала и пошла за Атретом в фанум. Стряхнув влагу со своего шерстяного одеяла, она постелила себе на мраморном полу и легла. Он сидел на скамье и ничего не говорил. Она вся дрожала. Он слышал, как она тихо разговаривала с ребенком. Когда Халев начинал плакать громче, она вставала и начинала его кормить.

Прислонившись спиной к мраморной колонне, Атрет смотрел, как Рицпа лежит, устав от длинной дороги. Когда он убедился, что она спит, он лег рядом с ней и накрыл ее и малыша своим одеялом. Она совсем замерзла. Он пододвинулся к ней ближе, чтобы его тепло могло передаться и ей. Запах ее тела пробудил в нем страсть, и он заставил себя думать о чем–нибудь другом, лишь бы остудить свой пыл. Он стал думать о Галле.

Рицпа была права, напомнив ему о нем. Пунакса он видел только однажды, да и то только по делам. С ним тогда был Бато. И если бы не ланиста, Атрет наверняка бы погиб в ту ночь. По сравнению с другими заведениями, в которых Атрету доводилось бывать позже, гостиница Пунакса была просто жалкой лачугой. Не много же заработал Пунакс за годы своих сражений на арене. Атрет скривил губы в горькой улыбке. А много ли он сам накопил за десять лет своих сражений? Все то, что он заработал, ушло на виллу и ее роскошную обстановку. И все ради Юлии. Красивой, недалекой, развратной Юлии.

Рицпа во сне придвинулась ближе к нему, и Атрет стал дышать осторожнее. Подняв голову, он долго смотрел на нее и сына. Даже во сне она прижимала малыша к себе, защищая его и проявляя к нему нежность. Он убрал ей волосы со щеки и почувствовал, какая у нее мягкая и гладкая кожа. Потом он снова лег и закрыл глаза, испытывая желание поспать самому.

Когда он уснул, ему приснился сон, будто он, закованный в цепи, сидит в маленькой камере без окон и дверей. Над ним даже не было железной решетки, через которую стражники могли бы за ним наблюдать; его окружали лишь давящие стены и тьма. Он открыл рот, чтобы закричать, но никакого звука не было. Атрет стал задыхаться.

— Атрет, — вдруг тихо сказал ему кто–то, и он почувствовал прикосновение нежной руки на своем лице. — Успокойся, все хорошо.

И ему тут же показалось, что его качает на спокойных волнах.

Когда он проснулся, то увидел, что Рицпа спит под мраморной скамьей. Почувствовав досаду, Атрет разбудил ее.

— Светает.

Оставшиеся деньги Атрет потратил на еду по пути в центр города. Когда он стал расспрашивать людей о том, как пройти на арену, Рицпа заговорила с ним впервые с самого утра.

— Зачем мы туда идем? — В Ефесе Атрет всеми способами избегал этого места. Почему же он так хочет попасть туда в Риме?

— Рядом с ареной находится большой лудус. Там я знаю одного человека, который может мне помочь. — Сразу за колоссальным зданием амфитеатра Флавия находился лудус, в котором прошли самые мрачные годы жизни Атрета.

— Нам нельзя туда идти, Атрет.

— А больше нам идти некуда. Ты была права насчет Галла, — хмуро сказал он. — Но все же есть один человек, которому я могу довериться, и он находится в этом лудусе.

— Как можно в таком месте кому–то верить?

— Бато не раз спасал мне жизнь.

— Живой гладиатор ценнее, чем мертвый.

Атрет схватил Рицпу за руку и повернул так, что она стала прямо перед ним.

— Мы зря теряем время.

Подходя к тяжелым железным воротам, Атрет посмотрел на толстые стены. Возле ворот стояли четыре стражника, следя за тем, чтобы к лудусу не подходили аморате. На тренировки гладиаторов имели право смотреть только покупатели. Здесь, на этом балконе, Атрет впервые увидел Юлию. Она тогда пришла сюда со своей развратной подругой.

— Пойдем отсюда, пока не поздно, — сказала Рицпа.

Он сжал ей руку, дав таким образом знак замолчать.

— Бато по–прежнему здесь ланиста? — спросил он одного из стражников.

— Он, и никто другой, — сказал тот, переводя взгляд с Атрета на Рицпу. Оглядев женщину с головы до ног, он слегка улыбнулся, восхищаясь ее внешностью.

— Закрой лицо, — нетерпеливо сказал Рицпе Атрет и выступил вперед, заслонив ее собой. — Скажи Бато, что у ворот стоит германец, который хотел бы говорить с ним, — сказал он стражнику уже спокойнее.

— А почему он должен на тебя время тратить? — спросил стражник.

Другой с любопытством смотрел на Атрета.

— Где–то я его уже видел.

— Пошли к нему гонца, — сказал Атрет.

Тот стражник, к которому обращался Атрет, резко свистнул. Халев на руках у Рицпы испугался и заплакал. Прибежал гонец.

— Скажи Бато, что какой–то варвар хочет увидеться с ним, — сказал ему стражник.

Атрет стал ждать, пока не увидел, как Бато вышел на балкон над тренировочной ареной и повернулся в сторону ворот. Тогда Атрет снял свой тюрбан. Стражники с любопытством уставились на его светлые волосы.

— О боги, — сказал один из них, — я знаю, кто это.

Бато ушел с балкона. Гонец, которого послали к ланисте, снова прибежал к воротам.

— Немедленно пропустите его и проводите к Бато.

Когда ворота отворились, Рицпа отпрянула назад. Атрет обнял ее за плечи и увлек за собой. Ворота за ними затворились. Атрет провел рукой по спине Рицпы, незаметно подталкивая женщину вперед.

Они пересекли двор и вошли в здание. Два стражника сопровождали их по длинному коридору и наверх, по мраморным ступеням, на второй этаж. Они прошли вдоль портика, с которого открывался вид на пустой двор, где около двадцати человек, одетых в одни набедренные повязки, отрабатывали боевые упражнения. Наставник выкрикивал команды, ходя взад–вперед перед первым рядом гладиаторов, и смотрел, как они выполняются. Возле стены Рицпа увидела привязанного к столбу человека, спина которого была вся в кровавых полосах от недавней жестокой порки.

Атрет взял ее за руку и быстро повел за собой.

— Не говори ни слова.

Два стражника остановились у дверей, открыли их, и Атрет вошел. Едва переступив порог, Атрет отпустил Рицпу. Посреди комнаты стоял чернокожий мужчина. Он был таким же стройным и мощно сложенным, как и Атрет. И хотя на Рицпу он посмотрел лишь вскользь, на нее он произвел впечатление человека проницательного и достойного.

Не сказав ни слова, Атрет вынул из–за ворота туники золотую цепочку с костяным медальоном и показал ее африканцу. Тот посмотрел на него и улыбнулся.

— Это ответ на мой первый вопрос, — сказал он на ломаном греческом. Он поднял руку, и стражники удалились. До слуха Рицпы доносились крики наставника. Потом раздался свист плети, после чего команда повторилась.

— Не откажешься от вина?

— И от еды тоже, — сказал Атрет.

Бато кивнул своему слуге, и тот ушел выполнять поручение. Бато быстро оглядел Атрета, потом перевел взгляд на Рицпу и на этот раз уже всмотрелся в нее повнимательнее. Она была прекрасна, и лудус, судя по всему, произвел на нее тяжелое впечатление. В своей шали на руках она держала ребенка и, по мере того как ланиста ее рассматривал, крепче прижимала малыша к себе. Снова раздался свист плети, и на этот раз кто–то вскрикнул от боли. Вздрогнув, Рицпа взглянула в сторону двери и побледнела.

Атрет закрыл дверь и слегка подтолкнул женщину к середине комнаты.

— Сядь вон там, — сказал он ей тоном, не терпящим возражений. Она сделала так, как он сказал.

Бато налил Атрету вина.

— Что же привело тебя обратно в Рим, Атрет?

— Мне нужны деньги, жилье и карта, которая показала бы мне путь назад, в Германию.

— Только и всего?

Не обращая внимания на иронию ланисты, Атрет взял протянутый ему кубок с вином.

Бато налил вина в другой кубок и поднес его женщине. У нее были красивые темные глаза, как у Юлии Валериан, но это была не она.

— Около полугода назад от Серта ко мне приходил человек, — сказал Бато, глядя на ребенка. Ребенок был похож на эту женщину. — Он рассказал мне, что ты заслужил свободу во время смертельной схватки и теперь живешь на вилле, которой может позавидовать сам проконсул. — Женщина взяла из его рук кубок и посмотрела на него. Он слегка поджал губы. Было видно, что она ему не доверяет.

— Жил, — поправил его Атрет. Он ничего не сказал африканцу о Рицпе, хотя Бато смотрел на нее с нескрываемым интересом, явно желая знать, кто это. Но чем меньше он будет о ней знать, тем лучше. Женщин в этом месте вообще мало кто за людей считает.

— Что случилось? — спросил Бато, повернувшись к Атрету и перестав проявлять интерес к женщине и ребенку.

— Я спешно покинул Ефес.

— Ты убил Серта?

Атрет рассмеялся и глотнул вина.

— Если бы у меня были время и возможность, я сделал бы это с превеликой радостью.

Рицпа взглянула на него и поняла, что он не шутит.

— Что же заставило тебя так спешно уехать оттуда?

— Серт хотел заставить меня снова вернуться на арену. — При этом Атрет выразительно посмотрел на женщину и ребенка.

— Ты думаешь, здесь с тобой станут обращаться более учтиво?

Сердце Рицпы забилось чаще.

— Что ты хочешь этим сказать? — холодно спросил Атрет, поставив кубок на стол.

— Только то, что ты уехал отсюда не так уж давно и здесь есть еще люди, которые тебя хорошо помнят. Домициан, например. Или ты забыл брата императора?

— Я заслужил свободу.

— Свободу можно запросто и отменить. Не забывай, как на тренировке ты сознательно оскорбил одного из его самых близких друзей.

— Это было давно, и Домициан отомстил мне за это, когда выпустил против меня моего соплеменника.

— А он считает, что ты тогда легко отделался, Атрет. И он не успокоится, пока ты не умрешь. Спасает тебя в этой ситуации только то, что у тебя здесь осталась еще масса поклонников.

— Неужели и ты предложишь Атрету снова сражаться?

Бато удивился, услышав, как эта женщина заговорила. Когда она только вошла в комнату, она показалась ему весьма красивой, но скромной и хрупкой женщиной. И вот теперь он снова проявил к ней интерес.

— У него может и не остаться выбора.

Рицпа встала и подошла к Атрету.

— Пойдем прочь из этого места. Немедленно. Пожалуйста.

Атрет, казалось, не слышал ее.

— Если Домициан узнает, что ты здесь, живым тебе отсюда не уйти, — откровенно сказал Бато.

— А ты собираешься ему сказать? — спросил Атрет, прищурив глаза.

— Нет, но среди здешней стражи есть его люди. Один из них, кстати, стоял у ворот, когда ты пришел. — Бато кивнул в сторону женщины. — А вот ее с ребенком вообще не следовало сюда приводить.

Взгляд Атрета стал мрачным.

— Если Пунаксу можно доверять, я поселюсь у него.

— Прекрасно. Твое появление в его гостинице гарантирует ему рост прибыли. Только позаботься о том, чтобы он хорошо тебе заплатил. Ты помнишь, как до него добраться?

— Нет. Ты же привел меня к нему посреди ночи. Помнишь?

Бато рассмеялся.

— Да, ту ночь я помню прекрасно. — В это время вошел слуга. Он поставил поднос на стол, и Бато мановением руки отпустил его. — Поешьте и выслушайте меня внимательно, — сказал африканец Атрету и Рицпе.

Рицпе есть не хотелось. Она внимательно слушала указания ланисты и одновременно изучала его. Можно ли ему верить? Или он ничем не отличается от Галла, прикидываясь другом Атрета и думая о том, как его погубить?

Атрет съел приличную порцию мяса, хлеба и фруктов, выпил два кубка вина и только после этого насытился.

— Мы пройдем по туннелям, — сказал Бато. — Стражники вас не увидят и будут думать, что вы все еще здесь.

Он повел их мимо того же портика, с которого открывался вид на тренировочную площадку. Гладиаторы с деревянными мечами отрабатывали боевые приемы. Атрет не остановился и даже не повернул головы в их сторону. Теперь, взглянув краем глаза на жизнь лудуса, Рицпа испытывала к германцу искреннее сострадание.

Они спустились в бани, а потом спустились еще ниже по другому коридору. Бато взял горящий факел со стены и открыл тяжелую дверь.

— Проходите.

Рицпа представила себе людей, которые проходили по этим длинным темным коридорам и знали, что в конце их ждет смерть. Бато и Атрет, идя впереди нее, не говорили ни слова. Их молчание невольно внушало уважение, было понятно, сколько было пережито этими двумя людьми. Дверь в дальнем конце оставалась открытой, и через нее можно было попасть в другие коридоры, которые вели к камерам, находившимся под самой ареной. Они поднялись по гранитным ступеням в огромное помещение со скамьями вдоль каменных стен. Через железную решетку Рицпа увидела арену.

Атрет остановился и посмотрел на огромное поле, засыпанное свежим песком, и на ряды мраморных скамей для зрителей. В этот момент, как уже это бывало в его жизни не раз, у него в ушах снова раздался неистовый рев толпы, а кровь с бешеной скоростью побежала по жилам.

Сколько раз он стоял в этом помещении, облаченный в отполированные доспехи, с острым мечом в руках, в ожидании выхода на залитую солнцем арену, на схватку с самой смертью, а возбужденная толпа снова и снова скандировала его имя? Атрет ненавидел эти минуты, ненавидел этих людей. Порой он ненавидел самого себя.

Тогда почему его так тянет сюда?

Повернувшись, Атрет увидел Бато, стоявшего у еще одной двери.

— Ну что, ты, кажется, начинаешь все понимать, — многозначительно сказал ланиста Атрету.

— Они отняли у меня не только свободу. Они отняли у меня душу.

Услышав его слабый голос, Рицпа поняла, как он страдает. Она подошла к нему. Он посмотрел на нее рассеянным взглядом, и она взяла его за руку.

— У тебя есть душа, Атрет, — сказала она. — Перед Богом у тебя есть душа. Он дал ее тебе.

Бато не стал утешать бывшего гладиатора, не стал ничего ему советовать; Атрет был из тех, кто не нуждается ни в том, ни в другом. И все же, когда женщина взяла руку Атрета и положила ее на спящего ребенка, Бато увидел, как лицо германца смягчилось. У ланисты сложилось впечатление, что эта женщина гораздо лучше, чем Юлия Валериан.

— Сюда, — сказал Бато, и они двинулись по следующему коридору, который вел в еще одно большое помещение с большими железными воротами, ведущими на арену.

— Что это за место? — еле слышно спросила Рицпа, почувствовав какое–то угнетенное состояние.

— Через эти ворота уносят мертвых, — ответил Атрет.

— Самый лучший выход отсюда, — добавил Бато и показал им коридор, по которому тела мертвецов уносят к специальным повозкам, а потом увозят их за городские стены для захоронения.

Рицпа отпустила руку Атрета. Когда она взглянула в глубину длинного и темного коридора, ей стало трудно дышать. Атрет обнял ее за плечо и повел по этому ужасному коридору. Идя следом за ланистой, Рицпа никак не могла успокоиться.

Бато поставил свой факел на подставку в стене в конце коридора. Вынув из–за пояса несколько монет, он протянул их Рицпе.

— Когда ты выйдешь отсюда, аппетит у тебя появится.

Рицпа взяла монеты и поблагодарила его за доброту.

— Пусть ее Бог защитит вас, — сказал Бато Атрету, открывая тяжелую дверь. За ней открывались римские улицы, залитые солнечным светом.

За последние три года, с тех пор как Атрет последний раз видел Пунакса, владелец гостиницы заметно прибавил как в весе, так и в богатстве. Его короткие волосы поседели на висках, а морщины на лице стали глубже. Атрет увидел уже совсем другую, роскошную гостиницу и понял, что этим владелец обязан фресковой живописи, которая красовалась у входа в гостиницу и на которой германец узнал самого себя, сражающегося на арене. Он не мог прочитать, что написано под этим изображением, но догадаться было несложно.

— Значит, ты заслужил свободу, — сказал Пунакс, обратив внимание на костяной медальон, висящий на золотой цепочке на шее Атрета. Он с восхищением посмотрел на Рицпу с ребенком на руках и добавил с улыбкой: — и теперь тебе есть чем похвастаться, в отличие от меня.

Атрету не понравилось, как он уставился на Рицпу.

— Мне нужно заработать достаточно денег, чтобы хватило на обратный путь в Германию.

Пунакс тяжело засмеялся.

— Зря ты на это надеешься, Атрет. Ты не сможешь туда вернуться. Ты ведь теперь такой же германец, как я галл.

— Не говори за других.

— Ты думаешь, я не прав? Нравится тебе это, или нет, но ты давно уже не тот человек, которым тебя десять лет назад взяли в плен. Рим сделал тебя другим.

— Может быть, но я по–прежнему хатт.

— Кем бы ты ни был, но твой народ обязательно увидит в тебе перемены, даже если ты сам их не замечаешь. — Пунакс слегка махнул рукой. — Да и какая теперь разница? Хаттов все равно уже нет.

— Я есть. Есть и другие.

— Рассеянные и неорганизованные. — Пунакс почувствовал, какая тишина наступила в помещении и, оглядевшись вокруг, увидел, что его постояльцы уставились на Атрета и зашептались между собой.

Заметил это и Атрет, хотя ему это понравилось меньше, чем Пунаксу.

— Сколько ты мне заплатишь за то, что я поживу здесь?

Пунакс засмеялся.

— Да-a, тонкостью ты никогда не отличался.

— Слишком долго приходилось сражаться на аренах.

— Фило, принеси нам с Атретом лучшего вина, — объявил Пунакс достаточно громко, чтобы это услышали все, кто был в помещении. Когда среди присутствующих прокатилась волна восторга, Рицпа почувствовала смутную тревогу.

— Это он! — прошептал кто–то, когда они проходили мимо.

— Клянусь, я бы отдал половину своего состояния, лишь бы увидеть его на арене, — сказал другой.

Довольный тем ажиотажем, который прокатился по гостинице, Пунакс сделал гостеприимный жест:

— Входи, мой друг. Садись, выпей немного вина. Вспомним прошлое.

Окружающие уставились на Атрета, а потом на Рицпу, когда он взял ее за руку и повел за собой, следуя за Пунаксом к столу, предназначенному для самых почетных постояльцев. Опустившись на самое почетное место на диване, Атрет жестом показал Рицпе, чтобы она села рядом. Она села, Халев уютно прижался к ее груди и спал. Рицпе же было явно не по себе оттого, что она находилась в центре всеобщего пристального внимания.

— Тебя не забыли, — сказал Атрету Пунакс с оттенком зависти.

— Это может принести тебе немалую прибыль. Только подумай о том, сколько человек будет приходить к тебе и покупать твое вино, когда узнают, что я здесь, — сухо сказал Атрет.

— И приносить дары к ногам своего идола.

Атрет сощурил глаза.

— Ты надо мной смеешься, Пунакс?

— Так же как и над самим собой. Ни над одним человеком свет славы долго не сияет. И пока он сияет, этим надо пользоваться максимально.

— Все, что мне нужно, — это деньги на дорогу домой.

Пунакс скривил губы.

— На следующей неделе будут зрелища, и ты мог бы принять в них участие. Одно твое имя будет дорого стоить, и Тит тебе обязательно заплатил бы.

Рицпа взглянула на Атрета, испугавшись, что он и вправду решит снова сражаться. Но по его лицу нельзя было определить, о чем он думает.

Атрет улыбнулся, и в его улыбке не было дружеского тепла.

— Я бы хотел, чтобы ты заплатил мне, — ответил он. — Мои условия просты: половина от твоей прибыли, пока я буду жить в этой гостинице. — Когда Пунакс захотел возразить, Атрет добавил: — Если нет, пойду и подыщу хозяина гостиницы посговорчивее.

— Не нужно. Я согласен.

— Сто динариев…

— Сто динариев!

— …вперед, охрана, достаточная для того, чтобы больше не повторилось то, что было той ночью. Мне не хотелось бы, чтобы женщины разорвали мою одежду. — Атрет не обратил внимания на то, как Рицпа удивленно подняла брови. — И проследи, чтобы женщина и ребенок были в безопасности и ни в чем не нуждались, — добавил он как бы между прочим, кивнув в сторону Рицпы.

Пунакс воспользовался поводом, чтобы еще раз взглянуть на нее.

— Они будут жить в отдельном помещении, или ты хочешь, чтобы она была с тобой постоянно? — Пунакс взглянул на Атрета с понимающей улыбкой. — Тебе, возможно, придется проводить время среди своих поклонников.

Атрет понял его намек и испытал при этом необъяснимое раздражение.

— Я хочу, чтобы она была со мной рядом, но не настолько рядом, чтобы она была в моей постели. — Рицпа покраснела и сердито посмотрела на Атрета. — Если я сам того не захочу, — добавил он.

— Считай, что все решено, — сказал Пунакс и встал, чтобы сделать необходимые распоряжения.

Атрет растерянно посмотрел на Рицпу.

— Ты выглядишь такой смущенной, моя госпожа. Я что–то не так сказал?

— Ты прекрасно знаешь, что ты сказал и на что ты намекал своему другу.

— Он мне не друг, и лучше дать ему понять, что ты всецело принадлежишь мне.

— По–моему, это и так ясно из того, что я пришла сюда вместе с тобой.

— Но об этом нужно было сказать определенно.

Рицпа продолжала чувствовать, как люди по–прежнему пристально смотрят на них, и ей от этого было крайне неуютно.

— Ты уверен, что мы здесь будем в безопасности? — Атрет сжал губы, и Рицпа огляделась вокруг. — Я никогда не предполагала, что ты был здесь так знаменит.

Он медленно повернул голову. Его тяжелый и неприветливый взгляд заставлял любопытных постояльцев тут же отворачиваться.

— В том, что тебя знают, есть свои преимущества, — удовлетворенно сказал он, и на его лице не осталось и следа от растерянности.

— Какие преимущества? Бато уже предупреждал тебя о Домициане. Теперь твоя жизнь полностью в руках Пунакса, который, конечно же, раструбит всему городу о том, что ты здесь.

— Я не намерен здесь задерживаться.

— Ты можешь задержаться в Риме до конца своих дней, если брат императора захочет заковать тебя в цепи.

Он сверкнул на нее глазами.

— Женщина, почему ты всегда испытываешь мое терпение? — Он угрожающе наклонился в ее сторону.

Какой невозможный человек!

— А почему ты все время злишься, когда тебе что–то говорят? Ты подвергаешь здесь опасности себя, а заодно и Халева. И еще считаешь, что мне это должно нравиться.

Атрет проговорил сквозь зубы:

— Мне все равно, нравится тебе это или нет. Мне нужны деньги, чтобы добраться туда, куда мы направляемся. Это самый чистый и быстрый способ, который мне только приходит на ум.

— Самый чистый?

— Да, я знаю, что ты предпочла бы увидеть меня на арене.

Рицпа хотела бы, чтобы он доверился Феофилу, но знала, что если она только заикнется Атрету о нем, тут же об этом пожалеет, особенно сейчас, когда германец в таком настроении. Она уже давно поняла, что Атрет никогда не ищет себе простых путей, особенно сопряженных с ущербом для его гордости.

— Нет, я не хочу видеть тебя на арене. Я хочу, чтобы ты был в безопасности и в мире с самим собой и с Богом.

— И ты думаешь, что это произойдет, если я доверюсь этому твоему кровавому сотнику?

— Феофил дважды спас тебе жизнь. Он сказал…

— Самый короткий путь домой лежит через арену, — резко оборвал ее Атрет. Он провел руками по волосам. — Там я либо получу золото, либо погибну. И в обоих случаях буду победителем.

Испугавшись, Рицпа уставилась на него.

— Но ты же не хочешь сражаться!

— На самом деле хочу. Если бы ты знала, как я этого хочу!

Рицпа помолчала, всматриваясь в его лицо.

— Если на такие мысли тебя натолкнул мой ядовитый язык, прости меня, Атрет, пожалуйста, — сказала она, коснувшись ладонью его щеки, — тебе есть ради чего жить в этом мире, и не надо больше думать об этом.

От ее прикосновения в нем взыграли чувства, пробудилась чисто физическая страсть, а также более глубокие желания, которые он не мог осознать. Он посмотрел ей прямо в глаза. Ее глаза широко распахнулись, и она убрала свою руку от его щеки.

— Почему ты все время неправильно меня понимаешь? — сказала Рицпа и отвернулась.

Атрет повернул ее лицо к себе и иронично улыбнулся.

— Может быть, мне и есть ради чего жить, только я не уверен в том, что причины, которые приходят мне на ум, совпадают с твоими. — Ему нравилось, когда краснели ее щеки, нравилось тепло ее кожи, когда он прикасался к ней кончиками пальцев.

Рицпа отклонилась от его прикосновения.

— На нас люди смотрят, — сказала она, смутившись.

— Прекрасно. Теперь они будут знать, что от тебя надо держаться подальше.

Пунакс пришел, указал им путь наверх и открыл дверь в просторную спальню. Рицпа продолжала стоять в коридоре, пока Атрет не взял ее за руку и не ввел в комнату.

— Тебе сюда, моя госпожа, — сказал Пунакс. Он показал Рицпе небольшую смежную комнату, которая предназначалась для слуг богатых вельмож, и оставил ее там.

Рицпа услышала, как он спросил Атрета:

— Достаточно близко? Или лучше отправить ее в отдельную комнату, из которой не было бы выхода в твою?

— Здесь ей будет хорошо.

— А если ты захочешь пригласить других женщин?

Атрет что–то тихо ему сказал, затем отпустил его.

Пунакс ушел, и Рицпе стало страшно. «Атрет вернулся в Рим, — уже кричал кто–то под окнами. — Его можно увидеть в гостинице Пунакса, гладиатора Большого Цирка!» Через несколько часов вокруг гостиницы было полно народа. Пунакс стал брать плату за вход в гостиницу, и чем больше прибывало посетителей, тем выше становилась плата.

Атрет согласился провести несколько часов на первом этаже, чтобы посетители могли его видеть, но при этом он совсем не собирался развлекать их историями о своих схватках на арене. У него не было ни малейшего желания разговаривать с кем–либо из тех, кто к нему подходил. Женщин его молчаливость интриговала, мужчин — приводила в негодование.

Рицпа оставалась в верхней комнате, избегая любопытных глаз и всяческих небылиц. Атрет возвращался в комнату напряженный, беспокойный, и с каждым днем ситуация становилась все невыносимее.

Халев постоянно плакал. Рицпа боялась, что он заболел, пока не почувствовала при кормлении, как в грудь ей впивается что–то твердое, — тогда она поняла, в чем дело. Она потерла набухающие десны малыша. Халев продолжал жалобно плакать, и Рицпа положила его на одеяло, наблюдая, как он ползет через всю комнату к изящным ножкам дивана. Когда малыш прикоснулся к ним своими прорастающими зубками, Рицпа взяла его на руки и снова положила на одеяло. Халев возмущенно закричал.

Разумеется, его крик был слышен и за стенами, и Рицпа всячески старалась успокоить малыша. Она брала одну из подушек и покачивала ею над мальчиком. «Халев», — говорила она и помахивала кисточкой подушки перед его носом. Малыш переставал плакать и протягивал к кисточке ручки. Рицпа садилась рядом и смотрела, как он жевал подушку. Но такое спокойствие длилось недолго.

Когда Атрет вошел в комнату, она уже была без сил. Он бросил на диван горсть монет и какое–то время молча смотрел на нее.

— Меня пригласили на пир, — наконец загадочно сказал он. Рицпа не сомневалась в том, что это было не первое и не единственное приглашение, которое он получил за последние несколько дней. Она осмелилась спуститься вниз только однажды, желая посмотреть, сколько аморате собирается вокруг своего кумира, как они ведут себя с ним. Достаточно было нескольких минут, чтобы увидеть, с какими искушениями он здесь сталкивается. Атрета постоянно окружали женщины, красивые, смелые женщины, которые хотели его.

— Ты пойдешь?

Он повернул голову и посмотрел на нее. Ей хочется, чтобы он ушел? Неужели его присутствие так отвратительно?

— Госпожа Перенна довольно соблазнительна, — цинично произнес Атрет, с интересом глядя, как отреагирует на это Рицпа.

Рицпа подавила в себе желание вскочить, что есть силы ударить его и закричать так, как кричит весь день Халев. Вместо этого она поднялась с пола и взяла Халева на руки, стараясь выглядеть как можно спокойнее.

— Делай, что тебе хочется, мой господин, с госпожой Перенной, или с кем–нибудь еще, кто только готов целовать тебе ноги, — с этими словами она унесла ребенка в свою маленькую комнату.

Халев снова заплакал. Рицпа все время держала его на руках и, как могла, успокаивала его, но он кричал все громче и отталкивался от нее. «О Халев», — шептала Рицпа, из последних сил сдерживая слезы.

— Почему ты его не покормишь? — спросил ее Атрет, стоя в дверях.

— А ты будешь стоять и смотреть? Нет.

Он весь напрягся.

— Мне есть на что посмотреть и внизу.

— Ну, так и отправляйся вниз.

— Покорми его, женщина, или от его крика тут скоро рухнут стены.

Рицпа сверкнула на него глазами, блестящими от гневных слез.

— Это ему не поможет. Он не голоден.

Атрет нахмурился. Подойдя к Рицпе, он опустился рядом с ней на колени.

— Тогда скажи мне, что с ним случилось.

— Ничего страшного. У него режутся зубки. Ему больно, и я тут ничего не могу сделать…

— Дай его мне.

— Я думала, ты собираешься сегодня вечером на пир.

Атрет посмотрел на нее, слегка приподняв брови.

Краска залила щеки Рицпы, и ей тут же стало стыдно. Она говорила с Атретом, как сварливая жена, хотя она никем ему не приходилась. Атрет взял Халева из ее рук, и она потупила глаза, испытав чувство неловкости. Когда Атрет встал, она чувствовала, что он смотрит на нее, желая, чтобы и она взглянула на него. Она закрыла глаза, желая подавить нахлынувшие на нее чувства. Если он не уйдет в ближайшую минуту, она не сможет удержать слез.

Атрет вышел из ее маленькой комнаты, и Рицпа глубоко вздохнула, обрадовавшись тому, что он не сказал в ее адрес ничего унизительного.

Она знала, в чем дело. Да, она знала, но ей так хотелось, чтобы Атрет об этом не догадался. Она любила этого несчастного человека и ревновала его к тем богатым и красивым женщинам, которые так и вились вокруг него. Она любила Семея, но то была прекрасная любовь, полная нежности, когда он вел ее к Господу. Она никогда не испытывала таких яростных, пугающих страстных чувств, которые пробуждал в ней Атрет и которые заставляли ее сердце бешено колотиться. Несомненно, эти чувства шли не от Бога. От таких мыслей Рицпа чувствовала себя беззащитной. Стоило этому мужчине прикоснуться к ней, и она вся трепетала. Он смотрел на нее, и она таяла. Рицпа закрыла руками горящие от слез глаза.

Атрет растянулся на постели, ожидая, что Рицпа вернется в большую комнату. Он положил своего беспокойного сына себе на грудь и дал ему пожевать костяной медальон. Когда Халев начал успокаиваться, Атрет убрал от него медальон, зная, что плач ребенка заставит Рицпу зашевелиться сильнее всяких слов. Хотя такую женщину никак нельзя было назвать покорной. Только он это подумал, как Рицпа появилась в дверях. Увидев ее, Атрет снова дал Халеву медальон, чтобы успокоить малыша. Рицпа повернулась к нему спиной.

— Посчитай деньги и скажи, сколько их, — раздраженно сказал ей Атрет. Он наблюдал, как Рицпа подошла к постели, взяла мешочек и высыпала из него в ладонь золотые монеты. Потом она назвала сумму.

— Это больше, чем у тебя было, когда ты уезжал из Ефеса.

— Но недостаточно, чтобы добраться до Германии.

Она снова высыпала монеты в мешочек.

Ее поведение было более чем красноречивым.

— Ты что–то хочешь сказать? — с вызовом спросил Атрет.

Рицпа подняла голову, и ее прекрасные темные глаза встретились с его голубыми глазами.

— А ты будешь меня слушать? — тихо спросила она.

— Если твои слова будут стоить того.

— У тебя достаточно денег, Атрет, — сказала Рицпа, стараясь ни на что его не провоцировать. — Господь дал тебе все необходимое, чтобы ты вернулся домой.

— Есть еще вопросы, которые я должен решить, — холодно парировал он.

— Какие? — Атрет снова стиснул зубы, но ничего не ответил. Рицпа подошла к столику возле его постели и положила на него мешочек. — Иногда я начинаю думать, что тебе становится хорошо только тогда, когда тебе снова приходится бороться за свою жизнь, когда тебе грозит опасность.

— Не говори ерунды.

— Ерунда? Чем дольше мы здесь остаемся, тем большей опасности себя подвергаем. И ты это прекрасно знаешь. — Рицпа наклонилась, чтобы взять Халева. — Я думаю, что мы здесь вовсе не из–за денег, — сказала она, выпрямляясь.

Его глаза сверкнули.

— Тогда из–за чего, по–твоему?

Она помолчала, а потом сказала ему правду:

— Потому что в глубине души ты все еще хочешь снова сражаться на арене.

Бато пришел на следующий вечер. Он расстелил на столе карту. Атрет поднес к ней светильник.

— Вот Рим, — сказал Бато, ткнув пальцем в карту. — Все это — Германия, — добавил он, обведя пальцем значительную часть карты. — Надеюсь, ты знаешь, куда именно тебе надо идти.

Атрет поставил светильник на стол и до конца развернул карту, уныло глядя на нее.

Сказанное Рицпой не давало ему покоя последние два дня. Она была права, и от этого ему было обидно. Битва на борту корабля пробудила в нем ту яростную ненависть, которую он всегда испытывал на арене. Он не осознавал, насколько глубоко пряталось в нем это чувство и как оно могло подействовать на него, выйдя наружу. Это же чувство он испытывал и здесь, в гостинице, глядя на толпу и пребывая в ожидании.

Но в ожидании чего? Того, чтобы его снова заперли в камере и выводили из нее только на тренировки, осмотры покупателей и схватки на арене?

Но сейчас Атрет отбросил от себя эти мысли. Теперь перед ним стояли более сложные вопросы. Он посмотрел на карту, и ему стало страшно от осознания ситуации, в которой он теперь оказался. Прошло уже десять лет, с тех пор как его в цепях привезли в Капую, а потом в Рим. Много месяцев ему пришлось провести в изнурительных, тяжелых путешествиях. Он никогда не утруждал себя запоминанием городов и местностей. Его наполняла только ненависть, которая привносила в его существование какой–то смысл, придавала ему силы в борьбе за выживание, но делала совершенно слепым ко всему тому, что следовало бы запомнить, чтобы потом быстрее вернуться на родину.

Изучая карту, Атрет увидел, какая огромная территория на ней изображена. Сколько гор и рек лежит между ним и его родиной?

Рицпа стояла с Халевом на руках и смотрела на Атрета. Тот вопрос, который он задавал самому себе, отражался в ее глазах. Найдет ли он путь обратно к своему народу?

— Ну как, не передумал? — спросил его Бато, прекрасно зная, какую задачу предстоит решить Атрету.

— Нет.

— Ты мог бы сделать себе имя на арене, — сказал Бато. В ответ германец одарил его тяжелым взглядом. — Дело твое, но в противном случае я бы советовал тебе как можно быстрее уходить. Домициан знает, что ты здесь. Вчера он посылал за мной и попросил меня обратиться к тебе с одним предложением.

— Оставь его при себе.

Бато пожелал ему всего хорошего и ушел.

— Мы уйдем на рассвете, — сказал Атрет и увидел, как Рицпа облегченно вздохнула.

— Слава Богу, — пробормотала она.

— Пунакс должен мне за последние два дня. Этого нам хватит, — Атрет вышел из комнаты, чтобы получить деньги.

Когда он спустился, среди присутствующих пронесся радостный гул. Люди приветствовали его, некоторые с вожделенным трепетом смотрели на своего кумира, а другие пытались заговорить с ним с наглой фамильярностью. Атрет увидел Пунакса в отдельной, роскошно обставленной комнате. Он разговаривал с каким–то мужчиной, одетым в дорогую белую тогу, богато украшенную красными и золотыми узорами.

— На пару слов, Пунакс, — сказал Атрет, кивнув головой в сторону.

Собеседник Пунакса повернулся к Атрету лицом, и Атрет тут же узнал его. За четыре года, прошедших с их последней встречи, он почти не изменился, и теперь Атрет не сомневался в том, зачем этот человек пришел сюда.

— Ефорб Тимальх Каллист, — сказал Пунакс с оттенком почтительности к положению и власти, которыми названный человек обладал. Атрет оставил без внимания предупреждающий взгляд, как и предложенный ему кубок вина.

— Атрет, — произнес Каллист с кошачьей улыбкой. Он поднял кубок, иронично приветствуя бывшего гладиатора. — Когда–то мы встречались, хотя я и не уверен, помнишь ли ты меня.

Атрет все помнил. Этот сын сенатора пришел в лудус, чтобы попробовать свои силы в поединке с кем–нибудь из гладиаторов. Бато до последнего отговаривал его от схватки с Атретом, но высокомерный маленький аристократ настаивал. Видя, что у него нет выхода, Бато объяснил Атрету все правила. Атрет до определенного момента следовал им, но потом решил действовать по–своему. Он стал издеваться над заносчивым юнцом, намереваясь в конце концов убить его. С каким удовольствием он разрубил бы на куски этого римского аристократа, который считал себя выше германского раба! Если бы Бато не схватил тогда Атрета за руку, Каллист не стоял бы сейчас, красуясь шрамом на щеке и еще одним шрамом, скрытым под его богатой тогой. Он бы давно лежал в могиле у Аппиевой дороги.

Атрет холодно улыбнулся.

— Ты до сих пор ходишь в лудус, тренируешься с гладиаторами?

Каллист с вызовом посмотрел на него, сощурив глаза.

— Разумеется. С тех пор как мы с тобой сразились, на моем счету уже тринадцать убитых.

В голове Атрета пронесся воинственный клич.

— Сразились? — презрительно переспросил он. — Ты, значит, называешь это сражением? — Он открыто усмехнулся. — Представляю себе воинов, которых против тебя выставляли. Должно быть, на тебе кровь совсем юных мальчиков.

Каллист переменился в лице. Он сверкнул глазами на всех тех, кто стоял вокруг него, чувствуя, как после слов Атрета, которые разнеслись по залу, сначала воцарилась полная тишина, а потом все зашептались.

Атрет с улыбкой посмотрел на шрам, который выделялся на побледневшем лице Каллиста.

— Ты, я вижу, забыл, чем кончился для тебя твой последний удар, — тихо сказал Каллист.

— Чем же? — иронично спросил Атрет. — Да, я знаю, каким бы ты хотел меня видеть. Распятым. Мне сказали, что Веспасиан пожалел о деньгах, которые были потрачены на мое обучение. Поэтому он выпустил меня на арену на несколько месяцев раньше положенного. Как видишь, я выжил. И заслужил себе свободу.

— Только последний дурак может разговаривать со мной таким тоном.

— Или тот, кто прекрасно знает, кто ты такой и чего ты стоишь на самом деле, — презрительно сказал ему Атрет.

Пунакс предостерегающе схватил его за руку.

— Хватит. Уймись, — вполголоса сказал он германцу.

— Тебе, я вижу, не терпится умереть, — сказал Атрету Каллист, весь трясясь от злости.

Атрет смотрел ему в глаза и открыто, издевательски смеялся.

— Неужели ты всерьез думаешь, что можешь убить меня? — Он сделал шаг вперед и увидел страх в глазах Каллиста. — Или ты действительно считаешь, что можешь выжить в поединке со мной? Знаешь, о чем я думаю? О том, что ты остался таким же избалованным мальчишкой, который, поджав хвост, побежал к Домициану.

Вокруг них повисла тишина, и несколько зевак, затаив дыхание, следили за происходящим, лишь изредка перешептываясь между собой.

Покраснев, Каллист отвернулся. Пройдя через зал, он остановился на полпути и гневно обернулся к Атрету.

— Радуйся своей свободе, пока она у тебя есть, варвар! Скоро ее не будет!

Атрет пошел на него, но Пунакс встал у него на пути. Атрет попытался отстранить его, но бывший гладиатор позвал на помощь двух стражников. — Что, опять побежишь к Домициану, жалкий трус? — крикнул Атрет.

— Ты что, с ума сошел? — сказал Пунакс, схватив германца.

— Хочешь, Каллист, сражаться? Я дам тебе такую возможность. В любое время. В любом месте!

— Заткнись!

Атрет высвободился из объятий Пунакса, оттолкнул одного из стражников и бросился за Каллистом, но того уже и след простыл. Люди шарахались от Атрета, как будто он потерял рассудок. Где это видано, чтобы человек в своем уме мог так оскорбить того, кто был ушами Домициана, родного брата императора Тита?

Атрет стоял посреди зала, под пристальными взглядами окружающих. Он огляделся вокруг, вглядываясь в лица, и понимал — то, чего хотели эти люди и на что они надеялись, свершилось. Понимал он и другое — если он задержится здесь хотя бы ненадолго, исполнится их заветная мечта.

Когда дверь с треском растворилась, ударившись о стену, и в комнату буквально ворвался Атрет, Рицпа подпрыгнула от неожиданности. Халев, испугавшись, вздрогнул и стал плакать. Рицпа взяла ребенка с пола, где только что играла с ним, и встала.

— Что случилось? — тихо спросила она, но не получила никакого ответа.

Атрет ходил по комнате, как загнанный в клетку зверь, остановившись только для того, чтобы взять кубок и со всей силы швырнуть его в стену.

Тут же вошел Пунакс, который положил на стол мешочек с золотыми монетами.

— На, держи и беги отсюда, пока не поздно.

Атрет смахнул мешочек со стола.

— Я не собираюсь поджимать хвост перед этим жалким…

— Тогда завтра же вечером ты будешь в лудусе! Как раз успеешь выспаться перед началом зрелищ!

Атрет смачно выругался и ударом ноги перевернул стол. Рицпа в ужасе отпрянула.

— Ты сам знал, что делаешь! — с упреком сказал ему Пунакс. — Ну и как, потешил свою гордость? И что будет с твоей гордостью, когда тебя снова закуют в цепи? А заодно и меня!

— Можешь напомнить Каллисту, что именно ты не позволил мне свернуть ему шею!

— А о них ты подумал? — сказал Пунакс, указывая на Рицпу, которая стояла в дальнем углу комнаты, пытаясь успокоить плачущего Халева. Атрет остановился и повернулся, на его лицо было страшно смотреть.

— А при чем тут они?

— Ты что, забыл, как это делается? То, что Домициан и Каллист хотят сделать с тобой, они сделают и с ними. Ты этого хочешь?

Атрет посмотрел на перепуганное лицо Рицпы и вспомнил, что на его глазах делали на арене с женщинами; было низко и гнусно смотреть, когда такое проделывают с незнакомыми людьми, и представить себе ее в такой роли было выше его сил. Он готов отдать свою жизнь, лишь бы Рицпу никто не тронул пальцем, и эта мысль отрезвила его.

— Я могу спрятать ее, — сказал Пунакс.

Атрет повернулся к нему.

— Убирайся!

— Ну тогда ее судьба в твоих руках.

Когда Пунакс ушел, Рицпа подошла к Атрету и положила руку ему на плечо.

— Моя судьба в руках Господа, Атрет. Не в твоих руках и даже не в моих.

Атрет посмотрел на нее. Если бы только он мог верить во что–то так же твердо, как она верит в своего Христа! Как же этот Христос заставляет Своих последователей ни на секунду не сомневаться в Нем? Атрет покачал головой. Веру во что–либо, что мог дать ему этот мир, из него уже давно выбили.

— Возьми деньги и иди к своим друзьям. Они не оставят тебя в беде.

— Без тебя я никуда не пойду. На то Божья воля.

Атрет схватил Рицпу за руку, больно впившись пальцами в кожу.

— Не спорь, женщина! Делай, что тебе говорят! — Он подтолкнул ее к маленькой комнате, и в этот момент раздался стук во входную дверь и послышался голос служащего гостиницы.

— Только что пришли сотник и с ним четыре воина.

— Шевелись, — захрипел Атрет на Рицпу, но она стояла на месте, и в ее взгляде не было ни малейшего страха.

— Если будет Божья воля на то, чтобы мы добрались до Германии, значит, Он доведет нас туда, что бы с нами ни случилось.

Услышав знакомые шаги кованых сандалий и звон отделанных медью поясов, Атрет повернулся к двери. Воины были уже в коридоре.

— Иди в свою комнату, — сказал Атрет Рицпе, подталкивая ее рукой. — И успокой ребенка.

— Я тебя не оставлю.

— Делай, что тебе говорят!

Она не тронулась с места.

В ней проснулось то упрямство, которое, как Атрету уже было известно, невозможно победить.

— Ты мне только помешаешь. — Не успел Атрет настоять на своем, заставив Рицпу подчиниться, как дверь распахнулась и два легионера встали в коридоре по обе стороны двери, а на пороге появился третий, со знаками отличия римского сотника.

— Ты! — произнес Атрет, и гнев в нем закипел с новой силой.

— Я беру тебя под стражу, Атрет, — сказал Феофил тоном, не терпящим возражений. — Сдать оружие.

Атрет вынул меч.

— Зачем тебе мое оружие?

Феофил щелкнул пальцами, и два воина вошли в комнату и стали по бокам Атрета. Еще два появились в дверях, за спиной Феофила.

— Я, кажется, ясно сказал. Мы берем тебя под стражу, хочешь ты того или нет.

— Не делай этого, Феофил, — сказала Рицпа. При виде плети в руках одного воина и оков и цепей в руках другого она почувствовала, как ее сердце оборвалось.

— Придется, — хмуро ответил ей Феофил. — Он не оставил мне выбора.

— Вот, значит, как можно доверять римлянам? — сказал Атрет. Он плюнул под ноги Феофилу и принял боевую стойку.

— Отойди, Рицпа, — сказал Феофил.

— Прошу вас, не надо, — тихо попросила она, выйдя вперед и став между ними.

— Не горячись, Атрет, а то Рицпе будет очень больно.

— Не делайте этого, — повторяла она, — прошу вас.

— Не унижайся! — сказал Атрет, раздраженный тем, что Рицпа так жалобно умоляет сотника. Схватив женщину за руку, он оттолкнул ее в сторону. В эту секунду он отвлекся настолько, насколько это было нужно Феофилу.

— Взять! — Два воина действовали быстро и слаженно, еще два вошли в комнату.

— Нет! — вскрикнула Рицпа.

Атрет почувствовал, как его ужалила плеть и руку, в которой он держал меч, словно обожгло огнем. Но воля оказалась сильнее инстинкта, и Атрет удержал в руке свое оружие. Повернув лезвие, он попытался воспользоваться мечом, но не успел увернуться от кулака Феофила.

Приняв на себя оглушительный удар, Атрет отскочил назад и снова почувствовал жалящую боль плети, на этот раз удар пришелся по щиколоткам. На его запястья надели оковы, и Атрет не успел нанести удар мечом по голове Феофилу. Феофил снова ударил его, на этот раз сильнее. Потом Атрет почувствовал, как кто–то дернул его за ноги. Он со всего размаху рухнул на пол. Когда он попытался встать, кто–то сильно пнул его ногой, и тяжелая нога опустилась на меч, который он продолжал сжимать в руке.

Издавая яростные крики, Атрет сопротивлялся удерживающим его четырем воинам, пока Феофил не ударил его рукояткой гладия по голове. Атрет почувствовал острую боль, в глазах у него потемнело, и последнее, что он услышал, был крик Рицпы.

Феофил убрал свой меч в ножны и, оглядев комнату, увидел, что Рицпа стоит с кричащим ребенком на руках, и слезы стекают по ее бледным щекам. Она пыталась подойти к Атрету, но один из воинов не пускал ее. Она посмотрела на Феофила, и ее взгляд был полон упрека и недоверия.

Сотник мрачно улыбнулся.

— У него крепкая голова, Рицпа. — Его воины надевали на Атрета цепи. — Будет жить.

Атрет очнулся на деревянных досках трясущейся повозки, в лицо ему бил солнечный свет. «Слава Богу», — услышал он голос Рицпы и тут же почувствовал, как ко лбу прикоснулась ее прохладная и мягкая рука. Он понял, что его голова лежит у нее на коленях. Когда же он попытался приподняться, ему не дали сделать это тяжелые кандалы, сковавшие его руки и ноги.

— Не шевелись. Только больнее будет.

Атрет изрек какое–то ругательство на своем языке и снова попытался приподняться, напрягая все тело. В ту же секунду он почувствовал боль в голове и увидел над собой встревоженное лицо Рицпы. Его затошнило, и, застонав, он откинулся назад.

— Отдохни, — сказала Рицпа, осторожно стирая пот с его лба. — Не напрягайся.

Отдохнуть? Атрет стиснул зубы, пытаясь подавить тошноту. Не напрягаться? Он вспомнил, как Феофил и его воины сбили его с ног, и теперь знал, что эта повозка с каждой минутой приближала его к смерти, как и эту женщину тоже. Она просто не понимает, что ее ждет впереди, иначе не сидела бы так спокойно, вытирая пот у него со лба.

Ему нужно было покинуть зал первого этажа сразу же после того, как он узнал Каллиста, а не поддаваться своим проклятым чувствам гордости и гнева. Разве не предупреждал его ланиста Капуи, что эта вспыльчивость когда–нибудь его погубит? Разве Бато не говорил то же самое в Риме? Гнев сделал Атрета на арене неуязвимым, придал ему силы и помог выжить. Теперь ему не раз приходила в голову мысль о том, чем отличается гнев от неумения держать себя в руках.

Каждый толчок тяжелой повозки болью отдавался в его голове. Ему нужно было придумать, как им бежать. Но вместо этого в голову приходили мысли одна мрачнее другой. Впервые за многие годы Атрет почувствовал страх, тот самый страх, который уничтожал его изнутри. Он не хотел даже думать о том, что Домициан и Каллист сделают с Рицпой и его сыном, но и от ужасных воспоминаний ему тоже было трудно избавиться. Лучше он убьет ее прямо сейчас, чем допустит, чтобы она страдала на арене.

А как же его сын? Если он не будет убит, то станет рабом.

Лучше тогда умереть и ему.

Он закрыл глаза.

— Где ребенок?

— Халев здесь, с нами. Он спит в корзине.

Атрет еще раз попробовал оковы на прочность, стиснул зубы, превозмогая боль.

— Не шевелись, Атрет.

— Я должен вырваться на свободу! — Он дернулся и снова попытался привстать. В глазах у него потемнело, он опять почувствовал тошноту. Он боролся и с тем и с другим.

— Ты не сможешь. — Рицпа положила руки ему на грудь. — Ложись. Прошу тебя.

Темнота перед глазами медленно отступила. Атрет знал, что не может бежать, не может бороться, но ему надо было, по крайней мере, сделать то, что было в его силах. И сделать это сейчас, пока они не прибыли к месту назначения и Рицпу с ребенком не забрали от него.

«В глубине души ты все еще хочешь снова сражаться на арене». Горячие слезы обожгли его глаза, а в горле застрял ком. В глубине души у него довольно давно жило желание убить Рицпу и Халева. Он тяжело сглотнул и весь напрягся, борясь с новым приступом тошноты.

— Ты можешь меня освободить?

— Нет. Я пыталась несколько раз, но цепи прикованы к кольцам по бокам повозки. Феофил закрепил их, перед тем как мы покинули гостиницу.

— Неужели никто не пытался остановить его?

Рицпа закусила губу, вспомнив, какая собралась внизу толпа. Она боялась, что в тот момент, когда Атрета несли вниз, в повозку, начнутся беспорядки, но Феофил объявил всем, что великий Атрет снова будет сражаться на арене. После этого никто не сказал ни слова.

— Нет, — ответила она.

Он все прекрасно понял. Толпа получила то, что хотела.

— Помоги мне привстать.

— Зачем?

— Не задавай мне вопросы, а делай то, что говорят, — сказал он сквозь зубы.

— Ну почему ты такой упрямый? — сказала Рицпа, обняв его за плечи и помогая приподняться. Его сильные пальцы впились ей в плечо, а цепь между кандалами, надетыми ему на руки, больно ударила ее. Рицпа вздрогнула. Приподнимаясь, Атрет неожиданно уперся спиной в боковую стену повозки, а Рицпу прижал к противоположной стене. Она замерла от страха, когда его рука поползла вверх, чтобы схватить ее за шею.

— Он снова везет нас в лудус, — сказал Атрет своим низким голосом, задыхаясь от переполнявших его чувств. Перед глазами у него снова все поплыло, и ему пришлось преодолевать боль. Ему стоило немалого труда не потерять сознание. Времени почти не было. — Ты даже не знаешь, что там тебя ждет. Я им не позволю… — Тут он подумал, что сломать ей шею будет быстрее и не так мучительно для нее. Он слегка сместил руку, чувствуя, как бьется ее пульс. — Рицпа, — тяжело произнес он, — я…

Сделай это, — твердил он себе, — просто сделай это, и все.

Глядя в голубые глаза германца, Рицпа увидела в них бесконечную муку и поняла, что он задумал. Но она не испугалась, а почувствовала к нему огромное сострадание. Она нежно дотронулась до его лица. Он закрыл глаза, как будто ее прикосновение причинило ему боль.

— Он везет нас не в лудус, Атрет. Поначалу я тоже так думала, но теперь я знаю, что мы едем не туда.

— А куда, по–твоему, он нас везет? — Большой палец его руки нащупал пульс на ее шее. Теплый. Живой. И почему именно ему выпало лишить ее жизни?

— Мы уже проехали городские ворота.

— Ворота?

— Мы уже давно не в Риме. Мы за пределами городских стен.

Его рука ослабла.

— Но этого не может быть. Ведь лудус… — Тут повозку сильно тряхнуло, это отозвалось в голове Атрета резкой болью. Застонав, он крепче ухватился за край повозки, пытаясь удержаться, но в глазах у него снова потемнело.

Рицпа поддержала его, как могла. Она никогда еще не видела его таким побледневшим, поэтому испугалась за него.

— Феофил не возвращает тебя в лудус, Атрет.

— А куда он меня везет?

— Я не знаю. — Она прикоснулась рукой к его щеке. — Тебе надо лежать.

Перед глазами Атрета предстал длинный темный тоннель.

— Капуя, — со стоном произнес он и снова лег. Он был слишком тяжел для того, чтобы Рицпа держала его у себя на коленях. Он опустил голову на пол повозки и застонал. — Он везет меня в Капую. — Атрет снова вспомнил нору, крошечную камеру, в которую его заперли в первый же день. Там не было возможности даже сесть и вытянуть ноги. Его продержали несколько дней в полной темноте, пока не решили, что он уже сошел с ума. — Лучше умереть.

Рицпа приподняла его голову и снова положила себе на колени.

— Мы едем не на юг. Мы едем на восток.

На восток?

Куда же их вез Феофил?

Рицпа снова вытерла у Атрета со лба крупные капли пота, и ей захотелось облегчить его страдания и боль.

— Успокойся, Атрет. Мы в Божьих руках.

Германец хрипло засмеялся и вздрогнул от боли.

— Ты думаешь, что твой Бог сможет вытащить нас отсюда?

— Бог всегда заботится о нашем благе. Он дает нам будущее и надежду.

— Надежду, — горько усмехнулся Атрет. — На что можно надеяться в этой повозке?

— Для тех, кто верит, все к лучшему.

— А я ни во что не верю.

— А я верю, и не важно, веришь ты, или нет, — мы оба призваны служить Ему.

Непоколебимая вера этой женщины не признавала никакой логики.

— Я снова в цепях, ты и ребенок со мной. Это говорит только об одном.

Рицпа медленно разгладила пальцами его брови и улыбнулась.

— Бог проводил меня и не через такие испытания.

Атрет открыл глаза и посмотрел на нее. О чем она сейчас говорила — о той ночи, когда они покидали виллу в Ефесе? Или о битве на корабле?

— Не Бог тебя проводил через них, а я. — Атрет снова закрыл глаза, не в силах выдержать ее пристальный взгляд, и задумался о том, как эта женщина может оставаться такой спокойной в подобной ситуации. Что придает ей силы? — Я проведу вас и через это испытание. Как–нибудь.

— Ты–то нас как раз и не проводил. Ты всегда вел нас только к бедам, но не от них.

Атрет уставился на нее, почувствовав себя оскорбленным.

— Ты хочешь сказать, что это твой Бог защищает тебя?

— Я это знаю.

Он опять хрипло рассмеялся.

— А кто спас тебя от Серта? Кто спас тебя от македонцев?

— А Кто бесчисленное количество раз спасал тебя от неминуемой смерти? Ты хочешь сказать, что до сих пор жив по чистой случайности?

— Я спасал себя сам. — Атрет нахмурился, внезапно вспомнив о том, как Феофил помог ему справиться с пиратами на корабле. Без помощи сотника он ничего не смог бы сделать.

— Неужели в твоей жизни никто и никогда не становился между тобой и смертью?

— Становились, когда это им было выгодно. — Интересно, подумал Атрет, сколько получит этот римлянин, когда доставит его к Домициану.

— Бог спасет нас и на этот раз.

— Не надейся на Бога, Которого ты не видишь и Который допустил, чтобы Его Сына распяли. Что хорошего Он сделал для Хадассы?

— Только благодаря Божьему Сыну во мне живет надежда. Вся моя надежда в Нем. — Рицпа нежно убрала волосы с его лба. — Даже моя надежда на тебя.

У Атрета так сильно болела голова, что он уже совершенно не хотел не только спорить с этой женщиной, но даже вникать в смысл ее слов.

Атрет услышал, как к ним приближается стук лошадиных копыт. Этот стук копыт по тяжелым камням римской дороги болезненно отдавался в его больной голове. По лязганью металла Атрет понял, что это были римские воины.

— За нами никого нет, — сказал кто–то.

— Туда, — раздалась команда Феофила, и повозка резко подскочила, сворачивая с дороги. Атрет снова застонал от боли, перед закрытыми глазами поплыли цветные круги. Ему хотелось провалиться во тьму, в забытье, чтобы не чувствовать никакой боли и не думать о том, что ждет его впереди. Но это ему не удавалось.

Довольно долго они ехали по мягкой земле. Атрет понял, что они отъехали далеко от основной дороги.

Феофил говорил редко, да и эти немногие слова были непонятны Атрету. Когда они, наконец, остановились, к повозке подошел какой–то римлянин.

— Смотри в оба, пока я выведу его из повозки.

Атрет услышал, как от повозки отстегивают цепи, потом почувствовал, как их вынимают из колец его кандалов.

— Мы в гипогее Гауденция Сервера Новация. Его правнучка, госпожа Альфина, христианка, — сказал Феофил, снимая с Атрета кандалы. — Прости меня, что я так тебя ударил, мой друг. — Он взял Атрета за руку и без особого труда помог ему приподняться. — Времени на объяснения у меня просто не было. — Он подставил плечо, чтобы Атрет мог опереться. — Да ты бы и слушать не стал.

Атрет пробормотал себе под нос что–то явно нелестное, и Феофил улыбнулся, приняв на плечи всю тяжесть веса германца.

— Вместо того чтобы ругать меня на германском, мог бы поблагодарить меня на греческом.

— А мы думали, что ты везешь его обратно в лудус, — сказала Рицпа, устыдившись того, что засомневалась в Феофиле.

— Это с удовольствием проделал бы любой из тех, кто был там, в гостинице, — сказал Феофил, помогая Атрету выбраться из повозки. — Вот почему до беспорядков дело там не дошло. В Риме все хотели бы видеть этого упрямца и глупца снова на арене.

Рицпа взяла в руки корзину, в которой спал Халев. Из строения, походившего на мавзолей, выбежали два человека. Феофил передоверил Атрета их заботам и вернулся к своим воинам.

— Апулей, друг мой. Благодарю тебя. — Сотник обменялся с ним рукопожатием. — Чтобы Домициан не имел удовольствия допрашивать тебя, не возвращайся в преторию. — Достав небольшой свиток, он протянул его воину. — Возьми и отправляйся в Тарент. Отдашь его Юстусу Минору, и никому больше. — Феофил хлопнул его по плечу. — Ну а теперь скачи.

Воин что–то тихо сказал ему в ответ и протянул ему какой–то мешочек, после чего сел на коня. Потом он вскинул руку в знак приветствия.

— Да хранит тебя Бог, мой господин. — Другие воины проделали то же самое.

— И вас, мои друзья. Да пребудет Бог с вами.

Апулей повернул коня и поскакал галопом по полю, в сторону главной дороги, остальные воины поспешили за ним.

Рицпа опустила Халева в корзину и подошла к Феофилу. Со слезами она опустилась перед ним на колени и обняла его ноги,

— Прости меня, — сказала она, плача. — Я не должна была сомневаться в тебе.

Сотник подхватил ее и поднял на ноги. Прикоснувшись к ее подбородку, он улыбнулся.

— Ты уже прощена, Рицпа. — Потрепав ее слегка по щеке, он заговорил более деловым тоном. — Не думай больше об этом. Если бы твой испуг не был таким естественным, то неизвестно, как бы все обернулось там, в гостинице. Так что твои сомнения сослужили добрую службу.

Халев проснулся и заплакал. Феофил прошел мимо Рицпы к корзине и взял малыша на руки. Халев закричал громче.

— Ну что ж, с тобой, я вижу, может справиться только мама, — смеясь, сказал Феофил, передавая мальчика Рицпе. — Я понесу корзину. — Халев прижался к Рицпе, уставившись на Феофила. Потом он издал пронзительный крик и наклонился к Феофилу, который шутливо пощекотал его по подбородку.

— Как же нам все–таки повезло, что ты так вовремя разыскал нас, — сказала Рицпа, когда они шли вместе.

— Мне быстро стало известно, где вас найти. Я же говорил, что Атрет сам облегчит мне задачу. — Феофил покачал головой. — Смелости в нем хоть отбавляй, чего не скажешь о здравом смысле.

— Какие теперь тебя ждут беды из–за этого, Феофил? Ты по- прежнему будешь служить императору?

— С позавчерашнего дня я уже ему не служу. Мои положенные двадцать лет службы истекли пять лет назад. Теперь я подал прошение об отставке, и Тит ответил положительно. У меня есть при себе грамота с его личной печатью, которая дает мне право владеть землей в любой приграничной провинции империи, по моему желанию. Тит предложил мне несколько мест, где строятся кивитатес для отставных воинов, в Галлии и в Британии. — Сотник криво усмехнулся. — При этом он ничего не сказал мне о Германии, ну, и я тоже.

В этот момент они подошли к небольшой каменной двери, ведущей в катакомбы. Феофил начал спускаться вниз по крутой лестнице, придерживая Рицпу за руку.

— Пусть тебя не пугает вид этого места, — сказал он. — Для тебя это все, наверное, непривычно. Эти тоннели служат уже нескольким поколениям. Гауденций Сервер Новаций был здесь захоронен первым. А его правнук, Тиберий, слышал, как апостол Павел говорил с кесарем, и в тот же день уверовал во Христа. Перед своей смертью от лихорадки он сказал сестре, чтобы она использовала это место как убежище для всех, кто в нем нуждается.

За лестницей следовал короткий и узкий проход в подземное помещение, кубикулу, представляющее собой семейный склеп. Оно освещалось через небольшое отверстие, через которое во время строительства выгребали землю.

В помещении было прохладно, мощный естественный источник наполнял черепичную рефригерию, которой пользовались для траурных возлияний. Стены кубикулы были оштукатурены и расписаны изображениями цветов, птиц и животных.

Прямо перед Рицпой в стене находились две аркозолии. Эти ниши для умерших были проделаны в стенах из известкового туфа и оштукатурены, захоронения были закрыты могильными плитами и увенчаны двумя арками. Над одним из захоронений красовалась фреска с изображением Геркулеса, возвращающего Аклестию из Гадеса ее мужу, Адмету, ради которого она пожертвовала своей жизнью. Эта легендарная сцена символизировала любовь в браке. Над другим захоронением был изображен Геркулес, убивающий Гидру.

Справа от Рицпы открывалась еще одна кубикула. В ней находилась одна аркозолия. Она была украшена изображением оранта, одетого в плащ человека, простирающего руки в молитве. Над захоронением было указано имя — Тиберий.

— Сюда, — сказал Феофил, и его сильный голос эхом отдался в тишине.

Рицпа вошла за ним в дверь, которая находилась слева от нее. Увидев открывающийся перед ней тоннель, она тихо вздрогнула. Здесь пахло сыростью, благовониями и фимиамом. Квадратные ниши, или локулии, были прорыты в известковых стенах, входы в них были замурованы каменной или кирпичной кладкой. Рицпа знала, что в каждой нише захоронен человек. Над многими захоронениями светили небольшие терракотовые светильники, наполненные ароматическим маслом, от чего мрачная галерея освещалась мерцающим светом и наполнялась благовониями, заглушающими запах разложения.

Крепко прижимая к себе Халева, Рицпа шла по проходу, глядя на плиты захоронений, расположенные по обеим сторонам коридора на двух уровнях — снизу и сверху. На каждой были написаны имена: Памфилий, Констанция, Претекстат, Гонорий, Коммодилия, Марселина, Май. Она заметила, что на одной плите был вырезан якорь, на другой был изображен павлин, символизирующий вечную жизнь, на третьей были нарисованы две рыбы и хлеб.

Феофил повернул за угол, и Рицпа прошла вслед за ним мимо еще одной аркозолии с фреской, изображающей Доброго Пастыря с найденной овцой на плечах.

— Все эти умершие были христианами? — спросила Рицпа, и ей показался странным ее собственный голос.

— Восемьдесят семь из них, и почти все они захоронены там, где мы сейчас находимся. Выше располагаются более старые могилы членов семейства Новация. Друзья семьи тоже могли хоронить здесь своих умерших родственников. Здесь даже захоронено несколько поколений рабов этой семьи.

Впереди Рицпа услышала голоса. Феофил повел ее по еще одной лестнице к проходу, который расширялся и переходил в очередную огромную кубикулу. Она освещалась сверху. Атрет сидел на шерстяной подстилке, прислонившись к стене, его лицо было мертвенно–бледным.

В помещении находилось несколько человек, которые суетились вокруг Атрета и говорили о чем–то одновременно, но Рицпа сразу обратила внимание на одну пожилую женщину. Ее седые волосы были заплетены и убраны в аккуратную прическу. Одета она была в простой пал из синего полотна очень высокого качества, украшений и драгоценностей на ней не было. Она передала кому–то серебряный кубок с вином, предназначенный для Атрета. Потом она повернулась к вошедшим, ее морщинистое лицо излучало любовь и спокойствие.

— Феофил, — сказала она, явно радуясь появлению сотника. Улыбаясь, она протянула ему руки.

— Мы в большом долгу перед тобой, госпожа Альфина, — сказал Феофил, взяв ее руки в свои. Склонясь с величайшим почтением, он поцеловал ей обе руки.

— Вы в долгу не передо мной, а перед Богом, — ответила женщина. — Он услышал наши молитвы, разве не так? — Ее глаза сияли радостью, когда она потрепала сотника по щеке, будто перед ней стоял мальчишка, а не многое повидавший в жизни воин.

Феофил засмеялся.

— Конечно, моя госпожа.

— А эта прекрасная девушка — госпожа Рицпа, — уточнила Альфина, протягивая руку. — Добро пожаловать, моя дорогая.

— Спасибо тебе, моя госпожа, — сказала Рицпа, тронутая такой теплотой.

— Зови меня Альфина. Мы ведь все равны во Христе Иисусе. — Женщина повернулась и взглянула на Атрета. — Признаюсь, мне было любопытно увидеть великого Атрета.

— Раньше он выглядел лучше, — сухо сказал Феофил.

— Но именно таким я его и представила, когда Руф описал мне его: с фигурой Марса и лицом Аполлона, — сказала Альфина. — Руф — это мой сын, — пояснила она Рицпе. — Несколько дней назад он отправился в ту гостиницу, но не смог даже близко подойти к Атрету. Он сказал, что все аморате были такими толстыми, как насквозь прогнившие политики в нашем сенате. Мы ведь надеялись привести вас сюда еще несколько дней назад.

— Атрет не пришел бы, — сказала Рицпа.

— Нам нужны были деньги, — откликнулся Атрет со своего места и посмотрел на Рицпу. — И теперь у нас их достаточно. Где они?

Рицпа почувствовала, как кровь отливает от ее щек, а потом приливает с новой силой, от чего ее бросило в жар.

— О мой Бог…

— Ты забыла их? — с ужасом спросил ее Атрет. От волнения у него так разболелась голова, что он едва не ослеп.

— Апулей позаботился о том, чтобы ваши вещи не остались в гостинице, — сказал Феофил. Он отвязал от пояса тяжелый кожаный мешочек и положил его у ног Атрета. — В том числе и твое золото. — Скривив печально губы, он добавил: — Рицпа в первую очередь беспокоилась о тебе.

Атрет перевел взгляд с мешочка на Феофила. Подавленный, он откинул голову назад, к холодной стене, покрытой штукатуркой.

— Мне надо вернуться и подготовиться к сегодняшнему вечеру, — сказала госпожа Альфина. — Домициан устраивает сегодня пир в честь какого–то события. — Тут она обратила внимание на острый и подозрительный взгляд Атрета и улыбнулась. — Ему придется придумать новый повод для сегодняшнего празднования, потому что ты бежал. Руф сказал, что пошли слухи, будто он хотел, чтобы тебя привели на пир и показали всем гостям.

— А ты думаешь, тебе разумно будет идти туда? — спросил ее Феофил.

— Будет неразумно не ходить туда. К тому же, меня беспокоит юная племянница Домициана, Домицилла. Ее сердце открыто для Господа, поэтому я хочу воспользоваться малейшей возможностью, которую мне только дает Бог, чтобы поговорить с ней.

Альфина положила руку на плечо Рицпе.

— Тебе нет нужды здесь оставаться, Рицпа. Если хочешь, можешь пойти по этой дороге в криптопортик. Это очень хорошее место, прямо под виллой. Халеву там понравится, да и тебе там будет безопаснее.

— Она останется со мной, — сказал Атрет.

Госпожа Альфина взглянула на него.

— Мои слуги — надежные люди.

Атрет ответил ей холодным взглядом.

— Она останется здесь.

На лице госпожи Альфины отразились понимание и жалость.

— Как хочешь, Атрет. Я вижу, тебе трудно доверять римлянам, даже тем из них, которые желают тебе только добра.

— Особенно, когда у тебя голова, как гранит, — добавил Феофил. Он протянул руку Альфине. — Я провожу тебя до твоей виллы, моя госпожа.

Они пошли по освещенному светильниками земляному проходу и вошли в криптопортик. Это было тихое место, украшенное мраморными арками, красочной росписью, фресками и небольшим фонтаном. Лучи солнечного света освещали помещение через тщательно продуманные отверстия в потолке склепа. Это было подземное укрытие, сокрытое от наземной жизни, уединенное место, ставшее святилищем для тех, кто уверовал во Христа.

— Надеюсь, Атрет присоединится к нам завтра утром и послушает послание Павла.

— Чтобы привести его, мне понадобятся кандалы с цепями и четыре воина в придачу.

Госпожа Альфина повернулась и посмотрела на сотника.

— Что бы ты ни говорил, Феофил, я чувствую, что ты восхищаешься им.

— Как можно не восхищаться человеком, который выжил после десяти лет сражений на арене? — Сотник покачал головой. — Только я не знаю, как достучаться до его сердца. Он смотрит на меня и не видит во мне человека. Он видит во мне только римлянина.

— И что же тут удивительного? — мягко сказала ему госпожа Альфина, многозначительно глядя на него. — Римляне уничтожили его народ, захватили его в плен. С тех пор он постоянно находится под стражей. Даже когда он стал свободным, его, наверное, постоянно охраняли воины. Так что, ты, пожалуй, прав. Атрет судит о человеке по его внешнему виду. — Она улыбнулась. — Сердце человека видит Бог, Феофил. Он свел тебя с Атретом, видимо, совсем не случайно. Пусть же Господь ведет тебя по этому пути.

Она снова улыбнулась, ободряюще сжала ему руку и ушла. Феофил еще долго стоял в этом тихом помещении. Потом он снял шлем и провел рукой по его сверкающей поверхности. Погладив пальцами красный плюмаж, он тяжело вздохнул и поднял голову.

Феофил начал проходить военную подготовку с детства, решив пойти по стопам отца. Став взрослым и самостоятельным человеком, он пошел на военную службу. Его служба началась при Клавдии, еще до того как к власти пришел развратный и капризный сын этого императора, Нерон. После ужасного периода его правления наступили еще более худшие времена. Рим погряз в гражданской войне, империей правил целый ряд амбициозных, но бездарных политиков. Гальба, Отон, Вителлий — все рвались к власти, и каждый из них становился императором, умертвив своего предшественника. Феофил оказался в стороне от этих кровавых событий, потому что он в это время участвовал в подавлении германского восстания, сражаясь против непокорного Цивилиса и объединенных племен, в том числе и народа Атрета, хаттов.

Когда Веспасиан взял бразды правления в свои руки, Феофил обрадовался тому, что к власти наконец–то пришел способный военачальник. Рим нуждался в стабильности. Больше десяти лет Феофил служил в преторианской гвардии, был отправлен в Александрию, затем командовал подразделениями в Ефесе.

Бог призвал его, когда он находился на военной службе, и Феофил верно служил Господу, продолжая исполнять свои обязанности. Не раз ему доводилось делать выбор между Богом и императором, и он знал, что очень часто его в таких случаях выручала только помощь Бога. Он не раз получал от Него ответы на самые сложные вопросы.

И вот теперь Бог возложил на него новую миссию: помочь Атрету вернуться в Германию. Когда Феофил первый раз встретился с Иоанном, апостол сказал ему всего несколько слов, и он понял, что должен исполнить Божью волю. Даже осознавая, что его может ждать впереди, когда он окажется один, в окружении хаттов, Феофил был уверен в том, что следует по Божьему пути. Он должен уберечь этого человека от опасностей в пути и увидеть, как он вернется домой. У Бога есть план относительно Атрета, и этот план Он исполняет в том числе и через Феофила, нравится это сотнику или нет.

Феофил посвятил военной службе всю свою жизнь, но теперь Бог направил его по другому пути. Выбор был прост: подчиниться Божьей воле или нет, исполнять свою волю, или Божью. Феофил грустно усмехнулся. Бог вошел в жизнь Феофила с самого начала, потому что годы военной службы были лишь подготовкой к этому моменту. Служба научила его повиноваться властям, сохранять выдержку и дисциплину при любых обстоятельствах, подчиняться командирам, преодолевать страх перед лицом смерти.

Отложить прежний образ жизни ветхого человека и облечься в нового человека.

Это было непросто. Он полюбил свою военную жизнь, дисциплину, рутину, порядок. Двадцать пять лет своей жизни он отдал военной карьере и по праву гордился своими наградами и званиями.

Отложить прежнее и облечься в новое.

Феофил положил отполированный шлем на мраморную скамью. Снял свою красную накидку, аккуратно сложил ее и положил в сторону. Сняв знаки отличия, он долго держал их в руках. Положив их на скамью, он покинул криптопортик.

— Да будет воля твоя, Отец, — сказал он.

Повернувшись, он направился по узкому коридору в то помещение, где остались Рицпа и Атрет.

От тягостной атмосферы гипогея Атрету становилось не по себе. Он понимал, что для окружающих его сейчас людей это место было убежищем, в котором они могли свободно поклоняться своему Богу, но для него такое место было не более чем подземным кладбищем, предвестием Гадеса.

Смерть к нему уже не приближалась, она окружала его.

Когда Руф принес еду и положил перед Атретом, он не мог заставить себя есть, несмотря на аппетитные запахи, потому что столом служил саркофаг. Цивилизованные люди сжигают своих умерших! А эти кровожадные римляне заворачивают их, как какой–то подарок, и прячут в каменные ниши для будущих поколений. Те же из них, кто побогаче и может иметь свои кубикулы, даже приходят туда ужинать со своими умершими родственниками и друзьями. И после этого германцев называют варварами! Но самым невыносимым Атрету казался обычай христиан, в том числе и Рицпы, есть хлеб и пить вино и считать это телом и кровью своего Христа.

— Мне нужно выйти отсюда, — сказал он Рицпе.

— Феофил сказал, что это опасно.

— Зрелища начались два дня назад!

— Воины Домициана ищут тебя везде. Некоторые из них уже приходили на виллу. Ты же знаешь, что самая заветная мечта Домициана — это показать тебя…

Атрет резко встал и едва не упал от приступа головокружения.

— Атрет, — встревожилась Рицпа и торопливо встала, чтобы поддержать его.

Он отстранил ее руку.

— Я могу стоять на ногах! — Он осторожно наклонился, собрал свою постель и немногочисленное имущество, включая золото, и нетвердой походкой направился к двери, ожидая, что и Рицпа пойдет за ним.

— Через ту дверь ты попадешь только дальше в катакомбы, — спокойно сказала она, взяв Халева на руки и усаживая его себе на колени. — А по этому пути мы попадем в криптопортик.

— Я не хочу идти в криптопортик! Я хочу выбраться отсюда! — Рицпа исчезла за узкой дверью. — Рицпа! — Его грубый голос эхом раздался в кубикуле, еще сильнее подействовав на его нервы. Атрет громко выругался по–германски.

Если Рицпа пошла в ту сторону, чтобы попасть в криптопортик, значит, ему имеет смысл пойти в противоположную сторону, чтобы вообще выйти из гипогея. Атрет пошел по длинному коридору, по обеим сторонам которого виднелись захоронения. Он старался не касаться стен, прекрасно понимая, что за ними находились останки давно умерших людей.

Коридор тянулся в прежнем направлении еще какое–то время, потом делал поворот. Потом он расходился на три ответвления, и Атрет решил пойти по левому. Этот коридор заканчивался лестницей, которая, однако, вела не наверх, а вниз, поэтому до германца дошло, что идет он вовсе не туда, куда хочет попасть. Он громко выругался, и его собственный голос в этом мрачном тоннеле показался странным даже ему самому. По спине побежали мурашки.

Повернув назад, он пошел по своим следам и повернул направо. Так он прошел до очередного поворота, где коридор разделялся еще на три. Здесь горело несколько светильников, поэтому тьма казалась тяжелей, а воздух был прохладнее. Сердце Атрета забилось сильнее, а его самого бросило в холодный пот. Он заблудился в лабиринте этих катакомб, среди покойников. Атрет собрал все силы, чтобы справиться с паникой, и пошел назад, опять по своим следам. Но на этот раз он уже не мог вспомнить, откуда именно он сюда пришел.

Его обступила полная тишина. Он мог слышать только собственное дыхание, частое и напряженное, да стук своего сердца, доводящий до головной боли. Ему казалось, что мертвецы пристально смотрят на него, он чувствовал запах мертвой плоти, смешанный с запахом мягкой и сухой земли. Застонав, он огляделся вокруг, и ему казалось, что он вот–вот сойдет с ума от страха.

— Атрет, — раздался вдруг низкий и сочный голос.

Атрет повернулся и инстинктивно принял оборонительную стойку, приготовившись сражаться с любым, кто здесь появится. У входа в один из коридоров кто–то стоял. «Иди сюда», — позвал этот человек, и хотя лицо его разглядеть было невозможно, а голос в узком подземном проходе звучал искаженно, Атрет понял, что это Феофил. Впервые он был рад тому, что видит перед собой римлянина.

Феофил привел его в криптопортик, где уже ждала Рицпа.

— Слава Богу, ты нашел его, — облегченно сказала она, вставая, когда Атрет вошел в большое помещение. — Извини, Атрет. Я думала, ты пошел за мной.

Не сказав ни слова, Атрет бросил на пол постель и вещи, потом подошел к фонтану. Он плеснул себе в лицо воды, потом плеснул еще и еще. Стряхнув воду, он выпрямился и медленно вздохнул.

— Лучше бы мне испытать судьбу на арене, чем торчать в этом месте.

— Вчера сюда приходила сотня, — сказал ему Феофил. — Они по–прежнему патрулируют эти места. Если хочешь им сдаться, иди.

Рассерженный таким ироничным тоном, Атрет принял вызов:

— Давай, покажи мне дорогу.

— Иди вон по тому коридору, потом повернешь направо. По лестнице поднимешься наверх…

Атрет раздраженно пробормотал какое–то проклятие, потом снова плеснул себе воды в лицо.

— Сколько мне еще сидеть здесь?

Феофил понимал состояние Атрета. Его чувства были хорошо знакомы римлянину. Дни бездействия были всегда мучительны и для него. Одно дело, когда ты сидишь в катакомбах и поклоняешься Богу вместе с другими христианами. И совсем другое дело, когда ты живешь здесь.

— Это зависит от того, что решит Домициан.

— Ты его знаешь лучше, чем я, — усмехнулся Атрет. — Что он там решит?

— Лучше не думать об этом.

Атрет снова выругался по–германски, после чего присел на край фонтана. Он потер голову; она по–прежнему побаливала, после того как Феофил ударил его рукояткой своего меча. Он поднял голову и посмотрел на римлянина. Феофил слегка приподнял брови.

Халев приполз к ногам Атрета и схватился за один из ремней, обтягивающих мускулистые икры германца. Атрет оперся локтями о колени и взял сына за руки. Радостно закричав, Халев стал сопротивляться и, оттолкнувшись, попробовал стоять.

— Скоро он научится ходить, — сказала Рицпа.

— Я знаю, — хмуро сказал Атрет. — По кладбищу… — Он взял сына на руки и посадил его на колени, пристально вглядываясь в него. Глаза и волосы у мальчика были от Юлии. Халев ухватился за его руки и радостно залопотал.

Рицпа засмеялась.

— Он пытается разговаривать с тобой.

Как она может смеяться в таком месте? Как она может так спокойно сидеть, разговаривать с Феофилом и другими людьми, как будто они сидят где–нибудь на вилле, или на каком–нибудь пиру, а не на подземном кладбище? Окружающая обстановка волновала Рицпу ровно столько, сколько и ребенка. Где бы она ни была, она не менялась. Атрету хотелось, чтобы его сын научился ходить по свежей траве, а не по мрачной земле коридоров, в которых замурована смерть.

Рицпа заметила унылый взгляд Атрета и села рядом с ним, на краю фонтана.

— Мы не останемся здесь навечно.

Навечно. Это все равно что умереть. Атрет никогда не позволял страху смерти властвовать над ним. Иначе он не был бы таким сильным и сосредоточенным и дал бы врагу возможность победить его. Теперь же он не мог думать ни о чем другом. И все потому, что они находились в этом ужасном месте!

Вставая, он грубо сунул Халева в руки Рицпе.

— Мы и так уже здесь долго торчим! — Криптопортик наполнился плачем Халева.

— Где мы еще можем быть в безопасности? — сказала Рицпа, прижав к себе ребенка и потирая ему спинку. Она поцеловала мальчика и стала нашептывать ему что–то утешительное.

Глядя на то, как она всю свою нежность направила на ребенка, Атрет рассердился.

— Хуже, чем здесь, просто не бывает!

— В темнице, значит, тебе было лучше? — спросил его Феофил, чтобы только отвлечь гнев германца от Рицпы. Атрету не терпелось сражаться, но Рицпа не могла помочь ему в этом. — Или, может быть, тебе было лучше в твоей камере размером полтора на три метра? — Атрет мрачно посмотрел на него, но промолчал.

Когда Халев перестал плакать, Рицпа снова опустила его на пол, рядом с фресковым изображением дельфина. Увлеченный красками и фигурами, малыш обрадовался и стал ползать по полу, пока не оказался рядом с местом, куда сверху падал солнечный луч. Сев, ребенок стал пытаться ухватить полоску света, пробивающуюся через небольшое отверстие в расписном потолке.

Атрет тоскливо смотрел на него.

— Ему нужно выбраться наверх, к живым, а не сидеть здесь, внизу, с мертвыми.

— Он будет наверху, Атрет, — сказал Феофил.

— Может, выпустишь Рицпу из этого Гадеса, или она и мой сын тоже здесь пленники?

— Мы останемся с тобой здесь, — твердо сказала ему Рицпа.

— Вы здесь не пленники, — сказал Феофил, заметив, как Атрет проигнорировал ее. Германец смотрел на Рицпу только тогда, когда она смотрела в другую сторону, и его взгляд в такие моменты был ясен всем, кто мог его заметить. — А что касается перехода в другое место, то спроси об этом госпожу Альфину, когда увидишь ее сегодня вечером.

Атрет оглядел просторное помещение с его арками и фресками.

— Это место лучше, чем все остальные. Я останусь здесь.

Феофил засмеялся.

— Госпожа Альфина предлагала тебе это помещение в самый первый день, как только ты здесь оказался.

— Она предлагала его Рицпе и ребенку.

— А значит и тебе. Ей будет приятно узнать, что ты тоже решил здесь остаться. Она удивилась, когда ты предпочел кубикулу. Даже расстроилась. — С улыбкой глядя на смущенного Атрета, Феофил вытянулся на мраморной скамье и положил руку под голову. — Мне бы это место тоже понравилось больше остальных.

Атрет сощурил глаза.

— Что это тебя так забавляет?

— То, как трудится Бог, — тихо засмеявшись, сказал Феофил и закрыл глаза. Господь смирил этого упрямого, твердолобого гладиатора прямо здесь, посреди этого святилища.

Руф и госпожа Альфина пришли к ним вечером, за ними шли слуги, которые принесли подносы с едой и вином. Госпожа Альфина действительно обрадовалась, когда увидела, что они решили остаться в криптопортике.

— Здесь гораздо лучше, — сказала она. — Больше воздуха.

Руф улыбнулся, когда Атрет взял с подноса яблоко и стал его есть.

— Приятно видеть, что к тебе вернулся аппетит. А то ты был таким подавленным.

— Если воины придут осматривать виллу, кто–нибудь из слуг придет и предупредит вас, — сказала госпожа Альфина.

— Нескольких воинов отозвали в Рим. В городе пожар, — сказал Руф, когда один из слуг разливал вино. Феофил взял два кубка и протянул один Атрету. — Пожар начался в одном из бедных районов, к югу от Тибра, и кажется, он быстро распространяется.

— Дым виден у нас с балкона, — обеспокоенно сказала госпожа Альфина. — Мне это напоминает пожар Рима во времена Нерона.

— Тит направил легионеров на помощь тем, кто борется с пожаром, но с огнем справиться не удается, — продолжал Руф. — Трудность еще в том, что в тех кварталах много старых строений, которые сгорают моментально. Сотни людей погибли, а еще больше осталось без крыши над головой.

Атрет, услышав такую новость, даже обрадовался. Рим горит! О чем он мог мечтать еще, кроме как о смерти Каллиста и Домициана?

— Начнутся эпидемии, — хмуро сказал Феофил. — Я с этим уже сталкивался.

Рицпа заметила, как отреагировал Атрет на услышанное, и ей, конечно, не понравилась его черствость.

— Здесь нечему радоваться, Атрет. Невинные люди гибнут и остаются без крова.

— Невинные? — насмешливо произнес Атрет. Остальные посмотрели на него. — А они были такими же невинными, когда сидели вокруг арены и жаждали крови? Неважно, моей ли, или чьей–то еще. Вот и пусть теперь горят. — Он громко, с вызовом, засмеялся и поднял свой кубок. Его абсолютно не беспокоило, не обижает ли он своим поведением кого–либо из окружающих. Они такие же римляне. — Как бы я хотел посмотреть на это своими глазами!

— Но чем ты тогда отличаешься от них? — спросила Рицпа, пораженная тем, что в Атрете не проснулось ни капли жалости.

Его глаза загорелись огнем.

— Отличаюсь!..

— Ты сам прошел через страдания. Неужели тебе не жалко тех, кто страдает сейчас?

— А почему я должен их жалеть? Они получили то, чего заслуживают. — Атрет осушил кубок и снова с вызовом посмотрел в глаза всем присутствующим.

— Иудеи говорят то же самое, Атрет, — сказал Руф. — Они считают, что Бог проклял Тита за то, что он сделал с Иерусалимом. Сначала было извержение Везувия, от которого погибли тысячи людей, а теперь вот этот пожар.

— Мне ваш Бог все больше и больше нравится, — сказал Атрет, взяв ножку жареного фазана.

Рицпа смотрела на него одновременно с упреком и жалостью.

Феофил прервал наступившее тягостное молчание:

— Может быть, это бедствие даст нам возможность покинуть здешние места.

Пришло еще несколько человек, в большинстве своем — бедные люди, жившие за пределами города. Некоторые из них занимались перевозками по Аппиевой дороге, а другие работали на рынках, снабжающих продовольствием сотни путешественников, каждый день приходивших в Рим. Кто–то начал петь, и собравшиеся начали рассаживаться для чтения послания Павла, адресованного римским верующим.

Несмотря на многочисленные теплые приглашения присоединиться к ним, Атрет взял кувшин с вином и кубок и уединился в самом дальнем углу помещения. Его несколько удивило то, что собрание проводил вовсе не Феофил. Проводил его раб, который разливал вино. Он выглядел моложе многих собравшихся, не отличался крепким сложением или выправкой, был очень скромным, а голос у него был мягкий, но в нем чувствовалась какая–то сила.

— «Итак неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого; ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же. А мы знаем, что по истине есть суд Божий на делающих такие дела. Неужели думаешь ты, человек, что избежишь суда Божия, осуждая делающих такие дела и сам делая то же?» Слушая эти слова, Атрет почувствовал, как его охватил необъяснимый страх. Ему показалось, что тот, кто их написал, заглянул ему в самое сердце. Слова соединялись в глубокую идею, а потом врывались в его сознание и жгли, подобно горящим углям.

— «Нет лицеприятия у Бога… Бог будет судить тайные дела человеков…»

Кувшин уже опустел, но Атрету хотелось еще вина, чтобы заглушить в себе этот терзающий его страх.

— «Гортань их — открытый гроб…»

Это послание было адресовано римлянам! Но тогда почему оно не давало покоя Атрету, так мучило его? Он зажал уши руками, чтобы больше не слышать голоса этого человека.

Увидев это, Феофил возблагодарил Бога. Он слышит Тебя, Отец. Засей Свое Слово в его сердце, и пусть он станет новым творением Божьим.

Рицпа молча плакала, сидя рядом с Феофилом, но не потому, что Атрет вселил в нее добрые надежды, а потому что она увидела собственный грех. Разве она не осуждала Атрета, когда он осуждал других? Она спросила, чем он отличается от тех римлян. А она сама?

О Отче, я хочу быть похожей на Тебя, но Ты видишь, какая я на самом деле! Прости меня. Прошу Тебя, Авва, прости меня. Очисти мое грешное сердце и сделай меня орудием любви и мира.

Когда все разошлись и наступила ночь, Атрет долго лежал на своей постели без сна: слова, которые он сегодня услышал, не давали ему покоя. Люди пытались убить его мечом и копьем. Его заковывали в цепи, били, жгли каленым железом, угрожали кастрацией. Но никогда он не чувствовал такого страха, как сейчас, когда услышал слова обыкновенного послания из уст человека, с которым даже не был знаком.

Почему? Какая сила таилась в этом послании, что способна была так завладеть его сознанием и заставляла думать о том, что его ждет впереди? Смерть. Почему именно сейчас Атрет боится ее так, как никогда раньше? Ведь все умирают.

«погреблись с Ним крещением в смерть…»

Атрет всегда стремился к одному — выжить. И вот теперь в нем как будто эхом отдавалось: Живи! Поднимись и живи! Подняться из чего?

Когда же он, в конце концов, заснул, то увидел старый сон, — тот самый сон, который постоянно снился ему в пещере, на окраине Ефеса.

Он шел в полной темноте, и эта темнота была настолько густой, что он всем телом ощущал ее тяжесть. Он мог видеть только свои руки. Он шел, не останавливаясь и ничего не чувствуя. И вот перед его глазами предстал храм Артемиды. Красота храма притягивала его, но когда он подошел ближе, то увидел, что скульптуры храма оживают, корчатся, перемещаются. Он вошел во внутренний двор храма, и каменные лица смотрели прямо на него. Когда он вышел на середину, то увидел гротескно уродливую богиню. Каменные стены вокруг нее стали рушиться. Атрет побежал, чтобы спастись; огромные камни падали рядом с ним. Храм вокруг него рушился, его окружала стена огня и пыли. Атрет чувствовал жар и слышал крики людей, оставшихся в храме. Ему тоже захотелось кричать, но не хватало воздуха, и он побежал между огромными колоннами. Вскоре ему уже было трудно устоять на ногах. Дрожала земля.

Затем все снова погрузилось во мрак, не было ни малейшего намека на свет, цвет или звук. Атрет встал, но тут же споткнулся, его сердце билось все чаще и чаще, и ему вдруг захотелось, чтобы рядом оказался кто–то, к кому он мог бы обратиться.

Перед ним появился скульптор. Тот камень, с которым он работал, имел форму человеческой фигуры. Когда Атрет подошел ближе, то увидел, что фигура обретает более конкретные черты. Это было его собственное изображение, подобное тем, которые продавались рядом с ареной. Он слышал рев толпы, и ему казалось, что какое–то дикое животное готово вот–вот поглотить его, но он не мог сдвинуться с места.

Скульптор занес над его изображением молот.

— Нет, — захрипел Атрет, зная, что тот собирается делать. — Нет! — кричал он. Ему хотелось броситься на скульптора, остановить его, но какая–то сила удерживала его на месте, а скульптор тем временем со всей силы опустил молот и раздробил каменное изваяние на мелкие кусочки.

Атрет упал на землю. Так он лежал в темноте довольно долго и когда, в конце концов, очнулся, то не мог пошевелить ногами. Его охватил тяжелый холод, и он почувствовал, что тонет.

Его окружал родной лес. Атрет тонул в болоте, вокруг него стояли его соплеменники, они смотрели на него, но ничего не делали, чтобы ему помочь. Все, кого давно уже не было в живых, — отец, жена, друзья — смотрели на него ничего не выражающими глазами. «Помогите», — просил Атрет, чувствуя, как его ноги погружаются все глубже и глубже. Холодная тяжесть трясины уже подкатывала к груди.

— Помогите!

И тут перед ним появился какой–то Человек.

— Дай мне руку, Атрет.

Атрет нахмурился, не в силах ясно разглядеть Его лица. Человек был одет в белое и не был похож ни на кого из тех, кого Атрету доводилось видеть раньше.

— Я не могу дотянуться до тебя, — сказал Атрет, боясь протянуть руку.

— Только возьми меня за руку, и я вытащу тебя из трясины. — Этот Человек оказался совсем близко, настолько близко, что Атрет, протягивая Ему руку, чувствовал тепло Его дыхания.

С ладоней этого Человека текла кровь.

Атрет внезапно проснулся, тяжело дыша. Кто–то прикоснулся к нему, и он, издав хриплый стон, приподнялся.

— Тише, Атрет. Все хорошо, — шепотом сказала ему Рицпа. — Тебе приснилось что–то страшное.

Сердце германца билось тяжело и часто, по лицу катился пот. Весь дрожа, Атрет замотал головой, как бы пытаясь избавиться от чувств, навеянных сном.

Рицпа сняла с плеч одеяло и накинула на него.

— Тебе опять свилась арена?

— Нет, — Атрет почувствовал, какая в криптопортике тишина. В маленьком глиняном светильнике горел небольшой огонек. Феофила в своей постели не было. Атрет вспомнил, что римлянин ушел вместе с госпожой Альфиной и Руфом сразу после окончания собрания.

Рицпа заметила его взгляд.

— Феофил еще не вернулся. Он решил сам посмотреть, что происходит в городе. Сказал, что вернется к рассвету.

— Я хочу покинуть это место.

— Я тоже, — тихо сказала она.

— Ты не понимаешь. Мне нужно уйти.

Рицпа убрала волосы с его лица.

— Все будет хорошо. — Она погладила его по спине. — Постарайся думать о чем–нибудь другом. Тебе нужно поспать.

Она разговаривала с ним, как с ребенком! Она прикасалась к нему, как к ребенку! Когда он обнял ее за талию, она вздрогнула.

— Что ты делаешь?

— Ты хочешь меня утешить? Так утешь меня как мужчину! — Атрет взял в ладони ее лицо и грубо поцеловал, крепко прижимаясь к ней, пока она не начала сопротивляться.

Когда в конце концов он ее отпустил, она тихо всхлипнула.

— Кто я для тебя, Атрет? Еще одно лицо в беснующейся толпе? Меня там не было! Клянусь тебе перед Господом, меня там никогда не было. — Ее голос оборвался. Она отвернулась от него и заплакала.

Атрета охватил стыд. Он отпрянул назад. Рицпа решительно привстала и захотела уйти. Он взял ее за руку. В тусклом свете светильника он увидел ее лицо и проклял себя за свою грубость и глупость.

— Подожди, — тихо сказал он.

— Пусти меня. — Она вся дрожала.

— Не сейчас. — Он прикоснулся к ее волосам, и Рицпа отпрянула. Она пыталась вырваться от него, и когда ей это не удалось, отвернула от него лицо и заплакала. Ее всхлипывания терзали его сердце. — Не надо, — с волнением проговорил он.

— Я люблю тебя. Да поможет мне Бог, я люблю тебя, и ты со мной так поступаешь!

Услышав ее трепетные слова, Атрет испытал чувство огромного облегчения и жалости. Он встал позади нее на колени и притянул за плечи к себе, почувствовав, как она вся напряглась.

— Я не обижу тебя. Клянусь своим мечом. — С этими словами Атрет опустил голову ей на плечо. — Останься со мной. — Ее тело вздрагивало от плача. Она не произносила ни звука, и ему становилось от этого только хуже. Она ему больше не доверяла, да и с какой стати ей это делать?

— Я изменился, — сказал Атрет. Но в чем он изменился, если вымещал на ней свой гнев? И почему он разозлился? Только потому, что она прикоснулась к нему с той нежностью, которую проявляет к его сыну, а не со страстью, которой он жаждал?

— Когда ты заговорила со мной, как с ребенком, это привело меня в бешенство, — сказал Атрет, уткнувшись ей в волосы, пытаясь найти оправдание своим поступкам. — Я просто сошел с ума. Я не сознавал, что делаю.

— Ты все время сходишь с ума. И никогда не сознаешь, что делаешь. Пусти меня, — умоляла она его в слезах.

— Только после того, как ты поймешь…

— Пойму что? Что я никто для тебя, что я для тебя ничем не отличаюсь от тех женщин, которых приводили к тебе в лудус? — Рицпа снова стала вырываться, тихо всхлипывая, тогда как он даже не прилагал усилий, чтобы удержать ее.

— Ты начинаешь очень много значить для меня, — сказал ей Атрет хриплым голосом. Он чувствовал, как она успокоилась в его руках. — В моей жизни самыми дорогими были три женщины. Моя мать, моя жена, Ания, и Юлия Валериан. Всех троих больше у меня нет. Жена умерла от родов, вместе с ребенком. Мать убили римляне, а Юлия Валериан… — Он крепко закрыл глаза. — Я больше не хочу страдать от этой боли. — Он отпустил ее.

Она повернулась и посмотрела на него, ее глаза были полны сострадания.

— И поэтому ты закрываешь свое сердце для всего доброго.

— Я больше не хочу так любить.

Рицпа не стала рассказывать ему о своих потерях. Семье, муже, ребенке. Какой смысл?

— Было бы лучше, если бы я отдалась тебе, как последняя шлюха, так? Тебе лучше держать в руках грязь, чем золото?

— Я этого не говорил.

— А тебе этого и не надо говорить. Ты показываешь это каждый раз, когда смотришь на меня, каждый раз, когда прикасаешься ко мне! — На бледном лице Рицпы отразились гнев и горе. — Ты осуждаешь меня за ее поступки, срываешь на мне всю свою злость.

— Я вижу, ты меня никогда не поймешь. Женщина никогда не поймет мужчину.

— Я понимаю то, что ты не хочешь полюбить даже собственного сына, потому что он может умереть, или оказаться в плену, или вырасти и причинить тебе боль так, как это сделала его мать. И мужчина способен на такую глупость?

Атрет стиснул зубы и в гневе сощурил глаза.

— Поостерегись…

— Чего? Твоего гнева? Ты уже сделал со мной самое низкое, что только мог сделать. Ты смел только тогда, когда у тебя в руках меч или копье, Атрет. На арене тебе нет равных. Но в самом важном, что только может быть в жизни, ты жалкий трус!

Рицпа резко встала и вернулась к своей постели. Улегшись возле корзины, в которой спал Халев, она повернулась на бок и накрылась одеялом.

Атрет тоже лег на свою постель, но не мог заснуть, потому что до него доносился тихий плач.

Когда Феофил вернулся, Атрет все еще лежал без сна и в тусклом свете светильника наблюдал за ним. Римлянин тихо прошел через помещение и остановился возле Рицпы. Ночью Халев просыпался, и она покормила его. Закончив кормить, она заснула, продолжая держать его на руках. Феофил наклонился и осторожно поправил укрывающее ее одеяло.

Атрет медленно поднялся, почувствовав гневный жар в груди при виде такого проявления нежности. Феофил посмотрел на него и выпрямился, не показывая своего удивления тем, что германец не спит. Он непринужденно улыбнулся, но его улыбка гасла, по мере того как он всматривался в лицо Атрета.

— Что случилось?

— Когда мы уйдем отсюда?

— Сегодня, — шепотом произнес Феофил. — Город в хаосе. Воинов призвали тушить пожар и бороться с паникой. Нам будет проще слиться с массой людей, которые сейчас бегут из города.

Атрет забыл о своем гневе.

— А как насчет лошадей?

— Купим их, когда уйдем на север. Там они дешевле. К тому же, если мы будем спешить, то только привлечем внимание воинов, которые патрулируют дороги.

— Нам нужно будет продовольствие.

— Руф уже об этом позаботился. Еды возьмем на неделю и будем все это время держаться главных дорог, где меньше риска наткнуться на воинов Домициана, которые ищут тебя.

— Что Домициан?

— Его гнев несколько поутих.

В последних словах Атрет уловил какую–то недосказанность, и он понял, что случилось что–то страшное.

— Что ты от меня скрываешь, римлянин?

Феофил мрачно посмотрел на него.

— Пунакс убит.

— Убит? Как?

— Его отправили на арену, обвинив в укрывательстве врага императора.

Атрет изрек проклятия и отвернулся. Он задумчиво потер шею.

— Ну что ж, по крайней мере, Пунакс получил то, что хотел, прославил себя хотя бы еще на несколько дней.

— Боюсь, что нет.

Атрет обернулся и пристально посмотрел на Феофила.

— Домициан приказал скормить его диким псам.

— Псам?! — поразился Атрет. Нельзя было придумать более позорной казни, чем скормить приговоренного диким животным. Такая смерть считалась самой унизительной. Атрет посмотрел на Феофила и нахмурился. — Но этим все не кончилось, правильно я понял?

— Домициан приказал допросить ланисту римского лудуса.

— Бато, — глухо произнес Атрет. Его сердце так и подпрыгнуло.

— Его схватили и пытали. Когда же от него не удалось получить тех сведений, которые им были нужны, Домициан выпустил его на арену против другого африканца. Бато ранил его, и толпа показала ему поллис версо. Но твой друг вместо этого убил своим мечом самого себя.

Атрету показалось, что его зажали в огромные тиски. Его охватило бесконечное отчаяние. Застонав, он отвернулся, не желая показывать римлянину свои чувства. Еще две смерти были на его совести.

Феофил понимал, каково ему сейчас.

— Домициан ответит за все, что натворил, — спокойно сказал он, положив руку на плечо Атрету.

Атрет отдернул плечо от его руки.

— Перед кем ответит? Перед своим братом, императором? — усмехнулся он, и на его голубых глазах показались слезы гнева. — Или, может быть, перед Римом, который жаждет человеческой крови на потеху толпе?

— Перед Богом, — сказала Рицпа, стоя в другом углу криптопортика с Халевом на руках.

— Извини, Рицпа, — сказал Феофил. — Я не хотел тебя будить.

— Скоро рассветет, — сказала она, глядя на отверстие в потолке. — Лучше уж я соберу Халева и соберусь сама.

Феофил перевел свой взгляд с нее на Атрета, почувствовав, что в отношениях между ними возникла какая–то напряженность.

— Что ты так смотришь?

Феофил многозначительно посмотрел на него.

— Собери все, что хочешь с собой взять. Через час уходим, — сказал он и пошел собираться сам.

На восходе солнца Феофил, Атрет и Рицпа с Халевом, которого она укутала и привязала к спине, слились с толпой людей, покидающих Рим. Небо было серым от дыма, а в воздухе стоял тяжелый запах дыма и копоти. Они шли пешком по дороге среди множества небогатых погорельцев, тогда как граждане побогаче везли свое имущество в повозках, явно торопясь в свои загородные владения. Рицпа поправила Халева у себя на спине. И хотя привязан он был достаточно надежно, с каждой пройденной милей ей казалось, что он становится все тяжелее. Когда от долгого ограничения в движении малыш начал ерзать и плакать, Рицпа развязала шаль и ослабила перевязь, давая ему чуть больше простора. Спустя еще милю Халев снова заплакал. Рицпа была без сил.

Феофил увидел, как они устали.

— Отдохнем возле того ручья.

Атрет ничего не сказал, продолжая держать между ними ту дистанцию, которую задал с самого начала пути. Феофил присмотрелся к нему, еще когда упаковывал свои вещи. Было ясно, что между Атретом и Рицпой что–то произошло этой ночью, и теперь это не давало им обоим покоя. Они упорно не смотрели друг на друга.

Опуская Халева на землю, Рицпа поморщилась. Потом она села рядом с ним, возле ручья. Радостно вскрикнув, ребенок пополз прямо к бурлящей воде. «О Халев», — произнесла Рицпа, не в силах от усталости сдвинуться с места. Ей так хотелось посидеть и опустить горящие от ходьбы ноги в холодную воду, хотя она понимала, что Халева тоже нельзя долго держать завернутым в шаль.

— Сядь и отдохни, — сказал ей Атрет голосом, полным досады. Она не обратила на него никакого внимания и встала. Пробормотав себе под нос что–то по–германски, Атрет опустил свою тяжелую руку ей на плечо и насильно посадил. — Я сказал сядь! — Он поднял Халева с травы и понес к воде; ребенок висел у него на руке, как мешок.

Почувствовав, как у нее покраснело лицо, Рицпа встала, ее тревога и раздражение оказались сильнее усталости.

— Не неси его так, Атрет. Он ведь ребенок, а не мешок соломы.

Наблюдая, как болтаются ножки Халева, Феофил невольно улыбнулся.

— Не удерживай его. В руках у своего отца Халев не пострадает.

Рицпа смотрела вслед Атрету, едва сдерживая слезы.

— Хотела бы я быть так же уверена в этом, как ты, — уныло сказала она. Закусив губу, она отвернулась.

Феофил улегся на спину.

— Не стесняйся, Рицпа, поплачь по нему. Самой же станет легче.

— Я не хочу плакать по нему. Я хочу плакать по себе. — Она сглотнула тяжелый ком. — Это самый ужасный, самый тупой и толстокожий… — Борясь со своими эмоциями, она села и опустила голову, чтобы спрятать лицо от испытующего взгляда Феофила.

— Что у вас произошло ночью?

Рицпа заметно покраснела.

— Ничего такого, чему мне стоило бы удивиться, — мрачно ответила она.

Феофил насторожился. У него возникли на этот счет свои догадки, но ему очень хотелось, чтобы он ошибся. Он видел, как Атрет смотрел на Рицпу. Спустя мгновение Феофил улыбнулся про себя.

Будь Атрет на несколько лет моложе, или она на несколько лет старше, ему было бы труднее определить, что ее так тревожит.

— Он немного неотесан, грубоват, но не надо торопить его. Дай срок… — При этих словах Рицпа так взглянула на Феофила, что он удивился и, казалось, наконец понял, что произошло. — Он что, этой ночью…

— Нет, — быстро оборвала его Рицпа и, смутившись, отвернулась. — Он передумал.

«Это уже кое–что», — подумал Феофил. Мужчине достаточно провести в лудусе пару лет, чтобы напрочь забыть о благопристойности. А Атрет провел в тех местах больше десяти лет.

— Он жил в цепях, его били, на него поставили клеймо, его дрессировали, как дикое животное, Рицпа, — сказал он, чувствуя, что вынужден объяснять, кто такой варвар. — И он не станет цивилизованным за один день.

— Я с ним всего этого не делала.

— Верно, но ты вольно или невольно представляешь для него гораздо большую угрозу, чем все то, с чем ему до сих пор приходилось сталкиваться. Его чувства накалены до предела.

— Я его не дразнила.

— Достаточно того, что ты находишься рядом с ним, неужели ты этого до сих пор не замечала?

— Единственное чувство, которое Атрет проявляет просто мастерски, — это злость! — сказала она, сверкнув своими темными глазами.

— Ему пришлось оттачивать это чувство, чтобы выжить. По–твоему, это его вина?

— По–моему, он виноват во всем том, что он делает со мной, — сказала Рицпа, уязвленная тем обстоятельством, что Феофил почему–то защищает его.

— И многого ты добьешься таким настроением? — Феофил увидел, что от его вопроса ей стало неловко. Было ясно, что дело здесь не только в чувствах Атрета. — Разве не ясно, что ты просто прячешься за своей обидой, пользуясь тем, что он тебя обижает? Люби его так, как ты призвана его любить. Если ты не сможешь этого сделать, как он тогда узнает, каким образом он может измениться в Боге?

Что она сделала для этого?

— Это нелегко.

Он понимающе улыбнулся.

— А когда это было легко?

— Ты не понимаешь, — слабо возразила она и, опустив голову, стола смотреть на свои сцепленные руки. Как он мог ее понять, если она сама себя толком не понимала?

Феофил тихо засмеялся.

— Готов поспорить на что угодно, что то же самое он говорил тебе этой ночью. — Феофил откинулся на спину. — «Ужасный, самый тупой и толстокожий…» — повторил он, устраиваясь поудобнее. Широко зевнув, он закрыл глаза. — Вы идеально подходите друг другу.

Пораженная, Рицпа замолчала. Пока Феофил дремал под солнцем, она погрузилась в серьезные размышления, молясь о том, чтобы Господь очистил ее от нездоровых мыслей и обновил в ней дух.

«Помоги мне, Отец, в первую очередь думать только о Тебе. Атрет — тяжелый, бесчувственный, грубый, невозможный человек», — шептала она, чтобы не разбудить Феофила.

Прощайте, и прощены будете.

«Господи, я не заслужила такого обращения. Я хотела утешить его, но не соблазнять. А он хотел воспользоваться мной, как блудницей».

Прощайте…

«Отец, избавь меня от влечения к нему. Я молю о том, чтобы Ты развеял мои чувства, которые будят в нем страсть. Они мешают, заставляют страдать, и мне трудно идти по этой дороге, я не могу подавить в себе эти чувства, которые вызывает во мне моя слабая плоть. Я не хочу в Германию. Если в Твоей воле, сделай так, чтобы он передумал. Может быть, мы останемся в небольшой деревушке, на севере Италии? Германия так далеко, и если все люди там такие, как он…»

Я милости хочу, а не жертвы.

Вспомнившееся место из Писания было ей непонятно, особенно если учесть все те чувства, которые она испытывала, но она знала, что, несмотря ни на какие мысли и чувства, Бог призывал ее к послушанию. Иисус велел прощать, и она будет прощать, нравится ей это, или нет.

Продолжая молиться, она встала и пошла вдоль высокого берега. «Я не хочу его прощать, Господи. И если мне нужно это сделать, мне нужно иметь Твое сердце. Мое сердце устало от гнева Атрета и от моего собственного. Мне хочется ударить его по лицу и закричать на него. Если бы я только была мужчиной, и у меня было бы достаточно сил…»

Остановитесь и познайте, что Я — Бог.

Остановившись, Рицпа склонила голову, устыдившись и почувствовав боль в сердце.

«Если Твоя воля в том, чтобы я простила его, Господи, тогда прошу Тебя, измени мое сердце, потому что сейчас оно черно, настолько черно, что я не знаю, как мне выбраться из той ямы, в которую Атрет бросил меня этой ночью. Помоги мне исполнить Твою волю. Покажи мне его с другой стороны».

Рицпа услышала крик Халева и снова пошла по берегу. Она увидела их внизу, сквозь густые ветви. Атрет сидел на песчаном берегу, широко раскинув ноги, а Халев находился прямо перед ним и смотрел на него. Малыш крепко вцепился в огромные руки отца, подтягиваясь так, чтобы можно было стоять, и делал неуверенные шаги в сторону Атрета. Но его пухленькие ножки заплелись, и он сел. Когда он начал плакать, Атрет поднял малыша, уткнулся ему в шею и поцеловал его.

В груди у Рицпы все сжалось, а от гнева не осталось и следа. Тот самый варвар, который так оскорбил ее этой ночью, теперь нежно покачивал своего сына, что говорило о его любви гораздо убедительнее любых громких слов. Когда Халев успокоился, Атрет опять усадил его перед собой на песок и нежно провел по темным волосикам мальчика. Халев счастливо захлопал в ладошки.

Рицпа, наблюдая за ними, не могла сдержать слез. Я просила, Господи, и Ты ответил.

Успокоившись, она пошла вниз по берегу. У нее оставались опасения относительно того, на что способен Атрет, — события последней ночи оставались в ней незажившей раной. Из–под ее сандалий вниз полетели камешки. Атрет мгновенно напрягся и оглянулся. Он оставался таким же напряженным, когда снова отвернулся к Халеву, не обращая на нее внимания. Малыш издал радостный крик и захлопал в ладошки. «Мама… мама… мама…».

Рицпа села на камень и набросила шаль на плечи. Стало прохладно, или ей это только показалось? Она смотрела, как ее сын ухватился за пальцы Атрета, снова подтянулся и встал. Радостно закричав, он наклонился вперед и едва не упал лицом вниз. Атрет передвинул его ножку вперед, не давая ему упасть. Крохотные пальчики Халева впились в огрубевшую и мускулистую кожу торса Атрета.

Смутившись физической красотой германца, Рицпа опустила голову и стала рассматривать свои руки. Набравшись смелости, она заговорила еще до того, как подумала о том, чтобы смирить свою гордость.

— Как бы ты ни хотел уберечь свое сердце, Атрет, делать это уже поздно, правда?

Чувствуя его холодное молчание, она посмотрела на него, тревожась, не сделала ли она ему больно. Кажется, нет.

О Господи, дай мне слова. Не мои слова, которые ранят, но Твои слова, которые лечат.

Она встала и подошла ближе, но не настолько, чтобы нельзя было убежать, вздумай Атрет снова проявить свой варварский нрав. Ей хотелось, чтобы между ними не было недоразумений по поводу того, зачем именно она пришла к нему.

Как будто читая ее мысли, Атрет нетерпеливо повернулся к ней.

— Если ты пришла, чтобы забрать его, забирай.

— Как ты ко всему настороженно относишься, — ответила она, после чего замолчала, борясь с самой собой. Ей хотелось больно ударить его и высказать ему все, что у нее наболело. По какому праву он сердится на нее? Именно он своим вызывающим поведением стал причиной той пропасти, которая между ними возникла.

«Ему пришлось оттачивать чувство гнева, чтобы выжить…»

Рицпа была потрясена, вспомнив эти слова Феофила. Она хотела понять Атрета, помочь ему увидеть, как изменится его жизнь с Господом. Но как достучаться до человека, который был закован в кандалы, которого избивали, на котором наживались, которого предали? Можно ли вообще достучаться до него, когда он так настроен против любви?

О Боже, помоги мне.

— Мы все похожи на детей, Атрет. Мы хотим твердо стоять на ногах и идти, опираясь на свои силы. И, как Халеву, нам приходится за кого–то держаться, чтобы выбраться из грязи. — Она посмотрела на него. Слушает ли он ее вообще? Отнесся ли он серьезно к тому, что она ему говорит? — Иногда мы полагаемся не на те силы, и тогда обязательно падаем.

Она тихо и неуверенно усмехнулась. Закрыв глаза, она опустила голову и вздохнула.

— Я была когда–то такой же упрямой, как и ты. В чем–то я до сих пор осталась такой. Я не могу сделать шага, если Господь меня не поддержит. Каждый раз, когда я отхожу от Него, я снова падаю. Как этой ночью.

Подняв голову, она открыла глаза и увидела, что Атрет пристально смотрит на нее. Во рту у нее пересохло, и ее сердце заколотилось с удвоенной силой. Что она сказала такого, что он так на нее смотрит? О чем он думает? Опасаясь за возможные последствия, Рицпа заторопилась, стараясь не смотреть ему в глаза, потому что хотела быстрее закончить этот разговор и уйти.

— Прости, я этой ночью сказала тебе обидные слова. — Атрет прищурил глаза, и ей было интересно, верит ли он ей. — Прости меня, — искренне произнесла она. — Мне бы очень хотелось дать тебе обещание, что такое больше не повторится. Но я не могу. — Ей в голову приходили сотни отговорок, которыми она могла бы воспользоваться, чтобы объяснить, зачем она говорит все это, но она их все отбросила по одной простой причине: чтобы сделать шаг навстречу и построить мост от себя к этому холодному, молчаливому мужчине, который сейчас сидит рядом с ней. — Прошу тебя, Атрет, не держи в себе зла. Оно, в конце концов, погубит тебя.

Когда он ничего не ответил, она почувствовала себя бесконечно одинокой.

— Это все, что я хотела сказать. — Она встала и повернулась, чтобы уйти.

Атрет тоже поднялся.

Испугавшись, она затаила дыхание и отступила от него на шаг. Это было непроизвольное действие, в ней говорил инстинкт самосохранения, и Атрету все стало ясно без всяких слов. Стоит ли ему удивляться или обижаться на то, что она опасается его, особенно после того, как он вел себя этой ночью?

Халев пополз к ручью. Атрет сделал шаг в сторону и подхватил сына одной рукой.

— Не надо его так держать.

Он оставил без внимания ее материнскую обеспокоенность и вернулся к той теме, которая касалась их двоих:

— Можешь меня не бояться. Я не повторю того, что сделал этой ночью.

— Я верю тебе.

— Правда? — иронично сказал он, обратив внимание на то, как вздрагивает кожа на ее шее от сильного биения пульса.

— Ты напугал меня. Вот и все.

Он смотрел на нее и чувствовал, как его снова охватывает страсть. Когда он заметил приближение Рицпы, он приготовился услышать что–то обидное или насмешливое. И в ответ на это у него были готовы свои хитрости. Если бы она набросилась на него с упреками, ему, пожалуй, было бы даже легче. Но вместо этого она сама извинилась перед ним… тем самым его обезоружив. Он думал, что ей сказать, и не находил нужных слов.

Она подождала, что он скажет. Пока она вглядывалась в его лицо, ее черты становились мягче, а в ее темных глазах появились сострадание и нежность.

— Я прощаю тебя, Атрет. И больше говорить об этом не будем. — Она снова повернулась и пошла вверх по берегу. Атрет увидел, как изранены ее ноги вокруг лодыжек, в тех местах, где ногу стягивают ремни сандалий, и понял, что это от многочасовой беспрерывной ходьбы. И при этом она ни разу не пожаловалась. Ему захотелось омыть ей ноги, смазать их бальзамом и перевязать. Ему захотелось поддержать ее и утешить.

— Рицпа, — его голос прозвучал резко и грубо, совсем не так, как ему хотелось. Он подождал, когда она обернется, и продолжил: — Если бы ты не сказала мне ночью всего этого, я бы тебя не отпустил, чего бы мне то ни стоило, — сказал он с болезненной откровенностью.

— Я знаю, — сказала она с такой же откровенностью. — Я знаю и другие способы себя защитить, но не хотела причинить тебе боль.

Он засмеялся. Эти слова из ее уст звучали довольно смело. Она улыбнулась в ответ, ее взгляд был открытым и теплым. Внезапно Атрет стал совершенно серьезным. Он с болью подумал о том, что его чувства по отношению к ней стали слишком глубокими.

— Я не могу обещать тебе, что этого больше не повторится. — Он скривил губы в горькой улыбке. — Потому что я такой, какой есть.

— Потому что ты позволил Риму сделать тебя таким.

Атрет сжал губы. Поудобнее перехватив Халева, которого держал одной рукой, он подошел ближе.

— С тех пор как я увидел тебя впервые, я не прикоснулся ни к одной женщине. Хотя возможностей у меня было достаточно.

Рицпа вспыхнула, подумав, осознает ли он сам, что он сейчас сказал ей. Его физическая сила и красота всегда пугали ее, но такое признание оказалось даже еще более пугающим, потому что она начинала понимать, что он относился к ней в высшей степени уважительно. И ее ответ был чересчур суровым.

Господи, сделай же так, чтобы этот человек не стал моей роковой ошибкой. Ты знаешь все мои слабости. Господи, поставь преграды между мной и Атретом, иначе я не знаю, смогу ли устоять.

Атрет внимательно смотрел на нее и по выражению ее лица понял, что она не хочет его видеть. Он медленно двинулся в ее сторону, с каждым шагом чувствуя, как в ней нарастает напряженность. Рицпа сделала шаг назад. Он понимал: она хотела, чтобы между ними сохранялось расстояние. Он посмотрел ей в глаза и увидел в них еще кое–что. Это расстояние она хотела сохранить не из–за ненависти к нему, а потому, что он мог разрушить стены ее крепости.

— Возьми его с собой. — Атрет передал ей Халева. Рицпа сделала два шага вперед, чтобы взять малыша. При этом она посмотрела Атрету в глаза. Он видел, как расширились зрачки ее темных глаз, и почувствовал ее волнение. Страсть снова охватила его. Он едва заметно улыбнулся.

— Тебе лучше держать свою маленькую крепость закрытой.

Когда они вернулись, Феофил был готов отправиться в путь. Атрет оделся, и они прошли еще шесть миль, прежде чем сделали привал возле другого небольшого ручья. Рицпа спустилась к ручью и опустила ноющие ноги в воду, а потом решила искупать Халева. Вода была холодной, но малышу она нравилась, и он с удовольствием плескался в ней. Глядя на него, Рицпа засмеялась. «Хватит», — сказала она наконец и вытащила Халева из воды.

Она понесла его на берег, и он стал вырываться у нее из рук на свободу. Рицпа опустила его на землю, придерживая за ручки, чтобы он мог ходить. Мягкая молодая трава щекотала малышу пальчики ножек, и Рицпа держала Халева так, чтобы он мог едва касаться травы. Потом она, засмеявшись, опустила ребенка на землю, чтобы он мог поползать, но при этом оставалась рядом, следя, чтобы он ничего не сунул себе в рот. Судя по всему, малышу хотелось попробовать на вкус все, что его окружало.

Феофил смотрел, как Рицпа занимается Халевом. Услышав ее смех, он невольно улыбнулся: «Она хорошая мать».

Атрет, мрачный и неразговорчивый, сидел, прислонившись спиной к дубу. Он долго наблюдал за Рицпой, потом откинул голову назад и стал угрюмо смотреть на север. Феофил подумал, что только сейчас Атрет начинает понимать, какую трудную и важную задачу поставил перед этой женщиной: ребенок, которого она несла на спине, в пути успеет вырасти, станет более активным, с ним день ото дня будет все больше хлопот.

Солнце клонилось к закату, и Феофил развел костер. Они с Рицпой провели свое молитвенное собрание и стали петь песни хвалы Богу. Чувствуя себя чужим в эти минуты, Атрет встал и оставил их, уединившись среди деревьев. Вернувшись спустя какое–то время, он увидел, что Рицпа кормит Халева своим хлебом. Когда ребенок наелся, ему захотелось поиграть. Увлеченный пламенем, он пополз к костру.

— Нет, нет, — тихо говорила ему Рицпа. Снова и снова Халев пытался подобраться к огню, но она брала его на руки и возвращала назад. Не получив желаемого, Халев заплакал; огорченная Рицпа старалась утешить его.

Раздосадованный, Атрет встал и обошел вокруг костра.

— Дай его мне.

— Он сейчас успокоится.

Атрет наклонился, взял ребенка на руки и вернулся на свое место, по другую сторону костра. Встав на колени, он опустил Халева на землю.

— Он очень близко от огня, Атрет.

— Он научится держаться от него подальше.

Когда Халев в очередной раз направился к пламени, Рицпа вскочила.

— Сядь!

— Но он же обожжется!

— Он должен узнать, что ему можно, а чего нельзя, — Атрет даже не пошевелился, чтобы остановить ребенка. — Нет, Халев, — твердо сказал он. Наклонившись вперед, он слегка шлепнул Халева по ручке, уже тянувшейся к раскаленной головешке. Испугавшись, Халев отпрянул назад и растерялся. Но любопытство оказалось сильнее послушания. Он снова потянулся к огню. — Нет! — на этот раз Атрет шлепнул сына сильнее. Губы у Халева задрожали, но минутное замешательство прошло и снова победило искушение.

Рицпа снова вскочила на ноги, но было слишком поздно. Выражение любопытства на лице Халева сменилось выражением неожиданной боли. Феофил схватил Рицпу за руку и усадил ее, а Атрет поднял сына с земли.

— Как ты мог? — закричала Рицпа.

— От этого он не умрет, — ответил Атрет. — Зато будет знать, что значит не слушаться. — Он посадил малыша на колени. — В следующий раз ты уже не полезешь просто так, куда не следует, да?

— Дай его мне, пока с ним не случилось ничего хуже.

Атрет оставил слова Рицпы без внимания и тихо заговорил с сыном по–германски, осматривая при этом обожженные пальчики ребенка. Он подул малышу на пальчики, и Халев немного успокоился. Когда же малыш совсем перестал плакать, Атрет еще раз осмотрел ожоги.

— Ничего страшного.

Рицпа молча смотрела на него, на ее глазах блестели слезы. Халев щипал отца за губу, явно довольный тем, что оказался в центре внимания.

Атрет шутливо зарычал на него и слегка щелкнул по надоедливому пальчику, и малыш радостно взвизгнул. Отец провел губами по пальчикам сына и задержал губы на ожогах, потом снова опустил Халева на землю.

Халев посмотрел на огонь.

— О Господи, — произнесла Рицпа. Феофил продолжал удерживать ее за руку. — Атрет, не давай ему…

— Он мальчик, и не нуждается в нежностях!

— Он ребенок!

По–прежнему завороженно глядя на огонь, Халев колебался, раздумывая, что ему делать дальше.

Атрет откинулся назад и стал за ним наблюдать.

— Он такой же упрямый, как и ты, — сказала Рицпа. — Если ты снова допустишь, что он обожжется, я…

Халев пополз было к таким манящим языкам огня.

— Нет! — сурово сказал Атрет. Халев отпрянул назад, сел, взмахнул руками и громко залепетал, явно выражая свое разочарование. Феофил засмеялся и отпустил Рицпу.

Рицпа облегченно вздохнула, но продолжала следить за Халевом на тот случай, если он все же передумает и сунется к огню. Но он потянулся к сумкам и стал играть с кожаными ремнями.

— Он упрямый, — сказал Атрет, довольно улыбаясь, — но не глупый.

Однако эти слова ничуть не позабавили и не успокоили Рицпу.

— Слава Богу, что он не был на краю обрыва.

Атрет стиснул зубы, и желваки заиграли на его скулах. Взгляд его голубых глаз стал тяжелым и насмешливым. — Ты хочешь сказать, что заботишься о моем сыне лучше, чем я? Болезненный урок тяжело усваивается, но никогда не забывается. — Он уставился ей прямо в глаза. — Боль учит человека не повторять дважды одну и ту же ошибку.

Рицпа понимала, что Атрет только что своими руками разрушил хрупкий мостик, который возник между ними прошедшим днем. И в этом была ее вина. Господи, ну когда я научусь держать язык за зубами? Рицпа с тоской еще раз посмотрела на Атрета и явственно ощутила барьер, который он возвел вокруг себя. Они находятся вместе уже не один месяц, а он все сравнивает Рицпу с Римом и Юлией Валериан. Он готов относиться к ней как к своей любовнице, но не как к спутнику и другу.

О Авва, Авва…

Рицпа надеялась, что когда–нибудь Атрет поймет, как просто он может разрушить эти стены. Она уже практически овладела собой; когда Феофил положил свою руку на ее ладонь. Это проявление нежности лишило ее желания доказывать свою правоту.

— Извини, — прошептала она и встала.

Атрет тоже встал, когда она ушла куда–то в темноту.

— Сядь, Атрет.

— Не вмешивайся.

— Ты одержал победу. Радуйся же этому, имеешь полное право, но только дай ей возможность с честью отступить.

— Занимайся своими делами, римлянин.

— Хорошо, но если ты собираешься пойти за ней следом, Возьми с собой и Халева. — Феофил устроился поудобнее на своей постели. — Я буду спать.

Атрет с досадой сжал кулаки и остался на месте. Рицпа пошла к берегу и исчезла из виду. Атрету очень хотелось пойти вслед за ней, но он знал, что если сделает это, то обязательно скажет что–нибудь такое, о чем потом пожалеет. Сколько раз он уже видел, как она реагировала на его слова.

Атрет снова уселся, взял толстый сук, разломил его пополам и бросил в огонь; в небо взметнулся новый сноп искр.

— Завтра попробуем отправиться в Кивита Кастеллана, а потом повернем на запад, к Тирренскому морю, — сказал Феофил, не открывая глаз.

Рицпа села на берегу ручья, поджав ноги.

«О Господи, я нуждаюсь в Тебе, — сокрушенно шептала она. — Неужели мне придется соперничать с этим человеком всю свою оставшуюся жизнь? Мне так не хватает Семея. Мне так не хватает той безопасности, которую я чувствовала с ним. Зачем я отправилась в этот путь?»

Она опустила голову на колени, думая о том, что ей следует вернуться и присмотреть за Халевом. Но Атрет только что показал, что и сам может прекрасно справиться. Луна отражалась в темной воде ручья, подобно блестящему бриллианту. Рицпа медленно вздохнула, думая о том, достаточно ли сильна ее вера.

«Ты — Бог творения, Который дал нам Иисуса. Как же я могу сидеть здесь и говорить, что Ты ничего не понимаешь? Кто меня может понять, как не Ты, Господи?»

Рицпа встала и простерла руки вверх, глядя на небо.

«Отче, спасибо Тебе за те благословения, которые Ты мне дал. Ты вывел меня из тьмы, в которой я жила, Ты послал мне Семея. Он был таким чистым и прекрасным человеком! Он никогда не совершал тех ошибок, которые допускала я. Он был достоин лучшей спутницы жизни, чем я. Есть люди, которые рождаются в послушании Тебе, Господи, и Семей был именно таким».

Ее голос вздрагивал от слез. «Помоги мне помнить, что Ты сотворил меня такой, какая я есть, для исполнения Твоей воли. Мне совсем не обязательно знать, в чем состоит Твоя воля. Я не знаю, для чего я потеряла Семея, почему умерла Рахиль. Я знаю только одно — Ты поддерживаешь меня, Господи. Помимо тех страданий, которые я терплю, Ты дал мне Халева и радость».

Она опустила голову.

И вот теперь в ее жизни появился Атрет.

Она устало покачала головой, закрыв глаза и подставив лицо прохладному ветру. «Как здесь красиво и спокойно, Господи, — тихо прошептала она. — Когда я уединяюсь в таком месте, никто не мешает мне думать и укрепляться в уверенности, что Ты дашь мне силы пройти через все, что меня ожидает. Но, Авва, стоит мне подумать об Атрете, мне становится тяжело. Ты знаешь, что я за женщина. Ты сотворил меня такой. Сможешь ли Ты меня изменить? Не вводи меня в искушение. Господи, я знаю, что я плохой сосуд. Я принимаю слова Атрета близко к сердцу. Он смотрит на меня, и я сразу таю. Он прикасается ко мне, и я вся горю».

Листья дерева, стоящего рядом с ручьем, зашумели от легкого ветерка. Этот шум был таким успокаивающим.

«Господи, да будет Слово Твое начертано у меня на сердце, я молю Тебя о Твоей любви. Пусть мое разумение и мое сердце впитывают Твое Слово, которое Феофил дает мне каждое утро. Укрепи меня ради исполнения Твоей воли. Освободи меня от всех «если бы» и «а что, если», которые властвуют надо мной, когда Атрет смотрит на меня. Я знаю, какие чувства испытывает женщина, когда ее любит мужчина. Иногда я жажду снова испытать эти чувства. Помоги же мне увидеть Атрета Твоими глазами, Господи, а не глазами плотской женщины. Искупи его, Отче. Помоги ему выбраться из ямы и стать на твердый Камень».

Вокруг Рицпы жужжали насекомые, доносящийся шум ручья действовал на нее успокаивающе.

Ее охватило чувство необыкновенного покоя, и она замолчала, поскольку эмоции так захватили ее, что она уже не находила слов. Я слышу музыку, Господи. Все, что меня окружает, — это музыка Твоего творения. Рицпа впитывала гармонию окружающих ее звуков, вспоминала те времена, когда Господь поддерживал ее, заботился о ней, и на сердце у нее стало необыкновенно легко. Она почувствовала себя совсем другим человеком.

О Господи, Ты всегда со мной. Я могу верить Твоим обещаниям. Я всегда могу верить Тебе.

Исполненная радости и спокойствия, она подобрала тунику и подвязала ее, чтобы было легче войти в ручей. Раскинув руки, она медленно повернулась, с наслаждением глядя на яркую луну. Наклонившись, зачерпнула в ладони ледяной воды и подбросила ее высоко в ночное небо, как бы даря сверкающие бриллианты Тому, Кто дал ей напиться живой воды.

Ее сердце, наполненное удивительными чувствами, пело.

Атрет грустно сидел у костра и ждал. Казалось, прошел не один час, прежде чем он увидел, как Рицпа возвращается к костру со стороны ручья. Он опустил голову, чтобы она не заметила, что он не спит и ждет ее возвращения. Когда она подошла ближе, он поднял голову и увидел, что у нее влажные волосы. Неужели она купалась в такой холодной воде? Рицпа посмотрела на Халева, который по–прежнему играл с сумками, а потом на храпящего Феофила. На ее лице появилась добрая улыбка, и у Атрета сжалось сердце.

Рицпа украдкой взглянула на Атрета и устало села на свою постель, по другую сторону костра. Почему она так спокойна, почему у нее такое мирное лицо? Атрет захотел спросить, почему ее так долго не было.

«Мама», — произнёс вдруг Халев и пополз к ней. Рицпа усадила его себе на колени, и он потер глаза кулачками. Она поцеловала его в макушку и погладила по темным волосикам. Халев потерся лицом об ее грудь, его веки отяжелели. Рицпа уложила его и прижала к себе, чтобы ему было теплее. Потом она укрыла себя и ребенка шалью, чтобы расстегнуть одежду и покормить его перед сном.

Атрет неотрывно смотрел на Рицпу, желая, чтобы и она взглянула на него. Когда же она подняла на него глаза, ему стало теплее от ее мягкого взгляда. Ни одна женщина на свете еще не смотрела на него таким взглядом. Ее лицо казалось золотым в свете пламени костра, который Атрет специально поддерживал в ожидании ее возвращения.

— Спокойной ночи, Атрет, — сказала Рицпа и закрыла глаза.

Атрету стало тоскливо и больно. Он подбросил в костер еще несколько толстых веток, потом снова посмотрел на Рицпу. Она уже спала глубоким сном. Ему показалось несправедливым, что она может так мирно спать, когда он не находит себе места. Неужели опять этот ее Христос помог ей стать такой спокойной?

Атрет долго смотрел на Халева.

Как же это Бог может обладать такой силой и в то же время допустить, чтобы Его Сын… Его Сын умер от рук врагов? В чем сила такого поступка?

Атрет снова всмотрелся в лицо Рицпы и сжал кулаки. Ему захотелось разбудить ее… но что дальше? Признаться ей в своих сомнениях, в своем непонимании, в своем интересе к ее несчастному Богу? Признаться в своей тоске, которая гложет его изнутри, сказать, как больно ему каждый раз, когда он видит покой и мир, который познали Рицпа и Феофил?

Глупец. Глупец! Завтра им снова предстоит долгий путь, а он, вместо того чтобы отдохнуть и набраться сил, сидит тут, смотрит сквозь языки пламени на женщину и ничем, видите ли, не может себе помочь.

Но он еще долго сидел и смотрел, как она спит. Он изучил каждую линию ее лица и тела. Возможно ли, чтобы женщина с каждым днем становилась все прекраснее? Атрет растянулся на земле и долго смотрел на звездное темно–синее небо.

Он закрыл глаза и заставил себя заснуть. Но даже во сне в нем эхом отдавались ее слова.

«Как бы ты ни хотел уберечь свое сердце, делать это уже поздно».

Они прошли через древний этрусский город Тарквиния, с его богато украшенными захоронениями, потом направились в Орбетелло, что у подножия горы Аргентария. Перейдя по мосту через реку Альбенья, они продолжили путь на север, к реке Умбро и городу Гроссето. Они проходили не более двенадцати миль в день, потому что на большее у Рицпы просто не хватало сил.

Становилась все более холодно и сыро.

— Примерно через час доберемся до Гроссето, — сказал Феофил, когда мимо них в южном направлении проследовала рота воинов.

Рицпа посмотрела на дорогу. Она ничего не сказала, но Атрет видел, что она очень устала. Тучи, сгустившись, разразились проливным дождем. И уже задолго до того, как перед ними показались окраины города, Рицпа вся вымокла, полы ее туники были грязными.

— Сюда, — сказал Феофил, ведя их по улицам города, мимо рынка, где торговцы бойко продолжали торговать самыми разными товарами, укрываясь под своими навесами.

По мере того как все больше воинов попадалось им на улицах, Атрет становился все напряженнее.

— Ты куда нас ведешь?

— Возле гарнизона я знаю одну гостиницу, — ответил Феофил. — Последний раз я проходил через этот город десять лет назад, но гостиница стоит на прежнем месте, там можно будет хорошо поесть и отдохнуть.

Хозяевами гостиницы были несколько отставных римских офицеров, и с того времени, когда Феофил был здесь последний раз, гостиница разрослась. Плата за ночлег в ней тоже стала выше, но Феофил не пожалел средств, лишь бы Рицпа с ребенком могли укрыться от холодного дождя.

В гостиничном дворе Атрет чувствовал себя явно неуютно. Здесь было полно легионеров, которые входили и выходили из гостиницы. Многие были с женщинами легкого поведения.

Халев заволновался, когда один молодой воин проходил мимо него с какой–то женщиной. Увидев ребенка, легионер улыбнулся и протянул руку, чтобы потрепать его по щеке.

— Не очень–то подходящее время для путешествий, малыш, — сказал он. И тут же умолк, встретив взгляд Рицпы. Молодой человек удивленно приподнял брови. Моя госпожа, — протянул он и слегка наклонился в знак почтения, вызвав явное неудовольствие спутника Рицпы.

Атрет выступил вперед и откинул с головы капюшон.

— Иди своей дорогой.

Спутница воина уставилась на Атрета, раскрыв рот. Она смотрела на него с нескрываемым восхищением. Она улыбнулась ему, ее глаза сияли.

Воин с недовольным видом выпрямился, оскорбленный тем, что им смеет командовать невоенный человек. Однако габариты, вес и угрожающий холодный взгляд Атрета говорили сами за себя.

Атрет взял Рицпу за руку. Больше он ничего не сказал, но сказанное им прозвучало вполне ясно. Воин оказался благоразумным. Он взял свою спутницу за руку и направился с ней к выходу. Когда они уходили, женщина что–то прошептала ему на ухо. Потом эта пара присоединилась к своей компании. Когда они разговорились между собой, два других человека оглянулись на Атрета.

— Он не хотел сделать ничего плохого, — тихо сказала Рицпа. — Люди всегда обращают внимание на маленьких детей.

— Он смотрел на тебя.

В этот момент вернулся Феофил, который платил за проживание.

— Мы здесь не останемся, — сказал ему Атрет; Феофил увидел его горящий взгляд и заметил, куда он смотрит.

— Успокойся. Они уходят. — Феофил забыл, что такие заведения всегда чреваты неожиданными встречами. — Нам отвели комнату вон в том коридоре. Я попросил принести нам поесть прямо туда.

Они вошли в огромный внутренний двор с мраморным фонтаном. Дождь продолжал идти, поэтому они шли вдоль стен. Рицпа в своей вымокшей одежде дрожала от холода. Отведенная им комната оказалась просторной и уютно обставленной, в ней находилось несколько диванов и небольших столиков. Вслед за ними вошел служитель гостиницы, который принес в металлическом сосуде горячие угли и стал разжигать жаровню.

Сбросив свою вымокшую одежду на пол, Атрет взял Халева и опустил его на пол. Потом он грубым движением сбросил верхнюю накидку с плеч Рицпы. «Согрейся», — он кивнул в сторону жаровни. Рицпа взглянула было на Халева, но Атрет взял ее за руку и подтолкнул к теплу горящих углей. Подхватив Халева, он снял с него тунику, раздел ребенка, бросая одежду, как ненужные тряпки. Усадив сына на диван, он стал растирать его сухим шерстяным полотенцем. Халев заплакал, явно недовольный таким грубым обращением, и успокоился только тогда, когда был уже завернут в теплые одежды и спокойно сидел рядом с отцом.

Феофил в своей накидке из толстой шерсти, кожаной кирасе и тунике перенес дождь гораздо легче. Он взял полотенце с другого дивана и накрыл им плечи Рицпе. Дрожа, она поблагодарила римлянина и подняла свою мокрую одежду с пола. Встряхнув одежду, Рицпа развесила ее на деревянной спинке дивана, надеясь, что к утру она высохнет.

Завернувшись в одеяло, Рицпа подошла поближе к жаровне. От мокрой шерсти пошел пар. Атрет подошел и встал рядом; Халев, сидя у отца на руках, выглядывал из полотенца, в которое был завернут, его темные волосики смешно топорщились, над головой. Рицпа засмеялась и легонько стукнула его пальцем по носу, довольная тем, что малыш завернут в сухое и ему тепло.

— Отдохнем здесь денек, — сказал Феофил. — Нам тут никто не помешает.

— Дождь, наверное, скоро прекратится, — сказала Рицпа, желая на самом деле, чтобы он лил как можно дольше. Ей так нужно было отдохнуть.

Слуга внес в комнату поднос с вкусной едой. Феофил принялся за жареную курицу с медом, приправленную кориандром и луком. Нарезанные печеные яйца были перемешаны с икрой и измельченными грибами. Были тут и мясные шарики в остром соусе, хлеб и ароматные яблоки.

— Манна с небес, — сказала Рицпа, давая Халеву кусочки курицы и вовсе не думая о себе. Но мальчику больше понравились яйца с икрой.

Пока Рицпа кормила Халева, Атрет налил в кубок крепкого вина и поставил кубок перед ней. Ее туника по–прежнему была сырой, а кожа бледной. Вино могло помочь ей согреться, а потом как следует выспаться. Атрет осмотрел ее грязную тунику и истоптанные сандалии. В горах она просто замерзнет.

— Прекрасная еда, теплое место, где можно хорошо отдохнуть, — сказала Рицпа, оглядывая красиво обставленную комнату. — Если бы я еще могла сходить в бани, то почувствовала бы себя, как на небесах.

— Бани отсюда недалеко, — сказал Феофил. — Думаю, тебе

стоит сходить.

— Она сильно устала, — сказал Атрет, поедая фазана.

— Я очень хочу пойти в бани.

Атрет бросил кость на пол.

— Ты уже мылась в ручье прошлой ночью.

— Я только умыла лицо.

Атрет сердито посмотрел на нее.

— А как быть с ребенком?

— Разумеется, я возьму его с собой.

— Мы тоже пойдем с ней, — сказал Феофил, с интересом глядя, как на это отреагирует Атрет.

— А золото? Кто будет смотреть за ним?

— Будем смотреть по очереди. Сначала я посмотрю, пока ты будешь мыться. Потом поменяемся.

— Не мешало бы еще постирать одежду, — с надеждой в голосе сказала Рицпа.

— Можем отдать одежду прачке, — сказал Феофил. Он встал с дивана, прошел через комнату и начал возиться в своем багаже. Вскоре он извлек набор принадлежностей для бани и сосуд с моющим маслом.

— Кажется, я оставила свои вещи в Ефесе, — сказала Рицпа. — У нас не было времени…

— В банях сможем купить все, что тебе нужно, — сказал Феофил.

Атрет смотрел то на нее, то на него. Он понимал, что его возражения в расчет приниматься не будут. При этом он не хотел признаваться, что никогда в жизни не был в общественных банях, хотя много о них слышал. Он осушил кубок и, встав, покорно сказал:

— Ну что ж, пошли.

Феофил показал дорогу. Бани находились недалеко от гостиницы, и в этом, видимо, была еще одна причина их популярности. У дверей толпилась очередь желающих помыться. Они дождались своей очереди, Феофил заплатил несколько медных монет, и они вместе вошли внутрь.

Когда Атрет вошел в наполненную отдававшимися эхом голосами переднюю, его охватили дурные предчувствия. Он ненавидел толпу, а в этом помещении было полно мужчин и женщин.

Рицпа посмотрела на Атрета. Было заметно, что ему здесь не по себе. Пройдя мимо двери, ведущей в раздевалку, он остановился возле тепидария. Несколько полураздетых женщин вышли из раздевалки и прошли мимо него в бани.

Рицпа направилась было в женскую раздевалку, но Атрет схватил ее за руку.

— Нет, — сурово сказал он ей.

— Нет? — растерянно переспросила она. — Не понимаю. — Атрет уже направился в банное помещение, ведя ее за собой. — Атрет! — растерявшись и смутившись, воскликнула Рицпа. Люди стали оглядываться на них. — Ты что делаешь?

Феофил поторопился за ними, уже догадываясь, в чем дело. Нужно было предусмотреть это раньше.

Они вошли в огромный тепидарий. Атрет остановился, пораженный увиденным. В бассейне было полно людей, большинство из которых были обнаженными, и лишь некоторые были одеты в короткие туники. Несколько женщин, расслабившись, лежали на диванах возле бассейна, беспечно прикрывшись полотенцами. Два, абсолютно голых молодых человека сидели у края бассейна и о чем–то оживленно с ними беседовали. В окутанном паром помещении царил запах масла и других моющих средств. Атрет смотрел на все это с отвращением. Судя по всему, эти мужчины, женщины и дети были начисто лишены чувства приличия. Несколько мальчиков пробежали мимо него и прыгнули в воду. Атрет даже забыл, что держит за руку Рицпу, когда какая–то молодая женщина стала выходить из воды. Подобно Венере, рождающейся из морской пены, она распустила свои длинные волосы, прошла мимо и улыбнулась ему. Потом она взяла с полки полотенце и стала вытирать волосы, украдкой поглядывая на Атрета. Она напомнила ему Юлию.

Рицпа заметила, как он глядит на эту женщину. Ее это явно не обрадовало.

— Атрет, отпусти мою руку. — Он подчинился, не сказав ни слова.

Феофил дал Рицпе несколько монет.

— Там, в передней, продают моющие принадлежности, — сказал он. — Возьми, что тебе надо.

— Спасибо, — сказала Рицпа. В этот момент мимо них прошли несколько молодых людей с полотенцами, завязанными вокруг бедер. Они смеялись и о чем–то весело говорили между собой. Двое из них взглянули на Рицпу. Атрет снова схватил ее за руку.

— Ты останешься со мной.

— Я бы хотела помыться только с Халевом.

— Только с Халевом? В этом месте? Не смеши меня.

— Ты, я вижу, никогда не был в общественных банях, — сказал Феофил, когда мимо него, прикрывая плечи полотенцами, прошли две женщины. Они остановились, чтобы о чем–то переговорить с молодыми людьми, сидящими на краю бассейна. Несколько обнаженных девушек пробежали мимо них, прыгнули в воду и стали весело плескаться. — Никто ей не помешает.

— Если кто–то хотя бы приблизится к ней, я его убью.

Рицпа посмотрела на него широко раскрытыми от страха глазами. Она знала, что это не пустая угроза.

— В таких местах существуют свои негласные правила поведения, — хмуро сказал Феофил.

— Думаю, будет лучше, если я вернусь в гостиницу, — сказала Рицпа. — А вы оставайтесь. Я приду позднее, когда здесь будет меньше народу. — Еще одна женщина прошла мимо и посмотрела на Атрета с нескрываемым интересом.

— Я не стану мыться, когда вокруг столько женщин глазеет на меня, — сказал Атрет настолько громко, чтобы его услышали и остальные. Проходящая мимо женщина вспыхнула и отвернулась. — На меня достаточно насмотрелись на арене. — Те, кто был рядом, стали останавливаться и прислушиваться к его словам.

— Тогда проводим Рицпу в гостиницу, а потом пойдем в гарнизон, — предложил Феофил. — Там ты сможешь помыться в окружении мужчин.

— Ха! Мыться с римскими воинами? Да лучше я сгнию заживо! — На этот раз голос Атрета зазвучал еще громче, и он привлек внимание нескольких молодых людей.

— Лучше, чтобы от тебя воняло, как от шакала? — сказала Рицпа, направившись к выходу.

— Шакала? — переспросил Атрет, двинувшись вслед за ней.

— Извини, — сказала Рицпа, не останавливаясь. — Как от козла. Блеющего, глупого козла. — Рицпа сунула Халева Атрету в руки. Не обращая внимания на его протест, она подошла к лавке и взяла моющие принадлежности для двух человек. Потом она повернулась и увидела, что Атрет идет за ней.

— Не говори со мной так, — прогремел он.

Рицпа сунула ему за пояс мыльные принадлежности и взяла на руки Халева.

— Ничего страшного с тобой не случится, если ты как следует вымоешься. Об этих женщинах можешь не беспокоиться. Наверняка Феофил позаботится о том, чтобы никто к тебе не приставал.

Феофил спрятал улыбку, глядя на выражение ужаса на лице Атрета, когда Рицпа с ребенком на руках повернулась и пошла прочь.

— Куда ты? — окликнул ее Атрет, и его слова эхом разнеслись по помещению.

— Назад, в гостиницу. — Рицпа прошла через переднюю и исчезла в дверях, а ей навстречу вошло несколько человек.

— У меня такое чувство, что расслабиться в бассейне мне сегодня не удастся, — сухо сказал Феофил. — Ты первым пойдешь мыться, или я?

Выругавшись про себя, Атрет вынул из–за пояса мочалку. Зажав ее в зубах, он направился по коридору прямо в тепидарий, расстегивая на ходу пояс.

— Атрет, подожди! — сказал Феофил, пойдя за ним следом. Он недовольно заворчал, когда Атрет швырнул пояс и мешочки с деньгами ему в живот. — Раздевалка там…

Атрет сорвал с себя тунику и также швырнул ее в Феофила. Сделав еще пару шагов, он нырнул в бассейн тепидария. Вынырнув в середине бассейна, он стряхнул воду с головы. Это место казалось более спокойным. Германец поплыл к дальнему концу бассейна, а достигнув его, уперся руками в мраморный край и, подтянувшись, вылез из воды. Все вокруг при его появлении прерывали свои занятия и пристально смотрели на него, как он шел вдоль стены. Он вошел в калидарий.

Человек, который терпеть не может находиться в центре внимания, наверняка понимает, каково было Атрету в те минуты. Феофил, с интересом наблюдавший за происходящим, сел на скамью и, прислонившись спиной к стене, стал ждать. Он знал, что Атрет вернется очень скоро.

Войдя в калидарий, Атрет открыл сосуд и плеснул себе на ладонь ароматического масла. Он усердно втирал его в грудь, плечи, ноги, торопясь быстрее покинуть это место.

К нему подошел какой–то человек.

— Не угодно ли, чтобы я сделал массаж… — слова повисли в воздухе, когда Атрет поднял на него свой взгляд. Незнакомец тут же отошел.

Пробормотав недовольно что–то себе под нос, Атрет стал соскребать с кожи грязь. Закончив эту процедуру, он направился во фригидарий и окунулся в холодную воду.

Феофил видел, как Атрет возвращается, полотенце было тщательно обвязано вокруг его бедер. Германец грубо выхватил у Феофила свою старую тунику и надел ее.

— Я закончил, — сказал он и надел пояс. Потом он взял мешочки с деньгами, надежно закрепил за поясом и небрежно кивнул в сторону бань. — Иди теперь ты.

Сказав это, он тут же направился к выходу.

Засмеявшись, Феофил вслед за ним вышел на улицу.

— Первый раз вижу человека, который не хочет в полной мере насладиться баней.

— Иди и мойся, римлянин. Я дорогу в гостиницу знаю, — прорычал Атрет, не сбавляя шага.

— Мне, как и тебе, не очень–то уютно мыться в окружении женщин. Я вымоюсь в гарнизоне. К тому же, этот старый мул Мариус делает хороший массаж, — сказал Феофил. Легионеров часто называли мулами за то, что им приходилось носить на себе большое количество тяжелого вооружения и других принадлежностей.

Они шли по каменной улице. Маленькие камешки мостовой чередовались с большими булыжниками, и дорога от этого блестела в лунном свете и хорошо была видна путникам.

— До гор отсюда далеко? — хмуро спросил Атрет.

— Горы тут повсюду. Даже если идти в Геную по прибрежной дороге, тем, кто не привык путешествовать, будет нелегко.

— Она ни разу не пожаловалась.

— Она и не пожалуется.

Атрет задумчиво посмотрел на вывески, висевшие у входа в некоторые лавки. Две из них его заинтересовали.

— Мы отдохнем не один день, а два.

Феофил слегка приподнял брови, но возражать не стал.

— Хорошо, — согласился он. Как бы там ни было, Рицпе действительно нужно как следует отдохнуть. А у него будет больше времени, чтобы расспросить в гарнизоне о том, какие трудности и опасности могут ждать их впереди. Совсем недавно он услышал, что в Альпах появилось множество разбойников. Может быть, им следует воспользоваться более безопасным путем. По морю к Рейну, или каким–либо другим. Надо будет все разузнать.

— Здесь я тебя оставлю, — сказал римлянин Атрету. — Гостиница в конце улицы. А я займусь пока своими делами. Может быть, в мое отсутствие вам с Рицпой легче будет наладить отношения. Что бы ни случилось, вам будет о чем поговорить этой ночью. Подумай об этом.

Атрет прищурил глаза и смотрел, как сотник уходит от него по улице в сторону западных ворот гарнизона. У входа стоял стражник, Феофил остановился и о чем–то заговорил с ним.

Когда Атрет вошел в комнату, Рицпа, сидевшая на полу и игравшая с Халевом, подняла голову и удивленно посмотрела на него.

— Быстро вы вернулись, — сказала она и посмотрела ему за спину. — А где Феофил?

Атрет неожиданно почувствовал что–то вроде ревности.

— Пошел мыться в гарнизон. — Сбросив на диван свою накидку, он угрюмо посмотрел на Рицпу. Халев в этот момент ухватился за тунику Рицпы, чтобы подтянуться и встать на ножки. Рицпа ответила Атрету удивленным и одновременно вопросительным взглядом.

— Не буду спрашивать, понравилась ли тебе баня, — сказала она. — И так видно по тому, как быстро ты оттуда пришел. — Она подхватила Халева, не дав ему упасть и поддерживая его до тех пор, пока тот сам не обрел равновесие.

— Тебе уже становится тяжело носить его на руках.

— На длинные расстояния — да.

— Теперь его нести буду я.

— Ты хочешь сказать, что я понесу вещи?

— Нет, — ответил он, не обращая внимания на ее иронию. — Ты тогда и мили не протянешь.

— Не нужно тебе брать Халева. У тебя и так полно багажа.

— Ты слаба.

Это было сказано с таким холодным спокойствием, что Рицпа с трудом могла расценить такие слова как заботу о ней.

— Конечно, я слабее тебя, но не настолько слаба, чтобы не нести свою ношу. А моя ноша — Халев, — сказала Рицпа, поцеловав мальчика в шею. Она взяла Халева на руки и встала. — Может быть, к тому времени, когда я дойду до твоей родины, я стану такой же крепкой, как любая германская женщина.

Когда она понесла Халева на диван, Атрет увидел, что она босая.

Ее ноги были грязными и израненными от многодневной ходьбы. Обратил он внимание и на кое–что другое:

— Где ты порвала свою тунику?

— Зацепилась за шиповник, когда прошлой ночью возвращалась от ручья. — Рицпа села на диван; она выглядела уже не такой спокойной, какой была мгновение назад. Она такая грязная, непричесанная. И чего он на нее так уставился? Она посадила Халева себе на колени. — В бани я пойду позже, когда там будет поспокойнее.

— Только через мой труп.

— Ты настаиваешь? — иронично спросила она, но взгляд ее оставался совершенно серьезным. — Атрет, но мне нужно вымыться. Халеву тоже. Я не могу ходить в такой грязной тунике, понимаешь ты это или нет? Вымывшись сама, я смогу выстирать и одежду.

Атрет понимал, что она от своего не отступит; он снова взглянул на нее, подумав, что она права.

— Когда там станет свободнее?

— Где–то через пару часов. Там есть отдельное помещение для кормящих матерей. Я буду мыться там.

— Могла бы и сказать мне об этом.

— Ты же слушать меня не хотел. Может, сядешь? Я не могу с тобой разговаривать, когда ты на меня так смотришь.

Он промолчал, налив себе вина. Его сердце билось часто. Он волновался, но не мог понять, почему. Лучше бы они вернулись сюда с Феофилом. Что бы Атрет ни испытывал к этому римлянину, но когда римлянин находился рядом, это помогало Атрету забыть о своих чувствах к Рицпе. Сейчас, находясь с ней один на один, он вспомнил, чем такое общение закончилось в гипогее. Помнила ли она об этом?

— Неужели германцы не моются?

Он повернулся и посмотрел на нее.

— Германцы моются, но только не так, как здесь, женщины и мужчины вместе. Германцы знают, что такое приличия.

Рицпа решила переменить тему:

— А какой была Ания?

— Ания?

Рицпа вовсе не собиралась спрашивать об этом, но вопрос сам соскочил у нее с языка.

— Твоя жена. Ты ведь говорил, что ее звали Ания.

— Зачем ты спрашиваешь о ней?

— Возможно, я смогу представить, каким ты был до того, как Рим сделал из тебя гладиатора.

— Она была молодой.

— И все? Это все, что ты о ней помнишь?

— Я помню ее. И помню о ней все. Она была прекрасна. Светлые волосы. Нежная кожа. Голубые глаза.

Рицпа покраснела от его пристального взгляда. Она никогда не обращала особого внимания на свои черные волосы, смуглую кожу и темные глаза.

— Она умерла от родов, — сказал Атрет и осушил кубок. — Мой сын умер вместе с ней. — Кувшин был пуст. Атрет в сердцах швырнул его на пол.

Рицпа закрыла глаза, подумав о том, что лучше бы она ни о чем не спрашивала. Она вспомнила Семея и Рахиль, почувствовала, как при этих воспоминаниях у нее заболело сердце. Открыв глаза, она посмотрела на германца.

— Прости. Я не должна была тебя об этом спрашивать.

Сострадание, которое Атрет увидел в ее глазах, помогло ему расслабиться, он стал мягче.

— Это было давно. — На самом деле он солгал. Он уже не помнил даже лица Ании. Но хуже было то, что боль, от которой он так страдал после смерти жены, давно ушла. Не осталось даже намека на нее. Они были вместе в другое время, в другом мире — все это было так далеко от Рима. Атрет наклонился к Рицпе. — Расскажи о своем муже.

Рицпа печально улыбнулась и, погладив Халева по волосам, снова опустила его на пол, чтобы он мог подвигаться самостоятельно.

— Он был добрым, как Иоанн и Феофил.

Лицо Атрета стало каменным. Он откинулся на диване и сделал непринужденный вид.

— И все? Это все, что ты о нем помнишь?

— Бьешь по мне моими же вопросами?

— Понимай, как хочешь. Ты никогда мне о нем не рассказывала. Мне бы хотелось знать, какой ты была до того, как стала матерью моего сына.

Атрет пребывал в непривычном для себя задумчивом настроении. Рицпе очень хотелось промолчать, потому что она почувствовала, как между ними вновь возникает нечто, чему она не в силах противостоять.

— Он был каменщиком, мастером своего дела. Все, что он делал, он делал для Господа.

— Наверное, он был красивым и сильным, как Аполлон.

— Он был красив, но эта красота была видна не всем. Он был маленького роста, коренастым, уже лысел. Но у него были прекрасные глаза. Это поразило меня больше всего, когда он впервые заговорил со мной. Тебе приходилось встречаться с людьми, которые смотрят на тебя, но глаза у них абсолютно пустые? Они смотрят на тебя, но на самом деле тебя не видят.

Атрету приходилось. Много раз.

— Семей был не таким. Когда он смотрел на меня, я чувствовала, что он любит меня такой, какая я есть.

Атрет слушал с интересом.

— Какой же ты была, если люди смотрели на тебя и не видели тебя такой, какая ты есть? — Когда Рицпа опустила голову, он нахмурился. Без всякого сомнения, было в ее жизни нечто такое, о чем она не хотела ему говорить. — Какой же?

— Одинокой.

Он посмотрел на нее, прищурив глаза. Что она скрывает?

— Удобный ответ, потому что ничего не говорит. Я тоже одинок, но из этих слов ты обо мне ничего не узнаешь.

— Давай лучше поговорим о чем–нибудь другом, — сказала Рицпа, чувствуя, как колотится ее сердце. О Боже, только не сейчас. Он никогда этого не поймет. Тем более, в таком настроении и таком состоянии.

Атрет встал, испытывая явное волнение.

— Ты обещала, что никогда не будешь мне лгать.

— Я ни разу тебе не солгала.

— Тогда расскажи мне правду.

Рицпа долго молчала.

— Сколько правды ты хочешь знать, Атрет?

— Всю.

Она долго смотрела ему в глаза. Ее постигло искушение, очень болезненное искушение вернуться к своей старой привычке закрыться и никого не пускать в свой мир. Но не случится ли тогда так, что Атрет навсегда отвернется от Господа? О Боже, пусть его удовлетворит только часть правды.

— Мой отец пил, — медленно сказала Рицпа. — Пил много. Иногда до такого состояния, что вообще не соображал, что делал. Начинал кричать на всех, как ты, крушить все вокруг себя, бросаться на людей. В том числе и на мою маму. — Вспомнив все это, Рицпа судорожно вздохнула. Рассказывать об отце дальше ей хотелось примерно так же, как Атрету хотелось вспоминать арену. Сцепив руки, Рицпа попыталась унять дрожь. Потом она задумчиво посмотрела на Халева, ползающего вокруг ножек дивана, на который только что уселся Атрет. — И вскоре, после того как моя мать умерла, я убежала из дома. — Рицпе не хотелось вспоминать то, что произошло с ней потом.

— Сколько тебе было лет?

— Одиннадцать.

Атрет нахмурился, подумав о том, каково пришлось этой маленькой девочке в таком городе, как Ефес.

— И где же ты жила?

— Где придется. Под мостами, в пустых ящиках возле пристани, в брошенных жилищах, на ступенях — везде, где только можно было укрыться.

— А что же ты ела?

— Воровала все, что попадалось под руку, убегала, когда меня ловили. В воровстве и в побегах я набралась опыта. В искусстве выживания меня можно было сравнить разве что с крысами, которые могут выжить где угодно. Никогда я не делала только одного — не просила милостыню. — Рицпа тихо и грустно усмехнулась от таких воспоминаний. — Слишком была гордой для этого.

Атрет долго молчал, прежде чем спросить:

— А ты когда–нибудь?..

Пальцы Рицпы побелели. Она посмотрела на него. В ее блестящих от слез глазах читалась бесконечная боль. Она знала, о чем он хотел спросить. Даже после Семея, искупления и спасения это не давало ей покоя, заставляло испытывать стыд и боль.

— Продавала ли я себя? — договорила она за него. — Да. Когда голод и холод были настолько сильны, что я не знала, доживу ли до утра.

Атрету стало не по себе.

— И сколько раз?

— Дважды.

— Семей?

Она покачала головой.

— Он нашел меня лежащей без сознания у дверей той лачуги, в которой я тогда жила. Он отнес меня к Клавдии, одинокой пожилой верующей женщине. Она накормила меня и ухаживала за мной, пока я не поправилась. Семей часто приходил ко мне. Он научил меня читать. Семей и Клавдия любили меня. Никто прежде не относился ко мне с такой любовью. Они помогли мне поверить в Христа. Другие верующие тоже отнеслись ко мне с большой любовью. Они любили меня такой, какой я была, несчастной и потерянной. Погибшей. Как мне казалось, навсегда. Но когда Иисус искупил меня, Он стал моим Спасителем. Тогда Семей попросил меня стать его женой.

— И ты стала добродетельной в их глазах, — сухо произнес Атрет.

— Та добродетель, которая живет во мне, исходит не от меня, а от Господа, Атрет. — Когда я призвала Иисуса войти в мое сердце, Он омыл меня…

— В реке, — сказал Атрет, презрительно усмехнувшись.

— Бог снова сделал меня личностью. Я действительно воскресла. — Рицпа видела, какая борьба происходила в душе Атрета, когда германец слушал ее. Он не хотел ей верить. И ей так хотелось, чтобы этого в ее жизни не было. — И с тех пор как я оказалась в доме Клавдии, я больше никогда не лгала, не воровала, не продавала себя. И в своей жизни перед Богом, Атрет, я знаю, что больше никогда этого не сделаю.

Атрет верил ей, но легче ему от этого не становилось.

— Я надеялась, что ты никогда не спросишь меня об этом, — сказала Рицпа дрожащим от слез голосом. Она всмотрелась в его лицо. — Прости меня за ту боль, которую я тебе причинила.

Атрет действительно испытывал невыносимые душевные муки. В нем закипал гнев против чего–то неведомого. Он сам не знал, какие еще он испытывает чувства, кроме борьбы с самим собой и с тем, что только что услышал. Но кое–что было предельно ясно.

— Ты знаешь, что делают в Германии с такими женщинами, как ты? — хрипло произнес он. — Обрезают волосы и топят в болоте. Это самая быстрая казнь. Чаще отец и мать такой девушки, или ее муж, отрезают ей нос и бьют плетьми. Если она выживает, ее выгоняют из села и отпускают жить в изгнании.

Рицпа ничего не сказала. Халев приполз обратно к ней и сел возле ее ног, радостно захлопав в ладоши. «Мама… мама…», Рицпа наклонилась, чтобы поднять его.

— Не прикасайся к нему!

Она вздрогнула и медленно выпрямилась, опустив руки на колени и закрыв глаза. Халев заплакал.

Атрет поднял его, разбросал по дивану несколько подушек и усадил мальчика среди них. Халев моментально успокоился.

— Кто еще знает о твоем прошлом? — спросил Атрет, снова зашагав по комнате.

— Все верующие в церкви Ефеса.

Атрет остановился и уставился на нее, на его скулах заиграли желваки.

— У тебя хватило гордости рассказать об этом стольким людям?

У Рицпы снова навернулись слезы на глаза.

— Нет! Я свидетельствовала, когда приняла Христа, а потом делала это всякий раз, когда Господь призывал меня это делать.

— Зачем?

— Чтобы помочь другим подобным мне людям найти свой путь из той тьмы, в которой я жила.

Атрета захлестнула новая волна гнева.

— Зачем ты рассказала это мне? Зачем ты рассказала мне это сейчас?

— Ты сам просил. Я же сказала, что никогда не солгу, — тихо ответила она.

— Лучше бы ты солгала!

— Лучше для кого?

— И что мне теперь делать?

Дорогой Господь, неужели этим все и должно было кончиться? Рицпа посмотрела в голубые глаза Атрета и увидела в них смерть.

— Что, по–твоему, я должен сделать с тобой сейчас, когда все о тебе знаю?

Боже, успокой мое трепещущее сердце. Он разгневан, ему больно, и он имеет право лишить меня жизни. Да будет воля Твоя. Я доверюсь Тебе. Я готова доверить Халева в Твои руки. Только, Господи, прошу Тебя…

— Говори!

— Делай все, что считаешь нужным.

Она бросает ему вызов? У нее хватает на это смелости? Атрет вынул из пояса свой нож и прошел через комнату. Схватив Рицпу за горло, он силой поставил ее на ноги. «Что считаю нужным». Она испуганно моргнула, а потом ее лицо стало спокойным, она приготовилась ко всему. Когда его пальцы сжались на ее горле, она не подняла рук, чтобы защититься. «Что считаю нужным». Он чувствовал, как бьется пульс у нее на шее, но она не просила о пощаде.

Атрет невольно вспомнил свою последнюю встречу с Юлией. Та билась в истерике, льнула к нему, клялась, что ребенок, которого она в себе носит, — его ребенок. Если бы не ее беременность, он бы убил ее за неверность. А потом он сказал Хадассе, что, если Юлия положит ребенка к его ногам, он отвернется и уйдет, пусть даже это и его дитя.

Все лгут… Юлия, Рим, все остальные, все лгут.

Он посмотрел в темные глаза Рицпы и понял, что она ему рассказала всю правду. «Я никогда не солгу, — пообещала она вскоре после того, как пришла к нему на виллу в Ефесе. — Даже если это будет стоить мне жизни.

В ее глазах он не увидел ни тени страха, только печаль. Она стояла перед ним, ее жизнь была в его руках, и она ничего не говорила в свою защиту. «Я твердо обещаю тебе, Атрет: я никогда не солгу». Его сердце забилось чаще. Одно движение руки, сжимающей нож, и все будет кончено. Или задушить ее…

Его ладони вспотели.

— Я должен убить тебя.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием.

— Я заслуживаю смерти. Я знаю это. Сотни раз заслуживаю.

Сердце Атрета сжалось от ее слов и от выражения ее глаз. В его памяти проплыли лица всех тех, кого он убил.

— Моя жизнь изменилась только по Божьей благодати, — сказала Рицпа.

Атрет отпустил ее. Сжав зубы, он тряхнул головой, как будто пытаясь стереть из памяти все, что она ему сейчас сказала.

— Прости, Атрет, — сказала Рицпа, пытаясь не заплакать и не сделать ему еще больнее. — Я никогда не думала, к чему приведет тот выбор, который я сделала в своей жизни. Моя мама умерла. Мой отец… — Она опустила голову. — Я не задумывалась над тем, что со мной происходит. Больно было уже от одного того, что я жила, а о том, как я живу, вообще думать не хотелось. Но я ошибалась, жестоко ошибалась.

Она положила руку ему на плечо. Когда он резко отпрянул, она инстинктивно напряглась, ожидая удара. Он мрачно сощурил глаза, и она отступила назад, стиснув руки.

Что бы он ни намеревался с ней сделать, ей нужно было сказать самое главное.

— Иисус пролил Свою кровь ради того, чтобы я очистилась от всего того, что сделала. Он отдал Свою жизнь за каждого из нас, простив нам все наши грехи. Он открыл новый путь для каждого, кто хочет по нему пойти, и я пошла. И буду идти, чего бы мне это ни стоило. Я верна Христу всем своим сердцем. И не отрекусь от Него.

Атрет вспомнил, как Хадасса стояла в коридоре темницы. «Вот, Он убивает меня…»

— Он дает новую жизнь и тебе, Атрет, — сказала Рицпа, — тебе только нужно принять ее.

Судя по всему, она думала сейчас о нем, а не о себе.

— И что, я теперь должен, как этот твой Бог, забыть все, что ты сделала? Я должен простить?

— Ты не забудешь это, как и я, — спокойно сказала она. — Пока я буду помнить о том, как жила и до чего опустилась, я буду благодарна Иисусу за то, что Он сделал для меня.

— Я рад за тебя, — усмехнулся Атрет. — Но только не ожидай от меня того же. — Нож в его руке казался непомерно тяжелым. Он привычным движением сунул нож в ножны. — Я ничего не прощу.

Рицпа напряглась, но не сказала ни слова. Она не стала протестовать, спорить, умолять — не стала делать ничего из того, чего он от нее ждал.

— Мне нужно подумать о том, что теперь делать, — категорически сказал он.

— А как же Халев?

— Отлучи его от груди. Начинай прямо сейчас.

Рицпа закрыла глаза, и Атрет увидел, что эти его слова оказались для нее больнее, чем любые побои.

Он направился к двери.

— Никуда отсюда не уходи. Слышишь? Если уйдешь, то, клянусь Тивазом, найду тебя из–под земли и убью.

Вернувшись в гостиницу, Феофил увидел Рицпу сидящей на полу. На руках у нее спал Халев. Он понял, что с Атретом что–то случилось.

— Где он?

— Был здесь, потом ушел.

— Не сказал, куда?

Она покачала головой.

Зная наклонности Атрета, можно было предположить что угодно, с полной уверенностью при этом, что его действия ничем хорошим не кончатся. Напиться. Подраться с кем–нибудь из римских воинов. Или, того хуже, найти какую–нибудь блудницу и провести с ней ночь, совсем разбив сердце Рицпы.

— Пойдем, я провожу тебя в бани.

— Атрет сказал, чтобы я никуда отсюда не уходила, — сокрушенно сказала Рицпа и грустно посмотрела на Феофила. — Я рассказала ему о своем прошлом. Рассказала все. — Она снова заплакала. — Все.

— Бог всегда с нами. — Феофил опустился рядом с Рицпой на колени и обнял ее за плечи, чувствуя, как она вздрагивает от рыданий.

Атрет бесцельно скитался по улицам Гроссето, пока не набрел на одну гостиницу на северной окраине города, вдалеке от гарнизона и легионеров. Там он заказал вино и сел в дальнем углу. Место это было убогим, расположенным далеко от центра города, и собирались здесь в основном портовые работники, которые в выпивке ценили не качество, а количество. Людьми они были шумными, недалекими, но к Атрету никто не приставал.

К шуму в помещении добавлялся шум дождя, падающего на крышу. Атрет пил много, но не мог выбросить из головы то, что ему рассказала Рицпа.

Лгунья, воровка, блудница.

Он не мог забыть ее глаз, в которых отражалось горе, когда она все ему рассказала. По ее внешности никак нельзя было сказать, что когда–то она была такой. Она оставила все, что у нее было, чтобы отправиться с ним в Германию ради него и Халева, и ни разу еще не пожаловалась на трудности. Она спасла его ребенка от смерти. Она воздерживалась от интимных отношений с ним, несмотря на все его усилия заставить ее пойти на сделку с моралью.

Лгунья? Воровка? Блудница?

Атрет застонал и ударил кулаком по столу.

Вокруг сразу все замолчали. Подняв голову, он увидел, что все смотрят на него.

— Что уставились?

Все снова отвернулись, делая вид, что он их не интересует, но Атрет чувствовал, что в помещении повисла некая напряженность. Конечно, они посчитали его ненормальным. Он чувствовал, как сильно бьется его сердце, как стучит у него в висках. Может быть, он и вправду сошел с ума.

Он заказал еще вина. Вино незамедлительно принес сам хозяин гостиницы, который не посмел даже взглянуть ему в глаза. Атрет наполнил кубок и сжал его в руках.

Что же ему теперь делать после всего того, что Рицпа ему рассказала? В Германии он бы ее сразу убил. Этого обязательно потребовали бы старейшины. При одной только мысли об этом Атрета бросило в холодный пот, и он не понимал, почему он так на это отреагировал.

Лгунья, воровка, блудница. Эти слова постоянно крутились у него в голове.

Он положил голову на руки. А кто он сам? Убийца.

Он хотел вернуться домой, в Германию! Он хотел вернуться к той жизни, которой жил до того, как узнал о существовании Рима. Ему не хотелось больше ни о чем думать. Он хотел, чтобы в его жизни снова все было легко и просто. Он хотел покоя.

Но разве жизнь была когда–нибудь простой? Знал ли он вообще, что такое мир и покой? Как только он подрос достаточно для того, чтобы держать в руках нож, а потом и фрамею, его стали учить воевать. Он постоянно воевал против других германских племен, вторгавшихся на их территорию, а потом и против римлян, которые стремились поработить его народ. Разве они в этом не преуспели?

Десять лет он провел в неволе, не имея возможности свободно вздохнуть; ему приходилось постоянно сражаться за свою жизнь, забавляя толпу.

Отодвинув стул, Атрет встал и нетвердым шагом направился к выходу. На улице шел дождь. Перед дверью германец обо что–то споткнулся и услышал тихий стон. Выругавшись, он уперся рукой в дверной косяк и посмотрел под ноги. С его дороги поспешно убралось что–то маленькое и худое. Девочка. Она прижалась к стене и уставилась на Атрета широко раскрытыми испуганными темными глазами. Лицо у нее было бледным и изможденным, черные волосы — свалявшимися и растрепанными. На вид ей было лет десять–двенадцать, ее одежда была грязной и изорванной.

«Я жила, где придется. Под мостами, в пустых ящиках возле пристани, на ступенях…»

Атрет закрыл глаза и снова открыл их, думая, что, наверное, он слишком много выпил и поэтому ему померещилась Рицпа в детском возрасте. Но девочка не исчезала. Она сильно дрожала, то ли он холода, то ли от страха, этого он понять не мог. Скорее всего, от того и другого.

Когда германец зашевелился, она вся сжалась, вероятно, мечтая исчезнуть с его глаз.

— Не бойся, я тебя не трону, — сказал Атрет, доставая из своего мешочка монету. — Вот. Купи себе что–нибудь поесть. — С этими словами он протянул монету девочке.

Она отчаянно пыталась схватить монету, но ее закоченевшие пальцы не слушались ее. Драгоценная монета упала и со звоном покатилась в грязную лужу. Тихо заплакав от отчаяния, девочка бросилась на колени и стала шарить в луже в попытке отыскать монету.

Атрет смотрел на нее, и в его сердце боролись отвращение и жалость. Ни одно человеческое существо не должно жить так, а ребенок и подавно. Атрет снова закрыл глаза и увидел, что это Рицпа, опустившись на колени, шарит в грязной луже.

«Продавала ли я себя? Да. Когда голод и холод были настолько сильны, что я не знала, доживу ли до утра».

Девочка плакала так жалобно, что Атрет не мог больше этого вынести.

— Оставь, — резко сказал он. Голодная и отчаявшаяся, она не услышала его. — Я сказал, оставь! — Она испуганно вздрогнула. Когда он шагнул в ее сторону, она подняла руки, приготовившись защищаться. — Я тебя не трону. — Атрет достал еще одну монету. — Вот. — Девочка не пошевелилась. — Возьми. — Он протянул монету ей. — Она посмотрела сначала на него, потом на монету. — Возьми, — тихо повторил он, как будто задабривая испуганное и голодное животное кусочком мяса. По–прежнему не доверяя ему, девочка настороженно смотрела на него, протягивая к монете грязные пальцы. — Смотри, на этот раз не урони.

— Аурей, — услышал он ее голос, выходя на улицу. — Ты дал мне аурей! Да благословят тебя боги, мой господин. О, благословят тебя боги! — повторяла она плачущим голосом.

Атрет шел без остановок, почти не ощущая холодного ветра. Хмель понемногу рассеялся, и германец стал острее чувствовать холод. Он дошел до узкого моста, пересекающего небольшую речку на севере от Гроссето. Небо становилось светлее, приближался рассвет. На Атрета навалились усталость и депрессия. Голова разламывалась.

Он подумал, осталась ли Рицпа в комнате, как он ей велел, или пошла в бани. Если учесть то, что она ему рассказала, и его состояние в тот момент, когда он уходил, можно было предположить, что, когда он вернется, ее в гостинице не будет.

А как же его сын?

Какой же он глупец! Атрет спешно направился в город.

Мимо него прошли римские легионеры. Заслышав стук их кованых сандалий, Атрет невольно напрягся. Перед ним показались ворота гарнизона. Выстроенные в ряд перед воротами лавки открывались. Еще вчера Атрет хотел кое–что купить, но потом засомневался, понадобится ли это ему сегодня.

Когда он подошел к гостинице, там было тихо. Он прошел по коридору и остановился у двери в их комнату. Прикоснувшись рукой к замку, он замер. Вместо того чтобы войти, он стоял в коридоре, прислушиваясь. Изнутри не доносилось ни звука. Уже давно рассвело. Где же ее послушание? Выругавшись себе под нос, Атрет открыл дверь и вошел. Надо будет отдохнуть, прежде чем отправиться на ее поиски.

Рицпа стояла возле окна. Когда она обернулась, на ее лице отразилось облегчение.

— С тобой все в порядке! Слава Богу.

Она по–прежнему была в рваной и грязной тунике. Даже ноги ее оставались грязными.

— Ты не ходила в бани.

— Ты же сказал, чтобы я оставалась здесь. — Атрет ничего не ответил. Рицпа подошла к дивану и устало опустилась на него.

Атрет подумал, не провела ли она всю ночь стоя у окна и ожидая его. Судя по всему, так оно и было. Он отвернулся, мучимый захлестнувшими его противоречивыми эмоциями. Она не убежала. Она сделала все так, как он ей сказал, ждала его возвращения.

Чего бы мне это ни стоило.

Он огляделся и увидел Халева, завернутого в одеяло и уютно спящего среди подушек, которые он разбросал на полу вчера вечером.

— А где Феофил?

— Пошел тебя искать несколько часов назад.

Он снова посмотрел на Рицпу и увидел, что, с тех пор как он ушел, в ней что–то изменилось. Он не мог определить, в чем именно состояли эти перемены, как ни старался. И он понял еще кое–что. Он ей верил. Поняв это, он почувствовал пронзительную боль, за которой последовало удивительное чувство покоя, которого он не испытывал уже много лет. И ему стало неважно, какой эта женщина была раньше; он знал, какой она была сейчас.

— Ты никогда никого не убивала, — неожиданно сказал он ей. Ей не пришлось делать самого ужасного, того, что пришлось делать ему, чтобы выжить.

Его слова удивили ее, ибо она знала, что таким образом он оправдывал все ее прошлые поступки. Ее охватило чувство благодарности и радости, а потом она поняла, что Атрет открывал перед ней нечто глубокое, темное и болезненное из своей жизни. Он обличал самого себя. Рицпа встала и подошла к нему.

— Твои грехи не больше моих, Атрет. Господь не смотрит на то, как именно человек грешит. Он…

— Не будем больше говорить об этом, — сказал Атрет и прошел мимо нее.

Она повернулась и смотрела, как Атрет прошел через комнату и взял в руки кувшин для вина. Увидев, что он пуст, Атрет выругался и поставил его назад. Потом он огляделся вокруг, такой растерянный, нерешительный, беспокойный. Рицпа никогда еще не видела его таким уставшим и вымотанным.

— Отдохни, Атрет, — мягко сказала она. — Мы отправимся в путь, когда ты будешь готов.

Он растянулся на большом диване и положил руки под голову. Его глаза уставились в потолок, все тело было напряжено.

Рицпа взяла одеяло со своего дивана. Он внимательно смотрел на нее, так, будто никогда не видел ее раньше и теперь пытался определить, кто это такая. Она накрыла его одеялом. Когда она повернулась, чтобы отойти, он схватил ее за руку.

— Ты сказала, что в банях есть помещение, где ты могла бы мыться отдельно от остальных.

— Да, — сказала Рицпа, чувствуя, как забилось сердце.

Атрет отпустил ее. Он расстегнул пояс и бросил его вместе с деньгами на пол, рядом со своим диваном.

— Возьми, сколько тебе надо, и иди. Возьми Халева с собой и помой его тоже.

Удивившись, Рицпа отступила на шаг назад.

— С-спасибо, — тихо ответила она, думая про себя, что у германца на уме. Проверяет он ее, или доверяет ей? Но, как бы то ни было, какая разница? Она опустилась на колени и взяла из мешочка несколько медных монет. Потом взяла на руки Халева. Открыв дверь, она оглянулась и увидела, что Атрет наблюдает за ней.

— Мы скоро вернемся.

Утром в банях людей было немного, и большей частью это были женщины с детьми. За дополнительную медную монету Рицпе постирали тунику, пока она мылась с Халевом. Малышу понравилось играть в воде. Помывшись, Рицпа натерлась ароматическим маслом и потом соскребла его специальным скребком.

На обратном пути в гостиницу она потратила последние несколько монет на покупку хлеба и фруктов, чтобы накормить всех. На вино денег уже не осталось, поэтому Рицпа решила, что обойдутся и водой, тем более что накануне Атрет выпил достаточно.

Рицпа тихо вошла в комнату, уверенная в том, что Атрет спит. Но он не спал. Он лежал на диване в том же положении, как и тогда, когда она уходила. Феофил уже вернулся и спал на диване возле стены. Когда Рицпа вошла в комнату, Атрет заметно расслабился. Он удобно повернулся на диване и заснул прямо на ее глазах.

«Проверка», — подумала она, и ей захотелось убрать ему волосы с лица.

Рицпа тоже хотела спать, но ей не давал Халев. Проспав всю ночь, он теперь вовсю бодрствовал и хотел играть. Рицпа сделала так, чтобы на полу или поблизости от малыша не оказалось ничего, что могло бы ему навредить, села на полу, прислонилась спиной к двери и стала смотреть за мальчиком. Халев вел себя спокойно, забавляясь подушками.

Шум резвящегося ребенка разбудил Атрета. Повернувшись на диване, он увидел, как его сын толкает по полу подушку. Взглянув на солнечный луч, пересекавший комнату, он определил, что уже около часа дня. Рицпа лежала на полу, свернувшись калачиком возле двери. Атрет долго смотрел на нее, испытывая от этого необъяснимое удовольствие. Потом встал и тихо прошел через комнату. Взяв Рицпу на руки, он почувствовал, что ее туника еще влажная от стирки. Он положил Рицпу на диван и выпрямился над ней, всматриваясь в каждую ее черточку. Осторожно потер между пальцами прядь ее черных волос. Ничто в ее внешности не говорило о том, что когда–то она жила на улицах большого города, воровала и торговала собой, чтобы выжить. Она выглядела юной и непорочной. Атрет отпустил ее волосы и встал. Оглядевшись вокруг в поисках одеяла, он вспомнил, что Рицпа отдала одеяло ему.

Атрет увидел, что его накидка висит возле жаровни. Он сбросил ее на пол, когда они только прибыли в гостиницу, и забыл о ней, когда уходил. Ему так не терпелось уйти отсюда, чтобы обдумать все то, что сказала ему Рицпа. Но накидка вся промокла и тогда вряд ли пригодилась бы ему. Сейчас же он взял ее и увидел, что она сухая и теплая.

Он накрыл Рицпу своей накидкой. Осторожно проведя ее пальцами по ее щеке, он поразился тому, какая у нее мягкая кожа.

Когда Рицпа проснулась во второй половине дня, Атрета в комнате не было.

Не было нигде в комнате и Халева.

— Я возьму в гарнизоне коня и отправлюсь по дороге на север, — сказал Феофил. — Атрет хорошо знает эту дорогу. Ты оставайся здесь на тот случай, если он передумает и вернется.

— А если он вернется?

Тогда отправляйтесь в путь. Делайте привалы возле дорожных столбов. Я вас найду. — Феофил оставил ей денег, которых должно было хватить на два дня.

Рицпа прохаживалась по комнате, отчаянно молясь, чтобы Атрет вернулся, но при этом уверенная, что он не вернется. Господи, Ты моя скала и мой щит, моя помощь в тревожные минуты. О Боже. Халев. Халев!

Ее грудь переполнилась молоком и уже болела от тяжести. К этой тяжести добавлялись сомнения, которые заставляли сердце Рицпы сжиматься.

«Отлучи его от груди. Начинай прямо сейчас».

О Боже.

«Я не прощу ничего!»

Господи, прошу Тебя.

Рицпа села и заплакала, ее настроение становилось все мрачнее. Она скрестила руки на груди, как бы стараясь сдержать бушующую в ней боль.

Да будет воля Твоя, Господи. Пусть мое сердце сможет принять волю Твою.

Она зажгла светильник. Принявшись снова расхаживать по комнате, она бормотала про себя слова, которым учил ее Семей, настойчиво повторяя их и борясь с одолевавшими ее сомнениями. «У Тебя есть план относительно моей жизни, план, который послужит мне на благо, а не на горе. Господи, Ты нашел меня и возродил меня. Ты сделал меня Своим чадом. Ты вытащил меня из ямы». Слезы текли у нее по щекам. «Господи, на все Твоя воля… Твоя воля… Господи…»

Открылась дверь.

Рицпа обернулась и увидела, как входит Атрет с Халевом на руках.

— Ты проснулась, — с улыбкой сказал Атрет, сбрасывая с себя тяжелый узел и опуская его на пол.

Рицпа уставилась на него.

Атрет снова посмотрел на нее, улыбка постепенно исчезла с его лица, он нахмурился.

— Что случилось?

— Что случилось? — возмущенно и тихо переспросила она.

— Ты выглядишь… — Атрет пожал плечами, подыскивая нужное слово, — такой сердитой.

— «Что случилось?!» — У нее внутри все закипело. — Ты берешь Халева, уходишь, никому не говоря ни слова, и после этого еще спрашиваешь меня, что случилось?

— Ты спала, кому–то же надо было присматривать за ним, — сказал Атрет с убийственной логикой. — Возьми его. — Он передал малыша ей в руки. — Он голоден. — Германец прошел через комнату к столу. — И я тоже.

Рицпа стояла, разинув рот.

— Здесь ничего нет, — сказал Атрет, увидев на столе только кусок хлеба. Он снова повернулся к ней.

— Феофил взял оставшийся хлеб.

— И больше ничего не осталось?

— Я совсем не хочу есть, — сказала она сквозь зубы, уверенная в том, что у нее хватит сил своими руками убить этого германца. Трясясь от злости, она повернулась к нему спиной, села на диван и расстегнула тунику, чтобы покормить Халева.

— Ты заболела? — спросил Атрет.

— Нет.

Атрет нахмурился. Рицпа была не похожа сама на себя, и это заставило его встревожиться.

— Пойду, возьму для нас какой–нибудь еды, — сказал он и вышел.

Рицпа была в таком состоянии, что ей было все равно, вернется он или нет, но потом она испугалась, а вдруг все–таки не вернется. Когда же он пришел назад, то принес хлеб, виноград, две жареные курицы и два бурдюка с вином, но его веселый вид только еще сильнее разозлил ее.

— Где Феофил? — спросил Атрет. — В банях или в гарнизоне, со своими кровожадными друзьями?

— Ни там, ни там. Отправился тебя искать. Снова.

— И куда, по его мнению, я мог пойти?

— На север.

Атрет уставился на нее.

— На север? — Атрет засмеялся. Он смеялся тем веселее, чем больше думал о том, как римлянин пытается найти его на дороге. — На север, — повторил он и разломил курицу надвое. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем этот римлянин поймет, что Атрет никуда не уходил из Гроссето? Довольно улыбаясь, он с аппетитом поедал куриное мясо. Халев тем временем наелся и заснул на руках у Рицпы. Она положила его на свой диван и накрыла накидкой Атрета. Выпрямившись, она уставилась на Атрета, уязвленная его весельем.

— Как ты можешь над этим смеяться?

— Долго же ему придется меня искать.

— Он собирался взять коня.

— Так он еще и верхом отправился. Ха! Отлично. Чем больше между нами расстояние, тем лучше. — Продолжая смеяться, Атрет зубами оторвал от курицы большой кусок. Указав на вторую курицу, он пригласил Рицпу к столу.

Она прошла через комнату, села напротив него, взяла половину жареной курицы и подумала, не швырнуть ли ею прямо в лоб Атрету.

— Ты мог бы нас предупредить, — сказала она, в сердцах отрывая куриную ножку.

— Я же сказал, ты спала.

— Тогда не надо было уходить.

Атрет прищурил глаза.

— Я не собираюсь отчитываться перед тобой, женщина. И, клянусь Гадесом, я не стану отчитываться и перед ним.

— Он же показывает тебе дорогу домой.

— Это мог бы сделать и кто–нибудь другой, — сказал Атрет, пожав плечами.

— Если бы твои упрямство и гордость позволили тебе об этом попросить.

Атрет на какое–то мгновение застыл, потом бросил недоеденную курицу на поднос; веселья как не бывало.

— Моя гордость?

— А что я должна была подумать? — сказала Рицпа, и ее гнев достиг апогея. — «Отлучи его от груди», — это твои слова. «Я не прощу ничего», — это твои слова. — Она в сердцах швырнула в германца куриной костью. Его реакция оказалась, как всегда, на высоте, и Рицпа промахнулась. Она никогда еще не видела его таким удивленным.

— Я думала, что ты оставил нас, взяв с собой Халева! — Неожиданно Рицпа разразилась слезами. Расстроенная своей несдержанностью, она быстро встала и вышла из–за стола.

В комнате повисло долгое молчание.

— Я накрыл тебя своей накидкой, — тихо сказал Атрет, как бы все этим объясняя.

Рицпа непонимающе посмотрела на него. Атрет ответил ей еще более недоумевающим взглядом.

Что здесь непонятного? Почему она на него так уставилась? Успокоившись, он снова взялся за курицу.

— Сядь, женщина, и поешь. Может быть, хотя бы после этого ты будешь лучше соображать.

Рицпа вернулась к столу и села. «Я накрыл тебя своей накидкой». Рицпа подождала, когда Атрет снова посмотрит на нее. Но он был полностью поглощен едой и вел себя так, будто ее вообще в комнате нет.

— Я подумала, что ты снова забыл свою накидку, — тихо сказала она.

— Я ее не забыл. — Атрет бросил кости не на пол, а на поднос. Его манеры становились заметно лучше.

— Прости, что я швырнула в тебя куриной ногой.

Возможно ли, что всего секунду назад эта женщина была вне себя от ярости, и вдруг стала воплощением спокойствия.

— Радуйся, что не попала. — Атрет потянулся за виноградной гроздью.

— Я и не думала…

— Ешь!

Улыбнувшись, она взяла курицу и отломила крылышко. Они ели молча, он — напряженно, она — спокойно. Атрет закончил есть раньше и вытер руки об одеяло. Было видно, что ему не терпится выйти из–за стола и удалиться от нее как можно быстрее.

— Какие указания дал тебе Феофил?

— Идти на север и останавливаться на отдых у дорожных отметок. Он сказал, что найдет нас.

Атрет встал и подошел к узлу, который он оставил на полу. Раскрыв сумки, он вынул одеяло. Потом протянул Рицпе тяжелый матерчатый тюк. Взяв его в руки, Рицпа поняла, что это толстая шерстяная туника.

— Можешь надеть ее поверх той туники, которая сейчас на тебе.

Потом он протянул ей теплую обувь, подобную той, которую носят воины в холодную погоду. Обувь эта, подбитая гвоздями, была сделана из толстой кожи.

— В них твоим ногам будет сухо и тепло. Я натер их воском. — Вынув тяжелый шерстяной плащ, Атрет встал. — А эта одежда не даст тебе замерзнуть в снегах. Там, куда мы идем, полно снега.

Бросив обувь, Рицпа прижала к лицу шерстяную тунику и заплакала.

Атрет, удивившись, стоял и молчал. Он хмуро слушал ее всхлипывания, и ему хотелось ее утешить. Но он знал, что не сможет этого сделать. Халев спал, Феофил был далеко, он и Рицпа были одни в этой комнате. Те чувства, которые он испытывал, были чересчур сильными. Он знал, что и Рицпа их тоже испытывает. И если он к ней прикоснется, то вряд ли уже прислушается к ее протестам. В том, что касалось ее, он уже сам себе не доверял. Его основные инстинкты были настолько обострены, что практически не поддавались управлению. Но и совершать те поступки, о которых он потом пожалел бы, Атрету тоже не хотелось. Достаточно он уже совершил их в своей жизни.

— Если ты наденешь все это сейчас, Рицпа, мы сможем, пройти пару миль до наступления темноты.

Все еще вздрагивая от плача, Рицпа встала и развязала кушак. Потом она надела через голову тяжелую шерстяную тунику. Одежда была ей велика и спадала огромными складками до самых пят. Завязав кушак, Рицпа села и стала обуваться. Она затянула кожаные ремни обуви так, чтобы ей было удобно, и загнула верхние края, чтобы они облегали ей икры. Потом она встала и поблагодарила Бога за то, что ей теперь не придется идти дальше в изношенных сандалиях.

— Спасибо, — произнесла Рицпа, стараясь при этом снова не заплакать. — Они мне как раз впору. Как ты это определил?

Атрет подошел и накинул ей на плечи шерстяной плащ.

— Я взял с собой одну твою сандалию, — сказал он, не убирая рук с ее плеч, и пристально посмотрел ей в глаза, чувствуя, как бьется его сердце. Его охватило жгучее чувство нежности, желание защитить ее, уберечь. Ему не понравилось то, что Рицпа заставила его почувствовать, и он ее отпустил.

— Когда доберемся до Германии, никому не рассказывай того, что сказала мне, — сказал Атрет, увязывая вещи, чтобы их было удобно нести. Не услышав никакого ответа, он поднял голову и повернулся к ней. — Обещай мне.

— Не могу. Ты же знаешь, что я не могу.

Атрет не мог поверить — даже сейчас она не соглашалась с ним.

— Я ведь сказал тебе, что там с тобой сделают. В моем народе не дают возможности исправиться. — Были времена, когда Атрет и сам поступал так же. Рицпа ставила его в трудное положение.

— Я не буду лгать.

Он уставился на нее.

— Но они убьют тебя, если узнают правду.

— Пускай.

«Чего бы мне это ни стоило», — сказала ему однажды Рицпа, и теперь она держала свое слово. Было видно, что на компромисс со своими убеждениями она не пойдет. Отчасти Атрет был этому рад. Он убедился, что Рицпа отвечает за свои слова и что ей можно верить. Но, с другой стороны, он боялся за нее. Эта женщина уже значила для него гораздо больше, чем он мог себе признаться, а хатты не знали милости.

— Хорошо, пусть все будет так, как ты говоришь. Не лги. Просто не говори ничего. — Атрет взвалил багаж себе на спину,

— Так, как я не говорила об этом тебе? Лучше бы я все рассказала тебе сразу, когда ты впервые расспрашивал меня.

Атрет прошел через комнату, наклонился и посмотрел ей прямо в глаза.

— Если бы ты рассказала мне все в самый первый день, тебя бы уже давно не было в живых! Я бы тебя убил, не моргнув глазом, и был бы этому рад. — Рицпа совершенно спокойно встала. Он выпрямился. — И мне бы не довелось провести столько времени с тобой, и я бы не узнал сейчас, что ты за женщина.

— Ну, и как я тебе, Атрет, нравлюсь? Я ведь только что швырнула в тебя куриной костью.

Он улыбнулся.

— И промахнулась.

— Я по–прежнему борюсь с плотью. Каждый день, иногда каждый час.

— А я, по–твоему, не борюсь? — сказал Атрет, медленно оглядывая ее.

Рицпа вздрогнула и почувствовала, как ее окатил жар.

— Я не это имела в виду.

— Возьми малыша и пошли. — Атрет хотел покинуть это место немедленно.

Рицпа сделала так, как он сказал. Они спустились к портику и через внутренний двор вышли в переднюю. Повсюду были воины, и многие из них с интересом смотрели на Рицпу. Не обращая на них внимания, Атрет взял ее за руку и направился прямо к широкой двери, ведущей на улицу.

— Мне больно, — сказала Рицпа и с трудом перевела дух, когда он ее отпустил. Он шел быстро, слишком быстро. Ей пришлось делать два шага там, где он делал один, и она стала быстро задыхаться. — Я не могу за тобой угнаться, Атрет, — сказала она, проклиная себя за то, что ей приходится жаловаться.

Он замедлил ход. «Сюда», — сказал он, направившись по главной улице, ведущей на север. Они прошли через ворота, по мосту и вышли на дорогу, когда уже темнело. Они миновали несколько каменных дорожных столбов. На небе стали появляться звезды. Они прошли еще один столб. Чувствуя, как начинают болеть от усталости руки, Рицпа прижала к себе Халева.

Когда они поравнялись с четвертым столбом, она остановилась.

— Уже почти стемнело.

— Мы можем дойти до еще одного столба.

— Я думала, что ты хочешь оставаться как можно дальше от Феофила, — сказала Рицпа и свернула с дороги. Устало опустившись на землю, она прислонилась спиной к стволу дерева. Халев по–прежнему спал. Он наверняка устал, проведя весь день с Атретом. Рицпа осторожно положила малыша на траву, а потом сама легла рядом с ним, прижав его к себе, чтобы ему было теплее.

Атрет снял с плеч поклажу, явно недовольный тем, что им пришлось остановиться раньше времени.

— Завтра у меня будет больше сил, Атрет, — сказала она.

Он ходил вокруг, не находя себе покоя, потом сел рядом, опустив руки на колени. Взглянув на небо, он сказал:

— Могли бы пройти еще одну милю.

В дальнейший путь они отправились, после того как взошло солнце и Рицпа покормила Халева. Когда они проходили через какую–то деревню, Атрет купил хлеба и яблок. Рицпа покормила малыша, уютно устроившегося у нее на руках, кусочками хлеба и яблок. Потом она напоила его из мехов разбавленным вином.

Ближе к полудню на дороге появилась сотня, которая двигалась им навстречу. Увидев среди воинов Феофила, Рицпа окликнула его. Остановившись, они подождали, пока римлянин слезет с коня и возьмет свой багаж. Взвалив вещи на плечо, Феофил что–то сказал воинам и направился к путникам. Один из воинов взял коня Феофила под уздцы, и сотня двинулась дальше своей дорогой.

Римлянин оглядел Рицпу, заметив на ней новое одеяние, тунику и обувь.

— Значит, вы отправились этой дорогой, — сказал он, повернувшись к Атрету.

Сердито взглянув на него, Атрет отвернулся и пошел дальше.

Феофил пошел рядом с Рицпой.

— Ну как у вас тут дела без меня, нормально? — спросил он Рицпу.

— Вполне нормально, — ответил вместо нее Атрет, не останавливаясь.

Феофил улыбнулся Рицпе.

— По крайней мере, ты рада меня видеть.

За последующие несколько дней они прошли большой путь, миновав Кампилию, Сесину, Ливорно, Пизу и Виареджио. Ночевали они возле дороги. В Ла Специи Феофил приобрел провизию и другие необходимые вещи. Атрет настаивал на том, чтобы идти вдоль берега, по более короткой дороге, а не по той, что вела внутрь полуострова.

Когда они достигли Генуи, Феофил снова организовал отдых в гостинице, но на этот раз в ней не было воинов, а в городе не было таких переполненных бань. На сей раз Атрет отправился в бани без возражений. Когда Рицпа попросила разрешения пойти в женскую половину, он отпустил ее, не сказав ни слова. Она взяла с собой Халева и пошла вместе с другими молодыми матерями, а Атрет с Феофилом пошли в главное помещение.

В этих банях обнаженными мылось гораздо меньше людей. Атрет понял, что чем дальше они будут удаляться от Рима, тем строже у людей будут нравственные взгляды. Он почувствовал, что в таком окружении может расслабиться и даже насладиться банями. Он мылся, а Феофил ждал его, карауля деньги и разговаривая с находящимися рядом людьми, если судить по их внешнему виду, — воинами.

— Дорога через горы безопаснее, — сказал он Атрету, когда тот вышел из бань и стал одеваться.

— Хорошо. Пойдем через горы. — Атрет надел свою тунику и пояс и взял деньги.

Феофилу было любопытно, осознает ли Атрет, что, по мере того как они продвигаются все дальше на север, его германский акцент становится сильнее.

— Только дорога будет труднее, чем раньше, — сказал римлянин, снимая свою тунику. — Переход в районе Нови тяжелый. Оттуда мы могли бы отправиться в Алессандрию и Верцеллы. Потом мы пошли бы вдоль Доры Балтеи до Аосты, а там дорога еще тяжелее. Переход через горы в Нови будет тяжел для Рицпы, но это ничто по сравнению с тем, что нас ждет впереди. Нам еще предстоит перейти через Пеннинские Альпы.

— Можем купить двух ослов. Одного нагрузим вещами, а на другого посадим Рицпу с Халевом.

— В гарнизоне их можно будет купить выгоднее.

Атрет тут же помрачнел.

— Хватит нам страдать от твоих воинов, обойдемся без римских гарнизонов!

Феофил отнесся к его словам без всякой обиды.

— Осел, купленный в гарнизоне, ничем не отличается от любого другого. К тому же, в гарнизоне он дешевле. — Феофил бросил тунику на каменную скамью и погрузился в бассейн. Когда он вышел из воды, Атрета уже не было. Покачав головой, Феофил помолился Богу за этого варвара. Что бы Феофил ни говорил или ни делал, взгляды Атрета от этого нисколько не менялись. Германец видел в нем только личного врага, представителя ненавистного ему Рима. Ко всему остальному германец оставался слеп и глух.

«Господи, если я не смогу донести до Атрета Благую Весть сейчас, как я вообще смогу достучаться до сердца этого хатта?» — грустно молился бывший сотник.

В одном Феофил был уверен. Германская практичность Атрета возьмет верх над его упрямой гордостью. Денежные запасы не бесконечны, а путь предстоял еще очень долгий. Без гарнизонных ослов тут не обойтись.

С двумя ослами, которых Феофил купил в гарнизоне, идти через горы было значительно легче. На одного из них, как и планировалось, навьючили поклажу, которую обычно несли римлянин и Атрет; на другом Рицпа устроила место для Халева, а также погрузила на этого осла тюки, одеяла и кожаные ремни. Сама Рицпа шла рядом, держа в руках уздечку и хворостину. Халев радовался, подпрыгивая на спине у осла. Сам осел был послушен, поскольку груз был для него совсем не тяжелым.

Зима заканчивалась, уступая место весне, снег начал таять, и реки наполнились талой водой. Дороги были грязными, а воздух становился все холоднее. По мере того как путники все дальше продвигались по римской дороге на север, буковые и березовые леса постепенно сменялись еловыми и сосновыми.

Рицпа вдыхала удивительный аромат хвойного леса и благодарила Бога. Ей нравилась красота окружающих ее гор, хотя временами им встречались головокружительные высоты и пугающие пропасти. Путь был коварным, непредсказуемым, поскольку римляне строили дороги с таким расчетом, чтобы они соединяли населенные пункты по самому короткому маршруту, а он далеко не всегда оказывался простым. К середине каждого дня ноги Рицпы гудели, а когда они устраивались на ночлег, все ее тело дрожало от усталости.

Добравшись до Аосты, они увидели, что там разместился достаточно большой контингент римских воинов. Феофил сказал, что такое большое количество военных ничего хорошего не сулит, и отправился в гарнизон, чтобы узнать, что их может подстерегать в Пеннинских Альпах. Рицпа с Халевом и Атрет расположились на отдых.

Горы вокруг них были обрывистыми и снежными, воздух — свежим и прохладным.

— Никогда не видела таких красивых и в то же время суровых мест, — Рицпа посмотрела на Атрета, сидящего по другую сторону костра, и каким–то неведомым образом почувствовала, что начинает его понимать.

— С этих гор мы спустимся в мои родные леса, — сказал германец, не поднимая головы и не глядя на нее. — Там не такой разреженный воздух и нет таких гор.

— А ты помнишь все это с тех пор, как тебя увезли в Рим?

Атрет посмотрел вверх, на горы на северо–востоке. Да, он все помнил.

— Отсюда мы спустимся к реке Роне. По ней выйдем к Рейну. А дальше я уже смогу сам найти дорогу домой.

Рицпа почувствовала какой–то нехороший оттенок в его последних словах.

— Атрет, Феофил наш друг.

— Он римлянин.

Ей еще ни разу не доводилось видеть таких холодных глаз.

— Мы провели столько времени вместе, проделали такой длинный и опасный путь, и ты ему до сих пор не веришь?

— А почему я ему должен верить? Зачем этот римский сотник вообще идет в Германию?

— Он хочет нести твоему народу Благую Весть.

Атрет иронично засмеялся.

— Воин хочет узнать сильные и слабые стороны врага, чтобы потом сообщить все своему командованию.

— Но он больше не служит в римском войске.

— Это он тебе так сказал. — Атрет резко вздернул голову. — До того как оставить Рим, он был с Титом. И в какой бы город он ни заходил, он всегда направляется в гарнизон.

— Ты напрасно его подозреваешь, Атрет. Феофил идет в гарнизон, чтобы узнать, что нас ждет впереди, чтобы и ты был готов к будущим трудностям.

— Ты женщина. Что ты знаешь о войне?

— Ты прав, Атрет. Я ничего не знаю о войне. Но я знаю Феофила. Я доверяю ему свою жизнь. Я доверяю ему Халева. — Услышав шаги, Рицпа повернулась и увидела, как Феофил направляется к ним.

— Разбойники, — мрачно сказал Феофил, присаживаясь к огню. — Какого–то римского чиновника несколько дней назад ограбили и убили.

— Может, нам лучше переждать и отправиться в путь позже? — сказала Рицпа, испугавшись за Халева.

Атрет бросил в огонь несколько сучьев и встал.

— Мы пойдем дальше. — Ничто не могло остановить его на пути к дому — ни римляне, ни разбойники, ни даже боги. Он сможет вдохнуть воздух свободы только тогда, когда они спустятся с гор и окажутся в густых лесах его родных мест. И тогда он решит, что делать с Феофилом. Атрет наклонился, взял мехи с вином и ушел в темноту.

Феофил увидел, как встревожилась Рицпа, и постарался приободрить ее, как только мог:

— По дорогам всюду выставлены дополнительные патрули.

— Чем дальше мы идем, тем становится тяжелее. Иногда мне кажется, что чем ближе мы к Германии, тем дальше мы от Бога.

— Бог всегда с нами, Рицпа.

— Как холодно! — Рицпа плотнее закуталась в теплый плащ, который дал ей Атрет. — Он тебе до сих пор не верит.

— Я знаю.

— Он знает путь домой от Рейна.

Феофил кивнул.

— Мы с тобой прекрасно знаем, что, если в Божьей воле, чтобы мы вместе дошли до Германии, мы дойдем до Германии вместе.

Рицпа молилась о том, чтобы глаза и сердце Атрета были открыты для истины.

Они отправились в путь на рассвете.

Рицпа пробиралась по снегу, который завалил узкую дорогу в горах, и изо рта у нее шел пар. Халев наконец–то прекратил плакать, после того как она закутала его в свой теплый плащ и прижала к груди. Все ее тело ныло. Легкие горели. Ног она уже почти не чувствовала. Двумя днями раньше они достигли перевала и теперь спускались по склону гор, но и сейчас они двигались довольно медленно. С каждым днем путь становился все труднее и отнимал у них все больше сил.

Долина, которая виднелась внизу, походила на рай, и Рицпе приятно было смотреть на кристально чистое озеро, окруженное вечнозеленой растительностью и лугами. «Завтра суббота», — сказал ей Феофил. День отдыха.

«Слава Богу», — подумала она. Эта неделя показалась ей слишком длинной, потому что путь отнимал у нее много сил. Она остановилась, чтобы поудобнее устроить на руках Халева. Ребенок подрастал и становился все тяжелее. Атрет тоже остановился и оглянулся на Рицпу. Она улыбнулась ему и пошла снова, молясь, по своему обыкновению, о том, чтобы у нее хватило сил спуститься с гор.

— Это Германия?

— Еще нет, — сказал Феофил, также тяжело дыша; изо рта у него тоже клубами шел пар. — Через несколько дней мы дойдем до Рейна. А еще через два дня будет гарнизон.

Атрет бросил многозначительный взгляд на Рицпу. «Вот видишь, — как бы говорил он ей, — и как мне доверять этому римлянину?»

— Нам нужно там будет остановиться, Феофил?

— Федераты смогут рассказать нам о хаттах.

— Федераты! — презрительно усмехнулся Атрет, который не верил, что кто–то из германцев может добровольно пойти служить в римское войско. — Ты, наверное, хотел сказать «германские рабы».

— Не все германцы считают Рим своим врагом.

— Конечно! Среди них тоже есть глупцы и предатели.

— Тебя не было дома одиннадцать лет. Очень многое изменилось.

— Не настолько.

— Восстание давно уже подавлено.

— Рим может построить здесь хоть сотни гарнизонов, но эта земля никогда не будет принадлежать империи!

— Согласен, — сказал Феофил, не испугавшись гнева Атрета.

Атрет недоверчиво посмотрел на него.

— Ты согласен? — недоверчиво спросил он. — И это говоришь ты, римский сотник, поклявшийся служить Риму?

— Галлы подавлены и покорились Риму, но германцы по–прежнему сопротивляются, — сказал Феофил. — Когда–нибудь и они успокоятся, может быть, для этого понадобится немало времени, но сейчас они не покорены. И я надеюсь привести их к Господу. Если они обратятся к Нему, то всю свою силу они смогут обратить на служение Господу.

Атрет презрительно засмеялся.

— Никакой нормальный хатт не примет Бога, Который отправил на распятие Собственного Сына. Что толку от слабого и бесполезного Бога? — Вытянув руку в сторону леса, германец добавил: — Эта земля принадлежит Тивазу.

— Но была сотворена всемогущим Богом, — сказал Феофил.

— Тогда пусть Он попробует взять ее обратно, — Атрет повернулся к нему спиной и снова пошел по дороге.

На отдых остановились возле кристально чистого озера. Феофил с Атретом отправились на берег, чтобы попробовать поймать рыбу, а Рицпа собирала сосновые шишки. Срывая их с веток, она посматривала в сторону Халева, который оставался на том месте, где они остановились. Ребенку нравилось все, что его окружало, и он, делая неуверенные шажки, передвигался от камней к деревьям, играл с островками оставшегося снега.

Собрав сухие шишки, Рицпа вернулась и стала разжигать костер, заранее сооруженный Феофилом. Сотник вернулся с озера с тремя большими рыбинами, которые он положил рядом с ней. Нанизав одну из них на вертел, Рицпа принялась за жарку.

Солнце клонилось к закату, и небо, отражавшееся на ровной глади озера, окрасилось в удивительные цвета. Рицпа никогда еще не видела такой красоты.

Потом появился Атрет; Рицпа видела только его темную фигуру на фоне яркого заката. Германец поднимался от берега озера с пустыми руками. Когда он подошел к костру, Рицпа уже сняла с вертела третью рыбу, а Феофил опустился на колени, чтобы помолиться.

«Господи, мы благодарим Тебя за ту пищу, которую Ты приготовил нам. Пусть она пополнит наши силы телесные и напомнит нам о том, что Ты всегда с нами и всегда милостив к нам. Благослови руки, приготовившие эту пищу для нашего телесного насыщения. Молимся тебе во имя Сына Твоего благословенного, Иисуса. Аминь».

Присаживаясь к костру, Атрет стиснул зубы. Его гордость была уязвлена тем, что Феофил, как казалось, без труда поймал рыбу, которая теперь была приготовлена на костре, тогда как сам Атрет поймать ничего не смог. Германец содрал кожицу с рыбы и отломил большой сочный кусок. По вкусу она показалась ему напоминающей песок — Атрет понимал, что проглатывает свою гордость, Феофил положил кашу из зерен в небольшую чашку и посыпал ее сверху кедровыми орешками. Это блюдо он протянул Атрету.

— Я хотел бы послушать о том боге, которому ты поклоняешься, Атрет.

Сказав это, он взял свою чашку и, откинувшись на тюки, принялся за еду.

Атрет думал, что же ему сказать в ответ. Мысли о Тивазе разбередили в нем старые сомнения. Рицпа села к костру, посадила Халева на колени и начала кормить его рыбой. Она выглядела совершенно спокойной. Как можно быть такой спокойной, когда ее впереди ждет Дело? Чувствуя его пристальный взгляд, Рицпа подняла голову и улыбнулась ему. Ее ласковый взгляд снял его напряжение, но обострил его чувства. Неужели он не сможет жить без нее?

— Так ты расскажешь нам о Тивазе? — попросила Рицпа, вопросительно глядя ему в глаза. Потом она снова опустила голову и стала кормить его сына кашей.

— Тиваз — верховный небесный бог, — сказал Атрет, бросая обглоданный рыбий скелет в костер. — Его жена — Теллус Матер. Мать Земля. Он — бог войны, который правит Делом.

Феофил нахмурился.

— Делом?

— Собранием моего народа. Мужчины собираются вместе, чтобы обсуждать и утверждать законы. Человека можно подвергнуть порке, заключить в темницу или казнить, только если это соответствует воле жрецов, подчиняющихся Тивазу. Тиваз — это бог волка и ворона, бог мертвых, которому подчиняется все.

Рицпа слушала Атрета, и ее охватили дурные предчувствия.

— А еще Тиваз — бог воинской доблести. Это единственный бог, который настолько смел, что может встретиться лицом к лицу с волком, Фенриром. Тиваз кормит зверя из своей руки, чтобы ослепить его. Нигде в Риме, да и вообще на всем свете нет бога храбрее его.

— Но если так, тогда почему ваш бог допустил, чтобы его народ был побежден Римом в этом восстании? — спросил Феофил.

Атрет помедлил с ответом, потом, набравшись смелости, ответил прямо:

— Тиваз еще известен и как Великий Обманщик. — Эти мысли все чаще приходили Атрету в голову в последние годы, когда он жил в Риме и в Ефесе. В Германии он каждый раз взывал к своему богу перед сражениями, но Рим оказался сильнее. Более того, всякий раз, когда Атрет взывал к Тивазу с радостью или с гневом, в его жизни происходила какая–то неудача или даже трагедия. — Он раздает победы и поражения с таким же безразличием и надменностью, как какой–нибудь правитель на земле или другой бог.

— Тогда какой смысл ему поклоняться? — спросила Рицпа.

Атрет мрачно посмотрел на нее.

— Я и не поклоняюсь. Больше не поклоняюсь. Но когда я вернусь домой, я все равно воздам ему почести. Тиваз сильнее вашего Бога. Тиваз может быть капризным, но он сильный бог. Он никогда не позволил бы своему сыну умереть на римском кресте и никогда не отправил бы своих верующих в пасть диким зверям.

— Но он же отправил тебя в римское рабство на десять лет, — сказала Рицпа, заметив, как германцу не понравились эти слова. — Нет никакого Тиваза, Атрет.

— Не забывайте о том, кто наш враг, — сказал Феофил, удивив и Атрета, и Рицпу. — Враг Бога носит множество имен, но главная его цель всегда одна: ослепить людей, чтобы они не могли видеть истину, чтобы лишить их возможности общаться со Христом.

Атрет отставил в сторону свою пустую чашку.

— Почему люди хотят общаться с мертвецом, или с Богом, Который допускает смерть Собственного Сына?

— Христос жив, — убежденно сказала Рицпа.

— Вашего Иисуса Христа распяли!

— Да, но Он воскрес.

— Если даже это и так, женщина, я Его никогда не видел. Да и ты тоже, если только не врешь.

— Я действительно не видела Его своими глазами, — продолжала Рицпа убежденным тоном. — Но Его присутствие в своей жизни я чувствую каждую минуту.

— Иисус умер для того, чтобы все мы могли жить, Атрет, — сказал Феофил. — Он послушался Своего Отца и был распят ради очищения всех наших грехов. И когда Иисус воскрес из мертвых, Он тем самым уничтожил все препятствия между Богом и человеком, в том числе и страх смерти. Наша вера во Христа Иисуса освобождает нас от всего, что может с нами сделать человек. Иисус есть Путь, Истина и Жизнь. В Нем нет никакой смерти. Через Христа и во Христе мы побеждаем этот мир.

— Значит, — сказал Атрет, иронично улыбаясь, — если я убью тебя прямо здесь и сейчас, ты веришь, что по–прежнему будешь жить силой твоего Бога?

— Да.

Явно увлекшись, Атрет тут же вынул свой гладий и направил острие на Феофила.

— Наверное, мне стоит проверить твою веру.

— Иногда это стоит сделать, — сказал Феофил, прекрасно зная, что Атрет по–прежнему ненавидит его и не верит ему настолько, что готов его убить.

— Зачем ты провоцируешь его? — обеспокоенно сказала Рицпа Феофилу, испугавшись, что Атрет действительно примет этот вызов. Она посмотрела на холодное лицо германца, и ее сердце тревожно забилось. Повернув Халева к себе, чтобы он не видел, как его отец совершает убийство, она крепко обняла ребенка. — Если ты убьешь Феофила, я заберу сына и вернусь в Рим, — сказала она дрожащим голосом.

— Это мой сын, и те склоны гор ты больше никогда не увидишь, — сказал ей Атрет, и она увидела, как побелела у него рука, сжимающая рукоять оружия.

— Ты хочешь убить и меня? — спросила Рицпа, рассерженная, но не удивленная его упрямством. — Ну что ж, давай, если это тебе доставит радость.

— Не горячись, Рицпа, — спокойно сказал Феофил. — Атрет не причинит тебе никакого зла. Он хочет, чтобы ты была с ним. — Он перевел взгляд на Атрета. — Просто Атрет думает, что ненавидит меня.

Атрет насторожился.

— Я знаю, что ненавижу тебя.

— Потому что я римлянин.

— И не только.

— Он думает, что ты сообщаешь о нас в каждом гарнизоне, мимо которого мы проходим, — сказала Рицпа, и Атрет бросил на нее сверкающий гневом взгляд.

— Если бы это было так, Атрет, тебя бы уже давно схватили, — сказал Феофил, глядя германцу прямо в глаза, поскольку ему нечего было скрывать от этого человека.

— А еще он думает, что ты собираешься разузнать о слабых и сильных сторонах хаттов, — сказала Рицпа.

— Женщина, ты слишком много болтаешь!

— Наверное, тебе не следовало умалчивать о своих подозрениях, — сказал Феофил. — Необходимую информацию я мог бы собрать и где–нибудь еще, и сделал бы это так, что ты ни в чем бы меня не заподозрил. Прости меня, что я не столь догадлив. Я показываю тебе путь в Германию только с одной целью, Атрет. Я хочу принести твоему народу Благую Весть. И Бог призвал меня сделать это любой ценой. Хорошо, если хочешь, больше мы не будем останавливаться в тех местах, где расположены римские гарнизоны.

Сам себе удивившись, Атрет поверил римлянину, но это обстоятельство озадачило его еще больше.

— А где мы будем покупать все необходимое? — спросила Рицпа. — У нас осталось не так много провизии.

— Леса здесь богатые, — сказал Феофил, откинувшись на тюки. — А весна скоро будет в самом разгаре. Так что мы найдем в лесу едва ли не все, что нам нужно.

Атрет внимательно смотрел на него. До Рейна оставалось всего несколько дней пути, но до территории хаттов было еще далеко.

Убрав гладий обратно в ножны, Атрет улегся у костра и стал смотреть на огонь. С убийством Феофила он повременит.

В конце концов, какую жертву он может предложить Тивазу по возвращении домой, как не кровь римского сотника?

Когда они дошли до утеса, с которого открывался вид на Рейн, Атрет поднял вверх сжатую в кулак руку и издал такой рык, от которого у Рицпы по спине пробежал холодок. Феофил засмеялся, разделяя радость Атрета.

Они шли на север по обрывистому берегу, но потом свернули в сторону, чтобы не вступать на территорию вангионов, трибосов, неметов и убиев, которые жили по берегам этой реки. На отдых они расположились возле теплых источников, и Рицпа спокойно искупалась вместе с Халевом, пока мужчины охотились. Когда мужчины вернулись, Атрет нес на своих плечах самца косули.

Ночь в германских лесах наступила быстро. Выли волки. В темноте двигались неясные тени. Звуки казались какими–то незнакомыми. Рицпа не могла избавиться от недобрых предчувствий даже с восходом солнца. В этой стране, среди густого леса, путников со всех сторон окружала давящая тьма. У Рицпы было такое ощущение, будто за ними кто–то постоянно следит и бесшумно крадется, идя параллельно с ними и прячась за деревьями.

Прямо над Рицпой на ветку села ворона, и Рицпе показалось, будто она физически ощущает давление темных мыслей и предрассудков. Ведь эта огромная птица прилетела сюда не к добру. Рицпе пришлось заставить себя вспомнить, что глядящая на нее ворона сотворена Богом, как и эти горы, которые отделяют ее от такой знакомой ей цивилизации, или здешние леса, и даже тот воздух, которым она дышит, — все это сотворено Богом и находится в Божьих руках.

О Господи, Боже, земля и все, что на ней, — все это сотворено Тобой. Ты властен над всем, что я вижу, и даже над тем, чего я не вижу. Чего же я тогда боюсь?

— Что случилось? — спросил Атрет, увидев, как она напряжена.

— Не знаю, — ответила Рицпа. Потом она посмотрела на Феофила. — Мне кажется, что нас окружает тень смерти.

Нахмурившись, Атрет огляделся вокруг. Он давно был уверен в том, что женщины обладают даром пророчества и острой интуицией. И чувства Рицпы он не сбросит со счетов только потому, что она из Ефеса.

Все вокруг застыло неподвижно. От нависшей звенящей тишины у Рицпы свело в животе, а сердце забилось сильнее.

Не слышно было даже пения птиц. Не было видно никаких зверей. Все затаилось. Прошло одиннадцать лет, с тех пор как Атрет в последний раз сражался в этих лесах с римлянами, но у него еще были свежи воспоминания, а с ними и понимание обстановки. Эта тишина предупреждала его о том, что произойдет. Он вынул свой гладий и закричал по–германски, назвав себя. Но было слишком поздно, поскольку еще до того, как он успел раскрыть рот, раздался барит. Этот приводящий в ужас воинственный клич доносился из–за деревьев вокруг путников и над ними.

Рицпе показалось, что у нее волосы встали дыбом.

— Что это?

Резкий и прерывистый крик возрастал, становился все громче и раскатистее — воины поднесли свои щиты к лицам, кричали в эти щиты и яростно били по ним. Звук от этого становился просто ужасающим. Приводящим в трепет. Зловещим.

Прислушиваясь к усиливающемуся звуку, Атрет понял, что совершил ошибку, возможно, фатальную ошибку. Они находились в небольшой лощине, совершенно беззащитные.

— Туда! — закричал он Рицпе, подталкивая ее к поваленному дереву. — Спрячься там и не высовывайся!

Потом он вышел на открытую дорогу и поднял руки. В одной из них он держал гладий, а другую сжал в кулак. Стараясь перекричать нападавших, он закричал:

— Я хатт!

— Это не поможет, — сказал Феофил, вынимая свой меч. Воинственные крики навеяли на него воспоминания о давних битвах. Он знал, на что может рассчитывать, и настроение у него от этого лучше не стало. Сражение будет коротким, и если они вообще выживут, это будет самой настоящей Божьей благодатью.

Крики внезапно прекратились, и до путников донесся тяжелый топот бегущих людей.

— Они приближаются, — сказал Атрет.

Феофил прислушивался, и его лицо стало мрачным.

Германцы появились на дороге впереди и позади них. Полетели стрелы и копья. Увернувшись от фрамеи, Атрет бросился на ближайшего атакующего. Издав свой воинственный крик, он добил упавшего противника. Заплакал Халев. Атрет тут же накинулся на еще двух воинов и быстрыми движениями разрубил их, даже не чувствуя ссадины от меча на боку.

Феофил отражал удары и рукояткой своего гладия свалил с ног одного из нападавших. Он едва не остался без головы, но успел резко нырнуть вниз, и меч просвистел в миллиметре от его волос. В следующее мгновение он нанес кулаком разящий удар в солнечное сплетение какому–то молодому воину.

Атрет подобрал с земли фрамею и швырнул ее. Она пронзила воина, который собирался напасть на Феофила сзади. Воин захрипел и упал замертво.

Нападение закончилось так же внезапно, как и началось. Германцы растворились в лесу, и вновь наступила тишина.

Атрет тяжело дышал, его кровь просто кипела. Он издал торжествующий и в то же время презрительный крик.

Один из молодых воинов, раненных Феофилом, застонал — к нему вернулось сознание. Атрет бросился к поверженному противнику, его лицо горело от ярости, а его намерения были вполне ясны без слов. Феофил преградил ему путь.

— Хватит, и так уже довольно убитых.

— Уйди с дороги!

Обнажив свой гладий, Феофил не позволил Атрету добить раненого.

— Я сказал «нет»! — закричал он в лицо Атрету.

— Это маттиасы. — Выругавшись, Атрет толкнул Феофила плечом и сделал резкое движение в сторону. Феофил снова преградил ему путь и своим железным кулаком сильно ударил германца по голове.

— Однажды я уже едва не свернул тебе шею, — сказал он, когда Атрет зашатался. — С Божьей помощью я справлюсь с тобой и сейчас. — Своей тяжелой ладонью он сжал Атрету горло. — Я пришел в Германию не для того, чтобы убивать. — Он оттолкнул Атрета от себя. — И не для того, чтобы стоять в стороне и смотреть, как это будешь делать ты!

Горячая кровь Атрета постепенно стала остывать. Тяжело дыша после битвы, чувствуя жар в легких, он встал перед римлянином.

— Я должен был убить тебя еще тогда, когда увидел Рейн, — процедил он сквозь зубы. Потом сделал шаг вперед. — Я убью тебя сейчас!

Феофил прямым ударом в грудь отбросил его назад и принял боевую стойку.

— Давай, попробуй, если считаешь это своим долгом. Ну что же ты, давай!

Тут до ушей Атрета донесся плач Халева. Нахмурившись, он сделал шаг назад и опустил свой гладий.

— Где Рицпа?

— Ты сам сказал ей спрятаться за тем деревом.

Не увидев ее, Атрет направился к поваленному дереву, удивляясь тому, почему она не осталась с его сыном. Может быть, она в страхе спряталась под деревом? А может быть, убежала в лес, забыв о мальчике и бросив его на произвол судьбы?

— Рицпа!

Подтянувшись, Атрет перепрыгнул через дерево. Равновесие он умел сохранять прекрасно.

Халев сидел на коленях у Рицпы. Мальчик был залит кровью и кричал. Атрет даже задохнулся от гнева.

— Что с ним случилось? — прохрипел он, когда увидел, что Рицпа гладит малыша по лицу, пытаясь его успокоить. — Куда он ранен? — Подойдя к ней, он взял сына на руки.

Только теперь он увидел стрелу, торчащую у Рицпы из груди, и понял, что Халев был залит ее кровью. С малышом ничего не случилось.

Феофил услышал гортанный крик Атрета и оставил двух маттиасов, лежащих у его ног. Подойдя к поваленному дереву, он обошел его и увидел Атрета, сидящего на коленях и нежно прикасающегося рукой к щеке Рицпы. Он что–то говорил ей на германском. Подойдя ближе, Феофил увидел рану. Она была смертельной.

— О Иисус, — тихо произнес он.

Атрет левой рукой уперся в грудь Рицпы, а правой вырвал стрелу. Будучи в шоковом состоянии, Рицпа не издала ни звука. Атрет отбросил стрелу, а из раны хлынула кровь. Атрет закрыл рану ладонью, пытаясь остановить кровотечение, но это не помогало. Дотронувшись до побледневшего лица Рицпы, Атрет умоляющим голосом говорил с ней.

— Не умирай. Ты слышишь меня? Не умирай.

Ей становилось трудно дышать, кровь уже появилась на ее полураскрытых губах, текла из уголка рта.

— Иисус, о Иисус, — произнес Феофил, опускаясь на колени.

— Рицпа, — сказал Атрет, хлопая ее по щекам. — Либхен, не… — Ее глаза стали какими–то другими. Атрет увидел это и понял, что это означает. — Нет! — Его охватил страх, которого он никогда не испытывал раньше.

Он ее терял. Что он будет без нее делать?

— Обратись к своему Богу! — в отчаянии закричал он, и по его щекам потекли слезы. Атрет бездумно тер пальцами ее побелевшее лицо. — Обратись к своему Богу сейчас же! — Он столько раз видел смерть, но никогда не думал, что смерть может постигнуть и Рицпу.

Ее дыхание стало другим. Резкое и быстрое, оно теперь стало медленным и спокойным.

— Ты мне нужна, — прохрипел Атрет.

Рука Рицпы задрожала, как будто она хотела прикоснуться к нему, но у нее не было сил. Она издала длинный и тихий вздох и замерла. Ее тело расслабилось и стало совершенно неподвижным.

— Нет, — снова закричал Атрет и положил ладонь ей на шею. Пульс не прощупывался. — Нет! — закричал он в безутешном горе. Слова родного языка лились у него рекой, и он уже не скрывал тех чувств, которые когда–то прятал от всех, с которыми когда–то боролся. Он взял ее лицо в ладони. Ее глаза были открытыми, неподвижными, ничего не видящими, губы слегка приоткрылись.

Кровь, которая текла с губ, перестала течь. Рана на груди тоже больше не кровоточила.

Встав, Атрет простер вверх залитые ее кровью руки и издал крик бесконечного отчаяния. Он кричал снова и снова, а его сын, на какое–то время всеми брошенный и забытый, тоже плакал.

Феофил подошел к Рицпе и положил руки на ее неподвижное тело. Пока Атрет изливал свое горе и отчаяние, Феофил в молитве с верой обращался ко Христу.

Для Бога нет ничего невозможного. Ничего.

Римлянин не произнес ни слова, в его голове не было в этот момент ясных мыслей, но его душа взывала к Богу о том, чтобы Рицпа вернулась к ним. Ради ребенка. Ради того человека, который все еще пребывал во тьме.

Атрет рухнул на землю. Ему было трудно дышать. У него было такое ощущение, будто кто–то его душит. Задыхаясь, он хватал ртом воздух. Перед его глазами стояли все те, кого он лишил жизни, а также все любимые и родные его сердцу люди, которых тоже давно не было в живых. Атрет сел, упершись локтями в колени, опустил голову и заплакал.

Феофил не переставал молиться.

Халев с трудом поднялся и приковылял к своей мертвой матери. Шлепнувшись на землю с ней рядом, он положил голову ей на колени и стал сосать свой большой палец.

Когда Халев перестал плакать, Атрет поднял голову и посмотрел на него. Увидев ребенка рядом с неподвижным телом Рицпы, Атрет закрыл глаза. Как он теперь будет растить Халева в одиночестве? Феофил продолжал стоять перед Рицпой на коленях, плотно закрывая руками ее рану. Что мог сделать этот бывший сотник? Что теперь толку от его молитв?

— Оставь ее. Она мертва. — Феофил не пошевелился. — Она мертва, говорю тебе, — повторил Атрет, становясь на ноги. — Думаешь, я не знаю, когда человек действительно мертв?

Его гневные слова повисли в холодном воздухе, и над лесом снова воцарилась тишина. Сквозь сильное сердцебиение Атрет почувствовал, что все окружающее его творение, которое только что было безмолвным, внезапно окуталось легким шепотом ветра. Германец встревоженно посмотрел вокруг себя, вздрогнул, ощутив дуновение ветра… И его охватила дрожь, потому что он почувствовал страх от присутствия какой–то неведомой силы, которая теперь окружила их.

Его дыхание вновь сбилось, а глаза округлились, когда он увидел, что Рицпа зашевелилась, глубоко вздохнула, а ее глаза вдруг широко открылись и посмотрели на Феофила. «Иисус», — тихим и удивленным голосом произнесла она, а Атрет снова упал, как подкошенный. Вцепившись руками в землю, он лежал ничком, лицом вниз, и его сильно трясло.

Феофил убрал руки от Рицпы и, тоже весь дрожа, нежно провел рукой по ее щеке. «Слава Богу», — сказал он севшим голосом, испытывая неимоверное облегчение. Не веря собственным глазам, он снова прикоснулся к ней.

— Он был со мной, — сказала Рицпа, ее глаза сияли. — Я чувствовала, как Он прикоснулся ко мне.

Та сила, которая заставила Атрета пасть ниц, так же быстро подняла его на ноги. С бешено колотящимся сердцем он подошел к Рицпе поближе, с ужасом глядя на нее.

— Она была мертва! — прошептал он.

Издав победоносный крик, Феофил встал и отошел в сторону, им владело теперь только бесконечное чувство радости. Смеясь и плача одновременно, он схватил Атрета за руки.

— Скажи мне теперь, что у Христа нет никакой силы! Скажи мне теперь, что Он мертв! Он был с самого начала, Он есть и всегда будет. Наш Бог всесилен! — Феофил отпустил германца и воздел руки в знак ликования и благодарности. — Господь Всемогущий! — Его голос пронесся эхом по темному лесу. — Эль — Элион, Бог Всемогущий!

Продолжая дрожать, Атрет опустился перед Рицпой на колени, по–прежнему не в силах поверить в то, что произошло у него на глазах. Едва переведя дыхание, он протянул к ней руки, прикоснулся и тут же отдернул руки. По спине пробежали мурашки, потому что ее лицо пылало, а глаза сияли так, как никогда раньше. От нее исходило какое–то сияние.

Их взгляды встретились.

— Он был здесь, с нами.

— Я верю тебе.

— Не бойся, — сказала Рицпа и протянула к нему руки. — Не нужно ничего бояться. — Она нежно прикоснулась рукой к его щеке. — Бог любит тебя.

У Атрета застрял ком в горле от переполнявших его чувств, и он не мог ничего сказать. Взяв Рицпу за руку, он поцеловал ее ладонь, по его щекам текли слезы. Он прикоснулся к ее лицу. Только после этого он увидел, что ее туника обагрена кровью. Он решил осмотреть ее рану и остановить кровотечение. Дрожащими руками вынув свой нож, он аккуратно разрезал шерсть ее туники на груди. Но когда он откинул кусок материи, то обнаружил, что кожа Рицпы в этом месте совершенно гладкая. Нахмурившись, он стал искать рану.

Пораженный, он дотронулся до ее кожи и снова вздрогнул. О том, что здесь была рана, теперь говорил только небольшой шрам над левой грудью Рицпы, совсем рядом с сердцем. Получив такую рану, никто не мог бы остаться в живых.

Рицпа была мертва. Атрет знал это так же хорошо, как и то обстоятельство, что он сам сейчас жив. И так же хорошо он понимал, что Феофил не сотворил здесь никакого чуда. Не сделал его и Тиваз. Это мог сделать только Бог. Бог Хадассы. Бог Рицпы. Бог, Которого Атрет с такой надменностью и самоуверенностью отвергал как слабого, ничтожного, ни на что не годного.

Атрет снова отдернул от нее руки и отступил. Он не понимал, как именно Бог все сделал, но теперь уже не мог отрицать той силы и власти, которую он только что увидел и почувствовал. В его голосе была слышна твердость и уверенность, когда он сказал:

— Твой Бог есть Бог всех богов и Господь всех царей!

Атрет повернулся к Феофилу. В одно мгновение вся его враждебность к римлянину исчезла.

— Я отдаю Ему свой меч!

Феофил знал, что означает такая германская клятва: произнесший ее воин полностью доверяет Богу свою честь и всю свою жизнь.

— Точно так же как я отдал Ему свой, когда пришел в Его Царство, — с этими словами Феофил протянул Атрету руку.

Атрет сжал его руку в своей.

— Крести меня, — сказал он Феофилу. Это была не просьба, это было требование. — Крести меня, чтобы и я принадлежал Ему.

Феофил обнял Атрета за плечи.

— Начнем.

…и дало плод, который взошел и вырос…

— Крещу тебя во имя Отца, Сына и Святого Духа, — сказал Феофил, крестя Атрета в первом же ручье, который им встретился. Атрет опустился на колени. Поддерживая германца, Феофил наклонил его назад. — Погребенного во Христе, — сказал он, погружая его в воду, — и воскресшего для новой жизни. — С этими словами он снова поднял его из воды.

Атрет встал, с него стекала вода. Повернувшись, он увидел Рицпу, стоявшую по щиколотки в воде и державшую на руках его сына, и принял еще одно решение, которое должно было определить всю его последующую жизнь.

— Я объявляю Рицпу своей женой.

С лица Рицпы сразу спало мечтательное выражение.

— Что?

— Но ты же сказала, что любишь меня!

Его взгляд заставил ее сердце биться с удвоенной скоростью, ей захотелось убежать. Она вышла из воды на берег.

— Но я люблю и Феофила, так же как Тимона, Поркию, Вартимея, Камеллу, Тибулла, Мнасона…

— Ты говорила, что никогда не будешь лгать мне, — сказал Атрет; его глаза смотрели на нее остро и пронзительно.

— Я и не лгу!

Он вышел из воды, встал перед Рицпой и протянул к ней руки.

— Дай мне мальчика.

— Зачем?

— Дай мне сына.

Рицпа подчинилась, испытывая при этом необъяснимую тревогу. Атрет взял ребенка, поцеловал его в щеку и опустил на ножки. Выпрямившись, германец едва заметно улыбнулся. У Рицпы закружилась голова, и она отступила на шаг. Конечно, это не помогло, и Атрет тут же обнял ее. Оказавшись в его объятиях, Рицпа успела только вздохнуть, прежде чем он ее поцеловал. Прошло довольно много времени, когда, наконец, он выпустил ее из своих объятий, и к этому моменту она уже не могла ясно соображать.

— Ты любишь тех людей, — согласился он, — но не так, как меня.

— Я не знаю, разумно ли мы поступим, если станем мужем и женой, — сказала Рицпа с дрожью в голосе, встревоженная силой чувства, которое пробудилось в ней. — И ты, и я.

Феофил стоял в ручье и смеялся.

— Это будет Божьим благословением! — Он повернулся к ним, широко улыбаясь. — Или ты забыла, что Сам Бог свел вас вместе еще в Ефесе?

— Но не как мужа и жену! — сказала Рицпа, стараясь, чтобы между ней и Атретом сохранялась хоть какая–то дистанция. Ей нужно было время, чтобы все обдумать, а рядом с ним она никак этого сделать не могла. Хорошо ли испытывать к мужчине такое сильное влечение? По–христиански ли это? Она посмотрела на Феофила, как бы ища у него помощи, но он, судя по всему, был доволен.

Атрет не намеревался отпускать ее до тех пор, пока она не сдастся.

— Мы с тобой отец и мать одного ребенка. Поэтому мы просто должны стать мужем и женой. Скажи «да». — Она медлила, и Атрет обнял ладонями ее голову. — Скажи «да». Одно только слово. Да. — Он поцеловал ее снова, так же страстно, как и в прошлый раз.

— Феофил! — воскликнула Рицпа, когда Атрет наконец–то дал ей возможность перевести дух.

— Соглашайся, Рицпа, — улыбаясь, сказал Феофил. — В этом человеке есть одно качество, которое тебе следовало бы усвоить давным–давно. Если он что–то задумывает, передумать его может заставить только Бог!

Атрет держал ее в своих объятиях, и, по мере того как он вглядывался в ее лицо, его взгляд становился мрачнее.

— Почему ты медлишь?

— Что тебя заставило это сделать?

— Что заставило? Твоя смерть открыла мне глаза. Ты мне нужна, и не только ради Халева, ты нужна мне самому.

Рицпа не могла взглянуть Атрету в глаза, не испытывая какой–то непонятной слабости. Закрыв глаза, она искренно молилась, ее сердце взывало к Господу. Этого ли Ты хочешь от меня, Господи? Или же это только побуждение плоти?

Не хорошо быть человеку одному.

Эти слова вошли в ее сознание настолько отчетливо, что ей показалось, будто кто–то прошептал ей их.

Она почувствовала, как пальцы Атрета нежно прикоснулись к ее шее, и вздрогнула. Открыв глаза, она посмотрела в глаза Атрету и увидела в них такую мягкость и такую уязвимость, о существовании которых она даже не подозревала. Им управляло не только желание. Он любил ее. Любил по–настоящему.

Господи, Боже, не дай мне стать камнем преткновения. Не оставь его в одиночестве. Помоги мне стать светом на его пути. Ты знаешь, как мой язык порождает ненужные проблемы.

И снова она услышала шепот.

Надейся на Господа всем сердцем твоим, и не полагайся на разум твой.

Рицпа взяла Атрета за руку.

— Не ради Халева только, Атрет, но и ради самой себя, я буду твоей женой, — сказала она. Она с трудом сдержала слезы, когда увидела в его глазах блеск радости. Неужели она действительно так дорога ему? Ей никогда не приходило в голову, что этот тяжелый и жестокий человек способен на столь нежные и глубокие чувства.

Я так глупа, Господи. Смогу ли я когда–нибудь увидеть его Твоими глазами и Твоим сердцем?

Феофил вышел из ручья и направился к ним. Подойдя к ним, он протянул им свои руки. Атрет взял его за правую руку, а Рицпа — на левую.

— Господи, Боже, мы предстоим перед Тобой в этот день, чтобы соединить Атрета и Рицпу узами брака. Будь с нами, Иисус, в это особенное время. — Феофил посмотрел на Атрета. — В христианском браке, Атрет, муж является главой жены, как Христос является Главой Церкви и Спасителем тела Церкви. Но как Церковь подчинена Христу, так и ты должен подчиняться Христу, а Рицпа будет слушаться тебя во всем. Люби ее так, как любит тебя Христос, Который отдал Себя за тебя. Самоотверженно, с готовностью, если надо, и умереть за нее. Люби ее так, как любишь самого себя. Поддерживай и защищай ее, что бы ни случилось.

— Обещаю.

Феофил посмотрел на Рицпу и улыбнулся.

— Будь послушна Атрету, сестра моя в Господе. Повинуйся ему и Господу. И уважай его как своего мужа.

— Обещаю.

Халев стоял и с любопытством смотрел вверх, на то, как Феофил соединяет вместе руки матери и отца.

Атрет с трепетом взял руки Рицпы в свои. Феофил взял их соединенные руки в ладони.

— Повинуйтесь друг другу в страхе Божьем. Нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе и призваны жить в согласии с Божьей волей, а не со своей собственной. Помните нашего Господа, Иисуса Христа, Который умер ради нас на кресте и воскрес на третий день. Наш Бог долготерпит и милосердствует. Он не завидует, не превозносится, не гордится. Иисус не бесчинствует, не ищет Своего, не раздражается. Господь никогда не радуется неправде. Христос Иисус всего надеется, все переносит. Его любовь никогда не перестает.

И потому, возлюбленные, помните об этом и следуйте Его пути. Идите, как дети света. Будьте всегда вместе. Повинуйтесь друг другу в любви Христа и живите так, чтобы радовать Иисуса Христа, нашего Господа.

Отпустив руки, Феофил попросил Атрета и Рицпу опуститься на колени перед Богом и сам сделал то же самое. Притихший, с широко раскрытыми глазами, Халев прильнул сбоку к Рицпе, а Феофил тем временем положил одну руку на ее голову, а другую — на голову Атрету.

— Господи, Боже, Творец всего сущего на земле, сотворивший этих мужчину и женщину, прошу Твоего благословения на них, когда они пойдут по жизненному пути как муж и жена.

— Прошу Тебя, Господи, — тихо сказала Рицпа, склонив голову.

— Пусть они растят своего сына, Халева, чтобы он славил имя Твое.

— Мы сделаем это, — поклялся Атрет.

— Пусть ангелы защищают их от врага, который пойдет против них и будет стараться сбить их с истинного пути.

— Прошу Тебя, защити нас, Господи, — прошептала Рицпа.

— Дай им возможность растить детей, чтобы они прославляли имя Твое.

— Сыновей и дочерей, — подхватил Атрет, и Рицпа почувствовала, как по ее лицу и по всему телу пробежал жар.

Феофил улыбнулся и продолжил:

— Господь Иисус, пусть Атрет и Рицпа с радостью служат Тебе и каждый день пребывают в Твоем присутствии, зная, что только Ты есть Бог. Ты сотворил их по образу Своему, дал им жизнь, чтобы они исполняли Твою волю. Ты есть их щит и их сила. Пусть они никогда не полагаются только на свой разум, Господи, но полагаются на Тебя и знают, что Ты всегда с ними, чтобы Ты мог сделать прямыми их пути.

— Дай нам возможность радовать Тебя, Господи, — сказала Рицпа.

— Господь Иисус, — сказал Феофил, — что бы с нами ни случилось, пусть через них к другим людям придут Твои безграничные благодать и милость. Аминь.

— Аминь! — сказал Атрет и встал, помогая встать и Рицпе. Его голубые глаза сияли, он весь дрожал. Щеки у него пылали. Рицпа боялась, что сейчас он заключит ее в свои объятия и снова начнет целовать прямо перед Феофилом.

Но вместо этого Атрет склонил голову, поцеловал ее руки и отпустил ее.

— Тебе нужно смыть кровь с туники, — сказал он и наклонился к Халеву. — Пойдем, малыш. Тебе тоже нужно вымыться. — Подняв Халева, он встал и подбросил мальчика высоко в воздух. Халев радостно закричал и засмеялся. Атрет поймал его и побежал к ручью, а Рицпа ошарашенно смотрела ему вслед. Она испытывала разочарование и облегчение одновременно. Ей никогда не понять этого человека. Никогда!

— Скажи Атрету, что я разожгу костер и посмотрю вокруг, — сказал ей Феофил, взваливая на спину багаж.

Рицпа взглянула на Феофила, смутившись тем, что совсем забыла о его присутствии. Римлянин широко улыбнулся ей.

— Ну и денек выдался…

— Спасибо тебе, — сказала Рицпа, и на глазах у нее заблестели слезы благодарности. Она обняла его за шею и поцеловала в щеку. — Спасибо за то, что ты молился за меня, — глухо произнесла она, не в силах больше выговорить ни слова.

Опустив на землю вещи, Феофил ненадолго задержал ее.

— Я уже давно молюсь за вас обоих, — с этими словами римлянин потрепал Рицпу по щеке, как если бы перед ним стояла его дочь. — Твой муж сказал, чтобы ты постирала свою тунику.

— Я так и сделаю, — сказала Рицпа, и ее глаза снова засияли. Она взяла его руку в свои. — Я люблю тебя, Феофил, и благодарю Бога за то, что ты мой брат. Что было бы с нами… — ее голос прервался.

— Иди, родная. Твой муж ждет.

Смахнув слезы, Рицпа улыбнулась и ушла.

Феофил, взвалив на плечо вещи, стоял и смотрел, как Рицпа идет к ручью, где Атрет играл с Халевом. Она подошла к воде, и Атрет двинулся ей навстречу. Наклонившись, он поцеловал ее.

Глядя на них, Феофил испытал острое чувство одиночества. Бывали минуты, когда его отшельническая жизнь казалась ему особенно мучительной, как, например, сейчас, когда ему пришлось уединиться от Рицпы и Атрета, потому что отношения этих людей претерпевали важные изменения. Он видел, какие пламенные чувства они испытывали друг к другу всю дорогу от Ефеса до Германии, и молился о том, чтобы они не совершили греха. Бог знал их природу и их нужды. Он даровал им эти чувства и все усмотрел. И вот теперь они стали мужем и женой.

Что касалось самого Феофила, то ничего не поделаешь — воинам запрещено вступать в брак. Хотя этот запрет то и дело нарушался. До того как обрести спасение и веру, Феофил сгорал от страсти и предавался греху. Женщины в его жизни были главным наслаждением.

Но, когда он стал христианином, все изменилось.

И вот теперь, когда он уволился с военной службы, жизнь изменилась. Никто не запрещал ему теперь вступить в брак, но он не был уверен в том, что такова Божья воля относительно его жизни. И желание иметь семью в нем уже не было таким сильным, как раньше. Двадцать один год из своих сорока он провел в сражениях и строительствах дорог в Риме, Германии, Ионии. Жить на этой земле ему осталось уже не так много. И эти оставшиеся годы он хотел посвятить Господу.

Но были времена…

Атрет поднял сына, посадил его на плечи и снова наклонился, чтобы поцеловать Рицпу. Феофил смотрел на них, испытывая неожиданное и мимолетное чувство зависти. Рицпа была привлекательной молодой женщиной. По ее реакции было видно, что им не трудно будет «притереться» друг к другу. Жизнь Атрета до сегодняшнего дня была тяжелой и безрадостной, но Бог дал ему радость в лице этой женщины.

«Господи, благослови их множеством детей», — сказал Феофил. Повернувшись, он взобрался на вершину холма, чтобы разжечь костер и приготовить что–нибудь поесть.

Прошло несколько часов, и Феофил увидел, как Атрет и Рицпа идут в его сторону между елями и соснами. Халев спал на плече у Рицпы, Атрет шел рядом, обнимая ее рукой за талию. Феофил впервые увидел, что между ними нет ни тени напряженности, и понял, что на них действительно было Божье благословение. Рицпа что–то сказала Атрету, тот остановился и нежно прикоснулся к ее волосам. Рицпа подняла голову, и он поцеловал ее, при этом его рука нежно и естественно соскользнула с ее плеча по руке.

Феофил отвернулся, пожалев о том, что стал невольным свидетелем такого интимного момента.

К костру они подошли даже как–то неохотно. Феофил поднял голову и улыбнулся в знак приветствия.

— Отведайте зайцев. — Он знал, что Рицпа испытывает сильное смущение, поэтому постарался сделать так, чтобы влюбленные чувствовали себя как можно непринужденнее. — В том горшке полно бобов, а в этой миске — ягод.

Атрет убрал руку с плеча Рицпы и взял на руки сына. Феофил взглянул на Рицпу и увидел, как она покраснела. Атрет опустил Халева, посадил его среди тюков и накрыл одеялом. «Садись», — сказал он, увидев, что Рицпа по–прежнему стоит поодаль от костра. Когда она подошла ближе, Атрет взглянул на Феофила. Тот жестом предложил им угощаться.

Усевшись, Атрет снял с вертела одного из зажаренных зайцев и положил его на деревянную тарелку. Туда же он положил бобов и кашу из зерен. «Садись», — еще раз сказал он Рицпе и, когда она села рядом, протянул блюдо ей. Слегка погладив ее по щеке, он стал накладывать себе. Рицпа склонила голову для молитвы, Атрет смотрел на нее и ждал, когда она закончит.

К еде Атрет отнесся так же трепетно и страстно, как весь день относился к Рицпе. Ел он быстро, бросая обглоданные кости в костер. Со своим кроликом он разделался еще до того, как Рицпа съела половину своего.

— Можешь снять с вертела еще одного, Атрет, — сказал Феофил, с интересом наблюдая за ним. Он еще никогда не видел Атрета таким голодным. — Я уже ел.

Атрет поднял голову и посмотрел на Рицпу. Она кивнула.

— Тут хватит и мне, и Халеву, когда он проснется.

— Завтра поохочусь, — сказал Атрет Феофилу, снимая с вертела последнего жареного зайца. — Здесь полно оленей.

Феофил засмеялся, несмотря на свое решение не делать этого. Было видно, что семейная жизнь требует особой заботы супругов друг о друге, но он решил воздержаться от комментариев по этому поводу. Атрету, возможно, его юмор и пришелся бы по душе, но Рицпа могла бы смутиться еще сильнее. Он откинулся назад, удобнее устраиваясь на своем багаже.

— А я думал, тебе не терпится разыскать своих соплеменников.

— Не будем торопиться, — решительно сказал Атрет, бросая очередную кость в огонь. — Останемся здесь, а ты расскажешь мне все, что знаешь об Иисусе Христе.

Такое решение Атрета не могло не обрадовать Феофила, но он был воином, поэтому не забывал о практической стороне дела.

— А как же маттиасы?

— Мы на возвышенном месте, — парировал Атрет, показавший тем самым, что помнит об этом не хуже Феофила.

— Они уже напали на нас. Могут напасть и снова.

— Они нападают на тех, кто находится в низинах, как мы сегодня. Ты двоих ранил. Я четверых убил. На нас они уже не нападут. — Атрет бросил в костер последнюю кость. — Маттиасы трусливы.

Атрет решил больше не говорить об особенностях местных племен и вернулся к прерванной теме разговора:

— Так расскажи мне об Иисусе. Хадасса говорила мне о Его распятии и воскресении. Я думал, что Он слаб. Теперь я знаю, что это не так. Он есть истинный Бог, но только мне не все ясно. Ты говоришь, что Бог послал Иисуса на землю. И в то же время ты говоришь, что Иисус есть Бог. Как это понять?

— Иисус есть Бог, Атрет. Бог Отец, Бог Сын и Бог Святой Дух, Который теперь живет и в тебе, — все они одно.

— Как такое возможно?

— Есть вещи настолько удивительные, что человеку понять их не под силу, — сказал Феофил, разведя руками и желая, чтобы Атрет спросил его что–нибудь полегче. — Я всего лишь воин Христа, и знаю только то, что есть Бог Отец, всемогущий и недостижимый по той простой причине, что в этот мир однажды пришел грех. И есть Бог Сын, Который пришел на землю, чтобы очистить нас от греха и сорвать завесу, закрывающую Святое–святых, чтобы мы могли предстать перед Всемогущим Богом и быть для Него такими же близкими, какими когда–то были Адам и Ева в Едемском саду.

Он увидел, как Атрет задумчиво нахмурился, но продолжил рассказ:

— Святой Дух приходит и живет в нас, когда мы начинаем верить во Христа, когда становимся искупленными детьми Божьими. Именно через Святого Духа Бог открывает нам свои тайны, потому что Дух исследует все, даже Божьи глубины.

— И во мне сейчас тоже живет этот Дух?

— В тот самый момент, когда ты принял Христа, Святой Дух вошел в тебя.

— Значит, я одержим этим Духом?

— «Одержим» не совсем удачное слово. Святой Дух пребывает в тебе, когда ты Его призвал, и трудится в тебе как твой Помощник.

— Но я не звал Его.

— Ты веришь в то, что Иисус есть Христос, Сын Живого Бога?

— Да. Я верю, что Он есть Живой Бог.

— И ты признаешь Его своим Спасителем и Господом?

— Он — мой Бог. Я поклялся в этом.

— Тогда знай, что Иисус дал тебе Святого Духа. После воскресения, перед вознесением к Отцу Он сказал Своим ученикам, что они будут крещены Святым Духом. Он сказал, что они примут силу, когда Святой Дух сойдет на них. Это обещание теперь касается и тебя, потому что ты поверил в Него.

Когда Атрет спросил, кто были эти ученики, Феофил начал рассказывать о них.

— Наверное, они были необыкновенными людьми, — сказал Атрет.

— Они были самыми обыкновенными людьми. Некоторые из них были рыбаками, один — сборщиком налогов, другой — бунтарем, вроде тебя. Они ничем не отличались от остальных, кроме того, что Иисус избрал их, сделав Своими последователями. Бог берет нечто обыкновенное и делает из этого нечто необыкновенное. — Феофил увидел, как растерялся Атрет, и почувствовал, что не справляется со своей задачей — ответить на вопросы германца и разъяснить ему важные духовные моменты. Нахмуренный и встревоженный взгляд Атрета ясно говорил ему, что Феофил не просвещает его, а еще больше запутывает.

Боже, помоги мне. Помоги мне найти нужные слова.

— Я обыкновенный человек, Атрет, с простыми мыслями и простой верой.

Атрет наклонился вперед, чувствуя в себе твердую решимость все понять.

— Кто такие Адам Ева, и где этот Едемский сад, о котором ты говорил?

Феофил почувствовал облегчение. О чем ни попросите Отца во имя Мое, даст вам. Вот и ответ: начни с самого начала. Он тихо и радостно засмеялся. Бог дает ответ. Пусть Атрет узнает Писание.

— Давай я лучше расскажу тебе всю историю, а не только ее конец. — Лицо Феофила засияло в свете костра, оно отразило силу и уверенность, что не могло не привлечь внимание Атрета.

Рицпа слушала, как Феофил рассказывал о сотворении неба и земли, всего того, что на земле, в том числе и человека. Подобно музыке, голос римлянина отдавался эхом в окружающей их тьме, и Рицпа обратила внимание на красоту звезд в ночном небе, которая каким–то непостижимым образом дала ей острее почувствовать реальность Божьей надежды.

— И вот, Бог сотворил мужчину по образу Своему, а из ребра мужчины — и женщину, чтобы она была мужчине другом и помощником.

Рицпе эта история показалась удивительно новой. Бог сказал — и сказанное Им стало существовать. Божье Слово с самого начала было дыханием жизни и, будет таковым всегда.

Феофил рассказал о сатане, самом прекрасном Божьем творении, самом первом из всех, который из–за своей гордости был изгнан с небес, а затем проник в Едемский сад в виде змея и соблазнил Еву совершить грех, съесть плод с дерева познания добра и зла, обещая при этом, что она станет подобной Богу. Поддавшись этому обману, Ева съела плод, а ее муж стоял рядом и молчал. Так зародился грех. Ева дала плод и своему мужу, и он тоже съел его, и в результате Бог изгнал их из сада за непослушание. Они уже не могли жить вечно, не могли находиться в присутствии Господа, но были вынуждены жить на земле ограниченное количество лет и бороться за свое существование. Так в жизнь человека пришла смерть, которая является последствием греха.

— У Адама и Евы родились сыновья, в которых уже жило семя греха. Грех пустил свои корни, и Каин стал завистливым, поэтому он убил своего брата, Авеля. По мере того как люди размножались и распространялись по земле, росла и их греховность, и все помыслы людей стали злыми. Господь пожалел о том, что сотворил человека, поэтому решил стереть человечество с лица земли, как и животных, и все остальное творение, — рассказывал Феофил. — Только один человек нашел благоволение в глазах Бога, и этого человека звали Ной.

Атрет сидел и увлеченно ловил каждое слово, чувствуя, что внутри него что–то меняется, как будто в глубинах его души пробуждалось что–то давно спящее. Он с интересом ребенка слушал историю о том, как Ной строил ковчег, как в него вошло по паре всех видов животных, как потом полил сильный дождь, который уничтожил все живое, что оставалось на земле.

— Погибло все живое на земле, кроме тех, кто был в ковчеге. Потом Бог сделал так, что вода сошла, а ковчег оказался на горе, и в том месте Бог заключил с Ноем завет. Бог сказал, что больше не будет уничтожать человечество потопом и в знак Своего завета поставил на небе радугу. После этого Ной, его жена, сыновья и жены сыновей покинули ковчег и снова стали расселяться по земле.

В этот момент проснулся Халев, который хотел есть, и Рицпа встала, чтобы покормить его кашицей с кусочками заячьего мяса.

Феофил тем временем продолжал:

— Тогда люди по всей земле говорили на одном языке, и вот однажды они собрались, чтобы построить башню до небес. Видя их намерения, Бог смешал языки и рассеял людей по всей земле. Прошли тысячи лет, прежде чем Бог снова заговорил с человеком. Он пришел к человеку по имени Аврам и сказал ему, чтобы тот оставил свою страну Ур и дом своего отца и отправился в страну, которую Бог ему укажет. Бог обещал, что потомки Аврама станут великим народом, через который все остальные народы на земле получат благословение.

Феофил поворошил костер и подбросил в него побольше толстых сучьев.

— Аврам отправился в путь, как повелел ему Бог, потому что верил в Бога, и взял с собой Сару, свою жену; Лота, амбициозного племянника, и Фарру, своего отца. Еще он взял с собой все свое имущество, в том числе и своих рабов. Когда же он дошел до той земли, в которую его направил Бог, между ним и Лотом возник спор по поводу земли, и Аврам дал своему племяннику возможность самому выбрать, где поселиться. Аврам поселился в той земле, куда пришел, а Лот отправился в сторону городов, расположенных в плодородной долине, и осел в Содоме. Бог еще раз сказал Авраму, что его потомки станут великим народом. Аврам поверил Богу, хотя знал, что его жена, Сара, была бесплодна. Сара какое–то время тоже верила в обещание Бога, но со временем потеряла терпение и решила уговорить Аврама зачать ребенка с Агарью, египетской служанкой. Аврам согласился, и Агарь родила ему сына, Исмаила. Тут же в семье начались раздоры. Агарь возгордилась, Сара стала ей завидовать. Когда Авраму было девяносто шесть лет, Господь пришел к нему и заключил с ним завет. Бог изменил ему имя, и его теперь стали звать Авраам, что означает «отец народов». Знаком этого завета стало обрезание. Обряду обрезания отныне подлежал каждый младенец мужского пола на восьмой день после своего рождения. В знак послушания завету через обрезание прошли Авраам, Исмаил и все мальчики и мужчины племени Авраама. Что до Сары, то Бог сказал, что она, несмотря на свой возраст, родит Аврааму сына, и они назовут его Исаак, что означает «смех».

Прохладный ветер шелестел среди деревьев, когда Феофил рассказывал о вражде, возникшей между Сарой и Агарью и их сыновьями. Атрет кивал в знак согласия, услышав, как Агарь и Исмаил были изгнаны из дома, потому что обещанный Богом народ должен был произойти только от Исаака.

— Бог испытал Авраама, повелев ему принести Исаака в жертву всесожжения. Авраам встал рано утром, взял с собой Исаака, дрова и отправился в то место, куда велел ему идти Господь. Там он построил жертвенник, разложил дрова, связал сына и положил его на жертвенник. Но когда он взял нож, чтобы зарезать его, ангел Господень остановил его. Авраам поверил Богу, и это вменилось ему в праведность. Бог приготовил для жертвы ягненка и заключил новый завет с Авраамом, еще раз сказав ему, что через его потомство будут благословлены все народы на земле.

Феофил наклонился вперед, его лицо освещалось огнем костра.

— Потому что именно через Авраама на земле появились люди веры, и Бог обещал всему человечеству, что от них произойдет Мессия, Помазанный, Который победит грех и даст вечную жизнь всем, кто верит в Него. — Феофил улыбнулся. — Однако я забежал вперед.

Вернувшись к повествованию, Феофил рассказал Атрету о том, как Исаак женился на Ревекке, которая родила ему двух сыновей, Исава и Иакова. Старший, Исав, продал младшему брату свое право первородства за тарелку еды, а позднее Иаков обманным путем украл у брата и отцовское благословение. Из–за этого между братьями возникла вражда, поэтому Иаков бежал к своему дяде, Лавану. Там он полюбил младшую дочь Лавана, Рахиль. Но Лаван обманул его, и Иаков женился на Лии, а только потом — на Рахили, из–за чего был вынужден работать у Лавана более четырнадцати лет. Эти две женщины, а также две их служанки родили Иакову двенадцать сыновей.

— Любимым сыном Иакова был Иосиф, сын любимой жены Иакова, Рахили. Иосиф умел разгадывать сны, и однажды он рассказал своим братьям, что наступит время, когда он будет властвовать над братьями и отцом. Братья невзлюбили Иосифа и из зависти решили избавиться от него. Сначала они бросили его в яму, а потом продали проходившим мимо купцам, которые увезли его в Египет. Там Иосиф сначала стал слугой Потифара, который служил в охране самого фараона. Иосиф был красивым юношей, и жена Потифара захотела, чтобы он стал ее любовником, но Иосиф отказался. Когда она хотела соблазнить его, он убежал. Рассердившись, она сказала мужу, что Иосиф хотел ее изнасиловать, и тогда Потифар бросил его в темницу.

Атрет цинично засмеялся.

— Значит, мужчины страдали от женщин уже в те времена, — сказал он, лежа на боку.

Рицпа посмотрела на него, меняя белье Халеву.

— Да, действительно, — сказала она, улыбаясь. — Когда мужчины слабы и поддаются страстям, вместо того чтобы следовать Господу, их ничего хорошего в жизни не ждет.

Атрет не обратил внимания на ее слова и снова повернулся к Феофилу.

Подавив улыбку, Феофил продолжил свой рассказ и заговорил о Богом данной способности Иосифа толковать сны, а также о том, как эта способность, в конце концов, помогла ему стать сначала слугой фараона во дворце, а потом и вторым по власти человеком во всем Египте. Когда наступил голод, который предсказывал Иосиф, братья Иосифа отправились в поисках продовольствия в Египет, исполнив таким образом пророчество о том, что Иосиф будет править над ними и над отцом.

— Иосиф простил их, сказав, что все то, что они сделали во зло, Бог обратил во благо.

Рицпа уложила Халева среди вещей и одеял и села рядом с Атретом.

— Прошло много лет, и в Египте к власти пришел фараон, который ничего не знал о делах Иосифа. Он видел угрозу в том, что потомков Иосифа в Египте становилось все больше, поэтому он обратил их всех в рабов. Когда же и после этого число потомков Иосифа продолжало расти, фараон приказал убивать среди них всех младенцев мужского пола. И когда родился Моисей, потомок Авраама, его положили в корзину и спрятали в камышах на берегу Нила. Там его нашла дочь фараона, которая вырастила его во дворце как своего сына. Когда Моисей стал взрослым, он пошел к своим братьям и увидел, в каких тяжелых условиях они трудятся и живут. Тогда же он увидел, как египтянин бьет еврея, и убил обидчика. Среди евреев пронесся слух об этом, и Моисей бежал в землю Мадиамскую. И однажды, когда прошли годы его отшельнической жизни, Бог заговорил с ним из горящего куста.

Феофил еле заметно улыбнулся.

— Моисей был самым обыкновенным человеком, поэтому, конечно же, испугался, когда Бог заговорил с ним. Но еще сильнее Моисей испугался, когда Бог сказал ему, что хочет, чтобы он вернулся в Египет и вывел свой народ из египетского рабства. Моисей всячески отказывался, уверяя, что у него ничего не получится. Бог сказал, что Моисей будет говорить от Его имени. Моисей отвечал, что не знает Божьего имени, поэтому евреи ему не поверят. Бог повелел Моисею говорить, что это Сущий послал его. Но Моисей и после этого боялся, что ему не поверят. Бог велел Моисею бросить на землю свой посох, и когда он так и сделал, Бог превратил посох в змею. Моисей в ужасе бежал от нее, но Бог позвал его назад и велел взять змею за хвост. И когда Моисей сделал это, змея снова превратилась в посох. И все же Моисей продолжал упираться, говоря, что ему не хватает красноречия. Бог сказал, что научит его, что ему говорить, но Моисей просил Его послать вместо него кого–нибудь другого.

Атрет фыркнул:

— Уж лучше бы Бог его просто убил.

— Бог долготерпелив, — сказала ему Рицпа, улыбаясь.

— В самом деле, — согласился с ней Феофил. — И мы должны быть благодарны Ему за это. Бог сказал, что Аарон, брат Моисея, красноречив, и что Бог будет говорить нужные слова Моисею, а Моисей передаст их Аарону, который будет говорить с фараоном. Он также сказал, что ожесточит сердце фараона, и евреи, так же как и египтяне, увидят знамения и чудеса.

— Зачем же Бог повелел вывести Свой народ такому трусу? — недоумевал Атрет.

Феофил засмеялся.

— Я тоже этому удивлялся, когда впервые услышал эту историю. Но подумай сам, если бы Моисей был сильным воином, обладающим проницательным умом и харизмой, блестящим оратором, кому бы тогда воздали славу за будущие победы?

— Моисею.

— Вот именно. А Бог берет самое немощное и немудрое этого мира, чтобы посрамить мудрых и сильных и таким образом показать, как Он силен и как мы бессильны без Него. Божья сила видна прежде всего в нашей слабости, потому что только Его силой мы можем творить великие дела.

Далее Феофил рассказал о том, как Моисей и Аарон пришли к фараону и потребовали, чтобы он отпустил Божий народ. Фараон отказался. Когда Моисей бросил на пол свой посох и тот превратился в змею, жрецы фараона проделали то же самое, пользуясь своим искусством колдовства. Но змея Моисея поглотила змей жрецов. Когда фараон и после этого отказался отпустить еврейский народ, Моисей прикоснулся своим посохом к воде Нила, и вода в реке превратилась в кровь. Однако фараон все равно ответил отказом.

Господь насылал на Египет бедствие за бедствием: жаб, ядовитую мошкару, песьих мух, падеж скота, нарывы и воспаления, град, саранчу и тьму. Во время каждого из этих бедствий фараон шел на уступки, но как только бедствие проходило, снова ожесточал свое сердце.

Атрет даже привстал.

— Он был просто глупцом!

— Он был гордым, — сказал Феофил. — Гордые люди часто ведут себя глупо.

— Девять бедствий! Жабы, мошкара, нарывы? Что же тогда должно было произойти, чтобы фараон склонился перед Богом?

— А сколько бедствий произошло в твоей жизни, Атрет? Поражение. Рабство. Унижения. Побои. Деградация. Предательство. Что заставило тебя склониться перед Богом и принять истину о том, что только Он властвует над Своим творением?

Атрет прищурил глаза, его лицо отяжелело.

Феофил заметил это и подумал, не слишком ли он дает волю своим словам, обижая при этом человека, вместо того чтобы научить его. Он говорил все, что сам знал, ничего не смягчая. И теперь ждал, предоставив право выбора Атрету, как уже не раз делал раньше.

Атрет вспомнил Юлию. Он вспомнил многое другое, что произошло в его жизни с того времени, когда он еще был совсем юношей и сражался за свой народ. Он вспомнил все то, что он перенес, когда сражался на аренах Рима, чтобы выжить. И все эти годы Тиваз оставался молчаливым и безразличным к нему. Однако Атрет все равно взывал к этому богу, а не к Иисусу. Даже после того как Хадасса свидетельствовала ему о Благой Вести.

— Ты говоришь правду, — сказал он. — Я был так же глуп, как тот фараон.

— Но Бог постоянно трудится в тебе, Атрет, — сказал Феофил, испытывая к этому варвару самые теплые чувства.

Атрет грустно засмеялся, не испытывая в себе никаких важных перемен, кроме жгучего любопытства и желания узнать о Боге все, что только возможно.

— Продолжай. — И снова в голосе Атрета звучало требование, а не просьба; гордый германец не мог себе позволить проявить смирение.

— Бог сказал Моисею, что пошлет на Египет ангела смерти и что все первородные в этой земле умрут — от ребенка фараона, восседавшего на троне, до детей рабов.

— Это была месть.

— Возмездие. И надежда. Бог сказал Моисею, что фараон не послушает его, поэтому на египетской земле совершатся еще большие чудеса. Бог также повелел Моисею научить израильский народ, что им следует сделать, чтобы смерть прошла мимо них. Моисей собрал евреев и сказал им, что каждая семья должна взять годовалого агнца мужского пола, без изъяна, и заколоть его вечером. Кровью этого агнца нужно помазать косяки дверей своих домов. И если Бог увидит кровь, Он пройдет мимо, и та семья не пострадает от бедствия, которое падет на всех остальных жителей Египта. И кушанье, которое израильтяне приготовили из этого агнца, называлось и до сих пор называется Пасха.

Феофил развел руками.

— То, что Бог сделал полторы тысячи лет назад для еврейских рабов, страдающих от непосильного гнета, Он сделал для всех нас, послав нам Иисуса Христа, нашего Господа. Когда Христос пролил ради нас кровь на кресте, Он тем самым разорвал цепи греха и дал нам вечную жизнь.

От этих слов Феофила Атрет почувствовал дрожь во всем теле.

— Но почему Иисус не пришел на землю уже тогда, почему столько времени ждал?

— Не знаю, — откровенно сказал Феофил. — На многие свои вопросы я так и не получил ответа. Если бы я знал о Боге все, то мог бы поместить Его в бурдюк с вином или в кувшин. Да и что бы это был за Бог, если бы я смог Его постичь своим ограниченным умом? Бог для всего выбирает самое лучшее время. В Писании мы много раз видим, как Бог учит и испытывает человека. С самого сотворения мира и до нынешнего момента Бог дает спасение всякому, кто хочет его получить. Этот дар дается по Его благодати, а не по нашим заслугам.

— Или оценкам, — тихо добавила Рицпа. — Ты говоришь, Феофил, а я не могу все это спокойно слушать. Иисус оставил Свой небесный престол, Свою славу и честь, принял облик обыкновенного человека. Он страдал и умер. Ради меня. — Она приложила руку к сердцу. — И что я делаю? Я, скорее всего, принимаю мое спасение как должное. Забиваю голову чем–то ненужным, например, сколько времени нам еще идти до народа Атрета или что его соотечественники подумают обо мне, когда мы там окажемся. — Ее глаза повлажнели. — О, если бы Бог вложил мне в голову и в сердце мысли о том, что Он сделал для меня, чтобы я думала об этом каждый раз, просыпаясь.

— Так думай об этом, — с чувством сказал ей Феофил. Сколько раз он сам ловил себя на мысли, что планирует служить Господу в будущем, вместо того чтобы славить Его сейчас. Сколько раз они просыпались рано утром, произносили уже приевшиеся слова молитвы и погружались в рутину очередного дня. И потребовались нападение Маттиасов и смерть Рицпы, чтобы они остановились и задумались обо всем как следует!

Атрет потрепал Рицпу по щеке, чтобы привлечь ее внимание.

— Первым делом по утрам мы будем славить Бога. — Она положила свою руку на его плечо, и ее глаза светились такой любовью, что Атрет физически ощутил тепло этой любви. Он хотел, чтобы Рицпа была как можно ближе, поэтому придвинулся к ней вплотную и обнял ее одной рукой. Она тоже прильнула к нему и положила голову ему на плечо.

Феофил продолжил свой рассказ:

— Это бедствие наступило ровно в полночь, и ни одна египетская семья его не избежала. Фараон позвал Моисея и Аарона и сказал, чтобы все израильтяне шли в пустыню, поклониться своему Богу, и взяли с собой все свое имущество. Египтяне призвали их поторопиться, потому что боялись, что если евреи останутся, то все египтяне погибнут. Они даже подарили евреям серебро и золото. И вот, шестьсот тысяч одних только мужчин, не считая женщин и детей, пешком последовали за Моисеем из Раамсеса в Сокхоф, а с ними шло множество других людей вместе со стадами и домашними животными.

— Это были египтяне?

— Да. Всякий, кто верит в Бога, является Его чадом, — сказала Рицпа.

Феофил улыбнулся ей и продолжил:

— Бог сказал Моисею, что если какой–нибудь инородец присоединится к ним и пройдет обряд обрезания, к нему нужно относиться как к соотечественнику, потому что он стал частью завета. И впереди них шел Бог в виде облака днем и в виде огненного столпа ночью, чтобы освещать им путь. Но фараон и после этого снова ожесточился сердцем и послал за ними погоню. И когда израильский народ подошел к Чермному морю, людям стало страшно. Моисей обратился к ним и сказал: «Если будете стоять спокойно, Господь будет бороться за вас». Но Бог сказал ему, чтобы он шел вперед и простер руку свою к морю, и когда Моисей сделал это, вода в море расступилась. Евреи прошли дальше по сухому дну, и облако стояло за их спинами. Фараон и его войско пытались их догнать, но как только последний еврей ступил на другой берег моря, вода возвратилась, потопив преследовавших их египтян, их коней и колесницы, и тогда слава о Боге пронеслась по всему Египту.

Феофил рассказал, как люди роптали в пути и Бог давал им в пищу манну с небес, а потом, когда они были недовольны манной, послал им перепелов. Бог гневался на Свой народ, но Моисей ходатайствовал перед Ним за израильтян. Когда Моисей взошел на гору Синай, Бог передал ему десять заповедей. Феофил перечислил внимательно слушающему Атрету все заповеди, а потом рассказал об утверждении закона, субботы, праздников и жертвоприношений от начатков урожая. Он рассказал о том, как иудеи сделали ковчег завета, в который поместили откровение о Боге, немного манны и чудесным образом распустившийся жезл Аарона.

— Находясь возле горы Синай, люди совершили огромный грех, сотворив себе образы богов, которым они поклонялись в Египте. — Феофил рассказал об этом грехе, о Божьем долготерпении и провидении, а также о Божьем справедливом наказании этих людей. Однако израильский народ все равно проявлял непослушание. Аарон и Мариамь выступили против своего брата, Моисея, оспаривая его право быть вождем всего народа. Бог наслал на Мариамь проказу, но исцелил ее, когда Моисей обратился к Богу с просьбой о ее помиловании.

— Когда они добрались до обетованной земли, люди все равно не изменились. Двенадцать соглядатаев были посланы в эту землю, и десять из них, вернувшись, сказали, что народ, который населяет эту страну, очень силен и его невозможно победить. Только Иисус Навин и Халев настаивали на том, что надо слушаться Господа и завоевать эту землю.

— Халев, — повторил Атрет, улыбаясь. — Хорошее имя.

— Даже Моисей, который столько общался с Богом, прислушался к мнению десяти испугавшихся соглядатаев. Потом было восстание во главе с Кореем, в то время как другие возносили курения Богу, будучи непосвященными. Бог сделал так, чтобы земля разверзлась и поглотила многих бунтовщиков, и послал огонь, чтобы истребить непокорных. Поскольку люди не захотели поверить Богу и довериться Ему, Он заставил их скитаться по пустыне сорок лет. Когда все поколение неверующих людей вымерло, Моисей снова обратился к своему народу. Он снова дал народу закон и отправился на гору, где и умер. Иисус Навин и Халев, которые всем сердцем верили в Бога, повели в обетованную землю сынов и дочерей старшего поколения. — Феофил снова поворошил костер и добавил в него дрова и сучья.

— Бог разделил воды реки Иордан, как Он сделал с водами Чермного моря, и евреи перешли на другой берег с ковчегом завета. С Божьей помощью Иисус Навин и израильтяне разрушили стены Иерихона и взяли город. Потом они завоевали много других городов, прошли всю обетованную землю с юга на север и поселились в ней. Земля эта была поделена между двенадцатью коленами, и в последующие четыреста лет Бог общался со Своим народом через судей.

Феофил улыбнулся Атрету.

— Одного из них ты бы очень хорошо понял, потому что он обладал теми же слабостями, что и ты. Его звали Самсон. Но эту историю я расскажу тебе как–нибудь в другой раз. — С этими словами он бросил в огонь еще один сук.

— В последующие годы каждый делал те дела, которые считал правильными в собственных глазах, кроме моавитянки Руфи и Самуила, которого обещали отдать Богу еще до его рождения. Царство было единым в течение ста двадцати лет, но потом народ сказал, что хочет иметь царя, как все те народы, которые их окружают. Люди отвергли Бога и захотели быть такими же, как и все остальные. Бог повелел Самуилу дать людям царя, и Самуил помазал на царство Саула, рослого, красивого молодого человека, сердце которого не было открыто для Бога. Саул был гордым и завистливым, и в то же время трусливым. Когда царство под его правлением ослабело, Бог сказал Самуилу помазать на царство другого человека, смиренного и юного пастуха по имени Давид. Давид был человеком по сердцу Богу. Когда он был еще мальчиком, он убил Голиафа, самого сильного из филистимлян, имея под рукой только камень и пращу. В народе его любили. И неудивительно, что Саул хотел его смерти. Но каждый раз, когда он пытался убить Давида, его подстерегала неудача. Даже родной сын Саула, Ионафан, любил и оберегал Давида. Когда Саул и Ионафан погибли в бою, Давид стал царем.

Он был храбрым и возглавил отряд особо сильных воинов. Их подвиги в сражениях можно было бы назвать чудесными. Давид защищал свою страну и свой народ, но впал в грех с женой одного из своих друзей. По этой причине его семью и всю его страну с того дня стали постигать беды. Даже дети Давида отбились от рук. Они оказались способны на насилие, убийство, даже восстали против отца, чтобы попытаться захватить власть. Заветной мечтой Давида было построить храм для Господа, но Бог лишил его такой чести, потому что на его руках была человеческая кровь. Чести построить храм был удостоен его сын, Соломон, который правил после отца.

Став царем, Соломон попросил Бога дать ему мудрость, чтобы править народом. Поскольку Соломон был смиренным, Бог дал ему не только мудрость, но и огромные богатства. Соломон прославился как самый мудрый и богатый из всех царей в истории, но даже Соломон при всех своих качествах оказался глупым и неискренним по отношению к Богу. Он брал в жены женщин тех народов, которые Бог повелел израильтянам уничтожить, — моавитянок, аммонитянок, идумеянок, хеттеянок. Они установили жертвенники для поклонения своим богам, а со временем и самого Соломона заставили забыть о Господе. Соломон раскаялся в этом только в глубокой старости, но было слишком поздно. Царство оказалось во власти его сына, Ровоама, который не захотел прислушиваться к мудрым советам своих старых советников и окружил себя развращенными друзьями, выросшими вместе с ним во дворце. В народе не стало единства, и страна в результате гражданской войны разделилась на Израиль на севере и Иудею на юге. В Израиле правило девятнадцать царей, и ни один из них не стремился к Господу. В Иудее правило двадцать царей, и лишь восемь из них искали Бога.

Атрет не переставал удивляться.

— Даже после всего того, что Бог сделал для них, они все равно Его отвергали?

— А Бог продолжал любить их.

— Почему?

— Потому что Бог неизменен. Он верен. Бог мыслит совсем не так, как человек, Атрет. Израильтяне, несмотря ни на что, оставались Его детьми — непослушными, гордыми, но Его детьми. Таковыми они остаются и сегодня. Как и все мы, по той простой причине, что Бог создал человека. Он сделал иудеев особым народом, чтобы все остальные народы на земле могли видеть, как Бог трудится в них, но Его избранный народ захотел быть таким же, как все другие народы. Бог говорил с иудеями через пророков, предупреждая их, призывая к покаянию или осуждая, но иудеи презирали пророков и даже убивали.

— Богу надо было уничтожить их.

— Мы все заслуживаем смерти, разве не так? Некоторых из нас она настигает. Руками ассирийцев Бог рассеял израильтян, а вавилоняне поработили Иудею и угнали ее население в Вавилон. Изгнание длилось семьдесят лет — достаточный срок, для того чтобы умерло поколение неверующих, — а потом Бог расположил сердце персидского царя к тому, чтобы он позволил Зоровавелю вернуться в Израиль вместе с другими верующими и начать восстановление храма. Есфирь стала царицей Персии и спасла иудеев от истребления. Ездра и Неемия восстановили храм, крепостные стены Иерусалима и праздновали Пасху.

— Значит, евреи вернулись к Богу.

— На какое–то время. Важно помнить одну мысль, которая проходит через все Писание: Божья любовь неизменна, и Его воля всегда исполняется. Всегда были и всегда будут люди, которые, несмотря на рабство, невзгоды, голод, войны, изгнания и преследования, всем сердцем любят Господа. Это Его народ. Ты, Рицпа, я. Бог посылает в мир верных Ему людей как соль земли, и такие люди, остающиеся верными Господу в любых ситуациях, спасают остальной мир от окончательного разрушения. Однако, насколько я знаю, последняя книга Писания была написана за более чем четыреста лет до того, как Господь пришел на землю и жил среди нас, и пророк Малахия обращался к Божьему народу с призывом снова покаяться. Писание говорит, что у иудеев были каменные сердца.

— Значит, на этот раз Бог послал Собственного Сына, чтобы призвать людей к покаянию.

— Да. И во время Пасхи Иисус пролил Свою кровь ради нас.

— Ага, — произнес Атрет, чувствуя, как в его сознании что–то начинает проясняться. — И смерть проходит мимо тех, кто верит в Него, кто послушен Ему.

— И те, кто имеет глаза, чтобы видеть, и уши, чтобы слышать, могут знать, что все препятствия между человеком и Богом были тогда навсегда уничтожены. Путь к Господу открыт через Иисуса Христа. И всякий, кто ищет Господа всем сердцем, разумением и душой, обязательно Его найдет.

Атрета охватила радость.

— Мой народ поймет это. Это не так далеко от нашей веры. Один человек принес себя в жертву ради многих. Такие ритуалы у нас веками проводили в священной роще.

Рицпу бросило в дрожь от таких его неожиданных и ужасных слов. Феофил ничего не сказал. Рицпа в ужасе посмотрела на него и увидела, что римлянин ничуть не удивился. Наверное, он ожидал чего–то подобного.

— Будем надеяться, Атрет, что они не только поймут, но и всей душой примут спасение, которое мы все получаем через Иисуса Христа, нашего Господа.

Иное упало в терние, и терние выросло и заглушило семя…

Атрет очень хотел разыскать свой народ, но уже совсем не по тем причинам, которые побудили его покинуть Ефес. В нем горел огонь Благой Вести, и теперь ему не терпелось поделиться им с другими. Он хотел, чтобы его соплеменники узнали об Иисусе, Который родился от Девы, был провозглашен Сыном Божьим и воскрес из мертвых. Он хотел, чтобы они знали, что Бог дает им Свою жизнь, что они могут приобщиться к Божьей силе, славе, к Божьему всемогуществу. Если Бог за них, кто может быть против них? Даже Рим не сможет устоять против народа Атрета, если Бог на их стороне!

— Я заставлю их полюбить Иисуса! — говорил Атрет, идя рядом с Рицпой.

— Ты не можешь заставить свой народ полюбить кого бы то ни было, — сказал ему Феофил, видя, насколько греховны такие помыслы.

— Но они должны знать истину.

— И они узнают истину. Надо только иметь терпение. Тебя самого кто–то заставлял познать Господа, или ты познал Его через откровение?

— Я расскажу им о том, как Бог воскресил Рицпу из мертвых. Они примут мое слово. — Атрет не мог и мысли допустить, что может быть как–то по–другому.

Вечерами, сидя у костра, Феофил утолял жажду Атрета, рассказывая ему все, что знал сам. Он рассказал ему о Марии, избранной Богом Деве, Которой предстояло родить Младенца Иисуса.

— Она была помолвлена с Иосифом, праведным человеком, который был плотником. И вот, когда Мария сказала Иосифу, что у Нее будет ребенок от Духа Святого, ему нужно было решить, что делать дальше. По закону он имел полное право побить Ее камнями до смерти.

— Примерно то же самое делают и хатты в таких случаях, — сказал Атрет. — У нас сурово поступают с нечистыми женщинами. Им обривают головы и изгоняют из племени, или же просто топят в болоте. Замуж выходят только девственницы. — Он увидел, какими полными ужаса глазами посмотрела на него Рицпа. — К тебе это не относится, — убежденно добавил он.

Почему не относится? Ей стало интересно. Может быть, Атрет решил, что может жениться на ней, после того как Бог воскресил ее из мертвых? Она боялась спросить, теперь ей не давали покоя сомнения относительно искренности его любви.

Я положусь на Тебя, Господи. Я положусь на Тебя.

Феофил рассказал о том, как ангел пришел к Иосифу и сообщил ему, что у Марии будет Сын от Духа Святого. Иосиф должен был назвать Сына Иисусом, потому что этот Ребенок станет Спасителем Своего народа.

Кесарь Август решил провести перепись населения. Как это было принято у иудеев, Иосиф взял Марию, Которая уже была беременна, и отправился с Ней в свой родной город, Вифлеем, для прохождения переписи. Там и родился Иисус, Мария родила Его в яслях, потому что им с Иосифом не нашлось места в гостинице.

Волхвы с востока, ведомые новой звездой, пришли в Вифлеем и преподнесли Иисусу подарки — золото, ладан и смирну. Царь Ирод, который знал пророчество о Мессии, тоже пытался разыскать Иисуса, но уже совсем по другой причине. Когда же Ирод не смог этого сделать, он приказал убить в Вифлееме всех детей в возрасте до двух лет. Ангел Господень пришел к Иосифу во сне и предупредил о грозящей опасности, поэтому Иосиф взял Марию и Иисуса, и они все вместе бежали в Египет.

Когда Ирод умер, ангел снова явился Иосифу во сне и сказал, что теперь они могут возвращаться. Иосиф привез Марию и Иисуса в галилейский город Назарет. Там Иисус рос в мудрости и любви у Бога и людей. Так продолжалось до тех пор, пока не пришел пророк по имени Иоанн Креститель, который проповедовал покаяние в грехах на берегах реки Иордан. Тогда Иисус и начал Свое служение и стал проповедовать грядущее Царство Божье.

— Когда Иисус пришел к Иоанну Крестителю, чтобы креститься у него, Ему было тридцать лет. Иоанн не хотел Его крестить, признав в Нем Мессию. Но Иисус настоял на этом, сказав, что «так надлежит нам исполнить всякую правду». Вот почему мы следуем Его примеру и делаем то же самое. Наша жизнь должна быть Его отражением. Мы принимаем решения согласно воле Господа и все делаем в послушании Ему. Это нелегко, Атрет, — жить в согласии с Божьей волей и каждый раз жертвовать при этом своей волей. После того как Иисус крестился, Бог отправил Его в пустыню, где Он постился сорок дней. В конце поста, когда Он был слаб, голоден и особенно уязвим, Его искушал сатана.

Атрет снова удивленно приподнял брови.

— Но ведь Он — Бог, сатана не может Ему угрожать.

— Сатана — враг Бога.

— Бессильный враг. Разве он может воскрешать из мертвых?

— Ты как воин прекрасно знаешь, что значит недооценить противника, — сказал ему Феофил. — Да, нам не следует бояться никого, кроме Господа. Но сейчас, когда ты стал христианином, настоящее сражение только начинается. Сатана — очень умный и коварный обманщик, Атрет. Помнишь, как ловко он лгал, когда говорил с Евой, и к чему это привело? К греху и смерти. Адам и Ева открыто общались в саду с Господом. Они говорили с Богом напрямую. Если уж сатана смог их обмануть, да еще при таких обстоятельствах, то разве не может он каким–либо образом обмануть тебя, меня, Рицпу? Сатана, как и Бог, вечен. Да, он не может знать всего того, что знает Бог, и не обладает той силой, которая есть у Бога, но он знает наши слабости гораздо лучше, чем мы сами. Он знает весь наш внутренний мир. Он знает наши злые помыслы сердца и ума. Он знает, где и когда лучше всего напасть на нас, чтобы получить для себя максимальную выгоду. И все это сатана делает ради того, чтобы отделить нас от Бога и привести к гибели. Никогда не пренебрегай им. Без нашего оружия мы бессильны.

Атрет почувствовал силу слов Феофила и отнесся к ним со вниманием.

— И каким должно быть наше оружие против него?

— Истина, праведность Самого Христа, Благая Весть о спасении, наша вера. Вспомни арену, Атрет. Тебя ведь не выпускали в бой, не подготовив как следует, не дав тебе оружие и защиту. Так и здесь: Бог не посылает нас в бой, не дав нам оружие, в котором мы нуждаемся, чтобы противостоять врагу.

Феофил сурово улыбнулся.

— Препояшься истиною, которую Бог тебе открывает. Облекись в броню праведности, обуйся в готовность благовествовать мир, а на голову надень шлем спасения. Щитом против стрел сатаны тебе послужит твоя вера во Христа, а мечом — Слово Божье. Без веры, без Божьего Слова мы бессильны против тьмы. Эта битва ведется за твой ум; цель же противника в том, чтобы уничтожить твою душу.

— И никогда нельзя забывать о силе молитвы, — сказала Рицпа. Она взяла руку мужа в свои ладони. — Все время молись в Духе за Феофила, за нашего сына, за меня, за свой народ, за себя.

— Я сделаю так, как ты говоришь.

— Делай так, как говорит Господь, — сказал ему Феофил, видя, что за почтительным уважением к Рицпе Атрет может забыть о Боге. Феофил знал, что германцы приписывают женщинам особые духовные качества, якобы превосходящие духовную силу мужчин. Но чудо воскресения Рицпы было Божьим деянием, а не ее собственным. — Ходи Его путями и люби Его. Служи Господу Богу нашему всем своим сердцем и всей душой, следуй Его заповедям. Мы всегда должны быть начеку, Атрет, потому что мы идем в царство тьмы, в ту землю, где правит сатана.

— Значит, будем сражаться за веру!

— Но не так, как ты думаешь. Мы должны оставаться твердыми в вере и любви, чтобы Сам Бог сражался за нас.

Они миновали несколько небольших поселений и оказались в краю густых лесов. Перед ними раскинулись лесистые холмы, с которых можно было спуститься в долины. Атрет повел Феофила и Рицпу в обход болотистых мест, через сосновые леса. Здесь, под густыми ветвями деревьев, царил вечный полумрак, а сырой и влажный воздух был наполнен звоном насекомых и кваканьем жаб, — с непривычки эти места могли показаться страшными.

— Пахнет дымом, или мне показалось? — сказала Рицпа, подумав, уж не исходит ли этот дым прямо из ада. Запах был едва уловимым, и Рицпа подумала, что ей, наверное, просто почудилось.

— Родунг, — сказал Атрет и продолжил путь.

Феофил поравнялся с Рицпой.

— Германцы вырубают отдельные участки леса и выжигают их, чтобы освободить землю под поля и выращивать урожай. Зола обогащает землю на несколько лет, а потом земля истощается и германцы снова оставляют это поле.

— Скоро мы придем, — сказал Атрет. — Я знаю эти места. — Знакомые запахи леса, болот и дыма навеяли на него приятные воспоминания. Впервые за более чем десять лет он почувствовал себя дома. Ему захотелось побежать по лесу с фрамеей в руке и кричать во все горло. Ему хотелось сбросить с себя одежды и плясать над мечами возле костра, крича в небеса, как это он часто делал в молодости.

Когда Рицпа поравнялась с ним, он притянул ее к себе и обнял.

— Дома, — сказал он, потрепав ее по волосам. — Мы почти дома! — Засмеявшись, он поцеловал ее, дав волю своей радости.

Когда он отпустил Рицпу, она перевела дух и отступила назад, ее щеки пылали. Ей стало даже тревожно за него. Улыбаясь ей, Атрет взял на руки Халева и, посадив его себе на плечи, пошел дальше.

— Я столько лет охотился в этих лесах. Вон там, в той стороне, болото. А за ним, дальше, возле того холма, моя деревня.

Но когда они пришли к тому месту, ничего, кроме обугленных головешек и разложившихся останков давно уничтоженной деревни, там не нашли. Атрет вышел на середину открытого места и огляделся. Неподалеку он увидел уцелевшую часть большого длинного дома, грубенхауза, между стенами и сломанными сваями которого уже густо росла трава. За ним лежала сгоревшая крыша. Неподалеку виднелось несколько наполовину вросших в землю хижин.

В Атрете закипел забытый было гнев. Рим!

Одиннадцать лет назад они с матерью положили отца в погребальный дом всего в нескольких метрах от того места, где сейчас стоял Атрет. В ту ночь горело много погребальных домов, но деревня осталась целой. Спустя несколько месяцев его народ был либо рассеян, либо истреблен, а его взяли в плен, заковали в цепи и увезли в римский лудус.

Когда–то здесь жило несколько сот человек. И где они теперь?

Откинув голову назад, Атрет издал раскатистый крик. Халев, испугавшись, заплакал. Атрет снял сына с плеч, опустил его на землю и слегка подтолкнул к Рицпе. Отойдя от нее и от сына, он снова закричал, на этот раз громче, и крик его эхом прокатился по лесу. Если его народ где–то поблизости, они услышат его и узнают, что он вернулся.

Его крик так сильно напоминал боевой клич маттиасов, что Рицпа невольно вздрогнула. Феофил подошел и встал с ней рядом.

— Я никогда еще не заходил так далеко на север, но, кажется, догадываюсь, что произошло. — Он пнул ногой обугленный кусок деревяшки.

— Мне страшно, — сказала Рицпа. — И я даже не знаю точно, почему. — Она посмотрела на него. — Как ты думаешь, Атрет понимает, что значит быть христианином?

— Нет. Но ведь и я поначалу не понимал.

— И я. Ты видел, каким было его лицо, когда он вышел на открытое место?

— Да.

— О Боже, помоги нам. Я так сильно люблю его, Феофил. Наверное, даже слишком сильно.

— Он отдал свою жизнь Богу. И Отец его не оставит.

— Но что мне делать?

— Идти путем Господа и молиться. Молись, сестра моя, и не останавливайся. — Оставив ее, Феофил направился к германцу. — Ты хочешь остаться здесь на ночь, или нам пойти дальше?

— Останемся здесь. И разожжем большой костер.

Феофил чувствовал, что гнев германца вызван темными силами.

— Пойду, соберу сучьев. — Он снял с плеч багаж, взял небольшой топорик и направился в лес.

Атрет снова прокричал.

Никто ему не ответил.

Спустя несколько минут из леса послышался стук топора Феофила. Выругавшись, Атрет повернулся в его сторону.

Рицпа содрогнулась, взглянув на его лицо. Столько лет мечтать о возвращении, проделать такой долгий и тяжелый путь — и все ради того, чтобы прийти на это пустынное место, к выжженной и заброшенной деревне. Рицпа опустила Халева на землю и подошла к мужу.

— Мы найдем их, — сказала она, желая вселить в него надежду. — Мы будем искать их, пока не найдем.

— Они все мертвы.

— Нет. Мы же чувствовали запах дыма. Ты сказал «родунг», а Феофил объяснил мне, что твой народ так вырубает лес под поля.

Феофил вышел из леса, подошел к ним и бросил возле разрушенного длинного дома охапку сучьев.

— Они не оставили бы свою священную рощу, — взволнованно сказал он, высказывая догадку, внезапно пришедшую ему в голову.

Атрет как–то странно посмотрел на него.

— Ты прав, — сказал он. Схватив свои вещи, он направился через разрушенную деревню, держа в руках фрамею. Рицпа побежала за Халевом, а Феофил взвалил на себя багаж.

Они шли быстро, пробираясь между деревьев. Ветер переменился, и Рицпа снова почувствовала запах дыма, на этот раз отчетливее.

Атрет остановился возле сучковатой сосны. На стволе виднелся круглый срез, на гладкой поверхности была руническая надпись.

— Этот знак означает границу священного леса. Роща в миле отсюда. В той стороне.

Феофил сбросил с плеч поклажу.

— Мы подождем тебя здесь.

Атрет удивленно посмотрел на него.

— Ты боишься Тиваза?

— Нет, но если я оскверню священный лес твоих соплеменников, они не станут слушать мои слова о Господе.

Уважение Атрета к Феофилу росло. Как бы там ни было, но он понимал, что единственное, что может помешать хаттам убить этого римлянина, — это Сам Бог. Понимал это и Феофил. Кивнув в знак согласия, Атрет оставил их. Рицпа отпустила Халева поиграть. Малыш подобрал желудь и хотел его съесть. «Нет, нет», — сказала Рицпа, остановив его. Она взяла желудь, который мальчик уже едва не сунул в рот, и выбросила.

— Нет, нет! — произнес Халев дрожащими губами.

Рицпа убрала волосы у него с лица и поцеловала его.

— Огонь на северо–востоке от нас, — сказал Феофил, прислонившись спиной к стволу пограничной сосны.

Рицпа подошла к сосне и вгляделась в начертанные на ней символы. Там были изображены волки, окружившие человека с тремя головами, женской грудью и непомерными мужскими гениталиями. В одной руке он держал косу, а в другой меч. Рядом с ним была изображена фигура мужчины с рогами, держащего в руках фрамею. Между ними были написаны какие–то руны. Нахмурившись, Рицпа наклонилась и дотронулась до одной из них.

— Атрет носил медальон с таким символом. — Рицпа видела его, когда Атрет снимал одежду возле ручья.

— А сейчас носит?

— Нет. Когда я спросила его об этом, он взял этот медальон и выбросил. — Она выпрямилась, потом взяла Халева за руку и отошла от дерева. Ей не хотелось, чтобы малыш находился рядом с этими символами.

— Он возвращается, — сказал Феофил.

Атрет бежал к ним, ловко лавируя между деревьями.

— Я видел белых коней, — сказал он, задыхаясь от быстрого бега. — Новая дорога ведет на северо–восток. В той стороне должна быть и деревня. Это в двух, может быть, в трех милях отсюда, если идти по прямой.

— Пойдем в обход, — сказал Феофил. — Я не хочу, чтобы на пути евангелия возникали какие–то препятствия. Когда хатты примут истину, Атрет, Тиваз утратит над ними власть, и этот лес станет для них таким же обыкновенным местом, как и вся земля вокруг.

— Тогда давай поторопимся, чтобы успеть до наступления ночи.

К сумеркам они дошли до окраины деревни. Несколько мужчин в туниках и штанах из грубой шерсти загоняли скот в длинное здание. Крик Атрета напугал скот и заставил мужчин вооружиться и побежать навстречу непрошеным гостям. Но когда они подбежали ближе, их воинственный клич сменился бурными приветствиями.

— Атрет! — Не выпуская оружие из рук, они радостно хлопали Атрета по плечам и по спине, а он смеялся и так же радостно приветствовал их.

Рицпа стояла рядом и во все глаза смотрела на происходящее, несколько испугавшись такой непринужденной встречи и бурного веселья. Ей еще не доводилось видеть в своей жизни таких шумных и грубых людей. Она посмотрела на Феофила, и его невозмутимый вид немного успокоил ее. Когда радость этих людей несколько поутихла, они с неприкрытым и бесхитростным недоумением посмотрели на Рицпу, а потом на Феофила, Наступило напряженное молчание.

— Ты привел с собой римлянина?

Когда спросивший это мужчина выступил вперед, Атрет сделал быстрое движение и направил на него свою фрамею.

— Феофил пришел сюда не как римлянин.

— А это что–нибудь меняет?

— Я говорю, что меняет.

Мужчина сощурил глаза, но опустил оружие. Атрет убрал фрамею и заговорил уже мягче:

— Смотри за своим стадом.

Трое мужчин отошли от путников, охладев к Атрету, но все же послушавшись его. Атрет долго наблюдал за ними, потом взглянул на Феофила. Кивнув головой, он взял Рицпу за руку и снова пошел по дороге.

Феофил обратил внимание на то, что деревня, вопреки его ожиданиям, представляла собой не «рундлинг», когда хижины выстроены по кругу. Перед ними был сакгассендорф, деревня, в которой жилища располагались по обе стороны от центральной улицы. Атрет насчитал восемь длинных домов и больше двадцати небольших хижин, не считая грубенхауза для собраний. Дальний конец улицы был загорожен в целях защиты от врагов.

О гостях моментально узнала вся деревня, потому что взрослые послали своих детей передавать новости из дома в дом. Люди вышли из домов на улицу, окружили Атрета, вся деревня наполнились разговорами, криками, смехом.

Какая–то светловолосая женщина протискивалась к нему сквозь толпу. «Марта!» — воскликнул Атрет, и она со слезами на глазах упала в его объятия. Атрет держал ее в объятиях, пока какой–то мужчина не хлопнул его по спине. Смеясь и плача, Атрет обернулся, чтобы разглядеть, кто это. Увидев, он снова радостно вскрикнул и повернулся к высокому, крепко сложенному мужчине. «Вар!». Мужчины обнялись.

Мужчины, женщины, дети непрерывно говорили, слова сливались в один сплошной гул, ничего нельзя было понять, но вдруг наступила тишина. Атрет и Вар продолжали оживленно и радостно говорить друг с другом, но затем смолкли, обратив внимание, что люди притихли и расступились перед пожилой женщиной. Она шла неторопливо, кивая головой, когда люди в знак уважения прикасались к ней и тут же почтительно отступали. Ее седые волосы были заплетены в толстую косу, уложенную на голове и заколотую золотыми заколками. На шее женщины красовался большой янтарь в золотой оправе на толстой золотой цепочке.

Вар увидел ее первым и повернул в ее сторону и Атрета. Увидев эту женщину, Атрет вздрогнул от удивления. «Мама», — произнес он и, сделав два шага, оказался возле нее. Опустившись на одно колено, он обнял женщину, уткнувшись головой ей в грудь.

Плача, Фрейя перебирала пальцами его волосы, потом подняла его голову.

— Сын мой, — сказала она, и слезы текли по ее бледным щекам, — сын мой вернулся!

От сильного волнения Атрет не мог вымолвить ни слова, только держал мать в своих объятиях. Ведь все эти годы он думал, что она уже давно мертва или находится в рабстве.

Фрейя поцеловала его в обе щеки, а потом в губы.

— Я знала, что ты вернешься. — Она нежно убрала волосы с его лица. — Даже когда все вокруг уже перестали надеяться, я знала, что Тиваз защитит тебя и вернет к нам.

Когда Атрет встал, мать взяла его руки в свои. Она оглядела собравшихся, как будто ища кого–то еще, пока ее взгляд не остановился на Рицпе.

Рицпа увидела теплый блеск в ее прекрасных голубых глазах, так похожих на глаза Атрета. Пожилая женщина улыбнулась ей и сказала:

— Она с тобой.

— Это моя жена, Рицпа, — сказал Атрет.

— А ребенок?

— Мой сын.

По толпе пробежала волна удивленных и любопытных возгласов и шепота. «Такой темноволосый», — произнес кто–то. Атрет взял мальчика у Рицпы и поднял его высоко над головой, чтобы все могли его видеть.

— Его зовут Халев.

«Халев!» — воскликнули все, и Рицпа уже думала, что Халев заплачет, испугавшись такого шума. Но вместо этого малыш издал крик восторга, очевидно, радуясь тому, что оказался в центре внимания. Улыбаясь, Атрет передал мальчика обратно Рицпе. Она прижала его к себе. Теперь она оказалась в центре внимания и могла слышать, как все говорили о ней: «Такая темноволосая…».

Фрейя обратила внимание на мужчину, который стоял рядом с женой ее сына, и поняла только, что это римлянин. Он тоже смотрел на нее, взгляд его был добрым, приветливым, без тени лукавства. Но все же ее охватил необъяснимый страх.

— Кто этот человек?

Феофил вышел вперед и поклонился в знак уважения. Потом он заговорил на чистом германском языке, даже с хаттским акцентом:

— Меня зовут Феофил, моя госпожа, и я пришел сюда с миром как посланник Иисуса Христа, Сына Бога живого.

Фрейя задрожала. Она взглянула на сына.

— Кто такой Иисус Христос?

Но Атрет, удивившись, неотрывно смотрел на Феофила.

Феофил ответил:

— Иисус — это образ невидимого Бога, Первенец всего творения. — Он поднял руку к звездам, которые уже виднелись на небе. — Ибо Им создано все, что на небесах и что на земле, видимое и невидимое, и Им все держится.

Сердце Рицпы забилось сильнее, когда до нее дошло, что и она понимает все слова, которые Феофил говорил на германском языке. Более того, она знала, что может говорить так же хорошо.

— Моя госпожа, — сказала она, чувствуя, как радость наполняет ее, вышла вперед и встала рядом с Феофилом, — мать моего мужа, умоляю тебя именем Христа, примирись с Богом, Который сотворил тебя, Богом, Который любит тебя и призывает тебя к покаянию.

Люди в страхе отпрянули, их шепот стал громче.

Атрет смотрел на нее во все глаза, не веря тому, что видел и слышал:

— Вы оба говорите по–германски!

— Да, — ответила ему Рицпа, сияя от радости. — Да! Господь дал нам дар говорить на языках, чтобы мы могли нести Благую Весть. О Атрет, ты видишь, что Бог с нами!

Услышав эти слова, Фрейя ужаснулась. Страх снова наполнил ее, когда она посмотрела сначала на сияющую Рицпу, а потом на Феофила, который с невозмутимым видом стоял рядом с ней. Фрейя почувствовала силу — ужасающую, заставляющую трепетать силу, и сжала в своей руке руку Атрета.

— Ты говоришь о покаянии? — раздался вдруг насмешливый женский голос, и над собравшимися нависла напряженная тишина. Все повернули головы в ту сторону, откуда раздались эти слова. Среди собравшихся снова возникло некоторое волнение, и люди расступились, открывая путь прекрасной молодой женщине, которая стояла у входа в один из длинных домов.

— Ания, — потрясенно прошептал Атрет, и ему показалось, что его сердце сейчас остановится.

Рицпа взглянула на него, узнав имя его первой жены, и от ее радости не осталось и следа. Словно пораженная ударом грома, она смотрела на эту молодую женщину, самую красивую из всех, кого она видела в своей жизни. Такая молодая, ей не больше двадцати лет. Как же эта девушка может быть первой женой Атрета? Длинные светлые волосы рассыпались по ее плечам и закрывали ее спину до самого пояса. Одета она была в белые одежды, как и мать Атрета, и носила такой же кулон. Слегка улыбаясь, она шла к Атрету с такой грациозностью, которая невольно привлекала к себе внимание. Многие склонялись перед ней, когда она проходила мимо, но никто к ней не прикасался, как к Фрейе. Снова повисло молчание, а она все шла, пока не остановилась возле Атрета. Ее неотрывный взгляд был явно вызывающим.

— Ания мертва, — сказала она ему холодным, но в то же время мелодичным голосом. — Я Аномия. Ты не забыл меня?

— Ее младшая сестра, — сказал Атрет. Он невольно засмеялся от удивления. — Я ведь помню тебя совсем ребенком.

Аномия приподняла брови.

— Тебя здесь не было одиннадцать лет, Атрет. Ты тоже изменился. — Она подняла свою изящную руку с длинными ногтями и слегка прикоснулась к его сердцу.

Рицпа заметила, как в ответ блеснули его глаза.

Феофил наблюдал за Аномией, и ему казалось, будто какая–то темная сила отталкивает его от этой девушки. Словно почувствовав это, она медленно повернула голову и посмотрела на него в упор своими холодными темно–синими глазами. Не мигая, она мягко перевела взгляд с него на Рицпу. Презрительно улыбнувшись ей, она снова повернулась к Атрету.

Феофил посмотрел на лицо своего друга. Всякому, кто смотрел в тот момент на Атрета, было ясно, что чары Аномии подействовали на него.

С болью в сердце Рицпа стала молиться о том, чтобы Бог дал ее мужу разумение и мудрость — и силы для преодоления искушения.

Аномия тихо засмеялась, упиваясь своей силой.

— Добро пожаловать домой, Атрет. — Наконец–то, наконец–то… все складывалось именно так, как она мечтала.

— Пойдем, поговорим, — сказал Вар и попросил односельчан разойтись, пообещав, что с ними Атрет поговорит на следующий день. Жестом руки он пригласил Атрета в большой длинный бревенчатый дом, замазанный глиной так, что со стороны могло показаться, будто он выкрашен в разные цвета.

Едва не забыв о Рицпе, Атрет повернулся к ней и обнял ее за плечо. Кивком головы он велел Феофилу идти впереди них. Фрейя и Аномия вошли в жилище первыми, за ними последовал Вар. Марта и ее муж, Юзипий, со своими четырьмя детьми вошли последними.

Рицпу поразили размеры дома, но с еще большим удивлением она услышала мычание находившихся в соседнем помещении коров и быков. Перед ней раскинулся огромный прямоугольный интерьер здания. В передней части, где жила семья, были скамьи, кровати и стулья, покрытые бобровыми шкурами. Было тепло и сильно пахло навозом.

Вар налил в рог золотистую сверкающую жидкость. «Пиво!» — воскликнул Атрет и радостно засмеялся, убирая руку от Рицпы и беря протянутый братом рог. Он осушил сосуд. Вытирая рукой губы, он удовлетворенно вздохнул.

Аномия сидела на покрытом шкурой бобра стуле, гордо сложив руки на груди. С кошачьей улыбкой глядя на Атрета, она походила на царицу, правящую своими владениями.

Атрет взглянул на Феофила и увидел, что руки римлянина пусты. Он строго посмотрел на Вара.

— И давно это хатты перестали быть гостеприимными?

— Он для меня всего лишь римская свинья.

Рицпа даже вздрогнула от такого оскорбления. Атрет весь напрягся, в его глазах появился огонь гнева.

— Феофил мой друг.

Вар нахмурился.

— И для тебя не имеет значения, что он римлянин? — тихо помурлыкала Аномия, как бы невзначай подогревая вражду. — Ты так быстро забыл, что Рим сделал с твоим народом? С тобой?

Атрет сначала взглянул на нее, потом перевел свой тяжелый взгляд на брата.

— Этот человек трижды спас мне жизнь. Если бы не он, я никогда бы сюда не вернулся.

Рицпа положила руку на колено Атрету, поблагодарив Бога за то, что радость возвращения на родину не отбила у него память. Как бы подтверждая это, Атрет положил на ее руку свою ладонь. Заметив этот жест, Аномия сощурила глаза.

— Тогда мы все должны быть благодарны ему, — сказала Фрейя, и в ее словах прозвучало больше тепла, чем она сама того хотела. Потом она подошла к Рицпе и склонилась над ней. Протянув руки к Халеву, она улыбнулась. — Можно мне взять на руки своего внука?

— Конечно, — сказала Рицпа, потянувшись к ней. Она уже отпустила сына, но Халев продолжал держаться за нее, уткнувшись лицом ей в грудь. Смутившись, Рицпа тихо заговорила с ним по–гречески, пытаясь его успокоить.

— Он что же, не говорит по–германски? — презрительно спросила Аномия.

— Нет, — сказал Атрет. — До сегодняшнего вечера я был единственным из нас, кто мог говорить по–германски.

— Странно… — произнесла Аномия с едва заметным оттенком скептицизма.

Рицпа погладила Халева по голове, успокаивая ребенка. Потом она повернула его у себя на коленях так, чтобы он мог посмотреть в глаза своей бабушке. Когда Фрейя снова заговорила с ним, Халев вжался спиной в мамину грудь.

— Дай ей ребенка, — нетерпеливо сказал Атрет, но когда Рицпа хотела было так и сделать, Халев заплакал. Фрейя покачала головой и выпрямилась.

— Нет, Атрет. Я для него пока лишь незнакомка, — сказала она, и у нее на глазах заблестели слезы. — Пусть он лучше сам придет ко мне в свое время.

Рицпе стало ее до боли жалко.

Равнодушно наблюдая за происходящим, Вар махнул рукой и проследил, как наполнили рог пивом и протянули его Феофилу. Служанка поднесла Рицпе небольшой кубок с вином, подслащенным медом и травами. Вар опустился на большой стул. Глядя на Феофила, он стал потирать свою искалеченную ногу.

— Как так получилось, что ты обязан жизнью этому римлянину, Атрет?

— В первый раз, когда мы плыли на корабле, он отразил своим мечом удар пирата, который наверняка оказался бы для меня смертельным. Во второй раз он вытащил меня из моря, когда я был без сознания. И в третий раз он вывез меня из Рима, опередив Домициана, который хотел снова отправить меня на арену.

— Мы видели, как тебя схватили, и подумали, что тебя наверняка казнят на праздновании победы, — сказал Юзипий.

— Схвативший меня римский офицер продал меня работорговцу, который набирал гладиаторов, — хмуро сказал Атрет. — Меня заковали в цепи, посадили в повозку и повезли в Капую. — Он снова явственно почувствовал боль от клейма, которое выжгли ему на пятке. Пиво во рту показалось кислым. Поморщившись, Атрет повертел в руках пустой рог. — Я сражался на арене в Риме, потом в Ефесе. Там я и заслужил свободу.

— Надо благодарить Тиваза за то, что ты до сих пор жив, — сказала Аномия.

Атрет в ответ холодно и презрительно засмеялся.

— Тиваз бросил меня задолго до того, как я оказался в Капуе. Твой бог может дать только одно — смерть.

— Атрет! — воскликнула Фрейя, пораженная тем, что ее сын осмеливается говорить такое и выступает против тех сил, которые поддерживают само существование племени.

— Я говорю правду, мама. Тиваз бессилен перед Иисусом Христом, Сыном живого Бога. Тиваз может убивать. Христос воскрешает из мертвых. — Атрет посмотрел на Феофила, и его глаза горели восторгом. — Расскажи им!

— Не говори нам ничего, римлянин, — сказала Аномия холодным и властным голосом.

Невольно удивившись, Атрет снова посмотрел на нее. Его лицо покраснело от гнева. Кто она такая, чтобы так разговаривать в его доме?

— Феофил будет говорить, а ты либо будешь слушать, либо уйдешь отсюда.

— Ты больше не вождь хаттов, Атрет, — спокойно сказала она, полностью владея собой. — И больше здесь приказывать не можешь.

Атрет медленно встал. Аномия невозмутимо улыбалась, явно получая удовольствие от того, что выводила его из себя.

— Ты в моем доме, Аномия, — сказала Фрейя.

Аномия повернула голову.

— Так ты хочешь, чтобы я ушла?

Это был просто вопрос, произнесенный тоном притворного удивления, но Рицпа почувствовала, какой холодной стала в доме атмосфера. В словах девушки был явный вызов.

Фрейя с чувством собственного достоинства высоко подняла голову.

— Здесь мой сын. — Она положила руку на украшение, которое носила, и смело посмотрела в холодные глаза Аномии.

Аномия медленно кивнула.

— Да, действительно. — Она грациозно встала со стула, напоминавшего трон. — Будь по–твоему, Фрейя. — Она снова посмотрела на Атрета, с удовлетворением заметив, как он оглядел ее стройное тело и только потом взглянул ей в глаза. Этому человеку не чужды были земные страсти, и этим можно будет воспользоваться, чтобы затуманить ему мозги и заставить его служить ее интересам. Аномия улыбнулась ему.

Атрет смотрел ей вслед. Глядя на ее покачивающиеся бедра, он почувствовал, как в нем проснулись похотливые мысли, вспомнил те времена, когда он наслаждался женщинами в холодной каменной камере лудуса. Потом он нахмурился, смутился и снова сел. Вар тоже проводил Аномию жадным взглядом и еще какое–то время продолжал смотреть на дверь, за которой скрылась девушка.

— Разве она не слишком молода, чтобы быть жрицей? — сухо спросил Атрет.

Мать строго посмотрела на него.

— Тиваз избрал ее, когда она была еще ребенком.

— Она пророчица?

— Она не обладает таким даром видения, как я. Ее дар в колдовстве и в черной магии. Отнесись к ней с уважением, Атрет. Она обладает огромной силой.

— Не надо ее дразнить, — сказала Марта, явно испытывавшая страх перед Аномией.

— В ней нет Божьей силы, — презрительно сказал Атрет.

— В ней сила Тиваза! — возразил по–прежнему возбужденный Вар.

— Наш народ почитает ее как богиню, — сказала Фрейя, ее руки бессильно лежали у нее на коленях.

— Богиню, — усмехнулся Атрет. — Вы хотите узнать о настоящей силе? Рицпу убили маттиасы. Я сам видел, как она умирала, мама. Собственными глазами. — Он видел, с каким сомнением смотрели на него собравшиеся. — Если я чего и насмотрелся за эти одиннадцать лет, так это смерти. — Он указал на Феофила. — Этот человек возложил на нее руки и молился именем Иисуса Христа. Я видел, как она воскресла из мертвых. И ее смертельная рана закрылась. Клянусь своим мечом, это правда! И ничто из того, что я когда–либо видел в священной роще, не сравнится с Иисусом Христом. Ничто!

Почувствовав беспокойство, Фрейя пристально глядела на сына. Иисус. Что же в этом имени такого, что заставляет ее испытывать какую–то внутреннюю дрожь?

— Есть много богов, Атрет, но Тиваз всегда был и остается единственным истинным богом нашего народа.

— Что принес Тиваз хаттам, кроме смерти и разрушений?

Марта вздрогнула, ее глаза были полны страха. Даже Юзипий отпрянул. Глаза Вара горели.

— Нельзя так говорить, — сказала Фрейя. — Ты обижаешь нашего бога.

— Он этого заслуживает!

— Атрет, — тихо обратился к нему Феофил.

Но Атрет не слушал уже никого вокруг себя, дав волю вспыхнувшему в нем гневу:

— Где был Тиваз, когда наш народ взывал к нему о помощи в битве против гермундов? А когда был жив отец, мама, разве хатты одержали победу в битве за реку и соляное плато? Нет. Гермунды нас просто искромсали. Они едва не стерли нас с лица земли, ты еще сама об этом говорила. И где был тогда Тиваз? Какую он показал власть и силу? Где был этот великий бог, когда мы с отцом сражались против Рима? Разве мой отец, или Дульга, или Рольф или сотни других добились победы над врагом? Нет! Они храбро сражались и погибли, взывая к имени Тиваза. А меня заковали в цепи.

— Хватит! — сказал Вар.

Атрет не послушал и своего брата, пристально глядя на мать. Ее лицо было белым, как снег. Атрет успокоился, умерил свой пыл, но не замолчал:

— Я верил, мама. Я был его учеником. Ты знаешь о моей верности. Я проливал за него кровь и пил кровь из священного рога. Я приносил жертвы. Я убивал его именем и прославлял его имя в каждом сражении и в Германии, и в Риме, и в Ефесе. И все, что я при этом знал, — это смерть и разрушение. Пока не случилось то, что было семь дней назад.

Вар встал.

— Ты вернулся сюда и до сих пор жив только благодаря силе Тиваза!

Атрет посмотрел на него.

— Не Тиваза, брат. Иисус Христос хранил меня в живых, чтобы я мог вернуться домой с этим мужчиной и с этой женщиной и рассказать вам истину!

Лицо Вара побагровело.

— Какую истину? Ту самую, которой тебя напичкал этот римлянин?

— Ты не веришь моим словам? — Тон Атрета стал угрожающим.

Разгневанный Вар все еще находился во власти ревности — он видел, как Аномия посмотрела на его брата.

— Если ты веришь всему, что тебе говорит этот римлянин, ты просто глупец!

— Хватит, — вмешалась Фрейя.

Атрет встал.

Рицпа схватила его за руку.

— Атрет, прошу тебя, успокойся. Так ты ничего не добьешься.

Он отстранил ее руку и пошел на брата.

Фрейя встала между сыновьями.

— Хватит, я сказала! Довольно! — Она развела их руками в разные стороны. — Сядьте!

Братья медленно сели, не сводя глаз друг с друга.

— Атрета не было дома одиннадцать лет, Вар. Не будем же мы ссориться в самый первый день его возвращения.

— Этими своими разговорами он нашлет на всех нас проклятие!

— Тогда вообще не будем говорить сегодня о богах, — сказала Фрейя, посмотрев на Атрета, и в ее взгляде читались одновременно и боль, и мольба.

Атрет хотел немедленно убедить всех в своей правоте, поэтому он взглянул на Феофила, как бы ища у него поддержки. Феофил в ответ медленно покачал головой. Расстроившись и почувствовав себя брошенным, Атрет взглянул на Рицпу, ожидая, что хотя бы она поддержит его. Но она стояла, склонив голову и закрыв глаза. Их молчание рассердило его. Разве они не должны проповедовать имя Иисуса Христа? Разве они не делали этого в тот самый момент, как пришли сюда? Почему же они теперь молчат? Почему же они не провозгласят истину сейчас, чтобы Вар ее услышал?

— Прошу тебя, — обращаясь к нему, сказала мать, — не нужно сегодня никаких ссор. — Она так долго ждала возвращения сына, надеясь на то, что оно принесет с собой мир, и вот теперь, спустя всего час после его возвращения, война едва не разгорелась в ее собственной семье. Фрейя посмотрела на Рицпу, такую красивую и необычно смуглую. А как же то видение, которое пришло к ней тогда, много лет назад? Неужели она ошиблась?

— Как хочешь, — произнес Атрет, обидчиво поджав губы. Нетерпеливым жестом он приказал служанке налить ему пива. Когда рог снова был полон, он сжал его в руках. Тяжело вздохнув, он посмотрел на брата.

— Ты теперь вождь?

Вар скривил губы в горькой усмешке.

— С моей–то раненой ногой? — Он натужно засмеялся и посмотрел на Феофила. — Спасибо Риму. — Атрет увидел в глазах брата ту же лютую ненависть, которую когда–то испытывал сам.

— Руд у нас теперь вождь, — сказал Юзипий, когда понял, что Вар больше ничего не скажет. — А помощник у него — Хольт.

— Хорошие люди, — сказал Атрет. Несмотря на то что они были старше его, в прошлом они были ему верны. — Но я не видел их на улице.

— Они несколько дней назад отправились на встречу с вождями бруктеров и батавов, — сказал Юзипий, назвав два племени, которые были союзниками хаттов в войне с Римом.

— Что, готовится еще одно восстание? — спросил Атрет.

Феофил проснулся от того, что свет утренней зари пробивался сквозь щели в крыше дома. Рицпа и Атрет еще спали. Он потряс Атрета за плечо и разбудил его.

— Я иду в лес молиться.

Атрет сел и потер руками лицо. Голова болела от излишнего количества пива, выпитого накануне вечером, но он кивнул.

— Подожди минуту, мы пойдем с тобой.

Феофил, Атрет и Рицпа с Халевом на руках пошли в лес и молились вместе, когда солнце начинало подниматься над горизонтом. Воздух был свежим, бодрящим, на траве блестела роса. Атрета удивило то, что Феофил молился за Вара.

— Он селит тебя в стойло, рядом со свиньями, и ты молишься за него?

— Я молился за тебя с самого первого дня нашей встречи, Атрет, а ты меня тогда ненавидел так же, как сейчас твой брат. Когда Вар смотрит на меня, он видит Рим, как когда–то это было с тобой.

— Когда он оскорбляет тебя, он оскорбляет меня.

Феофил грустно улыбнулся.

— Человек, который не стремится гневаться, лучше самых могущественных людей, Атрет, а тот, кто управляет своим духом, сильнее всякого воина, завоевывающего города. Вчера вечером ты сражался со своим братом. И что тебе удалось завоевать?

— Я рассказал ему истину!

— Ты бил его Благой Вестью по голове, но он ее не услышал и не понял.

— А ты в это время сидел и молчал, — сказал Атрет сквозь зубы. — Почему?

— Ты говорил слишком много, — сказал Феофил как можно мягче. — Послушай, друг. Забудь о своей гордости, или она доведет тебя до греха. Самым опасным твоим врагом является гнев. Он помогал тебе, пока ты был на арене. Когда ты поддаешься этому чувству, то становишься похожим на город без крепостных стен. Гнев человека не доносит до людей Божью праведность.

— Тогда что я, по–твоему, должен делать?

— В первую очередь, помни об Иисусе, Творце веры. Будь ревностным служителем, но будь при этом терпелив. Именно любовь заставила Господа оставить Свой небесный престол и стать таким же человеком, как мы все. Именно по Своей любви Он пошел на крест, а потом воскрес из мертвых. И именно любовь поможет твоему народу прийти к Нему.

— Мой народ не понимает любовь. Он понимает силу.

— Нет такой силы на земле, которая может победить любовь Бога в Иисусе Христе.

Атрет едко рассмеялся.

— И это говорит человек, который когда–то приложился рукоятью своего меча к моей голове. — Он сел на пень и удрученно запустил руки в свои волосы.

— И не идеален, — сказал Феофил, широко улыбнувшись. Он присел на корточки и взял с земли сосновую шишку. Несколько семян упало из шишки ему на руку. — Скажу тебе только то, что сказал Иисус. — Отбросив в сторону шишку, он зажал в ладони семечки.

«Вот, вышел сеятель сеять; и когда сеял, случилось, что иное упало при дороге, и налетели птицы и поклевали то; иное упало на каменистое место, где не много было земли, и скоро взошло, потому что земля была не глубока; когда же взошло солнце, увяло и, как не имело корня, засохло; иное упало в терние, и терние выросло и заглушило семя, и оно не дало плода; и иное упало на добрую землю и дало плод, который взошел и вырос, и принесло иное тридцать, иное шестьдесят и иное сто».

Феофил разбросал сосновые семена.

— Ты, я и Рицпа будем сеять Божье Слово среди твоего народа. — Он встал. — Вырастет семя, или нет, Атрет, — это уже не наша забота. Это решать Господу.

Когда они возвращались, Фрейя и Вар стояли перед длинным домом. Увидев их, Фрейя испытала явное облегчение. Она протянула подошедшему Атрету руки.

— Я проснулась, а вас не было.

Атрет взял мать за руки, нагнулся и поцеловал в обе щеки.

— Каждое утро, как только начинается день, мы молимся.

— Так рано?

Атрет посмотрел на Вара, угрюмо стоявшего в стороне. Он отпустил мамины руки и направился к брату.

— Ты всегда мне верил, Вар. Ты шел за мной в бой. Ты сражался со мной бок о бок. Никакой другой брат не проявил столько храбрости, сколько ты. — Атрет протянул ему руку. — Я не хочу никакой вражды между нами.

— И я, — отозвался Вар, пожав протянутую руку и затосковав по тем старым временам, когда они смеялись и пили вместе. Прошло одиннадцать лет, и его брат, наконец, вернулся… И привел с собой черноволосую жену из других стран, сына, а еще римлянина, которого он называет своим другом, и какого–то нового Бога. Разве можно после этого надеяться, что все будет по–старому?

— Надо пасти скот. — Этими словами Вар как бы подчеркнул, что та земля, которой он сейчас владел, теперь вернется к брату. Его охватили негодование и ревность.

— Феофил может нам помочь.

— Пусть он держится от меня подальше, или, клянусь Тивазом, я убью его.

Вар повернулся и пошел прочь, Атрет направился было за ним, но Феофил схватил его за руку.

— Не трогай его. Совсем недавно ты сам испытывал ко мне подобные чувства.

Атрет отдернул руку, но сделал медленный вздох, заставив себя сдержаться. Феофил был прав. Терпение… Необходимо терпение.

— Чтобы я занял достойное место среди вашего народа, мне потребуется время.

— Место! — Фрейя в ужасе уставилась на Феофила. Затем она бросилась к сыну. — Ты не можешь позволить ему остаться среди нас. После всего того, что Рим сотворил с нашим народом.

— Феофил наш гость, мама, и я сам пригласил его сюда, — сказал Атрет, видя, что и она тоже выступает против него. — Как брата, а не как римлянина.

— Я благодарна ему за то, что он спас тебе жизнь, но вчера вечером всем стало ясно, что этому римлянину среди нас не место.

— Значит, ты прогонишь и меня? Он останется с нами!

— Что с тобой? Римляне убили твоего отца! Они убили Рольфа, Дульгу, половину нашего племени. Среди нас не осталось человека, который не пострадал бы от рук римлян! И ты еще осмеливаешься приводить сюда этого человека и давать ему кров?

— Да, осмеливаюсь.

Фрейя повернулась к Феофилу.

— Они убьют тебя.

— Да, я знаю, — тихо согласился Феофил.

Она удивилась, увидев, что римлянин совершенно не боится смерти.

— Ты думаешь, этот твой Бог тебя защитит? Да каждый хатт почтет за честь расправиться с тобой.

— Если кто–нибудь хоть пальцем его тронет, будет иметь дело со мной!

— Тогда тебе придется иметь дело со всеми, кто здесь остался! Ты настроишь против себя свой собственный народ. — Ни до кого из них, судя по всему, предупреждения Фрейи не доходили. Атрет смотрел на нее с каменным выражением лица, римлянин — с сочувствием. Фрейя знала упрямство своего сына, поэтому воззвала к здравому смыслу Феофила. — Атрет называет тебя своим другом. Что с ним будет, если ты останешься?

— Но если я уйду, ему будет еще хуже.

Фрейя снова, уже в который раз, была потрясена его словами, потому что опять почувствовала исходящую от римлянина какую–то огромную силу.

— Какую власть ты имеешь над моим сыном?

— Никакой, моя госпожа.

Несмотря на его заверения, Фрейя боялась. Она почувствовала трепет и холод, и на нее сошел дух прорицания. «Не сейчас, — в отчаянии думала она, тщетно пытаясь отогнать его. — Не сейчас!» Взор ее помрачнел, перед глазами появились какие–то образы, движущиеся, но неотчетливые. «Нет», — застонала она, почувствовав, что слабеет, по мере того как ею овладевает огромная сила. Она увидела, как Рицпа сидит в лесу и плачет, обнимая какого–то мужчину. Потом она увидела кровь.

— Мама, — произнес застывший на месте Атрет. Такое выражение глаз он видел у нее раньше и знал, что это означает. — Что ты видишь?

— Госпожа Фрейя, — сказала Рицпа, встревожившись и порываясь ей помочь.

Атрет придержал жену за руку.

— Не мешай ей!

— Она нездорова.

— У нее видения. Не нужно ее трогать в такие минуты.

Фрейя боролась и не могла устоять против того, чем была одержима. Ее веки дрожали, глаза закатились, ее сильно трясло.

— Такого раньше я никогда не видел, — сказал Атрет, боясь прикоснуться к матери, чтобы не сделать ей еще хуже.

— Смерть. — Фрейя сжала в руке свое украшение и ужаснулась. — Я вижу смерть! — Она застонала. Но чья это смерть? Она не могла отчетливо разглядеть умирающего человека. Видение становилось все ярче. Кто–то — или что–то — находилось с ними в лесу в этот момент. Это было чем–то темным и зловещим.

— Надо ей помочь, — сказала Рицпа, не в силах смотреть на страдания бедной женщины.

Феофил остро чувствовал присутствие каких–то темных сил, держащих Фрейю в своей власти. Зная, что медлить больше нельзя, он вышел вперед.

— Именем Иисуса Христа, оставь ее! — сказал он спокойным и твердым голосом.

Видение тут же неожиданно прекратилось, и Фрейя вздрогнула. Не понимая еще, что с ней происходит, она дернулась вперед, и римлянин тут же поддержал ее. «Не бойся», — мягким голосом сказал он, и при его прикосновении по телу Фрейи прокатилась волна тепла. Холод и дрожь исчезли.

Испугавшись, она отпрянула от римлянина и посмотрела на него расширенными от ужаса глазами.

— Не прикасайся ко мне. Это запрещено.

Видя, что ее глаза стали осмысленными, Феофил отпустил ее. По–прежнему испуганная, Фрейя отошла от него. Феофилу хотелось подбодрить эту женщину, но он понимал, что никакие слова не помогут ему избавить ее от страха.

Время. Господи, мне нужно время, нужна Твоя помощь, если мне суждено учить этот народ.

По–прежнему дрожа, Фрейя повернулась к сыну и взяла его руку в свои ладони.

— Будь со своим народом, Атрет. Ты должен вернуться к нам, пока не поздно. — Отпустив его, она поспешила прочь.

— Моя госпожа, — сказала Рицпа, подняла на руки Халева и двинулась за ней.

Атрет удержал жену за руку.

— Оставь ее.

— Но у нее совсем больной вид, Атрет. Ее не следует оставлять одну.

— Не ходи за ней. Она идет в священную рощу.

Аномия собирала в лесу травы, когда увидела, как Фрейя торопливо идет куда–то через лес. Она прищурила глаза. «Мать Фрейя!» — приветливо окликнула Аномия и оскорбилась, когда пожилая женщина даже не остановилась, пока она не окликнула ее снова. Было ясно, что Фрейя не хотела ни с кем общаться, даже с другой жрицей. Подойдя ближе, Аномия обратила внимание на то, как бледна эта женщина, какие усталые у нее глаза. Когда же она поняла, что на Фрейю снова сошел дух, ее охватило чувство зависти.

Почему ты отвергаешь меня, Тиваз? Ее душа была полна гнева, когда она приветствовала пожилую жрицу и поцеловала ее.

— Ты выглядишь такой расстроенной, госпожа Фрейя, — сказала она с притворной обеспокоенностью. — Почему?

— У меня было видение, — сказала Фрейя, с опаской глядя на молодую женщину. Она никогда ей полностью не доверяла. — Мне нужно побыть одной.

— Тиваз снова открыл тебе будущее?

— Да.

— И что же ты видела?

— Рицпу в лесу возле умирающего мужчины.

— Атрета? — насторожилась Аномия.

— Не знаю, — ответила Фрейя, снова задрожав. — Мужчину я не разглядела, и с ними был кто–то еще. Или что–то еще.

— Наверное, Тиваз откроет тебе это, если ты принесешь ему жертву.

Фрейя прижала ко лбу дрожащую руку.

— Я не знаю, хочу ли я сама это знать, — сказала она, чувствуя себя совсем больной.

Аномия скрыла свое презрение. Будучи ребенком, она трепетала перед Фрейей, потому что та была избрана самим Тивазом. Теперь же эта женщина выглядела такой слабой и глупой. Ей явно не нравилась сила, которая сошла на нее. Она не пользовалась властью, которую эта сила давала ей над хаттами.

Прошло четыре года, с тех пор как Фрейя в последний раз была одержима духом и пророчествовала. Она сказала тогда, что Маркобус, вождь гермундов, будет убит женщиной. Его смерть приведет к анархии и кровопролитию внутри племени, когда начнется борьба за власть. Хатты обрадовались этому видению. Да и как они могли не радоваться? Гермунды уже праздновали победу над ними и лишили их части исконной территории.

Фрейя, однако, не радовалась. Она уединилась, пораженная виденной жестокостью. Глупая благородная Фрейя. Аномия никак не могла понять, почему Тиваз трудится в этом немощном сосуде, тогда когда сама Аномия была достойна этого куда больше.

Она приносила Тивазу жертвы, молилась ему о том, чтобы Фрейя ушла с ее дороги, не мешала ей. Она держала священные сосуды, произносила клятвы перед жрецом, Гундридом! Она полностью посвятила себя Тивазу. С тех пор ее сила затмила силу этой женщины и даже силу Гундрида. Старый жрец боялся ее, и хотя Фрейя ее не боялась, сила этой немолодой женщины, судя по всему, иссякала, поскольку видения больше не приходили.

Спустя год Аномия начала думать, что Тиваз окончательно оставил Фрейю. Спустя четыре года она уже в этом не сомневалась. Конечно же, теперь она, Аномия, была избранной, потому что ее сила и красота росли, и ничто этому не могло помешать. Мужчины племени трепетали перед ней, а женщины боялись.

Но теперь… Тиваз снова заговорил с Фрейей!

«Почему? — хотелось кричать Аномии. — Я отдала тебе свою душу! А ты в ответ просто смеешься надо мной? Ты смеешься над моей верностью? Почему ты все даешь этой жалкой, чувствительной женщине, которая, с тех пор как стала тобой одержима, выглядит совсем больной? Дай все это мне! Я стану победительницей! Я буду радоваться, упиваться своей властью! Я — самая достойная из всего этого жалкого народа! Почему ты не отвечаешь мне?»

И хотя в мыслях Аномия негодовала, с Фрейей она говорила мягко и улыбалась.

— Отдохни, мать. А служение сегодня вечером проведу я. Тебе не нужно ни о чем волноваться.

Аномия не находила себе покоя. Чем она прогневала Тиваза, почему он предал ее? Разве она не приносила ему жертвы, не служили ему? Разве она не совершала ритуалы при лунном свете? Разве они не пользовалась своими чарами, чтобы приводить людей в покорность ему? Тогда почему же Тиваз по–прежнему говорит через эту жалкую старуху?

— Мне надо идти, — сказала Фрейя. Она не хотела оставаться с Аномией, потому что чувствовала, какие темные силы ее окружают. — Поговорим потом. — Аномия в удивлении слегка приподняла брови, увидев, как от нее бесцеремонно отворачиваются, но Фрейе было не до церемоний. Она оставила юную жрицу стоять среди деревьев, крепко сжимающей побелевшими пальцами корзину.

Фрейя знала, что Аномия завидует ей из–за того, что все хатты ее давно почитают и уважают. Она часто молилась Тивазу о том, чтобы он дал Аномии все, что та хочет. Сама Фрейя никогда не хотела, чтобы дух властвовал над ней и открывал ей глаза на грядущие события. Ей это всегда было тяжело. Каждый раз, когда такое происходило, она чувствовала, что теряет силы.

Она была еще ребенком, когда дух этого бога впервые сошел на нее. Она сидела на коленях у матери, когда вдруг все вокруг нее померкло и она стала видеть совсем не то, что ее окружало. Перед ее глазами была женщина, рожавшая ребенка. Видение длилось какое–то мгновение, и маленькая Фрейя восприняла его как нечто вполне обычное. Когда же видение кончилось, она по–прежнему сидела на коленях у матери перед костром в длинном доме. Все вокруг нее разговаривали. Ее отец смеялся с друзьями и пил мед.

— А у Селы будет ребенок, — сказала вдруг Фрейя.

— Что ты сказала?

— У Селы будет ребенок, — повторила она. Ей нравились младенцы. Все вокруг радовались, когда кто–то рождался. — С ним Села будет счастлива, правда?

— Тебе это, наверное, приснилось, либхен, — грустно сказала мама. — Села была бы счастлива иметь ребенка, но она неплодна. Они с Бури поженились уже пять лет назад.

— А я видела, как она рожает ребенка.

Мама многозначительно посмотрела на отца, и тот опустил свой рог для питья.

— Что это там Фрейя говорит?

— Они говорит, что у Селы будет ребенок, — озадаченно сказала мать.

— Хорошая мечта у нашей девочки, — отозвался отец, не придав этому значения.

Никто в доме не отнесся к этому серьезно. Всю правду знала только одна Фрейя. Она разыскала Селу и сказала ей, что видела.

От сказанного женщина опечалилась еще сильнее, потому что и она решила, что девочка всего лишь мечтает, поэтому Фрейя больше не говорила о ребенке, хотя стала больше общаться с той женщиной.

Но осенью следующего года Села действительно забеременела, к удивлению всех соплеменников. В начале лета у нее родился сын. К Фрейе с тех пор все стали относиться по–другому. Когда ее посещали видения, все слушали ее и верили ей.

Ранние видения были хорошими. Рождались дети. Праздновались свадьбы. Соплеменники одерживали победы в битвах. Когда Фрейя предсказала, что Гермун, который был всего на несколько лет старше ее, станет однажды вождем, мать и отец выдали ее за него замуж. И только после этого видения стали мрачными и зловещими.

Последнее хорошее предзнаменование было у нее накануне катастрофы. Риму перед этим удалось разрушить союз между племенами и подавить восстание. Гермун погиб, Атрет стал новым вождем хаттов. И Фрейя увидела будущее своего сына. Он прославится на весь Рим. Он будет сражаться так, как до него не сражался ни один хатт, и одержит победу над всеми своими врагами. Наступит буря, которая пронесется над империей и уничтожит ее. Она придет с севера, востока и запада, и Атрет будет ее частью. И еще будет женщина, женщина с темными волосами и темными глазами, совершенно не похожая на всех других, которую Атрет полюбит.

Когда все остальные уже думали, что Атрет мертв, ей пришло видение о его возвращении… И о том, что он принесет хаттам мир.

И вот теперь Фрейя пребывала в полной растерянности. Отчасти это видение исполнилось. Атрет стал в Риме знаменитым. Он сражался на арене гладиатором и победил всех своих врагов, заслужил свободу и вернулся домой. С ним пришла женщина с темными волосами и темными глазами, женщина каких–то странных убеждений, которую Фрейя, тем не менее, полюбила.

Но мир? Где же тот мир, который должен был принести Атрет?

Он принес с собой только непокорность, богохульство и боль. Всего за один вечер в ее семье, прямо у нее на глазах, начались ссоры.

Новый Бог? Единственный Бог. Как Атрет только мог сказать такое? Как он мог им поверить?

И что это за буря пройдет по империи и разрушит ее?

Фрейя дошла до священной рощи и опустилась на колени но священной земле. Сжав в руке свое украшение, она склонила голову перед древним деревом, в котором хранились золотые рога.

— Я недостойна тебя. Я недостойна тебя, Тиваз.

Упав ниц, она заплакала.

Аномия нашла Гундрида на лугу, к востоку от священной рощи. Он вел по кругу под уздцы священных белых коней, что–то тихо приговаривая и прислушиваясь к их фырканью и ржанию.

— Что она тебе говорит? — спросила Аномия, напугав старого жреца. Гундрид снял с кобылы уздечку, думая тем временем, что ответить Аномии. На самом деле он просто наслаждался видом этих прекрасных животных. Жрец погладил лошадь по боку и легонько хлопнул ее, отпустив к двум другим белым коням, пасущимся на залитом солнцем лугу.

— Хольт принесет добрые вести, — сказал он. Какие бы новости Хольт ни принес, их можно было истолковать лишь двояко: либо это восстание против Рима, либо необходимость повременить.

Аномия еле заметно улыбнулась.

— А у Фрейи было другое видение.

— В самом деле? — Гундрид увидел недобрый блеск в голубых глазах Аномии и понял, что лучше ему не выдавать своей радости по поводу того, что видения все же посещают Фрейю. — Где она?

— Молится перед священными символами, — сказала девушка. — И плачет, — ехидно добавила она.

— Пойду, поговорю с ней.

Аномия подошла ближе, встав у жреца на дороге.

— Почему Тиваз до сих пор благоволит к ней?

— Спроси у Тиваза.

— Спрашивала! Он не ответил. А священные лошади? Что они тебе говорят, Гундрид?

— Что ты обладаешь большой силой, — сказал жрец, прекрасно зная, что именно она хочет услышать.

— Мне этого мало, — сказала она, не скрывая своего недовольства, но все же более спокойным тоном. — Я должна лучше служить нашему народу.

Гундрид знал, что Аномия лжет. Он прекрасно понимал, что она жаждет власти ради собственной выгоды, а не для блага своего народа.

— Тиваз будет трудиться в тебе так, как сочтет нужным, — сказал он, втайне надеясь на то, чтобы бог продолжал говорить через Фрейю, которая действительно желала блага своему народу, а не славы и власти для себя.

Аномия смотрела вслед уходящему Гундриду, сжимая в руке свое украшение.

— Вчера вечером вернулся Атрет.

— Атрет? — удивившись, обернулся жрец. — Так он здесь?

— А разве твои священные кони не сказали тебе этого? — Аномия направилась к нему степенными шагами. — Атрет привел с собой какого–то римлянина и темноволосую женщину, которую называет своей женой. Все они говорят о каком–то другом Боге, Который могущественнее Тиваза.

— Это святотатство!

— А знаешь ли ты, что Фрейя видит в своих видениях кровь и смерть в лесу?

— Чью смерть?

— Она не сказала, — пожала плечами Аномия. — Думаю, она и сама этого не знает. Тиваз ей, наверное, не все открыл. Только намекнул на то, что произойдет.

Наверное, Аномии бог откроет больше, а может быть и все, если только она принесет ему жертву крови. Она посмотрела на старого жреца, и ей так захотелось принести в жертву его. Он был ловким обманщиком, который просто пас коней, но не заглядывал им в души. Ничего он не видел. Ничего не знал!

— Я встречусь с Атретом, после того как поговорю с Фрейей, — сказал Гундрид и ушел прочь.

Когда Гундрид разыскал Фрейю, она по–прежнему стояла на коленях в священной роще.

Увидев, что он приближается к ней, Фрейя в знак уважения встала. Она взяла его руки и поцеловала каждую в отдельности, оказав ему таким образом почести как верховному жрецу. Гундрид очень тепло относился к ней. Фрейя никогда ни перед кем не превозносилась, хотя в силу своего положения легко могла это сделать. Люди оказывали ей почести как живущей среди них богине. И в то же время именно Фрейя часто приносила подарки старому жрецу — шерстяное одеяло в холодную зиму, чашку очищенных кедровых орешков, мехи с вином, травы и бальзам, когда у него болели кости.

Аномия же никогда не проявляла к нему никаких знаков уважения. Она ограничивалась только теми знаками внимания, которые в итоге служили ее интересам.

— У меня было видение, — сказала Фрейя, ее глаза покраснели от слез. Она рассказала Гундриду все, что видела. Потом она сообщила ему о возвращении сына.

— Аномия мне уже сказала, — ответил Гундрид. — Я не могла разглядеть этого человека. Может быть, это был Атрет, может быть, римлянин, а может, еще кто–то.

— В свое время мы это узнаем.

— А если это мой сын?

— Разве ты не веришь своим собственным пророчествам, Фрейя? — мягким голосом спросил ее жрец. — Атрет вернулся и привел с собой женщину, как ты и предсказала. Он приведет наш народ к миру.

— Миру, — тихо повторила Фрейя. Как бы она хотела жить в мире! — Но что ты скажешь о римлянине, который пришел с ним?

— Что может сделать один римлянин?

— Атрет назвал его своим другом. Мой собственный сын выступает на его стороне и говорит, что будет его защищать. Ты хорошо знаешь Вара. Он может быть гостеприимным, но гнев в нем вскипает так быстро, что от его гостеприимства не остается и следа. И вот, вчера вечером мои сыновья едва не подрались. Я боюсь того, чем все это может кончиться.

— Ничего страшного не случилось. Они поссорились. С кем в молодости не бывает? Они ведь помирились. И они будут вместе, как были всегда.

— Атрет выступает в защиту какого–то нового Бога.

— Нового Бога? Кто его будет слушать? Тиваз всесилен. Все, что мы знаем, — это его всевластие, Фрейя. Сами небеса принадлежат Тивазу.

Но сомнения не покидали ее. Когда к ней пришли видения, римлянину достаточно было произнести имя Иисуса Христа, и тот дух, которого дал ей Тиваз, тут же ее оставил. Она хотела было поделиться этим с Гундридом, но решила промолчать. Она не собиралась стать причиной смерти кого бы то ни было, даже римлянина. Ей хотелось подумать. Ей действительно было нужно поразмышлять. Атрет связан с этим человеком, и она не сделает ничего, что может помешать ее сыну вновь стать тем, кем он и должен быть — вождем хаттов. И она усердно молилась о том, чтобы ее сын не сделал ничего такого, что подорвало бы веру в него со стороны соплеменников.

Видя, в каком она состоянии, Гундрид взял ее за руку и похлопал по ладони.

— Ты слишком беспокоишься об этом римлянине, Фрейя. Он здесь один, а нас много. Он будет жить.

— А если не будет?

— Тогда он умрет.

Атрет внял совету матери и большую часть времени проводил в дружеском общении с односельчанами. Феофил был рядом с ним, но, чтобы не вызывать никаких враждебных чувств к себе со стороны хаттов, он просто слушал разговоры, не вмешиваясь в них. Paди Атрета хатты терпели его присутствие, но их неприязнь и недоверие к нему были очевидными. Феофил не обращал внимания на многочисленные колкости в адрес римлян, и его спокойствие придавало Атрету силы, в результате чего подобные оскорбления не попадали в цель.

Самые сильные и молодые жители ушли вместе с Рудом и Хольтом на встречу с вождями бруктеров и батавов. В селе остались либо слишком старые, либо слишком молодые для сражений люди.

Осталось в деревне и небольшое количество воинов для защиты.

Стоило возникнуть опасности, как об этом быстро могли узнать все жители. Юзипий, возглавляющий охрану, был готов оставить свои обязанности, однако Вар и трое мужчин, которые первыми приветствовали Атрета, были иного мнения.

— Ты — вождь хаттов, и являешься им по праву, — сказал Атрету Юзипий, желая, чтобы тот занял свое законное место.

Атрет ответил ему отказом, совершенно не стремясь к власти.

Он вовсе не хотел спекулировать тем, что когда–то был вождем.

— Это было много лет назад. Теперь вождь Руд, и он может с тобой не согласиться.

Одиннадцать лет на чужбине — очень большой срок, и Атрет не собирался отнимать власть у человека, который все эти годы объединял хаттов.

Возможно, кто–то другой всеми силами стремился бы занять место вождя, но Атрет совсем не хотел снова взваливать на себя это бремя. Когда отец умер и воины единодушно выбрали его вождем, он подчинился их воле ради блага собственного народа. Никто не был тогда настроен против Атрета. Сейчас же он даже не знал, как наладить отношения с собственным братом.

Атрет удивлялся, как так получилось, что всего за несколько коротких недель римлянин стал ему ближе, чем кровная родня. Связь между ним и Феофилом с каждым днем становилась все сильнее. Где бы они ни были и что бы они ни делали, римлянин говорил о Господе. Атрет хотел знать как можно больше, и Феофил охотно делился с ним всем, что знал сам. Каждый момент их общения был драгоценным, и Атрет пользовался этим. Они могли сидеть, стоять, куда–то идти — все это время Феофил учил его Писанию, часто читал ему тот свиток, который еще на борту корабля переписал для него Агав.

Рицпа тоже дорожила каждым словом Феофила, а когда его не было рядом, думала над его словами. Время общения с этим человеком было удивительным, потому что оно было мирным и спокойным, чего нельзя было сказать об остальном времяпрепровождении.

Когда Феофил попросил разрешения купить участок земли, на котором он мог бы построить себе грубенхауз, Вар взорвался в гневе:

— Да я убью тебя, прежде чем ты станешь владеть хоть малейшим кусочком земли хаттов!

— Я не прошу себе земли в пределах деревни, мне достаточно будет поселиться и на окраине, — сказал Феофил, ни словом не упомянув о документе, который по римскому закону давал ему право владеть любыми землями на окраинах империи, которыми он пожелает. Этот документ Феофил получил в награду за многолетнюю воинскую службу. Он хотел добиться уважения со стороны хаттов, а не обострять и без того натянутые отношения.

— Единственная земля, которую я мог бы тебе дать, — это та, где лежит навозная куча.

Тут уже Атрет не выдержал и вмешался в разговор, прежде чем Феофил успел его остановить:

— По нашим законам вся доля отца переходит ко мне как к старшему сыну!

Вар взглянул на него, резко повернув голову.

— Атрет! — воскликнула мать. — Ты не сделаешь этого!

— Я сделаю это. Я имею полное право забрать себе все, независимо от заслуг Вара, который все эти годы защищал наше имущество. И он это прекрасно знает!

— Не надо ничего делать ради меня, — сказал Феофил Атрету, видя, какую пропасть способны создать между родными братьями несколько необдуманных слов. — У твоего брата есть веские причины не доверять Риму, а ты можешь сделать только еще хуже.

— Да не защищай ты его! — в бессильной ярости произнес Атрет.

— Он сейчас ничем не отличается от тебя, каким ты был, когда мы встретились впервые, — сказал Феофил, криво улыбнувшись.

Вар покраснел.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня защищала римская свинья! — Он встал и плюнул в сторону Феофила.

Атрет шагнул к брату. Феофил преградил ему путь.

— Не торопись, — сказал Феофил Атрету, тяжело дыша. — Прежде чем сказать хоть слово, постарайся представить себе, каково ему.

— Тебя здесь не было одиннадцать лет! — закричал Вар брату, — Все эти годы я, как мог, хранил наследство отца. И вот теперь ты приходишь и думаешь, что можешь все отдать этой римской собаке и оставить меня ни с чем?

Атрет снова рванулся к брату, но римлянин схватил его за руку.

— От твоего гнева Божья праведность не восторжествует, — сказал Феофил так, чтобы его услышал только Атрет.

Стиснув зубы, Атрет приложил немало усилий, чтобы успокоиться.

Но когда он смог это сделать, к нему вернулась способность здраво мыслить. И в самом деле, у Вара были причины для негодования. Брат потерял не меньше, чем Атрет, и делал все, чтобы сохранить то, что осталось. Атрет вовсе не хотел лишать брата его имущества на том лишь основании, что имеет право так поступить, однако его слова вполне могли быть истолкованы именно так. Его гнев только усугубил ситуацию, а не привел к разрешению спора.

— Я готов уступить тебе всю восточную половину, Вар, и весь скот, — сказал Атрет, совершенно не жалея о сказанном. — Феофил получит долю из моей половины. Это тебя устроит?

От удивления Вар какое–то время не мог вымолвить ни слова.

— Ты отдаешь ему самую богатую часть угодий, — сказала Фрейя, поразившись не меньше.

— Да, я знаю. На восточной половине и самые лучшие пастбища для скота, — отметил Атрет, по–прежнему глядя на своего младшего брата в ожидании ответа. — Ну? Так что ты скажешь?

Вар от неожиданности даже попятился. Поморщившись, он сел и посмотрел на старшего брата так, будто впервые его видел. Половина земли и весь скот? Атрет мог взять себе все, и никто не оспорил бы его право так поступить. Но вместо этого он отдает Вару лучшую долю наследства. Атрет имел полное право вообще ничего не оставить младшему брату, несмотря на все старания Вара сохранить наследство. В действительности Вар вполне допускал такую возможность в случае возвращения Атрета, при этом надеясь в душе, что брат никогда не вернется.

— У тебя сын, Атрет, — сказала Фрейя, удивляясь его решению. — Неужели ты отдашь его долю наследства какому–то чужаку? — Что случилось с ее сыном? Неужели этот римлянин смог околдовать его?

— Земля будет принадлежать твоему сыну, моя госпожа, — сказал Феофил, желая развеять вполне понятные опасения Фрейи. Атрет удивил и его тоже. — Если вас обоих устроит мое предложение, — сказал он, посмотрев на Вара, — я готов каждый год платить за проживание на вашей земле.

Вар нахмурился, задумавшись, где в словах римлянина скрыта ловушка. Ведь римляне всегда только брали, но никому никогда ничего не отдавали.

Феофил увидел, что Вар не доверяет ему, и отнесся к этому с пониманием.

— Я вовсе не хочу ничего отнимать ни у тебя, ни у твоего народа, Вар. Я только хочу зарабатывать себе на жизнь, находясь здесь. Я благодарен тебе за твое гостеприимство, но, я думаю, ты согласишься с тем, что злоупотреблять этим гостеприимством я не имею права.

Вар холодно усмехнулся, пытаясь не показать волнения, которое вызвали у него слова римлянина.

Фрейя внимательно всмотрелась в лицо Феофила, но не увидела в нем никаких признаков хитрости.

Атрет сардонически улыбнулся.

— Так ты согласен взять свою долю, или предпочтешь, чтобы я последовал традиции и забрал себе все?

— Согласен, — ответил Вар.

— Пошли, — кивнул Атрет Феофилу, — помогу тебе выбрать землю.

Когда они выбирали подходящее место для дома Феофила, Атрет не мог удержаться от простого любопытства:

— Что ты будешь делать со своей землей? Скота у тебя нет. Придется тебе совершать набеги на соседей.

Феофил знал, что воровство скота среди этих племен — обычное явление, но следовать такой традиции у него не было ни малейшего желания. Не хотел он подстрекать к этому и Атрета.

— Буду выращивать хлеб и бобы.

— Ты будешь земледельцем? — невольно засмеялся Атрет. Ему эта мысль действительно показалась нелепой.

Феофил невозмутимо улыбнулся.

— Я хочу перековать свой меч на орало.

Атрет понимал, что Феофил не шутит.

— Повремени лучше с этим, — сказал он хмуро. — Если будешь слишком торопиться, то можешь так и не начать пахать землю.

Атрет помогал Феофилу валить деревья для грубенхауза, когда они оба услышали со стороны деревни ликующие крики. Вернулись воины.

Спрятав свой топор возле пня, Атрет направился к деревне. «Оставайся здесь, я тебя позову!» Он побежал по лесу между двух длинных домов, в сторону главной улицы. Вокруг слышались радостные возгласы воинов, встретившихся со своими женами и детьми. Только некоторые из них оставались в седлах.

— Руд! — воскликнул Атрет, увидев пожилого мужчину, который был лучшим другом его отца.

Седовласый мужчина, сидящий в седле, быстро обернулся.

Подняв фрамею над головой, он издал радостный воинственный клич и поскакал к Атрету. В самый последний момент он спрыгнул с коня и и крепко обнял Атрета. «Ты вернулся! Истинно, Тиваз с нами!» Он снова обнял Атрета, а остальные воины уже бежали к ним, издавая воинственные крики и оживленно переговариваясь.

Рицпа наблюдала за этим, стоя в дверях длинного дома и держа Халева на руках. Воины окружили Атрета, приветливо хлопая его по плечам. Атрет смеялся, дружески толкая воинов и радостно тряся их за плечи. Это были грубые и очень гордые люди, не умеющие скрывать своих чувств.

В это время из своего жилища показалась Аномия. Презрительно взглянув на Рицпу, она стала пристально всматриваться в вернувшихся воинов. Ее глаза вспыхнули, когда она увидела, как они преклоняются перед Атретом, как они окружили его, словно дети своего живого кумира. Та власть, которой Атрет обладал над своим народом, не вызывала у Аномии ничего, кроме черной зависти.

Хатты постоянно говорили о нем. За последние годы он превратился здесь в легенду, о его подвигах в сражениях против римлян постоянно говорили у ритуальных костров. Сейчас Атрет без труда мог бы взять бразды правления у всякого, кто их держал. Руд не был способен на такое. Он был старым и уставшим, хотя и преданным Аномии. Он согласился на встречу с батавами и бруктерами только потому, что она так хотела, да и более молодые воины этого требовали. Хольт тоже не мог встать на пути Атрета, потому что в свое время поклялся в верности сыну Гермуна.

Аномии было двенадцать лет, когда она, спрятавшись в зарослях, тайно наблюдала за ритуалом в священной роще, после которого Атрет стал вождем. Она хорошо помнила, как он держал над головой золотые священные сосуды, а его мощное тело сияло в свете костра. Тогда он казался ей богом. Он и сейчас казался ей богом. Но скоро она будет стоять рядом с ним.

Аномия всегда знала, чего хотела: быть верховной жрицей и женой вождя хаттов. Если бы ее сестра, Ания, была жива, она бы, несомненно, помешала бы планам Аномии. Аномия верила, что смерть старшей сестры была предопределена Тивазом, открывшим ей путь к тому, чтобы она могла быть с Атретом.

Когда Атрет попал в плен к римлянам, Аномия пребывала в растерянности и гневе. Почему Тиваз допустил такое? Фрейя предвидела возвращение сына, и Аномия верила в это пророчество, ожидала его исполнения, направляла весь свой интеллект на то, чтобы добиваться власти и дожидаться его. Отчасти ей удалось добиться желаемого, хотя теперь она желала большего. Вместе с Атретом они сделают хаттов самым сильным племенем в Германии. Они теперь в полной мере отомстят всем тем, кто хотел превратить их в рабов. Они уничтожат гермундов и вернут себе священную реку и соляные равнины. Они отомстят Риму за все унижения и страдания. Когда они победят ближайших врагов, к ним присоединятся другие племена, и вся Германия двинет на юг, в самое сердце империи — Рим!

Ничто не помешает ей, и никто не встанет у нее на пути: ни этот римлянин, которого Атрет называет своим другом, ни Фрейя, ни даже эта темноволосая незнакомка, которая теперь стояла в дверях, напротив.

Ради твоей славы, Тиваз, я уведу у нее Атрета! Вместе мы будем править этим народом и вести его по пути исполнения твоей воли.

— Спросите его, зачем он привел с собой римлянина! — закричал кто–то, и возгласы приветствия тут же поутихли.

— Что это ты такое говоришь, Херигаст? — сказал Хольт. — Какой еще римлянин?

Атрет посмотрел на человека, стоявшего чуть поодаль от остальных воинов. Когда–то давно Атрет был вынужден вершить суд над сыном Херигаста, Вагастом. Молодой воин бросил свой щит и бежал с поля боя — за такое преступление полагалась смертная казнь. Приговор был единодушным, и Атрету не оставалось ничего иного, как приказать утопить Вагаста в болоте. За одиннадцать лет отец казненного сильно постарел. Он был еще полон сил, но волосы совсем поседели, а лицо покрылось морщинами.

— Мне только что жена сказала, — с вызовом сказал Херигаст, обняв стоявшую рядом с ним жену за плечи, как бы защищая ее.

Руд повернулся к Атрету.

— Это правда?

— Да.

Руд побагровел от гнева.

— Мы заключаем союз против Рима, а ты приводишь сюда одну из этих ненасытных собак!

— Он пришел сюда с миром.

— С миром! — воскликнул один из молодых воинов с невероятной заносчивостью и гордостью и сплюнул на землю.

— Не нужно нам никакого мира с Римом! — воскликнул другой. — Нам нужна кровь!

Мужчины вокруг гневно закричали наперебой:

— …сожгли нашу деревню…

— …убили моего отца…

— …забрали в рабство жену и сына…

Рицпа закрыла глаза и стала молиться, а Атрет воскликнул:

— У меня не меньше причин ненавидеть Рим, чем у вас. Даже больше! Но вот что я вам скажу! Если бы не Феофил, я бы до сих пор сражался на арене или висел на каком–нибудь кресте, на забаву Домициану! Он трижды спас мне жизнь. И привел меня домой!

— Никому из римлян нельзя верить!

Другие загомонили в знак согласия.

— Где он?

— Схватить его, да утопить в болоте!

Кровь ему пустить!

Жена Херигаста указала им:

— Он строит себе грубенхауз за длинными домами. Хочет поселиться среди нас.

Один из воинов уже направился в ту сторону. Атрет преградил ему путь, и воин попытался со всего размаху ударить его. Атрет нырнул и ответным коротким, но сильным ударом в грудь сбил его с ног. Не успел воин удариться о землю, как Атрет выхватил свой меч и приставил острие меча к горлу воина.

— Не дергайся, не то, клянусь Богом, ты больше никогда не встанешь!

Страсти улеглись так же быстро, как и вспыхнули.

Воины слегка отступили назад, глядя на происходящее, а поверженный жадно хватал ртом воздух.

— А теперь слушайте все, — сказал Атрет, не отрывая глаз от лежащего юноши, чьи глаза округлились от страха, когда он почувствовал холод лезвия под своим подбородком. — Одно быстрое движение — и я перережу ему горло. — Атрет поднял голову, чтобы посмотреть в глаза всем, кто его окружал. — Посмейте только убить моего друга, и будете иметь дело со мной! — Он снова посмотрел на лежащего, кровь стучала у него в висках. — Может быть, ты хочешь стать первым, парень?

— Отпусти его, Атрет!

Все повернулись на голос и увидели рослого мужчину, идущего к ним.

Атрет не пошевелился, но досадливо поморщился.

— Смотрите! — воскликнула жена Херигаста. — Римлянин идет, хочет порадоваться тем бедам, которые на нас накликал!

Феофил шел к ним спокойно, во всей его внешности чувствовалось: он знает, что делает и чего хочет.

— Убери меч, Атрет. Тот, кто живет мечом, от меча и погибнет.

— Вот ты от меча и умрешь, если я тебя послушаюсь, — сказал Атрет, по–прежнему держа меч у горла поверженного воина.

Феофил услышал враждебный гул собравшихся вокруг него людей. Уговаривать Атрета было бессмысленно. Ему надо было высказаться, пока у него была возможность.

— Я пришел сюда не как римлянин и не ради Рима! — обратился он ко всем. — Я хочу вас только попросить дать мне время, чтобы я мог доказать вам, что мне можно доверять. Если я хоть в чем–то дам вам повод усомниться во мне, тогда сделайте со мной все, что хотите.

— Ты похож на воина, — сказал ему Хольт, пристально вглядываясь в него горящими глазами.

Феофил посмотрел ему прямо в глаза без всякого страха.

— Я служил в римском войске двадцать пять лет и дослужился до звания сотника.

В воздухе повисло молчание. Хольт от удивления невольно засмеялся. Кто способен сделать такое признание перед сотней хаттов? Этот римлянин определенно либо очень смел, либо просто сошел с ума. Скорее всего, и то и другое.

Феофил невозмутимо продолжал:

— В этих местах я воевал двенадцать лет назад, когда германские племена восстали против Рима.

— Он сражался против нас! — воскликнул кто–то из воинов.

— Римская собака! — послышались и более крепкие и оскорбительные эпитеты.

— Я знаю, что хатты — храбрый народ! — перекричал их Феофил. — Но знаю я также и другое: если вы сейчас выступите против Рима, вас постигнет жестокое поражение. Домициан только и ждет удобного случая, чтобы отправить легионы на север. И военный союз племен даст ему очень удобный повод, чтобы сделать это.

— Он подослан к нам Римом!

Атрет убрал свой меч и слегка повернулся.

Феофил заметил, как в его глазах блеснуло сомнение.

— Я говорю правду, Атрет. Ты знаешь, что Домициан ни перед чем не остановится, чтобы добиться своего. Он завидует власти и славе своего отца и своего брата, и чтобы утолить свою зависть, у него есть только один путь — развязать войну и победить в ней. Это единственное поприще, на котором он может чего–то добиться.

Напоминание Феофилом о сражениях одиннадцатилетней давности больно отозвалось в душе Атрета. Он убрал свой меч в ножны, забыв о юном воине, который тут же вскочил на ноги.

В этой ситуации Аномия моментально увидела возможность уничтожить одного из своих врагов.

— Пусть Тиваз явит нашему народу свою волю! — воскликнула она.

Воины обернулись, когда юная жрица направилась к ним с полной уверенностью в том, что Тиваз на ее стороне. Все почитали ее как богиню и стали ждать, что она скажет дальше. Она эффектно выдержала паузу, подошла к воинам настолько, чтобы можно было смотреть им в глаза, потом презрительно махнула в сторону Феофила.

— Сегодня новолуние. Если он подослан Римом, пусть он и сражается за Рим. Выпустите его против самого сильного воина нашего племени. И пусть Тиваз скажет, что нам делать. Если римлянин выживет, мы повременим. Если нет, мы выступим против Рима в союзе с другими племенами.

— Не слушайте ее, — воскликнул Атрет, взглянув на юную жрицу.

— Если твой друг из Рима прав, Атрет, он победит, — сказала она. — А если нет… — ее недосказанность была более чем многозначительной.

Руд посмотрел на Феофила и оценивающе оглядел его.

— Слово Аномии — закон. — Ее решение сулило быстрое устранение проблемы, которую Атрет привнес в жизнь племени, приведя с собой римлянина. — Свяжите его.

— Я еще никогда не уклонялся от сражений, — сказал Феофил, прежде чем кто–то успел подойти к нему. — Скажи мне, где и когда будет поединок, и я приду туда.

Руд удивился, не увидев в римлянине ни тени страха. Но, наверное, этот сумасшедший просто не знал, что его ждет. Руд холодно улыбнулся.

— Молись своим богам, римлянин. Через час после захода солнца тебя уже не будет в живых. — Он посмотрел на Атрета. — Сегодня вечером в священной роще будет Дело. Римлянин тоже должен быть там. — Сказав это, Руд повернулся и ушел, вслед за ним двинулись воины, которые были в его подчинении.

Все остальные тоже стали расходиться к своим женам и детям.

Аномия удостоила Феофила презрительной улыбкой и отвернулась, даже не взглянув на пришедшего в бешенство Атрета.

Атрет провожал ее глазами, пока она не скрылась в своем маленьком домике. Пробормотав проклятия, он пошел за Феофилом, который уже направлялся обратно в лес.

— Ты что, совсем из ума выжил? Тебе уже сорок лет! Они выпустят против тебя воина вдвое моложе и во столько же раз сильнее тебя!

— Любой на их месте поступил бы так же, — сказал Феофил, выдернув свой топор из пня, в котором его оставил.

— Если ты думаешь, что я могу избавить тебя от этого, то ты ошибаешься. Ты видел, эта ведьма обставила все так, будто в этом будет какое–то предзнаменование. — Атрет прекрасно знал, что хатты в принятии важных решений всецело полагались на разного рода знамения.

Звонкий стук топора разнесся далеко по лесу, когда Феофил со всей силы вонзил топор в толстую ель.

— Я еще не умер, Атрет.

— Как ты не понимаешь? Вы не просто будете меряться силами. Это будет смертельная схватка!

— Я знаю, — Феофил снова размахнулся и со всей силы ударил по стволу.

— Знаешь? — Атрет не мог понять, как человек в подобной ситуации может оставаться таким спокойным. — Ну а мне теперь что делать?

Феофил с улыбкой снова взмахнул топором.

— Начинай молиться.

Вся деревня жаждала крови Феофила, а некоторые уже даже заранее праздновали его смерть. И только Фрейя забеспокоилась, узнав о предстоящем поединке между самым сильным из хаттов и Феофилом.

— Нельзя этого допустить, Руд. Если ты убьешь римского сотника, это приведет к войне.

— Мы и так воюем с Римом.

— А как же Атрет?

— Вот именно! Как же Атрет? — сердито сказал Руд. — Что это случилось с твоим сыном, что он осмелился привести сюда с собой римского пса?

— Этот человек спас ему жизнь.

— Это я уже слышал, но только кровь в его жилах все равно осталась прежней. Римляне убили твоего мужа. Они убили моих братьев. И не защищай передо мной эту римскую собаку.

— Да не защищаю я его. Я только боюсь за свой народ, если этот человек погибнет. Тебе надо думать и о последствиях.

— Мы и без того пожинаем плоды римского господства, которое длится уже десятилетия, и будем еще пожинать, пока не отбросим их всех за Альпы! Кроме Атрета все в нашем племени жаждут увидеть, как Рольф искромсает римского пса на куски. Что до меня, я тоже с наслаждением на это посмотрю!

Фрейя попыталась поговорить с Гундридом, но Аномия опередила ее и смогла убедить старого жреца в том, что итог поединка станет для них предсказанием, которое ответит на важные вопросы.

— От того, чем закончится схватка, многое будет зависеть, — сказал Гундрид, не внимая возражениям Фрейи. — Через Рольфа с нами будет говорить сам Тиваз.

— А если Рольф погибнет?

— Он не погибнет.

В отчаянии Фрейя отправилась искать Феофила, надеясь уговорить его уйти из этих мест, пока не поздно. Она разыскала его в лесу; римлянин стоял на коленях, подняв руки к небу. Услышав, как под ногами Фрейи хрустнула ветка, он встал и повернулся к ней.

— Госпожа Фрейя, — сказал он и поклонился ей в знак приветствия.

— Уходи отсюда. Сейчас же.

— Атрет уже сообщил тебе о поединке.

— Мог бы и не говорить. Об этом уже вся деревня шумит. Если ты останешься здесь, то не доживешь до утра.

— Если в Божьей воле, чтобы я умер, я умру.

— А что будет с моим народом? Они тоже умрут из–за твоей гордости? Как далеко нам придется еще уходить в леса по вашей милости? Сколько еще жизней вы заберете, пока не насытитесь и не оставите нас в покое? — Фрейя уже не могла себя сдерживать. — Зачем ты вообще сюда пришел?

— Никто в Риме не знает, что я среди хаттов. Когда я уходил в отставку, Тит предлагал мне поселиться в Галлии или в Британии. Я не сказал ему, куда намерен направиться.

Его слова озадачили Фрейю.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что если я сегодня умру, никто не придет мстить за меня.

Фрейя встревожилась. Он что же, ищет смерти?

— А о моем сыне ты забыл? Он называет тебя своим другом и поклялся защищать тебя. Твоя смерть настроит Атрета против его собственного народа.

Феофил тоже думал об этом и уже поговорил с Атретом. Всю вторую половину дня Феофил молился о нем.

— Атрет сражается не против своего народа, а против тех сил, которые держат вас в рабстве.

Фрейя не поняла его и покачала головой.

— Ты говоришь какими–то загадками. Единственная сила, которая хочет держать нас в рабстве, — это Рим.

— Я говорю вовсе не о силе Рима, госпожа Фрейя.

— Тогда я тебя не понимаю.

— Не уходи, и я все тебе объясню.

— И сколько времени тебе на это понадобится? — спросила она, остерегаясь его.

Феофил протянул руку к манящему солнечному лучу.

— Ровно столько, сколько понадобится, чтобы эта поляна погрузилась в тень. — Час. Только один час. Прошу Тебя, Господи.

Фрейя села посреди залитой солнцем поляны и начала слушать рассказ Феофила о сотворении Богом мира, земли, человека, о том, как в сад проник самый главный обманщик.

Фрейя затрепетала. От рассказа этого человека ее бросило в холодный пот, а сердце неистово заколотилось.

— Я не могу тебя слушать, — произнесла она и встала.

Встал и римлянин, глядя на нее добрыми глазами.

— Почему?

Она сжала в руках украшение, которое висело у нее на груди.

— Ты и есть змей в нашем саду, а вовсе не Тиваз.

— Я не говорил о Тивазе.

— Ты можешь прикрываться любыми словами, но я знаю, что ты говоришь против него.

— Ты трепещешь, моя госпожа.

— Тиваз приказывает мне не слушать тебя.

— В самом деле, потому что Благая Весть об Иисусе Христе сделает тебя свободной.

Фрейя продолжала сжимать в руке свое украшение, и ее пальцы побелели. Она отпрянула от Феофила.

— Сегодня ты умрешь. Тиваз изольет на тебя свой гнев за то, что ты пытался обратить меня против него. — Она повернулась и захотела убежать с этой поляны, подальше от римлянина, но все же заставила себя идти спокойно, с чувством собственного достоинства.

— А если я останусь в живых, госпожа Фрейя? — окликнул ее Феофил, пока она не скрылась за деревьями.

Она обернулась, ее лицо было бледным и напряженным.

— Не останешься.

— Если все же останусь, тогда ты согласишься выслушать меня? Дослушаешь до конца то, что я хочу тебе сказать?

В ней боролись самые противоречивые эмоции.

— Ты просишь меня предать моего бога.

— Я прошу тебя выслушать истину.

— Истину, как ты ее понимаешь.

— Истину, как она есть, моя госпожа. Истину, которая всегда была и всегда будет.

— Я не буду тебя слушать! Не буду! — Фрейя отвернулась и поспешила в лес, поклявшись держаться от этого римлянина как можно дальше.

Закрыв глаза, Феофил поднял голову.

— О Иисус, помоги мне.

Атрет пришел за Феофилом, когда наступили сумерки.

— Я молился, как ты просил, — хмуро сказал он, — но я думаю, что ты будешь с Иисусом еще до восхода солнца.

— Твои слова вселяют в меня надежду, мой друг, — сказал Феофил, сухо засмеявшись.

— Рицпа не будет есть. Она сказала, что будет молиться, пока все это не кончится.

Феофил хотел спросить, где сейчас Фрейя, но промолчал. Он взял свой пояс и надел его, подогнав так, чтобы гладий удобно висел у него сбоку. «Я готов». Ничего больше не сказав, он направился в лес, Атрет пошел рядом с ним. С каждым шагом римлянин обращался с молитвами к небесам.

Возле священной рощи собрались люди. Некоторые уже были навеселе и с его появлением стали выкрикивать оскорбления. Другие не скрывали своей радости, предвкушая его кровавую смерть. Феофил чувствовал, как Атрета по мере приближения к ним охватывала злость. Другие тоже видели это, поэтому собравшиеся притихли.

Юный Рольф стоял рядом с Рудом, его глаза были такими же голубыми и яростными, как у Атрета. Его длинные рыжие волосы были покрыты галеей, кожаным головным убором, а поверх нее он надел металлический шлем, кассис. Руны на шлеме предрекали победу. А еще на шлеме было выведено имя Тиваза. В правой руке Рольф держал длинное и широкое рубящее оружие, которое называлось спата, в левой руке у него был овальный деревянный щит с изображением божества, которому служил этот воин. Там было изображено рогатое двуполое существо, которое в одной руке держало топор, а в другой — косу. Это и был языческий бог хаттов, Тиваз.

Молодость и силы явно были на стороне Рольфа, ума и внимательности ему тоже было не занимать. Держался он высокомерно, его насмешливая улыбка была полна самоуверенности и презрения. Он напоминал Феофилу Атрета в прошлом.

Римлянин почувствовал себя уничтоженным. Он понимал, что думает сейчас о нем Рольф: противник вдвое старше него, с коротким мечом, без щита. Убить его не представит никакого труда.

— Ну что ж, по крайней мере, одно мы знаем точно, — сказал Феофил, едва заметно улыбнувшись Атрету. — Если я одержу победу, это будет Божьей благодатью.

— Что он сказал? — спросил Руд, почувствовав себя оскорбленным, потому что Феофил говорил с сильным греческим акцентом.

— Он сражается во имя Иисуса Христа, — ответил Атрет так, чтобы слышали все собравшиеся.

— Во имя своего Бога он и умрет, — сказал Руд, кивнув своему подопечному.

Хольт протянул Атрету веревку. «Свяжи его», сказал он и отошел, больше не говоря ни слова.

— Они боятся, что я убегу в такой поздний час? — спросил Феофил, когда Атрет связывал ему руки.

— В священную рощу не связанными входят только вожди, — спокойно сказал Атрет, и только тут Феофил заметил, что другим тоже связывают руки. — Это напоминание нам всем о том, что Тиваз привязал нас к себе, — добавил Атрет и как следует затянул веревки, чтобы они не развязались. — Не упади.

Феофил удивился тому, каким тихим и доверительным тоном произнес Атрет последние слова.

— А что случится, если я упаду?

Атрет оглянулся по сторонам и тихо ответил:

— Если они будут милостивы, они позволят тебе вползти в священную рощу. Если нет, тебя вздернут за ноги и пошлют за моей матерью или за этой ведьмой, чтобы перерезать тебе горло и вылить твою кровь в чашу в жертву Тивазу.

— Храни меня, Иисус! — Феофил посмотрел вокруг, оглядев хаттских воинов. Он давно знал, что германцы славятся своей кровожадностью, но даже не мог предполагать, до чего могут дойти их религиозные ритуалы. — Я вижу, тут никто не собирается смилостивиться надо мной, — сказал он, иронично ухмыльнувшись.

Атрет тоже грустно усмехнулся.

— Верно, только им наверняка захочется, чтобы тебя убил Рольф, а не эта ведьма. — Он связал Феофилу ноги.

Руд и Хольт с факелами пошли во главе всей процессии. Воины шли впереди и позади Феофила и Атрета. Феофилу стоило немалого труда устоять на ногах. Из–за крохотных шагов, которые позволяли ему сделать веревки, он выглядел крайне неуклюже. Он смотрел на воинов, которые шли рядом с ним, и сочувствовал их незавидному положению. Их дух находился в таких же узах, как и их руки и ноги. Всматриваясь в них, Феофил споткнулся о корень дерева и с невероятным трудом удержался на ногах.

Атрет невольно выругался от досады.

Феофил чувствовал, что нервы Атрета на пределе.

— Друг, — прошептал он Атрету, — что бы со мной сегодня ни случилось, помни одно: Господь всесилен. Бог устраивает так, что для тех, кто Его любит и кто призван исполнять Его волю, все делается к лучшему. И тут уже неважно, буду я жить или умру.

— Важно. Потому что это убийство, — мрачно произнес Атрет. — Против Рольфа у тебя никаких шансов. Хольт научил своего сына всему, что знает сам, а во времена моего отца он был самым сильным в племени. Так что, я знаю, твоя смерть будет…

— Послушай, Атрет. Исполняй Божью волю. Не подстраивайся под свой народ, а меняйся, обновляя свой ум, чтобы потом знать, что есть Божья воля, благая, угодная и совершенная. Помни обо всем, чему я тебя учил.

— Я не такой, как ты.

— Ты похож на меня гораздо больше, чем тебе кажется. Только послушай. Времени осталось очень мало. Божественная сила Христа дала тебе все, что нужно для жизни и благочестия, которые приходят, когда ты знаешь Иисуса Христа, призвавшего тебя. Старайся представить себя воином, которому нечего стыдиться.

— Я воин и буду действовать, как воин.

— Ты говоришь, как человек, Атрет. Живи для Бога.

— Так что же мне, ничего не делать?

— Ты должен делать все. И, в первую очередь, любить свой народ.

— Любить их?! — прорычал Атрет, оглядев тех, кто шел рядом с ним. — После этой ночи?

— Несмотря на эту ночь.

— Я был вождем.

— Вот именно. Ведь, будучи вождем, ты участвовал в таких ритуалах?

Атрет уныло посмотрел на него.

— Ты сам знаешь, что да.

— Тогда помни о той жизни, из которой Бог призвал тебя. Помни о том, каково жить во тьме. — Феофил видел упрямую гордость своего друга. — Атрет, ради Бога, послушай меня. Пусть эти люди увидят плоды Духа в твоих делах. Пусть Господь сокрушит власть Тиваза над твоим народом. Посвяти всего себя Богу, и пусть Он даст тебе любовь, радость, мир, терпение, доброту, верность, благородство и самоотверженность, в которых проявляется Его всемогущество. Против этого не устоят никакие империи и никакой закон.

— Я подумаю об этом.

— Не думай об этом! Исполняй то слово, которому я тебя учил. Живи достойно Иисуса Христа. Радуй Бога всей своей жизнью.

— Мне легче умереть за Него самому, чем стоять и смотреть, как тебя изрубают на куски!

— Сатана знает это лучше тебя. Ты должен противостоять ему. Оставайся верным Богу, положись на Христа. Если я умру сегодня вечером, радуйся. Я буду с нашим Господом! Нет в мире такой силы, которая может отлучить меня от Христа Иисуса. Ты знаешь, что и смерть не может этого сделать.

Люди впереди остановились. Хольт подошел к ним, и свет факела осветил его лицо, отражающее гнев и страх одновременно.

— Молчите! — Он посмотрел на Атрета. — Ты знаешь закон.

Атрет было возмутился, но Феофил кивнул головой и больше не произнес ни слова.

По мере приближения к священной роще Феофил увидел огонь, горящий в укрытом месте. Их ждал какой–то старый жрец, его тяжелая белая полотняная туника была украшена жемчугом. Посреди поляны стоял очень старый дуб, и когда все расселись, жрец вытащил из дупла дуба символы Тиваза.

Гундрид с почтением поднял над головой золотые сосуды, чтобы все их видели. Этот момент ритуала был для него самым волнующим, и, совершая его, жрец чувствовал, как его наполняет некая сила. Издав громкий возглас, он поставил сосуды на грубый каменный жертвенник возле костра, огонь которого никогда не иссякал. Атрет развязал веревки, освободив руки и ноги Феофила. Смотав веревки, он положил их рядом.

Вынув из–за пояса кинжал, Гундрид надрезал себе руку и пролил собственную кровь на священные сосуды. Потом к нему подошел Руд, проделал то же самое, после чего передал кинжал Хольту.

Когда Хольт завершил ритуал, Гундрид взял у него кинжал. Полони его плашмя на ладони, он повернулся и протянул кинжал Атрету, выжидающе глядя на него.

— Мы долго ждали твоего возвращения. Атрет, сын великого Гермуна, вождя хаттов. Тиваз ждет, когда ты снова принесешь ему клятву.

Атрет не сдвинулся с места. Он смотрел на Гундрида и не говорил ни слова.

Старый жрец подошел к нему ближе.

— Возьми кинжал из моих рук. — Аномия предупредила Гундрида о том, что Атрет утратил веру. — Ты человек чести, — сказал он, желая прославиться возвращением Атрета к устоям племени. — Помни свою клятву.

Атрет медленно встал.

— Я отрекаюсь от Тиваза, — сказал он так громко, чтобы все вокруг услышали.

Гундрид отпрянул от него. Сжав в руке рукоять кинжала, он убрал его за пояс.

— Ты смеешь говорить это перед жертвенником нашего бога? — сказал он, и его голос с каждым словом становился все более угрожающим.

— Да, смею, — спокойно сказал Атрет, и это его спокойствие контрастировало с замешательством всех собравшихся. Он бесстрашно смотрел в лица людей, которые теперь взирали на него с недоверием, гневом и страхом. — И я смею не только это. Я говорю при всех, что Иисус Христос есть Господь всего света! — воскликнул Атрет, и его голос эхом пронесся по всей священной роще.

Подул ветер, зашумели листья на деревьях, и всем показалось, будто к ним пришло какое–то гигантское невидимое существо. Страх охватил Гундрида, и он стал неистово молиться, призывая Тиваза отвратить от них свой гнев. Даже Атрету стало не по себе, когда в лесу наступила такая тишина, что даже лягушек и насекомых не стало слышно, а вокруг неугасимого огня образовался какой–то холод. Атрет почувствовал некое присутствие, совершенно необъяснимое.

Гундрид бросил что–то в огонь, и пламя вспыхнуло яркими красками, вверх полетели искры. Воздух наполнился запахом горящей серы, смешанным с какими–то другими, непонятными запахами. Гундрид закатил глаза, как будто им овладела некая сила.

Он стал произносить непонятные слова, его голос сделался глухим и гортанным, диким и хриплым.

— Тиваз говорит, — сказал Руд, и все, кто наблюдал эту сцену, в ужасе замерли, а потом начали бить своими мечами в щиты и кричать. Гул все нарастал, наполняя темноту. «Тиваз! Тиваз! Тиваз!» Это имя звучало, подобно барабанному бою, его повторяли непрестанно, пока священник не издал такой крик, от которого даже у Атрета мороз прошел по коже. Гундрид собирался объявить откровение, которое на него нашло.

Все замолчали, глядя на происходящее и ожидая.

Гундрид повернулся к стоящему возле него Атрету. С присущей ему проницательностью старый жрец увидел в глазах бывшего вождя сомнения и страх. Тиваз еще не утратил над ним своей власти.

— Тебя обманули, Атрет, — сказал Гундрид и указал пальцем на Феофила. — Тиваз открыл мне тайные намерения этого человека! — Он оглядел собравшихся вокруг воинов. — Этот римлянин говорит о мире, — закричал он, — но несет нам ложь и какого–то неведомого нам Бoгa, чтобы ослабить наш народ! — Гундрид раскинул руки, как бы заключая в объятия всех присутствующих. — Если вы послушаете его, то погибнете!

Хаттские воины снова закричали, взывая к Тивазу. Гундрид слушал эти возгласы и вздымал руки вверх, призывая кричать громче. Глядя на римлянина, сидящего рядом с Атретом, он чувствовал себя бесспорным победителем. Ему очень хотелось, чтобы этот римлянин закончил свою жизнь не в честном бою с самым сильным воином хаттов, а иначе…

Феофил испытал праведный гнев, глядя в полные злорадства глаза старого жреца. Со всей ясностью, которую дал ему Святой Дух, Феофил видел, что Гундрид вовсе не хочет этого поединка. Жрец пытался убедить воинов в том, что Тиваз требует вместо схватки человеческую жертву.

— Господи, я готов умереть в сражении, но не на жертвеннике сатаны! А что будет со всеми этими людьми? Если они сейчас заключат союз племен и восстанут против Рима, они рассеются по земле, как евреи.

Крики становились все оглушительнее и неистовее.

Феофил неожиданно встал.

— Меня привели сюда, чтобы я сражался с самым сильным из ваших воинов и чтобы исход поединка показал, будет у вас союз племен или нет! — закричал он с вызовом. Удивившись такой смелости, собравшиеся притихли. Потом и вовсе замолчали, когда Феофил так же бесстрашно вышел на середину поляны и посмотрел в глаза Гундриду. — Или твой бог боится исхода поединка?

Собравшиеся разразились негодующими криками.

Молодой Рольф вскочил и тоже вышел на середину, явно стремясь сражаться.

— Ты умрешь, римлянин!

— Слава Тивазу! Слава Тивазу!

Феофил снял пояс.

— Христос Иисус, будь со мной. Дай мне силы и терпение, — сказал он и вынул свой меч из ножен. — Да будет эта битва во славу Твою, Господи. — С этими словами он отбросил далеко во тьму свой пояс.

И меч тоже, — услышал он вдруг тихий, спокойный голос.

От неожиданности Феофилу даже показалось, что ему не хватает воздуха. Его ладони вспотели, сердце забилось сильнее.

«Так ли, Господи?» — недоверчиво прошептал он.

И меч тоже.

«Иисус, Ты хочешь, чтобы я умер?»

Юный хатт пошел на Феофила с дикой улыбкой, приготовившись изрубить его своим убийственным мечом.

Тот, кто живет с мечом, от меча и погибнет.

Феофил вдохнул через нос полные легкие воздуха и сделал резкий выдох через рот. «Да будет так». Он отбросил от себя и меч.

Рольф от удивления остановился и уставился на Феофила непонимающим взглядом.

— Ты что делаешь? — закричал Атрет, которому показалось, что теперь не осталось никакой надежды на благополучный исход. Феофил даже не повернулся в его сторону.

«Господи, Господи! — молился Феофил. — Неужели мне суждено умереть в неравной битве? Неужели я позволю ему изрезать меня на куски, как ягненка на бойне? Я думал, что пришел сюда, чтобы остановить войну».

Иисус Навин. Самсон. Давид. Эти имена застучали в голове Феофила, подобно набату. Иисус Навин. Самсон. Давид.

Убей его! — закричал Гундрид, не испытывая в тот момент ничего, кроме страха. — Убей его скорее!

Воины дружно встали, когда Рольф снова пошел на Феофила, и разом закричали: «Тиваз!». Рольф замахнулся своей спатой с такой силой, что легко мог бы рассечь тело Феофила пополам. Но Феофил резко отпрянул влево, моментально развернулся и нанес кулаком тяжелый удар в голову Рольфу. На шлеме германца появилась вмятина, а сам юноша не удержался и опустился на колено.

Феофил отступил и приготовился к новому нападению. Атрет глядел на него, не веря своим глазам. «Добивай его!»

Но Феофил не стал этого делать. Рольф встал, тряся головой. Феофил не шевелился. Рольф повернулся к нему, глядя затуманенным взглядом. Он тяжело дышал, его лицо раскраснелось. Не успел он сообразить, что к чему, как снова бросился вперед с мечом наперевес.

С проворством юного атлета Феофил нырнул вниз и со всей силы ударил противника кулаком в грудь. Рольф зашатался, но не отступил. Сделав резкий выдох, Феофил снова ударил его в грудь, но этот раз вложив в удар всю душу. Молодой воин рухнул, как подрубленное дерево. Он стал жадно ловить ртом воздух, но через несколько секунд обмяк и замер, широко раскинув руки и ноги.

Все вокруг замерли и, казалось, не дышали. Схватка продолжалась меньше минуты, и их самый сильный воин теперь, поверженный, лежал на земле.

— Слава Тебе за все, Господи Боже, — как можно громче воскликнул Феофил. Он поднял голову, повернулся и посмотрел в глаза жрецу.

Гундрид дрожал от страха. В вечернем воздухе повисла напряженная тишина.

Феофил опустился на колено возле Рольфа и приложил ладонь к шее воина. Он тут же почувствовал частое биение пульса. Приложив руку к груди Рольфа, он ощутил, что она колышется. Германец снова дышал. Феофил взял спату из рук Рольфа и встал. Взглянув на Атрета, он увидел, что его друг не может совладать с охватившими его эмоциями. Ведь поверженным у ног римлянина лежал хаттский воин, его соплеменник, даже родственник.

Феофил оглядел всех, кто стоял вокруг него. По их лицам он видел, что они не в состоянии поверить в происходящее. Хольт закрыл глаза, потому что у ног Феофила лежал не кто иной, как сын его родного брата. И ни один из собравшихся даже не пошевелился, чтобы помешать римлянину добить Рольфа. Это было делом чести.

Феофил воткнул спату в землю, рядом с Рольфом.

Поразившись такому поступку, жрец внимательно вгляделся в лицо римлянина. Спустя мгновение он медленно кивнул:

— Союза не будет.

Хотя взрослые сельчане даже после той ночи продолжали избегать Феофила, дети постепенно перестали его бояться. Работая, он что–то напевал, и дети приходили его слушать. Поначалу они держались поодаль, прячась за деревьями или взбираясь на них и глядя на римлянина с веток. Но со временем они осмелели. Один особенно смелый малыш, сидя на ветке, однажды задал ему какой–то вопрос, и Феофил прервал работу и ответил ему. Ответ его прозвучал очень тепло и приветливо, и детвора спустилась со своих высоких укрытий, расселась на траве под солнцем и стала слушать его.

Феофил рассказывал детям разные истории.

Одна молодая мама, встревожившись пропажей сына, пошла его искать и нашла ребенка возле Феофила.

— Нельзя тебе сюда ходить. Аномия сказала, чтобы ты держался подальше от этого человека. Или ты хочешь, чтобы на всех нас пал гнев Тиваза?

Малыш недовольно поморщился.

— Но я хочу дослушать историю.

— Ты должен слушаться маму, — мягко сказал ему Феофил. — А историю эту я тебе как–нибудь в другой раз доскажу.

— И вы все, — обратилась мать к остальным детям, замахав на них рукой. — Идите домой и оставьте этого человека в покое, пока Аномия вас тут не увидела. Пошли!

Феофил еще долго сидел в одиночестве, опустив голову. Потом он вздохнул, поднялся и вернулся к своей работе — стал обдирать кору и обтесывать бревна для своего грубенхауза. Спустя какое–то время он почувствовал, что кто–то следит за ним. Остановившись, он огляделся и увидел какого–то человека, стоявшего поодаль, среди деревьев. Он не мог различить, кто это, а человек продолжал стоять и не приближался к нему. Феофил вернулся к работе. Когда же он снова посмотрел в ту сторону минуту спустя, человека уже не было.

Рицпа устала слушать, как Атрет и Вар все время о чем–то горячо спорят и кричат друг на друга. У нее уже разламывалась голова. Казалось, хатты вообще не могли начать ни одного разговора, как следует перед этим не напившись. К их разговорам и спорам присоединялись другие гости, и вскоре весь длинный дом наполнялся воинами, которые, как правило, успели выпить перед этим либо пива, либо меда. Даже молодой Рольф приходил на такие сборища, мрачно сидел возле стены, глядел своими красивыми голубыми глазами на спорщиков, слушал, но сам в разговоры не вмешивался.

Упрямое нежелание Вара слушать наталкивалось на едкий сарказм Атрета. Когда ядовитые замечания Атрета доводили брата до бешенства, Рицпе становилось не по себе. Неужели Атрет забыл все то, чему его учил Феофил?

Ей хотелось, чтобы рядом с ней в такие минуты была Фрейя, потому что мать Атрета знала, как переводить подобные споры в разумное русло, но Фрейя находилась в священном лесу, занимаясь медитацией и молясь Тивазу.

Боже, помоги ей все понять!

Рицпе хотелось закричать, чтобы они прекратили спорить, но она понимала, что пользы от этого не будет никакой. Что бы она ни говорила, никто ее не слушал, даже Атрет, когда был поглощен спором. Поначалу она думала, что к ней так относятся просто потому, что она женщина. Но к другим женщинам здесь относились с уважением. Их слушали. К их словам прислушивались.

Атрет сказал ей, что у хаттов домашнее хозяйство доверено женщине, а оружие и защита племени — мужчине. Брак у хаттов — это партнерские отношения на всю жизнь, и женщина участвует в делах мужчины. Она приносит еду на поле брани и иногда даже остается там, чтобы морально поддержать сражающихся мужа и сыновей. Мужчины племени верили, что любой женщине присуща некая святость и дар пророчества, поэтому неудивительно, что к Фрейе и Аномии относились с величайшим почтением и трепетом.

Только после того, как Рицпа случайно услышала разговор между Фрейей и Варом, ей стало понятно, почему никто не слушает, что она говорит. Аномия позаботилась о том, чтобы никто из хаттов не слушал Рицпу, предупредив всех, что эта ионийка пришла сюда, чтобы их обмануть.

Рицпа ничего не стала говорить об этом Атрету, боясь, что он тут же бросится совершать необдуманные поступки. Аномия пробуждала в нем такие страсти, которые не стоило тревожить, и чем меньше он будет иметь дел с этой юной жрицей, тем лучше.

Рицпе не оставалось ничего другого, как смириться. Она слушала перебранку яростных спорщиков, тихо и терпеливо молилась за них и помогала по хозяйству.

Боже, укажи мне, что делать. Подскажи мне, как мне действовать. Дай мне Твою любовь к этим людям. Позволь мне укрыться в Твоем мире и не поколебаться в моей вере в Тебя.

Даже подавая еду тем, кто спорил с Атретом, Рицпа не переставала думать над стихами Писания, которым ее учили Феофил и Семей. Вокруг нее сидело множество мужчин, не перестававших наполнять свои сосуды вином или пивом. Рицпа вспоминала псалмы, которые говорили ей о Божьем всемогуществе, провидении, любви… а горячие споры все не утихали.

«Господь — Пастырь мой; и я ни в чем не буду нуждаться».

Снова и снова Рицпа медленно повторяла про себя эти слова, чтобы успокоить свои нервы, а потом — еще медленнее, чтобы осознать всю ценность этих слов и испытать покой, который приносит это осознание.

При этом она уже не надеялась, что кто–то обратит на нее внимание.

— Виновен! В чем это я виновен? — ревел в это время Вар, стоя моей здоровой ноге; его лицо было искажено злобой.

— Сядь и выслушай меня! — кричал на него Атрет.

— Я уже вдоволь тебя наслушался! Кланяйся своему хилому Богу, если хочешь, а я не буду. Прощать? Я свою шею перед Ним не склоню.

— Ты склонишь перед Ним свою шею, или отправишься в ад!

Испугавшись, Халев закрыл ручками уши и заплакал. Рицпа взяла малыша на руки, прижала к себе и стала тихо успокаивать его. Атрет вконец вышел из себя.

— Унеси его! Уйдите отсюда!

Рицпа вышла из жилища, благодаря Бога за то, что ей выпала такая передышка. Облегченно вздохнув, она уткнулась в шею сыну. Его запах был ей так приятен!

— Он сердится не на тебя, малыш, — сказала она, целуя ребенка. — Он сердится на этот мир.

Тут к ним подбежали дети Марты с явным намерением поиграть со своим маленьким братиком. Засмеявшись, Рицпа опустила Халева на землю. Дети в деревне, как правило, бегали раздетыми и грязными. Матери отпускали их бегать по деревне, только следили, чтобы они не забредали слишком далеко. Халев обрадовался веселой компании, как и Рицпа. После разгоряченных споров сердитых мужчин такая перемена казалась настоящим благословением.

— Эльза! Дерек! — позвала Марта, сидя у ткацкого станка, стоявшего прямо у дверей ее дома. — Отойдите от Рицпы и не приставайте к ней.

— Они не мешают мне, Марта, — улыбнувшись, сказала Рицпа.

Марта не обратила на ее слова никакого внимания.

— Дерек! Быстро сюда!

Рицпа перестала улыбаться, когда дети уныло вернулись к матери. Всех остальных детей тоже позвали по домам, и Рицпа осталась на улице одна, а рядом с ней радостно прыгал Халев. Марта что–то торопливо сказала детям, кивнув в сторону леса. Они заспорили было, но быстро замолчали и пошли в другую сторону. Эльза оглянулась и посмотрела на Рицпу горьким взглядом.

— Эльза, иди!

Халев хотел пойти с ними. «За! За! За!» — пролепетал он, ковыляя за своей двоюродной сестренкой. Эльза, заплакав, побежали прочь. Халев упал. Вставая, он тоже заплакал. «За… за…»

Преодолевая мучительную душевную боль, Рицпа склонилась над ним и поставила его на ножки. Она отряхнула тунику Халева, поцеловала его. Потом взяла мальчика на руки и посмотрела на Марту. Ну как Марта может так поступать?

Уткнувшись лицом в шею Халеву, Рицпа помолилась. «Боже, забери от меня мой гнев», — пробормотала она, сдерживая слезы. Подняв голову, она увидела, что Марта сидит на своем месте, опустив голову и уронив руки на колени.

Гнев Рицпы тут же исчез. Марта не враждовала с ней. Она просто боялась. Когда Марта взглянула на нее, Рицпа улыбнулась в ответ, чтобы показать, что не держит на нее зла. Она помнила, каково ей самой было жить во мраке и в страхе.

— Пойдем–ка с тобой погуляем и навестим Феофила, — прошептала она Халеву и пошла по улице.

— Фео… Фео…

— Да, Фео, — Рицпа поудобнее усадила сына на руках и не спеша пошла к лесу.

Грубенхауз Феофила был уже почти готов. Перед жилищем горел небольшой костер, но Феофила нигде не было видно. Испытывая любопытство, Рицпа спустилась в жилище, чтобы осмотреть его изнутри. С тех пор как она последний раз навещала Феофила, он проделал большую работу. Вырытое углубление было полтора метра глубиной и три на четыре метра в периметре. В дальнем углу лежала куча соломы, на ней — два шерстяных одеяла. Рядом были аккуратно сложены вещи Феофила.

Над вырытым в земле помещением возвышалось нехитрое деревянное сооружение — двускатная крыша, которая держалась на длинном бревне, стоявшем на шести крепких сваях. Стены были сделаны из грубо отесанных досок, крыша была покрыта соломой, пол был глиняным.

В доме стоял запах свежевырытой земли. Сейчас внутри было прохладно, но Рицпа знала, что зимой, когда внутри будет гореть небольшой костер, дом будет наполнен уютным теплом.

— Ну как? — раздался за ее спиной и откуда–то сверху голос Феофила. Вздрогнув, Рицпа обернулась. Феофил уперся одной рукой в притолоку и смотрел вниз, улыбаясь ей.

— Здесь приветливее, чем в доме Вара, — заметила Рицпа и тут же пожалела о сказанном. Ей не хотелось никого критиковать. Когда она вышла на улицу, Феофил взял у нее Халева, поднял его над головой и встряхнул, вызывая у него веселый смех. Рицпа улыбалась, глядя, как Феофил играет с ее сыном. Атрет был так занят спорами со своими односельчанами, что на Халева у него уже не оставалось времени.

Тут она увидела, что на костре жарится заяц.

— Хороший, жирный, — заметил ее взгляд Феофил. — Оставайся, пообедай со мной.

— Я с удовольствием останусь, только пусть с тобой пообедает Халев. Я не голодна.

Вглядевшись в ее лицо, римлянин увидел, что она чем–то встревожена.

— Что–нибудь не так?

— Если помнить, с какими людьми мы живем, то, я думаю, все нормально, — уклончиво ответила Рицпа. — Он говорит им о Благой Вести. На самом деле он кричит, пытаясь вдолбить ее им в головы. Вар и все остальные тоже кричат, защищая власть Тиваза. — Рицпа села и потерла виски. — Он их не слушает. Они не слушают его. В общем, никто никого не слушает.

— Бог трудится в людях, несмотря на их недостатки, а иногда и с помощью этих недостатков. — Феофил опустил Халева на землю и слегка шлепнул его по спине.

Рицпа грустно посмотрела на него.

— Хочется в это верить, Феофил, но когда я смотрю на Атрета и слушаю его, то не вижу разницы между ним и всеми остальными, если не считать того, что я люблю его. Как мне хочется, чтобы он умел следить за своими словами!

Халев сел рядом и стал играть с травой. Продолжая говорить, Рицпа нежно поглаживала его по темным волосам.

— Вар и все остальные так упрямы и горды, что ничего не хотят слушать. И Атрет такой же. Иногда смотришь на него и кажется, что он вот–вот схватит Вара за глотку и задушит, если тот не примет Иисуса как своего Господа.

— Я подобное разочарование уже испытывал, — улыбнулся Феофил. — Путь в Германию был длинным.

Рицпа улыбнулась ему в ответ. Она помнила все гораздо лучше него, и ей не хотелось, чтобы Атрет снова стал таким, каким когда–то был.

У нее болела голова. Она снова потерла виски.

— То, что Атрет переменил свои взгляды и уверовал в Иисуса, было настоящим чудом.

— Чудеса происходят вокруг нас каждый день, Рицпа.

Она взволнованно встала.

— Ты знаешь, какое чудо я имею в виду. Чтобы эти люди поверили, наверное, нужно, чтобы солнце зашло за горизонт в полдень.

— Сядь, — тихо сказал Феофил, и она села.

— Атрет не изменился, Феофил. Он и сейчас такой же злой, каким был всегда. Я никогда еще не видела раньше человека, столь упрямого в стремлении настоять на своем. И если он возьмется за дело всерьез, он начнет силком тянуть людей в Божье Царство, хотят они того, или нет.

Не находя себе покоя, Рицпа встала и повернула кролика на вертеле.

Феофил грустно улыбался, с интересом наблюдая, как она снова села. Она явно испытывала беспокойство, нервничала. Если бы она была в римском войске, он бы приказал ей немедленно выбросить все эти мысли из головы.

— Ты помнишь, когда ты сказал нам, что Божье Слово есть слово истины?

— Да, помню.

— Атрет принял это в свое сердце. Он ранит сейчас односельчан своими словами. Он безжалостно режет им правду. Благая Весть в его руках стала оружием.

Феофил сел и сжал руки между коленями.

— Он научится.

— После того как сам же подтолкнет этих людей обратно в руки Тиваза?

— Они и не вырывались из его рук.

— И что, разве поведение Атрета поможет им вырваться? Я боюсь за них всех, Феофил. Я боюсь за Марту и детей. И больше всего я боюсь за Атрета. Он готов за Господа в огонь и воду, но где у него любовь? — Иногда Рицпа задумывалась, что, может быть, Атрет больше заботится о спасении своей гордости, чем о спасении душ.

— Чего ты так боишься, Рицпа? — спокойно спросил ее Феофил. — Неужели ты думаешь, что Божий план окажется слабее человеческого упрямства?

Его спокойный тон заставил ее успокоиться и выбросить из головы беспокойные мысли.

Она знала, о чем в действительности спрашивал ее Феофил. Верит ли она во всемогущество Бога? Верит ли она, что у Бога есть план относительно Атрета, ее самой и этого народа? Верит ли она в Иисуса настолько, чтобы знать, что Он завершит начатый Им труд?

Бог поставил перед ней один вопрос, простой, но откровенный: «В кого ты веришь, Рицпа? В других людей? В себя? Или в Меня?».

Слезы потекли у нее из глаз.

— Моя вера слаба.

О Господи, Боже мой. Я такой плохой сосуд. Жалкий. Смешной. Почему Ты трудишься во мне?

— У тебя есть то, что дал тебе Бог.

— Этого недостаточно.

— Кто лучше всех знает, что тебе нужно, как не Бог, сестра моя?

Рицпа подняла голову и подставила лицо теплому солнцу. Ей хотелось, чтобы слова Феофила запали ей в душу, запомнились на всю жизнь. Она опустила голову и закрыла глаза.

— По утрам, когда мы вместе молимся, Атрет так спокоен. Он счастлив. Утром я верю, что ничто не помешает Господу исполнить Его волю в нашей жизни. Меня наполняют уверенность и надежда.

Рицпа взглянула на своего друга, и ей так захотелось быть похожей на него.

— Но потом, когда я слушаю все эти перебранки, мне становится интересно, кто на самом деле властвует над нами.

Она посмотрела на синее небо и плывущие в нем белые облака.

— Иногда мне так хочется, чтобы Иисус вернулся прямо сейчас, сию минуту, и все расставил на свои места. Так хочется, чтобы Он сотряс землю и открыл всем глаза на замыслы сатаны. Чтобы Вар, Фрейя, Марта, все остальные, живущие в страхе перед Тивазом, все поняли. — Рицпа вспомнила выражение лица Марты. Бедной женщине было страшно и стыдно. — Как мне хочется, чтобы они увидели Иисуса во всей Его славе, во всем Его могуществе. Тогда бы они поняли, что Тиваз — ничто. И стали бы свободными.

— Даже те, кто видел знамения и чудеса Иисуса, не все поверили в то, что Он — Сын Божий.

— Атрет поверил.

— Атрет был готов поверить. Кто–то уже посеял в нем семена веры еще до того, как ты его встретила.

— Хадасса.

— Он стремился поверить во Христа. А чудеса еще не открывают человеку путь к вере, есть вещи, которые важнее чудес, — учение о спасении.

— Да. Мы ждем и надеемся. И молимся.

Феофил улыбнулся и ничего не сказал.

Рицпа вздохнула.

— Терпение никогда не было чертой моего характера.

— Ты научишься.

— Иногда меня мучает вопрос, как именно я этому научусь. — Рицпа тоскливо улыбнулась Феофилу. — Разве тебе самому не хочется, чтобы Иисус пришел прямо сейчас и спас нас от всех этих бед?

— Каждое мгновение…

Рицпа засмеялась.

— Слава Богу, я не одинока. У меня есть идея. Почему бы нам не построить дом, в котором мы могли бы прославлять Господа, запереться в нем и никогда оттуда не выходить?

Она, конечно же, шутила, но Феофил видел по ее глазам, как бесконечно она несчастна.

— Какой свет может сиять из запертого дома, дорогая? Бог хочет, чтобы мы шли в мир, а не прятались от него.

Улыбка исчезла у нее с лица, и в глазах осталось только разочарование.

— Вот Атрет и не прячется. Он как будто снова выходит на арену, бросается на всякого, кто с ним не согласен. При этом дубасит без разбора брата, односельчан и друзей. — Рицпа махнула рукой в сторону деревни. — Когда я ушла, он криком пытался объяснить, что такое мир Божий, что он значит для хаттов. Мир, Феофил. Да как они поймут, что это такое, если Атрет даже говорить с ними нормально не может?

— Он научится, Рицпа. Он обязательно научится. Нам нужно быть терпеливыми к нему.

— Так же как он терпелив к ним?

— Нет. Как Бог терпелив к нам. О чем бы ты сейчас ни думала, все–таки в первую очередь ты сейчас должна думать не об Атрете. В первую очередь мы всегда должны помнить о Господе.

— Я знаю, но…

— Ты знаешь, но действуешь ты согласно тому, что знаешь, или тому, что чувствуешь?

Рицпа села, снова почувствовав себя беспомощной. Она всегда спешила говорить, но не спешила слушать. Это было одним из ее недостатков, подобно горячности, вспыльчивости и злопамятности Атрета.

Феофил встал и повернул зайца на вертеле.

— Смотри на Атрета как на младенца в вере. Он только учится ходить в вере, как Халев учился ходить на своих ножках. Ты помнишь, как он спотыкался и падал, спотыкался и падал. Иногда ему было больно. Он был неуклюжим. Но он шел. Часто плакал от отчаяния. — Выпрямившись, Феофил кивнул в сторону залитой солнцем опушки. — И посмотри на него сейчас. — Халев радостно гонялся за бабочкой. — С каждым днем его ножки становятся все сильнее.

Он улыбнулся Рицпе.

— То же происходит и с нами. Мы учимся ходить со Христом. Это процесс, а не результат. Мы делаем свой выбор, поверив в Господа, но это еще не конец. Мы всей своей жизнью должны следовать этой вере. Я передам тебе те слова Писания, которые знаю. Ты будешь следовать Божьему Слову в своей каждодневной жизни. И истина сама откроется этим людям.

— Посмотри вокруг. Здесь нет ничего такого, к чему призывает Бог.

— Наша задача не в том, чтобы изменить образ жизни этих людей. И не в том, чтобы сражаться против языческого идола так, как Атрет пытается вбить в их головы веру во Христа. Наш труд в том, чтобы всей своей жизнью радовать Бога. Вот и все. Все свои усилия нам надо направить на то, чтобы научиться думать так, как думает Бог, смотреть на себя и других Его глазами, ходить так, как ходил Он. Это труд всей нашей жизни.

— Ты хочешь сказать, что мне не следует наставлять Атрета?

— Следует. Только деликатно. Наедине. И только если он захочет тебя слушать.

— Я пыталась. Сначала я всегда думаю, что ему сказать, но стоит мне открыть рот, и все получается не так. Но если даже я говорю все так, как нужно, он понимает все по–своему.

— Я тоже говорил с ним. И я надеюсь только на одно: Святой Дух будет трудиться в Атрете без нашей помощи, а иногда и вопреки ей. — Если только Атрет не решил закрыть свое сердце для того тихого и спокойного голоса, который призвал его когда–то встать на путь истины. — Сейчас Атрет ведет битву куда более трудную, чем любая из тех, которые он провел на арене.

Рицпа знала это, и ей хотелось плакать.

— И он проигрывает ее, — безрадостно сказала она. — Боже, разве мало он сражался в своей жизни?

Феофил наблюдал, как Рицпа встала и подошла к Халеву. Она взяла у него камень, который он уже хотел сунуть в рот, и отбросила в сторону. Потом краем своей одежды вытерла малышу грязь с лица, что–то тихо сказала и нежно подтолкнула. Улыбаясь, она смотрела, как мальчик направился к куче земли, плодородной земли, которую Феофил насыпал, когда рыл яму для дома, и которую намеревался потом использовать для земледелия.

Рицпа вернулась. День был теплый, и все же она плотнее укуталась в свою шаль.

— Атрет меня совсем не слушает.

— Он слушает. И что важно — он наблюдает. Сколько я его знаю, он все время смотрит на тебя.

Она усмехнулась.

— Только не потому, что я христианка.

Его широкая улыбка заставила ее покраснеть.

— Да, в самом начале в его взгляде явно не было видно благородных намерений, но ведь со временем он увидел в тебе прекрасную молодую женщину, которая искренна в своей вере. И твое хождение с Господом оказало на него свое воздействие. И будет оказывать дальше.

— Мое хождение не было гладким, Феофил. — Сколько она наговорила слов, о которых теперь жалеет.

— Вот почему я тебе об этом и напоминаю. Мы должны в первую очередь думать о том грехе, который живет в нашей собственной жизни. Вот в чем корень всех наших бед и страданий. А об Атрете позаботится Бог.

Рицпа встала и снова подошла к Халеву и привела его поближе.

Когда она вернулась, Феофил увидел, что его слова запали ей в душу.

— Мне кажется, Атрет не понимает того, что делает. Или того, что вокруг него происходит. Аномия имеет над этими людьми неограниченную власть. Вар ловит каждое ее слово. Она совсем не боится Бога, как, впрочем, и Тиваза, которому поклоняется.

Феофил прекрасно понимал, что Рицпа говорила правду, но ему не хотелось говорить об этой юной жрице.

— Бог трудится в этих людях каждый день. Хатты такие же люди, как и мы. Они такие же потомки Адама и Евы. Посмотри вокруг себя, сестра моя, и убедись в том, что все, сотворенное на земле, проповедует им Божью славу. И даже если они этого не признают, даже если они не хотят этого видеть, Господь дал им еще один удивительный дар: совесть.

Феофил наклонился вперед, намереваясь успокоить Рицпу.

— Совесть Атрета знала его внутренние мотивы и истинные помыслы еще до того, как он был искуплен Иисусом и принял Святого Духа. Как бы он сам ни пытался оправдать собственные мысли и дела, та совесть, которую дал ему Бог, не позволит ему так поступить.

Он кивнул в сторону священной рощи.

— Ты наблюдала за Фрейей? Внимательно наблюдала? Она борется с теми силами, во власти которых находится. Они постоянно тревожат ее. Она не может обрести покой. Как Атрет страдал от своих демонов, так и она страдает от своих. Его совесть инстинктивно предупреждала его о Божьем осуждении и грядущем аде, как совесть предупреждает сейчас Фрейю. Совесть не давала Атрету покоя, потому что он грешил, и ее совесть сейчас делает то же самое. Грех порождает чувство вины.

— Но ведь никто из них не в ответе за то, что с ними произошло. Атрет не виноват в том, что был гладиатором.

— Все, что мы делаем, мы делаем по своему выбору. Хорошее и плохое не зависит от обстоятельств.

— Но его могли убить.

— Возможно.

— Возможно? Ты знаешь, что его могли убить, и он бы умер неспасенным.

Феофил едва заметно скривил губы.

— Ты видела Рольфа. Сейчас и меня не должно было быть в живых. И когда я выходил против него, я думал, что с минуты на минуту погибну. Я думал, что настал момент умереть за Господа. Рольф моложе, сильнее, быстрее, умнее. У меня в тот вечер не было щита, а Бог сказал, чтобы я бросил еще и меч. И кто победил?

— Ты.

— Нет, Рицпа, — нежно улыбнулся ей Феофил. — Победил Бог.

Он взял зайца с вертела и позвал Халева есть. Рицпа смотрела, как Феофил разрезает зайца на части и очищает часть мяса, чтобы охладить его для Халева. Потом он играл с ребенком так же легко и непринужденно, как только что разговаривал с ней. Наблюдая за этим человеком, Рицпа чувствовала, как ее сердце наполняется любовью к нему.

Господи, что бы мы делали без него? Отец, мы никогда бы не добрались до этих мест, если бы Ты не послал нам его в Ефесе. Почему мы с Атретом не можем быть похожими на него? Его вера просто освещает всех, кто его окружает. Моя вера в лучшем случае ничтожна, а Атрет вообще отвращает людей от веры. О Господи, что бы мы делали без мудрых советов Феофила?

И только Рицпа так подумала, как ее пронзила острая боль необъяснимого страха.

Она чувствовала, что вокруг них сгущается тьма, стремящаяся поглотить свет.

Разгоряченный от гнева Атрет вышел из дома. Если бы он остался там еще на минуту, то точно поколотил бы своего брата, а потом принялся бы и за остальных. Пусть же Бог прольет им горящую серу на головы! Они это заслужили.

Тут он увидел Марту, сидящую за своей работой на другой стороне улице, и направился к ней.

— Ты не видела Рицпу?

— Она пошла в ту сторону, — сказала Марта, избегая встречаться с братом глазами. Лицо у нее было бледным.

— Ты плачешь?

— Почему ты так решил? — спросила Марта, проталкивая челнок между ниток.

— По тебе все видно. Что случилось?

— Ничего. Ничего особенного. — Руки женщины заметно затряслись. У нее перед глазами все еще стояло лицо Рицпы в тот момент, когда она позвала Эльзу и Дерека. Удивление. Боль.

Ей было стыдно.

— Что–то с матерью?

— Нет.

Атрет раздраженно взглянул на нее.

— Почему ты говоришь таким тоном?

— Каким? — Марта повернула к нему голову, приготовившись защищаться.

— Не разговаривай со мной так, Марта. — Неужели и сестра настроилась против него?

— А почему нет? — сказала женщина, и ее эмоции выплеснулись наружу. — Ты же считаешь, что имеешь право кричать на меня, на Вара, Юзипия и остальных? — Марта встала. — Не спрашивай, что случилось со мной, Атрет. Скажи лучше, что случилось с тобой. — Она со слезами убежала в свой дом.

Атрет смотрел ей вслед, растерявшийся и еще более огорченный.

— С ней все будет в порядке, — раздался вдруг за его спиной знойный голос.

Обернувшись, Атрет увидел Аномию. В этот момент ему меньше всего хотелось ее видеть.

Аномия пристально смотрела на него, пока он медленно оборачивался в ее сторону. Туника сидела на ней идеально, и юная жрица прекрасно знала о том, как белая полотняная одежда идеально подчеркивает ее изящную фигуру.

Атрет обратил на это внимание. Тут он ничего поделать с собой не мог. Аномия умело выдержала паузу, наслаждаясь своей победой. Его глаза померкли. Прекрасно. Она пробудила в нем похоть, и ему приходится бороться со своими чувствами. Ну и пусть борется. Тем значительней будет ее окончательная победа. И страсть.

— Нам нужно поговорить, — сказала она.

— О чем?

Такой немногословный. Все чувства напряжены.

— Я тут слушала, что ты сегодня говорил. Тот Бог, о Котором ты рассказываешь… кажется мне интересным.

— Да, действительно, — сухо произнес Атрет.

Аномия улыбнулась ему.

— Ты мне не веришь?

— А я обязан?

Он не похож на Вара, но это даже хорошо. Вар скучный, слабый, предсказуемый.

— Может, ты боишься говорить о своем Иисусе с молодой жрицей Тиваза?

Атрет сжал губы.

— Я просто не могу спокойно смотреть, как младшая сестра Ании несет какое–то служение.

Аномия не показала ему, что разгневалась. Как он смеет насмехаться над ней, как будто над какой–то глупой и хилой девчонкой? Скрыв свои истинные чувства, Аномия иронично надула губы, изобразив притворное удивление.

— Может, ты боишься, что я задам тебе вопрос, на который ты не сможешь ответить?

Атрет посмотрел на нее с вызовом.

— Спрашивай.

— Как мы можем отвечать за то, что сделали какие–то мужчина и женщина тысячи лет назад?

Атрет рассказал ей о встрече Адама и Евы с сатаной, повторив то, что когда–то рассказал ему Феофил, но жрица только засмеялась.

— Забавная, но глупая история, Атрет. Неудивительно, что никто тебе не верит.

— Что же в ней глупого?

Аномия сделала вид, будто удивилась его вопросу.

— Как легко тебя одурачили, — сказала она, изобразив на лице огорчение. — Ты сам–то подумай, что говоришь. Почему мы должны быть виноваты в том, что тысячи лет назад сделали какие–то мужчина и женщина в том месте, которого ты сам никогда не видел и о котором никогда не слышал? Ты был там? Нет. Может, я там была? Тоже нет. Ты бы мог стоять и спокойно смотреть, как кто–то соблазняет твою жену? Я всеми силами пыталась представить себе такое, но… — Аномия выдержала эффектную паузу, как будто с ней произошло что–то очень неприятное. Потом она повернула голову в сторону леса, где римлянин заканчивал строительство своего грубенхауза.

Взглянув мельком на Атрета, она увидела, что Атрет смотрит туда же. Он — страстный мужчина, и в нем легко пробудить самые разные эмоции. Поэтому нетрудно будет пробудить в нем подозрительность по отношению к этому римлянину и сомнения в верности маленькой ионийской ведьмы.

Атрет нахмурился. Где же Рицпа? Он велел ей выйти, думая, что она вернется, как только Халев успокоится. И вот теперь ее уже нет больше часа. Атрету стало не по себе от мысли о том, что она осталась наедине с другим мужчиной, пусть даже с Феофилом.

Аномия с нарастающим раздражением почувствовала, что Атрет забыл про нее. Он двинулся прочь, но она преградила ему путь и положила руку ему на плечо.

— Куда ты, Атрет?

— Искать жену.

Она видела, как Атрету хочется поскорее отыскать жену, и ревность разожгла ей кровь. И что он нашел в этой смуглой чужестранке?

— Она в лесу, с этим твоим другом из Рима, — сказала Аномия, посеяв в нем семя злобы.

Атрету не понравилось, как она это сказала. Что за игру она затеяла?

— Еще один вопрос, Атрет. Что это за непонятный грех такой, в котором ты якобы виновен? И почему ты позволяешь какому–то римлянину убедить тебя в этом? — сказала Аномия, поливая водой семя, которое только что посадила. Глядя в красивое лицо Атрета, она молча помолилась Тивазу, чтобы сомнения в сердце Атрета пустили корни и выросли.

Пусть Атрет отвернется от этого пришельца и повернется ко мне! Нашли на него свои чары. Пусть он станет моим!

Атрет убрал ее руку со своего плеча.

— Поговорим как–нибудь в другой раз, — сказал он и пошел прочь.

Аномия смотрела ему вслед, приоткрыв рот и сжав руки в кулаки.

Атрет шел по главной улице деревни.

«Она в лесу, с этим твоим другом из Рима».

Атрету стало досадно, что одной этой фразы оказалось достаточно, чтобы пробудить в нем нехорошие мысли. Рицпа еще ни разу не дала ему повода усомниться в ее верности, как и Феофил. И все же какая–то явно лживая фраза заставила заиграть его воображение! Он понимал, что пыталась сделать Аномия, но опять же ничего не мог с собой поделать. И воображение уже рисовало ему картины — его жена лежит в грубенхаузе Феофила…

Атрет издал хриплый и протяжный стон. Он резко замотал головой, пытаясь отбросить от себя такие мысли. Рицпа была полной противоположностью Юлии. Ей и в голову никогда не могло прийти быть замужем и иметь при этом любовника. И все же он чувствовал в себе необходимость разыскать их и развеять свои подозрения.

Все в родных местах складывалось не так, как он думал. Да, он ожидал, что односельчане не примут его веру так просто, но он не рассчитывал на то, что его начнут мучить другие проблемы. Он посмотрел вокруг, на деревню, состоящую из грубо сколоченных хижин, на грязных и неодетых детей, бегавших по улицам, и вспомнил вымощенные камнем улицы и мраморные дворцы Рима. Он сидел в длинном доме, вдыхая запах немытых тел своих односельчан, и вспоминал чистые римские бани, наполненные запахами ароматических масел. Он слушал Вара и других, пил и кричал, лишь бы поддержать спор, и вспоминал при этом о долгих часах, проведенных в спокойных, хотя и жарких спорах с Феофилом. Одиннадцать лет! Одиннадцать долгих, изнурительных лет он мечтал о том, что вернется домой. И вот, теперь он дома… И он не чувствует себя здесь своим.

С Феофилом, римлянином, ему было гораздо легче, чем со своими соплеменниками. Эта мысль угнетала Атрета. Он начинал думать, что предает свой народ, свое наследие, свой род.

Атрет шел через лес, пока не увидел впереди просвет. Феофил сидел возле маленького костра и угощал мясом Халева. При этом он о чем–то говорил, а Рицпа, сидевшая по другую сторону костра, внимательно его слушала. Сцена была вполне невинная — два друга вместе обедают у костра и мирно беседуют, и обоим вполне от этого хорошо. Никаких подозрений у Атрета возникнуть не должно было, но беспокойство оставалось.

Феофил увидел его первым и поприветствовал.

Рицпа повернулась в сторону Атрета и встала. Она улыбнулась ему, и он внезапно почувствовал такую нежность, что у него даже дух захватило. Почувствовал он и еще кое–что. Он понял, что может целиком и полностью доверять жене. Он взял ее руку и поцеловал.

— А я все думал, где ты, — сказал он, и его голос прозвучал неожиданно грубо.

— Папа… папа… — Халев приветливо замахал Атрету куском недоеденного кроличьего мяса.

Атрет радостно засмеялся, почувствовав огромное облегчение. Слова Аномии тут же выветрились из памяти.

— Красиво тут, правда? — сказала Рицпа. — Так тихо, что слышно пение птиц. Посмотри, какой дом получился у Феофила. — Она взяла его за руку. — Пойдем, посмотрим.

Чтобы войти, Атрету пришлось нагнуться, но, войдя в дом, он смог выпрямиться. Дом Феофила оказался больше, чем дома в деревне, и достаточно крепким.

— Хорошая работа, Феофил! — крикнул Атрет из дома. — Ты строишь, как настоящий германец!

Феофил в ответ только рассмеялся.

— Было бы хорошо, если бы и у нас был такой дом, правда? — сказала Рицпа, отойдя от Атрета и обходя все помещение. Атрет взглянул на нее и увидел на ее лице непривычную грусть. Их снова окружила тишина. Он слышал только пение птиц в лесу, да биение собственного сердца в ушах.

Атрет смотрел, как она ходит по вырытому в земле помещению. Было бы хорошо не жить с Варом под одной крышей, даже если при этом им досталось бы только открытое небо над головами. Зато они снова были бы вдвоем.

«Надо сделать все возможное, чтобы у нас был свой дом, — подумал Атрет, глядя на нее. Улыбка осветила его лицо. — И как–можно скорее».

— Наверное, ты права, — сказал Атрет, лежа на боку и подперев голову рукой. Когда Рицпа не ответила, он улыбнулся и провел пальцами по ее губам. — Не спи, либхен. Нам пора возвращаться.

— Я знаю. Просто я наслаждаюсь тишиной.

Наклонившись, он нежно поцеловал ее.

— Что тебе снилось? Наш собственный дом?

Рицпа провела рукой по его волосам и слегка нахмурилась.

— Твоя мать, наверное, обидится, если ты уйдешь.

Атрет заметил, что она ни словом не обмолвилась о самой себе.

Но она опять была права. Атрет лег на спину и стал смотреть на вершины сосен. Мать и вправду обидится.

— Все было бы лучше, если бы Вар прислушался ко мне.

— Или если бы ты прислушался к нему.

Он резко повернул голову в ее сторону.

— Прислушаться? К чему? К его глупой болтовне о Тивазе?

— Нет, — спокойно сказала Рицпа, — к его страху.

Атрет усмехнулся.

— Вар никогда в жизни ничего не боялся, — сказал он, даже мысли такой не допуская.

Рицпа чувствовала, как гнев Атрета слегка поутих. Она не хотела злить его снова, но ей надо было сказать ему.

— В тот вечер, когда Феофил победил в поединке Рольфа, ты вернулся таким радостным, помнишь?

Атрет тихо засмеялся.

— Еще бы. Бог показал, что Он гораздо сильнее Тиваза.

— Тогда подумай о том, что должны чувствовать твои соплеменники. — Рицпа повернулась и посмотрела на него. — Разве тебе не было страшно, когда Господь воскресил меня из мертвых?

— Еще как, — ответил Атрет, и ему вдруг многое стало ясно.

— К тому же, ты был к этому готов.

— Готов?

— С того самого дня, как мы покинули Ефес, и потом, когда мы скрывались в катакомбах, шли к Альпам, ты слышал Благую Весть. — Рицпа улыбнулась. — Большую часть времени, как ты ни сопротивлялся этому.

Атрет засмеялся.

— Да, выбора тогда у меня не было.

— Сейчас ты смеешься, любимый мой, но тогда тебе было не до смеха.

— Это верно, — сказал Атрет, вспомнив те времена. — Тогда я не смеялся. — В те дни он делал все, чтобы только не слышать Благую Весть. Божье Слово давило на него, не давало ему покоя.

Рицпа положила ладонь на его руку.

— А Вар, твоя мать и все остальные никогда не слышали имени Иисуса, — Рицпа заметила, как напряглось лицо мужа. Она нежно провела пальцами по его бровям. — Бог был терпелив по отношению к тебе, моя любовь. Будь и ты терпелив к этим людям.

Атрет привстал.

— Вар оскорбляет Бога. Он смеется над Ним прямо мне в лицо.

Рицпа быстро помолилась про себя.

— А ты сам так не делал? — сказала она, стараясь выразиться как можно мягче.

Вздохнув, Атрет закрыл глаза и потер заднюю сторону шеи.

Рицпа приподнялась и стала на колени за спиной Атрета. Проведя пальцами по его длинным волосам, она поцеловала его и стала массировать напряженные мышцы его шеи и плеч.

— Их надо любить, Атрет.

— Наверное, мне это не так просто сделать, как тебе.

Рицпа вспомнила, как Марта отозвала детей и как заплакал огорченный Халев, который хотел играть с ними.

— Мне это тоже нелегко, но если мы позволим гневу завладеть нами, на нас будет грех еще больший, чем на них, потому что мы знаем путь спасения. Гневом нельзя достичь Божьей праведности, и он не откроет сердца этих людей для Божьего Слова. Гнев настраивает на противодействие. Поэтому и тебе надо победить в себе свой гнев, Атрет. Иначе ты просто не услышишь, что нам говорят Вар и остальные, и не узнаешь, что мешает им принять Христа.

— Но я не могу просто сидеть и молчать, как ты.

— Тогда говори, но говори с любовью.

— С любовью… — иронично повторил Атрет. Убрав от себя ее руки, он встал и отошел. — Если я последую твоему совету, на это уйдет очень много времени. А мой народ должен принять истину сейчас, пока не поздно.

— Это не мой совет, Атрет. Так учит нас Господь. Помни, чему учили нас самих. «Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим… и возлюби ближнего твоего, как самого себя». Любить нелегко. Любовь — это осознанное решение следовать за Иисусом. И если ты любишь Иисуса, ты должен исполнять Его волю. А Его воля в том, чтобы мы любили других так, как Он изначально возлюбил нас.

— Я так не могу.

— Это верно, — сказала Рицпа. — Ты так не можешь.

Атрет с досадой покачал головой, потому что не понимал ее.

— То ты говорила, что я должен, а теперь говоришь, что я не могу. Чего же ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы ты понял, но, наверное, не нахожу нужных слов, чтобы объяснить тебе все. Я не Феофил, который так хорошо знает Писание. Но я знаю то, что мне говорит Господь.

— И что же Бог говорит тебе?

— До Вара дойдет вовсе не наша любовь, а любовь Христа. И каждый раз, когда над нами хочет взять верх наша собственная гордость, мы должны прислушиваться к Господу.

— То есть, ты хочешь сказать, что я не должен обращать внимания на оскорбления Вара?

— Да.

— И не должен ничего говорить ему в ответ, когда он смеется над Богом?

— Да.

— Быть добрым? — усмехнулся Атрет.

— Да.

— Вар должен научиться уважению, если не к Богу, то хотя бы ко мне как к старшему брату и вождю хаттов.

Рицпа увидела в глазах мужа гнев, гордость, желание оправдать себя. Нельзя было допустить этого. Нельзя было спокойно смотреть на это со стороны. Рицпа беспокоилась за Вара, Фрейю и остальных, но больше всего она беспокоилась о том, что происходит с Атретом.

— Атрет, как ты можешь ненавидеть своего брата и при этом любить Бога?

Он нахмурился, почувствовав, что ее слова запали ему в сердце.

Рицпа увидела это и помолилась про себя: «Господи, пусть он услышит». Она встала и подошла к мужу.

— Если ты гневаешься на Вара, ты идешь против Бога. И чем дольше ты держишь в себе этот гнев, тем больше он становится. Чем больше места ты оставляешь для гнева, тем меньше места у тебя в сердце остается для Господа, и может наступить момент, когда в твоей жизни вообще не останется места для Него. — Рицпа боролась со слезами. Ей так хотелось, чтобы муж все понял. — Неужели ты не понимаешь? Невозможно служить двум хозяевам.

Услышав дрожь в ее голосе, Атрет повернулся к ней. Его сердце смягчилось, когда он увидел слезы на ее глазах. Он протянул к ней руку и дотронулся до ее щеки.

— Какая же ты добрая.

— Путь нам выпал тяжелый, но прямой. — Рицпа положила свою ладонь на его руку. — Если ты любишь Вара, ты служишь Господу, — сказала она, и слезы покатились по ее щекам. — А если ты ссоришься с ним, ты служишь Тивазу.

— И ты готова ему все простить?

— Господь простил нам все.

«Господь простил меня», — подумал Атрет, зная, что его преступления в тысячу раз больше, чем ее. Он притянул ее к себе.

— Я постараюсь, — тихо сказал он и поцеловал Рицпу. Когда она обняла его, его напряжение исчезло. Подняв голову, он посмотрел на небеса. — Я постараюсь.

Сердце Аномии забилось чаще, когда она смотрела, как Атрет идет по улице. Совсем недавно он уходил от нее в мрачном, подавленном настроении. Его одолевали сомнения, которые она посеяла в его сердце. И вот теперь, спустя всего несколько часов, он возвращался улыбающимся, обняв одной рукой эту ионийскую ведьму, державшую на руках их сына!

Его смех едва не вывел жрицу из себя. В ее крови вовсю кипела зависть. А когда Атрет наклонился и поцеловал чужеземку, возмущению Аномии не было предела.

Закрыв глаза, она с огромным усилием совладала с бурей, которая бушевала внутри нее. Она вся тряслась от ревности.

Тиваз, бог тьмы! Почему ты допускаешь этот отвратительный брак? Атрет должен принадлежать мне, а не ей! Этот ребенок тоже должен быть моим. Аномия снова посмотрела на Атрета, приоткрыв глаза. Он так прекрасен, так силен, так энергичен. Он должен принадлежать только ей.

Атрет нежно провел рукой по темным волосам чужеземки и снова обнял ее.

Пусть эту женщину постигнет смертельная болезнь! Дай мне вырвать у нее ее сердце и принести его тебе в жертву! Атрет принадлежит мне!

Никто из мужчин, которых Аномии довелось встречать в своей жизни, как среди хаттов, так и среди других племен, не мог сравниться с Атретом по красоте, силе, ауре. В животе у нее свело, сердце забилось в болезненном ритме похоти к тому, кого она так желала, но не могла добиться.

Отдай его мне, Тиваз! Отдай его мне!

Ты получишь то, что заслуживаешь.

Скажи мне только, что я должна сделать, и я сделаю это. Я сделаю все. Все!

Атрет и Рицпа остановились, чтобы поговорить с Мартой, к ним подошли Дерек и Эльза. Маленькая Луиза вышла из дома и направилась прямо к Рицпе. Аномия стала ждать, когда Марта остановит ее. Когда Марта не сделала этого, жрица снова испытала прилив ярости. Эта безмозглая дура ничего не сказала. Сидит себе за своим станком и спокойно смотрит, как ее ребенок подошел к этой ионийке. Аномия же предупреждала ее!

Рицпа, засмеявшись, наклонилась и заговорила с маленькой Луизой. А девочка ее совершенно не боялась. Она дотронулась до нее, и опять Марта ничего не сказала. Рицпа поцеловала Луизу в щеку, а потом дала ей погладить своего сына, спящего у нее на руках.

И вот теперь Марта заговорила. Не со своей дочкой, а с этой ионийкой. Она даже улыбнулась ей!

Аномия скрылась в своем доме. Из ее груди вырвался стон. Ей хотелось кричать. Ей хотелось убивать! Стиснув зубы, она разодрала свою белую полотняную одежду.

— Она еще пожалеет, что не послушалась меня. Она еще пожалеет, — с этими словами Аномия яростно разрывала свою одежду. — Она еще пожалеет об этом. Я заставлю ее пожалеть. Они еще все пожалеют!

Сорвав с плеч порванную одежду, она отбросила ее в сторону. Потом прошла в темный угол и опустилась на колени перед жертвенником, у которого всегда молилась Тивазу.

Раскачиваясь взад–вперед, она молилась своему мрачному богу:

— Открой мне заклинание, которое необходимо мне, чтобы добиться своего. Дай мне силу, чтобы я смогла заставить Марту страдать за ее непослушание.

И тут к Аномии пришло озарение. Оно вошло в ее сознание с шумом, подобным шуму пролетающей стаи саранчи. Шум этот нарастал и стал напоминать шум крыльев голодных летучих мышей.

— Да, — застонала жрица. — Да! Открой мне еще. Еще!

Вооруженная силой черных заклинаний Тиваза, Аномия затрепетала. Она злобно рассмеялась и вскочила на ноги, чтобы исполнять волю своего господа. Ей прекрасно было известно, что и в каких пропорциях смешивать и какими заклинаниями это сопровождать.

Она подошла к своей полке, взяла нужные ей ингредиенты: сонную одурь, змеиный корень, ядовитые ягоды, побеги тисового дерева и, наконец, небольшую шкатулку. Открыв ее, она взяла оттуда матерчатый мешочек. Там находилась драгоценная мандрагора, за которую Аномия отдала весь свой янтарь. Она зажала в ладони корень, напоминающий по виду человеческую фигуру. С вожделением она долго держала корень в руке, потирая его большим пальцем. Мандрагора обладает многочисленными свойствами. Она залечивает раны, способствует исцелению от многих болезней, приносит удачу влюбленным, лечит от бесплодия.

А еще мандрагора может убивать.

Аномия аккуратно положила корень на свой маленький столик, пробормотала заклинания, отрезала от корня небольшой кусок и снова спрятала мандрагору в шкатулку.

Ей не хватало только свежей крови, но это было делом поправимым.

Взяв остро заточенный нож, Аномия стиснула зубы и сделала небольшой надрез на своей правой руке. Ее кровь закапала в чашу. Потом она наложила на рану белый тимьян и тщательно перевязала руку куском белого чистого полотна.

Затем она нарезала и растерла все, что приготовила, и смешала со своей кровью. Когда снадобье было готово, Аномия вылила его в сосуд, стоявший на слабом огне. Тихо напевая, она дождалась, когда снадобье закипело, сняла сосуд с огня и отставила его в сторону.

Удовлетворенно вздохнув, она села и стала ждать наступления темноты.

Когда в небе появились луна и звезды, а деревня погрузилась в сон, Аномия взяла свой ядовитый отвар и проникла в дом к Марте. Там она промазала этим отваром южную часть основания дома. При этом она шептала заклинание, которое должно было дать отвару силу. Закончив работу, она поспешила к себе домой.

Закрыв за собой дверь, Аномия почувствовала неописуемое злорадство и стала, ждать страшных результатов своей работы.

Завтра Марта узнает, что значит быть неверной.

Беда придет очень скоро.

Аномия знала, что Юзипий обратится к ней за помощью, и она, конечно, великодушно поможет. Она откроет Марте причину ее болезни. Не словами. Просто намекнет ей, как бы невзначай, но эти намеки окажутся куда как мучительнее и страшнее. И куда как радостнее для Аномии. Ей так хотелось испытать наслаждение от вида людей, которые мучаются от неосознанного страха.

О Тиваз! Мой, бог, мой бог! Как это великолепно — иметь власть над людьми. Я люблю это. Дай мне больше власти. Больше!

Ты получишь то, о чем и не мечтала.

— Дай мне Атрета.

Если ты будешь служить мне.

— Я буду тебе служить. Я всегда буду принадлежать только тебе. Дай мне то, что я хочу. Дай мне Атрета.

И ее хозяин ответил ей, пробуждая в ней все больше темных желаний, все большую жажду власти, все более мрачные мысли, которые толкали ее все дальше в водоворот нечестивых планов. А она все смеялась в темноте, высокомерно и злорадно.

Феофил проснулся среди ночи. Он медленно приподнялся, стараясь не шуметь, и прислушался.

Услышав звук открываемой двери, он повернул голову. Спустя мгновение он разглядел в темноте какую–то фигуру и подумал, что это, наверное, медведь, которого он видел в лесу накануне вечером. Стараясь не делать резких движений, Феофил взял с полки нож.

— Римлянин, — раздался вкрадчивый шепот.

Вздохнув с облегчением, Феофил положил нож обратно.

— Кто это?

Незнакомец скрылся из виду.

— Тебе это знать необязательно, — прошептал он.

— Что тебе нужно?

Наступило долгое молчание, потом снова застрекотали сверчки. Нахмурившись, Феофил встал и подошел к двери. В дверном проеме виднелись яркие звезды.

— Ты все еще здесь?

— Да.

— Говори смелее, незнакомец, — сказал Феофил спокойным голосом. — Я тебя слушаю.

— Ш–ш–ш! — Раздался какой–то шорох и беспокойное движение у дверей. — Я хочу узнать о твоем Боге, — прошептал незнакомец.

Голос был невнятным, но Феофилу показалось, что где–то он его уже слышал.

— А почему ты приходишь ко мне со своими вопросами посреди ночи?

— Я не хочу, чтобы меня видели… не хочу, чтобы кто–то знал, что я разговаривал с тобой.

— Потому что я римлянин?

Раздался смешок.

— Нет.

Феофил по голосу пытался определить, где прячется незнакомец, но не мог.

— Ты боишься?

— Не тебя.

Эти слова были сказаны с такой уверенностью, что Феофил не сомневался в их правдивости. Он тоже усмехнулся, и тут его осенила догадка:

— Может быть, ты один из старейшин?

Незнакомец не ответил.

Феофил не стал настаивать на ответе.

— А что Атрет говорит тебе об Иисусе?

Незнакомец рассмеялся.

— Он много чего говорит. И ничего не понятно.

— Он уверовал совсем недавно, но у него доброе сердце.

— Я пришел не для того, чтобы выслушивать хвалы Атрету.

Враждебность. Зависть? Старые обиды? Феофил взял небольшой глиняный светильник с полки, что была над ним, и зажег его посреди комнаты.

— Иди сюда, к свету, поговорим.

— Никто не должен знать, что я был здесь.

Феофил слегка нахмурился.

— Я никому не скажу. — Когда незнакомец не ответил, Феофил попытался уверить его в своем молчании. — Даю тебе слово, что твой приход останется между нами.

— Это твое слово. А ты римлянин. Я лучше останусь здесь.

Феофил потянулся за светильником, чтобы отставить его в сторону.

— Держи его рядом с собой, — раздался резкий шепот.

Феофил так и сделал, полностью уверенный в том, что незнакомец хочет видеть его лицо.

— Так тебя устроит?

— Устроит.

Феофил стал ждать вопросов незнакомца. Но молчание затянулось. Потом опять послышался шорох. Где–то в лесу заквакали лягушки.

— Я хочу знать истину о Боге, — прошептал незнакомец. — Расскажи мне все, с самого начала.

— Марта заболела, — сказала Фрейя, входя в длинный дом и подходя к полке, на которой стояли ее травы и снадобья.

— Заболела? — удивился Атрет. — Когда? Вчера она была в полном порядке.

— Этой ночью. Юзипий пришел ко мне сегодня, рано утром.

— И что с ней?

— Не знаю, он сказал, что какие–то боли и сильный жар.

— Наверное, съела что–нибудь не то. — Вар взял чашку с горячей кашей из рук Рицпы, даже не взглянув на жену брата. — Ты же знаешь, как она любит ягоды.

— Она сказала, что не ела никаких ягод.

— Ну, если не знаешь, что случилось, пусть ее посмотрит Аномия. Она ей поможет. По голосу Вара было понятно, Что он верил в сверхъестественную силу Аномии.

— Аномия сейчас с ней. — Фрейя не сказала своим сыновьям, что с появлением юной жрицы Марте стало еще хуже. Вар был очарован этой колдуньей, а Атрет был чересчур вспыльчив. Ему ничего не стоило бы приказать Аномии даже близко не подходить к сестре, а это только усугубило бы те непростые отношения, которые сложились между братьями.

Фрейя оглядела полку со своими снадобьями, думая, что лучше всего сейчас приготовить. Горький чай из конского щавеля прочистит Марте желудок. Отвар из желтого нарцисса вызовет у нее рвоту. От бузины она пропотеет. Если у Марты болит живот, голова, или если у нее жар, хороший глоток отвара из этих трав быстро поставит ее на ноги.

А если болезнь вызвана чем–то другим, более сложным?

Фрейя отогнала от себя эту мысль.

Таволга, белая ива, бальзам и некоторые другие средства безотказно понижают жар. Как базилик или остролист. Гелиотроп утолит боль, а маковый отвар навеет на нее сон.

Фрейя взяла сушеный желтый нарцисс и стала его молоть.

Прежде чем она пошла к Марте, Юзипий прошептал ей, что Марту всю ночь мучили страшные сны, в которых какие–то крылатые чудовища летели на нее с неба и впивались когтями в ее плоть и кости.

И теперь Марта говорит, что у нее болит именно там, куда впивались во сне эти чудовища.

К середине дня жар усилился.

По мере того как Фрейя наблюдала за ходом болезни, она укреплялась в подозрениях, что на Марту напали злые духи.

— Как мне тебе помочь? — спросила Рицпа, отвлекая Фрейю от тревожных раздумий.

Взглянув на прекрасную ионийку, Фрейя не могла отделаться от мрачной мысли. А что, если на Марту кто–то наслал проклятие?

Аномия.

Это имя прозвучало в сознании Фрейи так отчетливо, будто кто–то ей подсказал, но она тут же отбросила эту мысль. Это невозможно. Аномия не может насылать проклятие на своих соплеменников. Если на Марте какое–то проклятие, или если это какое–то колдовство, то это могут сделать только враги. Или те, кто завидует ей, желает отомстить.

Вооружившись всей своей проницательностью, Фрейя внимательно вгляделась в лицо ионийки, пытаясь разглядеть в нем признаки зла.

— Что случилось, госпожа Фрейя? — тихо спросила Рицпа, не отводя глаз. Почему Фрейя так смотрит на нее, так всматривается в ее глаза, будто пытается отыскать в них что–то? Рицпа подошла ближе. — Скажи мне, что мне сделать, чтобы помочь тебе? — Она участливо прикоснулась к женщине рукой.

Фрейя увидела в глазах Рицпы только доброту и сострадание. И все же, стараясь не терять своей гордости, она покачала головой. Она служит Тивазу! И всегда должна об этом помнить. Она не позволит себе доверять этой молодой особе, какой бы честной та ни выглядела. Жена его сына — чужеземка, которая верит в незнакомого Фрейе Бога, пытающегося уничтожить Тиваза. И, имея дело с Рицпой, Фрейя не имеет права ни на какие нежности.

— Смотри лучше за своим ребенком, — сказала Фрейя, поворачиваясь к Рицпе спиной. — А я уж как–нибудь позабочусь о своем.

Оскорбленная грубостью госпожи Фрейи, Рицпа больше ничего не сказала. Повернувшись, она встретилась глазами с Атретом. Он слышал все, что сказала мать, и не мог спокойно на это реагировать.

— Я присмотрю за своим сыном, — сказал он. — А ты возьми с собой Рицпу. — Это прозвучало как приказ, а не как предложение.

— Твоей женщине там делать нечего, — сказала Фрейя, размалывая травы, — а от ее присутствия Марте станет только хуже.

Твоей женщине? Атрет обиделся еще сильнее.

— Хуже? — Он отставил свою чашку в сторону и встал. — Почему от присутствия Рицпы Марте должно стать хуже? Она же хочет тебе помочь.

— Атрет, — сказала Рицпа умоляющим голосом. — Это же естественно, чтобы с Мартой была сейчас мать, а не незнакомка.

— Ты не незнакомка. Ты — моя жена. И им давно пора это понять.

Рицпа положила ладонь ему на руку.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала она. — Так ты ничего не добьешься.

Вар отставил в сторону свою пустую чашку.

— За нашей сестрой присмотрит мама. — Схватив свой посох, он встал и захромал к воротам, ведущим к скотине. — А твоя ведьма пусть держится от нее подальше, — прошипел он уходя.

Лицо Атрета сначала покраснело, потом побелело.

— Что ты сказал?

Вар хлопнул воротами и с вызовом посмотрел на него.

— Что слышал!

Атрет направился к нему.

Рицпа схватила его за рукав.

— Не делай этого, — отчаянно прошептала она, но Атрет отдернул руку. — Ради Божьей любви, Атрет, подумай, что ты делаешь, — тихо умоляла она. — Помни, о чем мы с тобой говорили.

Разговор, который был у них в лесу, со всей ясностью всплыл у Атрета в памяти. Гневаясь, не согрешайте. Ему потребовалось напрячь всю свою волю, чтобы унять эмоции, которые всего минуту назад охватили его, подобно дикому ветру, — и он остановился.

Вар нахмурился. Встревоженный, он посмотрел на Рицпу и Атрета, потом повернулся и пошел по коридору, открывая стойла.

Фрейя продолжала размалывать траву, но руки у нее тряслись. Она снова испытала страх, но не знала, в чем его причина. В снадобье она добавила мед. Марта любила вкус меда. Добавив туда же перемолотые травы, Фрейя размешала все и призвала на помощь своего бога. Потом она положила снадобье в корзину и взяла четыре зубчика чеснока, чтобы отогнать злые силы черной магии.

Повернувшись, она увидела, как серьезно смотрит на нее сын. Взяв Рицпу за руку, он притянул ее к себе. Положил руку ей на плечо и обнял ее. Жест этот был демонстративным. Он ставил свою жену выше нее и всего остального.

— Если мы тебе будем нужны, — сказал он матери, и желваки заиграли у него на скулах, — ты знаешь, где нас найти.

Пораженная, Фрейя вышла, не сказав им ни слова. Перейдя на другую сторону улицы, она вошла в дом своей дочери.

— Госпожа Фрейя пришла, — сказал Юзипий, и Аномия, сидящая у постели Марты, встала.

— Я пойду в священную рощу и помолюсь за нее, — торжественно сказала юная жрица, всем своим видом показывая, что Тиваз не оставляет Марту наедине со своей болезнью. Потом она взяла Марту за руку. — Пусть теперь твоя мама постарается помочь тебе.

Марта взглянула в голубые глаза Аномии и не увидела в них никакой надежды.

— Я не хочу умирать.

Аномия улыбнулась ей.

— А кто сказал, что ты умрешь? — Ты будешь страдать. О, ты будешь страдать до тех пор, пока я не решу, что ты пострадала довольно.

— Ты не умрешь, — повторила Фрейя, полная решимости дать своей дочери надежду. Она подошла ближе, так близко, что Аномии пришлось отпустить руку Марты и отойти от нее. Фрейя села рядом с дочерью.

— У меня здесь болит, мама, — сказала Марта, держась за живот. — Так болит! Как будто кто–то съедает меня изнутри.

— Вот, выпей.

— Не могу.

Фрейя увидела, что Марта неотрывно смотрит на Аномию.

— Пей, — сказала она, помогая дочери приподняться. — Все, до дна. — Фрейя привстала, чтобы ее дочь не могла видеть юную жрицу, стоявшую рядом. — Вот и все, либхен. — Сказала она успокаивающим голосом, поглаживая свою дочь по густым светлым волосам. — Этот отвар промоет тебе все.

— От промывания ей станет только еще хуже, — отходя, сказала Аномия, злорадствуя в душе.

Фрейя обернулась и посмотрела на нее.

— Пока ты не ушла, скажи Дереку, чтобы нарвал и принес мне морского лука. — Это растение с узкими листиками и красивыми голубыми цветками в виде колокольчиков должно было отогнать от Марты злые чары.

— Как скажешь, моя госпожа, — сказала Аномия, снова взглянув на Марту своими страшными глазами. Все, что здесь происходило, забавляло ее. — Если ты думаешь, что это поможет, я пойду. — Она отвернулась.

Марту сильно затрясло.

— Принеси сюда посуду и полотенца, — сказала Фрейя Юзипию. — Быстро.

Юзипий сделал, как она велела, потом встал рядом с Фрейей, чтобы помочь. Промывание было сильным и быстрым, Марта была просто измождена и устала. И после этого у нее еще долго продолжались судороги и спазмы.

— Это не помогает, мама, — простонал Юзипий, чувствуя боль жены, как свою собственную.

— О–о–о, мама…

Дрожа, Фрейя обмыла Марту, как маленького ребенка. Пот стекал с Марты ручьями. Разумеется, вместе с потом из нее выходили все вредные вещества, которые находились в ее организме. Но боль казалась невыносимой.

— Мне надо приготовить тебе отвар, чтобы тебе стало легче и чтобы ты могла уснуть, — сказала Фрейя, поцеловав дочь в лоб. Потом она повернулась к побледневшему Юзипию, неподвижно стоявшему рядом. — Постарайся ее успокоить. И успокойся сам.

Когда Фрейя ушла, Юзипий лег рядом с женой и, когда она затряслась от озноба, прижал ее к себе.

Последующие два дня Фрейя делала отвары из первоцвета и других трав, которые действовали как болеутоляющие средства, а также из алзины и гелиотропа, чтобы лечить воспаление. Мак и тимьян действовали как снотворное, но температура так и не проходила. Не помогали даже пиретрум и лабазник.

Кожа Марты была горячей и сухой, как опавшие с деревьев листья, которые устилали землю. Приближались зима и смерть.

Дерек забирался высоко на старый дуб и собирал для отца свежую омелу. Юзипий развешивал по дому побеги, в попытке отогнать колдовские заклинания. Фрейя без устали ходила по лесу, пока не нашла морской лук. Чтобы защитить Марту от злых заклинаний и злых духов, она развешивала над ее постелью цветы в виде колокольчиков. А Юзипий развесил столько чеснока, что им уже пропах весь дом.

Но ничто не помогало.

Однажды Фрейя услышала, как Аномия говорит Марте:

— Ты разговаривала с ионийкой. А я предупреждала тебя, что Тивазу это не понравится, помнишь?

Фрейя вся похолодела, слушая ее. Она посмотрела на руку Аномии, похлопывающую Марту по руке, и ей захотелось прогнать жрицу от своей дочери. Но вместо этого Фрейя внезапно подошла к постели и заметила во взгляде Аномии удивление. Юная жрица явно не хотела, чтобы Фрейя услышала этот разговор.

— Мне надо с тобой поговорить, Аномия.

— Конечно, мать Фрейя. — Грациозно вставая и следуя за ней на улицу, Аномия провела пальцами по руке Марты. — Мы потом еще поговорим.

Фрейя пребывала в ярости, но мудрость в ней возобладала, и она промолчала. Она повернулась к юной колдунье только после того, как обе вышли из дома, и ей пришлось прилагать усилия к тому, чтобы сохранять спокойствие.

— Ты действительно веришь, что эта болезнь — гнев Тиваза?

Аномия приподняла брови, ее глаза сверкнули.

— Ты слышала, как я это сказала?

— Я услышала достаточно, чтобы понять, что ты запугала Марту и заставила ее поверить в это. Зачем ты так делаешь, если сама в это не веришь?

— Я верю. — И Тиваз сделал это для меня, старая дура. Для меня!

— Веришь? А самой себе ты веришь?

Тон Фрейи задел Аномию за живое. Как Фрейя смеет так разговаривать с ней?

— Марта очень впечатлительна, — сказала Фрейя, видя опасный блеск в глазах юной жрицы. — И если ты не вполне уверена, что Тиваз на нее гневается, то не допускай даже мысли об этом.

Аномия хотела сказать, что если Марта так впечатлительна, то со вниманием отнеслась бы к предупреждению Аномии не разговаривать с ионийкой, но сказала другое:

— По–твоему, Тиваз говорит только с тобой одной?

Фрейя посмотрела в глаза Аномии и внезапно почувствовала какой–то неприятный холод. Инстинктивно она знала, что за всем тем, что происходит с Мартой, стоит именно Аномия, но обвинять жрицу в этом означало пробуждать в ней гнев, а не направлять ее сверхъестественные силы в правильное русло — на исцеление Марты.

— Если Тиваз говорит с тобой, слушай его. Но как жрица ты должна всегда стремиться делать благо для своего народа. — «А не добиваться власти над ним», — добавила про себя Фрейя.

Аномия почувствовала, что Фрейя боится, и ей это было приятно.

— Я и слушаю, — сказала она, едва заметно улыбнувшись. — И действительно стремлюсь к благу для своего народа. — Кому, как не ей лучше знать, что на самом деле нужно хаттам? Уж явно не это смехотворное стремление к миру.

Фрейя знала Аномию с младенческих лет, поэтому ей были известны все ее слабости.

— Стало быть, ты так ничего и не добилась?

— Не добилась?

— Если бы Тиваз действительно говорил с тобой, Марта была бы уже здорова, разве не так? — Фрейя увидела, как в голубых глазах Аномии сверкнул злой огонь. — Сдается мне, я в тебе жестоко ошиблась, — сказала Фрейя, скрывая свой гнев и свой страх.

— Ошиблась? — снова удивилась Аномия. — Ошиблась в чем?

— Я думала, в тебе есть сила.

Эти слова произвели на Аномию эффект удара, боль от которого прокатилась по всему ее телу.

— Во мне есть сила.

— Значит, ее явно недостаточно, — сказала Фрейя. Разочарованно покачав головой, она повернулась и оставила юную жрицу стоять возле двери длинного дома.

Аномия стиснула зубы, чтобы не закричать. Как Фрейя смеет сомневаться в ее силе? Повернувшись, она пошла по улице. Вар окликнул ее, но она, совершенно не обратив на него внимания, вошла в свой дом. Закрыв за собой дверь, она прислонилась к ней спиной. Издав дикий крик, она в ярости заскребла по двери ногтями. Трясясь от злости, жрица подошла к своему жертвеннику и опустилась на колени. Она еще покажет Фрейе, какая в ней сила!

Когда наступила ночь, Аномия встала, испытывая сильную головную боль, и приготовила противоядие от собственного же колдовства. Взяв снадобье, она вышла в холодную ночь и помазала этим снадобьем дом Марты, ожидая, что к утру Тиваз даст ей то, что она хочет.

Но он ничего ей не дал.

Фрейя никогда еще не видела Аномию такой подавленной. Молодая жрица вошла в дом Марты даже не постучавшись, в полной уверенности, что Марта в полном порядке. Увидев же Марту в постели, она уставилась на нее, не веря собственным глазам. «Этого не может быть, — прошептала она. — Он не может так поступить со мной». Она сделала шаг вперед и покраснела. Потом повернулась и вышла.

— Куда это она? — спросил Юзипий, и на его лице отразился страх. — Вы ее глаза видели?

— Не знаю я, куда она пошла, — сказала Фрейя, надеясь, что без такой гостьи Марте будет только лучше. Она позвала к себе внука, Дерека, и попросила его посмотреть, куда отправилась Аномия. Вернувшись, мальчик сказал, что она пошла в священный лес. Он не имел права туда входить, поэтому остановился у границы леса и вернулся.

Как ни старалась Аномия задобрить Тиваза, все было безрезультатно. Фрейя не на шутку испугалась и впала в отчаяние. Испробовав все, что только знала, она отправилась поговорить с Рицпой.

Она застала невестку за готовкой тушеного мяса.

— Если ты можешь что–то сделать для моей дочери, сделай, только быстро.

Рицпа немало удивилась тому, что Фрейя обращается к ней с такой настойчивой просьбой, и ее сердце мгновенно смягчилось.

— Что произошло?

— Ничего. Не случилось абсолютно ничего. Я перепробовала все, что только знаю. И Аномия тоже… — Фрейя покачала головой. — Если ты можешь что–то сделать, пожалуйста, помоги ей.

Рицпа пребывала в растерянности. Что, по мнению Фрейи, она могла сделать? Она молилась за Марту с того момента, как та заболела, но знала, что если скажет об этом Фрейе, вряд ли та утешится. Более того, Фрейя наверняка испугается еще больше.

— Но я совершенно не знаю, как ее лечить, госпожа Фрейя. Прости. Исцеляет только Господь.

Фрейя покачнулась, и Рицпа подбежала к ней.

— Атрет! Иди сюда, быстрее!

Атрет прибежал из стойла, которое ремонтировал.

— Что стряслось? — Увидев мать у Рицпы на руках, он раскрыл ворота и подбежал к Рицпе. Взяв мать на руки, он отнес ее к постели и уложил. — У нее жар? — встревоженно спросила Рицпа.

Атрет приложил ладонь к ее лбу.

— Нет.

Веки у Фрейи задрожали, и она тихо простонала:

— Мне надо вернуться к Марте.

— Она выбилась из сил. Ей надо отдохнуть.

— Она обязательно отдохнет. Я об этом позабочусь. — Атрет посмотрел вокруг и увидел, что Халев играет с деревяшками, которые Атрет сделал для сына. — С нашим мальчиком тоже все в порядке, он при деле. Иди к Марте.

Рицпа надела шаль и быстро вышла. Перейдя дорогу, она постучала в дверь к Юзипию. Когда он слегка приоткрыл дверь, она прониклась состраданием, увидев, в каком он пребывает отчаянии.

— Можно войти?

Юзнпнй помедлил, высунул голову, внимательно осмотрел улицу и только потом открыл дверь настолько, чтобы Рицпа могла войти. Едва войдя внутрь, она почувствовала, какое угнетение царит в доме. Было невыносимо темно. Атмосфера здесь была явно недоброжелательной. От запаха чеснока у Рицпы закружилась голова. Трудно было вдыхать такой воздух, не упав при этом в обморок, и можно было только догадываться, каково тут приходилось Юзипию, Марте и их детям.

Господи, Господи, прогони отсюда то зло, которое я чувствую вокруг себя. Эти люди так нуждаются во мне.

— Юзипий, пожалуйста, убери отсюда чеснок, — сказала Рицпа, снимая шаль. — Здесь же дышать нечем.

— Он отгоняет злых духов, — сказал Юзипий, не пошевелив и пальцем, чтобы исполнить ее просьбу. Выглядел он еще хуже, чем Фрейя.

— Он отгонит все, что угодно. Позволь хотя бы открыть двери и проветрить дом.

У него уже не было сил не только на то, чтобы спорить с ней, но даже чтобы убрать чеснок. Все его мысли были только о Марте, и он терял ее. Не сказав ни слова, он отошел и сел рядом с постелью жены.

Рицпа быстро открыла все окна и двери. Помещение тут же наполнилось светом, а с ним в комнату ворвался аромат сосны и свежего воздуха. Рицпа что–то сказала Эльзе, и девочка вышла, взяв с собой маленькую Луизу. Подойдя к Юзипию, Рицпа положила руку ему на плечо.

— Поспи немного, Юзипий. Я посижу с Мартой.

— Нет.

Его состояние было понятно Рицпе. Если бы Атрет слег в тяжелой болезни, она тоже ни на шаг не отходила бы от него.

— Ну тогда ложись здесь, рядом с ней. — Рицпа помогла Юзипию встать и лечь рядом с Мартой. Едва положив голову на постель, он тут же заснул.

Марта открыла глаза. Укрывая Юзипия одеялом, Рицпа улыбнулась ей. Потом она обошла постель и села с ней рядом. «Не бойся», — сказала она и взяла в свои ладони ослабевшую руку Марты. Нежно погладив ее, Рицпа молча помолилась о том, чтобы Марта перестала чего–либо бояться. Спустя несколько минут Рицпа почувствовала, как Марта немного расслабилась, и возблагодарила Бога.

Потом Рицпа встала и приложила ладонь ко лбу Марты. Лоб был сухим и горячим.

— Хочешь, принесу тебе воды?

Марта кивнула.

Налив воды, Рицпа помогла Марте привстать, чтобы попить. Марта сначала едва пригубила, но потом жадно выпила всю воду.

И в бессилии снова легла.

— Я не могу даже ничего в руках держать, — сказала она слабым и хриплым голосом.

— Тогда я помолюсь о том, чтобы к тебе вернулись силы. — И Рицпа молча помолилась.

Потом она намочила платок. Марта почувствовала, как страх покидает ее, когда Рицпа омыла ей лицо с такой нежностью, будто перед ней лежал младенец.

— А где дети?

— Дерек на улице, сидит у двери. Эльза с Халевом. Она взяла с собой Луизу. Надеюсь, ты не будешь против, я просто попросила их помочь Атрету присмотреть за Халевом, пока я буду здесь, с тобой.

Марта слабо улыбнулась.

— Нет, я не против. Эльза сама так просила меня… — Тут Марта слегка нахмурилась. Ее охватили сожаление и стыд. Потом она посмотрела на Рицпу, но не увидела в молодой женщине никакого недоброжелательства, хотя Рицпа имела все основания обижаться на нее. — Эльзе хорошо с твоим сыном. — И зачем она слушала Аномию, хотя прекрасно видела с самого начала, что Рицпа — добрый и надежный человек?

— А Халеву с ней, — сказала Рицпа, отжимая платок. Потом она бережно приложила его ко лбу Марты и улыбнулась. — Он без ума от Эльзы, но я думаю, что его сердце принадлежит Луизе.

Отбросив все предупреждения Аномии, Марта улыбнулась. Она забыла о страхе. Ее мысли были заняты только тем, как она устала. Прикосновение Рицпы было нежным, как прикосновение матери, а такого теплого обращения к себе она, пожалуй, вообще никогда не испытывала. Марта расслабилась, почувствовав себя в безопасности и обретя надежду. «Я рада, что ты здесь. Действительно, очень рада». То страшное беспокойство, которое Марта испытывала в последние дни, рассеялось, как туман под теплыми лучами солнца. Лишь на какое–то мгновение ей показалось, что она слышит звук, подобный шелесту крыльев летучей мыши.

На лице Марты показались капельки пота.

— Ну вот, кажется, твой жар проходит, — сказала Рицпа, нежно погладив ее по голове. — Все хорошо, Марта. — Она снова села у ее постели и взяла ее за руку. — Поспи.

— Ты останешься?

— Я буду с тобой, пока ты не попросишь меня уйти. — Господи, будь с нами. Защити нас от того зла, которое я чувствовала, когда пришла сюда. Пришли к нам ангелов. Отец наш, храни нас в руке Своей.

Рицпа не переставала молиться про себя, пока находилась с сестрой Атрета.

Впервые за много дней Марту не мучили кошмарные сны. Она спокойно спала, и ей снился удивительный сон, по которому она идет с Юзипием и детьми, а с ними идет какой–то Человек, сияющий, подобно солнцу.

— Конечно, она вылечила Марту, — сказала Аномия, испытывая внутреннюю дрожь от известия о том, что Марта выздоровела и что жар у нее прошел в течение часа, стоило только этой темноглазой ионийской ведьме прийти к ней. — Наверное, она раньше меня произнесла заклинание. — Зависть буквально сжигала юную жрицу.

— Конечно, после этого можно подумать, что тот, кто произносит заклинания, обладает силой исцеления, — сказала Фрейя и с удивлением заметила, какой злобой сверкнули глаза Аномии, — но я сомневаюсь в том, что такие заклинания прозвучали из уст Рицпы.

— А почему ты сомневаешься в этом?

— Она никогда не стала бы пользоваться заклинаниями, — сказала Фрейя.

— Откуда ты знаешь?

Фрейю удивил ее тон.

— Потому что я вижу, что от нее исходит только сострадание. — Фрейе было не по себе, когда она смотрела в глаза Аномии. — К тому же, именно ты сказала, что эту болезнь на Марту наслал Тиваз. Именно ты сказала, что Тиваз открыл тебе это во сне. Именно ты сказала, что Марта оказалась непослушной и разгневала Тиваза и что Тиваз хочет, чтобы она прислушалась к тебе. И теперь ты говоришь, что это не так? Или ты утверждаешь, что ты ошиблась в своем истолковании?

От каждого слова, произнесенного Фрейей, Аномию бросало то в жар, то в холод. Она была уличена и теперь лихорадочно думала, на кого бы свалить вину. Ей хотелось сказать, что источником всех бед является Рицпа, но это не давали ей сделать ее же собственные слова.

— Это был Тиваз. Он говорил со мной, — солгала Аномия, обдумывая очередную ложь. — Просто непонятно, как Тиваз исцелил Марту в присутствии чужого человека.

Фрейе это тоже было непонятно, но она сделала из этого свои выводы:

— Рицпа не чужой нам человек. Она — жена моего сына.

Услышав эти слова, Аномия почувствовала, как ревность и зависть охватили ее сердце. Жена. Это слово било по ее гордости. Жена Атрета. Кровь в ее жилах закипела. Жена! Это слово кружилось в ее сознании, подобно стервятнику, как бы в насмешку над ней. Мысли об этой женщине не вызывали в Аномии ничего, кроме отвращения. Но, взглянув в глаза Фрейе, жрица поняла, что любое ее слово, обращенное против этой ионийки, обернется потом против нее самой.

— Я пойду в священный лес, чтобы принести жертву благодарности, — сказала Фрейя. — Хочешь пойти со мной?

Более ненавистной идеи для Аномии сейчас и быть не могло. Воздать благодарность? За что? Она показала свою власть, произнеся заклятие, направленное против Марты, и никто об этом не знал. Однако стоило этой пришелице появиться в доме больной, как вся деревня узнала, что чужеземка каким–то образом задобрила Тиваза. И неважно, что на самом деле все было не так. Важно было то, что Аномия не могла теперь выступить против ионийки, не вызвав серьезных подозрений.

Все теперь было против нее! Но почему, Тиваз? Что за игру ты со мной теперь затеял? Эта ионийская ведьма мне такой же враг, как и тебе. И вот, теперь ее больше уважают, чем меня. К ней уже не относятся как к чужой. Ты же видишь, как она не боится меня и общается с женой Херигаста?

— Конечно, я пойду с тобой, — сказала Аномия, и в ее красивом лице никто не смог бы увидеть и тени смятения.

Но Фрейя почувствовала состояние жрицы, и ее сомнения усилились.

— Эй, римлянин! — услышал Феофил шепот. — Ты не спишь?

— Нет, не сплю и жду, — сказал Феофил, смачно зевнув. Большую часть дня он охотился. Господь был к Феофилу милостив, потому что добыча была богатой, и теперь у него было достаточно мяса, чтобы прожить грядущую зиму. Вот и сейчас на вертеле висели остатки оленины. — Я уже думал, что ты не придешь.

— Я привел с собой жену.

Жену. Значит, уже можно было яснее представить себе, кто это приходит к нему под покровом ночи. Теперь понятно, что этим ночным гостем был не Руд, как Феофил сначала предполагал. Руд был холостяком. Не был это и вдовец Хольт. Не принадлежал он и к десятку молодых и крепких воинов, которые не были еще женаты.

— Приветствую вас обоих, — сказал Феофил. — В следующий раз приводите и детей. — Эта фраза привела гостей в некоторое замешательство, потому что наступило напряженное молчание.

Он услышал, как женщина что–то прошептала, а мужчина резко ей ответил:

— Не смей говорить об этом. Ни слова. — Потом снова наступила небольшая пауза. — Он — друг Атрета… — Дальше слова стали неразборчивыми, потому что подул ветер и зашумели деревья.

Вечер выдался холодным. Феофил понимал, что ему гораздо удобнее в тепле своего грубенхауза, чем этим мужчине и женщине, которые продолжали скрываться в холодной темноте поздней осени. Его слова вызвали в них определенную тревогу. Он уже пожалел о своем любопытстве.

Они твои дети, Господи. Пусть они побудут здесь, чтобы услышать Твою Благую Весть. Пусть Твоя любовь изгонит из них страх.

— Я хочу, чтобы ты рассказал об Иисусе моей жене.

Феофил услышал, как у женщины стучат зубы от холода.

— Твоей жене холодно.

— Тогда рассказывай быстрее.

— В Божьем Слове никогда не следует торопиться. Если я завяжу глаза, вы войдете ко мне в дом? Здесь теплее.

Феофил услышал, как женщина что–то прошептала.

— Да, — ответил мужчина.

Взяв с полки нож, Феофил отрезал полоску от своего одеяла. Он положил нож рядом со светильником, который поместил посередине помещения. Потом он закрыл глаза и крепко завязал их.

Он услышал, как его гости вошли и закрыли за собой дверь, которую он закончил только вчера. Женщина продолжала стучать зубами, возможно, не столько от холода, сколько от страха.

— Успокойся, моя госпожа, — сказал ей Феофил, ощупывая рукой пространство слева от себя, пока не нащупал еще одно одеяло.

— Вот, возьми, завернись в него. — Он услышал шорох движения, и одеяло взяли у него из рук.

— Начни с самого начала, — попросил мужчина. — Расскажи ей о том, как звезда и небеса провозгласили о рождении Спасителя.

Бруктеры привозили в эти места товары на продажу. Она продавали кельтские броши, булавки, ножницы, глиняные изделия, серебряные и золотые сосуды из Рима. Хатты обменивали их на меха и кожи, а также на янтарь — окаменевшую смолу, которая на крупных рынках империи пользовалась огромным спросом.

— Торговцы, которые пришли сюда, на север, пострадают от потерь, — сказал как–то один бруктер, однако мало кто из хаттов верил, что эти торговцы обрели свои товары почетным, на их взгляд, способом — нападениями и грабежом. Гордость мешала им задавать вопросы.

Римские купцы проникали в Германию и соблазняли местные племена дарами и подкупами, чтобы открыть новые рынки торговли. Корабли плыли вверх по Рейну и везли товары в Трир. Самые отчаянные торговцы проводили целые караваны, подвергая себя смертельной опасности, добираясь до Рура и Майна, проникая в северные долины по рекам Везер и Эльба, зная при этом, что могут не вернуться оттуда живыми.

Два года назад, когда несколько римлян пришли к хаттам, их ждала здесь быстрая и жестокая смерть, а их товары просто разграбили. Возмездие Рима последовало незамедлительно, после чего деревню сожгли, а восемнадцать воинов, три женщины и один ребенок погибли. Остальные попали бы в рабство, если бы не убежали в лес и не прятались там, пока легион не покинул эти места.

На место сожженной деревни хатты вернулись только однажды, чтобы почтить своих умерших и погибших в наскоро построенном для этого доме. В последующие месяцы хатты построили новую деревню к северо–востоку от священного леса.

И вот теперь римляне пришли опять, продвинувшись на этот раз еще дальше на север, послав к хаттам своих представителей в лице бруктеров, которые традиционно считались союзниками хаттов в борьбе против римлян. Когда бруктеры, пришедшие к хаттам как представители Рима, ушли, хатты заговорили о войне.

— Надо было их убить, пока они были здесь!

— Чтобы сюда пришел еще один римский легион? — сказал Атрет.

— Скоро мы сами пойдем войной на юг.

Несмотря на увещевания Атрета, воины покинули собрание, чтобы всем возвестить о своей решимости начать военные действия. Атрет смотрел им вслед, испытывая противоречивые чувства. Он теперь достаточно хорошо видел Божий план в своей жизни и понимал, что по совести своей не имеет права к ним присоединяться. Но, с другой стороны, ему так хотелось быть с ними. Сколько прошло лет с тех пор, как он в последний раз чувствовал в крови ярость битвы? Нечто подобное он испытывал, когда Рицпа была в его объятиях, но все же это было не то.

— Тоскуешь по жару битвы, — сказал ему как–то Феофил, видя переживания Атрета и понимая причину этого.

Сказать, что Атрет тосковал, значило не сказать ничего.

— Иногда, — хмуро ответил Атрет, — но не только. — Как это ни странно, но ему не хватало того чувства, которое он испытывал на арене, когда смотрел смерти в глаза и побеждал ее только благодаря невероятно сильному инстинкту самосохранения. В этот момент кровь закипала в его жилах. Иногда, в гневе, он испытывал сходные ощущения. Его охватывало дикое, неконтролируемое возбуждение, заставляющее острее почувствовать жизнь. Только потом обман раскрывался, и Атрет осознавал, какая за всем этим стоит пустота.

Феофил его прекрасно понимал.

— Ты и сейчас сражаешься, Атрет. Мы оба сражаемся и противостоим врагу куда опаснее и коварнее, чем все те, с которыми мы сражались когда–либо раньше. — Римлянин остро чувствовал, какие темные силы сомкнулись вокруг них.

Когда хаттские воины вернулись с добычей, чувствуя себя победителями, настроение у Атрета стало еще хуже. Он пил с друзьями, жадно слушал, как они во всех подробностях рассказывали о сражениях, и в его сердце начинала закрадываться тоска по битвам, в которых когда–то довелось участвовать и ему.

Феофил напоминал другу, что все это можно назвать как угодно, но только не доблестью.

— А то, что делают римляне, можно назвать доблестью? — огрызался Атрет, отчасти пытаясь оправдать своих соплеменников.

— Грех всегда грех, Атрет. В чем разница между тем, что делают римляне, и тем, что сейчас хатты делают с бруктерами?

Тот факт, что Атрет слушал Феофила, свидетельствовал о том, как изменилось его сердце. Слова Феофила проникали ему в душу.

Вот только ни его, ни Феофила больше никто не слушал.

Опьяненные пивом и победой, Хольт, Руд и другие воины стали теперь совершенно невменяемыми из–за овладевшей ими кровожадности и стремились к новым битвам. Понятия «мир» для них уже не существовало — только победа в очередной битве и богатая добыча. На этот раз они собирались напасть на герусков. Шесть воинов вернулось на своих щитах…

Погребальные огни, которые долго горели в ночи, произвели отрезвляющее действие на многих хаттов и, в первую очередь, на матерей погибших, но не на отцов, которые уводили потом женщин домой. Смерть близких пробудила в мужчинах еще более сильную жажду крови.

Рицпа молилась Богу о том, чтобы скорее наступила зима и выпал снег, который мог бы охладить пыл хаттов и заставить их прекратить разговоры о войне. И тут действительно наступили холода, и хаттам не осталось ничего другого, как оставаться в границах своих владений. Рицпа возблагодарила Бога, но почти сразу же столкнулась с другими невзгодами.

Кормить скотину в зимние месяцы стало гораздо труднее и, несмотря на помощь Атрета, Вар каждый раз возвращался совершенно выбившимся из сил, чувствуя нестерпимую боль в ногах и едва себя сдерживая. Успокоить его могла только Аномия. Она часто приходила к нему, принося с собой бальзам из арники, которым натирала его ноги.

Рицпа с сомнением наблюдала за ее проявлениями доброты: после того как Аномия оказывала Вару помощь, боль на какое–то время оставляла его, но сам он становился все более беспокойным и раздраженным.

— Ему нужна жена, — говорил Атрет, наблюдая за Аномией. Жрица поглядывала на него, колдуя над израненным бедром Вара, и Атрету казалось, будто своими твердыми и умелыми пальцами она скользит не по ноге брата, а по его собственному телу. Это ощущение становилось все жарче и острее, пробуждая в Атрете чувства, которых он не испытывал с тех пор, как любил Юлию.

В один из таких моментов он даже позволил себе грубость в отношении собственной жены, чем немало шокировал и напугал ее. Только после того как Рицпа тихо заплакала, Атрет понял, что с ним произошло, и взял себя в руки.

Ему самому стало страшно и стыдно за свой поступок,

— Прости меня, — прошептал он, уткнувшись лицом в волосы Рицпы. Он никогда прежде не обижал жену, и ощущение ее дрожащего тела напугало его не меньше, чем ее саму. «Боже, прости меня», — взывал он в молчаливой молитве. — Прости, — хрипло прошептал он, нежно обняв Рицпу, и ему стало не по себе от мысли о том, что темные силы так легко снова овладели им.

Но, пока он обнимал свою жену, ему никак не удавалось избавиться от образа другой женщины. Даже сейчас, пока он утешал Рицпу, к нему продолжали возвращаться воспоминания о женщинах, с которыми он удовлетворял свою похоть. Они вставали, подобно истлевшим покойникам из могил. И Атрету казалось, что эти женщины были здесь, с ним, и оскверняли его супружеское ложе.

Когда–то, еще в Ефесе, он видел человека, тяжело идущего по дороге мимо ворот его виллы и несущего привязанного к его спине мертвеца. Гниющий труп был привязан таким образом, чтобы человек не мог от него освободиться, пока разложение не начнет убивать его собственное тело.

— Зачем он это делает? — спросил тогда Атрет.

И Галл ответил:

— Таков закон. Он носит на себе тело того человека, которого убил.

Очистите старую закваску.

Атрет же теперь снова ощущал на себе груз прошлого. Он чувствовал, как грех тяготит его, как грязь проникает во все его поры.

Рицпа испуганно вздрогнула, когда Атрет резко оттолкнул ее и привстал на постели.

— Что случилось? — спросила она, не скрывая своего страха. — Что?

— Подожди, — резко произнес он. Когда Рицпа села и потянулась к нему, он оставался таким же жестким и суровым. — Не приближайся ко мне!

Виной всему была Аномия. Атрет не мог не видеть, чего она хочет, не мог не чувствовать ответного желания, которое пробуждалось в нем. Осознание этого давило на него всей своей тяжестью. Самым ужасным было то, что при встрече с ней это каждый раз повторялось.

Может быть, все дело в том, что она так похожа на Анию?

Запустив пальцы в волосы, Атрет уронил голову на руки. Он испытывал страдания от того, что с ним происходит, и конца этому видно не было. Но с тем, что уже творилось в его сознании, смириться было нельзя.

Атрет любил Рицпу. Он испытывал к ней самые нежные чувства. Он готов был умереть за нее. Разве он мог держать ее в своих объятиях и любить ее, думая при этом о другой? Это было бы самым страшным предательством. Это уже пахло прелюбодеянием.

— Боже, прости меня.

Рицпа услышала, как муж что–то бормочет, но ей послышалось не то, что он сказал.

— Боже, освободи меня.

Когда ей послышались эти слова, она подошла к нему и обняла его за шею. Атрет резко отпрянул и повернулся к ней спиной.

«Услышь мой крик, Господи, — отчаянно молился Атрет. — Сотри из моей памяти эту ведьму. Сотри всех женщин, которых я когда–то знал. Сделай меня чистым перед Рицпой. Очисти меня».

Зима пребывала в полной гармонии с холодной кровью юной жрицы. Аномия умела ждать, когда наступит ее время, и умела выбирать тех людей, которые к ней прислушаются. Многие окружающие ее люди страдали от зависти и неосуществленных желаний, от несправедливости и разочарования. Аномия приглашала их к себе домой, поила своим вином, которое наливала в их сосуды, и сладким ядом, который вливала в их сердца. Они уходили, полные неудовлетворенных желаний, а потом возвращались к ней снова и снова, думая, что на этот раз им удастся получить желаемое сполна.

— Атрет говорит о чувстве вины. Вины за какой–то грех, — говорила Аномия, усмехаясь, что делало ее еще прекраснее. — Но почему это мы должны чувствовать себя виноватыми? Бруктеры предают нас, продавшись Риму, разве не так? Гермунды отобрали наши соляные долины, разве нет? Атрет заблуждается.

Мужчины жадно ловили каждое ее слово, скользя глазами по ее телу и не скрывая своего восхищения.

Аномия улыбалась, чувствуя свою власть над ними, ту власть, которой они наделяли ее по собственной воле.

— Мы — самые сильные из всех германских племен. Хатты всегда вели остальные племена на борьбу с Римом. Мы первыми шли в бой и последними уходили с поля боя. И вот теперь какой–то римлянин и эта ионийка одурачили Атрета, величайшего из всех наших воинов, и заставили его отречься от Тиваза. И чему мы должны поверить, если послушаемся их? Тому, что мы никто. Разве это правильно?

Среди собравшихся мужчин пронесся протестующий гул, их гордость была уязвлена.

Аномии нравилось смотреть, как в них разгорается пламя недовольства, и она не жалела сил, чтобы раздувать в их сердцах огонь неисполненных желаний.

— Они говорят, что мы якобы согрешили. — Жрица язвительно рассмеялась и презрительно махнула рукой. — Но как мы можем быть виноватыми в том, что какие–то там мужчина и женщина совершили тысячи лет назад, в каком–то там саду, когда нас и в помине еще не было? Это просто смешно. Бред какой–то! Разве Херигаст виноват в том, что его сын бросил щит на поле боя? Нет. Может быть, Хольт виноват в смерти тех мужчин, которые погибли, защищая нашу землю? Нет. Никто из нас не виноват в том, что сделал кто–то другой. И никто из нас не виноват в грехе, совершенном Адамом и Евой, которых давно нет в живых.

Аномия прошла по кругу, стараясь подойти поближе к каждому из мужчин, чтобы видеть выражение их глаз и дальше разжигать в них страсти.

— Эти чужеземцы просто рассказывают нам сказки, нехитрые сказки с далеко идущими целями. И я скажу вам, для чего они это делают.

Аномия убедилась, что держит слушателей в своих руках и что они ловят каждое ее слово. Они впитывали ее слова, как иссохшая земля впитывает дождь.

— Они хотят, чтобы мы поверили, что на нас лежит грех этих самых Адама и Евы, потому что, если мы поверим в это, мы станем слабыми. Они хотят, чтобы мы чувствовали себя червями перед их Богом. Они хотят поработить нас, даже не посылая сюда ни одного легиона.

Аномия тихо и зловеще засмеялась.

— Разве перед Тивазом мы — черви? Нет. Но если мы будем слушать наших врагов, то станем такими червями. Червями в глазах римлян.

— Атрет поклялся своим мечом, что его жена воскресла из мертвых, — заметил один из собравшихся, в голосе которого звучали нотки сомнения.

— Обычная хитрость, — сказала жрица с явным презрением и налила гостям еще вина. Опустошая кубок, она провела по волосам и подошла ближе к мужчинам, чтобы они вдохнули пряный аромат снадобий, которыми она постоянно натирала свою кожу. Пусть вдыхают. Пусть жаждут.

— Они хотят, чтобы мы взяли и проглотили их бредовую религию. Они говорят, что желают спасти вас. Но так ли это? Волнует ли их на самом деле наша судьба? От кого нас нужно спасать? От гордого звания хатта? Мы есть хатты. Мы — самые отчаянные и смелые из всех германских народов. Мы — самый лучший народ. Так стоит ли удивляться, что чужеземцы приходят к нам якобы с миром, а под его покровом несут нам смертельные идеи?

Аномия все наполняла своих слушателей желчью подозрительности и злобы, и в заключение велела держать услышанное в тайне.

— За нами последуют и другие племена — прямо через Альпы, чтобы ударить в самое сердце Рима. Но если мы послушаемся врагов и примем их нового Бога, как это делают некоторые слабаки, Рим завоюет нас, не шевельнув даже пальцем. И мы действительно станем такими немощными и беспомощными, какими они хотят нас видеть.

— Убить их, и все дела.

— Нет, — сказала Аномия, видя, как ее слова прочно оседают в сознании людей, пускают корни и растут, подобно паслену или белладонне. — Нет, мы не станем их убивать. Не сейчас… Чтобы Атрет вернулся к нам, нам надо быть такими же хитрыми, как и эти чужеземцы, — убеждала она. — Придет еще время, когда оба они погибнут, но нам нужно быть терпеливыми и мудрыми. Когда Атрет будет говорить с вами, делайте вид, что слушаете его, но закрывайте уши и сердца для его слов. При малейшей возможности напоминайте ему о тех зверствах, которые творил с нами Рим. Напоминайте ему о смерти его отца. Напоминайте ему о бесчисленном множестве людей, которые либо погибли, либо были угнаны в рабство. Спросите его, каково ему жилось в Риме. Как ему там пришлось забавлять людей. Пусть он вспомнит, каково это, когда с тобой обращаются, как с животным. Бели он вспомнит, он снова станет самим собой. Он нужен нам. Только будьте осторожны.

Она улыбнулась.

— Мы победим. — Аномия, как могла, вселяла в сердца своих сторонников уверенность в победе. — Помните, нас много, а их совсем мало. Ну а теперь идите и исполняйте волю Тиваза.

Слова Аномии действовали опустошающе. Мужчины тщательно следовали ее наставлениям, делая вид, будто слушают истину, но на самом деле постоянно задавали вопросы, пробуждающие в Атрете воспоминания, которые он давно мечтал похоронить.

Рицпа видела, как тяжело ему было от таких вопросов. Он никогда никому не рассказывал о своей жизни в лудусе или о своих схватках на арене. Рицпа никогда его об этом не спрашивала. Мужчины, весьма восприимчивые ко всему, что касается гордости, тоже старались не спрашивать его об этом. Но вот теперь они вдруг начали проявлять любопытство, казалось, их внезапно очень заинтересовала эта сторона жизни Атрета.

Их не удовлетворяли его лаконичные ответы. Им хотелось знать больше. «Я вот слышал…» — начал как–то один односельчанин, предваряя вопрос, возвращающий Атрета к временам его рабства.

— А каково сражаться в Риме на арене? — спросил один юный воин.

— А это правда, что тебя там одевают в сверкающие латы и красивые яркие перья, а потом заставляют пройти парадом по арене, чтобы все римляне на тебя посмотрели?

Рицпа видела, каким в такие минуты становилось лицо Атрета.

— Бывает и так…

— А как еще бывает? — не отставал от него Рольф.

Атрет медленно повернулся и посмотрел на юношу. Рольф больше ни о чем его не спрашивал.

Но другие не отставали.

— А я слышал, что если ты хорошо выступишь на арене, ланиста приводит к тебе женщину.

Атрет украдкой посмотрел на Рицпу и тут же отвернулся.

— Как кость послушной собаке, — добавил другой, сидевший напротив него.

Атрет побелел от злости.

Мужчины обступили его со своими вопросами, как волки. Они, словно дикие звери, набрасывались, рычали и рвали на куски его воспоминания. Сомнения стали проявляться, как проступают горящие угли сквозь серую золу, а их жаркое дыхание стало прожигать тонкую завесу и разжигать под ней мрачные воспоминания.

Атрет сносил все вопросы с необычайным спокойствием, но на следующее утро, придя в грубенхауз Феофила, дал волю своим чувствам.

— Они задают мне такие вопросы о Боге, на которые я не могу ответить. — Оказавшись в теплом доме, рядом с верным другом, Атрет уже не мог скрывать охватившие его досаду и разочарование. — Ответь мне! Если Бог так милостив, если Он так нас любит, почему Он допускает зло? Почему Он позволяет сатане править на земле, вместо того чтобы уничтожить его с самого начала?

Рицпа держала Халева на коленях и смотрела на Атрета. Он вел себя, как загнанный в клетку дикий зверь. Ночью он часами не мог заснуть, а когда все–таки засыпал, его мучили кошмары. Однажды он вскрикнул и сел в постели, но когда Рицпа попыталась заговорить с ним, он сказал, чтобы она оставила его в покое.

— Сядь, Атрет, — спокойно сказал ему Феофил.

— Сядь, — иронично прохрипел Атрет. — Я и так неделями только и делаю, что сижу! Забыл уже, что такое зима. — Он резко повернулся к другу. — Ты лучше мне на эти вопросы ответь, если можешь.

— Бог допускает зло, чтобы через искупление грешников мы видели Его милость и благодать. Все содействует ко благу…

— Только не говори мне о благе! Где ты видишь благо, когда на тебе ставят клеймо? В чем благо, когда тебя постоянно бьют и заставляют тренироваться? Скажи!

Феофил понял, в чем дело.

— Рабом тебя сделал вовсе не Бог, Атрет. Это произошло по вине людей. Все это сделано не по Божьей воле. А сердце человека греховно.

Рицпа видела, как в ее муже просыпается старый гнев. В последнее время Атрет очень часто раздражался по малейшим пустякам и из–за самых невинных высказываний. Всякий раз, когда мужчины собирались и подолгу устраивали ему этот невыносимый допрос, Атрет потом срывал свое раздражение на Рицпе, приходя в ярость от самых тривиальных мелочей. Он выходил из себя даже тогда, когда ему отвечали совершенно спокойно.

— Наверное, Рицпа права, — сказал Атрет. — Наверное, мне надо больше слушать их. — Он вышел, хлопнув дверью с такой силой, что она дважды стукнула об косяк. Усадив Халева рядом, Рицпа встала и смотрела, как ее муж идет по снегу в лес.

— Мне уже хочется вернуться назад, — сказала она. — Мне хочется взять с собой Халева, вернуться в Рим и жить среди других людей.

— Бог хочет, чтобы мы были здесь.

— Но зачем? — Нервы Рицпы тоже были на пределе, почти как у Атрета. От его гнева она тоже начинала злиться и раздражаться. — Никто из этих людей не хочет слышать истину. Ты каждый вечер слушаешь этих людей, их бесконечные истории о битвах, в которых они победили или в которых хотят победить. Хвастаются, злорадствуют, напиваются до такого состояния, что не могут добраться до собственного дома. И ни у кого из них сердца не открыты для Господа, Феофил. Ни у кого!

— У двух из них открыты, — сказал Феофил, — как, наверное, и у других, хотя им просто не хватает смелости признаться в этом. Пока.

Рицпа застыла, удивившись услышанному.

— Что ты хочешь этим сказать?

В ответ Феофил рассказал ей о ночных гостях.

— Доверься Господу, Рицпа. Его Слово, однажды сказанное, не пропадает даром.

— Может быть, но на это уходит так много времени, — сказала она, обхватив себя руками, чтобы защититься от холода. — А вера Атрета, кажется, слабеет.

— Тогда тем более ты должна остаться здесь, сестра моя.

Она повернулась и посмотрела на него. Она надеялась, что Феофил успокоит ее, но римлянин, как и она, прекрасно видел, что происходит с Атретом.

— Ты говоришь, чтобы я была сильной… — Ее глаза повлажнели. — Но во мне нет той силы, какая есть в тебе, Феофил. Если бы мы не приходили сюда и не говорили бы с тобой, мы бы оба отпали от веры.

Феофил встал и взял ее руки в свои.

— Послушай меня, Рицпа. Тебе надо думать о Господе, а не обо мне.

— Я боюсь того, что происходит с Атретом. Они становятся все более жестокими к нему, — сказала она. — Они не дают ему покоя своими вопросами, спорят с ним. Иногда мне кажется, что они делают это специально, чтобы заставить его возненавидеть Рим, бруктеров, гермундов и всех, кто не принадлежит к хаттам. Они и меня начинают выводить из себя. А эта женщина…

— Мы знаем Божье Слово. Не позволяй себе поколебаться от их слов. Бог позволяет сатане испытывать Атрета, точно так же как это когда–то произошло с Петром. Мы все проходим через испытания. Через очищающий огонь.

— И кому–то, наверное, это особенно тяжело, — Рицпа отвернулась от Феофила и вышла на улицу. Вдохнув в легкие побольше прохладного, свежего воздуха, она подумала, что лучше ей, наверное, пойти за Атретом и поговорить с ним.

— Не трогай его сейчас, Рицпа, — тихо сказал Феофил, став в дверях. — Пусть он сам обо всем подумает.

— Иногда он думает слишком много, и все, кажется, без толку.

— Но выбор ему придется делать все же самому.

Рицпа понимала, что Феофил прав. Атрета лучше сейчас оставить в покое. Ему сейчас лучше держаться подальше от мужской и женской болтовни. И без того его все разрывают на части.

— Они хотят вернуть себе своего вождя, Феофил, — уныло сказала Рицпа. — Они хотят, чтобы он стал таким же, каким был когда–то, воином, который поведет их на битву.

— Атрет поверил во Христа, обрел спасение и тем самым вверил себя Богу.

— Ты не понимаешь. Мне кажется, что он сам хочет быть их вождем.

— Чтобы вести их к Богу.

— Я бы могла согласиться с тобой в самый первый день, когда мы пришли сюда. А вот сейчас — не знаю…

— Он с большим трудом постигает истину о том, что уже никогда не сможет убеждать людей так, как он делал это раньше. Сила и гордость ему не помогут. Единственный выход — смирение и кротость.

— Атрет не знает, что значит быть смиренным и кротким.

— Тогда оставь его в покое, Рицпа, и пусть Бог научит его.

Она закрыла глаза.

— Иногда я вижу в его взгляде такое… — она отвернулась и стала смотреть на лес, покрытый снегом.

Феофил вышел на улицу и остановился рядом с ней. Он видел, какая в ней происходит борьба, и ему хотелось обнять ее и утешить. Но ей и без того было так тяжело, что лишняя напряженность была здесь ни к чему. Атрет пребывал в нелегких исканиях, но лишний раз вмешиваться в эту ситуацию Феофил не видел смысла.

Рицпа вздохнула.

— Вчера вечером Хольт сказал ему, что человек никогда так остро не чувствует жизнь, как в те минуты, когда смотрит в глаза смерти. Это правда? — Феофил не ответил, и она взглянула ему в глаза. В следующее мгновение она раскрыла рот от удивления. — И ты тоскуешь по сражениям?!

Феофил грустно улыбнулся ей.

— Иногда. С возрастом, правда, все меньше. — Его лицо вдруг стало серьезным. — И все меньше, по мере того как я становлюсь ближе к Господу.

— Как бы мне хотелось пройти такой путь.

— Часть этого пути ты уже прошла. Ты уже не пререкаешься с Атретом, как раньше. Господь сделал тебя мягче.

— Мягче, наверное, стала моя голова.

Феофил засмеялся.

— Мягче стало твое сердце, сестра моя. — Он дотронулся до ее плеча. — Пусть же Он сделает тебя еще мягче. Молись за этих людей, и особенно за тех, кто пытается вернуть Атрета на старый путь. Даже за Аномию.

— Я так и делаю, но не вижу даже намека на ответ.

Посмотрев в ту сторону, куда ушел Атрет, Феофил задумался.

— Будь благодарна Богу за то, что происходит. — Он знал, что будет еще хуже. Он чувствовал, какие темные силы сгущаются вокруг них. — В невзгодах человек становится настойчивее, упорнее, а упорство закаляет характер. Крепкий характер порождает надежду. — Он посмотрел на нее. — А имея надежду, никогда не впадаешь в уныние, сестра моя, потому что Божья любовь очищается в наших сердцах Святым Духом. И вот такая любовь, любовь Бога, обратит этих людей ко Христу.

— Двоих–троих, может быть, — сказала Рицпа, улыбнувшись.

Феофил почувствовал, как он привязан к ней, — за последнее время это чувство в нем стало еще сильнее. Он видел, как Рицпа росла во Христе. Она не считает себя сильной, но на самом деле она сильнее, чем ей самой кажется, а Господь даст ей еще силы, когда для этого придет время. Она считает, что никто ее здесь не слушает, что ничто вокруг нее не меняется, что Бог совершенно не трудится здесь. Но тогда почему же сатана нападает на нее со всех сторон?

Феофил нежно погладил Рицпу по голове. Он любил ее, может быть, даже слишком сильно.

— Облекись во всеоружие Божие, сестра моя. Нам предстоит битва.

— Что мне делать, чтобы помочь Атрету?

— Дать ему время.

Весна, которая наступила рано, принесла с собой буйство и восторг, охватившие хаттов. Охота была удачной, и пиры продолжались порой до глубокой ночи. Молодые воины, сбросив одежду, танцевали с мечами и фрамеями, а мужчины и женщины со смехом наблюдали за ними и подбадривали их своими криками.

Рольф покинул холостяцкий дом и построил собственный грубенхауз. Потом он исчез, никому не сказав ни слова, некоторые из воинов отправились искать его, но не нашли.

Он появился спустя две недели и привел с собой девушку из племени гермундов. Ее руки были связаны, на шее тоже была петля. Рольф крепко держал веревку в руках.

— А как она выглядит, если смыть с нее всю грязь? — смеялся Руд.

Мужчины окружили Рольфа и его пленницу и стали подначивать юношу, отпуская непристойные шутки.

— Я дам тебе за нее лошадь, — сказал Рейди, с улыбкой оглядывая девушку с головы до ног. — Она, может быть, и грязная, но фигурка у нее ничего.

Рицпа стояла у дверей длинного дома и с жалостью наблюдала за пленницей.

Наблюдала за этой сценой и Аномия, радуясь тому, как срабатывает ее план. Рольф впервые увидел эту девушку во время сражения с гермундами годом раньше, и Аномия сама посоветовала ему прийти к ним и забрать ее. Жрица надеялась, что отец этой девушки или ее братья бросятся за ней в погоню. А нападение поможет хаттам пробудиться от зимней спячки, разожжет в них воинственный дух.

— Даю две лошади! — воскликнул кто–то постарше.

Рицпа с возрастающим негодованием смотрела, как они издеваются над несчастной, торгуются, будто перед ними какое–то животное.

Рольф, который обычно спокойно сносил издевки и насмешки, на этот раз был вне себя:

— Она не продается!

Девушка испуганно вскрикнула и дернулась, когда один из воинов подошел к ней. Рольф оттолкнул его, остальные захохотали.

— Да не жадничай ты. Поделись ею с нами!

— Только прикоснись к ней, Бури, и я тебе голову оторву.

Воин засмеялся с новой силой:

— Она выглядит такой же темной, как женщина Атрета. — Он схватил девушку за тунику. — Но под своей грязной одеждой она, кажется, все–таки белая.

Рольф бросился на него.

Испугавшись жестокости, с которой развязалась схватка, Рицпа мечтала только о том, чтобы тут появился Атрет, который мог бы положить конец этой ссоре, но он был на охоте с Феофилом. Фрейя в священном лесу собирала травы, а Аномия, которая могла бы что–то предпринять, чтобы остановить происходящее, стояла в дверях, смеялась и явно получала удовольствие от драки двух мужчин.

Под крики и хохот Бури, побитый Рольфом, отступил.

Девушка из племени гермундов истерично кричала и отбивалась от другого воина, который хотел поиздеваться над ней. Разобравшись с Бури, Рольф теперь набросился на него.

Рицпа подозвала к себе Халева. Опустившись перед ним на колени, она обняла его за плечи:

— Стой здесь и никуда не уходи. — Он кивнул. — Помолись за маму, — сказала она и поцеловала его. Мальчик снова кивнул. Она оставила его в дверях длинного дома и быстро пошла по улице, к собравшимся мужчинам, которые смеялись и подбадривали дерущихся. Их грубый смех Рицпа воспринимала как личное оскорбление.

Дойдя до собравшихся, она стала протискиваться сквозь толпу, пока не остановилась прямо перед Рольфом. Лицо юного воина было красным и потным. Увидев ее, он остолбенел от удивления.

— Да прекратите вы, — сказала Рицпа. Пройдя мимо него, она развязала веревки, которыми были связаны руки девушки.

— Что ты делаешь? — возмущенно воскликнул Рольф, тяжело дыша после драки с Бури и Ойдо.

— То, что ты видишь. — Рицпа развязала веревку вокруг шеи девушки и бросила эти узы к его ногам.

— Она моя!

— Я знаю, что она твоя, Рольф, но неужели она нужна тебе такой униженной?

Рольф, скрипя зубами, смотрел, как Рицпа взяла плачущую девушку за руку и повела прочь, мимо собравшейся толпы. Никто не сказал ей ни слова и не попытался остановить ее.

— Не смей ее уводить!

Рицпа привела девушку в дом, вслед за ними вошел в дом и Халев. Заговорив с пленницей спокойным голосом, Рицпа попыталась успокоить ее, думая при этом, что станет делать, если Рольф придет сейчас сюда, чтобы забрать девушку с собой. Рицпа обняла девушку, ласково поглаживая ее по спине. От пришелицы пахло грязью и потом. В свалявшихся волосах было полно насекомых. Пришла Фрейя с корзиной, полной целебных трав.

— Аномия уже сказала мне, что ты сделала. Ты не имела никакого права вмешиваться. — Фрейя посмотрела на девушку и подумала, что нашел в ней Рольф, после того как столько хаттов погибло от рук ее соплеменников. Глупый юнец!

Рицпа совершенно не восприняла упрека.

— Я знаю, что я сделала, но я не могла стоять и спокойно смотреть, как они издеваются над ней.

Фрейя удивилась. Ни одна из хаттских женщин, которых она знала, не осмелилась бы вмешиваться так, как это сделала Рицпа. Даже Аномия держалась от подобных столкновений подальше. Марта сказала, что, когда Рицпа пошла по улице и вторглась в толпу мужчин, те кричали и дрались.

— Она прошла сквозь толпу, как камыш сквозь болото, мама. Просто прошла между ними и увела от Рольфа эту девушку. Никто никогда ничего не мог у него просто так отобрать.

Аномия была вне себя от бешенства. Фрейя не могла припомнить, чтобы юная жрица была когда–либо в такой ярости.

— Эта девушка принадлежит Рольфу по праву победителя, Рицпа. Тебе надо это понять.

— По праву победителя. И ты так просто об этом говоришь.

— Это не просто. Это жизнь.

— Такая же жизнь, как и та, когда Атрет был схвачен в плен и закован в цепи?

Фрейя побледнела.

— Зачем ты напоминаешь мне об этом?

— Эта девушка чья–то дочь, как и Атрет — твой сын.

— Рольф построил для нее дом.

— И теперь, значит, он имеет право затащить ее туда и изнасиловать, чтобы она стала его женой?

Фрейя отвернулась, потому что не хотела, чтобы Рицпа видела, в каком она смятении. Ей самой не нравилось многое из того, что делали мужчины ее племени, но такова была жестокая реальность. Вынув травы из корзины, Фрейя разложила их на полке. До нее доносился плач девушки, и это ранило ее сердце.

— Ты не понимаешь нашей жизни.

— Понимаю, и достаточно хорошо. Ваша жизнь ничем не отличается от жизни в Риме.

Рассердившись, Фрейя повернулась к ней.

— За последние десять лет мы потеряли столько людей! Их убивали римляне. Гермунды. Некоторым мужчинам ничего не оставалось, как добывать себе жен. Лана — из герусков, Хельда — из суэбов.

— Интересно, как бы ты заговорила, если бы кто–то взял в плен Марту, будь она помоложе. Фрейя снова повернулась к Рицпе спиной. Гермун никогда бы такого не допустил. Она тщательно перевязала травы, хотя руки у нее сильно дрожали.

— Когда этому придет конец, Фрейя?

От этих слов Рицпы Фрейе стало не по себе. Она разложила пучки трав сушиться.

— Ее родные наверняка бросятся мстить за нее, а значит, погибнут еще хатты.

Фрейя посмотрела на Рицпу и поняла, что ее беспокоит не только судьба этой девушки — в первую очередь, ее беспокоит совсем другое. Рицпа боялась последствий поступка Рольфа, как и своего собственного.

— Ты здесь ничего не сделаешь. Рольф хочет ее. И не собирается ее возвращать. Даже если он отпустит девушку и она вернется, никто из мужчин ее племени уже не возьмет ее. Она осквернена.

— Но Рольф ничего с ней не сделал.

— Откуда ты знаешь?

— Хелана сказала мне.

— Хелана?

— Так ее зовут.

Фрейя удивилась тому, как быстро пленница доверилась Рицпе.

— Это ничего не меняет. Она пробыла с ним несколько дней.

Рицпа как могла утешала девушку, говорила ей ласковые слова. Со слезами на глазах она повернулась к Фрейе.

— Позволь мне хотя бы умыть ее и приодеть, прежде чем я верну ее этому волку.

Фрейя почувствовала жалость к пришелице. Очень уж та была молода.

— Возьми шпорник. Приготовь отвар для волос. Я уничтожу у нее вшей и клещей. Ты пробыла с ней уже столько времени, так что, смотри, чтобы у тебя в волосах ничего не завелось.

Пока Рицпа заботилась о девушке, Фрейя приготовила мазь из арники и тимьяна.

— Натри ей руки и шею. Я скажу Рольфу, что ты приведешь её к нему до захода солнца. — Фрейя направилась к двери. Остановившись на пороге, она оглянулась на Рицпу. — Лана и Хельда все приняли как должное. Примет и она.

За тот короткий промежуток времени, что был в ее распоряжении, Рицпа узнала о девушке все, что могла.

Наконец, Фрейя вернулась.

— Рольф сказал, чтобы ты привела ее к нему в грубенхауз. — Кивнув, Рицпа продолжала мыть длинные рыжие волосы девушки, а потом аккуратно расчесала их. Атрет вошел в дом через заднюю дверь. Он с силой распахнул ворота, разделявшие стойла и жилые помещения семьи. Не обращая внимания на девушку, он сразу закричал на жену:

— Ты соображаешь, что ты наделала?

— Я не могу спокойно смотреть, как издеваются над связанным по рукам и ногам человеком. — Все утро и большую часть дня Рицпа думала о том, кому она сделала этим поступком добро. Ситуация с несчастной девушкой не изменилась, только Рольф стал еще злее. Начнет ли он вымещать свою злобу на пленнице, когда та снова окажется в его руках?

Видя, как устала его жена, и вспомнив о собственном рабстве, Атрет успокоился. Он стоял и долго думал о чем–то, потом вынул из–за пояса свой нож и протянул его девушке.

— Для Рольфа.

Фрейя прижала руки к груди, и от нахлынувших слез у нее застрял ком в горле. Она никогда еще не видела, чтобы ее сын проявил такую доброту. Рицпа не понимала значения этого поступка, зато хорошо поняла девушка. Она взяла нож, прижала его к груди и тоже заплакала.

Атрет положил руку Рицпе на плечо и нежно сжал его.

— Отведи ее к нему, пока не начались новые беды.

Рицпа сделала так, как он сказал. Когда она ушла с девушкой, Атрет снова направился в заднюю часть дома. Из стойла он вывел двух быков и лошадь.

— Скажи Вару, что с ним я позже разберусь, — сказал он матери и вышел через заднюю дверь.

Жители деревни выходили и смотрели, как Рицпа идет по улице с пленницей из племени гермундов. Умытая, с чистыми и аккуратно причесанными волосами, одетая в чистую тунику, девушка была великолепна, но все смотрели не на нее, а на Рицпу.

Рольф ждал возле своего грубенхауза. Взгляд у него был свирепым, но по мере того как Рицпа с девушкой приближались к его дому, он все больше поражался тому, что видел перед собой.

— Ее зовут Хелана, — сказала ему Рицпа, обнимая одной рукой девушку, стоявшую рядом с ней и смотревшую себе под ноги. — Ее отец погиб одиннадцать лет назад, сражаясь вместе с хаттами против римлян. А мать умерла этой зимой от лихорадки. — Рицпе было интересно, слышит ли Рольф ее слова. Он не отрывал глаз от Хеланы. Рицпа не знала, что ей делать дальше. Было ясно, что теперь она должна признать, что девушка принадлежит этому молодому воину. Но она не считала нужным это делать.

Хелана освободилась от ее объятий и робко сделала шаг вперед. Она взглянула Рольфу в глаза, и ее щеки залила краска смущения. Дрожа, она протянула ему обеими руками нож. Едва Рольф увидел нож в руках Хеланы, на его лице появилась болезненная гримаса. Было видно, что он сразу заволновался и почувствовал себя крайне неуверенно. Взглянув на Рицпу, он не сделал ни малейшего движения, чтобы взять нож.

Рицпа из всего увиденного поняла только одно — Рольф пребывал в замешательстве и чего–то стыдился.

— Рольф! — раздался вдруг голос Атрета, направлявшегося верхом на лошади к дому со стороны леса. Спрыгнув с седла, он подошел к юному соплеменнику и протянул ему поводья. — Два быка пасутся в лесу.

Продолжая пребывать в растерянности, но явно испытав огромное облегчение, Рольф принял этот дар. Повернувшись к Хелане, он взял из ее рук нож и протянул ей поводья.

Глядя на Рольфа, Атрет вспомнил свою молодость. Рицпа не понимала смысла происходящего и растерянно посмотрела на него. Он подмигнул ей и улыбнулся.

Хелана подошла к лошади и стала неспешно похлопывать ее по шее. Рицпа вдруг подумала, не собирается ли девушка запрыгнуть на эту лошадь и ускакать отсюда как можно быстрее. Видимо, такая же мысль посетила и Рольфа, потому что он подошел ближе и не спускал с девушки глаз. Рицпа знала, что если Хелана и попытается спастись бегством, далеко ей убежать не удастся.

Хелана склонила голову к шее лошади. Ее сердце бешено колотилось. Потом она посмотрела на женщину, которая забрала ее от мужчин, и почувствовала себя увереннее. Никому из ее соплеменников не было дела до того, что с ней случилось. Потом она взглянула на юного воина, который ее похитил. Закусив губу, она стала пристально разглядывать его. Это был рослый и мощно сложенный юноша. Он покраснел! Она заметила, как он судорожно сглотнул.

Удивившись, Хелана стала присматриваться к нему. Поначалу он казался ей таким страшным. И немудрено. Он схватил ее возле реки, заткнул ей рот, связал ее, а потом нес на плече через лес.

Так он нес ее сотни миль, привязывая на ночь к дереву, чтобы она не убежала. И вот теперь, когда они обменялись брачными дарами, он казался таким уязвимым, неуверенным, смущенным.

Страх у нее исчез. Лицо у него казалось каменным, но он оставался молчаливым, таким же молчаливым, каким был все время, пока нес ее сюда. Она даже не знала, какой у него голос, пока он не заорал на тех мужчин, которые издевались над ней. Наклонив голову, она с интересом смотрела ему в глаза. Прошло довольно много времени, прежде чем она бросила поводья на землю.

Рицпа удивилась, когда девушка вошла в грубенхауз Рольфа, причем сделала это сама, без постороннего напоминания.

Рольф смотрел ей вслед. Пробормотав что–то себе под нос, он пошел за ней и только в последний момент, вспомнив об Атрете, обернулся.

— Я потом…

— Ты мне ничего не должен. Быки и лошадь — это дар тебе. — Атрет поджал губы. — Ты уж будь с ней поласковее, а то моя жена снова заберет ее у тебя.

Рольф сверкнул глазами на Рицпу. Сунув нож за пояс, он вошел в дом, который построил для своей невесты.

Атрет взял Рицпу за руку, и они пошли в сторону деревни.

— Она теперь его жена. Судя по тому, как он на нее смотрел, я не думаю, что тебе стоит за нее беспокоиться.

— А гермунды сюда не придут?

Поразмыслив, Атрет покачал головой.

— Не думаю. Если бы они вообще хватились этой девушки, то настигли бы Рольфа еще в лесу, он не добрался бы домой.

Навстречу им вышла мать.

— Все в порядке?

Атрет широко улыбнулся ей.

— В полном порядке.

Обратно к дому направились все вместе. Фрейя увидела Аномию и захотела порадовать ее хорошей новостью.

— Я сейчас приду. — Улыбаясь, она подошла к юной жрице. — Рицпа вернула девушку Рольфу. Он на ней женился.

— Женился? Как он мог жениться на ней, когда у него ничего нет?

— Атрет дал ему все, что нужно. Все в порядке.

— Гермунды придут.

— Атрет так не считает. У Хеланы нет отца и матери.

Услышав эти слова, Аномия поняла, что ее план пробудить воинов от зимней спячки рухнул. Фрейя положила ей руку на плечо.

— Я расскажу остальным, что нам бояться нечего.

Аномия стояла неподвижно, изо всех сил стараясь скрыть свои истинные чувства. В тот день, когда этот молодой воин пришел к ней, снедаемый любовью, и попросил ее произнести заклинания, чтобы девушка, о которой он так тосковал, ответила ему взаимностью, в голове жрицы созрел план. Аномии приятно было видеть, как она разожгла в Рольфе страсть, заставившую его забыть об осторожности и броситься за девушкой, о которой так мечтал. Рольф описал ее Аномии, и она была уверена в том, что эта девушка — дочь вождя. На самом же деле Рольф привел в деревню обыкновенную деревенскую девушку, симпатичную, но не настолько важную, чтобы из–за нее разжигать войну.

Гнев жрицы усилился, после того как Хольт и еще несколько человек прошли мимо нее, не обратив на нее никакого внимания и разговаривая об ионийке. «Хочу посмотреть, что такого нашел Атрет в этой женщине из Ионии». Особенно плохо было то, что эти слова произнес Хольт.

Вар не особенно расстроился из–за потери быков и лошади и даже отказался от предложения взять в качестве расплаты часть земли Атрета. И хотя Фрейя больше не говорила об этом случае, Аномия, как и все остальные, понимала, что старая жрица проникается к жене своего сына все большей теплотой и вниманием.

Аномия наблюдала, как Рицпа работает по дому. Молодая женщина, по–видимому, и не догадывалась о том, как ее доброта по отношению к пленнице повлияла на остальных жителей деревни, но Аномия все видела, и ее мучила ревность. Сердце Аномии источало злые идеи. Бурная река этих идей разжигала ее кровь. Она завидовала Атрету, желала его с необузданной страстью, не дававшей ей покоя. Она презирала Рицпу, мечтала о том, как уничтожит ее. Сейчас она ничего не могла сделать.

Но придет время.

В течение последующих нескольких дней Рицпа стала замечать, как меняется отношение к ней жителей деревни. Некоторые уже приветствовали ее, хотя прежде не осмеливались с ней разговаривать. Она даже заметила, как присматривается к ней Вар в вечерние свободные часы.

Мужчины уходили на охоту, а Рицпа занималась чисткой и уборкой стойл, выносила навоз в сад, расположенный за длинным домом. Халев все время был рядом с ней, играл в траве, пока Рицпа удобряла почву, где были посажены овощи и фруктовые деревья. При этом она часто повторяла какой–нибудь псалом хвалы и молилась о том, чтобы Феофил помог ей не забывать Слово Божье. Когда она повторяла эти слова, ее сердце наполняла радость Господа, а богатство Божьего обетования заставляло ее сердце петь.

— Госпожа Рицпа?

Вздрогнув, Рицпа обернулась и убрала свои темные волосы со лба. В нескольких шагах от нее, возле сада, стояла Хельда. Никто из здешних женщин никогда к Рицпе даже и близко не подходил. Рицпа улыбнулась и поприветствовала ее.

Хельда робко подошла.

— Это я сделала для тебя, — сказала она и протянула Рицпе, держа в обеих руках, аккуратно сложенную одежду.

Отложив работу, Рицпа тщательно вымыла руки и только после этого приняла дар.

— Спасибо, — растерянно произнесла она.

— Это тебе туника вместо той, что ты отдала девушке из гермундов, — сказала Хельда. — Все было бы гораздо проще, если бы кто–то в свое время с такой же добротой отнесся ко мне. — Она учтиво поклонилась и торопливо пошла прочь. Рицпа аккуратно развернула одежду и радостно вздохнула. Туника из вытканного вручную полотна была украшена красивым орнаментом фиолетового цвета. Ничего прекраснее Рицпа никогда не носила.

Бережно отложив одежду в сторону, Рицпа закончила работу в саду и убрала на место мотыгу. Потом она набрала воды и согрела ее, чтобы вымыться. Дав Халеву несколько деревянных игрушек, которые сделал Атрет, она оставила ребенка поиграть, а сама уединилась в одном из убранных ею стойл. Вымывшись, она надела нижнюю тунику. Повесив на стене свою старую, поношенную верхнюю тунику, она облачилась в ту, которую Хельда сделала для нее.

Завязав пояс, она приготовила свою старую рабочую тунику для стирки.

Вар вернулся раньше Атрета и Фрейи. Он завел лошадей в стойла и погнал коров пастись на задний двор. Один из его рабов остался, чтобы принести в ясли корм, а он сам вошел в жилую часть дома.

Рицпа тепло поприветствовала его. Ее спокойствие никогда не переставало раздражать Вара. Рицпа продолжала помешивать густую кашу из бобов, пшена, чечевицы и кусков соленой оленины.

От аромата еды у Вара свело живот, что сделало его еще раздражительнее. Пройдя через помещение, он сел на свой стул и застонал, вытянув больную ногу. «Атрет снова на охоте», — подумал Вар. Он потер ногу и поморщился, когда боль охватила всю ногу до бедра. Охота была одним из самых любимых его занятий, но теперь он был лишен возможности охотиться.

Рицпа налила меду и протянула Вару, зная, что этот сильный напиток смягчит боль. Вар жадно выпил мед и равнодушно скользнул глазами по жене брата. Она вернулась к очагу.

Вытирая ладонью губы, Вар посмотрел на Рицпу внимательнее и нахмурился.

— Откуда у тебя такая красивая туника?

Рицпа удивилась, что он обращается к ней, но не успела она ответить, как открылась дверь и в дом вошла Фрейя.

— Она сказала, что эти сны снятся ей уже две ночи, — говорила Аномия, вошедшая за Фрейей.

— Ты давала ей поносить янтарный амулет? — спросила Фрейя Аномию, приветливо улыбаясь Вару и Рицпа. Халев забыл о своих игрушках и подошел к бабушке, поскольку уже давно перестал ее бояться, о чем та так беспокоилась поначалу.

— Последний свой янтарь я отдала Реке, — солгала Аномия, не желая, чтобы Фрейя знала, что она продает мандрагору и белладонну. Фрейя наклонилась к внуку и поцеловала его.

Обидевшись на то, что Фрейя отвлеклась от разговора и уделила внимание этому ребенку, Аномия бросила злой взгляд на Рицпу. В следующую секунду она так и застыла, а затем гнев вскипел в ней, подобно горячему гейзеру:

— Откуда у тебя эта туника?

Рицпа посмотрела на Вара, потом на Аномию. Никто из них никогда раньше вообще с ней не разговаривал, и теперь она понимала, что здесь что–то не так.

Фрейя повернулась и тоже взглянула на нее, и, в свою очередь, переменилась в лице.

Встав, Рицпа провела руками по вырезу туники.

— Ее подарила мне одна женщина, — сказала она, опасаясь назвать имя Хельды.

Аномия выступила вперед, сжимая пальцы в кулаки.

— Что за женщина осмелилась подарить тебе такое одеяние?

Рицпа уперлась руками в бока.

— Это подарок.

Глаза Аномии так и вспыхнули.

— От кого?

Рицпа ничего не сказала. Фрейя отпустила Халева и выпрямилась. Аномия сделала еще шаг вперед.

— Говори!

— Что ты собираешься делать?

— Это уже не твое дело! Говори!!

Фрейя вытянула руку, как бы прося всех успокоиться.

— Я думаю, что этим подарком ее никто не хотел обидеть.

— Это оскорбление Тивазу! — воскликнула Аномия, стараясь снова взять ситуацию в свои руки. Кровь закипала в ее жилах все сильнее, и ей стоило огромного труда совладать с собой. Эта пришелица не имеет никакого права на такое одеяние! Если кому и суждено носить его, то только ей, Аномии, а не этой выскочке!

Вар смотрел на Аномию во все глаза — он впервые видел юную жрицу в таком бешенстве, до неузнаваемости исказившем ее прекрасное лицо. Им овладели отвращение и страх.

— Говори, кто это был! — повторила Аномия низким и дрожащим от ярости голосом.

Рицпа оставалась спокойной — встревоженной, но не напуганной.

— Тот, кто желает мне добра.

— Добра?! Это богохульство!

Удивившись такому обвинению и не понимая, в чем именно оно состоит, Рицпа приложила руку к сердцу. Потом растерянно посмотрела на узоры своего одеяния.

— Что ты хочешь сказать? — Она посмотрела на Фрейю, ожидая от нее объяснений.

— Снимай сейчас же! — завизжала Аномия, стиснув зубы. Рицпа перевела взгляд на нее и посмотрела в ее холодные глаза. В голубых глазах жрицы не было ничего, кроме гордости и зависти. Простой, детской зависти.

— Сделай, как она говорит, — тихо сказала Фрейя, явно обеспокоенная происходящим. — Пожалуйста.

Расстроившись, Рицпа сняла верхнее одеяние. Аккуратно сложив тунику, она протянула ее Фрейе. Но прежде чем та успела ее взять, Аномия выхватила ее и швырнула в огонь.

Рицпа вздрогнула.

— Как ты могла сжечь такую красоту?

— У тебя нет на нее никаких прав!

— А у матери Фрейи? Я уверена, что та женщина, которая подарила ее мне, была бы рада, если бы это одеяние носила госпожа Фрейя; глупо бросать его в огонь по чьей–то бездумной прихоти.

Фрейя была поражена тем, что Рицпа так смело говорит со всеми людьми, в том числе и с Аномией.

Рицпа вздохнула и стала смотреть, как горит туника. Воздух наполнился запахом горящего полотна. Рицпа снова посмотрела на Аномию и сокрушенно покачала головой. Сколько часов Хельда потратила на то, чтобы изготовить такую красивую одежду?

— А теперь говори, кто дал тебе эту тунику! — зловеще сказала Аномия.

Рицпа вспомнила, как робко Хельда пришла к ней, держа свой подарок в тайне. И теперь, глядя в глаза юной жрицы, она понимала, что Хельда сильно рисковала, принося ей такой дар.

— Ее дал мне мой друг, — сказала Рицпа, с особым значением произнеся последнее слово. Потом она снова принялась за готовку еды, не желая, чтобы из–за того, что здесь происходит, еще и еда пропала.

— Друг? — повторила Аномия с ядовитым сарказмом. — У тебя нет друзей среди настоящих хаттов, — сказала она, невольно настраивая против себя Фрейю, которая знала, как высоко ценит Рицпу ее дочь, Марта. — Назови мне имя этой богохульницы!

Рицпа снова посмотрела в яростные голубые глаза Аномии и почувствовала, как ее охватило необъяснимое спокойствие.

— Нет.

Фрейя и Вар были поражены не меньше, чем Аномия.

— Нет? — переспросила Аномия дрожащим от гнева голосом.

— Если ты действительно обладаешь силой, узнай это сама.

Вне себя Аномия пошла на Рицпу, занеся руку для удара.

Фрейя схватила ее за запястье еще до того, как та успела затеять драку.

— Обойдемся без этого, — твердо сказала она.

Аномия вырвалась, трясясь от злобы и откровенного вызова этой пришелицы, а также оттого, что ей помешали наброситься на чужеземку.

— Будь ты проклята, и будь проклят твой Бог! — закричала Аномия Рицпе, окончательно взбешенная ее абсолютным спокойствием. Бросив злобный взгляд на Фрейю, она вышла из дома.

Фрейя сжала в руке янтарный амулет, висящий у нее на груди; ей было страшно. Вар был поражен не меньше. От Аномии исходила сила Тиваза. Им казалось, что юная жрица была самим воплощением этого бога.

Рицпа тихо вздохнула.

— Прости меня, мать Фрейя. Я не понимаю, чем я обидела ее на этот раз.

Почувствовав, как у нее все пересохло во рту, Фрейя посмотрела на невестку и удивилась ее спокойствию. Разве она не понимает, с чем только что столкнулась?

— Тот, кто дал тебе это одеяние, вышил на нем символы нашего священного дерева, — сказала она. — Дубовые листья и желуди являются священными символами долголетия и плодородия.

Вар уныло засмеялся.

— Кажется, что, по крайней мере, один человек из нашего племени действительно желает тебе только добра.

— Вар, успокойся, — сказала Фрейя, строго посмотрев на него.

Рицпа теперь ясно поняла, что, надев такую одежду, она может внести раздор в жизнь племени.

— Простите меня, — сказала она, больше беспокоясь теперь не за себя, а за Хельду. Что с ней будет, если Аномия все узнает? — Я просто уверена в том, что эта женщина не хотела обидеть ни тебя, ни Аномию, мать Фрейя. Как Вар сказал, она хотела мне только добра.

— Нет, — грустно сказала Фрейя, — она сделала это не просто так. — Фрейя была абсолютно уверена в том, что в этом подарке был какой–то скрытый смысл, который и вывел Аномию из себя. — Такие символы носят лишь Гундрид, Аномия и я.

Рицпа была поражена.

— Но ведь все знают, во что я верю, разве нет? — сказала она. — Мой Господь и Спаситель — это Иисус, мать Фрейя, а не Тиваз. Зачем же тогда дарить мне одеяние, которое предназначено для жрицы?

— Чтобы породить распри, — предположил Вар.

— Не думаю, — сказала Фрейя, которая знала, что Аномия согласится с ее догадкой. — Та женщина, которая дала тебе этот подарок, почитает тебя как духовного вождя.

Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, упав в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

— Наш народ охвачен болезнью обмана, — сказала Аномия, оглядев мужчин, сидевших в ее доме, перед жертвенником. — Тиваз говорил со мной. Настало время решительных действий.

Она тщательно отбирала тех, кто пришел к ней сейчас, разжигая в них чувство враждебности и разочарования, разжигая в них самые низменные страсти, пока эти люди не стали рабами ее увещеваний. Однако она знала, что некоторые пришли сюда вовсе не из убеждений, а из традиционной верности.

— Вы принесли жертвы и предали их огню. Вы пили кровь и ели плоть жертвы. И Тиваз открыл нам, что мы должны делать. Но теперь нам надо узнать, кто из сидящих здесь будет удостоен чести исполнить волю Тиваза.

Взяв белое полотно, лежавшее возле жертвенника, Аномия торжественно развернула его. Произнеся какое–то жуткое заклинание, она положила полотно на землю, в середину круга. Поскольку церемонии придавалось огромное значение, она сделала все, чтобы на полотне не было ни единой складки или морщины, чтобы оно лежало на земляном полу ее дома ровно и гладко.

Потом Аномия взяла из левой части жертвенника серебряную чашу. Каждый мужчина положил в нее кусок дерева с написанными на нем рунами, который служил личным священным талисманом. Аномия стала легкими движениями встряхивать чашу, произнося при этом очередное заклинание. Один, два, три раза… Всего семь раз она встряхнула чашу, потом выбросила деревянные куски на полотно.

Четыре куска упали на землю, и их владельцы тут же подобрали талисманы и повесили себе обратно на шею. Три других упали так, что не было видно рунических надписей. Аномия взяла их и по одному возвратила владельцам.

Взяв оставшиеся пять, Аномия положила их обратно в чашу, повторив ритуал с заклинаниями. Когда же она снова выбросила талисманы на полотно, четыре упали надписью вверх, а одна — надписью вниз. Владельцы четырех талисманов молча взяли их обратно.

Сверкая глазами, Аномия смотрела на молодого человека, на которого пал жребий. Она взяла оставшийся кусок дерева и сжала его в кулаке вытянутой руки.

— Завтра. На рассвете. — Взглянув в его глаза, она увидела в них сомнение. — Тиваз дал тебе еще одну возможность искупить свою вину, — сказала она, намеренно апеллируя к его просчетам в прошлом и к его гордости. — Будь благодарен ему за это.

Чувствуя, как у него все сводит внутри, Рольф взял свой талисман и сжал его в кулаке.

— Ради нашего народа.

— Ради Тиваза, — сказала Аномия и дала юноше церемониальный нож.

Феофил вышел из своего грубенхауза и вдохнул полные легкие утреннего воздуха, пахнущего сосной. Светало, тьма рассеивалась, но звезды еще были видны в небе. Подняв голову и воздев к небу руки, Феофил восславил Бога.

— «Благослови, душа моя, Господа, и вся внутренность моя — святое имя Его. Благослови, душа моя, Господа и не забывай всех благодеяний Его. Он прощает все беззакония твои, исцеляет все недуги твои; избавляет от могилы жизнь твою, венчает тебя милостию и щедротами; насыщает благами желание твое, обновляется, подобно орлу, юность твоя».

Сердце римлянина было исполнено радости новому дню. Тьма рассеивалась. Те люди, которые приходили к Феофилу, пряча свои лица, стали приходить теперь и среди бела дня, открывшись ему и разговаривая с ним уже без всякого стеснения.

— «Как далеко восток от запада, так удалил Он от нас беззакония наши».

Рольф вышел из леса. Он всматривался и вслушивался, сердце его тяжело стучало. Римлянин стоял посреди лощины, подняв руки к небу, и молился. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Рольф направился к нему.

— «Господь на небесах поставил престол Свой».

Чувствуя, как внутри у него все сводит от волнения и страха,

Рольф все же продолжал идти, помня только о том, ради чего он сюда пришел.

— «Благослови, душа моя, Господа!»

Рольф почувствовал, как его спина покрылась потом. Семь раз, сказала Аномия. Семь раз.

Почувствовав, что он не один, Феофил обернулся. Слегка нахмурившись, он с удивлением посмотрел на молодого воина. Потом он увидел, как тот вынул из–за пояса нож, и все понял.

Уже, Господи? О Господи Боже, уже сейчас?

Самый сильный из хаттов продолжал надвигаться на него, и Феофил повернулся к нему лицом, как тогда, в священной роще. У него и в мыслях не было бежать или защищаться, а на лице молодого человека отражались страдание и неуверенность.

— Ты можешь выбрать и другой путь, Рольф.

— Другого пути нет, — мрачно сказал тот и лишился дара речи, когда римлянин посмотрел ему в глаза. В глазах Феофила не было ни тени страха — только бесконечная жалость.

— Аномия обманывает тебя.

Рольф почувствовал, что слабеет, но был убежден в том, что Аномия права, говоря об этом человеке. Он действительно опасен.

— Я уже однажды предал свой народ, — сказал он и нанес первый удар, вонзив нож по рукоятку. — Я не могу предать его снова. — Когда римлянин отшатнулся назад, Рольф схватил его за окровавленную тунику, не давая ему упасть. Вынув нож, он снова занес его для удара. — Я не могу предать его снова, — захрипел он сквозь слезы.

Феофил поднял руки перед собой.

— Я прощаю тебя, Рольф.

В сердце Рольфа все перевернулось, когда он снова взглянул в глаза римлянину и увидел в них сострадание. Издав дикий крик, он снова вонзил в Феофила нож. Семь раз, сказала Аномия. Семь раз он должен был вонзить церемониальный нож в римлянина. Но внутри Рольфа все протестовало. Зачем так много, когда можно убить и одним ударом? Неужели он должен был вонзать нож снова и снова, чтобы доказать, каким он может быть жестоким? Или чтобы доказать свою верность?

Когда он вынул нож во второй раз, кровь хлынула из груди римлянина. Почувствовав себя плохо, Рольф отбросил нож, обхватил этого человека и упал с ним на влажную от утренней росы землю. Он вспомнил ту ночь в священной роще, когда римлянин мог убить его, но не сделал этого.

— Почему ты не защищался? — Руки Рольфа сжимали пропитанную кровью тунику римлянина. — Почему?

— Отрекись от Аномии, — прохрипел Феофил, — пока не поздно.

Рольф разжал руки и заплакал.

— Почему ты не защищался? Почему?

Феофил видел, как он мучается, и сжал ему руку.

— Обратись… — прохрипел он, — обратись к Иисусу.

Рольф вскочил на ноги. Он посмотрел на свои руки, на которых была кровь римлянина. И, повернувшись, бросился прочь.

Рицпа дошла до конца тропы, когда увидела, как Рольф бежит к лесу с противоположной стороны лощины. Ее это удивило, и она вошла в лощину, глядя в сторону грубенхауза. Рольф определенно не был тем человеком, который приходил к Феофилу, чтобы узнать о Господе.

Ночью Рицпа проснулась, почувствовав что–то неладное. Сцена с Аномией до сих пор была свежа в ее памяти, и она помолилась за Хельду и за тех неизвестных, которые приходили по ночам к Феофилу. Когда же она уснула, ей не давали покоя какие–то странные сны. Потом Рицпа снова проснулась среди ночи, испытывая необъяснимый страх за Феофила. Она разбудила Атрета и сказала, что пойдет к нему.

— Скоро рассветет. Не торопись.

— Нет, я пойду сейчас.

— Зачем?

— Не знаю, но надо. Пожалуйста, приходи туда как можно скорее.

— А как же Халев? — спросил Атрет, привставая и проводя руками по волосам. У него болела голова от меда, который он пил накануне вечером с Хольтом, Рудом и другими.

— Оставь его с матерью.

И вот теперь Рицпа стояла посреди утренней лощины, освещаемой восходящим солнцем, и внимательно оглядывалась вокруг, пытаясь отыскать Феофила. В грубенхаузе его не было, и на ее зов он не откликался. В конце концов, она нашла его в дальнем конце двора его дома, лежащим во влажной от росы траве.

— Нет!

Феофил стонал от боли, чувствуя, как с каждым ударом сердца силы покидают его. «Господи…» Он увидел стоящую над ним Рицпу, встающее за ее спиной солнце, потом Рицпа опустилась возле него на колени и попыталась приподнять его.

— Боже, — плакала она. — О Фео!

— Все в порядке, сестра моя, — сказал он. — Все хорошо.

— Атрет! — что есть силы закричала Рицпа, и слезы ручьем потекли по ее бледным щекам. — О Боже, прошу Тебя. — Она закрыла ладонью одну из ран Феофила, но поняла, что это бесполезно. — Атрет! Атрет!

— Уведи… Халева, — произнес Феофил, чувствуя, что ему становится трудно дышать.

— Он остался дома. Я не взяла его с собой. Что–то подсказывало мне, чтобы я не брала его. Я знала, что надо прийти. О Боже, почему я не пришла раньше? Зачем Рольф сделал это?

— Его послали, — произнес Феофил, закашлявшись. — Он не хотел этого.

— Но ведь он сделал это. Сделал.

— Прости его, сестра моя.

— Как я могу простить его, если он оставил нас без тебя? — плакала она.

— Иисус простил. — Феофил взял ее дрожащую руку. — Скажи Атрету… Помни Господа… — Он снова закашлялся. С каждым вздохом его рана на груди сочилась кровью, но он сжал руку Рицпы с необыкновенной силой. — Не говори Атрету, что это был Рольф. Атрет слаб. Захочет отомстить. — Кровь наполняла его легкие. — Стой твердо…

— Молчи, не говори. — Рицпа увидела, что ее муж уже бежит в их сторону. — Быстрее! — со слезами на глазах кричала она, прижимая к себе Феофила и чувствуя, как он уходит. — О Иисус, прошу Тебя, прошу Тебя, не забирай его от нас. Не забирай. Не умирай, Феофил. Атрет идет сюда.

Когда Атрет прибежал, опустился на колени и посмотрел на своего друга, его лицо посерело.

— Кто это сделал?

Феофил сжал его ладонь.

— Паси овец.

— У меня нет овец! — сказал Атрет, не понимая, о чем он говорит. — Кто это сделал?

— Паси овец. — Рука Феофила ослабела. Он глубоко вздохнул и обмяк на руках Рицпы, его карие глаза застыли, глядя на Атрета.

— Он ушел, — прошептала Рицпа, и ее охватил страх.

— Верни его! — потребовал Атрет. — Верни его, как он тогда вернул тебя!

— Я не могу. — Ее руки дрожали, когда она бережно закрывала Феофил у глаза.

— Почему? — в отчаянии закричал Атрет. — Попытайся. — Он положил руки на грудь Феофилу, пытаясь закрыть его раны. — Попытайся!

— Неужели ты думаешь, что мы можем командовать Богом, чтобы Он дал нам то, что нам хочется?! — закричала Рицпа. — Его больше нет.

Атрет отошел от нее.

Рицпа сильно дрожала, ей было трудно говорить. Боже, Отец наш, что мы теперь будем делать? Что мы будем делать без него? О Боже, помоги нам!

И тут она почувствовала какую–то теплую волну и поняла ответ на эти вопросы. Она вспомнила Слово, которому Феофил учил ее, и произнесла вслух:

— «Господь — свет мой и спасение мое: кого мне бояться? Господь — крепость жизни моей: кого мне страшиться?»

Крик Атрета нарушил ее спокойствие. Она подняла голову и посмотрела на мужа, стоящего над ней; его лицо было искажено гримасой горя и ярости. Рицпа никогда не видела его таким. Он тяжело дышал, будто пробежал несколько миль, а глаза налились кровью.

— Я убью того, кто это сделал. Клянусь всемогущему Богу, я найду его и сделаю с ним то, что сделал он!

— Нет, Атрет, — сказала Рицпа, понимая теперь, насколько дальновидным оказался Феофил. — Феофил сказал тебе, чтобы ты пас овец. Овцы — это твой народ. Феофил сказал мне, что два человека приходили к нему по ночам, чтобы слушать Слово Божье. И, наверное, среди твоего народа есть еще люди, которые стремятся к Господу. Мы должны дать им Слово.

— Может быть, именно кто–то из них и сделал это.

— Нет, он был не из их числа, — сказала Рицпа, взглянув в сторону леса, куда убежал Рольф. Смахнув слезы, она нежно приложила руку к спокойному лицу Феофила.

— Что ты хочешь этим сказать? — тихо спросил Атрет, прищурив глаза.

— Посмотри на него, Атрет. Он в покое. Он с Иисусом. — Рицпа провела рукой по щеке Феофила, понимая, как она любила его и как теперь ей будет его не хватать.

— Ответь мне!

Рицпа посмотрела на мужа, его лицо излучало угрожающее спокойствие, холодную подозрительность — явное предупреждение грядущих жестоких бурь. Ее сердце затрепетало.

— Ты видела, кто это сделал, правда?

— Феофил сказал, что не хочет твоей мести.

— И ты думаешь, что я это так оставлю?

— Паси овец, Атрет. Вот что Феофил велел тебе делать. Паси овец. И больше ни о чем не думай.

— Скажи мне, кто это сделал!

— Бог велел нам любить. Любить врагов своих.

Атрет в отчаянии выругался, и выражение его лица в этот момент ничем не отличалось от выражения лица Аномии предыдущим вечером. Он жаждал крови.

«Аномия, — вдруг услышала Рицпа мрачный шепот. — Скажи ему, что за убийством Феофила стоит Аномия. Скажи ему, что это она. Он убьет ее и избавит хаттов от ее влияния. И никогда больше не будет с вожделением смотреть на нее. Скажи ему…»

Рицпа тут же отбросила от себя эти мысли, ужаснувшись тому, что они вообще могли закрасться ей в голову. О Боже, помоги мне.

Ей пришлось защищать Рольфа, как она уже защитила Хельду. Ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы все ее мысли были направлены на послушание Христу, какими бы жестокими ни были при этом ее собственные помыслы. Она изо всех сил стремилась к тому, чтобы ни одна ее мысль не шла против Христа, чтобы в ней просто не оставалось места для злобы, зависти или мести. Если ей это не удастся, что станет с ее мужем?»

Она слишком хорошо знала, что с ним станет.

Господи, помоги мне. Помоги мне.

«Остановитесь и познайте, — часто говорил Феофил. Бог с вами».

— Дорогой мой, вспомни, чего требует от тебя Господь, Бог твой, — тихо сказала Рицпа, и ее глаза наполнились слезами, когда она вспомнила и повторила еще одно место из Писания: — «Чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей, чтобы соблюдал…»

— Его убили!

— Как и нашего Господа. А Иисус прощал, — воскликнула Рицпа, отчаявшись достучаться до мужа. — И Феофил простил. И ты должен…

— Нет. Я поступлю по справедливости, — сказал Атрет, неумолимо глядя на нее.

— Справедливости, Атрет? Но ты же взываешь к мести.

— Этой собаке лучше сдохнуть от моих рук, чем утонуть в болоте! — Когда Рицпа ничего на это не сказала, его терпение лопнуло. — Говори, кто это был! — закричал Атрет, схватив ее за волосы и повернув к себе лицом.

Сжав зубы от боли, Рицпа смотрела на него. Ей было страшно, но не за себя, а за него. Когда он сжал пальцы сильнее, она застонала и закрыла глаза.

Видя, как она побледнела, Атрет отпустил ее, отошел и издал вопль отчаяния. Это был крик боли и гнева. Атрет был готов убить того, кто поднял руку на Феофила, кто бы это ни был. Он был готов разыскать этого человека и разорвать на части голыми руками. Он хотел насладиться его мольбами о пощаде. Он хотел вонзать в него нож снова и снова, как убийца сам вонзил этот нож в его друга!

Рицпа плакала, глядя на то, какая борьба происходит в душе ее мужа. У нее на глазах Атрет отворачивался от Бога, и она ничего не могла сделать, чтобы остановить его. Ее мучила боль бесконечного горя, и она отчаянно молилась Богу о помощи.

Атрет повернулся к ней, в его глазах по–прежнему отражались горе и гнев.

— Будь ты проклята за то, что защищаешь убийцу!

Те же гнев и гордость, которые Рицпа видела во взгляде Аномии, теперь горели в глазах Атрета. Это ее потрясло.

— Да нет же, я защищаю не его, — воскликнула она, заплакав еще горше. — Я защищаю тебя.

Атрет пошел прочь, оставив ее одну в этой лощине, с телом Феофила на коленях. Рицпа прижала убитого друга к себе, и ей показалось, что никогда в жизни она еще не чувствовала себя более одинокой.

Рицпа приготовила тело Феофила к погребению, но Атрет вернулся и сказал, что собирается кремировать его, согласно обычаям хаттов. Оставшуюся часть дня он посвятил строительству дома смерти. Пришла Фрейя, которая принесла вино и еду, но Рицпа совершенно не хотела есть, а Атрет работал, не прерываясь ни на минуту.

— Прости, — тихо сказала Фрейя Рицпе, наблюдая за сыном. — Я не была согласна с твоим другом, но никогда не желала ему такого конца.

— Ты могла бы это предотвратить? — тихо спросила ее Рицпа.

Фрейя посмотрела на Феофила, и ее удивило выражение бесконечного покоя на его лице.

— Не знаю, — прошептала она. — Может быть. Не знаю. — Она нежно положила свою ладонь на руку Рицпы. — Я потом приведу к тебе Халева.

Спустя несколько часов дом смерти уже горел, и пламя от него вздымалось в ночное небо. Рицпа стояла, смотрела на огонь и тихо плакала, а Халев сидел у нее на руках, прижавшись к ней. Атрет стоял тут же, но не разговаривал с ней и не приближался к ней. Молитв он никаких не произносил. Рицпа чувствовала его холодность и не знала, что ей делать, чтобы помочь ему. Взглянув на него, она увидела, как желваки играют у него на скулах, а глаза горят так же, как тот огонь, который поглощал тело Феофила. Она чувствовала, как пропасть между ними растет.

Уткнувшись лицом в волосы Халева, она продолжала молиться. Господи, обрати к Себе его сердце, дай ему возможность слышать Тебя, пусть его душа отзовется Тебе.

Когда дом смерти рухнул, в небо взлетел высокий сноп огня и искр. На какое–то мгновение Рицпа увидела тело Феофила, лежащее на специальном помосте, потом оно исчезло из виду в ярком свете пламени.

Халев издал радостный крик, подняв руки к небу и наблюдая, как искры летят вверх. Рицпа тоже посмотрела вверх. В небе виднелись звезды и луна, которые казались такими неизменными, торжественными, и эта картина напомнила ей, что Бог всегда был, есть и будет. Он был задолго до того, как они все появились на свет, и будет, после того как их не станет. Эта мысль наполнила ее покоем и, как ни странно, радостью. Феофил был теперь дома, с Господом. Его битва окончилась победой. И только они с Атретом еще продолжали вести борьбу с этим миром, в который они пришли на короткое время, и с теми силами, которые вышли на них войной.

Господи, Господи, мое сердце взывает к Тебе. Ты знаешь, как мы оба полагались на доброе сердце Феофила. И поэтому Ты забрал его от нас? И нам теперь придется вооружиться тем, что у нас есть, и полагаться только на Тебя?

— Так ты скажешь мне, кто его убил? — спросил Атрет, не глядя на жену.

Рицпа опустила голову и закрыла глаза.

— Нет, — очень тихо сказала она, молясь о том, чтобы он не ожесточился.

Повернувшись, Атрет вырвал у нее из рук Халева.

— Тебе нет места в нашем доме.

Рицпа уставилась на него, раскрыв рот.

— Что ты хочешь этим сказать?

Сидя на руках у отца, Халев заплакал. Он потянулся к Рицпе, и она сделала шаг к нему. Атрет отступил назад.

— Ты забыла, что это мой сын? Не твой.

От его холодного тона ей стало жутко.

— Но ты мой муж, — сказала она дрожащим голосом, стараясь сохранять спокойствие и рассудок перед лицом того, что она увидела в его голубых глазах.

— Тогда вспомни свое обещание быть мне послушной. Говори, кто его убил!

О Боже, неужели придется пройти и через это?

— «Мне отмщение, говорит Господь», — процитировала она. — Я не могу сказать тебе этого, зная, что у тебя на сердце. Не могу.

— По–твоему, Господь хотел, чтобы Феофил был убит? По–твоему, это была Его воля? По–твоему, Иисус послал кого–то, чтобы убить Феофила? — Атрет снова выругался, его голос становился все громче. — Если так, то в чем тогда разница между Христом и Тивазом?

Рицпа не хотела с ним спорить. Бог всемогущ. Бог знает все. Она лихорадочно думала, как объяснить это мужу.

— Бог допускает зло, чтобы показать Свою милость и благодать через искупление…

— Может быть, убийца уже здесь, умоляет о прощении? — презрительно засмеялся Атрет. Он раздраженно встряхнул Халева у себя на руках. Испугавшись, ребенок заплакал еще громче, но Атрет в своем гневе совершенно не обращал на него внимания. — Может быть, ты видишь, как этот убийца кается? — сказал он, глядя на Рицпу так, будто это она сама совершила убийство. — Или, может быть, он боится Бога? Или кто–то из моего народа проникнется уважением к нам, когда увидит, что человек убит, а хладнокровный убийца спокойно продолжает жить?

— Он так же хладнокровен, как и ты.

Казалось, разум Атрета помутился, он ничего не видел вокруг себя.

— Ты своим молчанием предаешь Феофила. Ты предаешь меня!

— Феофил сам велел мне ничего тебе не говорить!

— Ты не даешь мне совершить правосудие!

— Я не даю тебе совершить месть!

Прежде чем сам успел что–то сообразить, Атрет наотмашь ударил Рицпу, и удар оказался таким сильным, что она не устояла на ногах и упала. Острое сожаление о содеянном вызвало в нем желание броситься к жене, но черная ярость снова взяла верх, и он удержался. В нем уже кипела самая настоящая война. Атрет отчаянно застонал. Он смотрел, как его жена поднимается, видел, как она шатается от пережитого шока, как в ее глазах отразились боль и неверие, как с ее губ стекала кровь.

В глубине души он ужаснулся своему поступку и захотел попросить у нее прощения, но ожесточил себя и удержался. Примирившись с Рицпой, он тем самым признал бы, что убийство Феофила должно остаться безнаказанным. А он не мог даже помыслить об этом. Вся его природа восставала против этого.

— Я не хочу тебя видеть до тех пор, пока ты не скажешь мне, кто это был. Когда скажешь, можешь возвращаться в дом. Но не раньше.

— Атрет…

— Молчи! И не возвращайся, пока твое сердце не станет другим, Рицпа, или, клянусь Богом, ты сама об этом пожалеешь. Если вообще выживешь. — Атрет сурово сжал губы, хотя сердце его разрывалось. — Ты ничем не лучше неверной жены, и отношение к тебе теперь будет таким же.

С этими словами он повернулся и пошел прочь, с плачущим Халевом на руках.

Усевшись на землю и поджав колени к груди, Рицпа опустила голову, закрыла лицо руками и заплакала.

А совсем рядом, скрываясь в темноте леса, за всем происходящим наблюдала Аномия. Она слышала все, что сказал Атрет. Когда он ударил ионийку, ее сердце было преисполнено неописуемой радости. И теперь она наслаждалась звуками ее тихого плача, отдававшимися эхом в ночном воздухе.

Сверкая глазами, она победно улыбалась.

Рицпа стала жить в доме Феофила. Она укрывалась его одеялом, вдыхала запах его тела, с тоской вспоминала о нем.

Страх окружал ее со всех сторон, по ночам ей не давали покоя кошмарные сны. Она слышала крик Халева и не могла его найти. Она искала его по лесу, но только уходила все дальше и дальше, и тьма начинала давить на нее. Потом перед ее глазами представал Атрет в страстных объятиях юной жрицы, и Рицпа начинала кричать от отчаяния. Но Атрет не слышал ее, зато ее прекрасно слышала Аномия, которой эти крики доставляли еще большее наслаждение.

В слезах Рицпа проснулась, и смех Аномии по–прежнему звенел у нее в ушах. Ее сердце бешено колотилось, ей никак не удавалось унять дрожь. Она закрыла лицо руками.

— О Господи, Ты — мой щит. Будь милостив ко мне, услышь мои молитвы. Сделай Твои пути прямыми передо мной.

Рицпа сидела в темноте, молилась и ждала рассвета, все это время общаясь с Богом. Конечно, Атрет все обдумает, смягчит свое сердце и позовет ее обратно, в семейный дом. Он любил Феофила. И он, без сомнения, с уважением отнесется к последней просьбе своего друга. Конечно, она нужна Халеву. Она вскормила его и была ему матерью, он будет плакать без нее по ночам, и Атрет долго не выдержит. Да и Вар начнет сердиться.

«Ты забыла, что это мой сын? Не твой».

Рицпа обхватила себя руками и задрожала. О Боже… открой ему глаза.

Слова Атрета кололи ей сердце каждый раз, когда она вспоминала о них, навевали на нее болезненные воспоминания о тех днях, когда Рицпа увидела его впервые. И почему это она решила, что в нем есть какое–то благородство? Почему она решила, что он любит ее? Да для него не было никакой разницы между ней и Юлией, или десятками других женщин, которых когда–то приводили к нему в камеру.

«Всякое раздражение и ярость, и гнев и крик, и злоречие со всякою злобою да будут удалены от вас, — говорил когда–то давно в Ефесе апостол Иоанн. — Но будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас».

Рицпа знала, что ей нужно простить Атрета. Ей нужно забыть все оскорбительные слова, иначе горечь пустит свои корни и начнет расти в ней. Атрет вел себя с ней так, будто это она убила Феофила, но она не будет даже вспоминать об этом. Она не могла допустить, чтобы его гнев и необдуманное поведение отвратили ее от пути послушания Господу.

«Стой твердо».

Рицпа вспомнила, как Рольф убегал в лес с окровавленными руками. Ей захотелось все рассказать Атрету и открыть путь для свершения справедливости, но она понимала, что если поддастся своим чувствам, то восторжествует вовсе не справедливость. Феофил все ясно сказал. Она не могла притворяться, будто ничего не понимает. И не могла убедить себя в том, что так будет правильно.

Почему жизнь так тяжела? Разве вера в живого Бога не делает ее легче? Неужели Господь действительно хочет, чтобы она до конца стояла против своего мужа и потеряла сына? Но ради чего? Чтобы защитить убийцу?

«Прости им, ибо не знают, что делают».

Наступил рассвет. Атрет так и не пришел.

Прошел один день, потом второй, Рицпа впала в отчаяние, ее сердце разрывалось. Как могло все так быстро рухнуть? Как может один жестокий поступок лишить человека веры? Ей уже начинало казаться, что ее собственная вера тоже рушится. Правильно ли она поступила? Она хотела быть с Халевом, а не одна в этом тихом и холодном земляном доме. Она хотела говорить с Атретом, вразумлять его, объяснять ему, как он должен поступать. Но могла ли она сделать это? Можно ли было достучаться до человека, который не желает думать ни о чем, кроме мести?

Рицпа достаточно хорошо знала мужа. Он не отступит от своего, и если она подчинится ему, он совсем пропадет. Рольф будет убит, и кровь этого молодого воина будет на ее руках. И ей придется жить с чувством вины за то, что ее слабость позволила Атрету совершить не менее жестокое убийство, чем то, которое совершил Рольф.

И Рицпа стала думать о Христе.

Ей стало совсем плохо, когда она нашла нож. Он лежал в траве, во дворе дома Феофила, и Рицпа заметила блеск его лезвия на солнце. Подняв его, она поняла, что это такое. На лезвии осталась засохшая кровь. Кровь Феофила. Рицпа в ужасе отбросила нож, и слезы брызнули у нее из глаз. Мрачные мысли пришли ей в голову, кровь стала горячей, а мышцы напряглись до предела. Разве Рольф проявлял милость к Феофилу, когда вонзал в него этот нож? Тогда разве Рольф заслуживает милости? Рицпе захотелось самой вонзить этот нож в убийцу и послать проклятия тому богу, которому он поклоняется.

Но, вняв своей совести, она выбросила эту мысль из головы и в молитве повинилась перед Богом. Рольф не был искуплен и не имел возможности постигать истину. Он не мог поверить в Бога, не мог радовать Господа или даже искать его. А у нее такая возможность была. Она знала Бога. И в то же время допускала мысли о жестоком возмездии.

Бог знал ее сердце. Бог знал все ее мысли. Но чем она отличалась от Атрета? Подумав об этом, Рицпа еще больше смирилась перед Господом.

«Не говори Атрету, — сказал ей Феофил. — Он слаб. Захочет отомстить».

Разве Феофил оказался не прав? И вот теперь она сама оказалась такой же слабой, как и ее муж, жаждущий возмездия, жаждущий человеческой смерти. Атрет отвернулся от всего, чему Феофил научил его. Последние слова Феофила были поручением, а Атрет, занятый мыслями о мести, не внял им. Неужели и она отвернется от Господа?

— Боже, прости меня. Очисти меня, Господи. Пусть во мне живет дух праведности, — молилась она, чувствуя сострадание к мужу. Места для гнева и боли быть не должно. Как же тяжело, наверное, сейчас Атрету, который столько лет воспитывался в жестокости и насилии. Он только начал познавать Господа. Какая же отговорка могла быть для нее, следовавшей за Господом уже семь лет? — Господи, помоги ему. Обрати его снова на путь истины.

Когда Рицпа открыла глаза, ее взгляд снова упал на нож. Какие же силы заставили Рольфа убить Феофила? Разве Феофил не пощадил его в священной роще? Феофил сказал, что этот молодой воин не хотел его убивать. Но тогда зачем он убил его? Рицпа подняла нож. Костяная рукоятка была вырезана в форме козлиной головы, на ней были выведены какие–то руны. Нож не был похож на обычное оружие. Она повернула его и увидела изображение существа с рогами, держащего в одной руке косу, а в другой — фрамею. Тиваз.

Может быть, Рольфа подослал Гундрид? Фрейя не могла быть причастна к этому мерзкому деянию. Рицпа не допускала мысли о том, что мать Атрета способна на такое. Аномия — возможно, но не Фрейя. Никогда.

Рицпа стала думать о молодой жрице, у которой не было ни малейшего страха ни перед Богом, ни даже перед тем божеством, которому она поклонялась. Рицпа успела рассмотреть, что отражалось в ее глазах. Она чувствовала этот мрак каждый раз, когда Аномия смотрела на нее. За день до гибели Феофила Рицпа узнала о ее истинных чувствах. Аномия была чадом злобы и вражды, которые подогревались ненавистью к Господу.

Рицпа подумала, не передать ли этот нож Атрету. Ей стало не по себе от этой мысли, поскольку она поняла, что стоит ей это сделать, как Рольфу не миновать смерти. А если мать Атрета все же причастна к смерти Феофила? Что тогда?

Рицпа спрятала нож в дупле дерева, растущего у реки.

Феофил дал Атрету поручение. «Паси овец». Но он дал поручение и Рицпе. «Стой твердо», — сказал он ей. Но сможет ли она?

«Стой твердо».

Проходил один день за другим, и слова Феофила все время возвращались к ней, чаще всего в темноте, когда ей становилось особенно невыносимо и хотелось бежать в длинный дом и умолять Атрета впустить ее, хотелось отдать ему нож и не думать о том, что за этим последует.

«Стой твердо».

Знал ли Феофил, что ей предстоит остаться в одиночестве? А если бы и знал, что бы это изменило?

«Стой твердо, сестра моя».

Сколько раз он повторял ей эти слова в течение долгих месяцев пути из Ефеса в Рим, а потом из Рима на север, через Альпы, в германские леса? «Стой твердо, стой твердо».

Каждую ночь Рицпа ложилась на постель Феофила и молилась. Господи, у меня уже нет сил. Каждую ночь я проливаю слезы на этой постели. Я не знаю, куда мне деваться от горя.

Она так отчетливо слышала слова Феофила, что ей казалось, что он здесь, рядом. Закрыв глаза, она предавалась воспоминаниям о нем, и это ее утешало. Она вспоминала, как Феофил сидел перед ней у костра и улыбался ей своей нежной улыбкой.

Разве не был он тверд в своей вере все эти месяцы, живя здесь, в грубенхаузе?

Она вспомнила и другие слова, которые он ей говорил: «Помни о Господе, сестра моя. Иисус избавил нас от власти тьмы и привел в Царство Своего возлюбленного Сына. Облекись во всеоружие Божие. Препояшься истиной. Облекись в броню праведности. Обуй ноги в готовность благовествовать мир. Возьми щит веры, шлем спасения и меч духовный. И молись».

«Ты должна быть делателем Слова, Рицпа. Помни Писание. Пусть Божье Слово войдет в твое сердце и принесет свой плод».

«Будь тверда. Думай о небесном. То сознание, которое думает о плотском, мертво, но то сознание, которое думает о Духе, несет нам жизнь и покой. Храни сердце твое, ибо из него текут потоки живой воды. Следуй Господу. Живи в любви».

И на память ей снова приходили слова Писания.

«Тот, Кто в вас, больше того, кто в мире».

— Я люблю своего мужа, Господи. Я люблю своего сына.

«Я — Господь Бог ваш, и нет другого».

Божье Слово приходило к ней, подобно раскату грома, за которым следовал спокойный шум, подобный шуму дождя.

«Я всемогущ. Я всемогущ. Я всемогущ».

И Рицпа заплакала, зная, чего Бог хочет от нее.

«О Господи, Ты моя Скала и мой Искупитель. Ты слышишь мои мольбы. Ты слышишь мои молитвы. Ты слышишь мой плач. Помоги мне оставаться верной Тебе. Дай мне силы, Авва, потому что своих сил у меня просто нет. Наполни меня знанием Твоей воли и храни меня на Твоих вечных путях. О Господи, мой Боже, я живу для того, чтобы поклоняться Тебе».

И когда Рицпа открывала Господу свое сердце, Бог вселенной открыл ей Свою любовь и вселил в нее уверенность. Она плакала, и Его Слово утешало ее. Она была слаба, и Он укреплял ее. Слова Писания, одно за другим, приходили к ней, такие живые и жизненные, избавляли ее от страха и одиночества, удаляли от нее сомнения. Дни проходили, темные силы подступали к Рицпе со всех сторон, но она только упорнее обращалась ко Христу, и ее вера становилась сильнее.

«Мы можем радоваться, — говорил Феофил в тяжелые минуты. — Мы можем молиться. Мы можем славить Бога».

И Рицпа почувствовала в себе полную решимость поступать именно так, какие бы козни против нее ни строились.

— Прошло уже десять дней, Атрет, — сказала Фрейя и тут же увидела в глазах сына гневный огонек, ясное предостережение о том, что он не хочет говорить о своей жене. Но ей нужно было поговорить с ним о Рицпе. Для женщины, живущей в полном одиночестве в лесу, десять дней — большой срок. И Фрейя знала это. Она видела, как с каждым днем ее сын нервничает все больше и больше. Рицпе нечего было есть, кроме того, что могло расти в саду римлянина, но сколько она на этом протянет? Она осталась там совершенно беззащитной, и Фрейя чувствовала, как ее внутреннее духовное напряжение возросло настолько, что ей даже казалось, что дрожит воздух.

— Ты не можешь оставить ее там одну.

Атрет сидел бледный, его нервы были напряжены до предела. Он продолжал смотреть на огонь, стиснув зубы.

— Ты должен привести ее домой.

— Нет.

— Халеву нужна мать.

— У него есть ты.

— Но ему нужна она. И она нужна тебе.

Выругавшись, Атрет резко встал.

— Замолчи!

Он злился, но Фрейя видела, что он переживает за жену. Он ожидал, что Рицпа не выдержит и сдастся. Вернувшись с кремации, он передал Халева в руки Фрейи и сел перед костром. Когда мать спросила, где Рицпа, он сказал только:

— Она знает, кто это сделал, но не хочет говорить. Пока она не скажет, домой она не вернется. — Он сидел перед костром, а его мать стояла в недоумении. — Она придет, — сказал Атрет, обхватив правую ладонь левой. — Она будет здесь уже завтра утром.

Он ждал ее всю ночь. Когда наступило утро, он продолжал сидеть перед костром, так пристально глядя на пламя, что даже не услышал плача своего голодного сына. Фрейя отнесла Халева Марте, которая продолжала еще кормить Луизу. Ей хватило молока на двоих.

И вот теперь он огляделся.

— Где Халев? — спросил он, снова сверкнув глазами. — Ты отнесла его к Рицпе?

— Я отнесла его к Марте. Его еще не отняли от груди.

— Он уже достаточно вырос.

— Он и без того растерян и напуган.

— Как хочешь, — сказал Атрет, проведя пальцами по волосам. — Делай, что считаешь нужным, только не отдавай его Рицпе. Как бы она ни умоляла, не давай ей даже прикасаться к нему.

— Она ко мне не приходила. Она не умоляла. Она…

— Хватит! Смотри за мальчиком и оставь меня в покое!

Вар разнес по деревне весть о том, что Атрет выгнал Рицпу из дома, потому что она не захотела говорить ему, кто убил римлянина. Никто не понимал ее мотивов, и, в первую очередь, Вар, который разнес эту весть. И почему эта ионийка не хочет мстить за человека, который был ей так же дорог, как и Атрет? Это просто не укладывалось в голове. Ее логика не поддавалась никакому объяснению. Может быть, она сошла с ума от горя?

И только Атрет знал, что это не сумасшествие. Все дело в ее упрямстве. И, понимая это, сердился еще больше.

Жители деревни теперь практически ни о чем другом и не говорили, хотя и старались делать это так, чтобы Атрет не услышал.

На двенадцатый день Фрейя дождалась, когда Атрет с Юзипием уйдут на охоту. Потом она направилась по тропе, проторенной от их длинного дома до лощины, где был построен грубенхауз Феофила. Выйдя на поляну, она увидела Рицпу, работающую в саду. Та выглядела обыкновенно, как любая другая молодая женщина, занимающаяся повседневными хозяйственными делами, и только подойдя к ней ближе, Фрейя услышала, как Рицпа, пропалывая посадки, разговаривает сама с собой. Бедная женщина, наверное, сошла с ума.

— Рицпа? — осторожно окликнула Фрейя.

Та удивленно оглянулась, и Фрейя увидела на левой части ее лица ужасный желтеющий кровоподтек.

— Ты меня напугала, — сказала Рицпа и выпрямилась. Тыльной стороной ладони она убрала с лица свои темные волосы. — Тебя послал Атрет?

От взгляда Рицпы, в котором было столько надежды, у Фрейи защемило сердце.

— Нет.

— О-о, — тихо вздохнула Рицпа, посмотрев в сторону деревни. На какое–то мгновение она закрыла глаза, борясь со слезами, потом снова повернулась к Фрейе. Она почувствовала, что эта женщина испытывает неловкость и сострадание, и улыбнулась ей. — Как Халев?

— О нем заботится Марта.

Рицпа кивнула.

— Я знала, что в этом тебе можно довериться, — только и сказала она, и в ее улыбке было столько благодарности. Она не сказала ни слова протеста, жалобы или возмущения, но Фрейя понимала, каково ей здесь в полном одиночестве. Рицпа вовсе не была сумасшедшей. В ней была решимость настоять на своем. Она обладала своим видением жизни, и ее ничто не могло поколебать Фрейю охватило желание понять ее.

— Почему ты не говоришь Атрету, кто убил Феофила?

— Потому что тогда он убьет того человека.

— Разве это не логично?

— А тебе хочется еще больше крови?

— Конечно, нет, но нельзя же покрывать убийцу.

— Я и не покрываю, мать Фрейя. — Рицпа подумала про церемониальный нож, спрятанный в дереве. — Вглядевшись внимательно в лицо Фрейи, чтобы понять, не хитрит ли она, Рицпа ничего подозрительного в ней не увидела. Она подумала, не показать ли ей этот нож, чтобы выяснить, кто стоит за убийством — Гундрид или Аномия, но потом решила не делать этого. Тогда умрет не только Рольф. Сколько еще смертей за этим последует?

— Я хочу понять тебя, — сказала Фрейя.

— Феофил велел мне не говорить Атрету, кто это был, — сказала Рицпа.

— Но почему? Этот римлянин наверняка захотел бы, чтобы его смерть была отмщена.

— Нет, — Рицпа мягко улыбнулась. — Иисус простил тех, кто Его распял. Феофил простил того, кто убил его. И я могу пойти только по этому пути.

— Атрет не может.

— Сможет, если захочет.

— Но он не захочет. Не в его природе прощать так, как это делаешь ты. И вообще не в природе хаттов.

— Это вообще не в природе человека, госпожа Фрейя, — но это в Божьей воле. — Глаза Рицпы снова наполнились слезами. — Во Христе возможно все, можно даже изменить сердце человека. И я постоянно молюсь о том, чтобы Христос изменил сердце Атрета. И мое. — Рицпа не могла просить Бога сделать в жизни Атрета что–то такое, чего не хотела в собственной жизни.

Фрейя хотела принести ей что–нибудь — хлеб, сыр, теплую одежду.

Рицпа видела, в каком она затруднении, и улыбнулась.

— Со мной Господь, мать Фрейя.

Фрейя почувствовала, как ей стало тепло от слов Рицпы, и увидела, с каким спокойствием эта женщина принимает все, с чем ей приходится сталкиваться в своей жизни. Как такое возможно?

— Но ведь неправильно, что наказание терпишь только ты одна.

— Я тоже сначала подумала об этом, но это не так. Это не наказание. Это война. Феофил сражался против сил тьмы, которые живут в этих местах, а теперь я должна занять его место.

Фрейя побледнела и отпрянула.

Рицпа увидела, что она боится.

— Ты ведь прекрасно знаешь, о чем я говорю. По твоим глазам я вижу, что ты все понимаешь. И тебе страшно. Но я говорю тебе: любовь Христа изгоняет из нас страх, мать Фрейя. И если ты позволишь Иисусу искупить тебя, тебе больше не нужно будет ничего бояться.

— Я пришла сюда не для того, чтобы говорить о твоем Боге, — сказала Фрейя, испытав смятение от тех чувств, которые ее охватили, и подумав, что за сила заставляет ее трепетать при одном упоминании имени Иисуса. Она ухватилась за свой янтарный амулет, призванный защищать ее, чтобы этот Дух больше никогда к ней не приходил.

Никогда она еще не испытывала подобных чувств.

Рицпа с состраданием смотрела на ее мучения.

— Господь выведет на свет все, что сокрыто во тьме, и откроет помыслы человеческого сердца. — Или этой женщины. Рицпе стало интересно, причастна ли хоть в какой–то степени Фрейя к этой трагедии, и знала, что если да, то им обеим будет тяжело осознать это. — И я не могу наставить Атрета на путь убийства. И не стану этого делать. Если он даже и решится на это, то я к этому никогда не буду причастна.

Фрейя понимала, что дальше говорить с ней бесполезно. Эта молодая женщина неуклонно выполняла свою непонятную задачу. И какой бы странной она ни казалась, было видно, что она стремится защитить Атрета от самого себя, а не обидеть его. Что ж, надо только дать ей время, и она поймет, что вражда и кровная месть прочно укоренились в их жизни.

— Мне жаль, что твой друг убит, — совершенно искренне сказала Фрейя. — Он не был похож на других римлян. — Видя, как глаза Рицпы снова наполняются слезами, она пожалела, что заговорила на эту тему. — Я вовсе не хотела причинять тебе боль, Рицпа, просто я хотела посмотреть, могу ли я что–нибудь сделать, чтобы примирить вас.

— «Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут», — тихо сказала Рицпа, и ее глаза светились любовью.

Подавив в себе слезы, Фрейя повернулась и заторопилась прочь.

— Скажи Атрету, что я люблю его, мать Фрейя, — сказала Рицпа ей вслед. — И скажи, что всегда буду любить его.

Фрейя остановилась и оглянулась. Со слезами на щеках Рицпа снова согнулась и стала пропалывать небольшие грядки в саду.

— Обязательно скажу.

Но когда она сказала ему, Атрет не захотел ее слушать:

— Даже моя мать меня предает!

Он собрал свои вещи и перебрался в дом Руда, к остальным воинам, которые еще жили холостой жизнью.

Аномию раздражало то обстоятельство, что ионийке уделяется столько внимания, но чувств своих она не показывала. С того дня, как был убит римлянин, она дважды собирала тайный совет, и каждый раз приходило все меньше людей. Ни разу не пришел Рольф. Когда она спросила, где он, мужчины, смеясь, отвечали, что он слишком занят своей молодой женой, но Аномия чувствовала, что дело здесь вовсе не в этом.

Рольф должен был бы стремиться к ней. Несколько раз она видела его в деревне уже после той ночи, когда на него пал жребий и она дала ему нож. Он все время избегал ее. Если он не придет к ней в ближайшие дни, придется ей самой идти к нему. Придется ради этого поступиться своей гордостью, но ей нужен нож. Его нужно вернуть в дупло священного дерева, где он хранится вместе с другими символами веры в Тиваза. И сделать это надо до наступления новолуния.

Аномия подумывала о том, чтобы при всех запугать Рольфа угрозами, но понимала, что не может этого сделать. Сделать это означало нарушить священную клятву хранить в тайне имя убийцы римлянина. Нарушив священную клятву, она неизбежно утратит доверие остальных жителей.

Но ей хотелось, чтобы этот нож снова был в ее руках.

Расстроенная, она отбросила от себя невеселые мысли. На самом деле не так все страшно. Со временем все уляжется и войдет в прежнее русло, а она получит то, чего заслуживает. Даже если ионийка назовет имя убийцы, Аномия сомневалась в том, что Атрет простит ее. Он оставался хаттом до мозга костей. Он просто не умеет прощать. При этой мысли жрица довольно улыбнулась.

Она уже одержала победу. О, если бы они только знали! Война уже почти окончена. И скоро все узнают об этом. Все. Несколько тщательно продуманных намеков, и Атрет совершит месть. Рольф умрет из–за своей ошибки. Когда Атрет убьет его, те слабеющие узы, которыми эта ионийка и ее хлипкий Бог еще держат Атрета, рухнут окончательно. Тиваз снова станет главным богом в его жизни. Атрет снова станет их вождем и будет воевать. И никто никогда больше не будет болтать среди хаттов о том, что им нужен какой–то там Спаситель или что они должны склониться перед другим Богом. Уж она об этом позаботится.

Аномия злобно рассмеялась от мысли о том, что это она — и только она — исполнила повеление Тиваза. Римлянин мертв, ионийка изгнана.

Чего еще Тиваз может хотеть от нее?

Скоро у нее будет власть, к которой она так стремится, и мужчина, которого она так жаждет. Атрет.

Еще не рассвело, когда Рицпа проснулась от стука в дверь.

— Женщина, — раздался громкий шепот. — Мы тут принесли кое–что для тебя. Лучше возьми сейчас, пока звери не утащили. — Вслед за этим она услышала топот убегающих людей.

Еще как следует не проснувшись, Рицпа встала и открыла дверь, чтобы посмотреть, кто это к ней пришел, но тех уже и след простыл. У двери лежали хлеб, сыр, кожаные мехи с вином, убитый на охоте заяц — все это на красном шерстяном одеяле. Рицпа поблагодарила Бога за еду и за добрые сердца людей, которые принесли ей все это.

«У двух из них открыты, — вспомнила она слова Феофила о том, как сердца этих людей настроены по отношению к Господу, — как, наверное, и у других».

Молились ли эти люди за нее? Она молилась за них все утро, пока разжигала огонь и жарила зайца. Кто бы это ни был, Господи, храни их в руке Своей и оберегай. Пусть их вера станет сильнее. Только сейчас Рицпа поняла, как голодна. Зеленые бобы и тыква, конечно, поддерживали ее, но новая еда не шла с овощами ни в какое сравнение.

Надо было умыться, и Рицпа направилась к реке. Она нашла то место, где всегда купала Халева. Войдя в воду прямо в одежде, она умылась и одновременно дала волю слезам. Марта очень любит Халева, да и мальчик очень любит маленькую Луизу. Он в безопасности. Эта мысль утешала ее, хотя тоска по сыну не становилась от этого слабее. Он был для нее таким же родным, как и для Атрета, и разлука с ним была для нее столь же мучительной, как если бы ее плоть разорвали на части.

Кто расскажет моему сыну о Тебе, Господи? Если Атрет не вернется к Тебе, кто научит Халева истине? Он вырастет таким, каким его воспитает Атрет, воином, привыкшим ненавидеть соседей и ссориться со своими же соплеменниками? Он станет таким же, как Рольф, Вар, Руд или сотни других? Господи, прошу Тебя, будь с ним. Сделай его человеком по сердцу Твоему. Прошу тебя, Господи.

Рицпа вышла из воды, отжала волосы и полы своей туники. Она настолько была занята молитвой, что не услышала шагов приближающегося человека и не сразу увидела, что кто–то стоит среди деревьев. Когда, наконец, она заметила его, то отпрянула назад, испугалась своей же реакции, потом в ней пробудился гнев.

— Ты пришел убить и меня, Рольф?

Рольф ничего не сказал. Он стоял в тени деревьев, молчал, не двигался, но по его лицу она видела, что никаких слов и не нужно. Страх и гнев рассеялись, и юноша уже не вызывал в ней ничего, кроме сострадания. Она поднялась по берегу и остановилась всего в нескольких метрах от него. Он был таким молодым и подавленным.

— Говори. Я слушаю.

Он не мог вымолвить ни слова. Она ждала. Увидев, каким страданием полны его глаза, она сама едва сдерживала слезы.

— Меня обманули. Я… — Рольф уставился в землю, не в силах смотреть ей в глаза. Рицпа видела, как он сжимал и разжимал кулаки. — Я дал себя обмануть, — поправился он и снова взглянул на нее. — Он стоял там и не сопротивлялся. Он сказал… — Его лицо напряглось. — Он сказал…

— Он сказал, что прощает тебя, — дрожащим шепотом закончила Рицпа, когда поняла, что Рольф не может выговорить этих слов. Она ясно видела, как любовь пробила мощные стены.

И тут Рольф заплакал.

— Он сохранил мне жизнь, а я отнял ее у него. — Рольф не хотел плакать, боясь показаться слабым, но слезы текли помимо его воли, тяжелые, горячие. Он не мог их сдержать. Вспомнив лицо Феофила в тот момент, когда он ударил его во второй раз, Рольф упал на колени, обхватил голову руками и затрясся в рыданиях.

Рицпа обняла его.

— Я тоже прощаю тебя, — сказала она, гладя юношу по волосам. — Иисус прощает тебя. Возьми свое тяжелое бремя и принеси его Господу, потому что Он добр и кроток сердцем; и тогда ты обретешь покой в своей душе. Его бремя легко, Рольф, и Он даст тебе этот покой.

Атрет внезапно проснулся и, тяжело дыша, уставился в потолок. Постепенно он успокоился, и его сердце забилось ровнее, когда он понял, что лежит на соломе в холостяцком доме, а вокруг раздается молодецкий храп спящих воинов, изрядно повеселившихся накануне. Выпив немалое количество пива и меда, все спали теперь богатырским сном.

От выпитого вечером вина все тело у него болело, а голова просто разламывалась. Он пил до тех пор, пока не потерял способность стоять на ногах, но и это не могло отогнать от него невеселые мысли и заполнить ту пустоту, которую он уже давно чувствовал в своем сердце.

Атрет думал о Рицпе. До сих пор у него перед глазами стояло ее лицо, каким оно было в тот момент, когда он ее ударил. И он не мог забыть это мгновение. Он пытался оправдать свой поступок. Если бы она назвала ему имя убийцы, все сейчас было бы в порядке. Феофил был бы отомщен, и все было бы так, как всегда.

Но живущий в нем Дух противился этой мысли. Он не давал Атрету покоя, постоянно тревожил его. Напрасно Атрет пытался обмануть сам себя, правда жила в нем помимо его воли.

«Паси овец».

Атрет застонал. Привстав, он потер лицо. Головная боль стала сильнее, его мутило. Сон показался ему таким реалистичным, что никак не выходил у него из головы. Он встал и, шатаясь, вышел на задний двор дома, где его вырвало. Когда спазмы прекратились, он тяжело прислонился спиной к стене и сощурился от яркого полуденного солнца. Давно ли наступил день?

Впрочем, не все ли равно? Он никуда не собирался. Ничего не делал.

Он давно забыл, что значит жить без надежды, без любви.

Силы покидали его. Ни дня не проходило, чтобы он не жаловался на свою судьбу. Ему казалось, что на нем лежит чья–то тяжелая рука. Жизненной энергии в нем становилось все меньше, как будто приступ гнева высасывал из него все силы. Не проходило ночи, чтобы ему не снилась смерть, или жизнь такая ужасная, что жить не хотелось. Перед глазами всплывали бесчисленные лица людей, которых он лишил жизни. Он видел умирающего Бато, которого убил он сам. Он видел Пунакса, разрываемого на куски собаками. Иногда он бежал с ним рядом, и его сердце готово было выпрыгнуть из груди от неимоверного напряжения сил, а за спиной раздавались дикое рычание и щелканье смертоносных зубов.

Иногда он видел во сне Юлию, которая кладет Халева на скалы и смеется, глядя, как Атрет не может дотянуться до сына, а младенца смывает морская волна. Когда же Атрет бросался в холодную воду, отчаянно пытаясь найти сына, Юлия исчезала. Потом он видел Халева, то плывущего по волнам, то исчезающего под водой, до которого он никак не мог доплыть.

Но самым мучительным был сон, в котором он видел Рицпу, стоящую в слезах возле грубенхауза. «Почему ты не сделал того, о чем он тебя просил? Почему ты не пас овец?» И всюду, куда бы Атрет ни посмотрел, — в лощине, среди деревьев, в домах, на деревенской улице — лежали мертвыми люди, которых он знал или знает, — как будто они занимались своими повседневными делами и внезапно умерли. Руд, Хольт, Юзипий, Марта, Вар, его мать, дети — все были мертвы!

«Почему ты не пас овец?» — плакала Рицпа в это утро, перед тем как Атрет проснулся. А потом она исчезла, поглощенная какой–то внезапно нахлынувшей тьмой, и он остался один, лицом к лицу с необъяснимым ужасом.

Атрету хотелось стряхнуть с себя эти ужасные воспоминания.

«Паси овец».

— Я пытался! — простонал Атрет вслух. Разозлившись, он поднял голову к небу. — Я пытался, но меня никто не слушал!

— Ты уже говоришь сам с собой, Атрет?

Он резко обернулся на мягкий и слегка насмешливый голос и увидел Аномию, стоявшую неподалеку от холостяцкого дома. Она улыбалась ему вызывающей улыбкой. Когда она направилась к нему, он не мог удержаться от того, чтобы не взглянуть на ее фигуру, роскошную и грациозную.

— Большая была пьянка накануне вечером?

— Что ты здесь делаешь?

— О-о, вдобавок еще и головная боль. — Жрица покачивала небольшим кожаным мешочком в руках. — Здесь есть кое–что, от чего тебе станет полегче.

Взгляд ее голубых глаз казался ему невыносимым. Она подходила все ближе и ближе, и он уже чувствовал аромат снадобий, которыми она натирала свою кожу. В нем пробуждалась страсть. Когда она заглянула ему в глаза, он почувствовал в ней голод — ненасытный, манящий, животный… и его плоть отреагировала на это.

— Хочешь, чтобы тебе стало лучше?

Путь к искушению был открыт. Но Атрет боролся, как мог.

— Откуда ты пришла? — Атрет посмотрел в ту сторону, откуда она появилась. — Эту дорожку знают немногие.

Глаза Аномии едва заметно сверкнули. Она по–прежнему улыбалась, но Атрет уже чувствовал ее гнев не менее остро, чем ее страсть, и ему была понятна причина ее раздражения.

— Я собирала травы в лесу. Каждое утро, в одно и, то же время, я хожу пополнять свои запасы. Иногда я хожу в лес и по вечерам. Сегодня вечером, например. Сейчас наступает новолуние. Вот и сейчас мне нужно собрать кое–что.

— В самом деле? — Кровь Атрета становилась горячее, хотя умом он ясно осознавал происходящее.

— В самом деле, — ответила Аномия и снова улыбнулась своей тонкой и игривой улыбкой, которая в очередной раз подействовала Атрету на нервы. Жрица продолжала покачивать взад–вперед своим мешочком. — Подмешать тебе немного в вино?

— Хватит с меня вина.

— Ну, тогда в эль, если он тебе нравится больше. Или в мед.

Кровь в его висках застучала тяжелее. Может быть, немного вина ему сейчас не помешает. Повернувшись, он пошел в дом. Когда он наполнил рог и вернулся, она продолжала стоять в тени дома.

— Какое падение, — произнесла она укоризненным тоном. Атрет не понял, имела она в виду его одного, или всех воинов, которые еще не проснулись и продолжали спать на соломе.

— У нас был праздник.

Аномия тихо засмеялась.

— И что же вы праздновали?

— Не помню. Это так важно? — Атрет протянул ей рог. Когда жрица провела своими пальцами по его ладони, пульс у него снова забился чаще. Свой мешочек она открыла зубами, и Атрет невольно обратил внимание на ее рот. Она добавила в вино травы, медленно помешала содержимое рога, облизнула губы, попробовала напиток сама и только после этого протянула рог Атрету, глядя на него горящими глазами.

— Выпей все, Атрет.

Он пил, не сводя с нее глаз. Выпив все, он вытер губы тыльной стороной ладони.

— Неплохо.

— Теперь сядь.

Он сощурил глаза.

— Зачем?

— Ты говоришь, как непослушный мальчик. Боишься меня?

Он насмешливо улыбнулся.

— Тогда делай, что я тебе говорю. Ты ведь хочешь избавиться от головной боли?

Атрет настороженно сел на солому. Аномия опустилась рядом и стала массировать ему виски.

— Расслабься, Атрет. Я не сделаю тебе больно. — Аномия смеялась над ним. Он заставил себя расслабиться, чувствуя себя неловко из–за своего смущения. И из–за этого ему совсем не хотелось слушать свой внутренний голос, который предупреждал об опасности.

— Тебе снятся сны?

— Они снятся мне постоянно, — сказал он, начиная чувствовать воздействие трав, которые она подмешала в эль. Боль проходила. Аномия убрала его волосы назад. Ее руки были поистине волшебными, сильными и в то же время мягкими, было видно, что она знала, куда надо давить, где массировать. В движениях ее рук он чувствовал и необъяснимую интимную нежность.

Атрет услышал, как за его спиной зашумела солома, потом почувствовал у себя на шее ее теплое дыхание. Его тело становилось горячее.

— Ну как, тебе уже хорошо?

«Слишком хорошо», — подумал он, но не нашел в себе силы встать и уйти. Сколько прошло времени с тех пор, как он в последний раз испытывал такие ощущения? Ровно столько, сколько прошло с того момента, когда Рицпа была в его объятиях ночью, накануне убийства Феофила.

Рицпа.

Аномия сжала руками его плечи.

— Сейчас тебе станет еще лучше.

Слушая ее шепот, Атрет почувствовал, как голова у него снова закружилась. Тяжело задышав, он закрыл глаза и стал бороться с похотью, которая просыпалась в нем. Он вдруг ясно услышал звук закрываемой двери и снова оказался в лудусе. Издав хриплый крик, он вздрогнул и вскочил на ноги.

— Что случилось? — спросила Аномия, удивленная таким его поведением. Он отступил от нее на несколько шагов. Только что, массируя ему плечи и шею, Аномия чувствовала, как его охватывает страсть. Почему же он вдруг повел себя так странно? — Что случилось, Атрет?

— Ничего!

— Я сделала что–то не так? — спросила она.

Атрет взглянул на нее. Она ответила ему невинным и растерянным взглядом.

— Не знаю. Может быть. — Его дыхание оставалось тяжелым, и он резко провел руками по волосам. Его лучший друг убит. Он в разлуке со своей женой. Его сына растит его сестра. Он живет дикой жизнью, о которой мечтал в молодости! И сейчас он заигрывает с мыслями о прелюбодеянии. Атрет горько засмеялся. И его еще спрашивают, что случилось? — Ничего не случилось, — резко сказал он. Ничего, если не считать, что вся его жизнь летит в пропасть.

Куда же делись тот мир и тот покой, которые он познал когда–то?

Боже, если бы я только мог вернуться в те дни, когда я крестился и женился на Рицпе. Я никогда не был счастливее, чем тогда. И никогда уже не буду таким счастливым. Неужели это был только сон, Господи, мимолетная идиллия, за которой снова наступила реальность? Неужели Ты так жестоко пошутил надо мной? Существуешь ли Ты вообще?

И тут помимо своей воли Атрет услышал голоса.

«Она просила меня сказать тебе, что любит тебя и всегда будет тебя любить».

«Я твердо обещаю тебе, Атрет: я никогда не солгу. Даже если это будет стоить мне жизни».

Аномия видела, что его мучает какая–то боль, но посчитала, что причиной тому страсть, которую она в нем пробудила. Она встала и подошла к нему.

— Вернись к нам, Атрет.

— Я уже вернулся.

— Но не таким, каким ты был раньше. О, я помню тебя, каким ты был страстным, горячим, сильным. Ты был подобен богу. И всякий был готов пойти за тобой хоть в Гадес, если ты позовешь.

Атрет закрыл глаза. «Иисус!» — кричала вся его душа.

Он видел перед собой лицо Феофила и слышал его голос. «Паси овец».

— Оставь меня в покое, — резко сказал он.

— Ты страдаешь, — сочувственно заметила Аномия, в душе радуясь этому. Ведь страдание делало его уязвимым. — Я вижу твою боль. Разделяю ее. Я могу тебе помочь. Дай мне помочь тебе. Ты можешь стать тем человеком, каким был когда–то, Атрет. Я знаю, ты можешь. Позволь мне показать тебе путь к этому.

Я есмь путь.

Один из спящих приподнялся. Аномия быстро отошла в тень, чтобы никто ее не видел. Она сжала кулаки от досады, наблюдая за тем, как спящий повернулся, снова лег и, громко застонав, опять погрузился в сон.

К тому времени, когда Аномия смогла снова вернуться к Атрету, его настроение изменилось. Целиком погруженный в свои мрачные думы, он уже не обращал на жрицу никакого внимания. Она положила ладонь на его руку и почувствовала, как он напряжен.

— Мне надо идти, — прошептала она, проклиная в душе это место и сложившиеся обстоятельства. — Приди ко мне сегодня вечером, поговорим.

Полностью занятый мыслями о Рицпе, Атрет не слышал ее. Ему до боли не хватало своей жены, хотя в душе он и негодовал по поводу того, что она оказывает на него такое сильное воздействие и что вся его воля подчинена ей.

— Ты ведешь себя так, будто тебя околдовали, — сказала Аномия, испытывая гнев и ревность и желая, чтобы Атрет полностью изменился.

— Может быть, так оно и есть, — мрачно произнес он. — Да, может быть, так оно и есть.

Весь день Атрет лелеял свое недовольство женой, всеми силами стараясь его оправдать. Она сама встала на пути справедливости, разве не так? Она сама решила жить без него. И с какой стати он должен позволять этой женщине направлять всего его мысли? Весь день он только и делал, что находил отговорки и оправдания своим поступкам.

Потом была очередная попойка. Когда Аномия пришла, чтобы поговорить с кем–то из мужчин, и посмотрела на Атрета, в ее голубых глазах горел знойный призыв. Когда она ушла, Атрет вспомнил тех женщин, которых когда–то приводили к нему в камеру лудуса. Временами ему хотелось, чтобы воспоминания о прошлом вообще стерлись из его сознания, чтобы они не оскверняли его брачное ложе. Но теперь эти воспоминания снова просыпались в нем, оживали, подкрепляемые надеждой, что удовольствия прошлого уведут его от боли настоящего. Но вместо этого Атрет впадал во все более глубокое и болезненное отчаяние.

Окружающие его воины помочь ему не могли. После долгих месяцев зимнего бездействия они жаждали работы. Но пока никто не объявлял войну, они могли только одно — сидеть, пить и рассказывать о тех битвах, из которых они вышли победителями. Никто из них не вспоминал о поражениях. Рассказывались также непристойные байки, и каждый старался в этом отличиться. Время от времени все взрывались дружным хохотом. Иногда вспыхивали споры по самым пустяковым поводам, нередко перерастающие в драки между самыми молодыми и сильными, которые стремились доказать, что они настоящие мужчины.

Атрет не присоединялся к ним. Он сидел в дальнем углу, и по выражению его глаз и лица было понятно, что подходить к нему не стоит. Он пил, стараясь заглушить свою боль. Но безуспешно.

Шум в доме нарастал, мужчины спорили, играя в кости. Голова Атрета разламывалась от эля. Поднявшись, он направился к задней двери, ему хотелось побыть одному.

Когда он нетвердым шагом направился в лес, в небе светила бледная луна. Он не понимал, куда идет. Ему было все равно. Тут он услышал тихий голос, зовущий его, и его сердце замерло.

— Рицпа? — прошептал он, оглянувшись вокруг.

Но его звала Аномия, стоявшая в темноте леса.

Занятый своими переживаниями, он двинулся к ней, сам не зная, зачем. Она взяла его за руку и повела дальше в темноту.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она и прильнула к нему. В ней чувствовалась неутолимая страсть, которая передавалась и ему. — Я знала, что ты придешь ко мне. — Во всем ее голосе слышалось желание, которое напоминало ему о других временах, о другой женщине. Эти воспоминания молнией пронеслись в его голове и открыли старые раны.

Юлия. Она была такой же, как Юлия, с таким же огнем в крови и неудержимым плотским желанием.

— Что ты здесь делаешь? — простонал он, чувствуя слабость от выпитого эля.

— Ты хотел встретить меня здесь. Я знала это, когда вечером посмотрела в твои глаза.

— Я пришел сюда подумать.

— Неправда, — Аномия прижалась к нему еще сильнее, вцепившись в него пальцами. — Ты пришел сюда для того, чтобы быть со мной. Ты хочешь быть со мной, как и я хочу быть с тобой. — В ее голосе чувствовалась животная страсть. — Я вижу это в твоих глазах каждый раз, когда ты смотришь на меня. Ты весь сгораешь от страсти, как и я.

Ее тело двигалось. Ее руки двигались. У него перехватило дыхание.

— Перестань.

— Почему ты меня останавливаешь? Ты же хочешь этого. Ты хотел быть со мной с самого начала. — Аномия слегка откинула голову назад, желая, чтобы он прильнул губами к ее шее. — Ну что же ты, Атрет? Делай то, что ты хочешь.

«Рицпа просила меня сказать тебе, что любит тебя и всегда будет тебя любить».

Атрет взглянул на Аномию и почувствовал, как от ее лица пышет горячее дыхание ада. Ее рот был подобен отверстой могиле. Он оттолкнул ее от себя и отпрянул назад.

— Нет. — Всеми силами он боролся с туманом в голове, который навеял на него хмель. — Нет.

Аномия опять подошла к нему, ее волосы развевались от прохладного ночного ветерка. Атрет чувствовал их мягкое прикосновение, будто какая–то паутина пыталась закрыть ему глаза.

— Ты хочешь меня, — продолжала шептать Аномия, проводя руками по его груди. — Я же чувствую, как стучит твое сердце.

— Ты похожа на Юлию, — гневно произнес он.

— Юлию? Кто это такая? — Аномия отдернула руки и прищурила глаза.

Атрет отошел от нее, чувствуя, как от эля у него кружится голова.

— Мать Халева, — машинально сказал он, совершенно не думая; прохладный ветер только усиливал хмель от эля.

Мать Халева? Глаза Аномии заблестели. Она подошла ближе.

Атрет слегка покачнулся и горько засмеялся.

— Юлия, прекрасная распутница Юлия. Она подошла ко мне в храме Дианы, одетая, как последняя шлюха, с колокольчиками на лодыжках. Она была так же прекрасна, как ты, и так же растленна, как гниющее тело.

Растленна, как гниющее тело? Аномию охватили гнев, холод и обида.

— Я люблю тебя. Я всегда, сколько себя помню, люблю только тебя.

— Любишь? — усмехнулся он. — Что ты вообще знаешь о любви?

Аномия вся затряслась, и на глазах у нее заблестели слезы — слезы ярости.

— Я знаю, что значит тосковать по человеку, а потом видеть, как он к тебе равнодушен. — Как он смеет так вести себя с ней? Она — верховная жрица, у нее больше власти, чем у его матери, чем у Гундрида. Половина мужчин в деревне без ума от нее! Некоторые готовы продать свои души, чтобы только попробовать то, что она сейчас готова дать ему!

Атрет увидел ее слезы и пожалел о своей резкости. Наверное, Аномия действительно любит его. Тщеславие не давало ему видеть, какое хитрое сердце скрывается под вполне невинной внешностью.

Аномия знала это. Он так горд, так дорожит собой. Она снова положила ладонь на его руку, ее волосы продолжали развеваться на ветру, задевая его.

— Меня домогалось множество мужчин.

— Не сомневаюсь, — хрипло произнес он.

— А я берегла себя для тебя. Я девственница. Ни с одним мужчиной у меня ничего не было. Я ждала тебя.

Атрет смотрел на нее, поразившись услышанному. Никогда в жизни он еще не видел девственницы, мыслящей и ведущей себя, как блудница.

Его тело реагировало на ее действия. Он знал, чего она от него хочет, и это искушение вызывало в нем жестокую борьбу.

— Нет, — сказал он, решив закончить все сейчас, пока не поздно.

— Почему?

— Потому что однажды я уже прошел по этой дороге и больше по ней не пойду. — Если бы он не устоял перед этим искушением, это кончилось бы для него катастрофой. Он уже знал, что значит оказаться в плену страстей из–за такой женщины.

— Но ты же хочешь меня, — снова сказала Аномия, приблизившись к Атрету и прижавшись к нему. — Я это чувствую. — Ее прикосновение казалось огненным. — Эта ионийка не любит тебя так, как я. — Руки жрицы скользнули по его телу, она наслаждалась властью над ним, чувствуя, как бьется его сердце. — Если бы она любила тебя, то давно бы уже пришла к тебе и умоляла разрешить ей вернуться.

Атрету стало не по себе от такой мысли.

Аномия обняла его и почувствовала, как тяжело он дышит.

— Я так долго тебя ждала. Я никогда не обижу тебя так, как это сделала она. Только один раз, Атрет. — Только один раз — и он больше никогда не сможет ей отказать. — Только один раз. Никто об этом не узнает.

Об этом узнает Он.

Атрет схватил ее руки и оторвал их от себя.

— Она моя жена, Аномия, а ты знаешь закон.

Ее глаза вспыхнули, но тут же снова стали холодными.

— Твоя жена не хочет тебя. Твоя жена — чужеземка, которая не принадлежит к нашему народу. И ты это уже понял, иначе не бросил бы ее.

Атрет отступил на шаг назад, желая, чтобы между ними было расстояние, нуждаясь в этом расстоянии, чтобы не потерять способность думать. Бросил. Это слово вонзилось в него, подобно стреле, пронзило его острым чувством вины. Застонав, он отпрянул от Аномии.

Жрицу охватила холодная ярость. Она накатила на нее, как волна, волна необузданной ревности. Аномия смотрела, как он пятится от нее, и ждала, когда он упадет. Когда он упал, она осторожно приблизилась и опустилась рядом с ним на колени.

— Ты сказал, что твоего сына родила женщина по имени Юлия, — произнесла она, убирая ему волосы со лба.

— Она приказала оставить его на скалах умирать. — Атрет грустно засмеялся. — Римские женщины так и поступают. Если родившийся ребенок матери не нужен, она бросает его. И если бы Рицпа его не взяла, он бы умер.

— Подожди, не засыпай, Атрет, — сказала Аномия, больно ущипнув его за бок. — Значит, Рицпа взяла твоего сына? И ты об этом не знал?

— Его к ней принесла одна рабыня. — Атрет вспомнил Хадассу, стоявшую в свете факелов в коридоре темницы, ясно представил ее спокойное лицо. «Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться». Атрет вспомнил, как Хадасса стояла у входа в его пещеру, где он жил, после того как ему изменила Юлия. «Небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь», — сказала она тогда, глядя в ночное небо. Именно из уст Хадассы он впервые услышал Благую Весть об Иисусе Христе, именно в ней он впервые увидел тот мир, который Бог способен привнести в человеческую жизнь. Вот и сейчас Атрет смотрел на звезды, видневшиеся сквозь ветви дерева, под которым он сидел. Он был готов отдать что угодно, чтобы снова почувствовать этот мир и покой.

Прощайте врагов ваших.

Иисус простил.

Феофил простил.

Аномия видела лицо Атрета, искаженное гримасой боли. Он застонал, качая головой.

— Рицпа… — невольно выговорил он. — Я люблю ее.

— Подожди. Она принесла этого ребенка тебе?

Расстроенный и пьяный, Атрет уже ни о чем не думал.

— Нет. Мне пришлось его искать. Я только знал, что он у одной вдовы.