Воздух в нашей каморке пропитался жирной грязной жарой.

Я ждала вызова, стоя со скрещенными на груди руками за красной занавеской.

С этого места мне были отлично слышны стоны Кэти:

— О-о-о, как хорошо! Да, да, вот так… работай, малыш… Какой у тебя хобот… ух ты! Как я его хочу… Ты посмотри, как я возбудилась — вся мокренькая!

Тут она замолкает, будто ее осенила гениальная идея:

— Эй, а не перейти ли в другую кабину? Нам будет удобнее. Там-то уж разомнемся!

Чем больше кабина, тем дороже платит клиент, а значит, и девушка получит кусок пожирнее.

В щель между занавесками я видела, как извивается Стеф. Женщина, сотворенная Господом из металлических сплавов, несгибаемая и благополучная. У этой девки великолепные природные данные: черные волосы, миндалевидные глаза, носик с горбинкой, тонкая талия и округлые бедра, ноги бесконечной длины с изящными аристократическими лодыжками. Стеф жила в этом дьявольски прекрасном теле, холодная и неприступная, танцевала, глядя прямо перед собой, высоко задрав подбородок и развернув плечи, словно древняя воительница. Амазонка, а не стриптизерша. Ничего чувственного — просто исполнение ритуала. Клиентам, правда, по фигу — лишь бы сиськи подпрыгивали да заветная темная дырочка выглядывала…

Я почувствовала, что косяк и виски сделали наконец свое дело и я готова вывалиться на дорожку. Если однажды я сблевну-таки во время номера, Джино меня прихлопнет, — он и так следит, как коршун, бурчит в спину всякие гадости.

Стеф — сейчас она была больше всего похожа на киллершу — отдернула занавеску… По-моему, она перепутала дорожку пип-шоу с боксерским рингом.

С одиннадцати утра мы не вылезали на свет божий. От мертвенно-белого зимнего солнца слегка закружилась голова.

Зимний декабрьский день был удивительно хорош. На набережной Соны в рыбном ресторане даже выставили столики на открытой террасе. Девушки на улицах, словно вспомнив о лете, демонстрировали ножки и наряды.

Масео повизгивал от счастья и рвался с поводка. Было что-то несуразное в столь бурной радости этой огромной мощной зверюги.

На Роберте было короткое яркое платье, она напоминала картинку из модного журнала. Ей нравилось привлекать взгляды посетителей баров — как будто она не выставляла себя напоказ по восемь часов кряду в заведении.

Мы остановились перед фотоателье, где работала Лора — "экспресс-проявка и печать за 1 час". Укрывшись в задней комнате от посторонних взглядов, она колдовала над большими ванночками.

Уставившись в пол, Лора поблагодарила нас за собаку. Ее маленькие красные, слегка влажные ручки безостановочно судорожно шарили под прилавком, как будто она что-то искала. Пес вертелся вокруг Лоры, пихал ее толстым задом, отчего ноги девушки казались еще более хрупкими. Она скомандовала Масео: "Тихо!" — голос прозвучал спокойно и твердо, совсем на нее не похоже, — и гигант мгновенно подчинился.

Маленькая, хрупкая тихоня, Лора была слегка чокнутой — вид безумия, свойственный спокойным и цельным людям. Ее длинные волосы вились шелковистыми локонами, нежная кожа светилась, как тончайший фарфор. Лора была тупо, болезненно, раздражающе застенчива.

Говорить нам было особенно не о чем — Лора не отличалась болтливостью. Она никогда не смотрела вам прямо в глаза, а если я — из чистой вредности — все-таки ловила ее взгляд, возникало ощущение, что от этой девки исходит удивительная сила. То, что я порой угадывала в ее зрачках, завораживало.

Из распахнувшейся двери "Аркады Дзен" в лицо пахнуло теплом. Я проводила в этом баре столько времени, что на секунду показалось: вот, вернулась домой, на столе горячий ужин…

Бармен Матье протянул через стойку руку:

— Все хорошо?

— Могло быть и хуже. А ты как?

— Не жалуюсь. Что выпьешь?

Мирно, накурено — спокойная послеобеденная обстановка, тихий гул голосов. Посетителей мало, никто никуда не торопится. Позже атмосфера переменится, но спиртное потечет ручьем, так что смену темпа никто не заметит.

Я заказала кофе и положила на стойку газету. Вошел высокий темнокожий парень с белыми волосами, кивнул Матье. Он приходил сюда каждый вечер, всем улыбался, но никогда ни с кем не заговаривал, заказывал пиво, минут десять стоял у стойки, держа кружку в руках, но не делая ни глотка, и разглядывал публику. Потом залпом выпивал содержимое и уходил. Он всем нравился, потому что был похож на пожилого джазмена, с изжеванным лицом, в поношенном костюме, но никто ничего о нем не знал.

Матье начал готовить мне кофе: он приплясывал на месте, открывая ящик для гущи, чистил фильтр, постукивая по краю стола. Матье был немногословным парнем, да и вообще мы так часто виделись, что вполне могли позволить себе роскошь просто помолчать вдвоем.

Он поставил на стойку коричневую чашку, пододвинул ко мне вазочку с арахисом. Я кивнула в знак благодарности, оторвавшись от чтения, и отправилась за свой столик в глубине зала, рядом с бильярдом.

Два подвыпивших здоровяка кружили вокруг залитого мягким светом стола, пытаясь сыграть партию, двое других подпирали стену в ожидании своей очереди.

Серьезные лица над зеленым сукном, сосредоточенный взгляд прищуренных глаз — удар нужно точно рассчитать, мягкие движения склонившихся под прямым углом тел.

Матье нес два стакана виски, танцуя между столиками. Он двигался расслабленно и бесшумно, стараясь ничего не свалить. Подсел ко мне за столик, как всегда слегка возбужденный, начал отбивать такт, барабаня пальцами по столу. Infections Groove is in the House[1].

Мы молча сидели рядом, потом "хором" потянулись каждый за своим стаканом.

К нам за столик подсели Стефани и ее темноволосая подружка-барменша, манерная девица с пухлым ртом. Они весьма язвительно обсуждали Кэти, которую Организация ангажировала в фильм категории "X". Разговор шел на полном серьезе, ни дать ни взять — члены жюри, вырабатывающие общее мнение. Стефани высказывала сомнение:

— …ты же понимаешь, завтра у нее все переменится, а из этого дела так просто не выпрыгнешь…

Организация владела множеством заведений, в том числе "Эндо", "Аркадой" и баром, где подвизалась брюнетка, наложив не без труда лапу на весь секс-бизнес в городе. Добившись монополии, они душили в зародыше любую конкуренцию. Сейчас они нанимали девиц для нового дела — производства видеофильмов. Роберта и губошлепая брюнетка дорого бы дали за возможность участвовать в съемках. Вокруг актрисулек, играющих в тяжелом порно, всегда царит ажиотаж, так что девки находили более пристойным демонстрировать свои задницы на видео, чем выставлять их напоказ живьем. Брюнетка привередничала:

— Я бы не хотела, чтобы меня выбрали исключительно в угоду моде… Кэти им нужна только из-за моды на Лолит, сделает два-три фильма — и все будет кончено… Предпочитаю дождаться, когда меня возьмут за индивидуальность… Ты согласна? Главное — избежать фальшстарта.

Они дудели в одну дуду, доказывая друг другу, что завидовать нечему, да они и не завидуют.

Роберта посмеивалась:

— Если нужно выглядеть малолеткой, чтобы тебя заметили, — благодарю покорно! Предпочитаю быть настоящей женщиной…

Брюнетка подхватила, махнув рукой с идеальным маникюром:

— Да, в Организации меньше всего интересуются твоими достоинствами и талантами, тут важны блат и привилегии… Лично я не участвую в подобных делишках.

Матье тут же откомментировал:

— Тебе повезло, дорогая! Знаешь, "делишки" не каждому по зубам…

Мило улыбнувшись ей, он встал и отправился к себе за стойку, собрав по дороге со столов пустые стаканы.

Всем в округе было хорошо известно, кому благоволит Организация, так что мое присутствие было явно неуместно в этой "школе злословия".

Чердак раскалывался — накануне я перебрала. Схватила бутылку воды, выпила залпом. Вроде стало полегче, но глаз я по-прежнему открыть не могла, голова была чужая.

Телефонный звонок.

Я со скрипом приподнялась, чтобы выяснить, который час. Зеленые цифры на видике — 14.30. Сегодня я работала в вечернюю, в "Эндо" меня ждали к 16.30, так что я вполне успевала привести себя в порядок.

Включился автоответчик. "Вас, ребята, я не забуду никогда", пела Шейла.

Следом — "Письмо к Элизе".

Я чувствовала себя грязной и подавленной.

Голос Королевы-Матери — хрипловатый, хорошо поставленный, сообщение четкое и ясное:

— Добрый день. Это сообщение для Луизы: ты не работаешь сегодня, "Эндо" закрыт. Но мне нужно тебя видеть. Приходи к восьми вечера и, пожалуйста, не опаздывай.

Никогда не представляется, уверена, что узнают по голосу.

Я работала в самом первом выкупленном ею баре. Жалкое заведеньице, в котором бывали одни нищие бедолаги. Она круто взялась за дело и добилась оглушительного успеха. Устраивала регулярные налеты с инспекциями, разносила всех в пух и прах, и бар стал супердоходным. Открыла массажный салон, потом еще один, очень "закрытый" ночной клуб… Ее тогдашний спутник для выходов на люди был хорош, даже очень.

Меня Королева-Мать выделяла — ей нравился мой особый маленький номер для клиентов, кроме того, я не выпендривалась и не совала нос в ее дела. Она всегда хотела заполучить меня в свои видеофильмы, приходила посмотреть, как я работаю, приглашала выпить, ворчала, уговаривая: "Какие деньги можно делать с твоей попкой, жалко, что ты не хочешь заняться серьезной работой…" Пустая трата времени, я всегда уклонялась.

Я не трахалась с мужиками. Никогда не хотела, не была для этого создана.

Я не принимала никакого специального решения — просто всегда знала. Это было запрятано глубоко внутри меня, неприступное, как скала.

Ни в рот, ни взад, ни в перед… Никто и никогда. Без меня, я для этого не создана.

Я не говорила об этом ни с одним человеком. Рассказывала сорок бочек арестантов, пудрила мозги, распускала слухи. Чтобы правда не выплыла наружу.

Я точно знала, что люди не поймут. Сделают из этого проблему, начнут обсуждать, спорить. Я знала людей.

С упорством всех лжецов, живущих в вечном страхе, что их обман раскроют, я усердно врала. Чтобы меня оставили в покое.

Во мне жило нечто — грязное и очень мерзкое, — и его следовало надежно прятать.

Я так привыкла врать и таиться, что перестала обращать внимание на свой страх. Ведь это не касалось никого, кроме меня.

Сообщение "Ты сегодня не работаешь" заставило меня встать с койки: раз делать нечего, нужно этим воспользоваться.

Я стояла в кухне, смотрела, как лениво растворяется в стакане аспирин. Гийом не убрал за собой грязную посуду.

Когда я вышла, мысли по-прежнему разбегались в разные стороны, холод мгновенно обжег кожу. Внутренности сразу смерзлись. Брызги света прореживали темноту вечера, улица напоминала грязный цирковой манеж.

Стоя на перекрестке улиц Аннонсиад и Ботанического сада, я взглянула на свое отражение в витрине парикмахерской. Я красилась наспех, и результат не сильно впечатлял: толстый слой слишком светлой пудры, жирно подведенные глаза и кроваво-красный рот создавали странный образ. Бледная шея, черное пальто — женщина-вампир, вышедшая на ночную охоту.

Зимой удавалось сутками не видеть дневного света. Кожа становилась белой как мел, как будто загорала под Луной. И настроение было особым. Но сейчас я мерзла, ветер царапал кожу, боль стучала в виске.

Лестницы к улице Пьер-Блан показались мне круче, чем всегда. Пришлось сделать глубокий вдох, холод проник в легкие.

Бар на углу светился желтым светом и выглядел утешительно привычным.

Матье, здороваясь, протянул левую руку, в правой был стакан. Он сполоснул его под слабой струей воды, подставил под кран "Адель Скотт", наклонил так, чтобы было меньше пены. Наполнил, поставил на стойку, налил второй. Удивленно спросил:

— Ты не в "Эндо"?

— Сегодня не работаем, только что сообщила Королева-Мать.

— Разве у вас четверг — выходной?

— Да нет, что-то случилось. Не знаю что, но не скажу, чтобы очень расстроилась.

— Да уж… Что тебе налить?

Едва захлопнув дверцу такси, Соня наклонилась к шоферу:

— Поезжайте через Пар-Дьё!

— Пар-Дьё? Да-а, милочка, видать, вы любите объездные пути!

Соня сидела на переднем сиденье, задумчиво глядя прямо перед собой. Потом завопила, как с цепи сорвалась:

— "Милочка", как ты сказал, может себе позволить хоть весь город объехать! Кстати, в Пар-Дьё поедете через Перраш. "Милочка" кое-что заберет, и она не нуждается в ваших комментариях! Я тебе не подружка и трепаться не намерена.

Меня понесло, и я сорвалась:

— Иди в задницу, Соня, я еду прямо и не хочу опоздать, потом, если тебе надо, катайся по Лиону хоть до усрачки, дело твое!

Ее это совсем не впечатлило.

— Брось, Луиза, всего две минуты, "милок" постарается побыстрее.

Я совсем завелась и рявкнула шоферу, который уже переехал мост, чтобы развернуться на набережной в обратном направлении:

— Не слушайте ее, мы едем прямо на набережную Пьер-Сиз.

И поставила точку, раздраженно прикрикнув на Соню:

— А ты заткнись!

Я любила встречаться с Соней, но она каждый раз в рекордно короткие сроки выводила меня из себя. Вообще-то мне нравилось с ней собачиться — хорошая разрядка, если приходится всегда быть на стреме, чтобы никого не обидеть.

Она была странная девка — всегда возбужденная, наэлектризованная, с королевскими замашками. Ее во всем было слишком много, она была порочна и энергична — как двигатель, работающий на полных оборотах, но вхолостую, ничего не приводя в действие.

А еще Соня была профессионалкой экстра-класса — Королева-Мать хорошо обучила ее выставлять клиентов на деньги.

Она много зарабатывала и тут же все тратила. Ездила только на такси, жила только в гостинице, являлась в бары, тряся пачкой денег, командовала, раздавала бабки тем, кого считала близкими дружбанами, — в список ее друзей легко попадали и так же легко с треском вылетали из него. Соня обожала собирать вокруг себя всякий сброд и водить это отребье за собой в шикарные места, чтобы устроить скандал на входе, если их не пускали. Она бранилась с официантами в ресторанах, потому что те якобы не тем тоном ответили члену ее свиты, харкала на пол и давала волю рукам. С каким-то больным любопытством она проверяла, как далеко ей позволят зайти с кучей бабок в кармане.

Ее лицо было то багровым от ярости, то пунцовым от смеха, легко переходившего в рыдания и икоту, так что ей приходилось присаживаться, чтобы не сдохнуть в страшных судорогах.

Она очень быстро успокоилась и пробурчала:

— Ладно, раз у тебя и пяти минут нет, чтобы я купила газету и забрала кое-что в гостинице, так и скажи… Нечего так заводиться из-за ерунды…

Достав сигарету, Соня закурила, не спрашивая разрешения. Шофер сказал, что у него в машине не курят — вполне мирным тоном, — потому что она была классная ведьма и все в конце концов попадались к ней на удочку. Она не упустила возможности побазлать:

— Это что еще за фигня? Кто может запретить мне пару затяжек?

Шофера не испугал ее грозный тон.

— В моем такси никто не курит.

— Я открою окно, это-то хоть разрешается? Я плачу — так что уж позволь мне нарушить правила.

Парень не хотел ввязываться в спор, понимая всю его бесполезность. Он просто остановился на первом же светофоре, выключил счетчик и потребовал плату. Соня обрушила на него град оскорблений, но он стоически сохранял вежливость. Соня, царственная, презрительно улыбающаяся, кинула ему двадцать франков и прошипела:

— Запомни, дружок, завтра, если я захочу, ты выкрасишь свое такси под леопарда, а сам напялишь беретку с помпоном. Так что не выступай, а то пожалеешь.

И мы отправились на своих двоих к мосту Терро — надо было пройти несколько сот метров, чтобы попасть в штаб-квартиру Королевы-Матери.

Мне нравилось смотреть на Соню, когда она злилась, но ходить пешком я не любила и лезть на рожон тоже, так что я дулась. Но ей было плевать — она произносила очередной монолог в режиме "нон-стоп". В ее репертуаре оказалось штук пятнадцать историй о схватках с таксистами.

— Мерзкие твари, с ними надо построже, правда…

Я слушала и не слышала, глядя на реку. Черная вода, маслянистый блеск, мягкие объятия сумерек… Ледяной воздух прочищал бронхи, пешая прогулка выветрила дозу алкоголя, принятую на грудь в баре. Мне хотелось побыстрее добраться до моста, а Соня никак не могла заткнуться.

Ледяной ветер мгновенно забрался под куртку. Я шла сгорбившись, прижав локти к телу, лицо морщилось от холода.

Генеральный штаб Королевы-Матери светился голубыми огнями в конце улицы. Квадратное бетонное здание было снаружи таким обычным, что больше всего напоминало заброшенную ткацкую фабрику.

Мы позвонили в высоченную черную бронированную дверь, подняли головы: охрана проверяла всех входящих. Услышав щелчок замка, нужно было немедленно отступить на шаг назад: дверь открывалась наружу и могла запросто пришибить, что и случалось с завидной регулярностью с непосвященными. Остальные очень веселились…

Девушки на входе посторонились, пропуская нас, поклонились сухо и сдержанно, почти по-военному: торс чуть вперед в точно отмеренном элегантном движении. Обе были одеты в темно-синие костюмы, на ногах — туфли на шпильках, прическа — безупречный, волосок к волоску, пучок. Я всегда с трудом различала девиц Королевы-Матери, заведение кишело ими, и все они были похожи, как близнецы: брюнетки с телосложением пловчих из команды ГДР, ноги от подмышек, квадратные подбородки, смуглая кожа. Они следили за порядком, практически не разговаривая между собой, очень вежливые, но почти никогда не улыбающиеся. В Чекинг-Пойнте о них ходили легенды.

У Королевы-Матери было звериное чутье и безошибочный вкус по части "произвести впечатление".

Вестибюль заведения напоминал холл нью-йоркской гостиницы — в версии "голливудский блокбастер". Море белого мрамора и начищенной до блеска позолоты. Пушистые ковры, огромные затейливо струящиеся люстры. Избыток роскоши и великолепия. Полная звукоизоляция. Вывод прост, как апельсин: это была вотчина Королевы-Матери, а она умела устраиваться с размахом.

Длинный коридор был обит пурпурным бархатом, на который отдельные клиенты любили поссать… Впрочем, я не замечала окружающей обстановки — привыкла: это был штаб Организации, и мы ошивались здесь каждый вечер.

Зато всякий раз испытывала легкое потрясение, переходя из залитой белым светом тишины церковного храма в кружащийся хаос зала. Килотонны звука били по ушам — если басы не обжигают кожу, вызывая мурашки, какой в них прок?! Посетители ощущали себя в зале Ионами в чреве кита.

And you're as funny as a bank.[3]

Стойкий запах пота, резкий хищный свет, толпа — не протолкнешься… Несмотря на раннее время, заведение кишело народом. На дальней стене серебряными, в красных огоньках, буквами выделялась надпись: "Suck ту Kiss"[4]. Вокруг, вдоль стен, смешение цветовых пятен.

Я села у двери, в углу бара. Здесь я всегда выпивала первую порцию — надо было привыкнуть к ощущению, что попала внутрь громкоговорителя, чтобы глаза приспособились к мерцающему свету, а мозг навскидку оценил ситуацию. Так, народ вокруг… Кто в кабине диджея? Кто за стойкой? Потом можно было плыть в полумраке "на автопилоте".

Табуреты в баре были высокими. Практично — девицы могут "разговаривать" ногами, мужики — изображать ковбоев эпохи пост-Апокалипсиса (в чем они себе и не отказывали!).

Соня рванула прямиком на дорожку, затряслась, тут же вошла в транс: бедра вращаются, голова закинута назад — этакое томное изгнание дьявола. Резкий рывок, плавный выход, весь низ ходит ходуном.

Я пила мелкими глотками, держа стакан в ладонях, прислонившись спиной к стойке и поглядывая по сторонам.

Появилась Королева-Мать. Светло-серый костюм безупречного покроя. Туфли на высоченных каблуках — она ухитрялась носить их как техасские рейнджеры свои сапоги. В помещении ковры приглушали стук ее шагов, зато уж на улице она грохотала, как истинная повелительница. Узел галстука ослаблен, верхние пуговицы белой рубашки расстегнуты — так, чтобы виднелись бретелька черного лифчика и крупная ключица.

Ее с двух сторон окружали две невозмутимые девицы — доверенная охрана. Те, кто служил лично Королеве-Матери, проходили ту еще дрессуру! Потом им давали особо ответственные посты, а на их место приходили следующие "подопечные". Королева-Мать умела внушить даже самой юной и закомплексованной девице, что та обладает невероятной силой, она раскрепощала мозги, творила свое маленькое чудо и — вперед, в дело! Каждую из них эта женщина модернизировала, создавая улучшенную версию.

Она поздоровалась со всеми. На своей территории. Наклонилась к каждому, улыбнулась, сказала что-нибудь приятное, пошутила. Ей необходимо было купаться в обожании своей свиты, своих верноподданных, инспектировать войско, "мерить температуру". Придавала большое значение физическому контакту — обнимала за плечи, похлопывала ладонью по руке. Королева-Мать "сделала" себя на итальянских и американских фильмах о мафии и теперь с блеском воссоздавала вокруг атмосферу жизни мафиози.

Подойдя к нам, протянула руку, здороваясь. Мы всегда приветствовали друг друга на манер индейцев. Я не раз замечала за собой, что в ее присутствии держусь очень прямо, стою как на часах, грудь вперед.

Соня присоединилась к нам, села — на удивление спокойная. Королева-Мать действовала на нее как транквилизатор. Соня любила рассказывать, что до знакомства с ней была безбашенной засранкой и что ей ничего не светило в этой жизни. Свою благодарность она всегда выражала до ужаса бурно, назидательно замечая, что профессионалки, поработавшие на Организацию, это вам не какие-нибудь дешевые шлюхи, а "звезды" профессии!

Соня наклонилась к уху Королевы-Матери — у нас была в ходу именно такая манера разговора: шепот, быстрый кивок в ответ, чтобы не перекрикивать шум. Она заговорила о клиенте, с которым у нее был конфликт:

— По мне — так пусть хоть каждый день притаскивается, плевать… Раз он платит — ладно, поиграем в "раба" и "хозяйку". Но срать на него — это нет! Перекинь его кому-нибудь еще.

Королева-Мать кивнула, соглашаясь.

— Он постоянный клиент, знает девочек, знает правила и не должен настаивать. Все устроим, не волнуйся.

Она допила, девицы-охранницы тоже, сделала мне знак следовать за ней в кабинет.

Мы прошли через заведение к узкой двери в дальней стене, ведущей на лестницу.

Ее кабинет: бутылочно-зеленые и цвета бордо драпировки — гротескное подражание роскоши XIX века (как ее себе представляет хозяйка!), больше всего напоминающее дешевый бордель на Диком Западе. Мильон дорогих навороченных технических приспособлений и драгоценных безделушек. Звуковой фон — шуршание факсов. Огромные мониторы на стенах, чтобы все заведение было перед глазами. Даже сортиры, тем более что там можно подсмотреть немало полезных секретов. Эта инквизиторская хрень не только напоминала всем и каждому, насколько вездесуща Королева-Мать, — она действительно часами вглядывалась в своих подданных, наблюдала, разгадывала поведение всех до одного, разбирая сама с собой шарады, невидимые для большинства смертных, копаясь в незначительных на первый взгляд деталях, которые она умело толковала. Столь жгуче-страстное любопытство к жизни других людей позволяло ей знать всех нас как облупленных и мгновенно замечать перемены в поведении. Такой вот таракан в голове…

Рядом с мониторами висело огромное полотно Саида — оранжево-черная абстракция.

Я угнездилась на стуле в ожидании объяснений.

Кресло Королевы-Матери больше всего напоминало трон — любой другой человек, усевшись в него, просто исчез бы.

Она попросила в двух словах рассказать, как идут дела у Стеф и Лолы. Я сказала: ну-у, вроде все гладко, но я с ними не работаю, так что лучше поинтересоваться у Джино. Вопрос меня не удивил — девки были на испытательном сроке, но что-то заставляло мою внутреннюю "охранную систему" вопить все громче. Королева-Мать покачала головой, задумчиво глядя на свой стакан.

— А как у тебя с ними? На уровне личных отношений?

Я вдруг почувствовала, как важен наш разговор для Королевы-Матери. Она продолжала расспрашивать:

— Они рассказывали, как жили в Париже?

Я ушла в глухую оборону, почуяв неясную опасность, выпрямилась и прервала ее, не дав задать следующий вопрос:

— А нельзя мне сначала узнать, в чем дело? Пойми, я ничего не скрываю, но так мне будет проще…

— У меня огромная проблема с этими девушками.

Сложившаяся традиция требовала, чтобы ответы Королевы-Матери были мгновенными и хлесткими. Что-то не так! Подыскивать слова, чтобы продолжить? Ладно, бывало. Но вот так открыто признавать, что у нее трудности? Да никогда! А уж чтобы она заговорила от первого лица, обсуждая дела Организации, — немыслимо, невероятно. С самого первого дня Королева-Мать говорила только от лица группы, ее словом было "мы". Не императрица, но рупор, выразительница идей (конечно, если кто видит разницу между двумя понятиями!). Королева-Мать даже думала во множественном числе, так она, в частности, давала понять людям, что они тоже кое за что отвечают в жизни. И за оглушительные провалы, и за громкие победы.

Она вытащила из ящика конверт, вынула оттуда несколько снимков, протянула мне. Чтобы я посмотрела, о чем идет речь, прежде чем переходить к обсуждению.

В тот момент я не отреагировала. Кстати, о глубине потрясения правильнее судить по отголоскам, а не по первому вырвавшемуся из глотки воплю. Я ляпнула:

— Да-а, не сказать, чтобы кто-то решил пошутить…

Механически перебирая снимки, я ждала, что Королева-Мать продолжит.

Мозг отключился. Я вообще не думала, только смотрела, запоминала. Позже мне представился случай убедиться: как бы там ни работал мой мозг, я сразу запомнила мельчайшие детали.

На следующее утро я проснулась "в кусках".

Услышала, что Гийом на кухне, встала, пошла к нему. Он насыпал кофе в кофеварку с таким видом, как будто ему доверили спасти мир. Гийом вообще все делал очень прилежно… Он спросил:

— Чем занималась вчера?

— Вернулась рано — надо было выспаться.

Я села за стол.

— Ничего не слышал о Стеф и Лоле?

— А кто это?

— Парижанки, работали в "Эндо", неужели не помнишь?

— И правда, странно, что я забыл, — такие бабы! Они больше не танцуют у вас?

— Да нет… Их раскромсали прямо на дому — мне вчера рассказала Королева-Мать. Кстати, слово "раскромсать" я употребляю в прямом смысле! На снимках видно, что от них остались груды мяса. Потому-то я и вернулась вчера так рано — веселиться как-то расхотелось.

Гийом скорчил изумленно-огорченную гримасу.

— Как это случилось?

— Да ничего я толком не знаю! Поняла по снимкам, что это очень серьезно…

— Королева-Мать знает, кто это сделал?

— Не имеет ни малейшего понятия… Но ей придется вылезти из шкурки в поисках виновного — легавые ждать не станут. Я не призналась, что видела их в Париже, — ты ведь знаешь, не люблю лишних неприятностей… Так что, если что — молчи. Вообще обо всей этой истории молчи!

— Да за кого ты меня принимаешь? Ничего не видел, ничего не слышал… Все и без меня скоро выплывет наружу…

— Вот именно…

— Забавно… Помнишь ту девушку, которую мы встретили, Мирей? Ты еще сказала тогда, что она работала в кафешке рядом с их заведением на улице Сен-Дени?

— Мирей… Не помню фамилию, надо позвонить Королеве-Матери, сказать ей…

Сказала — и осталась сидеть, пообещав себе позвонить после обеда. Делать это мне не хотелось. Безо всякой на то причины. Просто не хотела. Мысленно пнула себя каблуком, гоня прочь дурное предчувствие.

— Знаешь, а я ее потом снова видел — забыл тебе сказать, она работает в баре на площади Белькур. Недели две назад мы ходили туда с Тьерри, и она нас обслуживала. Все время смотрела на меня, как будто хотела познакомиться. У меня времени не было, и потом, я тогда встречался с добрейшей немочкой Петрой и не замечал других баб… Теперь, может, и схожу туда…

— Ты ей не сказал обо мне, о нашем разговоре?

— Да ты что! Я вообще молчал — это ее распирало поговорить! Знаешь ведь — я тоже ненавижу заморочки. Паршиво выглядишь… Что, плохо спала?

— Ни о чем другом не могу думать.

— Ты-то здесь при чем?

— Надеюсь, что ни при чем, сильно надеюсь… Но Стеф и Лола были хорошие девки, странно видеть их в таком… таком состоянии… Видел бы ты!..

— Спасибочки, лучше даже не представлять себе, а то…

— Ладно, смотри: меня это, будем надеяться, и правда не касается, но что, если удар направлен против Организации? Какой-нибудь сбрендивший ублюдок, который ненавидит всех баб, или имеет зуб на Королеву-Мать, или еще что… Да есть чертова прорва причин затаить злобу на девиц из "Mothership". А значит, и на меня…

— Ни о чем не волнуйся, я буду поглядывать, ничего не случится. Давай, кофе готов, выпей, и все забудется.

Гийому всегда удавалось меня рассмешить. Я перестала хмуриться, расслабилась, мне стало хорошо. Что толку грызть себя, мучить вопросами? Гийом защитит меня от худшего.

Держа в обеих руках по полной до краев чашке дымящегося кофе, он шел мелкими шажками, стараясь не расплескать, поставил на низкий столик, сел в гостиной, а я пошла на кухню за сахаром.

Братец оставил дверь в свою комнату распахнутой, я услышала, что соседи снова собачатся, и отправилась послушать. По привычке.

Девушка говорила — нежно, успокаивающе:

— Ну почему ты придумываешь всякие ужасы? С чего бы мне с ним кадриться, думаешь, мне тебя не хватает?

Он отвечал холодным раздраженным тоном:

— Ты ему нравишься, еще как, он даже не считает нужным скрывать это, а ты его поощряешь!

Она тоже начала заводиться, ласковая кошечка исчезла, в голосе появились презрительно-ядовитые нотки.

— Какого хрена ты добиваешься, в конце-то концов? Напридумывал себе черт знает чего, а он ведет себя со мной как с остальными. У тебя просто глюки…

— Это ты не воображай, что будешь с ним трахаться и тебе это так сойдет, сговорчивым рогоносцем я не буду…

Я вернулась в гостиную. Гийом взял свою гитару и наигрывал какую-то раздерганную и ужасно грустную блюзовую тему.

Я села рядом, на диванчик перед окном, через которое ничего не было видно, потому что мы никогда не открывали ставен. Страх, сидевший внутри, потихоньку разжимал свои паучьи объятия, веселость возвращалась — Гийому снова удалось утешить меня. Я угнездилась на диване, забыла про остывающий кофе и позволила времени тихонько утекать сквозь пальцы.

Я прижималась к Гийому очень тесно и чувствовала жар его тела — другого мужского тепла я никогда не знала, — как же сильно я его ощущала! Он отбивал ритм ногой, четко, профессионально.

Порядок на борту, экипаж в боевой готовности.

Это был бар завсегдатаев, куда днем заходили поесть люди, работающие по соседству.

Когда я пришла, занято было всего два стола, другие еще не убрали. Раскрошенный хлеб, грязные тарелки, недопитые стаканы, переполненные вонючие пепельницы, заляпанные жиром скатерти, исписанные всякими глупостями.

У меня оставалось два часа до работы. Я села у окна.

Мирей ходила между столиками, убирая посуду привычными, сотни раз повторенными движениями. Лоб вспотел от усталости, вид напряженный и озабоченный, кожа на руках красная, как у вареного рака, от постоянного контакта с горячей водой. Волосы у нее были сколоты в пучок, несколько прядей на висках выбились и повисли. Ворот черного платья, расстегнутый до самого верха груди, открывал татуировку на ключице — розы, как на этикетке виски. Миленькая колдунья-пролетарка из коммунистической пропаганды: замечательный, надежный товарищ.

Я таки решила сходить к ней перед работой. Крюк был небольшой.

Кофе она мне принесла не сразу — доделывала что-то за стойкой, а подойдя, взглянула исподлобья и спросила, без намека на дружелюбие:

— Я заканчиваю через десять минут, подождешь?

И тут же, не дав мне времени ответить, поинтересовалась:

— К кофе что-нибудь подать?

— Коньяк.

Милая улыбка — зуб она так и не вставила, и это ей шло. Ямочки на щеках, первые морщинки в углах глаз. Не знаю, насколько сильно била ее жизнь, но она справлялась.

Мирей принесла коньяк, и я медленно потягивала его, терпеливо дожидаясь, пока она освободится, и наблюдая за ней. Мы ни разу не встретились взглядами, но она сновала по залу как ни в чем не бывало, как будто ей все по фигу.

Покончив с делами за стойкой, она подошла к хозяину — он в одиночестве читал за столиком газету, — что-то промяукала-проворковала (у нее это здорово выходило), попросила отпустить ее пораньше. Получив вольную, подошла ко мне, подмигнула. Только потом я узнала, что это просто нервный тик.

Мы вышли, и она предложила:

— Там, дальше, есть двор, тихий уголок… Пошли? Поговорим спокойно.

Я молча последовала за ней, поглядывая искоса на огромную сумку на ремне, набитую до отказа. Она пошарила внутри, достала пачку легких "Лаки страйк", предложила мне. Шла очень быстро, не глядя на меня, опустив голову, как будто кто-то где-то нас ждал.

Мы вошли в ворота какой-то клиники. Я подумала: "Холодновато, чтобы сидеть во дворе!" — но промолчала. Тут было полно чахлых деревьев и низких каменных скамеек. Мирей, судя по всему, была здешним завсегдатаем — тащила меня вперед по аллее в самую глубину, объясняя:

— Там никогда никого не бывает.

Мы сели, и я прикинулась, будто задумалась о чем-то жизненно важном и вообще забыла о ее присутствии.

Она взобралась на скамейку, села на спинку, обнажив тощенькие, покрасневшие от холода ляжки. Зимой, без колготок… В ней было что-то очень простецкое, крестьянское, обветренное, воспитанное на сеновале. Она заметила мой взгляд, улыбнулась:

— Повышает тонус, я всю зиму так хожу. А здесь вообще теплее, чем в Париже.

— Так ты приехала из Парижа?

— Издеваешься?

Она вытащила коричневый конверт с травкой, достала щедрую порцию и начала перетирать в горсти.

Мирей ловко и быстро, за минуту, скрутила косячок идеальной формы. Улыбнулась мне, глядя снизу вверх. Что ж, пусть охмуряет — у нее здорово получается, мягко, нежно и одновременно весело.

Она протянула мне косяк, щелкнула зажигалкой, давая прикурить, и наши пальцы на мгновение встретились. Мирей уселась поудобнее, поставила локти на колени, подперла кулачками подбородок и напомнила:

— Мы не в Лионе познакомились, а в Париже, ты приезжала за травкой. Хотела увидеться с Виктором в пип-шоу, но он в тот день не работал.

Меня восхитила стройность изложения, но я тут же вспомнила об ужасе, испытанном накануне, и уточнила:

— Мы с ним не друзья, я его вообще не знаю!

Она не стала спорить, только бросила на меня долгий взгляд из-под густых ресниц. Потом продолжила в том же темпе:

— Я видела тебя в баре на улице Сен-Дени, запомнила, потому что взгляд у тебя был как у продажного легавого.

Пауза, всплеск ресниц, опустила глаза, подняла, посмотрела прямо на меня с улыбкой сообщницы:

— Ты возбуждаешь баб, как хорошая дурь…

Не каждый день со мной говорят вот так, в лоб, так что я не нашлась, что ответить. В этой девке было что-то такое… Наверное, высокомерие, вызывающее оторопь, и мое естество тут же отреагировало.

Я передала Мирей косячок, пребывая в некотором замешательстве, а она настаивала:

— Значит, ты не знаешь Виктора?

И я снова пустилась в объяснения:

— Я не знаю этого типа. Я тогда приезжала к нему по делу, но его не оказалось, и я зашла в твой бар. Так что никакой связи.

— Он часто присылает к тебе людей?

— Да нет же!

Только тут я сообразила, что к ней-то этот самый Виктор как раз присылал клиентов за наркотой, — не знаю уж, чем там она торговала.

Мирей подтянула колени под подбородок, лицо совершенно переменилось — исчезла похотливо-чувственная женственность, тон стал жестким, почти раздраженным, в голосе звучали ледяные нотки:

— Так какого же хрена тебе от меня надо?

— Я работала с двумя девицами, в "Эндо", а раньше они выступали в заведении, где тусовался Виктор. Стеф и Лола. Вы все дружно приплыли в Лион из Парижа, ну, вот я и подумала… Ты их знаешь?

Она кивнула, подтверждая, но безо всякого интереса. По внезапному наитию я объявила:

— Обеих убили два дня назад, да еще как жестоко… Меня это не касается — я вообще не вмешиваюсь в чужие дела… Но никто не знает, что и как произошло, а вы появились одновременно…

Пудря ей мозги, я думала о Королеве-Матери и о том, что бы она сделала, увидев меня откровенничающей с девицей, чье существование я от нее скрывала… У меня бывали свои заскоки, иногда заносило на поворотах. Я продолжила:

— Подумала: вдруг тебе важно это знать? Газеты будут молчать, во всяком случае пока, — в квартале не очень любят откровенничать…

Наверно, я здорово изобразила растерянную озабоченность, потому что она вдруг как будто прониклась сочувствием, обняла меня, утешая:

— Прости, может, я была резковата, не знала… Они погибли, говоришь?

И разрыдалась.

Она плакала и обнимала меня. Я никогда не любила телесный контакт с другими людьми. Ну да, я сама искала Мирей, но сейчас мне хотелось одного — чтобы она успокоилась, пришла в себя.

Я спросила:

— Вы приехали вместе?

Она покачала головой: нет. Выпрямилась, встряхнулась, судорожно вцепилась в покрасневшие от холода колени. Пальцы у нее были длинные и тонкие, в кольцах с камнями, в основном синими.

Зелье, которым меня угостила Мирей, оказалось супер-дрюпер, меня повело и завело, я улетала и рассыпалась в куски.

Она тоже затянулась, окончательно взбодрилась и начала задавать вопросы:

— Ты стриптизерка?

Она так внимательно меня разглядывала, как будто воображала танцующей с пером в заднице и широкой улыбкой на губах. Я кивнула.

— Недалеко отсюда… Кстати, пора двигать, я сегодня работаю.

— А живешь в квартале?

— Да, и мне там нравится…

— Стеф и Лола работали на местных?

— Пип-шоу принадлежит Организации.

— Часто у вас девушек забивают, как скот, сводя счеты?

— Такого не было никогда.

— Или ты не в курсе. Сама сказала — в квартале не болтают лишнего…

Она начала скручивать второй косячок, больше не плакала, поглядывала искоса. Высунула язык, лизнула бумажку, заклеивая сигарету. И вдруг выдала с наскока информацию:

— Стеф и Лола явились в Лион искать Виктора. Я, кстати, тоже.

Сделала паузу, как будто собиралась с мыслями, хотя на самом деле ее интересовала моя реакция. Может, ждала, что я в ужасе вцеплюсь в лавку обеими руками? Может, все они так шизели? Но я всего лишь сказала философски:

— Не скажешь, чтобы бабы его не любили…

И замолчала, ожидая продолжения и уточнений. Она их и выдала — выпалила на одном дыхании:

— В Париже он запускал руку в кассу пип-шоу. Когда хозяин узнал, пришел в ярость. Понимаешь, любой, с кем Виктор встречается в этой жизни, тут же становится его лучшим другом до гробовой доски. Хозяин был его братом, благодетелем и все такое прочее. Что не мешало Виктору обворовывать его по полной программе. Когда все открылось, босс дал ему сутки на отдачу долга. И Виктор "приземлился" у меня в баре… Мы приятельствовали, но денег он у меня никогда не занимал. Потом уж мне сказали, что он был должен колоссальные бабки, почти всем. Тянет на подвиг, но это вполне в его стиле. Значит, он напел, что ему позарез нужны пять штук, что отдаст через неделю… В общем, прокомпостировал мозги. Он птица-говорун, трепом чего хочешь добьется. Самые недоверчивые попадались. Я дала ему деньги, он так благодарил — ну прямо весь изблагодарился: я и самая лучшая в мире, он и не любил никогда никого больше меня… Результат заезда: Виктор исчезает, испаряется. Не подает признаков жизни.

— Может, просто не мог.

— Уверена, что не знаешь его?

— Слушай, не доставай, а? Откуда такие мысли?

— А оттуда, что ты его защищаешь. Все, кого он поимел, защищают его, как бешеные течные суки.

— Он что, любит это дело?

— Охотится на все, что движется. Просто не может удержаться. Ему надо, чтобы все его любили. А бабы чтобы кричали, как оглашенные, когда он их обрабатывает. Виктор не спит спокойно, если он вставил девке, а она не попросила еще.

— А ты кричала?

— Этот сукин сын до меня и пальцем не дотронулся.

— Но адрес сменить заставил?

— Ну-у… У меня потом начались заморочки с деньгами. Запуталась… Тяжелая наркота, дорогие привычки… Знаешь, как это бывает… Я не могла забыть, что он меня так поимел, думала о нем день и ночь… Попадись он мне тогда — разорвала бы на куски голыми руками… В начале сентября узнала случайно, что он вроде в Лионе, приехала, но ни разу его не встретила… Успокоилась, нашла работу, приличную берлогу, останусь тут пока.

— А Стеф и Лолу видела в городе?

— Как-то в воскресенье вечером, в дежурной аптеке на Корделье, стояла в очереди за Лолой. Оказаться в пятистах километрах от Парижа и столкнуться нос к носу в аптеке! Мы поржали… Потом сравнили рецепты — оба были от одного клиента из заведения с улицы Сен-Дени, после бара он всегда ходил смотреть девочек. Раздавал чистые бланки, папаша у него был врач. Мы пошли, выпили… Потом виделись редко, потому что со Стеф у нас как-то не сложилось.

— Да, она была… крутая.

— Гадина она была и шлюха. Скажешь, нечего мертвых плохо поминать… Против ее занятий я ничего не имею, но прошмондовка она была та еще.

— Что им было нужно от Виктора?

— Лола тут ни при чем, все дело в Стеф. Она никого не любила, и уж никак не сутенеров. Виктор завелся, начал с ней "дружить" — пальцем не прикоснулся, и сработало: она съехала с катушек. Сама на него запрыгнула. Наверно, достал своим отростком до дна души, говорили, она даже смеяться научилась… странным смехом. Они тогда уже жили вместе с Лолой. Виктор переехал, стал занимать деньги у обеих, продавать их вещи, водить баб. Короче, все как всегда, по полной программе. А Стеф его не выгоняла, что бы он ни творил. А потом вообще исчез. Она думала, он позвонит, чтобы извиниться, или вернется… Мне Лола все это выдала. Кстати, он и ее имел. А Стеф все ждала… Когда узнала, что Виктор в Лионе, сказала Лоле: "Мы поедем, и я его убью!" Бритву раздобыла, представляешь?!

— Они его нашли?

— Нет, но напали на след, судя по всему… В какой-то момент они поняли, что его и другие люди ищут — чтобы открутить голову. Виктор умеет вляпаться и врагов заводит легко. Однажды Стеф заявилась ко мне, сказала, что все обдумала и надо поговорить… Виктора необходимо найти — немедленно! Зачем? Чтобы помочь, естественно! Видала? Она долго шуршала мозгами и решила: ей одной позволено иметь на него зуб… Сегодня он у нее Иуда, а завтра — уже Иисус Христос… Я ответила, что для меня тема закрыта.

Мирей здорово умела рассказывать. Красивый голос, мелодичная интонация. Я восторженно присвистнула:

— Ну и заводной же мужик этот ваш Виктор! Хотелось бы посмотреть…

Она потемнела лицом, пожала плечами.

— Не надейся перехитрить Виктора.

Во второй раз за последние сутки я поняла, что не до шуток.

Спросила:

— Стеф сказала тебе, что за люди охотятся за Виктором?

— Королева-Мать. Он снюхался с ней, как только попал в Лион, ну и достал ее по полной программе… Она хочет получить его голову в мешке. Меня это не удивляет — он всегда действует с размахом.

— Откуда эти сведения?

— Стеф раскопала. Они с Лолой закорешились с парнем, который много чего знает о ваших делишках, — араб, кажется…

— Где же он прячется?

Она развела руками:

— Ни малейшего понятия…

— Зачем ты все это мне рассказала?

— А так, люблю покопаться в дерьме.

Широченная ангельская улыбка, дырка вместо зуба с одной стороны, глаза с хитрецой, словно она готовит какую-то каверзу… Ей очень шло это порочно-веселое выражение мордочки…

Спеша под дождем в "Эндо", я почувствовала внезапное отвращение, захотелось убежать, исчезнуть из этой истории.

Стемнело. Повсюду мерцали огонечки — наступила ночь иллюминаций, и люди выставляли зажженные свечи на подоконники.

Я прибежала в заведение, вымокнув до нитки, без сил и в состоянии странного беспокойства.

Выражение лица Джино соответствовало случаю. Он был просто создан для похорон и траура. Я поздоровалась, не зная ни как себя вести, ни что сказать. Понимала, что все видят мою деревянность, Джино точно разозлится, но притворяться не было сил.

Роберта уже пришла. Вопила в кабинке.

Сбежать бы.

Вход, задрапированный красным, всегда оставался в полутени. В тот день он показался мне грязно-размытой темной дырой. Идеальное место, чтобы осознать: парижанки никогда больше не вернутся.

Джино испепелил меня взглядом.

— Считаешь, сегодня подходящий день, чтобы являться на полчаса позже в таком виде? Отлично выбрала время.

На этажерке за стойкой стоял готовый кофейник, я налила себе чашку, поставила на стол, чтоб остывала, взяла альбом с фотографиями штатных танцовщиц "Эндо". Роберта — на диванчике в суперпохотливой позе. Я — на высоких каблуках, с раскрытым навстречу огромному члену ртом. Стеф и Лола, застывшие перед объективом в пене кружев, затянутые в винил. Я вырвала две страницы, отложила их в сторону и спросила:

— Так кто сегодня работает?

Иногда на замену приходили знакомые симпатичные девки. Джино прошипел:

— Утром явились две малышки из салона с Гамбетты, но остаться не захотели. Да и нам они не подходят — класс не тот, танцуют плохо… Королева-Мать обещала прислать других. Сейчас — только ты и Роберта. Но она… не сказать, чтоб была в порядке…

Роберта не прекращала орать с самого моего прихода. Я удивилась:

— Мне вроде показалось, что она в боевой готовности. Даже здесь слышно.

— Сходи-ка к ней, по-моему, лучше девке отправиться домой.

В кабине № 1 было что-то от исповедальни — адской ее версии. Стены в темно-красных выпуклых бомбошках, как будто кто-то заблевал все вокруг сырым мясом. Узкое помещение с высоким потолком, разделенное надвое толстой черной решеткой. Клиент сидел ниже, освещение было тусклое, так что он мало что мог разглядеть из манипуляций танцовщицы. Все было устроено так, чтобы "выставлять на деньги".

Эту "приемную" я любила больше всего — поместиться в ней можно было, только поставив обе ноги на решетку и высоко задрав колени.

Подойдя к своей двери, я пошарила за подкладкой куртки, не нашла ключей и позвонила. Стоя на площадке, увидела соседку с парнем, который не был нашим соседом, — они беседовали о чем-то, и он явно смешил ее. Наконец Гийом открыл мне.

— Уже с работы?

— Осточертело.

— Тебя все-таки вышибут однажды. Будем тогда гулять вместе по городу.

Брат был дома один, сидел перед ящиком, играл: управлял гремящим болидом, собирался участвовать в заездах на трассе в Монако.

— Смотри, я всех сделаю. Стартую первым, а ты ведь меня знаешь — никому не дам себя обогнать.

На кухне я автоматическим жестом открыла холодильник и на сей раз угадала: Гийом явно был у мамы, принес мясо и пиво.

Я поставила мясо в микроволновку, думая о Мирей. Как она поправляла прическу машинальным движением, не прерывая разговора, грациозно поднимая руки над головой, подкалывая шпильку, возвращая на место выбившуюся прядь. Грудь тоже поднималась вверх, напрягалась, розы на ключице казались слегка выцветшими — должно быть, она сделала эту татуировку давно. Рисунок заходил на верхнюю часть груди, прятался под платьем. Кожа, покрасневшая от холода, — она ведь ходит полуголой зимой. "Повышает тонус" — так она сказала. В Мирей было что-то пьянящее, возможно, то, как она смотрела на вас: почти застенчиво опускала глаза, потом внезапно вскидывала ресницы, вглядывалась — напряженно, пристально — снова отводила взгляд. Ресницы невероятной длины вздрагивали, отмеряя ритм.

Переворачивая мясо, я спрашивала себя, что в ее болтовне может быть правдой.

"Дверь!"

На пороге кое-кто застывал в нерешительности, не зная, как скоротать остаток ночи.

Перед входом затормозила большая черная машина.

Как только из автомобиля вылезли четверо мужчин и женщина, всех как ветром сдуло. Слишком уж прямо они держались в это время суток, слишком слаженно действовали.

Женщина первой вошла в "Аркаду", четверо мужчин молча проследовали за ней, заложив руки за спину.

За исключением Мирей мы все ее знали. Мадам Ченг раньше владела самыми дорогими массажными салонами и барами со шлюхами по всему городу. Она была женой марсельского хирурга, и они вместе открыли роскошные заведения. Королева-Мать воспользовалась тем, что они плохо расстались, и, пока они делили собственность, наложила лапу на все их заведения.

Не сказать, чтобы она действовала в этой операции совершенно безупречно, зато суперэффективно.

Муж-хирург просто покинул город. Мадам Ченг попыталась кое-что спасти, но ни одна девушка не захотела снова работать на нее, потому что Королева-Мать с ними круто разобралась (может, это и слухи, но дыма без огня не бывает!). Да еще и легавые приняли ее сторону. И мадам Ченг переключилась на другой бизнес.

Эта маленькая сухая женщина со жгуче-черными, стянутыми назад волосами и темными бровями была настоящей Мадам, хотя внешне больше напоминала вертлявого парня.

Она никогда не приезжала в Квартал.

Из вновь прибывших только мадам Ченг не носила черных очков. Вошедших встретили тягостным молчанием.

Матье стоял посреди зала, убирая стулья на столы, чтобы подмести пол. Он на секунду прервался, покачал головой, как будто вошли случайные посетители, буркнул:

— Мы закрыты, уходите.

Мадам Ченг не сдвинулась с места, но ее спутники уселись за последний стол, где еще оставались стулья. Она отчеканила:

— Ты — закрываешь. Мы — остаемся.

Мы группой стояли у двери — Мирей, Жюльен, Гийом и я, — собираясь уходить, но, услышав реплику мадам Ченг, сели у стойки, не зная, как развернутся дальнейшие события.

В этот момент вернулся Саид. Широко улыбаясь публике, объяснил:

— Вы еще здесь? У меня бессонница. Слушай, Матье, я могу сварить себе кофе?

Свои часто оставались в баре после закрытия, чтобы выпить по последней и поболтать.

Саид уже прошел за стойку и только тут заметил, что мы не одни.

Матье взял свою щетку, подошел к незваной гостье, встал лицом к лицу с ней. Мадам Ченг ему в пупок дышала. Он наклонился и повторил очень спокойно:

— А по-моему, вы сейчас же отсюда уберетесь, потому что у меня много дел.

Молодец Матье, настоящий мужик.

Четверо подручных мадам тоже были ничего себе — невозмутимые, застывшие в картинных позах вокруг стола. Никто бы не сказал, куда они уставились из-за стекол темных очков.

Мы пятеро у стойки были напряжены, но тоже сохраняли неподвижность.

В таких ситуациях, когда одна группа противостоит другой, люди внезапно сплачиваются, нечто внутри них требует разрешения, облегчения, всем хочется взрыва, страх преобразуется в ярость.

Мадам Ченг только улыбнулась гнусной сладенькой улыбочкой и уронила:

— Я хочу видеть главную.

Матье покачал головой:

— Здесь ты не у нее, а у меня! Уходи.

Вместо ответа она разразилась громким хохотом, слегка откинувшись назад всем телом. Головорезы тоже сочли нужным оскалиться.

Мадам Ченг успокоилась так же внезапно, как развеселилась, чем очень впечатлила меня.

Она повернулась ко мне и спросила дружески-небрежным тоном:

— Ваши девушки сказали мне, что двух танцовщиц уже разрезали на куски… Недурной бизнес, особенно если нужны деньги на порошок. Но я удивлена такой неосторожностью…

Саид подскочил к ней:

— Старая шлюха, тебе же велели убираться…

Спусковой механизм сработал — началась заварушка.

Охранники мадам Ченг вскочили, с грохотом роняя стулья.

Один из них схватил Саида за волосы, подтащил к стойке, ткнул лицом в пивную лужицу, держа пистолет у затылка.

Другой оседлал Гийома, целясь ему в лоб из револьвера.

Матье дернулся, собираясь схватить что-то под стойкой. Выстрел, запах пороха, брызги стекла от разбившихся бутылок. Матье выпрямился, а двое горилл встали по обе стороны от двери, взяли на мушку весь зал, следя, чтобы присутствующие сохраняли спокойствие.

— Повернись, грязная шлюха! Покажи-ка мне свою задницу… Наклонись, мерзавка! Давай выставляй хозяйство напоказ… Потекла уже, отсюда вижу.

Папашка визжал, подпрыгивая на своем табурете, потом захрипел, как в агонии, и я бросила на него взгляд через плечо. Все, готово: на конце его багровой сардельки выступили белые капли.

Я взглянула на зеркала, чтобы понять, где есть клиенты. Странно — все флажки подняты…

Суббота — ударный день. И все-таки редко когда все восемь кабинок бывают заняты одновременно, пожалуй, это вообще первый такой случай!

На экране видюшника разложенная на столе девица отсасывала у типа, который управлял ее головой, а другой, пристроившись между ляжками, обрабатывал красавицу сзади. Мне всегда нравилась эта сцена.

Режиссер промахнулся только с музыкальным сопровождением — мелодия была грустной, а певец ныл, завывая: "Я прекрасно могу обойтись без тебя".

Я облокотилась на обтянутый красным мехом пуф, стоявший в центре дорожки, отклячила задницу и начала ласкать себя поверх трусиков. Наряд — черные кружева — очень подходил для субботы. Перевернулась, встала, медленно уронила на пол рубашку, томно провела ладонью по животу. Пальцы медленно поползли к трусикам.

И тут раздался этот вопль. Пространство вокруг меня мгновенно взорвалось, я кинулась прочь из зала. Кровь стучала в висках, кишки едва не вывалились наружу, сознание готово было отключиться от дикого ужаса, а в голове истерически билась догадка: "Он вернулся. Он в кабинке, с девушкой. С той, новенькой, любительницей пирсинга. Убивает ее".

В коридоре я врезалась в Кэти. Вход в заведение остался слева. Двери всех кабинок распахнулись одновременно.

Оттуда вышли восемь громил с пистолетами и мгновенно, как балетные артисты на репетиции, разошлись по залу на позиции. Я увидела, как двое направили оружие на меня, двое других взяли на мушку Кэти, третья "двойка" прицелилась в Джино. Руки вытянуты под идеально прямым углом к телу… Двое оставшихся приклеились к стене по обе стороны от красного занавеса, прикрывавшего дверь. Подбородки высоко подняты, застывший взгляд, галстуки, волосы гладко зачесаны назад…

Все это время, пока мы соображали, в какое жуткое дерьмо вляпались, новенькая продолжала орать, срываясь на визг. Не в силах шевельнуться, мы смотрели в узкий темный проход к кабинке № 4. Крик превратился в задушенный хрип вперемежку с рыданиями. Из тени выдвигался человек. Надменная, нарочито замедленная поступь, угрожающее выражение лица, длинное, в пол, пальто, поблескивающие затемненные стекла очков. Молча, явно наслаждаясь ситуацией, он вышел в центр комнаты, под свет софитов.

В руке незнакомец подбрасывал что-то маленькое и блестящее.

Что это за "игрушки", я поняла, когда в зал наконец вывалилась танцовщица. Ее крепкие ляжки, выбритый лобок и пышные сиськи были вымазаны кровью. Этот урод вырвал из ее тела все кольца и теперь гремел ими, перекатывая в горсти. Увидев нас, окаменевших от ужаса и совершенно беззащитных, девушка, рыдая, рухнула на колени, скрючилась, то зажимая обеими руками раны в промежности, то поднося окровавленные липкие пальцы к глазам и вопя во все горло.

Главарь, утомленный рыданиями, раздраженно дернул подбородком, и один из подонков со всего маху ударил ее ногой в челюсть. Девушка притихла, тихонько поскуливая и глотая слезы. Подойдя к нам с Кэти, ублюдок заговорил:

— Три дня назад убили двух девушек, а с вашей безопасностью по-прежнему не все в порядке… Не скажешь, чтобы подход был серьезным…

Мерзавец как будто даже сожалел об этом. Он чеканил слоги, растягивая слова, изображал заботу. Я с ужасом заметила на колечках кровь и волосы. Воздев руки к потолку и закатив глаза, он продолжил свой монолог:

— Старая сумасшедшая п…да послала этих несчастных на бойню. А теперь и вас толкает на смерть. Нет, она не хочет договариваться с нами, ничего не желает слышать… Играет в крутизну…

Я стояла очень прямо, обратившись в слух. Направленный прямо в грудь ствол пистолета заставлял чувствовать себя в невесомости. Все остальное происходило как в кино, на заднем плане, я понимала — и только это сейчас имело для меня значение, — что могу сдохнуть, если убийца нажмет на курок. Совершенно реально и одновременно абсолютно невозможно. Я даже не боялась, просто закаменела, загипнотизированная черным глазком пистолета, балансируя на грани реальности. Он спросил:

— Вы понимаете, что опасный маньяк убил ваших подруг? Что он на свободе и Организация его защищает? А может, и платит, наживаясь на съемках, которые так дорого продаются… Эта бедняжка могла бы уже валяться дохлая в кабинке! Это, по-вашему, нормально?

— Честно говоря, пока вы не явились, меня это как-то…

Я отвечала ему небрежно-расслабленным тоном — как будто болтала с Жюльеном у стойки бара в "Аркаде". Слишком много пистолетов, слишком много мужчин в черном, слишком громкий плач скорчившейся на полу Греты. Я почти отсутствовала в реальном мире, боялась ляпнуть глупость, спровоцировать его. Человек в очках улыбнулся, приобнял меня за плечо. Он был ниже ростом, но и это забавное обстоятельство не лишало его ощущения собственного высокомерного превосходства. Он произнес — очень серьезно, — как будто хотел успокоить, утешить:

— Теперь все изменится.

Потом повернулся, прошел ко входу, остановился, не переставая улыбаться, скрестил руки на груди, кивнул.

Шесть пистолетов одновременно пришли в движение — грациозно, почти замедленно.

Они разрядили оружие в Джино (все время, пока длился этот абсурдный спектакль, он не сделал ни малейшей попытки оказать сопротивление), его руки взметнулись вверх, тело затряслось, как если бы он вдруг превратился в жуткую окровавленную марионетку, потом грохот смолк, и тело рухнуло на пол.

В наступившей мертвой тишине главарь провозгласил:

— Теперь я — хозяин.

И они ушли.

Разрыв во времени сомкнулся: мертвый Джино лежал на ковре, а мы трое зашлись в крике.

Матье и Серж задвигали тяжелые железные засовы, блокировавшие ставни. Бар только что закрылся.

Соня, на удивление молчаливая, расслабленно ходила между столиками и баром, носила стаканы, полные пепельницы, смятые сигаретные пачки.

Мертвецки пьяная Кэти заснула на банкетке. Она даже не переоделась после "Эндо" и как никогда напоминала маленькую девочку, которую родители потащили за собой на ночную вечеринку. Она громко сопела, в глубине черной пещерки широко раскрытого рта виднелись испорченные зубы.

Рядом с ней сидел глубоко задумавшийся Саид. Челюсть закаменела от напряжения, на висках проступили вены, скрещенные руки — на коленях.

Мирей играла на бильярде. На ней было платье в стиле "вестерн", кажется, замшевое; полностью сконцентрировавшись на игре, она кружила вокруг стола под стук шаров.

Когда мы с Кэти вернулись от легавых, Мирей уже ошивалась в "Аркаде". Весь вечер я ощущала ее присутствие за своей спиной — она была потрясена, возбуждена смертью и очень нежна со мной.

Почти все освещение в баре вырубили, горели только лампы над стойкой, отражаясь в рядах бутылок и стаканов. Музыку тоже выключили, разговоры вели вполголоса.

Даже полицейские, с которыми мы вынуждены были общаться всю вторую половину дня, вели себя вполне пристойно. И совершенно отстраненно. Я слышала, как в соседнем кабинете что-то вопит Кэти, потом она успокоилась, мы подписали какие-то странные показания… Все это время я ждала, что нарисуется Королева-Мать и вытащит нас. Но она не показалась.

Ее вообще никто и нигде не мог найти.

Сидя рядом с Гийомом на банкетке напротив спящей Кэти, я наблюдала, как Матье методично составляет стулья на столы. Я тесно прижималась плечом, рукой и ногой к брату, чувствуя тепло его тела. Я много выпила и "поплыла", дыхание Гийома проникало в меня, обдувало кожу.

Я чувствовала себя просто замечательно — наступила полная расслабуха.

Соня подметала — тщательно, методично, не пропуская ни одного окурка.

Вряд ли кто-то из нас будет по нему скучать, и все-таки странно, что Джино так умер.

Девушку с кольцами, которую никто не знал, отвезли в больницу. Там сказали, что раны у нее хоть и страшноватые, но не опасные для жизни.

И все-таки самым странным, почти диким, оставалось отсутствие Королевы-Матери. И никто не мог нам объяснить, что же, черт бы все это побрал, происходит.

Мы были на редкость спокойны, почти заторможены.

Душа у меня болела, и я тем острее чувствовала счастье от того, что Гийом рядом, а значит, все утрясется.

— Он ее ни в грош не ставил, обращался как с сукой. И я в конце концов взорвался, не мог ему спустить. Она, кстати, прекрасно знает, что выбора у меня не было.

Мы сидели в машине у Чекинга. Остальные разошлись, а меня Саид задержал, потянув за рукав, сказал — надо поговорить.

В первый момент я, как обычно, насторожилась — решила, будет приставать, но потом поняла, что у него и в мыслях ничего подобного нет, отклеилась от дверцы, села поудобнее, хотя мне по-прежнему не нравилось, что я одна с мужиком в замкнутом пространстве.

— Он точно связан со смертью Стеф и Лолы, и она потому же исчезла, не хочет ничего знать. Даже не пытается защититься.

Он с силой ударил кулаком по стеклу, но тут же взял себя в руки, подобрался, как если бы внутренне сопротивлялся какой-то мысли. Я спросила:

— Ты это о Королеве-Матери?

Я просто хотела показать, что слушаю, что слежу за ходом его мыслей. Скажи я: "Брось, давай потанцуем, отвлечешься" (а меня так и подмывало!), это прозвучало бы неуместно. Он поудобнее уселся на своем сиденье и пустился в рассуждения:

— Этот сукин сын поселился у нее. При мне он всегда грубо с ней разговаривал, все время трогал. Хотел показать, что она не против. Ей было неловко, но она терпела. Я каждый раз на него натыкался, когда приходил к ней, и этот говнюк вел себя как распоследняя сволочь. Напоказ, понимаешь? То и дело навешивал ей, командовал: "Принеси то!", "Принеси это!", "Что за дрянь, давай другое!" или: "Ты что, издеваешься надо мной, специально нарываешься?" Когда я познакомился со Стеф и Лолой, сразу просек — они тоже его ищут. Не понимаю, что в нем такого… Королева-Мать, Стеф, Лола, Мирей… Наваждение, порча какая-то…

— Он их просто трахает и, говорят, делает это классно. Ты с ним сцепился?

— Однажды я к ней зашел, а он начал издеваться: "Ты почему ни разу ее не употребил? Всех обрабатываешь, а ее нет… Тебе вроде не нравится, что я ее пользую? А ка-а-к она вопит при этом! Хотел бы я, чтобы ты глянул, как она любит моего птенчика. Да и малышка Стеф тоже — эта шикарно работает, стоя на коленках. Да вообще, все они хороши". И я его уделал, вбил зубы в глотку засранцу. Потом ушел, оставил его валяться, но предупредил, что, если он не угомонится, я вернусь и доведу дело до конца. Тут она закатила мне сцену, разоралась, что я ничего не понимаю, не знаю, что между ними, и не имел права так с ним поступать. Она не поверила, когда я сказал про Стеф, ничего не хотела слышать про его делишки и про то, что он про них про всех болтал. Велела убираться, орала, что больше не хочет меня видеть… Через несколько дней он свалил от нее. Не знаю, что он натворил, но она его повсюду с собаками искала. Она со мной не разговаривает, но я все равно думаю, что поступил как надо. Понимаешь?

Я кивнула в знак согласия. Момент для философских рассуждений был явно неподходящий. Он продолжал:

— Она окончательно рехнулась… Ту дешевку, что явилась в "Аркаду" и так выпендривалась, она бы еще две недели назад уничтожила за одно то, что дорогу перешла на нашей территории. А тут спустила… Они устраивают в "Эндо" стрельбу, а она исчезает… Стеф и Лола работали на нее, а она и пальцем не пошевелила, чтобы найти того, кто их…

Я промолчала. Да и что тут было говорить… Доза веселила кровь, я едва могла сосредоточиться. Ужасно хотелось спать.

Саид встряхнулся, сказал будничным тоном, как если бы мы просто припозднились:

— Тебе пора, да и я должен идти, Лора не выносит, когда я поздно возвращаюсь.

— Не знаешь, кто такой Шон Пенн?!

Я зашла за Мирей в бар к концу ее смены. Мы шли и болтали — вернее, говорила она, а я слушала вполуха, то и дело рассеянно подавая реплики, например: "Конечно, знаю, но мне на него плевать!" Мирей держала в голове чертову прорву живо занимавших ее вещей, до которых мне не было дела, а говорила она так много, что я и половины бы не запомнила.

Общаться с Мирей было все равно что слушать радио в режиме "нон-стоп": мозг привыкает, живет своей жизнью, решает маленькие проблемы, временами реагируя на внешние раздражители.

— Думаешь, где он?

— Кто?

— Да Виктор же! Интересно знать, что он задумал…

Облокотившись на широко расставленные локти, Мирей любовалась своим отражением в зеркале за стойкой.

— По-твоему, он все еще в городе?

Она не слушала, роясь в карманах в поисках зажигалки, потом заявила — на полном серьезе:

— Стеф и Лола… Думаю, это Саид.

— Все может быть…

— Да нет, правда… Тебе разве это в голову не приходило?

— В общем, нет.

— Но это же очевидно, все — одно к одному…

По правде сказать, я побаивалась теорий Мирей — она слишком уж вольно обращалась с фактами, а жизнь научила меня распознавать придумки.

Вошла Соня. Бросила вещи на табурет рядом со мной, причитая: "ПИсать, пИсать, пИсать, пИсать!.." — и отправилась прямиком в сортир, махнув рукой вместо приветствия — мол, расцелуемся потом!

На Соне был коротенький свитеришко, узкий, почти тесный — он очень аппетитно обтягивал ее большие сиськи. Мне это, кстати, очень нравится.

А Мирей все рассуждала и прикидывала:

— Он достаточно испорченный, чтобы сотворить такое… В нем есть что-то такое… Я чувствую… очень романтичное и одновременно отчаянное… Согласна?

— Ладно, а мотив?

— Те, у кого есть мотив, кожу со своих жертв не сдирают, сама подумай, так поступают чокнутые. А Саид чокнутый. Нет?

— Вот уж не знаю.

— А я чую — у меня интуиция. Ну что, пойдем сядем?

— Пусть нарисуется, сволочь, я ему плюну в рожу… молча… И больше ни слова о нем при мне!

Вот так: разговор о чем-то другом, и вдруг — всплеск эмоций, мгновенный выброс адреналина в кровь, проклятия в адрес Виктора.

— Скажи, в Париже вы были вместе?

— А ты что, нашептать кому-то хочешь?

Мы сидели в ее крошечной белой кухне, собираясь расчленить блок травки. На электрической конфорке грелся нож, жалюзи были закрыты для конспирации. Да Мирей их вообще никогда не открывала — даже если не делала ничего противозаконного. Что вы хотите — квартира-то на первом этаже, кто угодно может остановиться и заглянуть с улицы…

Она потерла переносицу, как будто у нее защипало в носу, и вернулась к разговору на излюбленную тему:

— В башке у человека, который не ширяется, никогда не изменяет подружке и никогда не врет, может много чего булькать. Но уж если все это ебнется — мало никому не покажется…

Мирей встала, проверила нож и достала из ящика чистую тряпку, чтобы удобнее было направлять лезвие. Она вбила себе в голову, что должна убедить меня в виновности Саида. Вообще-то, это был просто повод поговорить о нем — что-то в этом парне влекло ее и тревожило.

Мне слегка поднадоела эта бесконечная туфта, и я сказала:

— Греют, кстати, не нож, птичка моя…

И разлила по стаканам липко-сладкий портвешок, который Мирей брала в арабской лавочке в подвале своего дома по тридцать франков за бутылку.

Мирей всегда сооружала на голове строгий маленький пучок — этакая девочка-умница, балеринка с тонкой шейкой. Она собрала крошки на листок и протянула мне, чтобы я свернула косячок. Потом начала развешивать дозы на крошечных, с малюсенькими позолоченными гирьками, весах. Как девочка, играющая в магазин…

В ставни постучали, и я открыла дверь Жюльену — он заранее предупредил, что заберет свою часть товара (цены Мирей были вне всякой конкуренции). Жалюзи поднимались и опускались автоматически, достаточно было нажать на кнопку, вот только происходило это с гребано-замедленной театральностью — так ползет вверх занавес над сценой.

— Вы уже знаете про "Аркаду"?

Жюльен храбрился, но глазки бегали, страх в них плескался.

— Они приходили… Все сожгли… Пожарные только что уехали… Я оттуда…

Мирей весело оскалилась:

— Ты там был?

— Ну да, и Саид, и я, и Гийом, и Матье, и Соня… Все были.

— Их мы видели тогда вечером?

— Да не знаю я, они все на одно лицо… Босса точно не было, так, шелупонь всякая… Работали очень спокойно — заранее все спланировали, организовали… Ничего не скажешь — профессионалы…

— Внутри кто-то был?

— Нет, они всех вывели. Потом вылили горючку, бросили спичку, запрыгнули в машину и — аля-улю…

— А легавые что, в жмурки играют?

— Один клиент сказал Соне, что полиция вмешается только после того, как люди мадам Ченг сделают всю грязную работу. Зеленый свет дадут с самого верха… Мы не все знаем… Но они точно между собой сговорились… Когда легавые приехали, у них на рожах ни злости, ни удивления не было. Как будто так и надо…

— И вы ничего не сделали?

С момента прихода Жюльена я не промолвила ни слова, но тут разозлилась и взорвалась:

— А чего ты от них хотела? Что там защищать? Все принадлежит Королеве-Матери, а ее три дня никто в глаза не видел… Ввязаться в смертоубийство ради гребаного бара, где даже дерьмо и то чужое?!

Жюльен подлил масла в огонь:

— Да мы и не потянули бы… Чего уж там говорить… Они нас почти закопали… Видела бы ты…

Мирей вернулась к своим весам.

— Новые хозяева, мать их… Вы бы уж сразу легли под них…

Тон был презрительно-высокомерным — так разговаривают женщины, жалуясь, что дорогой мало зарабатывает, хотя сами они вообще ни черта не делают.

Я все глубже погружалась в тишину. Все безысходно. Запутано. Необъяснимо. Я тонула, на меня накатывал смутный страх, я чувствовала что-то, чего не могла видеть, в горле стоял комок томительного ужаса, и, стоило ему шевельнуться, ужас литрами сочился из пор.

Закономерное поражение, начало маленького Армагеддона.

Пройти надо было всего несколько шагов — далеко мы не ходили. Вскарабкаться по трем лестницам, пересечь две улицы. Жюльен скрутил себе косяк на дорожку, и мы вышли.

Отправились к Матье. Жюльен уже несколько дней жил у него.

Мирей собиралась с нами, мы уже стояли на тротуаре, но тут зазвонил телефон, она задержалась на несколько минут, потом вышла сказать, что остается, потому что "кое-кто должен прийти, так что увидимся потом". Все вокруг напоминало мне декорации брошенного киношниками павильона. Покосившиеся дома пугают, их как будто забыли снести после съемок, в которых я не участвовала. Голос Жюльена доносился откуда-то издалека.

Улица Пьер-Блан в самом ее начале выглядела до безобразия нормальной. Странно, но я вдруг вспомнила, по какой-то дикой ассоциации, как выглядели на фотографиях ноги девушек — ни одной раны. Сотни раз я бегала по этой улице — все на месте, и невозможно поверить, что здесь произошло нечто из ряда вон выходящее.

Мы долго стояли на холоде, засунув руки в карманы, не зная, что сказать друг другу.

Обгоревшая, оторвавшаяся, болтающаяся вывеска, входы с обеих сторон, пол, засыпанный мусором. Столько потрав за такой короткий срок… Стекла полопались и вылетели от жара, банкетки обуглились, бар почернел и осел.

В конце концов я сказала:

— Не слишком красиво…

Жюльен, успевший взять себя в руки, съехидничал:

— А банкет в разгаре…

Пожав плечами, он отвернулся от "родного пепелища" и произнес нечто вроде эпитафии:

— Через несколько месяцев большинство из нас будут работать на них… Все всё забудут. С победителями всегда одна и та же беда — слишком задирают нос, когда начинают…

Весь вечер мы протусовались у Матье, в его квартире "мальчика — умелые руки" — повсюду этажерки и другая мебелюшка, придуманная и собранная воскресными вечерами. Много выпивки, рваный разговор, каждый тянет одеяло на себя…

Мужская часть общества возбужденно обсуждала ответный удар и меры защиты. В их разговоре участвовала Соня. Я чувствовала себя неприкаянной.

Села рядом с Гийомом, прижалась плечом к его плечу. В руке он держал кружку пива, но ни разу даже не отхлебнул из нее.

Потом он сказал:

— Слишком шумно, не могу больше…

Я кивнула, соглашаясь.

— Черт бы побрал эту жизнь! Как же все быстро происходит… Всего-то ничего, три песчинки — и готово дело, сейчас все взлетит на воздух.

Мы помолчали, отхлебывая из своих стаканов, глядя, как беснуются остальные.

— Будущие солдаты гражданской войнушки… Ты, надеюсь, не ввяжешься в драчку?

Гийом покачал головой, мрачно усмехнувшись:

— Ни за что. Я уеду с Матье. В Новую Зеландию. Он твердо решился и позвал меня. Двинем, как только документы будут готовы. Мне позарез необходимо оторваться, я и месяца не выдержу в этом проклятом квартале!

Я решила, что обязана поддержать его.

— Увидишь чертову прорву матчей по регби, потом расскажешь…

Пауза. Антракт. Внезапно опустившийся занавес тяжелой тоски. Я никогда не думала, что мы расстанемся. И промолчала об этом, потому что сказать было нечего.

Чувствовала, как соприкасаются наши плечи, и молчала.

Из всех событий, случившихся в эту зиму, — а я наверняка еще не огребла по полной программе! — этот удар оказался самым жестоким. Неосязаемая расцепка, неожиданный выход из боя.

Я встала, чтобы взять еще виски, и услышала, как Соня забивает гвозди:

— Не говори так о Королеве-Матери, подонок, она слишком долго тебя кормила… Не нужно ее ждать — необходимо дать отпор, зачем облегчать им жизнь? Сожжем все, что принадлежит этим гадам! Хватит трех бидонов горючки, чтобы уничтожить все их поганые заведения вместе с девками!

Я вдруг вспомнила, как Соня готовилась" сменить веру" несколько дней назад… Пустой треп, самозащита, но такая фанатичная! Она меньше нас всех готова была принять происходящее, смириться с тем, что предпринимать ответные шаги поздно.

Соне возразил Жюльен:

— Мы всегда делали, что прикажут сверху. Ну, грохнем мы сейчас пару-тройку их людей, отпора-то все равно не получится!..

Соня ударила кулаком по столу, надвинулась на него, пылая ненавистью и решимостью:

— Оставайся подстилкой для педработников, дурак, это твое дело! Но я им не спущу…

И она щелкнула ногтем большого пальца по верхним зубам.

За ее спиной толпились разгоряченные будущие снайперы.

Я налила себе виски до краев, чтобы не вскакивать с места каждые пять минут. Я слушала все, что говорилось вокруг, но это больше не казалось мне таким уж важным. Вернулась к Гийому, снова села рядом, чтобы чувствовать тепло его тела. Он тоже молчал, склонившись над нетронутым пивом.

Я медленно цедила виски.

Гийом встал.

— Я ухожу. Ты со мной?

Я кивнула.

Теперь, зная, что все кончено, я еще острее чувствовала нашу близость, неразрывную связь, единение. Я пожала всем руки, каждый что-то говорил мне, но я была слишком пьяна и оглоушена, почти ничего не слышала, не понимала, бормотала в ответ всякие глупости.

Жюльен сказал что-то забавное. Гийом рассмеялся. Я ждала, стоя у двери, и смотрела, как он хохочет, закидывая голову. Лицо его сияло.

Я проснулась рано после ночи без снов. Провела языком по щелям в кариесных зубах. И стала ждать, когда встанет Гийом.

Я позвонила Мирей в бар — узнать, когда она заканчивает, и предупредить, что зайду за ней.

Хозяин ответил, что она больна и не работает сегодня.

Я позвонила домой, номер был занят, и я отправилась к ней пешком.

Ставни были закрыты, я постучала, и в этот момент почему-то подумала: "Чем это она вчера была занята, кого ждала?"

Жалюзи медленно поползли вверх, на полпути я нагнулась, чтобы проскользнуть внутрь, иначе никакого терпения не хватило бы.

Выпрямилась по ту сторону, уже в комнате. Это не Мирей. Я отшатнулась — смутный страх дал команду прежде, чем мозг переварил информацию.

Мой ужас заставил незнакомца улыбнуться.

— Бояться нечего — мы пока недостаточно хорошо знакомы, чтобы я на вас покусился.

Жалюзи опускались, а он насмешливо скалил зубы.

— Полагаю, ты — Луиза?

— Я пришла к Мирей, но могу…

— … можешь подождать ее, она сейчас вернется — вышла за покупками, очень рад, я — Виктор…

Тихий щелчок — жалюзи встали на место. Первая мысль при взгляде на него — "неплох", потом, как только он назвал имя, — "ага, все ясно…". Пожала ему руку (какая теплая ладонь!), произнесла:

— Мне много о вас рассказывали…

В ответ — гримаса радостного удовлетворения.

— Не слишком хорошее, надеюсь…

— Все намного сложнее. Мирей скоро вернется?

— Уже идет, садись, она будет рада тебя видеть. Вчера она говорила о тебе, пела дифирамбы. Я как раз варил кофе, хочешь чашку?

— Куда она пошла?

Я неуютно чувствовала себя в этом замкнутом пространстве с незнакомым парнем. К тому же здесь мало света. Меня поймали и принуждают, воздуха не хватает. Что за черт — никто никогда не бросался на меня с наскока, а я чего-то опасаюсь, сижу на самом краешке стула, вцепившись в сиденье руками, готовая в любой момент сорваться с места?! Умом понимаю, что ничего не случится, но успокоиться не могу, со мной всегда так. Я ждала Мирей с лихорадочным нетерпением.

Я была благодарна Виктору за то, что он не приближается, даже чашку протянул издалека, потом сел в кресло и, не глядя на меня, болтал только о Мирей:

— Она сказала, что много чего тебе наговорила, надеюсь, ты позволишь мне изложить собственную версию…

— Мне и дела нет…

В то утро была отличная погода.

Я постучала, и жалюзи мгновенно скользнули вверх. Я присела на корточки, подтолкнула к нему пачку:

— Заходить не буду, и так совсем выбилась из графика…

— Ты и вчера торопилась, входи, дай мне выразить тебе благодарность.

Виктор сидел на корточках по другую сторону порога, говорил вкрадчиво, был так убедителен…

— Давай, мне остохренело сидеть тут одному, в этой пещере!

Мы поднялись одновременно.

— Что, я такой страшный?

— Вовсе нет, но я думала, ты не хочешь светиться в окрестностях средь бела ДНЯ?

— Вот именно! Так что я рискую своей шкурой… Ну что, всего на пять минут…

Он был очень убедителен, и я вошла, потому что не знала, как отказаться.

Страх вернулся на одно маленькое мгновение, когда за моей спиной щелкнула задвижка.

Никто никогда на тебя не нападал, ему просто надоело сидеть одному взаперти, и вчерашний день так здорово прошел, он не понимает, почему вы не можете просто спокойно поговорить и выкурить по косячку, ну-ка, глотни воздуху, расслабься, доверься, все будет путем… Люди не думают об ЭТОМ без продыху, ты — да…

Я без устали промывала себе мозги, чтобы ослабить удавку страха.

Прошла за Виктором в глубь квартиры, к кухне, не очень-то и слушая, что он говорит, потому что все было плохо — слишком далеко до двери, да и жалюзи опущены. Мне приходилось делать над собой чудовищное усилие, потому что я чувствовала благодарность к этому человеку — за то, что помог развеяться, за то, что говорил не о гребаных дерьмовых проблемах этой гребаной жизни в эту гребаную зиму, когда мне так не хватало легкости и веселья.

Я подошла слишком близко всего раз.

Он стоял у шкафа, спиной ко мне, и я обошла его сзади, чтобы сесть за кухонный стол, он обернулся, шагнул ко мне, я инстинктивно отпрянула.

Виктор схватил меня за плечи, толкнул на стол, зажал рот ладонью, другой приставил к горлу нож (он только что достал его из ящика), прямо к кадыку, и мне показалось, что кожа расходится под лезвием, а он раздвинул мне ноги ногами, я попыталась укусить его за руку, но ничего не вышло, ладонь оказалась совсем гладкой и была слишком плотно прижата к моим губам, чтобы я не кричала, так что он легко удерживал меня, а мои ноги болтались в воздухе, и он склонился надо мной, улыбаясь, и спросил:

— Ну, и что ты теперь скажешь?

Я почувствовала, как что-то во мне сломалось, пронзительный страх забрался в позвоночник, пополз по спине, я оттолкнула Виктора из последних сил, потому что не могла выносить прикосновения, и мне было плевать, порежет он меня ножом или сдерет заживо кожу… Единственное, что я сейчас знала — он СЛИШКОМ близко, и если не уберется сию же секунду, я задохнусь и сдохну, так что мне удалось вырваться.

Он снова поймал меня, потому что я впервые встретила мужика, способного так ударить женщину, и у меня не было преимущества неожиданности: он ударил меня в скулу, я почувствовала, как хрустнули кости, и тут же последовал хук в живот. Он бил с бешенством и прицельной точностью. Согнувшись пополам, я упала навзничь.

Он снова оказался на мне: убрал нож и схватил за волосы, все так же спокойно улыбаясь и на сто процентов уверенный в собственном превосходстве. Я открыла рот, чтобы закричать, и он снова ударил, припечатав меня к полу.

— Не стоит шуметь… Скажи мне, чего ты боишься… Тихонько… Что тебя так пугает?

Я снова попыталась его укусить, но, как бы я ни дергалась, какую бы силу ни прикладывала, мне едва удавалось его задеть, ничего не выходило, он все время брал верх. И чем сильнее я отбивалась, тем тяжелее он давил на меня, тем шире улыбался.

— Ты шикарно дерешься… Чувствуешь, как я завожусь, оттого что ты не хочешь и пытаешься смыться, чувствуешь?

И я действительно чувствовала, что портки у него вот-вот лопнут, как будто здоровенный камень "чертов палец" засунут в ширинку.

Еще одна такая же яростная и столь же безнадежная попытка отбиться, и вот уже его рука расстегивает пуговицу на моих джинсах. Я ерзала на полу, пытаясь вывернуться, отползти назад, как жаба, а он давил все тяжелее, и я не могла поверить, что ему удастся содрать с меня штаны, спустить их до щиколоток, добраться до трусов, сорвать и их одним движением, а потом раздвинуть наконец ноги.

Я отбивалась, нанося ему удары, извивалась под ним, надеясь выскользнуть.

Он помог себе рукой, резким толчком, попал наконец туда, куда так стремился, а я даже не закричала, потому что знала, что умру от этого.

Еще один толчок, такой же резкий, как первый… Он как будто искал что-то внутри меня.

Я так и лежала, не двигаясь, до самого конца. Когда он встал, перекатилась на бок, посмотрела на пол, думая обнаружить кровь — внутренности-то наверняка изодраны в клочья. Странно, на ковре не оказалось ни пятнышка. Но я же точно чувствовала, как растягиваются и рвутся органы, без которых не выжить, как растекается подо мной лужа крови. Я села, чтобы проверить, и что-то теплое потекло по ногам, но на пальцах оказалась всего лишь сперма, его белая вязкая слизь, слегка розоватая — так, намек на цвет, почти ничего.

Я сидела на диванчике, поджав под себя ноги, и мне казалось, он все еще внутри. Его обжигающая отметина внутри меня, вездесущая и такая болезненная. Мне показалось, я буду носить ее всегда, как вечное позорное клеймо.

Виктор держался на расстоянии, спокойный, довольный и очень мирно настроенный, я это чувствовала. Присев на корточки перед музыкальным центром, начал рыться в кассетах, перебрал все и в конце концов спросил:

— Что хочешь послушать?

Для него явно ничего не переменилось. Разве что взгляд. Так на меня никогда не смотрели. Как будто он извергся внутрь меня, чтобы пометить территорию. Хотела я того или нет, но в моем животе отныне поселилась крепкая и вполне реальная связь между нами.

Во мне поднимались гнев и смятение. Сильный гнев и безмерное смятение. Я молчала.

Тебе нечего сказать, потому что ты точно знала, что такое может случиться, когда шла сюда. Нет повода для жалоб. Слишком поздно.

Он наконец нашел нужную кассету, вставил ее в магнитофон. Увеличил громкость и вдруг вспомнил:

— Вообще-то я приглашал тебя на косячок…

Он подошел, дотронулся до моей щеки и сказал:

— Завтра она почернеет… Злишься? С тобой иначе было нельзя. Я тебя хотел и знал, что ты тоже хочешь, а еще я точно знал, как к тебе подступиться…

Жизнерадостный тон, нежная и веселая самоуверенность. Я почувствовала себя дура дурой, потому что сидела, как молчаливая колода, на диванчике. Я встряхнулась.

— Я ухожу и тебе советую сделать то же самое — пока Мирей не вернулась…

Откуда у тебя этот голос обделавшейся соплячки? Завязывай, все было совсем не так ужасно, ты просто слишком много думаешь, а крови-то не было, ни одной капельки. Давай поднимайся и сваливай.

Я встала, чтобы одеться, а он сел. Ноги раздвинуты, руки сложены на груди, взгляд — удивленный.

— Значит, ты такая? Я тут в лепешку расшибаюсь, чтобы тебя расшевелить, а ты на пять минут не хочешь задержаться?

Я в этот момент как раз застегивала последнюю пуговицу на джинсах. Рука замерла, я подняла голову:

— Знаешь что, мудак ты разнесчастный, мне не смешно… Тебе лучше сделать ноги, пока Мирей не пришла.

— Почему ты так хочешь, чтобы я свалил?

— Думаешь, тебе удастся ей впарить, будто все, что случилось, нормально и куда как мило?

— Ну да, тут важна сноровка. Вообще-то я не собираюсь ничего ей рассказывать.

— А я? Думаешь, буду молчать?

Он поднял голову, оторвавшись от травки, которую рубил, состроил удивленную рожу:

— Кое-чего я в тебе не понимаю: ты не дура психованная, я их узнаю с полпинка. Так что ты выдрючиваешься? Хочешь сказать своей подруге: "Мирей, этот парень, о котором ты мне так много рассказывала, знаешь, он ко мне клеится, завалил прямо на столе, просил вернуться завтра, мне так тебя жалко…"?

Ему было очень смешно.

Не дав мне времени ответить, он спросил:

— Есть сигаретка? Сядь, расслабься, отдохни, возьми травки…

Я колебалась, но он уже протянул мне бумагу для косячка.

— Скрутишь сама?

И я села, склеила листок, разорвала билетик, чтобы сделать фильтр. Конечно, он прав: я не посмею ничего рассказать Мирей. Я представляла себе сцену, которая могла бы разыграться между нами, а вслух произнесла:

— Нет, я ей не скажу. Нет никакого резона. Предпочту, чтобы ты убрался отсюда, правда, чтобы никогда больше не видеть твою рожу. Ты и представить себе не можешь, как я на тебя зла!

Он скрутил сигарету, отложил ее в сторону, молча подошел ко мне.

— Значит, ты меня ненавидишь?

Я отодвинулась, точно зная, что это пустой номер: внутри ничего не ёкало, не обрывалось, как раньше.

Он снова схватил меня, притянул к себе и улыбнулся, улыбнулся точно так, как делал это, когда был внутри меня.

— И долго ты будешь выдрючиваться? Я останусь у Мирей, потому что так будет удобнее. А с тобой мы увидимся завтра. Потому что ты умираешь от желания, чтобы я тобой занялся.

— Ты что, на самом деле веришь, что я снова сюда приду?

Я никогда ни с кем не разговаривала, стоя так близко. Нечто внутри меня сломалось, то нечто, которое так ужасно ЭТОГО не хотело. Оно было твердым, как скала, а теперь сломалось навсегда. Он вырвал его из меня и уничтожил.

Я заметила, как он взглянул на часы, проверяя, сколько осталось времени.

И я позволила ему снять с меня джинсы и свитер, как это делают с детьми.

Мы снова начали, он смотрел прямо на меня, и в его взгляде не было ничего доброго. Я пыталась понять, что чувствую и о чем думаю, и понимала: меня нет. Было все еще больно, но он двигался очень нежно, и я знала: да, мне больно, но скоро это пройдет. Меня как будто гладили изнутри, и я никогда никому не смотрела глаза в глаза, и меня тошнило от его губ… А может, я только воображала себе эту дурноту… И все-таки я не сопротивлялась, лежала тюфяком, позволяя ему действовать, я ждала, искала себя и не находила, я прижималась к нему, обессиленная, ничего не понимающая, потерянная.

Внезапно он понесся вперед на полной скорости и наконец взорвался.

Всю вторую половину дня я бесцельно кружила по кварталу, ощущая внутри обжигающую пустоту. Я не стала принимать душ перед уходом — подтерлась кое-как в сортире и думала, что избавилась от его метки в своем теле, но по ногам текло и текло. Столько раз я видела, как клиенты кончают, но и вообразить не могла подобного "удоя"!

На улицах я встречала знакомых, здоровалась, стараясь, чтобы все было как всегда, и точно зная, что все совсем не так, как всегда. Но они-то этого не знали…

Я ненавидела себя, в голове всплывали чудовищные картины: вот кто-то разбивает мне голову об стену, или разносит череп на мелкие кусочки выстрелом из ружья, или ударами камня превращает в кровавое месиво мясо и кости. И все эти ужасы я заслужила.

Так прошли часы, потом на площади Сатонэ я встретила Гийома.

— Черт, что случилось?! — крикнул он, подходя.

На секунду мне показалось, что брат по лицу все поймет, но он продолжал расспрашивать:

— Ты подралась? Говори, что произошло?

Только тут я поняла, что по щеке уже расплывается кровоподтек, и соврала, как плюнула:

— Обругала одного козла, предложила ему трахнуть мамашу, раз водит как мудак, а он выскочил и дал мне оплеуху. Я так и осталась торчать на тротуаре, как хуй в чистом поле, молясь, чтобы он поскорее отвалил. Такой верзила, я его сначала не разглядела…

Главное — не разболтать правду, Гийом все равно ничего не поймет, а если бы и понял, что с того?

Он прокомментировал:

— Здорово он тебя обработал, сволочь… Ты его знаешь? Встречала раньше? Где он живет?

— Нет, машина с марсельским номером, раньше я его у нас не видела.

— Гребаный марселец…

История, которую я втюхала Гийому, стала официальной версией и для других любопытных. Что-то вроде: "Не будем делать из этого проблему!"

Рассказывая свой "ужастик" Мирей, я думала только о том, как он развлечет Виктора.

Гийом спросил:

— Слушай, с тобой правда все в порядке, видок у тебя не очень?..

— Ничего, перетопчется… Буду теперь смотреть на рожу водителя, прежде чем открывать пасть.

— Пойдем, я хочу с тобой выпить.

Мы вошли в кафе на первом этаже Ратуши. Здесь пахло хлоркой, как в школьном буфете.

Я сидела рядом с братом и чувствовала, как запах спермы, поднимающийся из глубин моего нутра, заглушает все вокруг. Запах заразы…

Я все ждала, что Гийом заметит, почувствует и что-нибудь скажет, но его волновали другие вещи.

— Я только что из мэрии, не представляешь, какие они там все идиоты и сволочи…

Он начал рассказывать, как провел день.

— Встретил сейчас Кэти… Они с Робертой работают хостессами в баре мадам Ченг… Я поверить не мог, ну ладно, они вроде неплохо устроились, теперь под защитой. Кэти сказала, кое-кто видел пленку с убийством парижанок. Думаешь, такое может быть?

Я пожала плечами:

— Конечно нет… Лично я согласна с Соней: это мадам Ченг "заказала музыку", чтобы протыриться на нашу территорию. Ладно, что тебе сказали, когда будут готовы бумаги?

— Они поклялись, что выдадут документы на той неделе… Но я не поверю, пока не пощупаю их своими руками…

— В конце концов ты их получишь, сядешь в самолет и — аля-улю, прости-прощай, Лион!

Мимо кафе прошла Лора, впереди бежал Масео, которого она без конца понукала: "К ноге! К ноге…" Гийом заметил:

— Нужно быть совсем чокнутым, чтобы завести такую собаку… Видела, какой он огромный?

Я почувствовала облегчение оттого, что она не остановилась. Мне хотелось спокойно посидеть вдвоем с Гийомом, успокоиться, утешиться.

Не бросай меня, ну как ты не поймешь, что нельзя этого делать?

Проснувшись утром, я решила все рассказать Мирей.

Случившееся накануне казалось совершенно невероятным — я почти готова была поклясться, что мне это приснилось.

Вот только жжение и боль в промежности были совершенно реальными.

Гийом дома не ночевал.

Соседи снова были вместе и снова лаялись. Она кричала:

— Не стоило тебе возвращаться, чтобы так со мной говорить!

— А как еще я могу с тобой говорить? Может, скажешь, ничего не произошло? Ничего не изменилось?

— Да пошел ты на хрен! Я тебе не дешевка, не шлюха! Убирайся…

Дверь за ним еще не захлопнулась, а она уже бежала следом, чтобы продолжить сцену на лестнице, умоляя вернуться. И он поворачивал назад.

Я позвонила в бар Мирей. Я не собиралась ничего ей рассказывать по телефону, так, звякнула, чтобы спросить, как дела и что она собирается делать вечером.

Черт, как она рада меня слышать… Да, все прекрасно, правда, немножко устала, потому что недоспала… Ой, как здорово было бы увидеться, жаль, что придется весь день пахать — предложили подработать на стороне за хорошие бабки, так что это до ночи… Отложим до воскресенья, да нет, раньше понедельника ничего не выйдет.

Жалюзи скользнули вверх мягко и беззвучно, как обычно, но горло у меня сжалось, сердце и легкие готовы были выскочить наружу.

Увидев его на пороге, я произнесла, как во сне:

— Я притащила гору сигарет.

Мне удавалось сохранять почти идеальное спокойствие, вот только руки, сцепленные в замок за спиной, дрожали. В голове кто-то оглушительно вопил: "Вали отсюда немедленно!" — но я не отступила.

За долю секунды до того, как я шагнула вперед, он посмотрел мне прямо в глаза, и та штука между ногами ожила и заявила о своих правах: она хотела еще!

Я спрашивала себя: "Неужели она ведет себя так со всеми?" Судя по всему, да, вот только со мной это случилось впервые!

Слушая, как закрываются жалюзи, я точно знала — возвращаться мне не следовало.

Щелчок. Занавес…

— Ты такая непростая… Не думал, что мы еще увидимся.

Это были первые произнесенные им слова после того, как мы снова занялись этим, лежа на полу, у самого порога. Он давил на меня всем своим весом, но я не испытывала ни малейшего желания шевелиться.

Он разглядывал меня внимательно, как врач, столкнувшийся с трудным случаем. Да, тут надо действовать терпеливо и умело… Чего же я в ней не понимаю?..

А я устроила себе внутреннюю разборку: "Ну и что, плохо тебе было? Хорошо? Тошнит тебя от его языка? Ну, а как тебе его запах?" По большому счету, мне было скучно. Я словно закаменела, устала, самоустранилась. Со мной ничего не случилось — я не чувствовала ни досады, ни раздражения, ни тревоги.

Он прикасался к моим волосам, убирал их с лица — ловил взгляд, сканировал. Он демонстрировал близость — и это выглядело неуместно, хотел выставить себя моим защитником — и это было смешно, проявлял нежность — и она казалась натужной.

Он оторвался от меня, встал. По моим ногам потекла теплая жидкость. Я ощутила мгновенную пусто ту, мое лоно требовало: "Вернись! Немедленно!" Меня предали собственные чувства.

Я тоже встала, не зная, что сказать. Он разлил виски — не поскупившись, протянул мне стакан.

— Без содовой?

Он выпил залпом, я тоже, он снова налил, взял свой стакан, сел за кухонный стол. Мне показалось, я уловила связь между его улыбкой и тем, как он меня целует, между его манерой сидеть и стоять и тем, как он двигается во мне, вцепившись мертвой хваткой. Я начинала хотеть его, я почти поняла, что такое желание. Иррациональное. Смутное. Неуловимое. Я снова и снова вспоминала, как он яростно ускоряется в самом конце, как взрывается… В этом подспудном желании было что-то еще — самое важное, и это что-то до сих пор ускользало от меня, не давалось в руки.

Он спросил:

— Могу я задать пару-тройку вопросов о тебе и о сексе?

— Нет.

Я вдруг расслабилась, мне стало с ним легко и просто — никогда в жизни так себя не чувствовала. Он принялся болтать обо всем и ни о чем — ну просто мастер разговорного жанра! — но меня интересовали другие его способности.

Гийом был дома, когда я вернулась.

Внутренний голос, умолявший его остаться, рыдающий о том, что я не выживу без него ни дня, замолчал.

— Но тебе хоть иногда хотелось?

— Ни разу. Ты же не пытаешься взлететь, не подпрыгиваешь, не колотишь руками по воздуху, так и я: думала, мне это недоступно, вот и не пыталась.

— Значит, спроси я разрешения, убалтывай тебя хоть вечность, ничего бы не вышло?

— Скорей всего.

Я почти не слушала — просто смотрела, как двигаются его губы. Мой живот хранил воспоминания о его пальцах, его глаза и улыбка говорили: "Я тебя съем!", он бросал вызов всем и каждому.

Философствующий зверь стоял посреди гостиной с банкой пива в руке, допрашивал меня, почесывая живот, кружил перед диванчиком, на котором я сидела, пытаясь что-то понять.

Он явно получал удовольствие от разговора, что и демонстрировал — более чем наглядно. Этот мужик был прирожденным трахальщиком и вел себя как последний самец планеты Земля.

Дрожа от вожделения, я сползла с диванчика на пол, встала на колени, чтобы обслужить Виктора, а он запрокинул голову и сказал, скалясь в улыбке:

— Как же она корячилась, Королева-Мать, пытаясь тебя разгадать! У старухи не было ни одного шанса забить шар в лузу.

Горловой смех, мужской смех, руки на бедрах… Я могла лизать и сосать его часами и каждый раз, как в первый, потрясалась, что способна доставить ему такое удовольствие.

Я сделала великое открытие — мое чрево переживает миллион разных ощущений, когда он во мне, я создана для того, чтобы лепетать бессвязно непристойности в горячечном бреду, выгибаться и взрываться.

Во всем этом не было ничего эротичного или эфемерного — ни легких прикосновений, ни дразнящего ожидания, только тяжесть навалившегося мужского тела, и проникновение до горла, и яйца, бьющие по промежности, и струя спермы в лицо, и сжатые сиськи, чтобы ему было удобнее кончать, и удары об стену. Бешеная скачка, и пробуждение чувств, и обморок — но только не нежность.

Все, что мы делали, походило на языческий ритуал: варварский пыл, сырое мясо, стремительность и освободительный взрыв в конце, мистический, ставящий финальную точку. Он добирался до моей сущности, вытягивал ее из меня. То, что было во мне главным, становилось его безраздельной собственностью.

Я шла вверх по бульвару Красного Креста, делая вид, что точно знаю, куда и зачем иду, хотя меня несло вперед безо всякой цели.

Рядом, у бровки тротуара, притормозило такси, из окна высунулась Соня, замахала рукой, торопя меня подойти. Как только я оказалась рядом, она открыла дверцу, подвинулась на сиденье, давая мне место. Делать было все равно нечего, и я села не раздумывая.

— Вот ведь фигня собачья — я все мозги свернула, кручусь-верчусь, не знаю, где тебя отловить, а ты вот она, пилишь по тротуару.

— Никакая это не фигня, просто квартал совсем маленький… Ты-то как? Искала меня? Зачем?

— Знаешь про Чекинг?

— Сожгли напалмом?

— Заявились днем… Перевернули все вверх дном в кабинете Королевы-Матери… Все переломали. Больше ничего не тронули — собираются сами управлять заведением. Зато наверху устроили тот еще шмон — явно что-то искали.

— Что?

— Никто не в курсе.

Из вежливости я изобразила задумчивость, сокрушенно покачала головой, глядя в окно. На самом деле плевать я на все хотела. Насрать мне было на это. Все происходило слишком быстро и непонятно. Но меня впрямую уже не касалось. Все кончено, будь я проклята, и никаких угрызений совести, я жаждала новой жизни, жаркого тепла. У него был огненный сок…

Таких, как Соня, занимало одно — агония Организации, они хотели быть в курсе всего, знать, кто до сих пор сопротивляется…

Я спросила (а куда денешься?):

— Королева-Мать все еще недосягаема?

Я так и так задала бы этот вопрос, но в данный момент блюла интересы Виктора.

— Она хочет тебя видеть.

Соня выразительно нахмурила брови, кивнув в сторону водителя, — не дай бог, я произнесу вслух ее имя. Шоферы такси, они такие, никогда не знаешь, на кого нарвешься!

Я снова подивилась про себя звериной интуиции Виктора.

— Куда это мы направляемся?

— Не забивай себе голову… Где ты прячешься? Мы тебя потеряли… Даже Гийом не в курсе… Работаешь одна, с какой-нибудь девкой?

— Ты о Мирей? Да нет, мы не часто видимся… Честно говоря, мне так все обрыдло, что я сижу, как крот, в своей норе… Уж больно противно…

Когда годами встречаешься каждый день с одними и теми же людьми, а потом исчезаешь, естественно, что они начинают задавать вопросы…

Когда мы остановились на красный свет, какой-то хмырь на тротуаре, оравший на свою собаку, изо всех сил стеганул ее поводком. Соня чуть не раздавила меня, рванувшись к окну, и с ходу понесла его:

— Эй, хренов выблядок, оставь пса в покое! Поработай лучше над своим отростком! Гляди, какой он крошечный! Чтоб тебя, сволочь!

Машина тронулась с места, Соня отодвинулась, кипя от ненависти.

— С ума схожу, когда мужики бьют собак… Кретины недоделанные…

Такси спускалось вниз с холмов. Королева-Мать наверняка все узнала, почуяла, разглядела на кофейной гуще… или прочтет по моему лицу, что мы видимся каждый день и он надеется ее найти с моей помощью.

Соня сменила тему, перейдя от ублюдков, издевающихся над собаками, к грязным шлюхам, истязающим своих детей.

— Эти дешевки гуляют с малышами в парке и то и дело орут на них, дергают, требуют, чтобы те хорошо себя вели и слушались, не то… Ничтожества!

Барабанная дробь тревоги внутри, напряжение, паника…

Вот только отказаться ехать я не могла.

Машина притормозила у "Макдоналдса", мы вылезли, дошли пешком до улицы, где находился бассейн.

Соня объясняла:

— Я позвонила тебе утром, попала на Гийома, но он сказал, ты теперь редко бываешь дома днем… Ты что, совсем охренела: твой брат последний день во Франции, а ты его бросаешь?

— Увидимся вечером. Не учи меня жить!

— Дело твое, конечно… Я просто сказала… Но это странно как-никак… Нашла кого-то?

— Десять минут назад я тебе объяснила: сижу одна, всех ненавижу, столько всего случилось, что смеяться нет охоты… Усекла? Или через пять минут снова полезешь в душу?

— Да брось ты заводиться, я только предположила…

— У нас встреча с Королевой-Матерью или мы так, пройтись приехали?

— Встреча, встреча, не кипятись. Она будет довольна, что я тебя все-таки нашла…

— А почему она сама мне не позвонила?

— Опасается, сторожится… Гийома-то она любит, дело не в нем… Просто не хочет рисковать…

— Да почему она так трясется? Теперь, когда они отобрали у нее весь бизнес…

— Бизнес — да, но им нужно кое-что еще.

— Еще далеко?

— Почти пришли.

— Зачем я ей?

— Потому что она тебя любит.

Соня посмотрела на меня, как на счастливицу, и добавила с полной убежденностью:

— Ты знаешь, как она тебя любит!

— А почему ты с ней в контакте?

— Королева-Мать все знает! Даже из тени она за нами наблюдает. В тот день, когда я ей понадобилась, она позвонила прямо в номер — нашла меня "на раз"…

О да, а мне остается только молиться, чтобы она и вправду меня любила…

Мы вошли в неприметный дом из серого камня, стоявший посреди заросшего травой сада. Вроде не пустует, но и сказать, что в нем кто-то живет, не скажешь.

Соня постучала, открылось окошечко. Мы инстинктивно отступили на шаг — сработал рефлекс, выработавшийся на площадке Чекинга. Девушка, открывшая дверь, явно была старожилкой, хотя с уверенностью я бы утверждать не взялась: она была в джинсах, ненакрашенная и без каблуков, а как известно, все эти детали преображают женщину до неузнаваемости.

От страха у меня крутило кишки — так бывало, когда я в детстве возвращалась домой с опозданием и точно знала, что мать меня ждет и наверняка устроит разнос.

Соня плакала всю дорогу до станции метро "Горж-дю-Лу". Она напоминала мне каменную статую: лицо оставалось неподвижным, даже более жестким, чем обычно, слезы беззвучно текли по щекам. Она держала меня за руку, и мы шли по обочине, как две малолетки, сбежавшие от матери. В какой-то момент она вдруг опомнилась, сообразив, что я веду ее к метро.

— Ты рехнулась! У меня же клаустрофобия, поездом не поеду, не могу, сейчас поймаем тачку…

— Ты вроде в порядке… Не пострадала от смены режима… Только не говори, что не откладывала на черный день?!

Соня привела меня в свой номер в гостинице. Огромные окна, шелковые шуршащие, струящиеся до пола шторы, толстый, пушистый, пружинящий ковер и вид на парк Золотой Головы. Жирная буржуазная роскошь…

Присев на край кровати, Соня разувалась, цепляя носком одной туфли задник другой, совсем как мужик, вернувшийся домой со стройки после тяжелого рабочего дня. Одновременно она объясняла мне:

— Я-то сама ничего не откладываю, у меня репутация, нужно поддерживать имидж… Но я работаю, у меня есть верные старинные клиенты, знаешь, те, которые никогда тебя не бросают…

— Твои дружбаны?

— Кончай скалиться! Они меня знаешь как поддерживали в последнее время! Хочешь — смейся, хочешь — нет, но отношения шлюхи с клиентом — это тебе не хухры-мухры, тут есть и уважение, и нежность, и понимание… Меня никто никогда не жалел, врать не буду, но они и вправду были душками.

Соня заговаривалась, плевалась словами, раскачивала интонацию. Я спросила:

— Почему ты не следишь за своей речью? Во рту у тебя чертова гребаная неразбериха. Живешь в шикарном месте, и давно, а…

— Да я запросто перейду на этот их "сюсин" язык, но люди так не разговаривают, живые люди! Так одни чокнутые вкручивают другим припадочным… Чем дольше я говорю на их языке, тем хуже его понимаю.

И тут же, забыв обо мне (скорее всего, она была уверена, что я совсем не в курсе событий), она отвинтила маленькую решеточку кондиционера и сунула в нишу твердый белый квадратный конверт.

Жюльен менял диски с добродушной уверенностью человека, точно знающего, что и когда надо слушать.

Гийом потянул меня за руку. Он жаждал поделиться мыслями и рассуждениями, зная, как я люблю такое общение с ним. Но я больше ничего не чувствовала, Гийом отдалялся, он был мне не нужен.

Разрыв. Несовпадение. Все меня знали, все считали своей. А я никого не хотела видеть. Плевать мне было на всех этих людей. Их дружба казалась мне почти фальшивой. И это было не то чтобы очень плохо, так, неприятно. Пойди пойми — то ли я теперь вижу все как в кривом зеркале, то ли время искажает все, к чему прикасается.

Я заметила Матье — он стоял в одиночестве у окна, потягивая что-то из стакана и наблюдая за остальными. Я подошла, попыталась изобразить натужную веселость:

— Здорово, что все пришли.

— Да уж… Я рад, что уезжаю.

— Без всяких сожалений?

— Да ты что, впереди — светлое будущее, вся жизнь!

И он по привычке небрежно передернул плечами. Я молча стояла рядом с ним, глядя на компанию. Я совершенно выпала из игры.

Появилась сияющая, полная сил и энергии Мирей, готовая на подвиги. Как бывало всегда, с ее приходом атмосфера наэлектризовалась. Мирей, этакая плебейская Скарлетт, подсевшая на тяжелые наркотики, порхала по комнате, переходя от одного к другому. Ее глаза сияли тем особым светом, который я теперь узнавала на раз: так блестят глаза женщины, над которой только что хорошенько потрудились.

Она громогласно поздоровалась со мной — мне ведь открыли тайну, сделали частью внутреннего мира, я одна знала о Викторе. Мы перекинулись несколькими словами о том о сем — но не о главном, не о Викторе, хотя все мысли были только о нем. Я смотрела на ее губы, пока она говорила, а думала о том, как он обследовал ее рот языком. Интересно, она тоже любит, когда он берет ее сзади? А пальцы лижет? Жадно, как я?

Как они это делают, как Мирей выгибается, когда он ее обрабатывает?

Выпито было уже достаточно, и кое-кто решил даже потанцевать.

Алкоголь разогрел кровь, вечеринка оживилась.

Но не я, хоть и пыталась. Все зря. Я не знала ни как себя вести, ни что говорить, ни даже над чем и в какой момент смеяться. Не говоря уж о том, чтобы блеснуть остроумием в ответ…

Дождавшись, пока Мирей отвянет наконец от меня, я закрылась в ванной с телефоном. Я не раз видела, как другие бабы закипают потихоньку, а потом, не вытерпев, забиваются в уголок, прижимают трубку к уху и звонят любовнику. И я каждый раз находила это чудовищно идиотским.

— Ты спал?

— Нет… Придешь?

— Сейчас?

— Раз звонишь, значит, хочешь, иначе хихикала бы сейчас с друзьями. Так мне ждать тебя?

— Да, но, если Мирей…

— Кончай, Луиза. Я почти рехнулся, сидя взаперти. Давай приходи, оттянемся, мне это помогает.

Он всегда находил нужные слова…

Я убедилась в том, что Мирей выступает по полной программе, как клоун на арене, она любила посплетничать.

И вышла, никому ничего не сказав.

Я спускалась по лестницам, шум затихал. Эта вечеринка испортила мне всю малину. Ничего не случилось, вот только я летела в пропасть.

Мне было тоскливо. Такое чувство будто на грудь вывалили ведро тяжелых острых камней и топчутся сверху.

Напрасно я вообразила, что занятия любовью с Виктором освободили меня раз и навсегда, что я защищена.

Теперь, когда Королева-Мать предупредила, что велела следить за мной, я не могла успокоиться. Я их чувствовала, эти глаза, мне в затылок упирались осуждающие взгляды — угрожающие, колкие, они следовали за мной неотступно. Мне желали зла освещенные окна и темные аллеи в парках, они надвигались на меня, пиявили мозг. Вокруг меня сжималось их зловещее объятие, я все время слышала глухо-враждебный шипящий шепот, меня подстерегали в темноте. Все старые добрые страхи вернулись, став только сильнее, они торжествовали победу, перекрывали мне кислород, плели паутину внизу живота, отравляли воздух — тихо-тихо, незаметно, и во рту у меня был мерзкий вкус.

Я не только не набралась сил за несколько предыдущих дней затишья, но чувствовала себя еще более жалким ничтожеством, я больше не могла этого выносить, глупый дикий страх набирал силу, рвался вперед, как машина, врезавшаяся на полной скорости в стоящий впереди автомобиль и намертво с ним сцепившаяся.

От квартиры Матье до дома Мирей идти было не больше пяти минут. Я прибавила шагу, неотступно чувствуя за собой и над собой злобный глаз. Что бы я ни делала, безжалостное око наблюдало, в ожидании, что бы я ни делала, оно в конце концов сожрет меня с потрохами.

Я то совала руки в карманы, то судорожно вынимала их, испытывая панический страх, с которым никак нельзя было справиться, разве что посматривать вправо-влево да бежать из последних сил.

Черная ночь, лестницы на улице Дидро, Саид и Масео спускаются, я поднимаюсь. На середине мы встречаемся, и я спрашиваю, улыбаясь:

— Полюбил гулять по ночам?

— Перестал спать…

— Сиди дома, читай книжку…

Вид у Саида и вправду был усталый, улыбался он через силу, в глаза мне не смотрел, как будто стыдился того, что его уличили в бессоннице. Я предложила:

— Я тоже заснуть не могу, а домой идти не хочется. Давай, что ли, погуляем вместе?

Я вернулась на рассвете.

Разувшись, поняла, что стерла ноги до волдырей. Прогулка с Саидом… Наконец-то можно лечь.

Явился из своей комнаты Гийом, присел на край кровати рядом со мной. Вид у него был обескураженный.

— Почему ты вот так смылась? Никого не предупредила…

— Мне там было не по себе. Пошла проветриться.

— И гуляла до сих пор?

— Ну-у, встретила Саида, пошли по "большому кругу", на лестницах каблуки обломала.

— Матье не въехал, как это ты с ним не попрощалась! Никто не въехал. Даже я забеспокоился.

— Ты и завтра, в самолете, будешь дергаться?

— Ну да, конечно… Мы с тобой никогда не расставались больше, чем на две недели. Странно как-то… Поедешь с нами завтра в аэропорт? Жюльен повезет всех на своей тачке.

— Во сколько?

— Вылет — в тринадцать ноль-ноль, там надо быть в одиннадцать ноль-ноль.

— Прости, не смогу.

Мирей в это самое время будет на работе, так что я даже для проформы не сказала, что постараюсь.

Гийом так растерялся, что не сразу ушел к себе. Он ждал, что я скажу еще хоть что-нибудь. Слушая, как медленно закрывается дверь его комнаты, я говорила себе: "Встань, догони брата, постарайся объяснить, что происходит в твоей жизни, извинись за вчерашнее, пожелай счастливого пути!"

Но я уснула. Мне на все было плевать сейчас.

На этом свете существовала одна-единственная важная для меня вещь.

Каждый шаг вызывал жуткую боль в щиколотках, на пятках вздулись пузыри. Вчера идти было тяжело, сегодня — практически невозможно. До двери Мирей я ковыляла медленно и мучительно.

Виктор всегда держался чуть сбоку, пока жалюзи ползли вверх, так что, увидев ноги Мирей, я решила: она так перепила вчера, что вообще не пошла сегодня на работу.

Но вот открылось наконец ее лицо — и оно было в слезах.

Я вошла. Дверь в ванную распахнута. Пусто. Как же давно я не видела эту комнату при свете дня… Мирей как будто хотела крикнуть мне: "Смотри, его нет!"

По красным опухшим глазам было видно — плачет она давно. Виктор явно ничего не рассказал ей о нас, иначе она не рыдала бы сейчас у меня на груди.

Мысли путались, все чувства словно застыли, я думала об одном — как не выдать себя.

Вот что она рассказала:

— Я вернулась рано, но он не спал. Был в боевой готовности. Я даже спросила: "Что, Луиза заходила, принесла тебе кокаинчику?.." Ты так неожиданно исчезла вчера… Приготовила чай, свернула косячок, мы поговорили. И вдруг он психанул, безо всякой причины…

Мирей сидела на диванчике, похожая на маленький, жалкий тюфячок, говорила, как автомат, тихо-тихо, едва шевеля губами, глядя вниз, себе на колени.

— Он собрал свои вещи, и я спросила: "Что ты делаешь?" Он был такой спокойный, но очень странный, такой холодный, отрешенный. Я его испугалась. А он меня ненавидел в тот момент. Ответил, что уходит, а я сказала — это безумие, тебя схватят. А он меня послал. Я загородила дверь, и он взбесился. Начал меня бить, спокойно так, методично… Стоило поднять голову, как он ударял сильнее. Пока я не свалилась на пол в углу. Тут он остановился и сказал: "Ладно, хватит, ты свое получила, могу я теперь уйти?" И добавил: "Лучше тебе забыть меня поскорее, потому что я не желаю тебя больше видеть". Потом кивнул в сторону улицы и прошипел: "Да пусть лучше меня прикончат, но я ни минуты больше не проведу в этом гребаном доме, с тобой, сука! Запомни этот урок, потому что в следующий раз я просто перережу тебе глотку. Ну что, все ясно?" Он сошел с ума… Нельзя ему было уходить вот так, они его достанут…

Она замолчала и снова заплакала — то ли из-за того, что он сказал, то ли потому, что ушел, а может, просто понимая, что он в опасности.

Мирей все повторяла и повторяла, как заведенная:

— Он сбрендил, слетел с катушек, его убьют…

Я спросила:

— Во сколько это было?

— Да господи, и двух часов не прошло… Я пришла около пяти, и до десяти все было тип-топ, а потом он вдруг взвился под потолок, даже о тебе говорил…

Тут она всплеснула руками в знак бессилия, как будто мысли обо мне в подобные моменты — лучшее доказательство его буйного помешательства. Я сделала вид, что соглашаюсь. Так, ладно, соображай пошустрее. Держи себя в руках, вопросы задавай спокойно и небрежно.

— Что он говорил обо мне?

— Когда он хотел уйти, а я стала его удерживать, он сказал: "И передай от меня этой шлюхе — твоей подружке, чтобы шла на хрен. Ни одна сволочь не смеет принимать меня за недоумка, так что она просчиталась!" Вид у него был такой разъяренный…

Вспышка. Взрыв. Удар кулаком в лицо. Моя равнодушная отстраненность дала трещину. Мирей отнесла мою реакцию на счет удивления, тем более что это подтверждало ее версию о "мгновенном помешательстве" Виктора. Она все повторяла и повторяла, качая головой:

— Совсем чокнулся.

Тебе удобно в это верить, тебе везет, что ты способна так себя обманывать, — теперь у тебя есть все звенья цепи, могла бы и догадаться, но тебе удобнее не знать, не видеть.

Загадочная алхимия чувств: зарождавшаяся в душе тоска из-за исчезновения Виктора мгновенно трансформировалась в гнев на Мирей.

Мне удалось сдержаться и не выйти из роли обалдевшей, пытающейся разобраться в ситуации подруги.

— Ты помнишь, что именно сказала ему прямо перед этим?

— Да ничего особенного… болтала о вечеринке, рассказывала новости, то, другое, ну правда, все как обычно…

— Новости о ком?

— Обо всех… О Кэти, о Роберте, о том, что всем на них насрать, раз они вот так, с легонца, переметнулись к мадам Ченг, а еще о том, как беспокоится о тебе Гийом. Я со всеми поболтала вчера, ну и пересказывала ему разговоры… Говорила о Соне — мы с ней долго общались, она в красках расписывала, как вы оттягивались вместе, потом сказала, что Жюльен…

Маленькая, грязная, тупая засранка.

Голова гудит и кружится все сильнее. Хаос, в котором я ни черта не понимала, уступил место хаосу, который я начинала стремительно осознавать. Я позволила Мирей еще потрепаться, решая, что делать. Потом спросила, теряя терпение:

— А что тебе наболтала Соня?

— Что вы были в Бротто, принимали вместе ванну и она призналась, что вы сто лет знакомы и она всегда тебя любила.

Мирей улыбнулась сквозь слезы — впервые с того момента, как я пришла, произнесла извиняющимся тоном:

— Знаешь, по-моему, Виктора не это взбесило…

— Думаю, нет…

Бедная глупая сучка, мало тебе было раздвигать ноги — разинула-таки пасть! Ну что, довольна теперь?

Она снова принялась плакать, я гладила ее по плечу, думая совершенно о другом и чувствуя невероятное возбуждение.

Он отправился в Бротто, нужно срочно с ним увидеться, я ему все объясню. Сейчас же. Немедленно. Мне было чертовски трудно объяснить Мирей, что у меня важное дело и я вернусь позже, я голову сломала, как сделать это поделикатнее. И тут — хвала небесам! — вспомнила:

— Прости, Мирей, но я обещала Гийому, что провожу его в аэропорт. Я должна поехать. Вечером вернусь. Ты никуда не уйдешь?

— Наверно, буду дома… Я думала, Гийом улетает в одиннадцать?

Чертова стерва, не так уж ты и расстроена, все соображаешь!

— Проехали, у меня нет времени на объяснения, но сейчас я уйду, а вечером — клянусь! — снова приду к тебе.

— Правда, обещаешь?

Ну конечно, я вернусь, надеюсь, только за тем, чтобы наговорить тебе сорок бочек арестантов и сообщить, что должна срочно уехать.

Она подняла на меня глаза несчастного ребенка.

— Ты его приведешь?

А то как же! А еще — пососи мою титьку, проверь, есть ли молоко…

— Вряд ли. Я тоже ничего не понимаю, мне жаль.

Мысли стучали по темечку, эмоции перехлестывали через край, я почти задыхалась.

До квартала Бротто я добралась на метро за считанные минуты. Мозоли лопнули, но ни кровь, ни боль меня не волновали.

Я и себе не смогла бы объяснить, почему хотела как можно быстрее добраться до Сони… Постучала, в ответ — тишина, я толкнула дверь, вошла. Она стояла у стены, целясь из пистолета прямо в щеку Виктору, сидевшему на кровати. Судя по всему, они разговаривали.

Пауза. Так, что я делаю теперь? Блестящий черный пистолет был главной деталью в пространстве комнаты. Все зависело от него, и я почувствовала облегчение от того, что его пустой глаз смотрит не на меня. Виктор ничего не сказал Соне.

Черт, как странно видеть его здесь, при ярком свете дня, а не там, где мы всегда встречались. Один мимолетный взгляд на Виктора — и я поняла, зачем пришла сюда.

Теперь все происходило помимо меня. Чувство такое же, как при дебюте, когда выходишь на сцену танцевать, все делаешь правильно, но душу не вкладываешь.

Я повернулась к Соне — она ведь единственная, кого я знаю в этой комнате, разве нет? — и сказала, с паническими нотками в голосе (мне даже не пришлось притворяться):

— Что бы тут у тебя ни было, но все это некстати, потому что она требует тебя — немедленно.

Потом, кивнув на Виктора, спросила небрежно:

— Клиент?

— Познакомься, Луиза, это Виктор. Я знаю кое-кого, кто будет очень рад его видеть!

Она не спускала с него глаз, опьяненная своей ядовитой ненавистью. Не зная, что сказать, я пожала плечами:

— Придется его здесь оставить, не тащить же с собой. Думаю, дело срочное, возникли проблемы, она только что звонила, сказала, ты что-то должна взять. Вторая пушка у тебя есть? Этого типа я постерегу, а ты давай двигай, время поджимает… Свяжем ублюдка, она потом его заберет.

Как только я сказала, что она нужна Королеве-Матери, Соня забыла о Викторе, кивнула мне, подзывая ближе.

— У меня нет другого ствола, возьми этот. Шевельнется — стреляй. Держи, сейчас решим…

Соня не спускала глаз с Виктора и оружие отдала мне только после того, как я встала рядом.

— …что с ним делать.

Больше она ничего сказать не успела — потому что я выстрелила, автоматическим жестом, развернувшись к ней всем корпусом — грудью, ногами, головой, подняла вытянутую руку и выстрелила в лицо. И увидела ее глаза, в которых плескалось недоумение — "что это она делает?", и дыру вместо носа. Она упала не сразу — сумела сделать несколько шагов ко мне. Я стояла совершенно неподвижно и могла бы простоять так целую вечность, спрашивая себя: "Я это сделала? Где это я?" Я точно помню, что на какое-то мгновение выпала из реальности, отключилась, зависла в невесомости. Мне понадобилось запредельное усилие, чтобы сконцентрироваться и восстановить ход событий с той минуты, когда я постучала в дверь, до секунды, когда выстрелила.

Виктор бросился к Соне, подхватил ее, толкнул, чтобы она упала на кровать, — лишний шум был ни к чему. Я не двигалась. Он вынул у меня из пальцев пистолет, положил подушку Соне на лицо и выпустил в нее еще три пули. Поднял, убедился, что от головы мало что осталось. Педантичный, четкий и ужасно деловой.

Выпрямившись, выругался:

— Черт, слишком много шума, как бы не явились…

Он с тревогой взглянул на дверь, отпихнул Сонин труп, чтобы вытащить из-под нее одеяла, прикрыл тело. Подушка сползла, и я не могла отвести глаз от ее лица, вернее сказать, от того, что от него осталось — кровавая масса с розовыми зубами. После четырех пуль в голову кровищи было — залейся.

Так, Соня — под одеялом, Виктор — у двери, прислушивается.

Он действовал очень хладнокровно, расчетливо.

— Ты знаешь, куда она ее положила?

— За решетку кондиционера, там, рядом с кроватью.

Я ответила ему бесцветным голосом, жалким, тихим и несчастным.

Успокоившись, Виктор вернулся к кровати, нашел глазами решетку, упал на колени, рванул изо всех сил и вытащил маленький, плоский квадратный пакетик.

Закрыл глаза, присвистнув от счастья.

Я находилась все в той же позиции, но еще не вернулась, по-настоящему — нет.

Наконец он посмотрел на меня:

— Ты виделась с Мирей?

— Пришла увидеться с тобой сегодня утром…

— Вот интересно — чем бы все закончилось, не заявись ты к ней… Поздравляю, ты была неподражаема… Хочешь долю от продажи?

Я посмотрела направо, налево, себе под ноги — не поворачивая головы. Не знаю, почему я так делала — но делала же, вращая глазами со страшной скоростью. Главным в тот момент было — не взглянуть на него.

Разве я не сделала все по высшему разряду, чтобы наша жизнь продолжалась как раньше?

Так почему же ВСЕ не так? Почему он не обнимет меня?

И я пустилась в объяснения, вращая глазами, как дебилка, вообразившая себя жирной мухой:

— Ты-не-должен-злиться-на-меня-за-то-что-я-вчера-сказала-что-не-знаю-Соню-и-могла…

— Это было хрен знает как важно для меня! И ты это знала. Ты не должна была ТАК со мной поступать. Не должна…

Я посмотрела на него, чтобы получить подтверждение услышанному: да, он все для себя решил. Далекий, враждебный. Чужой.

— Не бросай меня, умоляю, не бросай…

Как только эти гребаные слова вырвались у меня из глотки, я уже не могла остановиться и все повторяла и повторяла их.

А он все молчал и молчал со скучающим видом.

Потом наконец подошел. Я бросилась к нему на грудь, но его не было — он отсутствовал. Я точно это знала, потому что помнила, как все было, когда он меня на самом деле хотел.

Он снова повторил — таким тоном, будто это причиняло ему боль, но он был бессилен и ничего не мог изменить:

— Ты не должна была так со мной поступать.

Потом обнял меня за талию, отвел в ванную, поставил перед умывальником, взглянул на мое отражение в зеркале. Ладони скользнули на бедра, поцелуй в шею, глаза в глаза в зеркале…

Я судорожно цеплялась за край раковины. Я хотела его. И он взял меня — даже не сняв джинсы, просто расстегнул зиппер, спустил мне трусики до щиколоток. Я не могла встать, как мне хотелось, и двигалась совершенно механически, а он это понял, почувствовал, и задвигался быстрее, грубее, искал меня, и находил, и делал ЭТО, и все исчезало, и он держал меня за волосы, забираясь все глубже внутрь.

Я почувствовала, как Виктор взорвался — ногти впились в мою кожу, как крючья, как будто он пытался сломать меня.

Мы не разговаривали. Провели полдня в этой ванной, совокупляясь, как животные, то на полу, то стоя у стены, и все это время я знала, что Соня лежит рядом, на кровати, прикрытая одеялом. До меня постепенно доходило все, что случилось. Много часов подряд мы карабкались на стены, бились на холодном кафельном полу, свиваясь в клубок. И мне было хорошо, и я облизывала пальцы, и чувствовала его целиком. Я хотела только его, он один был для меня реален.

Он погладил меня по волосам и сказал:

— Ладно, пора действовать… Нальешь ванну? Отмокнем и — вперед. Договорились?

Виктор вышел, я долго спускала воду, чтобы стала погорячее. Думаю, что была не в себе в тот момент, — чувствовала одновременно блаженство во всех членах и пришибленность.

Я присела на край ванны.

Соня… Ее голова, размозженная пулями… Мертвое тело, похожее на тюфяк, прикрытый окровавленными простынями.

Но дело того стоило. Я должна была так поступить.

Я так и осталась сидеть на краю ванны. Прямая, неподвижная, ладони судорожно сжимают бортик.

Я ждала, потому что надеялась, что он передумает и вернется за мной. Смутно, не признаваясь себе. Он передумает. Он вернется. Я ждала, потому что не хотела ни понимать, ни смиряться.

Когда в дверь номера постучали, я вздрогнула, вскочила, вздрючилась, поверив на мгновение, что это он.

Вот только он не стал бы стучать. Нужды не было.

В дверь снова постучали, и я окончательно опомнилась. События наваливались, мысли прояснялись, по нервам ударил страх.

Я встала. Сердце колотилось, как загнанный заяц, голос не слушался:

— Да-да, кто там?

Резкая боль в лодыжках едва не свалила меня на пол.

— Соня! Соня, это я, у нас назначено…

От облегчения меня чуть не вырвало. Клиент… К Соне… Пришли не за мной… Короткий взгляд на кровать — на кремовом пикейном одеяле, там, где голова, расплывалось кровавое пятно. Я бросила поверх него подушку. Мерзость… Страшная сказка…

Я открыла наконец дверь, и на пороге возник коротышка-пузан в профессорских очках. Увидев меня, он страшно смутился, отступил назад, заблеял, извиняясь:

— Я, наверно, ошибся…

— Сони нет, а я спала. Передать что-нибудь?

— Ну-у…

Я захлопнула дверь у него перед носом. Не слишком вежливо… Ладно, с Сониными клиентами можно теперь не цацкаться.

Меня мотало по комнате, мысли разбегались в поисках выхода, повсюду натыкаясь на глухую стену, о которую можно было разбить голову.

Сходить к Мирей. Я обещала. Больше ничего придумать не могла. Сейчас я хотела видеть только ее, слушать, сидеть рядом, укрыться в ее доме. Вдруг он там?

Только в эту минуту я по-настоящему осознала — Гийом уехал! Потому что, по логике вещей, кинуться за помощью я должна была бы к нему.

На улице холод бритвой резанул пальцы. Каждый шаг отдавался жуткой болью в истерзанных щиколотках.

Я едва дохромала до входа в метро, освещенного теплым оранжевым светом вывески, медленно, цепляясь за ледяные перила, спустилась по ступенькам, корчась от острой боли. Я укрылась в физическом страдании, это позволяло мне вообще не думать.

От станции мне оставалось всего несколько минут ходьбы до дома Мирей. Дверь оказалась только прикрыта, и я тяжело ввалилась внутрь.

Знакомое место принесло мимолетное успокоение. Убежище. Ложное чувство: куда бы ни падал взгляд, нутро отзывалось взрывом желания, вспоминая, как его ублажали, но мне следовало сию секунду начать привыкать к пустоте, хотя сделать этого я точно никогда не сумею.

Я думала, шум разбудит Мирей и она выйдет, поможет мне подняться.

Что мне ей сказать?

Какое-то время я размышляла над этим, лежа на спинке на полу в гостиной.

Выпить. Единственно разумное решение на этом этапе.

Я даже не попыталась встать, так и поползла на четвереньках.

И увидела Мирей, разлегшуюся на полу. Все ясно: нажралась вусмерть.

— Представь, сама об этом подумала… — пробормотала я. — Отложим гребаные проблемы до завтра, а сейчас задрыхнем…

Я подтащила свое полумертвое тело поближе, твердо решив "догнать" Мирей: валяться в стельку пьяной на холодном кафеле, ничего не чувствуя, ни о чем не думая…

Я рявкнула:

— Просыпайся, колода! Мне тоже нужно выпить…

Я жаждала, чтобы она очнулась, чтобы говорила со мной, заставила меня собраться.

Мирей не шевелилась, валялась, повернувшись спиной, и я зашлась нервным истерическим смехом (со мной такое изредка случалось).

— Слушай, ты действительно тупая толпега, дверь нараспашку, входи кто хочешь… А ты тут валяешься, полуголая…

Я схватила Мирей за плечо, потянула, поворачивая к себе.

Тело обмякло, перевернувшись на бок, и ко мне, из лужи у стены, поползла тонкая струйка густой крови.

С Мирей содрали кожу, лица не было вовсе, плоти на костях — тоже. На руке уцелела часть татуировки-розочки.

Не поднимаясь на ноги, я отшвырнула свое тело назад, тупо глядя на растекавшуюся лужу крови.

Помогая себе руками, я попыталась встать на ноги, боясь, что темно-красный слизистый язык меня догонит.

Колотя по полу руками и ногами, я выехала на заднице на улицу, вскочила и, забыв о стертых в кровь ногах, понеслась в сторону площади Кольбер. Меня сотрясала неукротимая рвота едко-горькой желчью, тело шло вразнос, изо рта на свитер текла вязкая слюна. Рукав свитера пропитался кровью. Прислонившись к стене, я разинула рот, чтобы закричать, но ужас в животе заморозил голосовые связки.

Я начала биться головой об стену, сначала тихонько, потом все сильнее и сильнее, говоря себе: "Кончай этот бардак, что ты делаешь, кончай, завязывай…" Глаза закатились, больно было ужасно, но легче не становилось. Рядом затормозила машина. А я все пыталась размозжить затылок о бетон, чтобы все наконец прекратилось. Чтобы сделать хоть что-нибудь.

— Луиза…

Тихий голосок настойчиво звал меня, а я не слышала. Голос терпеливо повторял:

— Луиза!

Невесть откуда взявшаяся Лора с тревогой смотрела на меня, опустив стекло машины.

— Я не видела Саида, мне жаль…

Она вылезла, подошла ко мне, взяла под руку:

— Давай пошли со мной, не сиди тут…

Властная и деловая. Озабоченная. Я поднялась, она открыла дверцу, помогла мне сесть. Я спросила:

— Отвезешь меня домой? Мне сейчас не до бесед, так что извини…

— Да что ты, конечно, я вижу…

Она включила зажигание.

Сзади нервно закопошился пес, и Луиза приказала:

— Лежать, Масео, лежать!

Она с тревогой следила за собакой, глядя в зеркало. Я машинально спросила:

— Саид не взял его с собой?

Не скажу, чтобы это меня так уж сильно интересовало, рассудок просто сделал наиболее логичный вывод: "Она одна на улице в такое время, значит — ищет своего мужика. А он, как правило, берет Масео с собой".

Лора улыбнулась:

— Да нет, сегодня я что-то не могла заснуть и решила прогуляться с Масео по Ла-Мадин. Так, собачка?

Странно, но она просто излучала веселый напор.

— Хочешь с нами?

Что за гребаный вопрос? По моему пришибленному виду ясно, что больше всего мне хочется завалиться к себе, принять душ и попытаться привести мысли в порядок. Я отрицательно покачала головой.

Она улыбнулась с понимающим видом. Съехав с холма, повернула налево — в сторону, противоположную моему дому. Я пыталась сохранять спокойствие.

— Чудной ты выбрала маршрут до улицы Аннонсиад.

— Я тебя потом отвезу. У меня проблемы с Саидом, мне правда нужно с тобой поговорить.

Она произнесла это так мило, по-ребячески, нежным голоском, что я взвыла, колотя по приборной доске:

— Да срать я хотела на твои проблемы! Не видишь, как мне хреново? Заехали черт знает как далеко, а у меня мозоли полопались, пешком я не дойду. Так что давай, припадочная идиотка, рули в сторону моего дома!..

Я не каждый день разговаривала с Лорой в подобном тоне, но она, не обращая на меня внимания, взглянула с опаской на собаку и предупредила озабоченным тоном:

— Не беспокой Масео, он немножко нервничает. Не повышай голос.

Я обернулась к собаке — пес как пес, такой же, как всегда, — и заговорила с Лорой, как с безумной:

— Лора, я не шучу, отвези меня домой, у меня жутко болят ноги, я должна поспать, не сейчас…

Кажется, ее все это забавляло. Мы были уже на мосту Вильсона, и она перебила меня властным тоном:

— Вовсе нет, именно сейчас, сейчас или никогда.

Лора была похожа на подростка-хитрюгу, замыслившего какую-то каверзу. Мы ехали через парк Золотой Головы, руки у меня так и чесались врезать ей, но я не умела водить, иначе оторвала бы эту дуру от руля и выкинула на заднее сиденье.

И вот так каждый раз: думаешь, что выбрался, а тиски сжимаются все крепче. Куда бы ты ни шел, что бы ни делал, надеешься на передышку, а тебя подстерегают в темноте.

Я так устала, что махнула на все рукой.

— Ладно, раз уж я сегодня домой не попаду и выспаться мне не светит, помолчу…

Лора, явно обрадовавшись, поспешила меня успокоить:

— Не волнуйся: я тебя потом обязательно отвезу. Ты не пожалеешь, что осталась.

Она вставила кассету в магнитофон, включила звук на полную катушку. Почти лежа грудью на руле, подпевала веселенькому заводному мотивчику.

На заднем сиденье заныл, заскулил Масео — он узнавал дорогу, понимал: сейчас выпустят погулять.

Я вытащила сигарету из пачки "Кэмела", валявшейся на приборной доске.

Я не курила много часов, и от нескольких затяжек стало легче.

Вот так и выживаешь на длинных дистанциях: здесь сигарета, там глоток виски, минутная передышка, два-три глотка воздуха. А потом тяжелая рука хватает тебя за шиворот, вбивает голову в плечи: хорош загорать, давай к делу.

Мы почти приехали. Лора мурлыкала, отбивая рукой такт по рулю. Ладонь маленькой девочки, белая кожа, короткие, аккуратно подстриженные ногти, тонкие пальчики.

Я опустила стекло, щелчком отправила за окно окурок, следя, чтобы его ветром не прибило назад. Убрала звук, спросила, не пытаясь быть милой:

— Так что там у тебя с Саидом? И давай покороче, я не слишком расположена с тобой беседовать…

— Ты знала, что он спит с Мирей?

Короткое замыкание. И шутка:

— А то! Все знали, ведь они обожали трахаться на стойке "Аркады"!

— При всех?

Мы чуть не врезались в ограждение, потому что Лора резко развернулась ко мне всем телом, оскорбленная, серьезная. Я сказала, на полтона ниже:

— Конечно нет. Слушай, какого черта ты вбила себе в голову эту хрень?

— Потому что я их видела.

Я схватилась за голову, произнесла умоляющим тоном:

— Послушай, Лора, сейчас не время… Не засоряй мне мозги… Жаль, что у тебя все так вышло, но…

Я не испытывала никакого желания рассказывать Лоре о том, что нашла истекающую кровью Мирей, с которой заживо содрали кожу — всю кожу. Лора была тщедушной, маленькой, хрупкой, нервной женщиной, и я не хотела пугать ее. Мне было плевать на ее нервы, но я бы не вынесла ни истерики, ни обморока. Я жаждала двух вещей — сна и покоя. Я стала рвать на себе волосы и застонала, в надежде, что она бросит засирать мне мозги своими глупостями. Лора спросила:

— Ты от нее выходила, когда я тебя подобрала?

И — не дав мне времени ответить — прошипела сквозь зубы, очень довольная собой:

— Миленький у нее был вид, да?

— Так ты что, видела?..

— Конечно. Когда ты появилась в конце улицы, я как раз выходила.

— И ты никого не предупредила?

— Нет.

— А за каким хреном ты к ней приперлась в такую поздноту?

— Ты видела.

— Что — видела?

— Они спали, говорю тебе. Я ей показала, этой шлюхе, маленькой грязной стерве, показала, что об этом думаю! Эта подстилка еще издевалась, и я ей показала. Не будет теперь изображать самую умную, не сможет тереться мохнаткой о каждого встречного-поперечного, как течная сука! Она просто не имела права, не имела…

Ее голос срывался на визг, скрипел и щелкал, в глазах плескался опасный огонек.

Машина остановилась в пустынном месте, я открыла дверь, поставила ногу на землю, морщась от боли. Мерзкая псина оцарапала мне когтями плечо, выпрыгивая на улицу, и Лора принялась бранить его.

Я сидела, глядя на черную колышущуюся в нескольких метрах от нас воду.

Лора задала риторический вопрос:

— Ну как? Хорошо здесь, правда?

Она подпрыгивала от возбуждения — маленькая девочка с большим тараканом в голове, потом уселась наконец на поваленное дерево напротив меня, сложив руки на сведенные вместе колени и держа спину совершенно прямо, как примерная школьница. Я терла лоб, опустив голову и нахмурив брови. Так, ладно, она явно ждет, что я стану задавать вопросы. Что ж…

— Ты действительно это сделала?

— Посмеялась над этой шлюхой? Ну да.

— Потому что думала, что она перепихивается с Саидом?

— Я не могу быть одна, Саид это знает. Схожу с ума, если дом пустой. Нельзя меня оставлять, Саид меня знает, но ему плевать. Он знает, что со мной бывает, и все-таки уходит. Насрать ему на то, что я часами мечусь по углам и умираю от страха, а ему одно нужно — глотнуть свежего воздуха…

Все, что говорила Лора, было для нее жизненно важно, она выкатывала глаза, склонив голову к плечу, напирала на каждое слово. Эта девка считала поведение Саида худшим преступлением на свете.

И плевать она хотела на мое мнение, ее не интересовало, что я почувствовала, найдя изуродованное тело убитой ею Мирей.

Лору волновала только сама Лора — иррациональный страх перед пустым домом, желание выговориться наконец. Она взяла меня в заложницы и одолевала рассказами о своих кошмарах, зацепила походя, как урну, выблевывалась мне в душу.

Она продолжила излагать свою навязчиво-страшненькую историю:

— Ну так вот, вчера он снова решил уйти. И, уж конечно, не захотел взять меня с собой. Думает, я идиотина и не знаю, почему он хочет быть один. Знает ведь, что со мной начинается, когда его нет, знает и плюет. Он ушел — якобы прогуляться с собакой. А я не спала и умирала от страха — меня нельзя оставлять одну. Ходила кругами по дому, но свет не зажигала, заметила, если он с улицы увидит свет в окнах, не вернется. Утверждает, что это неправда, но я-то знаю… Рано утром я услышала, как на улице скулит Масео, подошла к окну и увидела их — Саида с Мирей, они целовались. Спряталась, чтобы он не узнал, что я их видела, легла и стала его ждать. Со вчерашнего дня я ни о чем другом и думать не могла. Они занимались этим рядом с моей дверью, понимаешь? Проклятая сучка! У меня под окнами!

Лора дышала тяжело и часто, глаза горели от возмущения. Она повторила с гневом и болью:

— Представляешь?!

— Может, ты ошиблась?

Но она не слушала, захваченная своей историей, ей хотелось проговорить ее вслух.

— Потому-то сегодня ночью я снова пошла. Он меня вынудил. Он не хочет поступать правильно, не ведет себя со мной как надо. Мне пришлось снова это сделать. Она открыла и совсем не испугалась. Когда я сказала, почему пришла, она начала ржать, как безумная: "Я до твоего дружка и пальцем не дотронулась, Лора, мне и в голову это ни разу не пришло!" У нее тоже вид был пришибленный, а она меня не боялась, мерзкая лживая подстилка! Видела бы ты эту бойню — она отбивалась сильнее других! Но мы ее сделали, достали.

— Ты была не одна?

— С Масео. Эй, собачка!.. Сюда, малыш, ко мне…

Пес, жевавший неподалеку травку, поднял голову на зов хозяйки. Подошел — неуклюжая добродушная зверюга. Лора обняла его за шею, приласкала, повторяя:

— Ты-то меня никогда не бросаешь, да? И ты поймал эту сволочь, не дал ей уйти, правда?

Говоря это, она гладила собаку по голове, потом подняла на меня глаза и спросила:

— У тебя никогда не было собаки?

— Нет.

— Заведи, увидишь, как они умеют любить.

Голова у меня кружилась. Неясные образы и картины наплывали друг на друга: мертвая Мирей, бегство Виктора, спазмы внизу живота. Я хотела, чтобы Лора оставила меня наконец в покое, но она никак не могла заткнуться.

Я смутно побаивалась, что Лора привезла меня сюда из-за той истории с Саидом в кабинке, что она натравит на меня своего безмозглого мохнатого гиганта.

Лора подняла голову, бросила на меня злобноподозрительный взгляд.

— Она же была твоей подругой, может, ты знала и покрывала их?

Я была в ярости, меня тошнило. Больше всего на свете я сейчас хотела подтащить Лору к воде и утопить, держать ее голову под водой и чувствовать, как она вырывается, пытаясь спастись. Но я только пролепетала:

— Конечно нет! Ничего я не знала и вообще не могу поверить…

Я их боялась — Лору и ее огромного пса. Желание спасти свою шкуру помогало хорошо сыграть роль — тон у меня был искренний, участливый. Я всегда была трусовата — это помогает выживать.

— Стеф и Лолу тоже ты?..

В моем голосе не было осуждения — только почтительное любопытство.

В ответ — сияющая ангельская улыбка, гордо поднятый подбородок, склоненная набок маленькая головка. Карикатурное, непристойное кокетство…

— Они ищут, ищут… Я наблюдаю издалека и потешаюсь, потому что ищут-то они не там! Меня они даже не замечают. А это я, все — я, но никто на меня не подумал, ни разу.

Она торжествовала, и в знак победы ударяла себя кулачком в грудь. Так иногда делал Саид, и Лора, как обезьянка, повторяла мужской жест.

Было очень тихо, только Масео обнюхивал все вокруг, шурша ветками.

Лора продолжила возмущенным тоном:

— Я не могла позволить, не могла это так оставить… Мы с Саидом всегда были счастливы вместе, до этой зимы. Все шло как надо, своим чередом. А потом он встретил этих девок и стал сам не свой. Все время к ним шлялся, как будто там ему было медом намазано. Я умоляла его не уходить, а он заедался: "Я должен прогуляться, Лора, я здесь задыхаюсь!" Это в собственном-то доме… Вроде как я его душила… А те две шлюхи наоборот! Я просто заболевала, была в жутком виде, когда он возвращался. Приходил, но ничего не хотел видеть и понимать. Однажды я его так долго ждала, что совсем разъярилась и поехала к ним искать его. Взяла Масео — не люблю оставлять его одного, он скучает. Мне открыла Стеф, я едва смогла протиснуться, она не хотела меня пускать, разговаривала, не разжимая губ: "Я тебя не знаю!" Но я все-таки вошла, а она продолжала издеваться: "Нет, твоего мужика здесь нет! Хочешь — пошарь в шкафах, давай! Он, наверное, вышел купить молока, а ты решила, что сбежал…" Тогда я взбеленилась и сказала, что лучше ей не вмешиваться в наши дела и что я не хочу, чтобы он к ним ходил… Она засмеялась. "Ты думаешь, он плюшевый мишка? Он уже большой мальчик, так что, если захочет — придет, и я тоже большая девочка, захочу — впущу его. Мы ничего плохого не делаем, а вот тебе точно необходим отдых!" Я кричала, нервничала, она хотела меня ударить, и Масео вцепился ей в горло.

Видела бы ты это — повалил на пол и стал рвать глотку. Он не разжимал хватку, она пыталась вырваться, а он ее разделывал на куски. Вторая была в комнате, услышала шум и вышла. Была под кайфом и ползла по стеночке. Поверить не могла своим глазам. Я пыталась отозвать Масео, но он не слушался, отгрызал куски мяса от Стеф, рычал ужасно… Я его таким никогда не видела. Лола начала вопить, стала его оттаскивать, и он на нее набросился. Оскалил пасть, прижал к стене, поставил лапы ей на плечи, вцепился в лицо, она упала, и он ее прикончил.

Я испугалась, подумала, что Масео взбесился и его придется усыпить. Но он вдруг успокоился, подбежал, стал тереться о мои ноги… Я его приласкала, погладила, поговорила с ним. Я знала, что пора оттуда уходить, но надо было сделать так, чтобы никто не догадался про собаку. Я взяла на кухне большой нож и счистила те места, где были следы зубов. Я вот как рассуждала: у этих девок опасная профессия, они не местные, подумают, у них свои заморочки. Я все очень чисто сделала, расстелила газеты и сложила на них срезанное мясо.

Люди думают, я чокнутая, но я умею все делать правильно. Я вспомнила, что у меня в сумке есть фотоаппарат, и сделала несколько снимков — знала, что они могут мне потом пригодиться. Масео как будто понимал, что я делаю, и сторожил у двери. Мне повезло, что Саид не появился: Масео точно узнал бы хозяина и стал бы скулить.

Я думала: ну вот, кошмар позади, избавилась от этих двоих, теперь у нас с Саидом все наладится. Но он снова оставил меня одну уже на следующий день. А если сидел дома, говорил только о них: "Стеф и Лола то, Стеф и Лола сё…", даже плакал. Я могла бы сдохнуть — ему было плевать, он все время рвался уйти. Как-то я пришла в "Аркаду" — ты помнишь, ты была там в тот вечер — и увидела его за столиком с этой шлюхой Робертой, она прямо-таки оторваться от него не могла. Утром я напечатала те фотографии и послала ей, потому что не хотела идти к ней домой. Не хотела делать ЭТО снова, правда. Мне надо было просто напугать эту сволочь. Чтобы она держалась от него подальше. Вот только я не подумала о Мирей… Знаешь, он часто говорит о тебе. Он тебя любит. Я знаю, между вами ничего нет, я могу тебе доверять. Ты меня уважаешь. Твое мнение важно для него. Ты должна с ним поговорить.

— Поговорить?

— Пусть он больше так со мной не обращается, кто-то должен ему сказать… Пусть не оставляет меня одну. Надо ему сказать.

— Обещаю, скажу, как только увижу.

— Ладно, к этой он точно больше не пойдет.

Лора встала, позвала собаку, сказала, что становится холодно, и вдруг забеспокоилась:

— Ну как, тебе не очень больно?

Я покачала головой. Мне казалось, что мне прижигали щиколотки каленым железом, но к чему было говорить это Лоре? Садясь в машину, она пообещала:

— Мы остановимся у аптеки, купим все для перевязки, и я тебя подброшу домой. Идет?

Полное безумие… Я смотрела в окно на разбегающиеся серые тени. Гийом уехал, а он так мне нужен сейчас. Я снова видела перед собой заплаканное лицо Мирей. Потом ее окровавленное тело на полу. То, что я сделала с Соней, казалось сном, но я это сделала без малейших колебаний. Королева-Мать, обнимающая меня на прощанье. Соня… сон… реальность…

Виктор ушел, бросил меня. Мне отплатили моей же монетой…

Где-то, в параллельном пространстве, Лора все повторяла и повторяла:

— Он делал это с другой, ты понимаешь?

— А его ты тоже заставишь заплатить за обиду?

Она повернула ко мне голову, изумленная нелепостью вопроса, ответила с возмущением и укоризной в голосе:

— Масео никогда не тронул бы своего хозяина!

Я пригляделась к ней повнимательнее: опасный огонек в глазах разгорался пожаром. На длинном крутом повороте моя нога скользнула поверх ее ноги, вжала в пол педаль акселератора.

Лора крутила руль, пытаясь вырваться, собака заволновалась, но было уже поздно. Я крепко вжимала ногу в пол, мы ехали очень быстро, а поворот был и вправду крутым…