_____________________________________________________________________________

Источник: Далидович Г. Десятый класс: Рассказы и повести: Для ст. шк. возраста/Авториз. пер. с белорус. М. Немкевич и А. Чесноковой; Худож. Л. Н. Гончарова. — Мн.: Юнацтва, 1990. — 288 с., [5] л. ил., портр. — (Б‑ка юношества).

_____________________________________________________________________________

Только уже на трамвайной остановке, когда попрощались, Вишневец напоследок спросил о том, о чем, наверное, думал все время.

— Скажи, Васильевич, ты помнишь о давней моей пощечине? — он вроде игриво улыбнулся, вроде немного застеснялся, поднял руку и потерь ладонь, будто та зачесалась. — Или забыл уже то?

Вишневец поинтересовался, а я смутился. Будто я тогда согрешил, а он невиноватый. Невольно перевел взгляд на его руку, что когда–то так больно ударила меня. Она и теперь, хотя Вишневец постарел, осел, как оседает в стволе старое дерево, была еще крепкая. Он встрепенулся от моего взгляда, опустил руку и, кажется, суетливо спрятал ее в карман светлого пиджака.

— Давно то было… — вроде оправдался Вишневец, стараясь хотя теперь успокоить меня, чтобы я не таил той давней обиды, — Может, лет тридцать уже прошло… Я тогда был еще совсем молодой, горячий, а ты — горькое дитя… Как и мой Михась… — говорил и отводил глаза, не выдерживая моего пристального взгляда. — Да и время тогда было горячее, строгое… Много не говорили, не разводили антимоний, чуть что — сразу за шкирку…

«Время временем, дядька Иван, но человек должен всегда быть человеком», — хотел сказать я, но' смолчал.

Я, сказать искренне, не забыл о том былом, действительно уже давнем случае, но и не говорил о нем никому без нужды: во–первых, стоит ли долго вынашивать обиду и мщение, а во–вторых, в жизни моей за это время было еще немало всяких — значительных и мелких, приятных и горестных — случаев. Разве все удержишь в памяти?! Разве на все обращать внимание?! Но сегодня, когда услышал звонок, открыл дверь и увидел на площадке неожиданного знакомого гостя, так сразу же и вспомнил то время, молодого горячего Вишневца, то досадное происшествие.

Пригласил зайти, потом слушал его докучливые обиды, упреки (мол, теперь все кругом его обижают), угощал, но не заговаривал о прошлом. Да и считал: Вишневец обо всем уже забыл. Когда уже то было! Да и стоит ли упрекать пожилого человека за его бывшую горячность?! Лучше послушать, увидеть, какой он теперь. Молодые грехи да ошибки научили его чему–нибудь или ничего не изменили в человеке?

Я и теперь, улыбаясь, смотрел на Вишневца — невысокого, плечистого, в белой шляпе и в светлом костюме, из карманчика которого выглядывали две авторучки, с хозяйской большой сумкой возле ног.

Минуту–другую мы оба молчали, наверное, каждый по–своему вспоминая прошлое, тот случай.

— Я, Васильевич, признаюсь: я забыл то… — опять вроде игриво, вроде неловко улыбнулся Вишневец. Что ты, столько воды уже сплыло, столько всего другого было… Но когда посоветовали знакомые съездить к тебе и попросить именно у тебя помощи, так сразу вспомнил. Будто что–то в памяти моей приоткрылось… Остерегался: ты теперь важная птица, не захочешь даже разговаривать со мной, пенсионером. Если бы еще на базе, как раньше, работал, так, может, сошлись бы интересами, а так… Из–за обиды, из–за теперешней своей важности даже не пустишь меня в квартиру… Аж ты, смотрю, простой человек. Может, уже и слишком простой. Другой на твоем месте… Ого, не так бы вел себя, не то имел бы… — Воскликнул восхищенно: — О, какие важные да богатые есть в твоем положении! И я тебе, Васильевич, скажу, что умному да образованному и надо свою метку высоко держать. Тогда более уважают, даже боятся… Из простых посмеиваются, а то и помыкают ими…

Я молча слушал. Вишневец говорил–говорил о своих знакомых, которые хорошо устроились, а после, увидев подходящий трамвай, спохватился, заспешил ехать домой, в свой городок.

— Так, Васильевич, заступись, не дай обидеть заслуженного человека, — опять, как и на квартире, начал просить. — Припугни сверху нашего Сидоровича, другим перца подсыпь. Помоги добиться правды и справедливости.

Я вновь пообещал взять от газеты командировку и съездить по его жалобе, разобраться на месте. Вишневец, как говорят, еле не рассыпался от благодарности да поехал в свою дорогу.

Вскоре, как и обещал, я посетил тот городок, где жил Вишневец. Местное начальство внимательно выслушало меня, с болью пожалилось, что Вишневец извел их просьбами да жалобами. Он уже получил в городе большую квартиру, легковую машину, а теперь хочет без очереди получить квартиру для своего сына. Для Михася, с которым я когда–то вместе ходил в школу. Мне не только рассказали об этом, но и документами подтвердили, что, во–первых, Михасю еще надо постоять в законной очереди, а во–вторых, ему еще не положена отдельная квартира, у его отца излишки площади.

Когда я, имея на руках копии писем Вишневца, ответов из районных учреждений, зашел к Вишневцу да повторил все то, что услышал, да добавил от себя, что он жалуется неправильно, так он мигом переменил свое участие на гнев, начал наговаривать и на местное начальство, и на меня всякую чушь. Меня еще упрекнул, что не хочу помочь из–за той давней, «ничтожной» обиды. Настроил против меня и своего Михася. Тот, правда, не упрекал, но ехидно подтрунивал надо мной и моей журналистской профессией.

С досадой я понял, что Вишневец и в пожилые годы не только не изменился, не подобрел, но еще более закостенел от зла. Недаром люди говорят: если родился теленок с меткой, так с ней и умрет -

Тот давний случай, о котором неоднажды упоминал Вишневец, случился, когда я пошел в первый класс.

Что такое пойти первый раз в школу, все знают. Это — и немалая перемена в жизни, и новые волнения да тревоги, и огромная радость да долгая, без конца и края, дорога в науку, к познанию. Тем более все это было ошеломительно и важно для меня: я родился и рос на хуторе, где было всего несколько отдаленных друг от Друга изб, не имелось электричества, так для меня приход в деревню, которая уже имела то, чего не имели мы, хуторские, стал, можно сказать, приходом в большой мир. Конечно, мир тот был не такой уж огромный, но для меня, повторю, был все же не малый. Даже за то, что деревня располагала электричеством, радио, библиотекой, магазином.

В школе я подружился с бойким Михасем Вишневцом. Он был немного ниже меня, как говорили, «гонкого, но худого», красивый, как девочка, румяный. Еще он был умный, начитанный — уже читал не только «Букварь», но и тонкие книжечки из библиотеки, умел считать, кажется, до бесконечности. Я заметно отставал от него, мог только читать и писать печатными буквами, считал со сбоями, путаясь, какой десяток идет за каким.

Подружившись с Михасем, я начал заходить к нему домой — утром или после учебы. Дом Вишневцов меня удивил: у нас, на хуторе, изба, сарай, рига — все было под одной крышей, наше жилье было из одной комнаты, с одним окном, с утрамбованной глиной вместо пола. Вишневцов же дом был высокий, светлый, из нескольких чистых комнат, а сарай был подальше, за забором. Вишневец был в то время нашим бригадиром, жил зажиточно.

Мы с Михасем или баловались во дворе, или катались на его детском велосипеде, или были в избе и играли «в школу», «в учителя» и «ученика». Мать Михася, тетка Франя, встречала меня приветливо, угощала вкусными грушами да яблоками или даже вместе с Михасем садила за стол, а хозяина я мало видел дома: он, считай, пропадал в деревне или в поле. Сядет на своего быстрого жеребчика, ударит его ногами под бока — только его и видели.

Тогда, в первом классе, я с восхищением относился к нашей учительнице — молоденькой Клавдии Ильиничне. Она — в белых туфлях, голубом костюме, с выложенным наверх большим воротником белой кофточки — была очень красивая, а во–вторых, приветливая, хорошо, приятно говорила, читала, а также пела. Видеть, слышать ее была для меня каждый день огромная радость. Мать моя временами даже «обижалась»: пошел ты, сыночек, в школу, так совсем переменился — меня перестал любить, а полюбил свою учительницу, чужую женщину.

Помню, тогда, в тот злополучный день, Клавдия Ильинична читала нам из своей домашней книжки сказку, красиво говорила чужими, «медвежьим», «лисьим» да «волчьим», голосами, что мы все не спускали с нее завороженных взглядов, затаивали дыхание и слушали, перенесшись в мыслях из этого реального мира в какой–то другой, таинственный и прекрасный.

Неожиданно резко открылась классная дверь, и мы дружно повернули туда головы: кто там мешает? Возле порога стоял Вишневец — невысокий, присадистый, в хромовых сапогах, синем галифе и зеленом кителе, в зеленой фуражке. Такая одежда для наших мужчин тогда была обычная — они покупали ее на толкучке в Ракове.

— Иди сюда, — поманил пальцем тот своего сына, Михася. — И ты, друг хуторской, — кивнул мне, — тоже выйди.

— Что такое, Иван Станиславович? — удивилась Клавдия Ильинична, прижимая книгу к невысокой девичьей груди. — У нас же урок.

— Ничего, урок можно и прервать, — неуважительно, грубо ответил ей Вишневец. — Мне нужно разобраться во с этими героями…

— Выйдем, мальчики, — тихо промолвила учительница, направилась к двери. — А вы, детки, посидите тихо. Скоро я вернусь, дочитаю сказку.

Мы поднялись и пошли под удивленные взгляды одноклассников к выходу.

Вишневец, ожидая нас, достал из кармана пачку сигарет «Казбек» (Михась собирал пустые коробки и обменивал за их желанные себе вещи), закурил, закрыл за нами дверь и кивнул, чтобы мы шли в учительскую. Там он, как директор, как хозяин, сел за стол, приподнял фуражку, показывая белый, только немного нажатый фуражкой лоб.

— Иван Станиславович, я ничего не понимаю… — и растерянно, и недовольно возмутилась Клавдия Ильинична. Не села, стояла около нас. Как мать или даже старшая сестра. — Что случилось?

— Сначала, уважаемая учителька, разрешите у вас спросить: почему вы так плохо учите доверенных вам учеников? — ехидно спросил Вишневец, будто он возглавлял школу, будто Клавдия Ильинична подчинялась ему. — Почему воспитываете не честных людей, а ворюг?

Та мигом посмотрела нам обоим в глаза: что вы натворили, дети? Мы опустили головы, хотя и не чувствовали за собой никакой большой провинности. Но вот резкий, даже презрительный тон Вишневца, испуганный и растерянный взгляд Клавдии Ильиничны принудил нас оцепенеть и смутиться. Наверное, не только для ребенка, но и для взрослого человека обвинение в неизвестном тебе грехе страшнее за упрек в известном проступке.

— Поясните, Иван Станиславович, пожалуйста, четче, в чем моя вина и вина моих учеников, — попросила Клавдия Ильинична, наливаясь краской.

— Что тут пояснять! — испепелил нас тяжелым и злым взглядом Вишневец. — Вот им, этим молойчикам, надо пояснять!

Тут же важно поднялся из–за стола, схватил Михася за ухо.

— Где деньги, сволочь?

Михась скривился, будто раскусил зернышко перца, заморгал. И от боли, и от неожиданного отцовского вопроса.

— Слышишь? Где деньги, что лежали в новом шкафу между простынями? — не обращая внимания, что сын уже молча плачет, просипел Вишневец. — Один украл или вдвоем взяли?

— Таточка, болит… — заенчил Михась, начал проситься сквозь слезы: — Пустите. Я не брал никаких денег. Таточка…

— Перестаньте! — неожиданно закричала Клавдия Ильинична. — Что за домостроевские методы?! Это же совсем не педагогически!

— У меня свои методы… — брызнул слюною Вишневец и ударил раз–другой сына по лицу. — Говори, подшивалец, где деньги?

Михась, визжа, начал клясться, что ничего не знает. Тогда Вишневец отпустил его ухо и неожиданно схватил мое.

— Может, ты, гость наш дороженький, скажешь, где наши деньги, вся выручка за бычка? — приблизил горячее потное лицо, дохнул тяжелым запахом водки и дыма. Клавдия Ильинична металась, кричала что–то, но разбушевавшийся Вишневец не слушал, не обращал на нее никакого внимания, кажется, со всей силой крутил–вырывал мне ухо. — Может, вспомнишь, чего вчера вместе крутились около нашего шкафа?

— Мы нитки искали… — ответил я, взвывая от боли и обиды. Наказывал меня иногда и отец, но его наказание не было обидное, как это. Терпеть наказание за свою провинность нелегко, но не мучительно, а вот страдать за незаслуженное, за нелепое очень трудно.

— Нитки искали, а нашли деньги? — издевался Вишневец, принося мне все более мучительную боль. Ухо уже горело, как от огня. — Где деньги, говорю? Ну!

— Мы не брали… — прорыдал я.

— И он не брал, и ты не брал? Так что, я сам украл? Сам у себя? На вас, ангелочков, наговариваю? — Вишневец аж затрясся, а потом вдруг и меня, чужого, огрел тяжелой лапой по одной и другой щеке. Голова моя будто зазвенела, а в глазах потемнело.

От обиды, оглушения я ничего не слышал, только через слезы видел, как Клавдия Ильинична вдруг толкнула Вишневца в грудь, показала с гневом рукой на дверь: вон! Тот от неожиданности пошатнулся, даже припал к стене. Когда выпрямился, закричал уже на учительницу, а потом, грозя кулаком, выскочил из кабинета.

Я и Михась, стоя посредине комнаты, плакали навзрыд.

— Мальчики, миленькие мои, — прижала нас обоих к себе Клавдия Ильинична и тоже заплакала. — Что ж это такое? Зачем, откуда такая жестокость? Откуда такая напасть? Скажите, пожалуйста, скажите, мои миленькие, хорошие: вы взяли или не брали те деньги? Не бойтесь, говорите только правду.

Мы не могли ничего ответить толком, хотя и пробовали, перебивая друг друга да глотая слезы, рассказать, что не занимались никаким воровством.

— Хорошо, очень хорошо, мои мальчики, — говорила сквозь слезы Клавдия Ильинична, — успокойтесь, пожалуйста, успокойтесь, хорошие… Я верю: вы невиноватые. Получилась какая–то нелепая ошибка. Деньги найдутся, с вас будет снят всякий позор…

Мать увидела меня издалека.

Она вместе с младшей сестрой копала в поле картошку — как я увидел, на сотках было распахано несколько борозд, что подсохли уже от низкого, неяркого, но все еще не полностью остывшего сентябрьского солнца да от тепловатого ветрика.

Если бы раньше, то я обязательно сразу же пошел бы к матери, рассказал бы, что узнал сегодня в школе новое или какую сегодня получил оценку. Но теперь я пошагал

сразу в избу. Мать, разогнувшись и держа в руках картошку, только проводила меня взглядом.

Данута (с ней, соседкой–одноклассницей, мы шли вместе домой), конечно, обо всем рассказала матери, ибо та, тогда еще молодая, подвижная, совсем не намного старшая за нашу учительницу, быстро вбежала в избу и сразу же всплеснула руками.

— Сыночек мой! — вскликнула. — Да на тебе ж нет лица!

Я еще вздрагивал и всхлипывал, а теперь опять расжалился и не выдержал — залился горькими слезами. Мать, прижав меня к себе, почти так, как в учительской Клавдия Ильинична, гладила мою голову, просила успокоиться и толком все ей рассказать. Я, глотая слезы, отчасти пересказал свое горе.

— Может, ты, сыночек, все же взял те деньги и спрятал? Или отдал кому–нибудь? — испуганно спросила мать. — Может, истратили по мелочам? Говори честно — что есть, то уже есть… Грех большой — врать и воровать. Это же пятно на всю семью, на весь род.

Когда я поклялся, что и в глаза не видел тех денег, мать совсем расстроилась и тоже заплакала вместе со мной.

— Боже милостивый, ты же опух… — рыдала она. — На лице видны синие следы от пальцев… Не человек он, а зверь! Без души и сердца! Не разберется, не поговорит толком — бьет чужого ребенка… Лучше бы ему руки отсохли…

Участие матери совсем меня растрогало. Я рыдал как бобр.

— Не ходи больше к ним, сыночек, — просила мать. — Отучишься — сразу иди домой… Сам ворует, сам отпетый ворюга, так никому не верит, считает, что все загребущие да завидные… И раньше был сволочью, а теперь, как выбился в начальство, совсем одурел и озверел…

От обиды, плача схватила головная боль. Мать раздела меня и уложила в кровать, ласкала и просила забыть все и заснуть. Нарыдавшись, я после и действительно уморился и уснул.

Очнулся от отцовского сердитого голоса.

— «Никто не видел»! «Никто не видел»! — выговаривал он матери. — И ты ничего не видела. А раз так — так очень не заступайся. Может, и взял или вместе взяли… Приноровится воровать — беды не оберешься…

Отец зажег и повесил лампу на проволоку, а мать, как я слышал, в это время высыпала из чугуна в большую миску сваренную картошку — семья собиралась ужинать.

— Как же не верить своему ребенку? — заступалась за меня мать. — Никогда же и дома, и у соседей ничего не взял!

— Но деньги, говорит Иван, действительно пропали. Из шкафа. А они оба туда лазили — меньшие дети это хорошо видели…

— Разве столько денег возьмут дети? — не уступала моя хорошая, доверчивая мама. — Во–вторых, кто ему дал право чужого ребенка мордасить? Считаешь, что наше дитя виноватое — скажи нам. Сами разберемся. А он без суда, без совести своим поганым рукам волю дает, так испугал хлопца, что он и во сне плачет…

Я прикидывался, что сплю; отец замолчал, видно, и его, строгого, тронул такой бессердечный поступок Вишневца; мать подошла ко мне, приложила губы ко лбу, а после к виску.

— Горяченький. Горит весь… — вздохнула, поцеловала меня в одну и в другую набитые сегодня щеки. — Сейчас, сыночек мой золотой, компресс холодненький на лоб положу, так полегчает…

Я на следующий день в школу не пошел.

Пылал, как в огне, мучился от головной боли. Мать сказала, что это все от великого испуга. Порой мне было так горячо, больно, что я терял даже сознание — перед глазами не то роились пчелы, не то летали какие–то странные мухи и беспрерывно гудел о-звенел о в ушах. Я будто понимал, где я и что со мной, то вдруг впадал в забытье.

Не ходил я в школу около недели. Все эти дни будто спал, будто бредил, снил очень странные и страшные сны. Почти не помню, что привозили ко мне из Деревной врача, что мать несколько раз в сутки давала пить разведенные в воде порошки и таблетки и что приводили также ко мне из далекого хутора бабу Аршулю, чтобы она «изгнала испуг» силой своего волшебства.

Когда я наконец поправился, так сразу увидел около себя убитую горем мать. Она тихо спросила, как я себя чувствую, а после заулыбалась.

— Сыночек, ты невиноватый, — обцеловала меня. —

Вчера была тут твоя учительница, так сказала, что Вишневцы нашли деньги. Их украл сосед, Куземко. Прятал, таил, а потом подбросил Вишневцам… Но люди увидели, рассказали обо всем…

Хотя я был невиноватый, но мне, кажется, сразу полегчало, будто сполз с души камень. Обрадовался, что и мать с отцом успокоились, не будут думать лишнего обо мне да стыдиться в глаза людям посмотреть. Действительно, было бы не показаться перед деревней, если бы я был обличен как вор. Заодно и утешился, что именно с меня упало такое тяжелое обвинение. Уже тогда, в юные годы, я почувствовал: нет в мире более мучительного, чем несправедливый навет.

Вечером, когда вернулся с работы отец, мать затребовала:

— Подавай, Василь, на Вишневца в суд. Пусть потрясут, чтобы не задирал носа да не распускал рук. Пусть посидит за то, что дитя в постель уложил, душу искалечил…

— Обошлось все, так и хорошо, — поосторожничал отец, кажется, стесняясь смотреть мне в глаза.

— Что ж тут «хорошего»?! — не отступала мать. — Он даже не извинился, что дитя набил, что нас оскорбил!

Отец потупился и молчал. Закурил и сморщил лоб. Неужели убоялся того, что Вишневец в хорошем ладу с районным начальством, с местным участковым?

— Если бы он был человек, имел душу и сердце, так уже пришел бы и перед невинным ребенком на колени стал бы… — упрекала мать отца за податливость да заодно выливала свой гнев на Вишневца. — Но он не пришел и не придет, ибо нахал, а мы, осторожные да терпеливые, все ему спускаем… И не только ему… Всем и вся…

Мать тем вечером еще долго упрекала отца, проклинала моего обидчика. Я сам себе решил: надо обязательно отомстить Вишневцу. Даже своим презрением.

Действительно, я долго, покуда жил в деревне, игнорировал Вишневцом, хотя, кажется, этим его особенно не смутил. Сначала, встречаясь, он посмеивался, шутил («Живой?»), а потом, видя, что я в упор его не вижу, обходил стороной и смотрел волком. Будто не он, а я ему сделал пакость.

Прошли годы, и та моя давняя обида, как говорил уже, улеглась, забылась или вспоминалась уже с утухшей болью. Ожила, даже обожгла, когда увидел старого Вишневца на площадке возле своей городской квартиры. До этих пор, может, и лет пятнадцать, он не попадался мне на глаза ни в столице, ни в том городке, где сейчас живет, ни в нашей деревне, куда и он, как говорят, изредка наезжает.

…После встречи с Вишневцом я наказал себе: сдерживайся, дорогой, изо всех сил и ненароком не обижай человека. Когда знаешь тяжесть обиды, боли, так не надо сознательно желать этого кому–то.