Солнце почти село. Его пунцовый диск едва выглядывал из-за темной стены леса, начинавшегося сразу же за аэродромом. Все вокруг приобрело красноватый оттенок, и от этого могильный холмик, обелиск на нем с жестяной звездочкой и кусочек картона с данными о похороненном, заделанный под осколок стекла, словно потеряли свою объемность и разноцветность. Уже почти невозможно было прочесть фамилию, имя и отчество. Но генерал Прокофьев продолжал неподвижно сидеть перед могилой, и взгляд его был устремлен куда-то выше обелиска, в небо. Похоже, там как на экране он вновь просматривал взволновавшую его сцену.

...Они прилетели сюда, на ставропольский аэродром, сегодня после полудня на стареньком, видавшем виды СБ. Несмотря на изнуряющую болтанку, генерал попросил летчика сделать круг над летным полем, на котором год назад он попал под минометный огонь и едва не лишился жизни. Пока самолет пролетал над краем аэродрома, Прокофьев мысленно воссоздавал обстановку трагического утра их отступления, когда фашисты захватили аэродром. Без труда генерал увидел с воздуха то место, на котором тогда стояли два его самолета УТ-2. С противоположной стороны в тот момент неслись на танкетках и бронетранспортерах передовые отряды наступающей немецкой пехоты. На месте прежней стоянки самолетов с малой высоты хорошо был виден могильный холмик с красной пирамидой и пятиконечной звездой. Прокофьев обратил внимание летчика на могилу и сказал:

— После посадки подрули туда поближе.

Его тянуло взглянуть на то место, где он был ранен, где погиб один из его летчиков-инструкторов лейтенант Анисимов. А вот этот скромный памятник поставлен кому-то другому, кто также, видимо, нашел свою смерть здесь в тот же памятный день.

Прокофьев с трудом вылез из кабины. От долгой неподвижности ныло раненое бедро. Прихрамывая, он направился к могильному холмику. Свежий букетик цветов свидетельствовал, что кому-то здесь до сих пор дорога память о погибшем. На лицевой стороне обелиска был вделан знакомый пропуск, который когда-то выдавали для прохода на краснодарский аэродром. Генерал наклонился и прочитал: «Полковник Прокофьев Гавриил Михайлович». Потом посмотрел на фотографию. Это был он сам. Ему стало не по себе: он стоял у своей собственной могилы. Нахлынули вопросы: как сюда попал его пропуск, кто здесь похоронен на самом деле?..

— Товарищ генерал, что же это такое? Это вы? — почти со страхом, запинаясь, спросил летчик.

— Я, конечно... то есть не я. Чертовщина какая-то. Я сам ничего не понимаю, — так же путаясь в словах, заговорил генерал. — Надо у кого-нибудь выяснить.

Он осмотрелся и пошел к ближайшему жилью, сделанному из обгоревших бревен. Здесь, помнится, была школа. Прокофьев позвал. Из-за откинувшейся плащ-палатки, заменявшей дверь, выглянула пожилая женщина:

— Чего тебе, соколик? Проходи сюда!

Прокофьев вошел и снова оказался под открытым небом, но среди стен. На топчане в углу мужчина привязывал к бедру грубый деревянный протез.

— Извините, я бы хотел узнать, чья это могила на краю аэродрома и кто за ней следит?

— Летчик Прокофьев Гавриил Михайлович, погиб в сорок втором, — сказала женщина. — Что, знал его или родственник?

— Мне бы хотелось узнать подробности его гибели. Кто может рассказать?

— Да я могу. Все на моих глазах было. Мы здесь, возле аэродрома, жили при подсобном хозяйстве больницы. Это было летом...

Она почти точно описала обстановку захвата города и аэродрома.

— Сбили его фашисты, когда он дрался с ними в небе. Силы-то были неравные. Упал он на краю аэродрома, прямо на том месте, где могилка...

Прокофьев, волнуясь, слушал о том, чего не было на самом деле, но что, по убеждению этой женщины, непременно должно было предшествовать геройской гибели летчика.

— Когда утихла пальба, мальчишки увидели разбитый самолет и направились было к нему, да испугались убитого. Как стемнело, мы, несколько баб и стариков, перенесли труп в сарай. Грех было оставлять тело летчика на поругание фашистам. Кто-то полез в карман кожаного пальто, которым он был накрыт, и нашел там пропуск. Сразу предать тело земле опасались: в городе полно шныряло немцев. Спрятали у меня в сарае под соломой. Еще шесть дней нельзя было хоронить. Потом ночью рискнули: вырыли могилку, перенесли тело летчика и захоронили. А вот весной вернулся муж, — женщина показала на инвалида, — и сработали всем миром памятник со звездой. И пропуск муж ладно приделал, чтоб дождем не попортило...

Она закончила, а Прокофьев от волнения еще не мог произнести ни слова.

— Да ты часом не родственник ли ему? — женщина пристально вгляделась в побледневшее лицо генерала.

— Спасибо вам за чуткость, доброту и память о летчике, — взволнованно сказал Прокофьев, не ответив на вопрос.

— Кто же ты ему будешь? — допытывалась женщина.

— Прокофьев — это я, Гавриил Михайлович. И пропуск на могиле — мой, — он показал удостоверение личности.

Женщина испуганно смотрела то на генерала, то на его документ.

— Тут написано — генерал, а он полковник. Может, еще был Прокофьев?

— Нет, наверное, это было так...

Гавриил Михайлович рассказал всю историю. Потом они направились к обелиску. К ним присоединились люди, неизвестно как узнавшие о невероятной случайности.

Кто-то бережно отковырнул стекло, чтобы достать ставший теперь легендарным пропуск. Вместо него вставили листок бумаги, на котором Прокофьев написал: «Здесь погиб, спасая жизнь своего командира, лейтенант Анисимов».

— Пусть пока будет это. Я обязательно разыщу его фотографию.

Гавриила Михайловича уговорили снова вернуться в один из уцелевших домов. В считанные минуты на столе появилась бутыль со спиртом и большая сковорода яичницы.

— Ты не кручинься, соколик, старая примета есть: долго жить будешь, коль при жизни тебя по ошибке похоронили, — сказала первый тост уже знакомая пожилая женщина.

Надо было улетать, но какая-то притягательная сила заставила Прокофьева вернуться к могиле Анисимова, сесть возле нее и вспомнить все, что было связано с этим молодым летчиком-инструктором, накрывшим его своим телом в момент взрыва мины.

...Это произошло ровно год назад, в июле 1942-го. Прокофьев перебазировался со своими Полтавскими высшими авиационными курсами штурманов на ставропольский аэродром. Едва наладили учебу, как поступил приказ систематически вылетать на воздушную разведку наступающих войск противника в интересах штаба Буденного.

Теперь с аэродрома курсов уходила пара разведчиков под Сталинград и в сторону Ростова.

На рассвете 25 июля один из Пе-2, летавших на разведку, вернулся раньше времени. Летчик на большой скорости подрулил к стартовому командному пункту. Еще не остановились винты, а штурман уже выскочил из кабины:

— Танки у Маныча! Много!

Его обступили, возбужденно требуя показать на карте место и направление движения противника. Кто-то упорно допытывался, сколько танков.

— Может, наши? — усомнился один из летчиков.

— У страха глаза велики. Наверное, несколько штук, а больше пыли, — стали раздаваться голоса.

Прокофьев протиснулся в круг:

— Нанесите данные на карту, поедем к генералу Вершинину.

Командующий 5-й воздушной армией Константин Андреевич Вершинин, штаб которого располагался почти на краю аэродрома, уже знал, что танковая группа противника прорвалась через Дон на широком фронте и пока сдержать ее не представлялось возможным.

— Готовьтесь к эвакуации, товарищ Прокофьев, — сказал он.

— Товарищ генерал, что делать со складами бомб и горючего для вашей армии? — напомнил Прокофьев. Он уже не первый раз говорил об этих складах, наспех сделанных в лесу рядом с аэродромом.

— Склады придется взорвать, вывозить их не на чем, да и некогда. Сколько можно, заправимся бензином и подвесим бомбы, а остальное надо заминировать. Позаботьтесь об этом.

— У меня нет минеров. Думаю, правильнее будет, если этим займется ваш начальник тыла. Он и решит, сколько взять с собой, сколько взорвать.

Вершинин укоризненно взглянул на Прокофьева:

— Ваш, наш... Стоит ли считаться с этим! Важно, чтобы не досталось врагу. Хорошо, пусть это будет наша общая операция. Я сейчас дам команду, чтобы выделили подрывников, а все остальное возьмите на себя. Уходить все равно придется вместе.

Курсы перебазировались в Среднюю Азию. Сформированные колонны автомашин с имуществом двинулись на восток. Улетели самолеты, сделав по последнему вылету на бомбежку.

Вечером Прокофьев заехал в штаб воздушной армии, который тоже готовился к эвакуации. Вершинин, измученный сорокаградусной жарой и постоянным нервным напряжением, сидел в опустевшей комнате, которую уже нельзя было назвать командным пунктом армии.

— Не верится, что есть люди, которые могут спать до полного удовлетворения, — сказал он. — Мне даже во сне иногда спать хочется. Ладно, придет время — отоспимся. Давайте договоримся с вами так. Завтра ждите по телефону сигнала для взрыва складов. На случай, если откажет связь, дадим три красные ракеты. А теперь, как говорится, спокойной ночи. — Вершинин устало улыбнулся.

Ночь была неспокойная. Северная часть неба полыхала багрянцем. Канонада слилась в один сплошной гул. Прокофьев прошел по городку, поторапливая замешкавшихся. Потом вернулся на летное поле, где теперь остались только два самолета УТ-2 — для него и его заместителя Паринова. Рядом сидели летчики Анисимов и Брык, механик и три курсанта, выделенные в команду подрывников. Паринова не было. Прокофьев вспомнил, что видел его в последний раз вечером, когда передавал решение Вершинина о подрыве складов. Тот довольно странно повел себя, заявив, что поскольку склады не наши, а армейские, то незачем из-за них рисковать, задерживаться. Надо, мол, ночью, пользуясь темнотой, уйти на машинах, а летчики прилетят сами.

— Вы думаете, что говорите? — возмутился Прокофьев. — На вас возложена задача взорвать склады, иначе все достанется врагу.

Но в глазах Паринова не было и тени смущения. Сейчас об этом не хотелось даже вспоминать. «Черт с ним, — подумал Гавриил Михайлович, — наверное, где-нибудь отсиживается. Все равно придет на аэродром, куда ему деваться».

— Шевченко, — обратился он к старшему группы подрывников, — ждать больше нельзя. Идите к складам. Как только от нас или от штаба воздушной армии взлетит красная ракета, взрывайте. Когда мы с Париновым взлетим, на аэродроме больше никого не будет. Идите на восток, пробирайтесь самостоятельно.

— Как «с Париновым»? — спросил один из курсантов. — Он же уехал, товарищ полковник. Еще вчера, на вашей машине, я сам слышал, как он сказал вашему шоферу: «Давай, трогай — командир так решил».

«Удрал, негодяй. Не ожидал от него такого», — с возмущением подумал Прокофьев. А вслух сказал: — Ну, правильно... он разве сообщил, куда поехал?

— Нет, но я подумал... Ведь машина была загружена в дальнюю дорогу.

— Вот то-то. Я его послал за документами в горком. Ну ладно, давайте о деле. — А сам подумал, что, наверное, зря сочинил. Ведь Паринов не придет, и все равно обнаружится обман.

Вместе с первыми лучами восходящего солнца громче загрохотала канонада.

«Что-то медлит командарм, — подумал Прокофьев, — не забыл ли?»

— Ковальчук! — окликнул он механика, — сбегай в штаб армии, доложи, что прислан Прокофьевым узнать о сигнале.

Гавриил Михайлович расстелил реглан на плоскости самолета и сел так, чтобы видеть сигнал со стороны штаба. Еще не отступила ночная свежесть, приятно охлаждал лицо легкий ветерок. Стало клонить ко сну, не мешала даже канонада. «Только бы не заснуть, а то прозеваю сигнал», — подумал он и, как ему показалось, лишь на минуту забылся в полудреме. Когда открыл глаза, то заметил далеко впереди бегущего человека. Присмотревшись, узнал Ковальчука.

— Что-то стряслось, товарищ полковник, — подошел летчик Анисимов. — Я своего механика знаю. Его просто так не разгонишь.

Они вдвоем поспешили навстречу Ковальчуку.

— Немцы! — едва переводя дух, крикнул механик и показал в сторону, откуда бежал.

— Штаба нет, там уже немцы!

В голове у Прокофьева все мгновенно перемешалось: «Как же так? А сигнал? А операция по подрыву складов? А совместное перебазирование? Куда же они ушли? Даже не предупредили!» Он поднялся на плоскость и действительно увидел вражеские танкетки, выкрашенные в грязно-желтый цвет. Лихорадочно взведя курок ракетницы, он выстрелил. Тотчас рядом раздался взрыв...

Лежа в траве, Прокофьев открыл глаза и увидел развороченный самолет. Боли не чувствовалось. Мелькнула мысль, что теперь он уже не сможет улететь на покалеченной машине. О втором самолете он забыл. Потом увидел над собой склоненную фигуру Анисимова, его испуганные глаза и услышал какой-то далекий голос:

— Товарищ полковник, вы ранены? Давайте помогу вам сесть.

Анисимов взял за плечи и стал поднимать непослушное тело Прокофьева.

Второго взрыва Гавриил Михайлович не слышал и потому не понял, отчего вдруг Анисимов всем телом навалился ему на грудь. Сдвинуть молчавшего летчика он был не в силах и едва освободил лицо, чтобы не задохнуться. Затуманенным сознанием все происходящее почти не воспринималось. Наступило безразличие к тому, что с ним происходит или произойдет.

Через какое-то мгновение тело Анисимова стало медленно сползать. «Жив Анисимов! Слава богу», — подумал Прокофьев и повернул голову. Теперь над ним склонился второй летчик — Брык.

— Живы, товарищ полковник? Я сейчас дотащу вас до самолета. Надо срочно улетать. Немцы бьют из минометов.

— Что с Анисимовым? — едва слышно прошептал Прокофьев.

— Убит...

Словно раскололось надвое небо — такой невероятной силы раздался взрыв. Брык оглянулся. Над складами медленно вырастал большой гриб дыма. Танкетки, направлявшиеся было к ним, резко развернулись в сторону опушки леса.

Едва Брык сдвинул Прокофьева с места, как бедро полковника обожгла невыносимая боль, словно к нему приложили раскаленное железо. Прокофьев застонал. Крупные капли пота мгновенно выступили на побледневшем лице. Брык осторожно опустил Прокофьева.

— Что же мне делать с вами? — чуть не плача спросил он.

— Возьми механика... Улетай... быстрее, — еле выдавил из себя командир.

— Механика нет. Я приказал ему уходить. Думал, заберу вас. Я не уйду отсюда. Они прикончат вас. Я потом не смогу жить.

— Сейчас же... Отсюда... Это приказ.

Прокофьев проводил взглядом оторвавшийся от земли самолет. На душе стало спокойнее и в то же время тоскливее. Стрельба прекратилась. Наступила тишина. «Значит, здесь уже господствуют фашисты», — промелькнула мысль. И от этого стало жутко. Не верилось, что он, по существу, уже в плену. Ведь взять его сейчас нет ничего проще. А зачем брать? Одна морока: идти не может. Вряд ли фашисты сочтут нужным его тащить. Значит... Ну, нет! Так просто у них не получится.

Он передвинул пистолет на живот. Затем повернул голову в сторону мертвого Анисимова. До его кобуры было чуть больше метра. Прокофьев протянул руку. Осталось каких-то пятнадцать — двадцать сантиметров. Но подвинуться было страшно. Он полежал. Соблазнительная близость пистолета с двумя полными обоймами не давала покоя. И он стал тянуться. Вскоре пальцы коснулись кирзовой кобуры, и вот уже под рукой ярлычок застежки. Но она не поддавалась. Прокофьев потянул сильнее и... скорее увидел, чем почувствовал, беззвучные ослепительные молнии перед глазами.

Очнулся он, казалось, скоро. Левая рука безвольно лежала на кобуре Анисимова. Но теперь он уже не хотел доставать пистолет, потому что понял: это ему не под силу. «Да и какой смысл, — подумал он, — я же не смогу стрелять. Возможно, только и хватит сил сделать один выстрел, в себя».

Боль прошла. Сколько он уже лежал? Казалось, целую вечность. И теперь мысль о том, что он беззащитен перед фашистами, не давала покоя: «А может быть, все-таки попробовать отползти отсюда? Кукуруза совсем рядом. К вечеру кто-нибудь пройдет из наших или сам дотащусь до первой хаты. — Но при воспоминании о том, что, как только он шевельнется, появится такая же боль, как раньше, пропадала охота двигаться. — Нет, надо! Фашисты обязательно поинтересуются стоящим здесь самолетом и наткнутся на меня».

Переваливаясь на правый бок, он напрягался в ожидании мучительной боли. Но все обошлось. Тогда, перебирая локтями, Прокофьев стал подтягивать тело. Когда дополз до кукурузного поля, силы окончательно иссякли. Дальше двигаться он уже не мог. Временами в глазах становилось темно, хотя мозг работал нормально. Он понимал, что это какое-то близкое к обмороку состояние и что сознание ему терять нельзя, пока не спрячется. Невыносимо пекло солнце. Хотелось пить. «Без воды я не выдержу, — подумал он. — А кукуруза! Надо только побольше жевать листьев. От початков толку мало. Ну, еще немного! Хоть метра три-четыре, чтоб со стороны не было видно...»

Как только он вполз в кукурузное поле и стали попадаться под боком комья земли, снова появилась боль в бедре. В один из таких моментов как будто опять приложили к ране раскаленное железо, в глазах потемнело...

Что с ним было дальше, он узнал со слов тех, кто приходил к нему в госпиталь, кто потом вернулся на курсы.

Его обнаружили на кукурузном поле курсанты-подрывники, уходившие с аэродрома последними. Они тут же смочили водой носовой платок, протерли им побелевшие губы и приложили ко лбу Прокофьева. Потом распороли ему брюки, промыли рану и увидели кончик осколка, глубоко сидящего в бедре. Судя по всему, это был большой кусок металла.

Прокофьев пришел в себя и сразу попросил пить. Утолив жажду, он снова впал в забытье.

— Понесем на винтовках, — предложил старший из подрывников. Это был Шевченко.

— А отстреливаться чем?

— Отстреливаться с ним, — Шевченко показал на Прокофьева, — нельзя, если фашистов много. А если один-два, то и пистолетов хватит. Снимайте ремни, делайте носилки.

Сам он снял нижнюю рубаху и осторожно обернул ею раненое бедро Прокофьева.

Они двинулись на юг, куда отступал фронт. Часто менялись. Освободившийся шел впереди с пистолетами наготове. Шли быстро, потому что полковнику становилось все хуже. Он то метался, громко выкрикивая фамилии, то затихал, и каждый раз ребята со страхом думали, что это навсегда. Тогда они опускали его на землю и кто-нибудь прикладывал к груди Прокофьева ухо, выслушивая стук слабеющего сердца. Ребята были в отчаянии.

Странно, но немцы не попадались. Не было слышно и выстрелов. Когда подошли к мосту через реку Егорлык, Шевченко приказал всем оставаться в лесу, а сам направился к дороге. Спустя минут пятнадцать ребята увидели, как он одним махом выскочил из кустов и, выставив пистолеты, громко крикнул:

— Стой!

Скрипя тормозами, перед самым его носом остановилась полуторка. Первым выскочил из машины пожилой военный и поднял руки. Шофер, примерно таких же лет, в это время пытался вытащить из кабины винтовку.

— Но-но, папаша, не дури, — тронул его за плечо Шевченко, — перед тобой не фашист.

— Гитлер тебе папаша, — рявкнул шофер, — раз наставил оружие в грудь советскому человеку, значит фашист!

— Беда у нас — командир ранен, умирает. Надо срочно помочь, — сбавил тон Шевченко.

— Тогда вот он по части медицины, — тоже смягчившись, показал шофер на своего пассажира, до сих пор стоявшего с поднятыми руками.

— Откуда вы? — спросил Шевченко у шофера.

— Из Армавира, догоняем свой медсанбат, а теперь едем в Невинномысск. Больше некуда, дорога только одна.

Принесли Прокофьева. Доктор наклонился над ним, снял тряпки и осмотрел рану. Потом он подошел к кузову:

— Зина, бикс, сумку, стерилизатор, быстро! — Скомандовал так решительно, словно был в операционной. — Попробуем пока поддержать вашего командира. Но требуется срочная операция...

Невинномысск спешно эвакуировался. Многие здания были разрушены. Кое-где еще дымились обгоревшие остовы деревянных домов. Похоже, бомбили утром.

Городская больница, превращенная в госпиталь, тоже эвакуировалась. Метался от здания к машинам и обратно младший медперсонал, подгоняемый врачами, уже сидевшими в кабинах с пакетами и коробками на коленях. Поэтому, когда к подъезду подкатила полуторка, все удивленно уставились на нее.

— Нам нужна операционная и ваша помощь, — обратился врач, приехавший из Армавира, к своему коллеге.

— Исключено, милейший, все уже вот здесь, — показал тот на кузов автомашины.

— Но это случай, не терпящий отлагательства. Глубокое проникающее ранение. Возможно, началась гангрена.

— Я же вам сказал, это исключено, все дестерилизовано.

— Ну вот, слышите, — обернулся врач к Шевченко. — Просите вы.

— И попрошу, — решительно заявил тот и шагнул к машине. — А ну, вылезайте, — рванул дверцу кабины. — Это наш командир ранен, Герой Советского Союза! Понятно?

...Операция прошла благополучно. Местный врач последний раз чертыхнулся по поводу грубости со стороны Шевченко, бросил инструмент, на ходу стал снимать маску, фартук, бахилы.

Едва Прокофьева вывезли из операционной, совсем рядом грохнул взрыв. Потом еще... Между разрывами слышался гул самолетов. Шевченко прижал каталку с полковником к стенке и приказал всем лечь на пол. Слышно было, как при каждом взрыве вскрикивала медсестра Зина.

Но только прекратилась бомбежка, Шевченко поднялся и, к своему удивлению, не обнаружил ни врачей, ни Зины. Он кинулся к окну и увидел, как весь персонал убегал через двор.

— Догони! — скомандовал он одному из своих товарищей.

— Вы мне надоели, молодой человек! — накинулся местный врач на Шевченко, возвращаясь под конвоем. — Мы свое дело сделали и не хотим попасть в плен, как того, видимо, желаете вы. Пустите нас, мы доберемся к своим пешком.

— А как же полковник? И зачем пешком? Давайте погрузим командира на машину и поедем...

Не доезжая Минеральных Вод, они увидели у самой дороги санитарный самолет У-2. Летчик, размахивая шлемом, просил остановиться.

— Товарищи, помогите, кончился бензин, сел на вынужденную.

Бензина и у них было совсем мало. Шевченко предложил такой план. Он с Прокофьевым останется у самолета, бензин они добудут. А остальные пусть едут дальше. Однако вскоре подошла колонна машин. Возглавлял ее подполковник, который знал Прокофьева. Он сам приказал слить бензин понемногу со всех машин для самолета.

Консилиум пятигорских врачей сошелся на мнении, что ранение у Прокофьева тяжелое, надежд на скорое выздоровление нет, поэтому необходима эвакуация в тыл.

Длинным, кружным путем Прокофьева доставили в конце концов в Чкалов. Уже на следующий день в палату к нему вошел заместитель командующего ВВС округа:

— Ну, Гавриил Михайлович, от самого Ставрополя за вами гонимся по следу. Как только вы успеваете на одной ноге? Мне поручили проверить, как прошла эвакуация курсов. Проверил — все в порядке, кроме того, что пропал сам начальник. Каких только небылиц не наслушались о вас: погиб, попал в плен, ранен и умер по дороге. Хорошо, что их было много, потому и не верили ни одной. Пришлось организовать поиски. Курсы ваши застряли здесь недалеко, дожидаются своего командира.

Едва врачи разрешили Прокофьеву ходить, как он включился в организацию учебного процесса. Фронт требовал пополнения. Наши войска перешли в решительное наступление, гнали фашистов с родной земли, и в это был вклад Полтавских курсов, как их до сих пор называли. Некогда было Прокофьеву заниматься своим здоровьем, хотя бедро болело с каждым днем все сильнее и сильнее. В конце концов настал день, когда на обширном участке открылась плохо залеченная рана.

Заместитель командующего ВВС округа, приехавший с приятной миссией — поздравить Прокофьева с присвоением ему звания генерала, застал его в постели. Тут же было решено немедленно отправить Гавриила Михайловича в Москву.

...Главный хирург военного госпиталя, осмотрев рану, внес поправку в намерение Прокофьева немного подлечиться:

— Нет, уважаемый, подлечиться здесь не получится. Операция, и немедленно, если хотите остаться на своих двоих.

...Через две недели, едва врач намекнул о скорой выписке, Прокофьев настоятельно попросил сделать это тотчас, обязуясь, в свою очередь, строго выполнять все медицинские предписания...

Сколько раз он потом клялся врачам выполнять их указания! Клялся и не выполнял, откладывая на потом, когда станет легче на службе. Но легче не становилось. Наверное, поэтому до сих пор болит нога. Вот и сейчас в тесной кабине самолета СБ от неподвижности по всему бедру разлилась тупая боль. Хорошо хоть, что заканчивается полет.

Летчик в сумерках разыскал свой, краснодарский, аэродром и, несмотря на трудные условия, произвел мягкую посадку.

Гавриил Михайлович зашел в штаб с намерением записать себе на завтра еще одно мероприятие — разыскать личное дело и фотографию Анисимова. Несмотря на то что часто приходилось разъезжать, начальник штаба возил с собой личные дела постоянного состава, и тех, кто жив, и тех, кто еще не вернулся, и тех, кто уже не вернется никогда.

То, что в такой поздний час в штабе еще работали, не удивило генерала. Курсы возвратились сюда совсем недавно, после освобождения Краснодара. Поскольку военный городок был полностью разрушен, люди восстанавливали его, не считаясь со временем.

Уже через четверть часа на стол Прокофьеву положили тонкую папку с красиво выведенной надписью: «Личное дело летчика-инструктора лейтенанта Анисимова». Генерал развернул ее, и с фотографии на него глянул молодой, похоже, с трудом удерживающий улыбку летчик. А дальше были скупые анкетные данные: имя, отчество, фамилия, национальность, год рождения — 1922-й.

— Двадцать второй, двадцать второй, — задумчиво повторил генерал, — в трудное время ты родился, лейтенант. А какое это время было для меня?..

Весной двадцать второго он закончил в Кадоме школу фабрично-заводского ученичества. Отец сначала очень обрадовался первому в семье документу, удостоверяющему, что «Прокофьев Гавриил Михайлович сдал экзаменационную работу с оценкой «отлично» и получил специальность широкого профиля». Но разобравшись, что из всех приобретенных сыном специальностей в деревне пригодно только кузнечное дело, Прокофьев-старший огорчился. У них в селе Белом есть старый кузнец, которому Ганька и в подметки не годится со своим документом.

Гавриил и сам не цеплялся за деревню. Вместе с Пашей Сухиным, другом по школе, они решили уйти в город и поступить на завод. Мысль о рабочей профессии, а вместе с ней и о городской жизни еще в ФЗУ овладела сознанием ребят. Преградой были родители.

— За легкой жизнью тянешься. Негоже нам от земли отрываться, Ганька. Не смей и думать, — пресек просьбу отец.

— Знаем мы город, пьянство одно и разврат, — вмешалась мать, хотя в городе никогда не была.

Выручил ребят преподаватель школы, которого они просили попробовать уговорить родителей.

— Попробуем, — хитро подмигнул тот и подтолкнул ребят к дому.

Как и когда он успел уговорить, ребята не знали, только вечером Прокофьев-старший подозвал Гавриила и, словно давно это решил, твердо сказал:

— Пойдешь в Выксу. Деревня тебе ни к чему. Вот письмо от преподавателя ФЗУ его приятелю на завод. Будешь стараться — станешь Гавриилом Михайловичем. Не будешь — вернешься в деревню Ганькой на всю жизнь. Собирать в дорогу нечего. Дам два с полтиной, мать пшена с полпудика наскребет. Что соберут Сухину, не знаю. Завтра на зорьке — с богом.

Утром все собрались у дома Сухиных.

— Вот на солнце идите, через село Ермиш на Тенгушево, верст тридцать пять — сорок, а там, говорят, узкоколейка ведет на Выксу. Сколько верст до нее и где она, это Выкса, пес ее знает, не был там, — сказал на дорогу отец Паши Сухина.

К вечеру третьего дня, уже не веря, что этот безлюдный путь когда-нибудь кончится, ребята вошли в Выксу. Узнав, где находится завод, они свернули с узкоколейки.

Мастер Иконников, к которому было рекомендательное письмо, работал в другой смене. Глядя на притихших, измученных ребят, вахтер окликнул кого-то в окно.

— Иван, зайди, тут по твоей части!

К ним подошел широкоплечий парень.

— Уляшин, Иван, — протянул он руку Прокофьеву и Сухину, — секретарь комсомольской ячейки механического цеха.

Выслушав ребят, он сказал:

— Это мы завтра обмозгуем, а вот где вас сегодня устроить ночевать? Взял бы к себе, да у нас семьища — пола не хватает всех разместить на ночь. И вам деваться некуда... Пошли, что-нибудь придумаем.

Войдя в одноэтажный бревенчатый дом, ребята остановились у двери под любопытными взглядами большого уляшинского семейства. Иван обратился к отцу:

— Батя, это ребята из деревни, хотят стать рабочими. Не знаю, где их устроить ночевать. Что скажешь?

Из-за стола поднялся высокий, кряжистый мужчина.

— Что скажу? Не на улице же им оставаться. Как насчет чердака? — обратился он к ребятам.

Те согласно кивнули головами...

На заводе их поначалу устроили расчищать территорию предприятия. Тогда же по настоянию уездного комитета комсомола записали учиться на рабфаке. Затем перевели на постоянную работу слесарями четвертого разряда с окладом тридцать рублей. Это казалось целым состоянием. Однако вечером, в день получки, когда они отослали часть денег родителям и купили по паре старых башмаков взамен своих окончательно развалившихся, подсчеты показали, что вместо отдельной комнаты, как мечтали, придется снять только отдельные койки.

На окраине Выксы за двадцать пять рублей они сняли ночлег и питание на завтрак и ужин. Глубокой осенью хозяева впустили на «фатеру» еще одного рабочего с женой. Теперь спали, занимая весь пол бревенчатого дома. Теснота не очень огорчала, тем более что после смены ребята шли на занятия в заводской красный уголок, где собирались рабфаковцы и можно было поспорить по любому вопросу физики, литературы или о сроках мировой социалистической революции...

После окончания рабфака Уляшин поинтересовался планами ребят.

— В Москву, учиться, — за двоих ответил Сухин.

— Почему в Москву и почему учиться? — возразил Гавриил. — Можно и работать, и учиться.

— Столица! — торжественно произнес Павел. — Выбирай институт на свой вкус и цвет, да и работу тоже.

Он лукавил. Оба знали, что в Москве с работой туго. Совсем недавно Павел расхваливал романтику рабочей профессии, а теперь говорил только о романтике учебы, как будто эти вещи несовместимы. Склонный к постоянству, Гавриил не одобрял такие резкие повороты, хотя сознавал, что когда-то надо все же получить солидное образование. Но какое? На этот вопрос он еще не был готов ответить. Это должно было определиться в работе.

После окончания рабфака приобрели значение призывы друзей, уехавших из Выксы в другие города страны. Один приглашал в Москву, другой расписывал гигантские стройки Златоуста, третий сулил золотые горы в Донбассе. Павел настаивал на Москве. Гавриил мечтал о больших стройках на Урале, поэтому предлагал Златоуст.

Защита своей точки зрения затягивалась и превращалась в упрямство.

— А вы киньте в шапку две записки, — предложил кто-то из друзей.

— Давай пиши, я согласен, — стащил с головы свою шапку Сухин.

Еще немного поспорили, кому первому тянуть жребий. Это был последний спор о судьбе, которая таилась в шапке, коряво выведенная на клочке бумаги.

— Ну вот, твоя взяла, — с сожалением сказал Гавриил, прочитав в записке «Москва».

...Приехав в столицу, ребята остановились у приятеля, занимавшего комнату в доме на углу Рыбного переулка и Сретенки. На другой день он проводил их до Рахмановского переулка, где помещалась биржа труда. Увидев громадную очередь безработных, Гавриил пожалел, что не уговорил друга поехать в Златоуст.

Каждый день, рано утром, они приходили сюда, чтобы услышать, как сотрудник биржи объявляет, куда и сколько требуется людей на работу. По неопытности ребята первыми поднимали свои карточки безработных в знак согласия. Но со временем поняли, что сначала предлагают самые невыгодные места. Так они успели поработать слесарями, грузчиками, землекопами. Потом, постигнув тонкости биржевой конъюнктуры, стали выбирать занятие по вкусу.

Пришло время определяться на постоянную работу. Гавриил мечтал попасть на завод АМО. Его покорили громыхающие, деловито снующие автомобили. Павел смотрел на них равнодушно. И видно, судьба распорядилась справедливо, когда однажды заводу АМО потребовался только один человек для обрубки деталей. Гавриил даже не спросил, что это за работа и на какой срок...

Малоразговорчивый, но трудолюбивый Гавриил быстро завоевал авторитет у своих товарищей по заводу и доверие райкома комсомола, поручившего ему вербовку молодых рабочих в военные училища. Слушая убедительные доводы своего агитатора о необходимости укрепления Красной Армии, ребята записывались в училища охотно. Но все чаще Гавриилу приходилось слышать встречный смущающий его вопрос: «А сам-то ты как?» Впервые услышав это, он ответил, что скоро тоже пойдет. Однако ребята уходили, а Гавриил пока оставался, хотя себя он давно «сагитировал» в Военно-Морской Флот. Ему хотелось учиться в ленинградском училище ВМФ имени Ф. Э. Дзержинского. Но туда не было разнарядки, и это приводило Гавриила в отчаяние, потому что многим такое длительное его выжидание могло показаться странным.

Когда, наконец, пришел долгожданный запрос на двенадцать человек в ленинградское училище, Прокофьев первым поставил свою фамилию, первым пошел и на медицинскую комиссию. Там он и услышал слова врача-рентгенолога, обращенные к медицинской сестре:

— Справку на первого отложите в сторону.

Когда врач, выйдя из кабинета, стал раздавать ребятам справки, у Гавриила появилось предчувствие чего-то недоброго.

— А вам, юноша, — врач обнял Прокофьева за плечи, — дорога на флот заказана. Пока. Со здоровьицем у вас не все в порядке. Годик-другой нужно подлечиться, а там, надо полагать, молодость и медицина помогут вам открыть шлагбаум в запретную сейчас для вас зону. Вот так-с. Вы мужчина, не огорчайтесь. Сколько, скажу я вам, великолепных мирных профессий! Вот хотя бы наша, гуманнейшая...

Гавриил уже не слышал. Смесь обиды, недоверия, злости захлестнула сознание, мешая воспринимать слова шедшего рядом доброго человека в белом халате.

Происшедшее не укладывалось в голове. Много лет лелеянная мечта в один миг рушилась решением одного человека, заглянувшего через зеленовато-мутный экран в его грудную клетку. Да мог же врач и ошибиться! Мог и рентгеновский аппарат что-то неверно показать. Ведь сам он чувствует себя хорошо!

Выйдя из поликлиники, Гавриил в нерешительности остановился. Куда идти? На завод? А что он скажет мастеру, с которым почти распрощался, уверенный, что для него-то, комсомольского активиста, нет и не может быть преград. И какие слова он скажет ребятам? Даже стыдно показаться им на глаза. Кто поверит, что он, здоровяк, не прошел комиссию по причине хилости организма? Одна надежда на время. Оно лечит и болезни и горечь утраченных грез.

Вскоре по шефским делам райкома комсомола Гавриил оказался в Товарищеском переулке, где помещалась школа спецслужб. Случайно проходя мимо небольшого дома, он увидел табличку: «Медчасть». Вопреки сознанию ноги повернули к старенькому крылечку, и только уже в коридоре появилась мысль: «Надо просто проверить еще раз».

Не задерживаясь ни у одного кабинета, Гавриил подошел к двери, на которой висела табличка: «Рентген. Вход только по вызову».

— Вы из поступающих? — поинтересовалась женщина, вышедшая из кабинета.

Гавриил еще не произнес ни слова, а она приоткрыла дверь и крикнула:

— Анатолий Викентьевич, тут еще один из опоздавших! — Потом потянула Гавриила за рукав. — Входите быстрее, а то доктор передумает.

...Выйдя из кабинета в полутемный коридор, Прокофьев поднес бумажку к глазам и дважды почти по слогам прочитал: «Рентген. Объективно: со стороны органов грудной клетки без патологии. Годен к учебе в школе спецслужб».

Не раздумывая, он быстрым шагом направился в приемную комиссию военно-морского училища. Но на полпути вдруг вспомнил: «Стоп! Как там написано: «Годен к учебе в школе спецслужб». Но какое отношение имеют спецслужбы к морскому училищу? Может, он только и годен к учебе в этой школе?» Радостное чувство сменилось разочарованием. Гавриил даже остановился.

И весь день до самого сна в голове был какой-то ералаш: «Надо, в конце концов, решать: завод, институт или служба. А может, все-таки пойти в школу спецслужб? Там ведь тоже техника, причем на высшем уровне, авиационная. И там, кроме того, летают. А это ощущение, пожалуй, поострее, чем на море. Может, со временем вообще стану летчиком. И ребятам не стыдно будет смотреть в глаза...»

На этом и решил.

Он попросился на курс аэронавигации. Только здесь выполнялись полеты на самолете Р-1 школьного отряда, и потому Гавриил считал, что выбора нет и не может быть. Романтика моря может быть заменена романтикой неба. Только так!

Курс аэронавигации возглавлял один из первых выпускников этой школы Александр Васильевич Беляков. Каждый день он приезжал в палаточный городок и между занятиями обстоятельно знакомился с каждым курсантом, главным образом выясняя, насколько серьезно увлечение аэронавигацией.

— Ведь вся романтика авиации, — объяснял он, — связана с пилотами, на навигатора падает только отраженный свет. Не огорчает такое? — И был доволен, когда слышал убежденное «нет».

Но и такая романтика, «отраженная», поначалу вовсе не ощущалась. Казалось, не будет конца этой изнуряющей строевой подготовке, которая, как говорил взводный командир, прививает вкус к порядку и дисциплине. Окружающий мир воспринимался в виде команд взводного, дробного стука десятков солдатских ботинок и одурманивающей июльской жары.

Взводный был неумолим. Он добивался четкости шага, равнения строя и чего-то еще, что казалось мелочной придиркой.

— Гор-pox! — возмущался он. — Стук должен быть как от одной ноги, усиленный многократно! Грудь вперед! Не живот, а грудь!..

С наступлением осени начались интенсивные занятия по теории. Учебников не было. Поэтому старались записывать все со слов преподавателя.

Два года пролетели незаметно. Учеба близилась к концу.

Отличникам, в числе которых был и Гавриил Прокофьев, предоставили право выбора места службы. Среди предложенных частей называлась Севастопольская школа морских летчиков. Вновь необъяснимая сила тяги к морю затмила все, и Гавриил, не колеблясь, отправился к Черному морю.

Когда он и два его товарища прибыли на место, то первым встретившимся им человеком, у которого они хотели узнать дорогу в штаб, оказался сам начальник школы Бажанов. Узнав о цели приезда, он сказал:

— Считайте, что вы прибыли в штаб. Начальник школы Бажанов.

Ребята тоже представились.

— Это все? — удивился он. — Просили девять, а прислали трех. Стало быть, в следующий раз надо просить двадцать семь, тогда получим необходимых нам девять. Да, пока всего не хватает: и людей, и самолетов. Вот они, — начальник кивнул в сторону морского аэродрома, где словно жуки-плавунцы в маленькой заводи, отгороженной молом от открытого моря, покачивались на воде самолеты, — вроде есть и в то же время их нет, потому что все безнадежно старые. Кстати, вы знаете их?

— Не все, — сказал Прокофьев. — Мы ведь обучались на сухопутных самолетах.

— Ясно. Ну тогда для первого знакомства коротко расскажу...

Коротко не получилось. Прошло больше часа. Ребята завороженно слушали, что говорил им Бажанов о каждом из самолетов: МР-1, «Савойя-16», МБР-4, «Дорнье-Валь». Это была увлекательная история морской авиации, которую рассказывал влюбленный в нее человек. Он говорил о самолетах как о близких, бесконечно дорогих ему ветеранах морской службы, которые за неимением новой смены несут свою нелегкую вахту.

— И вот еще что, — отметил в заключение Бажанов. — Флотская форма ко многому обязывает. Как говорится, свой монастырь — свой устав. Познакомьтесь с нашими традициями, уважайте флотский порядок.

Имея опыт точных работ, приобретенный на заводе, Гавриил быстро освоил ремонт авиаприборов, которых всегда не хватало. А с тех пор как сам сконструировал прибор для проверки указателей скорости, доверие к нему возросло настолько, что летчики перед ответственным полетом просили только его проверить приборы.

Вскоре школу перебазировали в город Ейск, а Гавриила как лучшего техника перевели из учебной эскадрильи в боевую. Это доверие не гасило его желания сменить профессию техника на профессию летчика. Гавриил с трудом скрывал свое восхищение красивыми взлетами и посадками. Завидовал, когда летчики, разбирая выполненное задание, упоминали о чувствах, пережитых в полете.

Каждый раз, забираясь в кабину самолета для проверки приборов, Прокофьев отводил немного времени на мысленное воображение себя в роли летчика и с необъяснимым волнением надевал чей-нибудь старый, пропитанный потом шлем. Казалось, только разреши ему, и он в короткий срок овладеет искусством пилотирования. Вот только два обстоятельства удерживали его: какое-то чувство неоплаченного пока долга за учебу в школе спецслужб и боязнь, что прошло недостаточно времени, о котором ему говорил доктор. Страшно было снова получить отказ по состоянию здоровья.

Все летчики-инструкторы считали Гавриила добрым, безотказным парнем, когда предлагали слетать с курсантом в качестве балласта. А он делал это с большим удовольствием, наслаждаясь неповторимым ощущением полета. И никакая сила не могла оттолкнуть его от этих полетов: ни опасность, ни даже аварии, одна из которых едва не стоила ему жизни.

В свободное от работы время Прокофьев стал ходить на лекции по теории летной подготовки. И как-то, набравшись смелости, обратился к начальнику школы с просьбой зачислить его курсантом. Тот посоветовал учиться на летнаба, поскольку можно сразу поступить на второй курс.

Набор курсантов, в который попал Прокофьев, был самым многочисленным за всю историю школы: пятьсот летчиков и столько же летнабов. Здесь были представители всех родов войск: пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы, танкисты, пограничники и даже краснофлотцы с боевых кораблей. Это на первых порах в какой-то мере отразилось на дисциплине. Особенно выделялись отделения, сформированные из «чистых» моряков, трудно привыкавших к новой обстановке.

Командование школы предложило Прокофьеву возглавить одно из таких отделений. Гавриил не на шутку огорчился. Хотелось только учиться, тут же речь шла главным образом о воспитании, а учеба становилась приложением к нему.

Но очень скоро выдержанный характер Гавриила, хорошие знания и закалка, полученные в школе спецслужб, обеспечили ему успех. Вместе с дисциплиной росла и успеваемость.

Учиться было легко, поскольку большую часть курса, касающуюся техники, Гавриил знал хорошо. И то, что он заканчивал школу с отличием, казалось само собой разумеющимся. Сбылась мечта о праве на собственные крылья...

Экзамены принимал начальник Военно-Воздушных Сил Яков Иванович Алкснис и прилетевший с ним известный навигатор, герой перелета Москва — Нью-Йорк Борис Васильевич Стерлигов. В плане пунктуальности более удачную пару экзаменаторов трудно было бы и придумать.

Направляя Прокофьева к столу, за которым сидели Алкснис и Стерлигов, командование школы рассчитывало, по крайней мере, не испортить им первое впечатление. Уж если не оправдает надежд Прокофьев, то ни один из выпускников не спасет положение.

Прокофьеву дали возможность ответить только на один вопрос. Потом строгая комиссия, отложив билет, стала «гонять» его по всему курсу. Алкснис не сомневался, что им подсунули самого сильного курсанта, и потому решил проверить, где верхняя граница успеваемости в школе. Минут сорок Гавриил стойко боролся за честь школы.

— Последний вопрос, — сказал Алкснис. — Где вы хотите служить, товарищ Прокофьев? Школе вы принесли бы большую пользу. Как ваше мнение?

— Я хотел бы сначала получить войсковую практику, а потом можно и в школу.

— Быть по-вашему. Проходите здесь практику, а затем в часть.

Прокофьева назначили штурманом отряда в эскадрилью тяжелых бомбардировщиков ТБ-3. Этот самолет был логическим продолжением гениальной мысли, родившейся у Андрея Николаевича Туполева еще в пору создания им самолета ТБ-1. Туполев проработал смелую идею цельнометаллического свободнонесущего моноплана-бомбардировщика. Идея базировалась на твердой уверенности, что эра бипланов себя изжила. Несмотря на трудности и сомнения специалистов: «Как же можно без верхнего крыла?» — Туполев упорно создавал первый в мире цельнометаллический моноплан. Построенная в непостижимо короткие сроки, всего за девять месяцев, машина ушла в свой первый полет в конце ноября 1925 года, чтобы стать впоследствии предметом гордости советского народа и причиной зависти старейших зарубежных авиационных фирм «Фарман», «Виккерс», «Капрони».

Еще продолжали восхищаться ТБ-1 в Европе и Америке, а Туполев начал проектировать значительно больший четырехмоторный бомбардировщик — ТБ-3. Это был гигант, в полтора раза больший, чем ТБ-1. Даже сами создатели на заводе, привыкшие, кажется, к своему исполину, удивлялись его размерам, когда при транспортировке на центральный аэродром он не проходил под трамвайными проводами или не вписывался в перекресток.

Впервые познакомившись с ТБ-3, Прокофьев тоже был ошеломлен его размерами. Трудно верилось, что эта громадина способна подняться в воздух. Внутри фюзеляжа и центроплана можно было свободно ходить, не сгибаясь.

Начались полеты. Только молодость могла справиться с той нагрузкой, какая свалилась на плечи стажеров-навигаторов, оставленных в школе на практику. Летать приходилось нередко по пять-шесть часов без посадки, в будни, выходные дни и даже праздники. Дни спрессовались в одно стартовое время, едва прерываемое коротким отдыхом. Шутка «быстренько поесть, быстренько поспать, быстренько на полеты» стала нормой поведения.

Когда кончилась практика, снова были экзамены. И снова они совпали с прилетом Алксниса. Опять он принимал практическую навигацию у Прокофьева, придирчиво проверял расчеты молодого штурмана, усложнял исходные данные, следил за временем, в течение которого Прокофьев решал задачи.

Память у начальника ВВС была цепкая. Он узнал Прокофьева.

— Не изменили своего решения? — спросил он, будто разговор о назначении происходил только вчера.

— Нет, товарищ начальник Военно-Воздушных Сил.

— Ну, а конкретно, у вас есть на примете желанное место?

— Нет, куда прикажете.

— Ну что ж, это достойный ответ...

Концерт в гарнизонном Доме Красной Армии был неинтересен. И когда он кончился, летчики, выйдя из помещения, не стали его обсуждать, а заговорили о событии, которое взволновало всех.

Два дня назад с одного из аэродромов стартовал экипаж в составе Чкалова, Белякова, Байдукова на самолете АНТ-25 по маршруту, который должен стать генеральной репетицией к мировому рекорду дальности беспосадочного перелета. Они улетели рано утром, тихо, без суеты репортеров, трескотни кино- и фотоаппаратов. Не так, как была совершена первая попытка экипажа Леваневского, закончившаяся не удачно. Но здесь, в гарнизоне, знали подробности их подготовки и старта.

Низко плывущие плотные облака усиливали темень наступающих сумерек и непроизвольно вселяли тревогу и беспокойство за тех, кто сейчас в воздухе. Каждый из летчиков понимал, какими невероятными усилиями и нервным напряжением оплачивается каждая минута многочасового полета в сложных метеорологических условиях...

— Разрешите обратиться, посыльный штаба Краснов, — перед группой летчиков из темноты возникла фигура красноармейца. — Я ищу штурмана первой эскадрильи Прокофьева.

— Я Прокофьев, — Гавриил выдвинулся вперед.

— Вас срочно вызывают в штаб.

— Ого, просто так на ночь глядя не вызывают, — заметил кто-то многозначительно.

— Давай, Гавриил, если вызывают для пожелания спокойной ночи, то ты нас догонишь, — пошутил один из друзей.

Когда Прокофьев прибежал в штаб, там уже собрался руководящий состав бригады во главе с только что назначенным комбригом Тантлевским.

— Вы, конечно, слышали, — начал комбриг, — что позавчера стартовал АНТ-25. Так вот, сегодня в двадцать один час самолет произвел посадку на острове Удд, недалеко от устья реки Амур. Если бы не низкая облачность, экипаж дошел бы до Хабаровска. Посадка вынужденная, поперек узкого, всего семьсот — восемьсот метров, острова, да еще в темноте. Сами понимаете, без поломки такой корабль притереть трудно. Начальник управления ВВС Яков Иванович Алкснис поставил нам задачу: за ночь подготовиться и утром вылететь на остров с запасными частями и техническим составом. Сейчас каждый из вас доложит объем необходимой работы по подготовке к вылету. Инженер бригады, начинайте.

— На самолете должны быть моторы с ресурсом не менее восьмидесяти часов. У нас в бригаде такого самолета нет. Следовательно, надо заменить четыре двигателя и облетать их. Этого я себе не представляю... — инженер многозначительно развел руками.

— А вы постарайтесь представить, ведь выбора нет, — жестко сказал комбриг. — У нас ночь на все. Не теряйте время, товарищи, на доводы в пользу невозможного. Этих доводов я бы мог привести не меньше вас.

Прокофьев во время доклада инженера прикидывал, какие ему понадобятся карты, каков должен быть объем расчетов, когда услышал обращение к себе:

— Что вы скажете, товарищ Прокофьев?

— Товарищ комбриг, вы сами сказали, что выбора нет. Надо готовиться.

В семь часов утра командир экипажа Проскуров доложил комбригу о завершении подготовки и облете самолета. А вскоре были погружены необходимые детали для ремонта чкаловского АНТ-25.

Необычность предстоящего полета действовала на всех: на тех, кто внешне спокойно, но с какой-то особой сосредоточенностью усаживался в свои давно знакомые самолетные сиденья, и на тех, кто, оставаясь на земле, не скрывал своих чувств, суетился, помогал, иногда, в который раз, давая последние советы и наставления.

С того момента, как все четыре мотора рванули вперед махину самолета, волнения остались за линией старта.

...Шел третий час полета, в течение которого находились в сплошной пелене густого дыма. Из-за сильной жары горел лес. Теперь дым заполнил кабину, и дышать стало трудно. С этим еще можно было мириться. Хуже, что все время казалось, будто на самолете тоже что-то горит. Проскуров, посоветовавшись с Прокофьевым, стал набирать высоту, чтобы избавиться от навязчивых мыслей о пожаре.

После посадки в Омске начальник аэропорта пригласил в столовую, но экипаж отказался. Проскуров планировал на подготовку самолета не более двух часов. Поэтому тут же, в ходе заправки самолета бензином, подкрепились сами бутербродами и чаем.

От Омска облака повисли над самой землей. Попытку пробиться к чистому небу пришлось оставить на высоте около четырех тысяч метров, поскольку разрежение воздуха начинало скверно действовать на пассажиров. Проскуров запросил безопасную высоту и стал снижаться. Чем ниже, тем темнее становилось в кабине.

Вне видимости земли время тянется медленно. Все чаще летчик стал запрашивать у Гавриила, скоро ли Красноярск. Настойчивость запросов зародила у Прокофьева мысль, что командир сомневается, не заблудились ли они. Он проверил расчеты. Вроде все в норме, если ветер не внес существенные поправки. Связались с Красноярском. Когда пришел ответ, на душе стало спокойнее, несмотря на то, что погоду передали хуже не придумаешь...

Сразу за Красноярском самолет вошел в дождевую пелену, незаметно перешедшую в облачность, которая часто подсвечивалась близкой молнией. Самолет шарахался из стороны в сторону как грузовик на ухабистой дороге. Перед Байкалом началось что-то невообразимое. Машину трясло и бросало как игрушку. Опасно задвигались грузы. Механики ремонтной бригады бросились крепить их швартовку. Оба летчика едва справлялись с машиной. Угрожающе громко скрипели шпангоуты и стрингеры каркаса. Шло испытание на прочность и людей, и техники.

Прямо над восточным побережьем Байкала, словно по волшебству, прекратилась эта жуткая пляска самолета. Брошенный последний раз вниз, он замер на одной высоте и, казалось, не двигался не только вверх или вниз, но и вперед. Кромешная тьма поглотила пространство и время.

— Гавриил, мы не заблудились в этой кутерьме? — несмотря на бодрый тон, в голосе Проскурова звучала тревога.

— Нет, командир, пока нормально. Как там наши пассажиры? Не набили ли синяков и шишек?

Оба засмеялись. Начался разговор. Хотелось разрядиться после напряженной молчаливой борьбы со стихией, из которой они вышли победителями.

По расчетам, должен был быть близко аэродром посадки, предпоследний аэродром на большом трудном пути. Прокофьев по радио запросил ночной старт и предложил поднять прожекторы вертикально, чтобы в темноте не проскочить аэродром. Второй штурман Луньков лег на пол фюзеляжа перед иллюминатором, чтобы вовремя заметить железную дорогу, по которой уже не трудно выйти на посадку...

Среди встречавших экипаж нашлись такие, которые сомневались, что самолет не так давно вылетел из Москвы. Почти за сутки была пройдена большая часть пути. Шли с большим опережением графика, как на рекорд, который давался предельным напряжением сил. Проскуров решил дать экипажу выспаться.

На следующий день, придерживаясь Амура, вышли на Хабаровск. Все расстояние было покрыто за двадцать восемь летных часов. Этого еще никому не удавалось ранее.

Приятной неожиданностью для экипажа было появление возле самолета командарма маршала Василия Константиновича Блюхера. Он тискал в своих крепких объятиях обросших, измученных, но счастливых летчиков, приговаривая: «Орлы! Ну настоящие орлы!»

Почти без задержки запасные части были отправлены на остров Удд. А вскоре экипажу вручили телеграмму от Алксниса, в которой он поздравлял авиаторов с успешным выполнением правительственного задания.

Через день пришло приказание передать самолет местной авиабригаде. Не хотелось расставаться с машиной не только потому, что на ней выдержали экзамен на прочность, но еще и потому, что не радовала перспектива одиннадцатисуточного утомительного железнодорожного путешествия домой...

К концу дороги все твердо убедились, что не обязательно съедать пуд соли, чтобы узнать человека, достаточно проехать с ним в одном купе по дороге Хабаровск — Москва.

Через три дня после возвращения экипаж вызвали к начальнику ВВС. Алкснис пытливо выяснял подробности маршрута, подчеркнув при этом, что надо осваивать путь на Дальний Восток и знать его не хуже улицы Горького. В заключение он наградил всех членов экипажа именными золотыми часами, а в секретариате им вручили путевки в подмосковный санаторий «Архангельское».

Видимо, необходимо было именно такое трудное и опасное задание, как перелет на Дальний Восток, чтобы в лабиринте человеческих отношений отыскать пути сближения душ Прокофьева и Проскурова.

Уроженец знаменитого Гуляй-Поля Проскуров покорил Гавриила своей выдержкой, собранностью, обдуманностью действий — всеми теми чертами, которые характеризуют волевую натуру. Чем больше Прокофьев присматривался к нему, тем больше ощущал необходимость постоянного общения с ним. Гавриил давно знал за собой такую особенность — иметь пример для подражания в работе, учебе, поведении. Это облегчало поиск правильного выхода из положения, особенно в затруднительные моменты. Он как бы ставил этого человека вместо себя и смотрел на него со стороны, оценивая принятые им решения.

В свою очередь, безусловно, и Проскуров видел у Прокофьева те черты, которые влекли его к Гавриилу.

Прошла целая неделя совместного отдыха их в санатории после полета на остров Удд, а темы для бесед не истощались. Только теперь все чаще воспоминания о жизни и авиации прерывались обсуждением событий, происходивших в Испании.

Уже почти два месяца над Испанией полыхало пламя гражданской войны, развязанной фашистами. Враги республики готовились к ней давно и основательно. С того воскресного апрельского дня 1931 года, когда под натиском народа Испания была провозглашена Республикой, внутренняя реакция тайно и явно сколачивала силы для свержения завоеваний шестой по счету в истории страны революции. И этому способствовала пассивность правительства по отношению к реакционному офицерскому корпусу, вербовавшемуся из помещичьей среды. При 105-тысячной армии на шесть солдат приходился один офицер и на 520 солдат — один генерал. Лучших условий для овладения армией реакция и не могла желать.

Как грибы росли всевозможные антинародные организации, снабжаемые оружием фашистскими правительствами Германии и Италии.

18 июля 1936 года по сигналу из Сеуты[1] в разных концах республики вспыхнул мятеж. Стали известны намерения мятежников захватить столицу и цена, которой они хотели достичь этого.

— Любой ценой мы захватим Мадрид, — сказал Франко корреспонденту газеты «Ньюс Кроникл».

— Даже если возникнет необходимость расстрелять половину Испании? — уточнил корреспондент.

— Повторяю, любой ценой!

Но стали известны и другие слова: «No pasaran!» («Они не пройдут!») — воодушевившие народ Испании на борьбу и отозвавшиеся интернациональным эхом в сердцах добровольцев всех стран мира, спешивших на помощь республике.

Помимо газетного материала до Прокофьева и Проскурова стали доходить сведения об отъезде в Испанию советских летчиков-добровольцев. Назывались фамилии знакомых, которые действительно куда-то убывали.

Каждый из друзей в душе завидовал им и терзался мыслью о незнании путей, по которым они попадали в добровольцы.

— Везет же людям! — вырвалось как-то у Прокофьева, когда они услышали об одном знакомом, уехавшем в длительную командировку.

— Ведь если они добровольцы, значит есть кто-то, кому можно сказать о своем желании, — поддержал Проскуров. — Я с первых дней войны думаю об Испании, только не знаю, как и кому предложить свои услуги. Еще подумают, что выскочка. А теперь нас двое — можно действовать смелее.

Решили, что надо начинать с рапорта, и немедленно, не дожидаясь окончания ставшего тягостным санаторного отдыха.

...Через некоторое время они были вызваны в управление кадров ВВС, где получили некоторые инструкции для поездки в Испанию.

Чтобы не вызывать излишнего любопытства, друзья взяли в разных библиотеках все, что касалось Испании. Через день они уже могли сдавать экзамен по географии этой страны, а вскоре между ними можно было услышать диалог по-испански со своеобразным акцентом.

Спустя неделю на борт пассажирского самолета рейсом Москва — Париж поднялись два представителя московского автомобильного завода с командировочным предписанием на автомобильные предприятия Рено для обмена опытом. Это были Прокофьев и Проскуров.

...Три дня, проведенные в Париже, воспринимались как посещение большого исторического музея, для осмотра которого отводилось слишком мало времени. Усталые, с натруженными ногами летчики едва добирались поздно вечером до гостиницы с твердым намерением устроить себе день отдыха. Но утром, глядя в план-проспект города, обнаруживали памятники, пропустить которые было бы непростительно.

Вечером третьего дня им позвонили из посольства и предупредили:

— Ждите, рано утром за вами приедут.

Около семи часов, постучавшись, в номер вошла Александра Васильченко, жена советского военно-воздушного атташе. Они познакомились с ней в день приезда. От природы энергичная, она прямо с порога объявила:

— Все в порядке. В дороге нам разговаривать не придется, хотя я и буду рядом, поэтому слушайте внимательно...

В соответствии с ее указаниями, друзья приехали на вокзал, вошли в вагон поезда Париж — Тулуза и сели на свои места. С этого момента кончалось их легальное положение во Франции. Это тревожило.

Чтобы оградить себя от возможных вопросов пассажиров, Прокофьев привалился к стенке, закрыл глаза и притворился спящим, хотя ему очень хотелось смотреть в окно и делиться впечатлениями со своим другом. Вскоре он и в самом деле почувствовал, что хочет спать.

Проснулся Гавриил от легкого толчка. Проскуров, стоя рядом, кивнул на дверь купе.

— Ну ты молодец, тебе позавидуешь, — шепнул он. Летчики добрались до аэродрома к тому моменту, когда двухмоторный пассажирский самолет стали заполнять находившиеся возле него люди. Встав в сторонке, оба с безразличным видом уткнулись в газеты. Однако Проскуров зорко наблюдал за посадкой. Когда заработал левый мотор, он тихо скомандовал: «Приготовились». Едва заработал правый, оба, подхватив свои легкие пожитки, кинулись к трапу. Вслед за ними тотчас захлопнулась дверь. Самолет сорвался с места и покатил к взлетной полосе. Так было условлено, чтобы не подвергать риску смелый экипаж, если за ними все-таки увязался «хвост». Почти не сбавляя скорость, самолет развернулся против ветра и помчал пассажиров в даль, полную неизвестности.

Через некоторое время Проскуров уже спал. Спал по-настоящему, не так, как это делал Гавриил в вагоне. Сразу после взлета он начал клевать носом, заваливаться на бок, потом отыскал во сне устойчивую позу. А вот Гавриилу спать не хотелось. Он изучал пассажиров, чтобы скоротать время, хотя постоянно тревожили вопросы: «Где летим? Как летим? Сколько осталось?» Хотелось глянуть вниз. Но он сдерживал себя до момента, когда, по расчетам, должны быть Пиренеи.

В тот момент, когда он все-таки решил посмотреть в иллюминатор, кто-то громко и облегченно признес: «Пиренеи!» Все прильнули к стеклам.

Через некоторое время самолет приземлился у приморского городка. Пассажиры быстро разошлись. Иван и Гавриил остались одни возле машины.

Но вот к ним подошел рослый, сухощавый молодой человек. Ни мало не задумываясь, он быстро заговорил. Из всего услышанного друзья поняли только то, что он говорил по-испански. Уловив недоумение на лицах прибывших, человек замолчал, потом, прищелкнув пальцами, подхватил их пожитки и, кивнув, двинулся к выходу с летного поля.

В маленькой гостинице рядом с аэровокзалом им поставили по тарелке с красным рисом и по бокалу красного вина.

— Где мы находимся? — спросил Проскуров по-испански.

Их провожатый внимательно посмотрел на Ивана, потом медленно произнес: «Аликанте», как бы сожалея, что его разыгрывают. И вдруг, сорвавшись, начал что-то говорить, тыча пальцем в стол.

Прокофьев посмотрел на Ивана. Тот непонимающе уставился на испанца.

— Эста кларо![2] — почти крикнул Проскуров, чтобы как-то прервать водопад слов.

Испанец кивнул и тотчас вышел.

— Ну, переведи, — улыбнулся Прокофьев.

— Он сказал: «Ешьте, ребята, это пища богов», — засмеялся Проскуров.

После первой ложки «божественной» пищи оба замерли с открытыми ртами, как на приеме у зубного врача. На глаза навернулись слезы. Такое можно ощутить, если отправить в рот ложку раскаленных углей.

Вернувшемуся испанцу они, как могли, изобразили сытость. Тот, глядя на полные тарелки, выразил удивление и жестом пригласил к выходу.

Через несколько часов поезд из Аликанте помчал их в Мадрид.

С вокзала они проехали по еще не проснувшимся улицам столицы, затем машина вырвалась на дорогу, ведущую к аэродрому, который располагался в тридцати километрах к северо-востоку от Мадрида. Вскоре из-за поворота показался большой фруктовый сад, постепенно переходящий в небольшой городок.

— Алькала-де-Энарес, — произнес шофер и стал снижать скорость.

Это был пункт их назначения.

На аэродроме прибывших встретил советский военно-воздушный атташе в Испании Борис Свешников.

Молодой розовощекий крепыш среднего роста, он излучал радостную улыбку, словно давно ждал дорогих гостей.

— Нашего полку прибыло, милости просим, — обнял он их за плечи.

— Ну как тут? — задал первый вопрос Прокофьев.

— Как? Как на войне! Воюем против мятежников и немецко-итальянских наемников.

В столовой новеньких обступили «старики», уже успевшие сделать по два-три боевых вылета. Многих Прокофьев знал, хотя они и звали себя здесь нерусскими именами. Это казалось неестественным, словно детская игра среди взрослых. Все они были «крестниками» Бориса Свешникова. То же самое он сделал и с вновь прибывшими. Не называя Прокофьева и Проскурова собственными именами, Свешников громко произнес:

— Новые волонтеры — Феликс и Солдатчек. Прошу любить и жаловать.

Гавриил от такого неожиданного, скороспелого «крещения» даже растерялся. По каким «святцам» его нарекли этим не то немецким, не то польским именем?

Из-за имени потом многие испанские друзья причисляли его и к немецким, и к польским, и к чехословацким добровольцам.

Во время завтрака Свешников рассказал о последних изменениях во внутренней и международной жизни страны.

Измена большей части командования испанской регулярной армии, казалось, сулила скорую победу. В своих планах мятежники игнорировали силу сопротивления народа. Правда, не верило в народ и боялось его само республиканское буржуазное правительство. Премьер-министр Кирога заявил, что каждый, вручивший оружие рабочим, будет расстрелян. Но народ сам взял оружие. Началась гражданская война.

Прикрываясь циничной эмблемой «комитета по невмешательству»[3], Гитлер и Муссолини спешили выручить Франко, отправляя ему оружие, боеприпасы и особенно самолеты и летчиков. В начале мятежа республиканская авиация по численности превосходила в 2 раза авиацию мятежников. Теперь это соотношение стало 1:5 в пользу последних.

С начала августа 1936 года Франко во главе южной армии двигался из Севильи на Мадрид. В это же время из Саламанки на столицу шла северная армия под командованием генерала Молы. Захватив Толедо, мятежники приблизились к столице на семьдесят километров. «Все на защиту Мадрида!» — призвала компартия Испании.

В сентябре произошла смена республиканского правительства. Теперь премьер-министром и военным министром стал старейший член социалистической партии Ларго Кабальеро, ранее никогда не имевший отношения к военному делу. Министром авиации и военно-морского флота он назначил Индалесио Прието, который с самого начала не верил в победу республики.

Для народной Испании складывалось тяжелое положение.

Прокофьев внимательно слушал Свешникова. Многого он не знал. Постепенно вырисовывалась картина мятежа, его движущих сил, козней империалистических государств против республиканской Испании.

По просьбе вновь прибывших командир отряда первой интернациональной эскадрильи Виктор Хользунов ознакомил их с боевой обстановкой, в которой самым неожиданным оказалось... отсутствие линии фронта. Все боевые действия проходили на дорогах или вблизи их, а остальное пространство между ними было «ничейным». Это создавало известные удобства для взаимных визитов родственников и друзей воюющих сторон в периоды, не занятые боевыми действиями. Безусловно, мятежники широко пользовались этим не только для поддержания родственных связей.

Пути друзей разошлись. Проскурова направили под Картахену. Прокофьева оставили здесь, в интернациональной эскадрилье под командованием испанца Мартина Луны.

Наверное, более интернациональной эскадрильи еще не знала история авиации. В ней собрались около сорока добровольцев, среди которых одну нацию представляли, как правило, два-три человека. По этой причине один экипаж нередко состоял из людей, говорящих на разных языках.

Трудно сказать, кто бы еще, кроме Мартина Луны, мог сколотить такой дружный коллектив людей не только разных национальностей, но и взглядов. Ведь были волонтеры, к концу дня переводившие успехи на деньги. Всякие были. Но даже и они под влиянием Луны искренне думали о спасении республики и ненавидели фашизм. Что здесь играло роль? Личное обаяние? Пример безудержной храбрости? Преданность республике, несмотря на дворянское происхождение и репутацию одного из лучших офицеров королевской авиации? Конечно, все это. А кроме того, неугомонность и жизнерадостность Луны. Его трудно было представить грустным, так же, как увидеть без летной куртки и большого серого шарфа, обвитого вокруг шеи. Видимо, совокупность этих и еще каких-то трудно уловимых качеств делали Луну таким замечательным организатором.

Печальную картину представляли собой самолеты, доставшиеся республике. Безнадежно устаревшие «ньюпоры», «спады», «девуатины», «боинги» составляли основу истребительной авиации. В СССР их помнили те, кто принимал участие в гражданской войне. Не более современными были бомбардировщики типа «бреге». При всем своем добросовестном служении республике свыше 120 километров в час они дать не могли. Для немецких «хейнкелей» и итальянских «фиатов», обладавших скоростью 300 километров в час, нельзя было и желать лучшей цели. Из всего старого самыми «современными» являлись «потезы», закупленные во Франции, но их было очень мало.

Из-за сильного противодействия вражеских истребителей летать как обычно, на большой высоте, становилось все опаснее. Вопреки мнению испанского командования, командир отряда Хользунов предложил перейти на бреющие высоты. Для убедительности он решил первый полет совершить своим отрядом. Необычность задания взбудоражила эскадрилью. Рано утром все вышли проводить смельчаков. Волновались и те, кто улетал, и те, кто оставался, в душе надеясь на благополучное возвращение товарищей.

На высоте пять-десять метров от земли, огибая препятствия или проскакивая между деревьями, отряд вышел на вражескую батарею севернее Толедо. Прокофьев с силой дернул все четыре кольца тросов бомбодержателей. Восемь пятикилограммовых бомб упали между орудий. Эффект был ошеломляющим. Прокофьев видел мечущиеся в панике фигуры мятежников. Можно было не сомневаться, что о дерзком налете они не успеют сообщить командованию, а если и сообщат, то поднимать истребители для отражения удара будет уже поздно. Несмотря на то что удар наносился бомбами малого калибра, он был очень эффективным. Вокруг виднелись множество воронок, разбросанные снарядные ящики, накренившиеся орудия с отбитыми колесами. Было ясно, что батарея не сможет принять участие в бою.

Летчики завершили атаку разворотом над целью, а штурманы поливали мятежников пулеметным огнем.

На выходе из атаки в самолете Прокофьева вдруг раздался грохот. Перед глазами летчика возникла белая пелена. И почти тотчас он почувствовал едкий запах бензина. Мелькнула мысль, что взорвался бензобак.

Теперь в любую секунду мог остановиться мотор. Дальнейшее страшно было себе представить. В республиканской армии уже знали: франкистские палачи намного превзошли своих коллег времен испанской инквизиции.

К счастью, мотор пока тянул, с каждой секундой приближая экипаж к своей территории.

Когда пересекли условную линию фронта, чувство облегчения сменилось большим желанием добраться до своего аэродрома. А почему бы и нет? Ведь пролетели же они полтора десятка километров. Неужели не дотянут еще десяток? Эта уверенность появилась, едва вдали замаячил родной аэродром.

Однако мотор чихнул, замолк на секунду, затем, словно из последних сил, взревел, дернул и окончательно заглох. Подтягивая на себя штурвал, летчик «по-вороньи» спланировал на свой аэродром. И там, где полагается нормально приземлиться, самолет закончил пробег.

Это был первый благополучно завершившийся полет группы бомбардировщиков, выполнивших задание без истребительного прикрытия. Правда, осматривая самолеты, механики шутили, что, пожалуй, лучше заново перетянуть обшивку, чем заклеивать пулевые пробоины на крыльях и фюзеляже.

Самолеты нужно было готовить к завтрашнему дню, и на эмоции не оставалось времени. Испанские механики приступили к ремонту. В помощь им взялись за работу и советские летчики. Но механикам это не понравилось. Чем настойчивее предлагались услуги, тем упорнее следовал отказ. Только с помощью переводчиков удалось выяснить причину назревавшего конфликта.

Десятилетиями испанцам внушалось понятие о различном положении «высшей касты» — летчиков и «низшей» — механиков.

Это положение в конце концов стало нормой отношений, не вызывавшей протеста. Поэтому помощь со стороны советских пилотов, которых механики уважали и любили, была воспринята как выражение недоверия. Видимо, еще прошло недостаточно времени, чтобы у испанских механиков укрепилась вера в то, что советские летчики глубоко уважают их труд и искренне желают им помочь.

С первых чисел октября франкисты начали штурм Мадрида. Семьдесят километров, отделявших Толедо — ставку мятежников — от Мадрида, Франко намеревался преодолеть с боями за неделю и 12 октября, в день праздника расы[4], войти в столицу. За два дня до намеченного срока мятежники достигли окраин города. Для завершающего удара Франко стягивал войска.

Теперь бомбардировщики республиканской эскадрильи привлекались не только для ударов по продвигающимся к Мадриду колоннам противника, но и для штурмовки мятежников в окопах пригородного лесопарка Каса дель Кампо.

Осень оказалась на редкость дождливой. Тяжелые тучи едва не цеплялись за многочисленные шпили мадридских костелов. Выбирая узкий просвет, оставшийся между облаками и крышами домов, звено за звеном выходили республиканские самолеты на позиции мятежников, сбрасывая бомбы и поливая их пулеметным огнем.

Возможно, что над территорией противника погода была еще хуже, так как республиканские летчики совершали уже по третьему вылету, а фашистские истребители не появлялись.

Никто из летчиков поначалу не обратил внимания на то, что облачность повысилась, а видимость стала лучше. И вот когда группа после нанесения удара повернула на свою территорию, на встречно-пересекающемся курсе и выше промелькнула четверка фашистских «фиатов».

«Может, не заметили», — с надеждой подумал Прокофьев, провожая взглядом удалявшиеся истребители. Но пальцы крепко сжали рукоятки пулемета. Летчики прибавили газ и стали снижаться. Надежды не оправдались: уже на виду аэродрома республиканцев истребители мятежников ринулись в атаку. Это Прокофьев понял, когда левую плоскость прошила пулеметная очередь и тотчас вперед выскочил атаковавший их истребитель. Инстинктивно Гавриил дал длинную очередь вслед удалявшемуся самолету. Истребитель вместо наметившегося разворота вправо вдруг неестественно резко сделал левый крен и плавно пошел вниз. Наблюдать за ним было некогда, да и не имело смысла. Три других истребителя по очереди атаковали мечущиеся над своим аэродромом бомбардировщики.

Гавриил едва успевал отстреливаться. Скоро, по его расчетам, должны были кончиться патроны. Тогда они станут просто мишенью, и никто не сможет их защитить.

Казалось, прошла вечность. Но вот, оглянувшись назад, Прокофьев не обнаружил ни очередной пулеметной трассы, ни атакующего истребителя. Все. Их оставили в покое. Видимо, у противника бензина хватало, только чтобы вернуться на свой аэродром. Гавриил отпустил рукоятку пулемета и почувствовал, как устали пальцы. Болела шея от напряженного вращения головой.

Потом, после посадки, им сообщили, что группой бомбардировщиков сбит истребитель, и многие летчики и штурманы, воссоздав обстановку, пришли к выводу, что его мог сбить Прокофьев. Гавриил неуверенно возражал, говоря, что стрелял машинально, вероятность попадания мала, стало быть, он не имеет права признать победу за собой.

К концу октября, когда на самолетах площадь заплат стала равна площади собственной обшивки, в Картахену прибыл пароход «Старый большевик» с первыми советскими бомбардировщиками типа СБ.

Эти самолеты поражали законченностью и стремительностью формы. В сравнении с «бреге» они выглядели посланцами с другой планеты. Летчики и техники осваивали СБ в ходе их сборки.

На это отводилось минимум времени. После руления и облета самолет считался освоенным даже теми, кто его раньше и в глаза не видел. К такой категории летного состава относился и Прокофьев.

Теперь Гавриила назначили штурманом первой бомбардировочной эскадрильи под командованием вдумчивого, спокойного Эрнеста Шахта. Сын швейцарского рабочего-маляра, Эрнест рано включился в революционную борьбу и, спасаясь от преследования, вынужден был в 1922 году бежать в СССР. С детских лет лелеянная мечта стать летчиком осуществилась на новой родине. Шахт закончил летную школу. От природы скромный, даже застенчивый, он с трудом познавал русский язык и, несмотря на то, что прожил в СССР четырнадцать лет, говорил с сильным акцентом. Это становилось особенно заметным, когда Шахт волновался. Путая русские слова с немецкими, он спешил скорее произнести всю фразу, как правило, заканчивал ее на немецком языке. Сознавая за собой этот недостаток, Шахт хотел иметь такого помощника, который бы схватывал его мысль, развивал ее, облекая в необходимую словесную форму. В Прокофьеве он видел того человека, в котором нуждался: уравновешенного, делового. Шахту даже нравилось, что Гавриил такой же, как он, немногословный. Постепенно он переложил вопросы организации боевых действий эскадрильи на Прокофьева, оставив за собой право их контроля и вождения группы.

В тот день, когда был собран и облетан последний самолет эскадрильи, над аэродромом появился франкистский разведчик. Это многих насторожило.

— Плохой признак, — заметил Прокофьев стоящим рядом Шахту и его заместителю испанцу Наварро.

— Думаешь, будет налет сегодня? — спросил Шахт.

— А зачем же он прилетал? Не любоваться же нашей работой...

— Да, пожалуй. Надо предупредить, чтобы сюда не прилетели вторая и третья эскадрильи Хользунова и Несмеянова.

— Э, напрасно волнуешься, Феликс, — вмешался Наварро. — Пока разведчик вернется к своим и доложит, пока взлетят бомбардировщики, наступит темнота. Бьюсь об заклад, сегодня налета не будет.

— Вспомни Хетафе, Наварро, обстановка почти такая же.

У Прокофьева были веские основания для сравнения и беспокойства.

...Они произвели посадку уже под вечер. Летчики торопились в Мадрид, и поэтому мало кто обратил внимание на появившийся над аэродромом разведчик. Немного спустя франкистское радио передало, что сегодня будет осуществлена бомбардировка аэродрома Хетафе. Несмотря на предложение советских летчиков выкатить самолеты из ангаров и рассредоточить их по всему летному полю, испанское командование заверило, что это очередная провокация франкистов и что уж сегодня-то они наверняка не успеют.

— Разве вы не могли убедиться, что Пекеньо[5] любит много бахвалиться? — успокаивал советских летчиков начальник штаба эскадрильи. — Если верить всему, что он болтает, то давно надо сложить оружие перед его «неисчислимыми полчищами храбрых воинов». А мы их бьем и будем бить.

Так, успокоенные, все и уехали в столицу.

Прокофьев не поехал и рано лег спать. Проснулся он от грохота рвавшихся бомб. В окно было видно, как недалеко, на краю аэродрома, взвилась ракета, пущенная предателем или диверсантом. Описав дугу, она обозначила казарму, где жили летчики. Через минуту рядом с домом взметнулся огненный веер, дрогнули стены, и на упавшего Прокофьева посыпались осколки оконных стекол, штукатурка. Он вскочил, кинулся в дверь и едва успел отбежать метров на двадцать, как был сбит взрывной волной: сзади разорвалась бомба. Гавриил поднялся, когда стих гул самолета. Горели истребители. Едва пламя добиралось до бензобаков, раздавался взрыв и в разные стороны летели огненные факелы, поджигая другие самолеты...

Шахт хорошо помнил злополучную историю бомбардировки аэродрома Хетафе, поэтому поспешил в штаб ВВС, чтобы добиться перебазирования. Вскоре эскадрилья взлетела и взяла курс на полевой аэродром Томельосо.

На следующий день они узнали, что с наступлением темноты их аэродром Альбосете подвергся бомбардировке.

Прошел праздник расы, а Мадрид не сдавался. Теперь Франко уточнил «окончательный» срок захвата столицы, опять приурочив его к празднику, только теперь уже... к 7 ноября, намереваясь тем самым омрачить годовщину Великой Октябрьской революции. Апофеозом этой акции мыслился въезд в покоренную столицу на белом коне, которого заранее привезли в его ставку. Предстоящая церемония была разработана до мелочей. Оставалось самое малое — взять столицу. Эта идея понравилась Гитлеру и Муссолини, которые откликнулись дополнительной присылкой тридцатипятитысячной армии. Большое количество самолетов, сосредоточенных на аэродроме Севилья, готовилось к перелету под Мадрид.

Замысел противника можно было сорвать только немедленным ударом по франкистской авиации. Эскадрильи Шахта и Хользунова готовились к вылету, несмотря на ненастную погоду.

— Как мы отыщем аэродром в таких условиях? — с тревогой обратился Шахт к Прокофьеву.

— Если идти под облаками, аэродром мы найдем быстро. Но ведь он здорово прикрыт зенитной артиллерией — вот что опасно. Еще на подходе можем потерять много самолетов.

— Какой же выход, Феликс?

— Надо идти на большой высоте, — Прокофьев на обратной стороне карты стал рисовать план полета.

...Эскадрилья в плотном строю нырнула в первый попавшийся разрыв облачности. Теперь, за облаками, выход на цель зависел только от него, Прокофьева, от того, насколько точно он выдержит курс, вычислит путевую скорость, найдет необходимое упреждение. От этого зависит не только выполнение боевой задачи, но и его престиж как штурмана эскадрильи. Ведь многие штурманы экипажей и летчики выражали сомнение, когда он сказал, что до цели пойдут за облаками. Следовательно, сейчас в группе все полагаются на него, и, возможно, некоторые штурманы экипажей даже не занимаются счислением пройденного пути.

Над Андалузской низменностью облака поредели, и сквозь просветы Гавриил успел заметить блеснувшую реку Гвадалквивир. Он дал команду на снижение до 1200 метров, прильнул к окуляру прицела и, казалось, перестал дышать. Прямо по курсу была цель. Внизу проплыла полоса местности, похожая на тот кусок карты, который он успел выучить до мельчайших подробностей. Наконец, показались ангары аэродрома. Еще мгновение — и Гавриил рванул рычаги бомбодержателей...

Оторвавшись от прицела, Прокофьев заметил, что кроме дымовых шапок на земле, появились еще шапки в воздухе от разрывов зенитных снарядов. Потом показалось, что самолет летит слишком медленно. Глянув на указатель скорости, Гавриил удивился: 170 километров в час! Он обратил на это внимание Шахта. Тот, в свою очередь, показал на самолет командира правого звена испанца Рамоса, у которого стоял левый винт. Окружив подбитый самолет, товарищи отражали атаки наседавших истребителей. Рамос рукой показывал всем уходить. Но Шахт был неумолим. Все-таки истребители под шквалом пуль держались на почтительном расстоянии.

Наблюдая за противником, Прокофьев сориентировался. До линии фронта оставалось больше сотни километров. Это означало, что надо еще свыше получаса пассивно отражать атаки наседающего противника. Но вот самолет Рамоса, сильно дымя правым мотором, подошел вплотную к Шахту. Затем Рамос поднял руку в испанском приветствии и, качнув крыльями, вошел в отвесное пикирование. Это казалось невероятным. Но Рамос во имя спасения остальных пошел на невероятное.

Теперь, думая о живых, Шахт увеличил скорость до максимальной, и вскоре отставшие истребителя стали едва различимы.

На земле утрата одного из лучших летчиков воспринималась еще мучительнее. Ушла на задний план радость успеха. Перед глазами стояли образ Рамоса, застывшего в испанском приветствии, опрокидывающийся в смертельное пике его самолет, фигура жены Рамоса, привычно находившаяся на балконе гостиницы в окружении кучи детей. Они всегда появлялись на балконе, когда уходили или возвращались с задания самолеты эскадрильи.

Обстановка на фронте требовала максимального напряжения, а самолетов становилось все меньше. Теперь на одной машине в течение дня летали разные экипажи.

В середине декабря 1936 года Прокофьев вместе с летчиком Тупиковым вылетел на разведку железной дороги в районе Мерида — Бадахос. Небо было безоблачное. С большого расстояния хорошо просматривались пыхтящие клубами белого пара паровозы, вагоны, заполнившие станционные пути Мериды. Сбросив несколько бомб и обстреляв из пулемета паровозы, Гавриил дал курс на станцию Бадахос. Здесь он решил сбросить оставшиеся бомбы с первого захода. Хорошо прицелившись, Прокофьев дернул рычаг бомбодержателей. В то же мгновение раздался грохот в левом моторе, и из-под капота потянулся шлейф белого пара. Летчик дал полный газ правому мотору. Он заволновался:

— Феликс, так мы долго не протянем. Есть что-нибудь сносное поблизости?

Прокофьев посмотрел на неприветливое плоскогорье Месеты.

— До линии фронта семьдесят, а там самый близкий аэродром — Сьюдад-Реаль.

Через полчаса полета мотор перегрелся до опасного состояния. Летчик прибрал обороты. Высота стала падать. Вскоре пришлось маневрировать между отдельными возвышенностями, а потом и деревьями. Наконец линия фронта осталась позади.

К маленькой площадке, свободной от валунов, они подбирались уже «на животе». Самолет заскрежетал обшивкой по гравию и остановился. Тупиков выскочил из кабины и, радостный, направился к бегущим навстречу людям. Прокофьев выбраться не мог: заклинило люк. Он хорошо видел, как подскочившие мужчины мигом скрутили Тупикову руки, подтащили его к стене. Еще мгновение, и между летчиком и толпой образовалось расстояние, достаточное для того, чтобы не промахнуться из ружья. У Прокофьева мелькнула мысль, что самосуд на этом не ограничится, то же самое ждет его и стрелка.

— Дай очередь в их сторону! — скомандовал он стрелку.

Толпа шарахнулась. Многие бросились на землю.

Прокофьев как мог стал громко объяснять, что они не мятежники.

Вскоре приехал алькальд[6] ближайшего городка и с ним народные дружинники. Подталкивая вперед Тупикова, с карабинами наизготовку они приблизились к самолету. Прокофьев снова стал объяснять, что они «амигос, русос пилотос». Посоветовавшись, бойцы развязали Тупикова. В ответ на это Прокофьев бросил к их ногам пистолет. Сопровождая свою речь достаточно понятными жестами, алькальд потребовал документы. Но их у летчиков не было. Обстановка мигом накалилась. В толпе снова стали раздаваться угрожающие возгласы, защелкали затворы.

От волнения у Прокофьева из головы вылетели все испанские слова. Указывая на членов экипажа, он несколько раз произнес:

— Нам нужно в Альбасете, понимаете, в Альбасете.

Видимо, сыграла роль та настойчивость, с которой он произнес «Альбасете». Их посадили в автомобиль и повезли под усиленной охраной.

Машина неслась на бешеной скорости, несмотря на неровности дороги. Уже на первых выбоинах трудно было разобрать, кто пленный, а кто конвоирующий. Все хватались за что попало, пытаясь удержаться на месте. Несколько раз в руках Гавриила оказывался карабин бойца охраны, но он возвращал его владельцу. Всем было смешно от необычайных подскоков...

В гостинице, куда экипаж доставили к вечеру, уже было сказано много добрых слов в адрес геройски погибших при выполнении боевого задания.

Уходил последний месяц 1936 года. Уходил тяжело. Сложные погодные условия делали невыносимо трудным каждый полет. Не легче было взлетать с аэродрома, превратившегося почти в болото. Далеки от нормальных были и бытовые условия. Неприспособленное для зимы, со щелями в стенах и потолке жилище летчиков было причиной простуды, из-за чего половина экипажей эскадрильи болела.

На фоне суровых будней радостным событием в канун Нового года стало сообщение о награждении многих летчиков-добровольцев орденами. Прокофьев был удостоен ордена Красного Знамени.

В середине февраля взамен уехавшего домой Шахта командиром эскадрильи был назначен Иван Проскуров, до этих пор командовавший отрядом бомбардировщиков, взаимодействовавшим с флотом. Теперь друзья летали в одном самолете. Летали много и понимали друг друга без слов.

Вместе с Проскуровым прибыл в эскадрилью молодой летчик Николай Остряков[7], рвавшийся на боевое задание, несмотря на то что вся его летная практика на СБ исчислялась двумя-тремя вывозными полетами, выполненными здесь же, в Испании, с Проскуровым. Посоветовавшись с Прокофьевым, Проскуров разрешил Острякову слетать на первое боевое задание и попросил Гавриила занять место штурмана, чтобы помочь в случае осложнения обстановки.

Они взлетели на рассвете. Почти до самой Картахены облачность постепенно понижалась, и наконец у побережья ливень стер границу между небом и землей.

Гавриил с тревогой думал о Николае, сразу попавшем в такую передрягу. О разведке не могло быть и речи. Прокофьев дал курс на вражеский аэродром Мелилья. Почти над самой целью вдруг резко упали обороты левого мотора.

— Только этого еще не хватало, — с напряжением в голосе сказал Остряков.

— Да, это уже третий раз у меня, — откликнулся Прокофьев, а сам подумал, что когда-то это добром не кончится. Обстановка напоминала аналогичный полет с Тупиковым, но теперь в значительно худших условиях. Сейчас он предпочел бы сесть куда угодно, только не в море, не рядом с вражеским аэродромом.

Во время разворота над центром аэродрома Гавриил сбросил бомбы, и это позволило Острякову перейти в набор высоты. Однако уже на двухстах метрах стали мешать облака. Николай несколько снизился. Теперь до жути близко оказалось бушующее море. Огромные гребни волн едва не доставали до самолета. Гавриил представил себе, с каким усилием удерживает летчик самолет, до синевы в пальцах сжимая штурвал. Ему захотелось приободрить его.

— Как дела, Николай? — как мог спокойно спросил Прокофьев, а сам подумал, что если они сегодня выберутся живыми из этой кутерьмы, то Остряков станет настоящим летчиком и их дружбе не будет конца.

— Ничего, терпеть можно, — ответил Николай, хотя в голосе чувствовалось волнение.

Над своей территорией Гавриил дал команду идти ближе к аэродромам, расположенным на побережье, поскольку не верилось, что и эта намеченная вынужденная посадка может кончиться так же благополучно, как предыдущие.

Но Остряков оказался крепким парнем, с железной волей. Он удачно зашел на посадку и приземлил машину точно и мягко, как будто сдавал экзамен по технике пилотирования. Когда стали винты, Гавриил глянул на летчика. Тот дрожащей рукой расстегивал шлемофон, а по лицу катились крупные капли пота.

К Прокофьеву подскочил Проскуров:

— Я гляжу на погоду и кляну себя за то, что устроил полет самого опытного штурмана с самым неопытным летчиком. Не простил бы себе всю жизнь...

— Я еще подумаю, с кем мне лучше летать, с тобой или с этим «самым неопытным», — ответил Прокофьев.

Проскуров хлопнул друга по спине, и оба засмеялись.

Это был полет, связавший дружбой трех отважных людей. Не раз они летали вместе, не раз попадали в такие передряги, из которых можно было выбраться, только рискуя собой ради других.

Наступила весна 1937 года. Командование мятежников, посрамленное провалом осеннего плана захвата Мадрида, предприняло новую попытку взять столицу, теперь уже с севера, со стороны провинции Гвадалахара. Зная слабость этого участка фронта, Франко разработал план молниеносного наступления силами итальянского экспедиционного корпуса, ядро которого составляли отборные кадровые дивизии «Литторио», «Божья воля», «Черное пламя» и «Черные стрелы». Около 1500 автомобилей, 150 мотоциклов и 120 самолетов вселяли командиру корпуса генералу Манчини уверенность в том, что он сдержит слово, данное дуче: в течение трех суток завершить наступление на центральной площади Мадрида — Пуэрта-дель Соль.

Незадолго до наступления вся операция в деталях стала известна республиканскому командованию от пленного итальянского полковника. Это позволило вовремя сосредоточить 45 истребителей, 15 штурмовиков и 11 бомбардировщиков на аэродромах, расположенных вблизи Гвадалахары. Большего числа самолетов республиканское командование выделить сюда не могло, хотя это число равнялось лишь половине самолетного парка мятежников.

8 марта воздушная разведка сообщила, что по Французскому шоссе в сторону Гвадалахары движется многокилометровая колонна автомашин с пехотой и танков.

Низкая облачность, холодный дождь со снегом, приковали авиацию республиканцев и мятежников к земле. На аэродромах не только самолеты, сапоги невозможно было вытащить из грязи. Проскуров мрачнел, чувствуя свою беспомощность. Авиацию ждали на фронте, а личный состав эскадрильи рубил ветки и подкидывал их под колеса самолетов.

Наконец, оставив Прокофьева старшим в эскадрилье, Проскуров уехал в штаб ВВС добиваться перебазирования на сухие приморские аэродромы. Вечером он позвонил и просил предпринять что-нибудь, чтобы перелететь на аэродром в Алкалу.

Вдвоем с Остряковым Прокофьев обошел весь аэродром в поисках более или менее сухого места. Нашли. Но полоса, намеченная для взлета, заканчивалась оврагом. Остряков измерил ее:

— Если сложить длину полосы с риском да приплюсовать немножко чуда, то, пожалуй, хватит для разбега.

— Будем надеяться на чудо, у нас другого выхода нет, — сказал Прокофьев.

Вечером с помощью местного населения настелили соломенную дорогу и по ней перетащили самолеты к взлетной полосе. Прокофьев приказал снять вооружение, слить половину бензина. Кто-то в шутку сказал, что надо завтра съесть только половину завтрака, чтобы облегчить самолет.

Чудо пришло к утру в виде небольшого мороза. Прокофьев торопил с вылетом, пока не подтаял грунт. Они с Остряковым должны были взлететь первыми и, если им это удастся, из Алкалы передать условия взлета для остальных.

Взревели моторы на полных оборотах. Самолет нехотя начал разбег. Гавриил напряженно смотрел вперед, туда, где кончался аэродром, где чем-то должен был завершиться их отчаянный взлет.

Осталось треть длины полосы. Прекращать взлет было уже бессмысленно, путь к отступлению отрезан. А самолет еще бежал, и не ощущалось признаков взлетной скорости. До обрыва оставались десятки метров. «Это конец», — промелькнула мысль. Прокофьев невольно закрыл глаза.

Почти на краю обрыва Остряков подорвал самолет, и тот, закачавшись, едва удержался в воздухе...

После приземления на новом аэродроме они передали, что надо любыми способами удлинить полосу еще метров на пятьдесят.

На следующее утро все оставшиеся самолеты благополучно сели в Алкале, и летчики немедленно стали готовиться к вылету для нанесения удара по основной железнодорожной станции снабжения итальянского корпуса — Сигуэнса.

Проскуров вел эскадрилью в обход цели с востока, откуда противник меньше всего ожидал налет. Шли на пределе высоты, прикрываясь холмистой местностью. Едва пересекли шоссе, стало видно станцию, до предела забитую железнодорожными составами. Лучшей цели Прокофьеву еще не приходилось видеть. Можно было бомбить не целясь. Но Прокофьев дал команду Проскурову подвернуть вдоль эшелона цистерн.

Пять тонн бомб превратили станцию в огненный ад.

Эскадрилья разворачивалась на обратный курс. Но еще оставались полные боекомплекты к пулеметам.

— Иван, когда пересекали шоссе, ты видел, сколько там людей и техники?

— Понял, идем туда, — Проскуров покачал плоскостями, давая команду для перестроения эскадрильи в колонну звеньев.

Этот налет был более чем неожиданным для итальянцев. Сзади, с тыла, на них обрушился шквал пулеметных трасс.

Прокофьев первый вел огонь по противнику и с высоты 300 метров видел, как обезумевшие от неожиданности прыгали с машин солдаты, как сваливались в канаву неуправляемые грузовики, как, нагоняя друг друга, они сталкивались, кроша тех, кто сидел в кузовах.

Гавриил не мог оторваться от пулемета даже тогда, когда кончились патроны. «Черт возьми, как мал боезапас», — подумал он с досадой. А впереди, внизу, двигалась колонна, и конца ее не было видно.

С 9 марта командование ВВС организовало конвейер самолетов с таким расчетом, чтобы все время держать противника под напряжением. Пока одна группа наносила удар, другая шла от цели, третья заправлялась, четвертая уже взлетала. Штурмовики сменяли истребителей, а их, в свою очередь, сменяли бомбардировщики.

К исходу 12 марта наступление итальянского корпуса сменилось короткой обороной, а затем и отступлением. Оно было настолько стремительным, что однажды ввело в заблуждение взлетевшую авиацию мятежников, которая на глазах республиканцев нанесла удар по бегущему батальону дивизии «Литторио».

Бесславный конец итальянского корпуса потряс командование мятежников. В буржуазной прессе замелькали мистические заголовки типа «Чудо под Гвадалахарой!». А чуда не было. Были стремление спасти столицу и предельное напряжение сил.

Летчики эскадрильи Проскурова делали по три-четыре вылета в день. Радость победы была так велика, что никто не вспоминал об усталости. Отдыхом считалась помощь техническому составу набивать патронные ленты и подвешивать бомбы. И как было уйти отдыхать, когда набивкой лент занимались даже женщины и дети соседних деревень! Только короткая весенняя ночь вынуждала летчиков покинуть кабину самолета и аэродром.

Даже в ходе интенсивных полетов на боевые задания постепенно происходила смена летного состава. Большинство летчиков и штурманов, прибывших с Гавриилом, уже уехали на Родину. Пришла замена и ему. В мае, когда готовилась новая большая операция на теруэльском направлении, Прокофьев вернулся из полета на разведку и во время доклада результатов узнал, что здесь, в штабе, рядом стоит человек, которому он должен передать свои полномочия. Это был штурман Ливинский.

Оставалось только слетать с новым штурманом и ознакомить его с обстановкой на фронте.

Уже после первого совместного полета с Ливинским Прокофьев сказал о нем, как когда-то об Острякове, что это настоящий боевой штурман.

Вскоре Ливийский подтвердил эту высокую оценку.

В конце мая 1937 года республиканский флот совместно с авиацией должны были нанести удар по военно-морской базе мятежников на острове Ибиса. Обнаружив на рейде немецкий линкор «Дойчланд», командующий флотом решил не осложнять международную обстановку и отказался от обстрела базы. Однако летчиков-бомбардировщиков, участвовавших в операции, не предупредили об отмене удара. При выходе на базу самолеты были обстреляны зенитной артиллерией. Лавируя между разрывами снарядов, ведущий самолет прошел над линкором. Штурман точно прицелился и нанес удар.

На следующий день французское агентство Гавас сообщило взбудоражившую весь мир новость: «В Средиземном море самолет республиканской Испании атаковал германский линкор «Дойчланд» и попал в него двумя бомбами. Линкор получил серьезные повреждения: сбита башня главного калибра, сильно разрушена надстройка, взорвался один из котлов. Число жертв достигло восьмидесяти человек».

Спустя несколько дней это же агентство уточнило, что бомбил линкор советский доброволец Николай Остряков. Почти все было точно, за исключением деталей: самолет пилотировал Остряков, а бомбы «уложил» на палубу штурман Ливинский.

...Друзья из интернациональной эскадрильи тепло проводили первого штурмана испанских ВВС Прокофьева до Валенсии. А на следующий день он уже поднялся на борт теплохода «Либертад». Гавриил увозил с собой богатый боевой опыт первых схваток с фашизмом и оставлял частицу своего сердца героическому испанскому народу.

Из Валенсии судно направилось полным ходом в сторону от европейского берега, где шныряли военные корабли Германии и Италии, громившие все, что было связано с ненавистной им республиканской Испанией. Это обстоятельство несколько настораживало пассажиров. И когда на горизонте послышался гул авиационных моторов, многие взволнованно задвигались по палубе. Послышались тревожные голоса: «Чьи это?»

Гавриил еще не мог различить, чьи это самолеты, но, анализируя, пришел к выводу, что появление самолетов мятежников со стороны республиканского побережья маловероятно. В то же время он подумал, что и летчикам также трудно ответить на вопрос: «Чье это судно?» Ведь примитивной маскировкой боевого корабля легко сбить летчиков с толку. В этом он сам однажды убедился.

Это было в начале тридцать седьмого года. Скверная погода приковала авиацию республиканцев и мятежников к аэродромам. Ему позвонил Проскуров из Сан-Ховера и очень просил прилететь на следующий день, сказав, что есть интересное дело, даже пообещал прислать за ним авиэтку.

Иван уже ждал на стоянке, когда приземлилась авиэтка, доставившая Прокофьева.

— Ну, давай свое «интересное дело», — с нетерпением попросил Гавриил, едва они обменялись крепким рукопожатием.

— Потерпи немного, сейчас все узнаешь от Николаса[8].

С аэродрома они отправились на военно-морскую базу Картахена. Машина вошла в город и стала петлять по узеньким, кривым и грязным улочкам. На одной из них пришлось остановиться и подождать, пока не загонят ослика в подъезд, чтобы разминуться.

— Это тебе не Мадрид, — пояснил Проскуров. — Здесь все контрасты как на ладони.

На улице Калья-Майор шофер свернул в красивый, отгороженный от улицы чугунной оградой сад. По ухоженной песчаной дорожке, обсаженной двумя рядами роз, они подкатили к большому двухэтажному зданию.

— Резиденция командира базы. Левая половина — его личные апартаменты, правая — штаб.

Летчики вошли в просторный кабинет главного морского советника. Увидев Проскурова, тот быстро поднялся из-за стола, приветливо пригласил:

— Прошу вас.

Все сели вокруг большого стола, занятого морскими картами.

— Мне сказали, что вы единственный здесь, в Испании, профессиональный штурман морской авиации, — обратился Кузнецов к Прокофьеву, — поэтому я и пригласил вас. Операцию, задуманную нами, доверить самоучке рискованно. Не забыли, как выглядит корабль с воздуха?

— Нет, но надо разобраться, в чем суть операции.

— Прошу вас, взгляните на карту...

Прокофьев с интересом слушал план совместной операции авиации и флота. Не отвлекаясь, он все-таки обратил внимание на большую эрудицию Кузнецова, на его умение точно излагать мысли. За весь доклад тот ни разу не оговорился, не вернулся к ранее сказанному.

— Основными вашими целями будут крейсеры «Сервера», «Канариес», «Болеарес», которые имеют следующие данные... — Кузнецов коротко изложил то, что было важно для авиации. — Вам следует: найти корабли, опознать, определить координаты, навести наш флот. Если представится возможность, нанести удар, чтобы замедлить их ход. Поэтому хотелось бы знать, чем вы будете действовать.

Гавриил старался так же четко и коротко ответить в духе Кузнецова, но чувствовал, что это не удается. Будь у него бомбы, которые необходимы, тогда доклад мог получиться и короче. А то так и не удалось избежать этих проклятых «если бы да кабы». Но Кузнецов не осудил.

— На все ВВС у нас осталось две фугасные бомбы по 250 килограммов. О прямом попадании в корабль двумя бомбами можно говорить как о счастливой случайности. Если взять по шесть стокилограммовых бомб, тогда при сбросе серией вероятность прямого попадания повысится. Возможно повреждение от гидроудара при разрыве бомб рядом. Вот все, на что мы способны, — закончил Гавриил.

Кузнецов улыбнулся:

— Как говорится, не густо, но спасибо и на этом. Если сорвете им ход, наши подводные лодки доделают все остальное.

К вечеру второго дня, точно по плану, два самолета взяли курс в море и на удалении двадцать километров от береговой черты развернулись в сторону Гибралтара. Вечерняя дымка сглаживала линию горизонта, но не мешала поиску вражеских кораблей. Штилевое море располагало к спокойствию и вселяло надежду на успех.

Еще не видя корабля, Гавриил обратил внимание на яркие вспышки в море. Потом такие же вспышки появились на побережье. По карте это соответствовало местонахождению приморского города Альмерия, где на обрывистом берегу приютился небольшой республиканский аэродром истребителей, которые должны принять участие в намеченной операции по прикрытию своих кораблей. Все стало ясно. Вражеские корабли обстреливают наш аэродром. Гавриил дал команду Острякову для захода на бомбометание. Появилось страстное желание обязательно поразить корабли, хотя сознанием он понимал, что вероятность попадания в такую узкую цель чрезвычайно мала.

Гавриил стал сбрасывать по одной бомбе в каждом заходе, стараясь прицеливаться как можно точнее. На выходе из атаки он увидел, как таким же маневром бомбит и экипаж Сковородникова.

После первого захода бомбардировщиков корабли прекратили обстрел и стали огрызаться зенитным огнем.

После одного из заходов столб воды поднялся совсем рядом с кормой атакованного корабля. Похоже, он потерял управление, потому что вышел из циркуляции. Лучших условий для поражения нельзя было и придумать, но... бомб уже не было.

На аэродром пришли уже в сумерках. О повторном вылете не могло быть и речи. Гавриил переживал, что не удалось прямое попадание. Одно утешало, что завтра свои корабли и подводные лодки добьют потерявший управление корабль.

Задолго до рассвета, поеживаясь от утренней прохлады, члены экипажей собрались у самолетов, чтобы уточнить задачу.

— Как думаешь, Феликс, где сейчас наши корабли? — спросил Остряков.

— По расчетам, в районе Гибралтара, там же, где и вчерашние корабли противника. Ведь один из них поврежден, на буксире, значит, ход у них раза в два меньше. Найти и опознать их не составит труда.

Утреннюю тишину разорвал грохот двух бомбардировщиков, направлявшихся в сторону моря. Уже в развороте Гавриил заметил цепочку кораблей, шедших кильватерной колонной. Он пересчитал их. По количеству и направлению движения получалось, что это корабли республиканцев, недавно вышедшие в море. Догадался об этом и Остряков:

— Феликс, кажется, наши корабли. Что бы это значило?

— Не знаю, что это значит, но ясно одно — операция сорвана. Найдем мы у Гибралтара корабли противника или нет, догнать их уже невозможно, — ответил Прокофьев. Он подумал о том, как огорчится Кузнецов, и вдруг вспомнил, что последнюю фразу: «Будем надеяться на успех» — тот произнес с ноткой сомнения.

— Нет, это не преступление, — потом объяснял им Кузнецов, — это глубокая беспечность. «Ну и что, — ответил командир группы кораблей, выделенных для операции, — сорвалось сегодня, сделаем в другой раз». И он искренне верит в то, что здесь нет ничего страшного, но не поручится головой, что в следующий раз сделает точно так, как задумано. И ваши подсоветные мыслят так же. Вы знаете, что предусмотренные планом операции самолеты «потезы» не прилетели...

Из раздумий Гавриила вывел густой бас теплохода. Ему вторил другой, приглушенный расстоянием. Прокофьев оглянулся и увидел в полукилометре шедший навстречу грузовоз. По красному кормовому флагу не трудно было узнать «земляка». Видимо, его-то и ушли встречать республиканские самолеты.

На вторые сутки пути никто не думал о морских пиратах под флагами Германии и Италии. Война с ее тревогами и заботами осталась далеко за бортом. Прокофьев чувствовал себя неестественно свободно. Никуда не надо спешить, а красивая сервировка стола и белоснежные простыни казались пределом блаженства, которое можно по-настоящему оценить только после перенесенных фронтовых лишений.

На восьмые сутки, когда теплоход бороздил воды Черного моря, путешествие изрядно надоело. Большинство пассажиров толпилось на палубе, ожидая, когда появится долгожданное родное побережье.

По заведенному порядку почти с каждой прибывающей группой «испанцев» беседовал Яков Иванович Алкснис. Вот и в этот раз он пригласил всех в кабинет, приветливо поздоровался, справился о самочувствии, потом придвинул большой блокнот и перешел к делу:

— Прежде чем вы напишете свои отчеты о командировке, я хотел бы уточнить ряд моментов, которые каждому из вас могут показаться малозначительными, а собранные вместе, они иногда освещают очень важный вопрос. Мы изучаем опыт боевых действий, который пригодится нам в подготовке войск, а некоторые товарищи на двенадцати-пятнадцати страницах излагают свои чувства и переживания и где-то, между прочим, упоминают, как проходил бой. Это, конечно, интересно, но в первую очередь хотелось бы узнать о тактике, подготовке летчиков, сильных и слабых сторонах противника, Есть и другая крайность. Один истребитель отчет уместил на страничке примерно так: «21. 9. 36 в 8. 25 взлетел, увидел «фиат», сбил. 22. 9. 36 в 7. 45 взлетел, увидел... сбил» — и так далее. Ему говорят: «Так нельзя. Этот отчет хорош для бухгалтера, легко подсчитать, сколько раз взлетел, сколько сбил самолетов». Он ответил: «Я не писатель, мне легче сбить». Жаль, если невысказанное останется неизвестным. Поэтому, вы уж извините, буду спрашивать с пристрастием.

Действительно, его вопросы касались таких тонкостей, которые могли быть упущены во многих отчетах.

— Ну, а остальное вы, надеюсь, напишете в отчетах, — заметил Алкснис в конце беседы. — Желаю вам хорошего заслуженного отдыха.

Кисловодский санаторий, куда приехал Прокофьев, располагал к отдыху. Этому способствовали горы, со всех сторон окружающие город. Особенно они хороши во время восхода. Правда, в Испании тоже горы, но там было не до любования ими. Там в раннюю пору, если можно, лучше еще поспать, а если нельзя, то, уткнувшись в приборную доску или карту, клянешь светило, что оно так медленно поднимается и ничего не видно в кабине.

Вот и в это утро, встретив рассвет, Гавриил хорошенько пропотел на крутых горных тропинках и теперь с удовольствием плескался холодной водой.

— Ганя, Ганя, иди скорее сюда, — услышал он взволнованный голос жены.

Но Гавриил не спешил. Не война же. Полина Яковлевна вбежала в умывальную комнату.

— Прямо не знаю, верить или не верить. По радио передали, что тебе присвоено звание Героя Советского Союза.

— Ослышалась. Полно тебе, ведь в Москве и намека не было на это.

— Как же ослышалась? — не сдавалась жена. — Так и передали: «Майору Прокофьеву Гавриилу Михайловичу...»

— Ну вот, майору. Ты разве не знаешь, что я еще и не капитан?

Полина Яковлевна стояла в нерешительности.

— Но ведь назвали майорами Проскурова и Хользунова.

Теперь и Гавриил засомневался. Если назвали Проскурова и Хользунова, то в этом сочетании мог быть только он.

— Ну, чего волноваться? Если присвоили, значит, скоро узнаем. Пойдем завтракать.

Однако все прояснилось значительно раньше, чем Гавриил думал. В столовую почти следом за ними вошел начальник санатория и, став перед столами, громко произнес:

— Внимание, товарищи! Только что получена телеграмма на наш санаторий следующего содержания: «За образцовое выполнение задания партии и правительства и проявленный при этом героизм майору Прокофьеву Гавриилу Михайловичу присвоено звание Героя Советского Союза!» Получите телеграмму, товарищ Прокофьев, — и начальник санатория окинул взглядом зал, ища адресата.

Когда Гавриил встал, грянул гром аплодисментов. Он смущенно пробирался среди столов, отвечая на поздравления с любопытством рассматривающих его людей.

Из-за излишнего внимания к нему завтрак превратился в пытку.

После этого пребывание в санатории с каждым днем становилось все более тягостным. Надоедали и групповые, и одиночные просьбы рассказать, как там. Через два дня, сославшись на внезапно возникшие дела, Гавриил поблагодарил руководство за гостеприимство и отбыл в Москву.

Вскоре Прокофьев получил приглашение в Кремль, где Михаил Иванович Калинин вручил ему заслуженную награду — орден Ленина и грамоту Героя Советского Союза.

Остаток отпуска он решил провести на родине, где давно и с нетерпением ждала его мать. В Испании, тоскуя по отечеству, он почему-то чаще всего вспоминал Рязанщину, свое родное село Белое и детство, далекое и трудное, но вызывающее теплые чувства. Вот и сейчас, проезжая знакомые места, он вспомнил картину прошлого: большая деревенская площадь, середину которой занимала невысыхающая лужа. Эта лужа являлась как бы центром пересечения всех улиц деревни: Касимовской, Солдатской, Дворянской, Замостной. В детстве он гордился тем, что родился на Дворянской улице, рядом с усадьбой полковника. Правда от дворянского в улице уже тогда осталось только одно название, да и в усадьбе жили далеко не представители офицерства.

Вспомнились длинные зимние вечера. Они со старшей сестрой Валентиной по очереди читали сказки остальным братьям и сестрам, прижавшимся к матери. Никто не обращал внимания на дым от лучины, тускло освещавшей желтые, потрепанные листы книги.

Читать он начал рано. И в школу пошел раньше времени, уговорив отца отвести его туда.

В том же году отца взяли на германскую. Он был одним из лучших плотников на селе, да, пожалуй, и во всей Кадомской волости, человеком тихим, трудолюбивым, кормильцем семи душ. Потому деревенский сход всячески оттягивал его отправку на фронт, хотя с каждым запросом волости это становилось делать все труднее и труднее.

После ухода отца мать всеми силами старалась сохранить тот уклад жизни, который был заведен мужем: главное — дать детям возможность учиться. Однако отцовские заботы постепенно стали перекладываться на плечи старших детей. Мать договорилась за отработку вспахать землю под ярь. Гавриил с сестрой водили коренника по борозде, а к вечеру, намаявшись, пасли свою старую одноглазую лошаденку. За пахотой шел сенокос, за ним жатва — водоворот нескончаемых крестьянских дел. Неоправданно быстро уходило детство.

Через два месяца пришло известие об отце. На бланке Красного Креста сообщалось, что отец был ранен, попал в плен и теперь находится в лагере военнопленных в Тильзинштадте. Никто, даже учительница, не мог объяснить, где находится этот город. Не было его и на школьной карте. Из-за этого он утрачивал черты реальности, а в душе матери родилась тревога за отца, за его неведомое место пребывания, из которого, казалось, нет возврата. От отца перестали приходить письма. Перед сном мать подолгу неистово крестилась, стоя на коленях. Дети слышали, как она часто повторяла: «Господи, спаси раба божьего Михаила», а потом вдруг появились леденящие своей безысходностью слова: «Господи, упокой душу раба божьего Михаила».

Жизнь ухудшалась с каждым днем. Кончились последние куски мяса не дожившей до своей естественной смерти одноглазой лошаденки. Вечерами дети с нетерпением ждали, когда мать вывалит на стол десятка два картофелин и разложит их на равные доли. Иногда она старалась подсунуть часть своих картофелин Гавриилу и умоляюще просила: «Ты, сынок, сходи еще завтра в школу. Сейчас ложись, а я твои опорки подлатаю, снег ни за что не попадет». Уложив детей, она садилась перед лучиной и пришивала куски холстины к тем местам опорок, где можно было еще зацепиться дратвой.

Чтобы немного заглушить чувство голода и отвлечь детей от дум о еде, мать часто пела. Усадив всех перед пылающей печью, она тихо и красиво тянула старинные, выученные от бабки-певуньи русские напевы, в которых слышались девичья грусть, тяжелая народная доля, широкие рязанские просторы.

Наступил апрель восемнадцатого года. Однажды, вернувшись из школы, Гавриил впервые за несколько лет услышал в доме радостный голос матери. Отворив дверь, он в нерешительности остановился. Тотчас к нему повернулся худой, обросший, на вид очень старый солдат.

— Неужто Ганька! — воскликнул он.

Это был отец, от которого сын успел отвыкнуть. Гавриил оцепенело стоял в дверях. В памяти возникли молитвы матери: «Господи, упокой душу раба божьего Михаила...»

Но мать улыбалась хорошей, доброй улыбкой, от которой он тоже отвык:

— Ну, что стоишь, отец вернулся! Не узнаешь?

— Тятька! — и Гавриил уткнулся в старую гимнастерку отца, пропахшую хлоркой и табачным дымом.

Возвращение отца не улучшило положения семьи, все мысли были направлены на то, как прокормиться. И отец брался за любую работу: чинил заборы, телеги, делал грабли. В уплату вместо денег брал рожь, пшеницу, картошку, торгуясь за каждый фунт. Мать он хвалил за то, что не дала детям бросить начальную школу. Сам же потом определил Гавриила в Кадомскую школу фабрично-заводского ученичества.

Два года Гавриил бегал по пять километров от дома до школы. Весь путь он делил на два участка: деревенский и городской. Деревенский пробегал быстро, оставляя время пройтись по городу не спеша. Город покорил его с первого дня. В нем все интересно. Он тот же самый, и в то же время в нем почти ежедневно что-то новое, непохожее на однообразную деревенскую жизнь. В деревне все друг друга знают, а в городе, сколько ни ходи, каждый раз другие встречаются. Интересно было читать объявления, постановления, декреты, меняющиеся на стенах и заборах чуть ли не каждый день. Из них можно узнать, что делается в Кадоме и во всей стране. После того, как он рассказал отцу о прочитанном постановлении: «О сельских советах», тот нередко спрашивал:

— Ну что нового в афишах?

И было не ясно, серьезно он этим интересуется или шутит. Но слушал рассказы Гавриила внимательно.

В небольших, плохо освещенных керосиновыми лампами помещениях школы, они постигали математику, физику, черчение, технологию металлов. После обеда здесь же, в подвальных помещениях, учились обращаться с инструментом, приобретая в первый год навыки столяра и токаря. Надо было стараться изо всех сил. Нерадивых тут же в наказание заставляли раскручивать громадный маховик, приводивший во вращение токарные станки через систему трансмиссий.

Обучение заканчивалось исполнением экзаменационной табуретки и фигурки, выточенной на станке по собственному чертежу.

Табуретку, сделанную Гавриилом, похвалил даже отец, приехавший в школу на подводе с двумя мешками ржи для уплаты за обучение...

Вот так протекало трудное детство Гавриила Михайловича. Теперь он впервые ехал на родину после Испании. Весть о его приезде разнеслась с быстротой, на какую только способна была человеческая молва. С деревенской непосредственностью люди шли толпой, не считаясь со временем и обстоятельствами, посмотреть на земляка, первого среди них Героя Советского Союза, летчика и большого командира. Это не санаторий, здесь нельзя было отделаться отговоркой. Гавриил уже дал согласие выступить в школе, перед собранием колхозников, в городе Кадоме, а приглашениям не было конца.

Он еще не успел наговориться с родными, как неожиданно пришла телеграмма с приказанием отбыть в Москву.

В управлении кадров, куда явился Прокофьев, сообщили, что решением наркома обороны он назначен помощником главного штурмана ВВС. Страшно было подумать: отныне его начальником станет Борис Васильевич Стерлигов. Невольно вспомнился первый экзамен по аэронавигации, холодный, пронизывающий подобно рентгену взгляд серых почти немигающих глаз Стерлигова.

В связи с назначением на должность Прокофьеву было указано время для представления Алкснису. Яков Иванович принял радушно и сразу же спросил:

— Отвечает ли это назначение вашим интересам?

— У меня был другой план. Хотел вернуться в родную бригаду. Да и опыта у меня нет, рано на такую должность.

Алкснис молча и внимательно рассматривал Прокофьева, видимо, пытался уловить какую-либо рисовку. Но поведение собеседника говорило о том, что перед ним искренний человек.

— Товарищ Прокофьев, да у вас богатейший боевой опыт. Было бы преступно замкнуть его на одной бригаде. Нет, вы передайте его всем нашим авиаторам, так будет справедливее. Между прочим, сколько вам лет?

— Только что исполнилось тридцать.

— Тридцать. Это уже не мало. Вы старше республики, — Алкснис улыбнулся. — В двадцать три года меня, как и вас, назначили помощником, только командующего войсками Донского округа. Отказываться не мог, не было морального права. Хотя тоже был куда как неопытен. Ведь выбор в стране ограниченный, а нужда большая. И назначили не просто место занять, а работать по-настоящему. Вот и пришлось все постигать чрезмерным усилием. Что греха таить, были и ошибки. А каждая ошибка — это рана, физическая или моральная. Для вас сейчас проще. Если трудно, можно и отказаться. Знаете, выбор есть, значит, и моральное право есть, чтобы не перегружаться...

— Вы меня не так поняли. Я буду работать столько, сколько нужно. Я хотел сказать, что во имя дела...

— А вы думаете, вас назначили во имя чего-то другого? — перебил Яков Иванович. И тут же переменил тему: — А ведь я вас помню, товарищ Прокофьев, по ейской школе.

— Да, по стечению обстоятельств вы принимали экзамен вместе с теперешним моим начальником Борисом Васильевичем. И я не знал, кого больше бояться, вас или его.

— В то время я тоже сдавал ему экзамен по штурманскому делу и дрожал не меньше вашего. Ведь для Стерлигова только один авторитет — знания...

Борис Васильевич был действительно большим специалистом, пять лет возглавлял штурманскую службу ВВС РККА. Он не помнил Прокофьева раньше, как Алкснис, поэтому первоначальное отношение к своему помощнику у него было более чем сдержанное. Видимо, где-то в душе таилось сомнение: молод, герой Испании, возможно, чей-то протеже или даже выскочка. Не желая компрометировать Прокофьева прямым экзаменом по существу дела, он дипломатично, а этого ему было не занимать, проверял Гавриила Михайловича рядом разнообразных, иногда и противоречивых заданий. Убедившись, что помощник не только знает дело, но и, не стесняясь, может прямо высказать свою точку зрения, даже если она расходится с мнением начальства, Стерлигов проникся уважением и доверием к Прокофьеву.

Большую пользу извлек и Гавриил Михайлович, общаясь с умным, всесторонне грамотным начальником штурманской службы ВВС. Нашлись и общие черты характера: Стерлигов не любил длинных докладов, Прокофьев, в свою очередь, не любил длинно говорить. От этого совместная работа приняла деловой, предельно конкретный характер.

По поручению Алксниса и с одобрения Стерлигова Прокофьев постоянно разъезжал по частям и занимался подготовкой летчиков. Делился опытом, проверял штурманскую службу. Его кабинет в управлении ВВС большей частью пустовал, а рабочим местом стало жесткое сиденье самолета, к которому Прокофьев привык и не хотел менять на другое, удобное, обшитое кожей, но неподвижное.

Не только Испания нуждалась в помощи. Все чаще стали появляться сообщения о готовящейся агрессии против Китая со стороны империалистической Японии. Милитаристские круги японского правительства не скрывали своего намерения захватить Китай, который нужен был им для последующей войны против Советского Союза.

Стали известны слова начальника штаба Квантунской армии генерала Тодзио о том, что нанесение удара по нанкинскому правительству Китая является целесообразным с точки зрения подготовки войны с СССР. Участились нарушения советских границ.

Наше правительство вынуждено было укреплять восточные границы. С этой целью встала необходимость сформировать, переучить на самолет СБ и перебазировать на восток бомбардировочную бригаду. Яков Иванович Алкснис созвал комиссию по выполнению этого правительственного задания и определил фантастически короткие сроки. Член комиссии, инженер, схватился за голову от таких сроков.

— Не лучше ли перебросить бригаду по железной дороге, — предложил он, предвидя необъятный объем работы.

— Нет, товарищи, перебазирование должно быть осуществлено воздушным эшелоном по следующим соображениям. Прежде всего, летный состав получит большую практику, обретет уверенность в своих силах. Далее, мы позаботимся, чтобы японское командование без особых усилий получило информацию о перелете целой бригады. Это должно быть расценено ими не иначе, как демонстрация готовности нашего летного состава к боевым действиям. А вот формирование и подготовка к перелету должны пройти в строжайшем секрете и быстро. Иначе эффект от такого перелета может получиться отрицательный. Вам, товарищ Прокофьев, — обратился он к Гавриилу Михайловичу, — следует хорошо продумать план штурманской подготовки летного состава и план перелета. Вы летали по этой трассе, используйте свой опыт до мелочей.

Прокофьев решил в процессе переучивания на СБ отрабатывать групповую слетанность при полетах по маршруту на максимальную дальность, этими же группами осуществлять и перелет на восток.

...Прошел месяц, как работала комиссия, а результатами похвастаться пока было нельзя. Не помогали и особые полномочия, полученные от наркома обороны. Народ прибывал в бригаду разный. Были и такие, от которых в других частях не чаяли как избавиться. Кроме того, часто менялось командование бригады.

Каждую неделю Прокофьев докладывал Алкснису о ходе подготовки. К концу второго месяца Яков Иванович заметил по телефону:

— Конечно, вам на месте виднее, сколько времени надо на подготовку, но в правительстве торопят.

Прокофьев представил, как торопят, если при всей своей выдержке Алкснис все-таки произнес эти слова. Ему очень хотелось поднять настроение Якову Ивановичу. Он прикинул оставшиеся задачи и сказал, что к концу недели можно будет начать перелет.

...Уже за первые пять перелетов Прокофьев так освоил сверхдальнюю трассу, что мог вести группу без карты. Пока все шло нормально.

Когда остался последний, восьмой, перелет, стало беспокоить душу смутное предчувствие чего-то недоброго. Думалось, что он-то, этот последний, все и испортит. Прокофьев вымотался до предела.

Накануне вылета, вечером, позвонил Алкснис и, узнав о готовности последней группы, попросил Прокофьева назначить вместо себя другого командира группы, а самому вылететь срочно в Москву.

— Вы очень устали, похудели, — встретил Прокофьева Алкснис, — но дело, которое вам поручается, не терпит отлагательства. Достигнута договоренность с Китаем о закупке наших самолетов И-15 и СБ. Их надо перегнать в Ланьчжоу. Сейчас они сосредоточены в Средней Азии. Оттуда самый короткий путь.

Но беда в том, что трасса не проверена, не оборудована, карты этого района изданы чуть ли не в начале века. Как видите, вам достаются самые трудные и самые длинные трассы. К сожалению, времени у вас нет даже забежать домой. Все, что необходимо для личного пользования в длительной командировке, уже упаковано и отправлено на аэродром. Так что, как говорится, ни пуха ни пера.

Автомобиль доставил Прокофьева на аэродром прямо к самолету, возле которого стояла группа людей, одетых в гражданское платье. Старший из них сказал Прокофьеву, что они полетят в Китай работать советниками военных губернаторов провинций. Не теряя времени, Прокофьев начал изучать маршрут полета по картам. До Урумчи, столицы провинции Синьцзян, путь проходил через северные отроги Тянь-Шаня. Этот участок был достаточно облетан нашими летчиками гражданской авиации. А дальше никто не летал, и все выглядело, как на старинной гравюре, где один любопытный, находясь на краю света, высунул голову через небесную сферу.

С трудом отыскав промежуточные аэродромы посадки: Шихо, Чучень, Сучьжоу, — Прокофьев мысленно соединил их ломаной линией, которая должна стать маршрутом полета. Нечего сказать, аэродромы! Никто никогда их не видел и не читал о них. Что это, действительно аэродромы или только станут ими после того, как на них сядет ведомая Прокофьевым группа истребителей? Неизвестны даже размеры, не говоря уж об условиях посадки на них.

От Урумчи до Хами самый короткий путь проходит между хребтами Богда-Ула и Беркей-Таг, которые поднимаются до четырех тысяч метров. А кто их точно измерял? Вся карта не внушала доверия, несмотря на штамп: «Картографическое общество Российской империи».

Пролетев первые десятки километров по незнакомой трассе, Прокофьев убедился в правомерности своих сомнений: за государственной границей горы оказались действительно выше, чем это можно было определить по карте. На многих из них ослепительно блестел снег. Прокофьев повернулся к летчику:

— Возьми правее вершин, чтобы истребители шли свободнее. С маршрута не собьемся, за хребтами будет озеро Эби-Нур, от него Урумчи найти не трудно.

Вскоре они увидели это озеро. Справа стеной тянулся хребет. Слева, насколько хватало глаз, желтела однообразная пустыня. Так, держась за горы, словно за стену, они вышли точно на Урумчи. С высоты город выглядел небольшим скоплением однообразных домиков с плоскими крышами. Запоминающейся была только широкая глинобитная стена вокруг него, К северной части Урумчи вплотную примыкал маленький аэродром с несколькими легкими самолетами.

Летчик прошел над стартом и потом категорически заявил, что на СБ им здесь без аварии не уместиться.

— У нас нет выхода. Смотри, как будут садиться истребители, приспосабливайся, — посоветовал Прокофьев.

К счастью, аэродром оказался с большим уклоном, что не было видно с воздуха, поэтому посадка прошла вполне благополучно.

Первым встретившим их человеком оказался, к общему удивлению, знакомый штурман Ищенко, который прилетел сюда тремя днями раньше. Он уже хорошо знал обстановку и внес ясность в перспективу дальнейшего полета.

Оказывается, Урумчи — лучший аэродром среди всех на этом пути. Правда, на нем, как и на остальных, не было бензина.

— Вот, — Ищенко показал в сторону приближавшегося человека, — от него все зависит.

— Кто это? — спросил Прокофьев, разглядывая небольшого роста, плотного китайца в сером европейском костюме.

— Местный царь и бог, генерал Шень Шицай — губернатор Синьцзяна. Я о нем услышал, едва пересек границу Китая. Хитрый. Он сделал в один день то, что не могла сделать история за сотни лет. Чтобы объединить враждовавшие уйгурские и дунганские княжества Синьцзяна, Шень Шицай, командуя здесь войсками, четыре года назад пригласил всех местных владык на торжественный обед, напоил, накормил, потом по одному поставил всех к стенке. Таким образом решил вековую проблему примирения. После этого объявил себя губернатором провинции, присвоил чин генерала и для полной независимости ввел свою денежную систему, а также учредил герб. Сам Чан Кайши давно заигрывает с ним. А Шень только в связи с войной перестал выражать к нему явное презрение. Но к нам относится сносно. Любит подчеркнуть свою симпатию к русским. Говорят, ради этого держит в правительстве белогвардейского генерала Бехтеева.

Прокофьев не ожидал, что на свое «здравствуйте» услышит вполне сносное «сстрассте». Неподдельное удивление Прокофьева вызвало у губернатора широкую улыбку. С ним можно было объясняться по-русски. Он не понимал только то, что не хотел понимать.

В конце концов Прокофьеву удалось выяснить срок, когда прибудет караван верблюдов с бочками бензина. Шень сказал, что на всех остальных аэродромах бензин уже есть. Действительно горючее на всех промежуточных аэродромах было, хотя взлетно-посадочные полосы оказались короткими и неровными. Летчикам пришлось много потрудиться, руководя сотнями крестьян, работавших по подготовке аэродрома.

Видимо, у японцев хорошо была налажена разведка, потому что как только в Ланьчжоу зарулил на стоянку последний севший самолет, появилась группа вражеских бомбардировщиков. Правда, в результате бомбардировки не пострадал почти ни один самолет. Однако налет показал острую необходимость в истребительном прикрытии. Это понимали и советские представители, и китайское руководство во главе с заместителем командующего ВВС генералом Мао Панчу, с горечью признававшем неспособность китайских летчиков пока отражать воздушное нападение. Во время банкета, устроенного в честь благополучного завершения перелета, генерал вернулся к теме воздушного прикрытия и предложил прямо сейчас опросить советских летчиков, желающих остаться добровольцами. Мао Панчу хорошо владел русским языком. За время учебы на летных курсах в СССР он убедился в верности советских людей идеям интернационализма, верил их искреннему желанию помочь китайскому народу и не сомневался, что если не все, то большинство летчиков откликнутся на его призыв. Прокофьев и сам понимал необходимость пресечь безнаказанность действий японской авиации, но, не имея полномочий решать подобные вопросы, просил отложить до завтра. Рано утром он направился к Акимову, советнику губернатора провинции Ланьчжоу.

— Мне надо срочно связаться с наркомом обороны.

— К сожалению, невозможно. Телефонная связь губернатора неисправна.

Видя удрученное состояние Прокофьева, советник предложил использовать радиосвязь этапами, предупредив, что это займет не менее суток. Тут же Гавриил составил текст: «В связи с запросом китайского командования принято решение оставить волонтерами только инструкторов-летчиков. Прокофьев».

В полдень он шел на встречу с генералом, не имея представления, как объяснить свою просьбу об отсрочке решения еще на сутки. Это могло быть истолковано как проволочка, уклонение от прямого ответа.

Мао Панчу встретил приветливо.

— Надеюсь, все в порядке? — сразу перешел он к делу.

— Да. Здесь останутся летчики-инструкторы, — неожиданно для себя заверил Прокофьев.

Это было самодеятельностью, и он с тревогой ждал ответа от наркома.

Поздно вечером Акимов принес бланк телеграммы. По улыбке советника Прокофьев понял, что страшного ничего не произошло. Три коротких слова: «Решением согласен. Хозяин» — окончательно успокоили его.

Вечером Гавриил почувствовал себя неважно. Думал, что это от нервного напряжения. Но ночью стало еще хуже. Болело горло, трудно было дышать. Утром сил хватило только дойти до умывальника. Дальше он уже ничего не помнил...

Когда на вторые сутки проснулся, рядом с постелью сидел полный китаец и держал его за руку. В ногах стоял Акимов.

— Что это со мной? Заболел что ли? — еле слышно прошептал Гавриил Михайлович.

— Ну, друг, начудил же ты. В тридцать лет заболеть дифтерией! Я не слышал ничего подобного. Это ведь детская монополия...

В Москву после выздоровления Прокофьев приехал еще слабым и осунувшимся. Настроение было неважное, на душе тревожно. Ощущалось какое-то одиночество. Не было Алксниса, многих друзей. Стерлигов теперь ведал штурманским делом в НИИ ВВС. К новому начальнику ВВС Александру Дмитриевичу Локтионову пока не тянуло.

Однако на следующий день после приезда позвонил сам Локтионов и просил зайти.

Александр Дмитриевич видел Прокофьева впервые. Он не знал характера его работы и смутно представлял задание, которое только что выполнил помощник главного штурмана ВВС РККА. Это Гавриил Михайлович понял из первых вопросов Локтионова. Разговор получился поверхностным. Однако в конце его Александр Дмитриевич сообщил, что решением наркома обороны Прокофьев назначен главным штурманом ВВС.

Наступила пауза. Глядя на спокойное, даже несколько недовольное лицо Гавриила Михайловича, Локтионов был шокирован. Во всяком случае, приятного удивления здесь явно не наблюдалось. Прокофьев первый нарушил затянувшуюся паузу.

— Разрешите узнать, чем же плох оказался Борис Васильевич! Вряд ли я буду лучше. Все, что я знаю и умею, — от него. И это только часть того, на что способен он.

— Если я вас правильно понял, ваш вопрос следует понимать как отказ от высокого поста. Не так ли?

— Да, конечно. Это не мой профиль работы. Мне трудно отказаться от атмосферы аэродрома, летного состава, наконец, от штурманского сиденья в самолете. А новая должность обрекает на кабинетное заточение. К этому тоже надо иметь призвание, которого у меня нет.

Локтионов пристально смотрел на собеседника: — Верю вам. Я тоже не за своим столом сижу. Вы знаете, мой любимый род войск — пехота. Но что делать? Это приказ партии. Надо работать, причем хорошо работать. И я надеюсь, что у вас это так и будет.

Для категорического отказа веских оснований у Гавриила не было. Да Локтионов и не мог, видимо, повлиять на решение наркома. Оставалось трудиться и надеяться на благоприятную обстановку, когда можно будет оставить этот высокий пост.

Одновременно с назначением ему присваивалось звание полковника. Вместе с приятным ощущением того, что в тридцать лет стал полковником, появилось чувство настороженности от стремительных прыжков по ступеням военной карьеры. Прошло всего два года, как он вернулся из Испании старшим лейтенантом. И вот полковник, главный штурман ВВС РККА. Он знал многих из своего окружения, которые так же быстро и высоко поднимались, но воспринимали себя в положении утюга, которым нетрудно загладить неровности служебной бездеятельности. Как правило, падение их было потом так же стремительно и в большинстве случаев болезненно. Нет, Гавриил Михайлович не боялся этого, потому что смотрел на любое назначение как на обязанность работать еще больше. Его могут снять, а не сбросить, и не за бездеятельность, а за недостатки в работе, что далеко не одно и то же.

От своего стиля Прокофьев отказываться не собирался. Значит, его новый кабинет, как и прежний, будет пустовать. Сразу же после вступления в должность он поехал по военным округам. Начавшаяся кампания перехода с бригад на полковую систему заметно снизила уровень штурманской подготовки в частях всех родов авиации. Дело осложнялось непрестанными перемещениями летного, особенно руководящего, состава. Причин для беспокойства было больше чем достаточно. В то же время Прокофьев не мог сказать, какие мероприятия нужно провести в данный момент, чтобы исправить положение. Оставался испытанный метод — искать крупицы правильного решения в коллективном мнении. Он беседовал с летчиками, штурманами, командирами. Постепенно вырисовывались черты необходимого решения. Нужно было время для его реализации.

На все требовалось время. Оно становилось строже, уплотняя дела и мысли. Все сильнее чувствовалась его нехватка. Наслаивая дела одно на другое, время чуть ли не каждый день вынуждало менять их местами, выдвигая как неотложные такие, о которых, кажется, совсем недавно можно было сказать: «Еще успеется». Так, еще недавно вопрос о первомайском параде был закрыт вопросами повышения штурманской подготовки частей. Но вот уже Локтионов объявил решение наркома обороны о назначении командующим воздушным парадом комкора Смушкевича, штурманом парада Прокофьева. Это был первый парад, в котором Гавриил Михайлович не просто принимал участие, но готовил и нес за него ответственность перед правительством.

В самый канун парада, в связи с непредвиденными обстоятельствами, подготовка к торжеству вместо Смушкевича была поручена Хользунову, другу Прокофьева еще по Испании.

Новый командующий парадом не сомневался в точности расчетов Гавриила Михайловича и в успехе парада. Поэтому на следующий день они на флагманском бомбардировщике возглавили воздушную армаду, в четком строю пролетевшую над Красной площадью, где в это время проходили демонстранты.

Несмотря на то что времени прошло много, Прокофьев продолжал тяготиться своей должностью и искал повода, чтобы поговорить об этом с Ворошиловым. Доводы, которыми он хотел мотивировать свой отказ, были продуманы им до мельчайших подробностей. Главным из них являлся тот, что авиация испытывала острую нужду в штурманских кадрах. Наркому об этом было хорошо известно. Гавриил Михайлович видел выход из положения в создании краткосрочных курсов подготовки штурманов, с помощью которых можно восполнить недостаток. Естественно, себя он подразумевал организатором подобных курсов. Таким образом, автоматически решался и личный вопрос. Правда, случаи, когда приходилось бывать у наркома, были до сих пор неподходящие для того, чтобы поговорить об этом.

Последнее совещание руководящего состава ВВС у наркома по поводу применения крупных сил авиации на озере Хасан Прокофьев также считал неподходящим для решения личного вопроса. Однако совещание прошло быстро, настроение Климента Ефремовича было хорошее. Выбрав удобный момент, Прокофьев попросил выслушать его.

— Ну давай, выкладывай, чем можем, тем поможем, — нарком положил руку на плечо Гавриилу Михайловичу.

От волнения Прокофьев забыл продуманное начало, сбился, утратил последовательность и в результате повторял одну и ту же фразу, что молод, есть более старшие и гораздо опытнее.

— Постой, чего же ты хочешь? — нарком удивленно смотрел на Гавриила Михайловича.

— Прошу освободить меня от должности главного штурмана ВВС.

— Вот те на! А причина-то какая? Давай толком.

Ворошилов молча крутил карандаш, иногда согласно кивая, пока Прокофьев высказывал доводы в пользу создания курсов штурманов.

— Ну, а кого бы ты предложил на свое место?

Прокофьев начал называть видных штурманов страны: Стерлигова, Белякова, Спирина, Данилина...

— Ну, ладно, подумаем, — остановил его Ворошилов и записал в календаре число и время, когда вызовет на беседу.

Точно в назначенный день в приемной наркома собрались все, кого он наметил в прошлый раз. Обращаясь главным образом к ним, Климент Ефремович объяснил цель вызова и причины замены Прокофьева. Он пока ничего и никому не предлагал и хотел посоветоваться с ведущими штурманами страны. Но в ответ услышал дружный отказ и массу различных ссылок на неотложные обстоятельства. Это Ворошилову не понравилось. Он стал сердито спрашивать их о причинах отказа и после каждого довода, почти не слушая до конца, перебивал: «Неубедительно». И так всем. Потом, после длительной паузы, объявил, что главным штурманом ВВС будет Беляков.

Александр Васильевич вскочил во весь свой огромный рост и попытался доказать важность его нынешней работы, но нарком прервал, сказав: «Все. Это решено».

После утверждения в должности начальника курсов Прокофьев вылетел на Украину на поиски места их формирования. Выбор пал на Полтаву. Имеющиеся здесь помещения без особых затрат можно было приспособить под курсы. Все пока складывалось удачно. Окрыленный успехами, Прокофьев направился к начальнику отдела Генерального штаба с докладом о штатах Полтавских высших авиационных курсов штурманов. Такое их наименование было утверждено Локтионовым.

Бегло глянув на отпечатанные листы, начальник отдела отбросил их в сторону, заявив, что не подпишет эти «раздутые» штаты. К такому обороту дела Прокофьев не был готов. Как же так, а решение Военного совета ВВС, согласие начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова, одобрение наркома? Неужели все это ничего не значит? А его собственный труд по подготовке доказательств и расчетов, на который ушла уйма времени? Прокофьев едва сдержался, чтобы не повернуться и не пойти прямо к наркому или начальнику Генерального штаба. Но какая-то вера в справедливость, необходимость того, что он предлагал, заставляла стоять на месте. Если он сейчас пойдет к наркому, что ему скажет? Ведь Ворошилов одобрил курсы, а не штаты. Точно так же Шапошников. И снова все бумаги лягут на этот большой, обитый зеленым сукном стол. А на нем решаются вопросы не только о штатах, но и об их экономической целесообразности, о чем призван заботиться сидящий перед Прокофьевым человек. Обида стала проходить. Начальник читал какие-то другие бумаги. Наверное, делал вид, что читает. Не забыл же он о присутствии Прокофьева и его курсах. Надо было что-то предпринимать.

— Этот доклад читал начальник Генерального штаба, — прервал Прокофьев затянувшееся молчание.

— Ну и что? Он же не определял вам штаты.

— Но тут все обосновано расчетами, не просто из пальца высосано, — кивнул Прокофьев в сторону листков.

Начальник отдела, кажется, впервые внимательно посмотрел на этого решительного полковника. Ему, видимо, понравилось, что Прокофьев не просит, а требует, защищает то, что им продумано.

— Хорошо, оставьте, я вас вызову.

В конце концов все решилось положительно, и курсы стали набирать силу.

В конце 1939 года Финляндия, подталкиваемая Германией, развязала войну с СССР. Фронт растянулся более чем на тысячу километров. Непрерывным потоком шли на север эшелоны с танками, орудиями, боеприпасами. Фронт нуждался в авиации.

Смушкевич, назначенный перед началом войны начальником ВВС, принял решение перегонять самолеты своим ходом. Для успеха были необходимы хорошая организация, опыт подготовки и вождения больших групп.

Мысль о том, что эта задача по плечу его ученику Прокофьеву, главный штурман ВВС Беляков высказал Смушкевичу. Правда, не хотелось отрывать его от учебы. Три месяца назад Военный совет ВВС направил Гавриила Михайловича на краткосрочные курсы в академию Генерального штаба. Оставалась последняя экзаменационная неделя.

Когда Прокофьеву передали просьбу Белякова явиться на следующий день в управление ВВС, он не знал, что и подумать. Ведь Александр Васильевич должен хорошо понимать, что время для визитов самое неподходящее.

Беляков передал требование правительства об усилении авиационной группировки фронта в районе Мурманска, поскольку стало известно, что, в случае успеха боевых действий белофиннов на Карельском фронте, возможна высадка английских войск в Мурманске.

— Есть решение Военного совета ВВС возложить на вас перегонку бригады бомбардировщиков с Украины в район Мурманска, — пояснил Беляков цель вызова.

— Александр Васильевич, я же учусь, остается последняя неделя. Что же, потом одному доучиваться?

— Нет, доучиваться не придется. После перегонки полков вас планируют оставить там командовать бригадой.

Оба замолчали. Словно угадывая намерение Прокофьева поговорить со Смушкевичем, Беляков добавил:

— Яков Владимирович убедительно просил вас об этом. Он дома, неважно себя чувствует, плохо с ногами после аварии.

Предупрежденный заранее командир полка встретил Прокофьева прямо у самолета. На подготовку к перелету дали только два дня, поэтому Прокофьев, не соблазняясь предложенным отдыхом, попросил собрать руководящий состав, чтобы пояснить особенности перелета и базирования на северных аэродромах. Потом с помощью командиров эскадрилий изучил подготовку каждого летчика и соответственно этому определил построение боевого порядка.

Утром в день вылета метеоролог просил подождать со взлетом, пока не определится движение снежного заряда в районе Васильков — Киев. Чтобы не терять времени, Прокофьев решил провести розыгрыш полета «пеший по-летному».

Построившись поэкипажно, они, как малые дети, стали «выруливать» и «взлетать». Некоторые, расставив руки, как крылья, в шутку загудели: «Ж-ж-ж».

Шутки шутками, а кое-кто из летчиков, кому следовало уже «разворачиваться», еще «летели» по прямой.

«Вот так, наверное, и рассыпались в первой попытке перелета», — подумал Прокофьев.

Уже третий раз он с командиром полка заходил на метеостанцию, а синоптик твердил одну и ту же фразу о снежном заряде в районе Васильков — Киев. Надоело. Похоже, трусил. Боялся ответственности. Командир полка вспылил:

— Да что он у тебя, привязан, что ли, этот заряд над Киевом? Выписывай погоду, сами разберемся! — Он в сердцах выдернул из рук синоптика бланк прогноза.

...Севернее Киева они действительно попали в густой снегопад. Причем так неожиданно, что Прокофьев не успел ничего подумать. Пока он лихорадочно соображал, что делать, снег так же внезапно прекратился. К Могилеву облачность стала прижимать вниз. Прокофьев запросил погоду. Передали, что нижний край облаков на высоте двести метров, и уточнили, будет ли группа садиться.

Времени на оценку обстановки оставалось мало. Такой армадой идти под облаками опасно. Можно, конечно, сесть на траверзе Бобруйска. Но это всего четверть пути. Когда же они доберутся до конечного пункта? Да и посадить полк в плохих условиях тоже не просто...

Могилев снова и снова запрашивал: будут ли садиться? Волновались. Решение возникло в тот миг, когда над Быховом появился большой разрыв в облаках. Прокофьев дал команду идти вверх, за облака. На высоте две тысячи метров верхний край облаков заскользил как ровное снежное поле под санками. На душе стало легче. Теперь, когда не видно земли, главное — точно выдержать курс и время.

До промежуточного аэродрома оставалось мало. Надо было искать разрывы в облаках. Но сколько Прокофьев не оглядывался, кругом простиралось бескрайнее белое поле. Прокофьев прикинул остаток бензина: мало. «Хорошо, если летают на аэродроме посадки, — подумал он, — тогда помогут выйти под облака и благополучно зайти на посадку». Запросил аэродром. Оттуда передали, что не летают.

— А зря не летаете, — пожалел он. Потом попросил определить по шуму моторов проход аэродрома и передать на борт, а также приготовить цветные дымовые шашки.

— Вас поняли, — пришел ответ.

...В тот момент, когда с земли сообщили проход старта, Прокофьев начал маневр для захода на посадочный курс. Оглянувшись назад в ходе разворота, он увидел четкий строй самолетов полка в колонне эскадрилий. Почувствовал успокоение. Подумалось ему, что не может вот такая четкость боевого порядка таить в себе растерянность, неуверенность, если усложнятся условия.

По мере снижения становилось все темнее. После выхода под облака показалось, что наступили сумерки, хотя было еще рано. Сразу за железной дорогой на белом снегу ярко выделялись оранжевые клубы дыма, обозначая начало посадочной полосы.

Когда Прокофьев вылез из кабины, то увидел, что круг уже полон заходящими на посадку самолетами. По расчетам, бензина оставалось чуть-чуть. Начали садиться парами. Последние сели даже шестеркой. И как сели! Чисто, плотно, красиво. Вот тебе и «молодняк»! Все потому, что каждый понимал: на второй круг бензина не хватит.

Возбужденные ребята выскакивали из кабин, спешили к командирскому самолету, на ходу делясь впечатлениями.

Прежде чем отпустить всех на отдых, Прокофьев приказал выйти в круг последним севшим экипажам и, ко всеобщему восторгу, объявил им благодарность за находчивость и хорошо выполненную групповую посадку.

Почти засыпая, он подумал о том, что если и дальше будет такое напряжение нервов, то, чего доброго, можно и свихнуться.

«А все-таки ребята молодцы! Даже не верится, что выкрутились из такой сложной обстановки», — подумал он с гордостью за летчиков.

Утро следующего дня ничего хорошего не предвещало. Облачность за ночь понизилась, и не верилось, что где-то, в районе Ленинграда, сильные морозы и безоблачное небо.

Несмотря на отдых, все выглядели уставшими. Видимо, и очень короткий отдых, и вчерашнее напряжение давали себя знать.

Едва только в утренней мгле проявились очертания горизонта, самолеты звеньями стали выруливать на старт...

У озера Ильмень облака опять стали понижаться. Повторялась вчерашняя история. Теперь, набрав три тысячи метров, они шли на дистанциях, обеспечивающих свободу пилотирования. В районе Ленинграда сели уже на аэродром, который по законам боевой обстановки был замаскирован, и зелено-голубые самолеты группы Прокофьева выглядели неоправданно мирными.

Прилетевших встретил командующий авиацией 8-й армии комбриг Копец, с которым Прокофьев был знаком по Испании. Оба имели опыт войны, который трудно использовать здесь и по масштабам, и по условиям боевых действий...

Оставляя справа железную дорогу Ленинград — Мурманск, группа направилась к самому краю советской земли...

На аэродроме посадки Прокофьева ждала телеграмма от Смушкевича с указанием немедленно отбыть в Москву. В этом ничего удивительного не было. Он знал, что на Украине его дожидается второй полк для перегонки сюда.

Все чаще стали поступать тревожные сведения о скоплении немецких войск у наших границ. Участились случаи нарушения воздушного пространства СССР с разведывательными целями на глубину до трехсот километров. Росло число диверсий на транспорте, линиях связи, оборонных предприятиях, воинских гарнизонах. Атмосфера напряженности нарастала не только в пограничных округах, но и в Харьковском. Были задержаны посторонние люди и на территории штаба дивизии Бирюзова. Документы у них оказались фальшивыми. Комдив потребовал усилить бдительность в гарнизоне.

Участились учебные тревоги днем и ночью с перелетом на запасные аэродромы. Они стали настолько привычными, что уже не волновали ни личный состав полтавского гарнизона, ни местное население, не подозревавшее о вплотную приблизившейся войне. Поэтому, когда однажды под утро раздался настойчивый стук в дверь, Прокофьев прежде всего подумал о том, кто на сей раз объявил тревогу.

В приказе, переданном из штаба ВВС Харьковского военного округа, предписывалось вскрыть пакет с инструкцией действий по боевой тревоге. Прибывшему руководящему составу Прокофьев изложил задачу быть готовым к отражению воздушного противника. Зарядку самолетов довести до полного боевого комплекта.

На лицах многих отразилось недоумение и сомнение в необходимости таких действий. Несмотря на то, что западная граница уже полыхала огнем, здесь пока в это воскресное утро было тихо. Прокофьев и сам не осознавал в этот момент реальности войны. И если бы его сейчас спросили, каковы будут масштабы, характер и последствия войны, он бы без сомнения ответил: война будет скоротечная, победоносная, малой кровью и только на вражеской территории.

Но война с фашистской Германией уже шла и совсем не так, как полагал Прокофьев, как думали многие другие.

...На аэродроме находилось только дежурное звено, когда над ним появился вражеский самолет и сбросил фугасные бомбы. К счастью, жертв и разрушений не было. Из летчиков дежурного звена самым расторопным оказался Васильев. Мелькая в облаках еще не осевшей после бомбежки пыли, его И-16 устремился на взлет. В суматохе, вызванной налетом, как-то забыли об улетевшем летчике. Но когда, по расчету времени, бензин на его самолете кончился, механик напомнил Прокофьеву о Васильеве.

Надо было что-то предпринимать: звонить, лететь, вообще искать. Он мог сесть на вынужденную, и тогда ему необходима помощь. В голову лезли всякие неприятные мысли. Не хотелось допускать только одно — что Васильев мог погибнуть.

Прокофьев дал команду вылететь экипажу Р-5 на поиски вдоль железной дороги Полтава — Киев. А минут через пять после этого дежурный по аэродрому попросил Прокофьева к телефону. На проводе был Васильев. Не скрывая радости, он почти кричал в трубку, что сбил бомбардировщик-разведчик «Дорнье-217».

— Где вы находитесь? — перебил его Прокофьев.

— В Миргороде, еле дотянул. Перебит трос руля направления. Сейчас поставят новый, и я прилечу. Так я сбил фашиста, товарищ полковник, вы меня поняли? — В голосе Васильева звучала нота обиды. Он был жив и не мог понять, почему радость его победы не разделяет начальник курсов. Он не улавливал радости Прокофьева от того, что его летчик прежде всего жив и невредим.

Прокофьев тотчас понял обиду Васильева:

— Я рад, что вы живы и здоровы! Поздравляю с первой победой! Возвращайтесь скорее!

Гавриил Михайлович положил трубку и подумал, что обиду летчика он все-таки не рассеял. Для такого человека, как Васильев, необходима столь же бурная ответная реакция, как его радость. Васильев был цыган, как он сам говорил, единственный летчик на все цыганское племя и единственный цыган на все Военно-Воздушные Силы, поэтому просил с этим считаться.

Попытка еще по инерции наладить учебный процесс срывалась частыми тревогами и массой разных непредвиденных обстоятельств. Много сил уходило на боевое дежурство. Последние надежды на восстановление учебы пресек прибывший в Полтаву главнокомандующий Юго-Западным направлением маршал Буденный. Узнав, что у Прокофьева есть истребители, он прямо ему и заявил:

— Брось-ка ты, полковник, свою учебу. Насчет бомбардировщиков сам решай, а истребители пусть прикрывают железнодорожный узел и мой штаб. Смотри, я на тебя надеюсь.

Летчики-истребители поставленную им боевую задачу по прикрытию станции восприняли с восторгом. Многие из них в первый же день войны подали рапорта с просьбой откомандировать в свои части, не скрывая беспокойства, что война может кончиться раньше, чем учеба. Правдами и неправдами на фронт вырывались командиры отрядов, звеньев, инструкторы. Кадры таяли.

Окончательный удар по кадрам нанесла директива Генерального штаба, в которой указывалось на необходимость в трехдневный срок сформировать истребительный полк в составе двух эскадрилий и отправить его в Харьков в распоряжение командующего ВВС округа Горюнова. Этой же директивой курсам предписывалось перебазироваться в Краснодар и усиленными темпами продолжать подготовку штурманов.

Прокофьев едва закончил читать директиву руководящему составу, как тотчас все возбужденно заговорили.

— Это же конец курсам! — возмутился начальник штаба.

— Выскребли все под метелку!

— За счет чего же готовить усиленными темпами!..

Прокофьев и сам готов был взорваться. Но что это даст? Приказ надо выполнить: и полк сформировать, и перебазироваться, и усиленными темпами готовить летчиков, даже если для этого придется самому все время летать за инструктора.

...Краснодарский аэродром с воздуха напоминал блюдце с медом, которое облепил пчелиный рой. Можно было только удивляться, как тут взлетали и садились самолеты, не цепляясь друг за друга.

Сразу же после перебазирования Прокофьев представился оставшемуся здесь за старшего начальнику штурманского училища. Показав на забитый аэродром, тот пояснил, что здесь помимо своих сидят еще два перебазированных училища. Поэтому не стоит тратить силы и время на поиски места для курсов:

— Лучший выход из положения — это расформировать их, не разворачивая.

Увидев на лице Прокофьева возмущение, он добавил, что приложит все силы, чтобы разогнать курсы, и, поскольку в успехе своих действий не сомневается, разговор о размещении, а тем более об организации учебы, считает излишним. Прокофьев был потрясен его откровенностью. Он не стал спорить, а решил искать пути воспрепятствовать реализации необдуманного решения.

Как назло, уехал на фронт командующий ВВС округа генерал Николаенко. Не было и его заместителя по военно-учебным заведениям генерала Красовского. Вся власть в округе находилась в руках врио.

Прокофьев попросил разместить свои курсы хотя бы на самых отдаленных аэродромах. Он не верил, что кому-то удастся убедить командующего ВВС в необходимости упразднить курсы. В конце концов так и получилось. Вскоре начальник штурманского училища сам предложил план использования его учебной базы.

Курсы набирали силу в быстром темпе. К этому темпу вынуждала обостряющаяся с каждым днем обстановка на фронте. Несмотря на срыв фашистских планов молниеносной войны, нашим войскам приходилось тяжело и на земле, и в воздухе. Танковая группа Клейста и две армии вышли к Днепру. Участились бомбардировки Ростова. К началу боев за Днепр авиация Юго-Западного направления имела 400 истребителей, главным образом устаревших типов. Но истребитель — оружие оборонительное, а надо было наносить удары по районам сосредоточения противника, железнодорожным эшелонам, которых приходило в группу армий «Юг» более 25 в сутки. Бить было нечем. Юго-Западный фронт насчитывал 70 бомбардировщиков, в два раза меньше, чем противостоящий 4-й воздушный флот. Все это вынудило Генеральный штаб преобразовать курсы в специальную бомбардировочную группу. Прокофьев, назначенный командиром этой группы, получил приказ перебазироваться в Крым в оперативное подчинение 51-й отдельной армии. Командующий ВВС этой армии Владимир Александрович Судец, не имея пока в своем распоряжении ни одного самолета, чувствовал себя как кавалерист при шпаге, но без коня, и поэтому очень обрадовался прибытию группы Прокофьева. Это была уже авиация.

Судец подробно ознакомил Прокофьева с обстановкой и задачей, возложенной на его группу: разрушать переправы через Днепр в районе Каховки днем и ночью. В ответ на вопрос об истребительном прикрытии Прокофьев услышал несколько раз повторенные: «необходимо», «должно быть», «требуется». Прокофьев понял, что с прикрытием плохо.

На самом деле с истребительным обеспечением все оказалось значительно хуже. Истребителей было так мало, что они нередко получали одновременно две задачи: сопровождать бомбардировщики и прикрывать войска от ударов авиации противника. Зная это, летчики группы Прокофьева не обижались, когда истребители, встретив их, доходили до определенного рубежа, потом отваливали и шли выполнять другую задачу. Теперь вся надежда оставалась на расчет, тактическую хитрость, мастерство сильного летного состава. Однако потери росли с каждым днем.

Помня испанский опыт, Прокофьев особо подчеркивал необходимость сохранения боевого порядка, чего бы это ни стоило.

— Будет истребительное прикрытие или нет, сила наша во взаимной помощи огнем. Фашистов я знаю, ни один из них не полезет сквозь завесу пулеметных трасс. Держитесь зубами друг за друга.

Не помогло предупреждение в первом полете.

Готовя к следующему вылету новую группу, Прокофьев несколько раз напоминал свое требование, приводил примеры из опыта войны в Испании, в Китае и с белофиннами, специально подбирал случаи удачных отражений атак истребителей противника бомбардировщиками на своем, Юго-Западном, и других фронтах. И не зря.

...До Перекопа девятка СБ шла на высоте тысяча метров вдоль железной дороги Джанкой — Херсон, затем — со снижением до самого Днепра. Над водой до Каховки летели плотным строем. Уже была видна понтонная переправа, по которой следовало нанести удар. Над переправой всегда дежурили фашистские истребители в несколько ярусов, начиная с высоты тысяча метров и выше. Группу СБ они не видели.

Первыми заработали зенитки, которыми был нашпигован весь правый берег. Командир дал команду на сброс. Посыпались бомбы, и тотчас группа стала разворачиваться в сторону своей территории.

— «Мессеры» сзади! — раздался голос стрелка-радиста. Командир обернулся и, прежде чем увидеть противника, заметил, как свой самолет начал энергичный отворот от боевого порядка. Еще мгновение — и он окажется один против группы вражеских самолетов.

Но вот, словно одумавшись, летчик снова занял свое место. И тотчас светящиеся трассы пуль потянулись к атакующим истребителям. Ведущий фашистского звена начал выход из атаки и прошел над бомбардировщиками на пределе досягаемости пулеметного огня. Его ведомый запоздал. И едва серое брюхо истребителя промелькнуло вблизи боевого порядка, десятки пуль вонзились в его обшивку. В тот же миг в левой части центроплана вспыхнул огненный шар, крыло отлетело, а сам самолет, быстро вращаясь вокруг продольной оси, устремился к земле... Больше атак не повторилось.

После разбора задания Прокофьев попросил летчика Горанова, который пытался оторваться от группы при атаке противника, рассказать о своих действиях и чувствах. Это был самый нужный, самый убедительный пример, и Гавриил Михайлович хотел, чтобы он запал в душу каждому летчику на всю жизнь. Потом, после разбора, некоторые признались, что трудно было удержаться от попытки последовать «примеру» Горанова.

От вылета к вылету летчики крепли, мужали. Исчез некоторый налет лихачества, легкомыслия. Пришли сосредоточенность, стойкость.

Из последнего вылета на бомбардировку железнодорожной станции Херсон летчики группы возвращались поодиночке. Вылет был тяжелый. На станцию пришел эшелон с танками. Фашистские истребители постоянно дежурили в воздухе над целью и на дальних подступах к ней. Поэтому атака их была настолько неожиданна и точна, что сначала никто из наших не понял, почему левый ведомый первого отряда вдруг взорвался. Группа ринулась к земле и почти на бреющем стала прорываться к цели. Это несколько обезопасило ее, но, сделав горку перед началом бомбометания, она оказалась почти на одной высоте с нижним ярусом дежуривших истребителей противника.

Бомбили неприцельно, кто как мог. Словно взбудораженный осиный рой, кружились около наших истребители противника. Стрелки едва успевали отбиваться то с одной стороны, то с другой. Командир группы снова устремился к земле, одновременно разворачиваясь в сторону своей территории.

На выходе из крена по крутой траектории падал еще один бомбардировщик. Вслед за ним, почти догоняя, оставлял последний дымный след сбитый истребитель противника.

Когда ушли от преследования, начали рассыпаться. У кого-то перегрелись моторы, кто-то не мог держать большую скорость из-за повреждения самолета, кто-то уже шел на вынужденную.

Прокофьев, увидев одиночно прилетающие самолеты, понял, что это, возможно, один из самых трудных вылетов. Он дал команду приготовиться врачу и техникам для оказания помощи.

Летчики садились с ходу, стараясь быстрее отрулить на свою стоянку, словно до сих пор ощущали преследование фашистских истребителей.

Не хватало пяти самолетов. А горизонт уже кругом был чист. Севшие летчики не могли точно сказать, сколько сбито. Они даже не знали, кто из них вернулся.

Гавриил Михайлович не верил в гибель всех пяти экипажей. Ведь бывало, что садились на вынужденную и в поле, и на другие аэродромы. Потом приходили, приезжали, прилетали, звонили по телефону.

Но вот в небе снова послышался гул приближающегося самолета. Все напряженно оглянулись. Бомбардировщик шел поперек аэродрома с выпущенным шасси, постепенно снижаясь. По мере приближения стало видно, что левый винт стоит, а за правым мотором тянется длинный шлейф дыма. Самолет приближался, покачиваясь с крыла на крыло, и не трудно было определить, что он едва держится в воздухе на малой скорости.

На высоте метров пять летчик резко убрал газ, и казалось, что он старается скорее ткнуть машину на колеса. Похоже, его не пугала опасность сделать «козла».

Действительно самолет коснулся земли, отделился, еще раз коснулся, но уже грубее, отчего взмыл метра на два. Затем начал «сыпаться» с энергичным сваливанием на левое крыло. Казалось, еще мгновение, и он ударится законцовкой о землю и тогда... Но левая стойка шасси раньше коснулась земли, и машина, переваливаясь со стороны на сторону и сильно подбрасывая хвостовую часть, покатилась к опушке леса. Почти остановившись, самолет вдруг резко развернулся, подломил правую стойку шасси и лег на плоскость, окутанный облаком пыли.

Все, кто наблюдал посадку, ринулись к самолету. Прокофьев вскочил на подножку полуторки, дежурившей в качестве санитарной машины, и крикнул шоферу:

— Давай! Быстрее!

Издали он видел, как из люка выпрыгнул штурман и начал сбрасывать парашют. Левая рука была оголена и вся в крови. Летчик еще не вылезал. Прокофьев, предчувствуя недоброе, спрыгнул на ходу с машины, кинулся к самолету:

— Что с вами?

— Командира зацепило. Плохой он. А жив ли стрелок, не знаю, — с трудом произнес штурман, садясь на парашют.

Прокофьев прыгнул на плоскость. Он уже заметил громадную рваную пробоину на верхней части центроплана. Несколько отверстий зияло по всему левому борту фюзеляжа.

Летчик неподвижно сидел с запрокинутой головой и закрытыми глазами, привалившись к правому борту кабины. Руки и левый бок были сильно перепачканы кровью. Прокофьев попробовал открыть фонарь, но он не поддавался.

— Ломайте быстрее! — приказал он тем, кто стоял рядом на плоскости, а сам спрыгнул и пошел к фюзеляжу, из которого извлекли безжизненное тело стрелка.

— Как же это его? — спросил Прокофьев у фельдшера, осматривавшего тело погибшего.

— Пока не пойму, товарищ полковник. Признаков ранения нет.

Только сняв шлемофон, фельдшер заметил на затылке небольшое кровавое пятно. Летчика вытащили. Врач установил, что он жив, но из-за потери крови в очень тяжелом состоянии. Раненого осторожно положили на машину и повезли с аэродрома.

Штурмана перевязали, и. он в окружении летчиков уже рассказывал, как их подбили.

— От взрыва ударился головой о турель. В глазах пошли красные круги. Показалось, будто самолет летит боком. Оглянулся на командира. Вижу, он двумя руками держится за бок. Лицо перекосилось, глаза закрыты. Крикнул: «Коля, штурвал!» Он открыл глаза, схватился за штурвал, стал выводить самолет из левого крена и планирования. А сам, мне показалось, закричал от боли. Потом опять зажал бок. Самолет начал снова заваливаться. Он выровнял его и еле слышно произнес: «Прыгайте со стрелком». Стрелок молчал, я сказал: «Нет!» Больше он ничего не говорил. Берег силы, чтобы бороться с покалеченным самолетом. До аэродрома оставалось километров двадцать, когда остановился левый мотор. Командиру еще труднее стало управлять машиной. Я постоянно оглядывался на него, просил: «Коля, еще немного подержись». Он еле слышно прошептал: «Сколько осталось?» Я прикинул: «Километров пять». Еле заметно он моргнул веками в знак того, что понял. Через минуту я сказал: «Коля, аэродром». У него так расширились глаза, что я даже испугался. Потом он закусил губу, весь напрягся. На посадке я уже за ним не смотрел. А когда самолет перестал козлить, оглянулся: Николай бесчувственно мотался в кабине от тряски самолета...

Штурман умолк, и все вокруг молчали.

— Хоть бы жив остался, — произнес тихо механик самолета. И каждый в душе пожелал летчику то же самое...

Прошло полтора месяца тяжелейших боевых действий. Гавриил Михайлович каждый раз с нарастающей тревогой слушал доклады ведущих групп о выполнении задания, ожидая, что вот сейчас услышит фамилии невернувшихся летчиков. Он знал их всех: молодых, смелых, сильных ребят, и гибель каждого переживал как потерю близкого человека.

Группа таяла. Пополнения не было, и никто его не обещал. На двух аэродромах группы оставалось летного состава едва на одну эскадрилью. Иногда на Прокофьева находило отчаяние. Еще два-три дня боев, и от группы останутся только он и штаб.

Однако вскоре пришел приказ снова перебазироваться в Краснодар и заняться подготовкой штурманов. На этот раз учебной работе курсов никто не чинил препятствий. Собственно, и курсов как таковых не было. Осталась небольшая группа обстрелянных в боях инструкторов. А те несколько бомбардировщиков, которые вернулись из Крыма, смешно было называть самолетным парком. Истребителей не вернулось с фронта ни одного.

На первом совещании личного состава кто-то заметил, что один истребитель можно добыть: он лежит на животе в пяти километрах от города. Все выжидательно посмотрели на инженера. Тот согласился попробовать перетащить самолет на аэродром и отремонтировать. Так родилась идея собирать «ничейные», брошенные после вынужденной посадки самолеты.

Снова, в который уже раз, курсы возрождались, готовили фронту штурманов и по мере возможности вели боевые действия.

Фронт приближался. Вскоре и Краснодар стал объектом бомбардировок. И вновь поступил приказ на перебазирование, теперь уже под Ставрополь.

По счастливой случайности во время посадки на ставропольский аэродром там оказался секретарь горкома партии Николай Иванович Алексеенко. Прокофьев уже приготовился ответить на обычные в таких случаях вопросы: что за организация, кого готовят и так далее, а также выслушать надоевшие сетования: что же нам с вами делать, куда вас разместить?.. Однако ничего традиционного не последовало.

— Знаете что, — обратился Алексеенко к Прокофьеву, — садитесь в машину и поехали смотреть, что вам подходит, конечно, с учетом наших больших затруднений.

Они остановились перед зданием, на фасаде которого висела табличка: «Краевая психиатрическая больница. Приемное отделение».

— Надеюсь атмосфера на вас не подействует, — улыбаясь, заметил Алексеенко, — а эвакуацию этого учреждения мы закончим сегодня. Если что надо, не стесняйтесь, заходите в горком, поможем.

— Спасибо, но нам нужнее всего сейчас самолеты, а здесь горком бессилен.

В отличие от Краснодара, здесь в окрестностях самолеты не валялись. Нужны были официальные каналы. Прокофьев вылетел в Москву добиваться техники.

Заместитель командующего ВВС генерал А. А. Новиков полностью удовлетворил потребности курсов в самолетах, но просил поискать возможности сокращения сроков обучения.

Весь длинный путь возвращения Прокофьев обдумывал просьбу Новикова и в конце концов нашел новый, как он тут же назвал его, поточный метод. Все слушатели разделяются на две группы: одна изучает теорию, другая летает. Таким образом, все летающие могут иметь свои самолеты на весь период обучения и не будет «безлошадных», ожидающих очереди занять место в кабине.

В ближайшие дни на старте появилась «эмка» секретаря горкома партии.

— Ну как дела, товарищ Прокофьев? — протянул руку Николай Иванович. — Гудите и днем и ночью, в будни и светлые праздники.

Прокофьев рассказал о новом методе подготовки, в результате которого выпускается каждую неделю группа штурманов, подготовленных в полном объеме.

Пока они смотрели на конвейер взлетающих и садящихся самолетов, прилетел разведчик из-под Сталинграда. Алексеенко внимательно выслушал доклад летчиков. Обстановка там складывалась тяжелая.

Прокофьев с беспокойством поглядывал в небо. В это время, как правило, фашисты прилетали бомбить аэродром. В конце концов предложил:

— Пойдемте с аэродрома, Николай Иванович, участились налеты, не ровен час нагрянут.

— А сейчас в городе не безопаснее. Они ведь бомбят не только военные объекты. Похоже, в ближайшее время нам тоже придется занять оборону.

— Вы думаете, прорвутся за Дон?

— Да, соотношение сил не в нашу пользу. Кавказ им нужен с экономической, политической и военной точек зрения. Турция перестанет колебаться... Что это? — прервал Алексеенко мысль, услышав выстрелы.

— Тир там. Занятия. Стрельба из пулемета по движущейся мишени.

Они подошли и стали смотреть. Очередной стрелок занял место возле столба, на котором был установлен ШКАС. Расставив ноги, он приготовился к стрельбе.

— Давай! — скомандовал руководитель занятия красноармейцу, стоявшему у блока с натянутой проволокой.

Тот начал крутить. Повизгивая, перед земляным валом появилась фанерка с небрежно нарисованным силуэтом Ме-109. От неравномерного движения она сильно раскачивалась вверх-вниз. Стрелок попытался водить стволом пулемета за фанеркой, но, видя, что до конца пути мишени осталось немного, дал очередь.

Мишень продолжала двигаться дальше. Еще мгновение — и она скроется за щитом. Стрелок дал вторую очередь. Тонко взвизгнув, перебитый трос отлетел в сторону, а непораженная дощечка скрылась за оградой.

— Не хотите попробовать, Николай Иванович? — Прокофьев показал на пистолет.

— Отчего же, давайте. На соревнование не вызываю, но постараюсь.

Алексеенко уверенно взял свой парабеллум и настолько профессионально перезарядил его, что Прокофьев подумал о том, как бы ему не опростоволоситься перед гражданским человеком. После каждого выстрела секретарь горкома пристально искал попадания и, не найдя, с улыбкой добавлял:

— Этот патрон у меня, видимо, был холостой.

— Прямо не знаю, дарить ли вам на память вашу мишень или оставить до следующих удачных выстрелов, — пошутил Прокофьев.

Над ними низко, после взлета, прошла пара бомбардировщиков. От неожиданности Алексеенко пригнулся:

— Куда это они?

— Опять на разведку для штаба Буденного, — пояснил Прокофьев.

— Я утром был у него, говорит, что не хватает данных о передвижениях противника...

— Это был июль 1942 года, — вслух произнес генерал и осторожно отделил фотографию Анисимова от анкеты, — всего год назад, а сколько пережито! В иное время на век хватит.

Он прислонил фотографию к чернильному прибору и повторил:

— Да, это были июльские дни, когда меня похоронили вместо Анисимова. И возможно, та сердобольная женщина, закончив захоронение, попросила бога пристроить душу безвременно погибшего летчика Гавриила Прокофьева, как когда-то просила об этом моя мать, не ведая, что муж вернется из плена.

Генерал обмакнул перо в чернильницу и на перекидном календаре написал: «Завтра заказать металлический обелиск и увеличить фотографию». Потом посмотрел на часы и поправил: «Сегодня».

Начинался очередной трудный день войны, день, каких у Прокофьева в его фронтовой биографии было много.

После войны служба Гавриила Михайловича продолжалась. Еще не одно задание командования пришлось выполнять генералу Прокофьеву на воздушных трассах за три с лишним десятка лет службы. Казалось, силам не будет конца. Однако сердце от напоминаний о своей усталости постепенно перешло к ультиматуму, в котором было только одно условие: пора на отдых.

...Летний вечер. Гавриил Михайлович возвращался после очередной встречи с пионерами школы, где он только что интересно и увлеченно рассказывал о большой прожитой жизни. Тема сложная: «В жизни всегда есть место подвигу».

— Уж очень они начитанные, рассудительные, все знают, — возбужденно говорит он. — Попробуй отделаться общими фразами — все загубишь. Ведь как говорят: «В принципе в жизни есть место подвигу, но в настоящее время это место значительно ограничилось. Все открыто, изобретено. На земле нет белых пятен. Вот раньше — это другое дело». Я перед ребятами волнуюсь больше, чем перед взрослыми. Ведь наша жизнь для них глубокая история. И если что-то недосказал, не пояснил, то цепь событий останется разорванной или заполнится фантазией. Сказал же один из мальчишек: «О нападении фашистской Германии было объявлено по всем радиостанциям и Центральному телевидению...» А почему так сказал? Потому что жизнь без Центрального телевидения для них немыслима. Вот и фантазирует. Нужно, чтобы они знали нашу жизнь такой, какой она была — суровой, интересной и очень важной для настоящего и будущего...

В голосе генерала заметно возбуждение от выступления и сознания того, что он приносит пользу в воспитании тех, кому предстоит совершать подвиги во славу Родины.