Гнус буквально летел над тротуаром. Длинные белые худые ноги, словно карандаши в стакане торчали из широких шорт, грубо вырубленных из когда–то брюк, и больше напоминавшие кости школьного скелета. Они мелькали в метре от дорожки и вместе с черными кедами, размером с маленькие лыжи создавали эффект жирной линии в воздухе. Рюкзак на такой скорости не успевал болтаться на спине и спокойно планировал в завихрениях, даже засаленные сосули вместо волос, рискуя сломаться по причине месячной давности контакта с шампунем, выпрямились параллельно поверхности. Душа панка ликовала, теперь Сопли и Гнус будут довольны и примут его как равного среди равных. Свернув за угол он столкнулся в лоб со своей теперь уже бандой. Здесь среди таких же, с разноцветных острыми ирокезами, проколами где только можно и прочей атрибутикой, он чувствовал себя свободно и мог делать что в голову взбредёт. Точнее он сегодня, ровно десять минут назад начал делать что заблагорассудится и теперь прискакал что есть сил, рассказать о первом подвиге.

— Ооооо, зырьте кто припарковался, это ж Гнус. — проорал с надрывом Сопли, самый колоритный в компании. Огромные серые с металлическими включениями шузы, по мнению хозяина незаменимые в любой драке, темные штаны клёпанные так, что ткани кое–где не было видно. Наверняка видавшая родоначальника панковского движения косуха, собственно Сопли и говорил о том что вымутил её через ибей и принадлежала она то ли сыну, то ли племяннику Джеймса Ньюэла. Правда откуда деньги на интернет–аукцион и есть ли тот кто видел Сопли у компьютера, оставалось загадкой, как и чекуха с «мейд ин чина» во внутренних складках. Однако рисковать собственной целой шеей, развенчивая

этот миф никто из знающих не спешил. Лицу скрытому беспорядочной косметикой и диким гребнем посреди черепа, можно было дать как двадцать, так и пятьдесят лет.

— Ну Гну, ты с нами? — продолжал драть горло Сопли. Он практически всегда кричал. Соплеменники раза три от силы видели его нормально говорящим, но и то лишь с представителями закона.

— Да!!! — радостно завизжал в слепом подхалимаже Гнус. Сам Сопли спрашивал его. Когда–то он поинтересовался почему Сопли носит такое погоняло. Ответ поразил Гнуса до глубины его свежепанковской души: Сопля в единственном числе, а Сопли во множественном, поэтому на ВЫ. Вот так люта всегда панковская логика.

— Как тебя звать? — зычно вопросил Сопли под одобрительное улюлюканье банды.

— Гнус!!! — срывающимся фальцетом простонал юноша.

— Как??? — вторила толпа.

— Гавняный нытик урождёный сукой. — расшифровал Гнус по негласному уставу банды. Разномастные придурки завыли в экстазе.

— …урождёный…

— …драный нытик…

— …гавняной сукой… — летели в небо обрывки фразы.

Панки словно взбесились в алкогольном угаре, случайные зрители проходившие мимо них шарахались в стороны или обходили место скопища панкующей молодёжи, иные плевались. Полдюжины тусующихся неподалёку парней в спортивных костюмах хохотали во все лёгкие, в перерывах потягивая лёгкое горячительное. Жители ближайших домов в это время молили бога всемогущего вызвать очищающий цунами прямо в центр города, ну и плевались естественно. Слово взял Днус (дебильный нытик урождёный сукой), являвшийся правой рукой Сопли:

— Чем докажешь что достоин? — прогнусавил коротышка.

— Вот смотрите кровь козла! — он показал тощей клешней на кеды. Панки все как один посмотрели вниз.

— Говори урод? — застонала толпа.

— Проходил ща возле церкви, ну та на проспекте, вижу пару алконавтов межуются, денег дыбают, аж слюни бегут. Говорю им: денег надо вонючки? А мне в ответ: от тебя что ли козёл с какашками на голове. Я охерел от наезда, расслабитесь говорю, братва, по сто рублей дам если угадаете фокус. Они представляете мутят с ценой: двести говорят каждому. Ну я делаю вид что на хер, они ладно типа готовы. — пьяная толпа жадно ждала развития. Гнус лихо вырвав у открывшего хлебало собрата ополовиненную бутылку пива, затянулся до дна и вручил не успевшему опомниться пареньку пустую тару обратно.

— Закрывайте шары говорю. Эти мрази верят и закрювают. Не подглядывать или денег не получите, говорю. Короче, как только вижу готовы, одному с ноги проворачиваю: зубы гнилые в одну сторону, рожа его синяя в другую, а второму ящик с мелочью его об бошку разнёс на хрен. Ха–ха–ха, ха–ха–ха — заржал Гнус вместе с панкобрашкой. — вижу на меня остальная нищета поперла, ну я и дал дёру, оглянулся, тот что зубы посчитал в кустах спит, ну как Сопли, катит?

— Катит, катит, кто–нибудь видал твой подвиг, урод?

— Не знаю. — занервничал паренёк. — Наверно нет, всё спонтанно получилось, а я один сюда пробирался, подождите, вот же кровь козла этого. — Гнус поднял ногу демонстрируя бордовый нос правого кеда. Толпа синхронно уставилась туда и одобрительно заверещала.

— Да урод, принято!!! — заревел вожак и его подхватили десятки голосов. — но не принято… — заметил он после стихших возгласов.

— Что за дьявол??? — напрягся Гнус и дрожащей рукой вынул сигарету, ожидая подвоха.

— Видишь ли урод, вступление в нашу брашку на то и рассчитано, претендент доставляет удовольствие не только себе совершая подвиг, тогда как другой член или пачка членов, — панки внимательно слушавшие дико заржали. — тоже захочет свой кусочек подвига воочию, а вселенная нета — видеоподвига. — профессорским тоном продекламировал Днус и уставился на Гнуса.

— Ты хоть на видео снял, дибилл??? — спросили сразу несколько панков.

— Нет… — раздраженно фыркнул с досады Гнус. Панки перевели взгляд на Сопли.

— Не ссы ублюдок, твоя песенка будет спета, но где я скажу. — вожак галдящей стаи выдохнул с надрывом и залпом залил литровую банку пива. Посвященные по опыту знали: допинг требовался для принятия судьбоносных решений и этот раз не стал исключений, с той разницей, что это решение действительно изменило судьбу Гнуса и Сопли.

— Слушайте, пьяные тупые лошади моей стаи и не говорите что не слышали, — проревел он разнузданным после выпитого придурам. — этот новоиспеченный ублюдок Гнус пройдёт ещё одно испытание, — толпа взорвалась предчувствуя потеху. Сопли стяжал настоящую славу талантливого мастера развлечений, касалось это и вступления в его клуб и повседневного отдыха.

— Перед подвигом ответь на вопрос, подлый ублюдок. Что бы ты сделал с сестрами нашими «пуси райт» на молебне? А сучий выкормышь, достал я тебя? — разразился гортанным смехом Сопли.

— Я бы… я бы… я бы «оторвался» с ними на алтаре и «перекрестил» бы кадилом попа!!! — заверещал Гнус запрыгав на месте от радости. Панки уподобившись индейцам заулюлюкали удовлетворённые ответом.

— Молодец Гнус, я думаю тебя за это прокляли бы, подлый недоносок. Но тогда слушай. Щас я найду тачку, а ты сделаешь ей прокачку, вкурил???

— А то… — обрадованно подтвердил Гнус. Он пошарил в кармане и выудил размером с шариковую ручку остро заточенный гвоздь, специально припасённый для таких подвигов. Вообще существовали три стадии подвигов. Самый слабенький дать подсрачник бомжу, алканавту по харе съездить; посильнее расписать гвоздём крутую тачилу, стекло разбить лобовое; однако круче всего сообразить вакханалию в храме божъем, как эти бешеные стервы–киски–райт. Даже по меркам банды «требуха», так называлась толпа под командой Сопли, этот панк–молебен был чересчур. Но это их дело, а корябать тачку его дело.

— С нами двигают Плесень, Говно, Днус и моя пусси Лярва, остальные возмите бухача и ждите тута. Лярва, дева моя, приготовь принадлежности для ютюба. — почти проворковал Сопли. Из панкующейся стаи вывалились два грузных прыщавых попугайских обормота, тот что пониже откликался на Говно, из–за постоянного сопутствующего запаха, другой с зеленоватой кожей отзывался на Плесень.

— Пооошлиии на деелооо… — загнусавил Плесень. Маленькая компания бухой панкоты отделившись от большей, двинулась к площади, ради безопасности подвига и самих «героев», мероприятия всегда проводились в отдалении. Но сегодня Сопли слишком напился и не собирался переться черт знает куда. Подпираемый плечом верной Лярвы, он начал осматриваться в поисках подвига едва они пересекли площадь и вошли в первый двор. Мутный взгляд упёрся в новый вороной лексус, припаркованный неподалёку. Наглухо тонированный джип не подавал признаков жизни и был признан достойным подвига.

— Вали, дерьмо собачье, зарабатывай своё подлейшее имя Гнус. — приказал Сопли. Гнус державшийся до того вполне уверенно, вдруг почувствовал страх. Одно дело разносить рожи всяких спиртовых ханыг, совсем другое дело уродовать отличную машину, которую в глубине души он и сам будь у него бабки купил бы. Сопли удобно расположившийся на скамейке у подъезда, заметил заминку. Щелкнул пальцами и в его руке тут же образовалась вспотевшая банка пива, в свою очередь полученная Лярвой от Плесени, другой он забрал телефон настроенный на съёмку.

— На взбодрись, прими допинга и делай! — протянул он банку, прилично отхлебнув.

— Ааа, суукааа! — запищал Гнус от забористого питья. Он посмотрел поочерёдно на ожидающих подвига зрителей и остановил взгляд на подруге вожака. Из–за убийственно яркого макияжа и одежды по панковскрой моде трудно было сказать симпатичная Лярва или нет, однако бедра угадывались приятной окружности и кошачий взгляд предоставлял волю бурной фантазии Гнуса. Она не отвела глаза, наоборот смотрела крайне нагло, затем улыбнулась и многообещающе подмигнула.

Воодушевлённый подобным заигрыванием, панковый паренёк снял рюкзак и вытащил тёмно–зелёную кофту с большим капюшоном. Кинул рюкзак в протянутые лапы Говна, он натянул кофту и до предела под брови, опустил капюшон. Маскировка в таких делах не вредила ещё ни кому. Осмотрев двор на предмет свидетелей или владельца крутого авто, Гнус сжал в руке оружие «героя» и засеменил к машине, ожидавшей в метрах полтораста от них.

Уже возле черного блестящего крыла он остановившись, принялся вглядываться в тонировку, пытаясь понять есть ли кто внутри. Хоть никого и не было видно, сердце игнорируя сигналы зрительной части мозга, продолжало бешено колотить по тщедушным рёбрам юноши.

Обернувшись на Сопли, гнус получил одобрительный кивок. Гвоздь выполняя не совсем свою функцию шипел вгрызаясь в трёхслойный лак. Гнус оторопел. Глубокая впечатляющая борозда пролегала по всей длине, как если Мону Лизу решил подправить какой–нибудь начинающий абстракционист. Гнус ощутил себя космонавтом наблюдающим в иллюминатор большой каньон на круглом холёном пузе Земле. Он уже направился было обратно, как увидел жестикулирующего Сопли. Тот видать совсем оборзел, показывая знаками дописать туда на борт слово.

— Охренел ты что ли. — буркнул зло Гнус. От перспективы продолжить опасное занятие его трехануло. Резко захотелось хлопнуть снова по меньшей мере литр пиваса. Если прочертить полосу представлялось легкой забавой, нечаянной пакостью — человек проходя мимо незаметно давит гвоздём по поверхности, были известны случаи, когда борозда появлялась при людях в салоне авто, правда громко слушающих музыку — то замутить срамное словечко, было ой как опасно.

За спиной раздался громкий лающий смех Сопли, подвывания и вопли шестёрок, обозначающих крайнюю степень радости. Гнус плюнул, поравнялся с дверью и присел. «Что б вам сукам так же…» — прошипел он сквозь зубы выводя последовательно пять известных букв. Закончив последнюю букву «Р» и лихой восклицательный знак бравший начало от стекла, он с силой ткнул «точку» пробив на миллиметр металл двери. Матерное слово накарябанное на машине всегда нравилось и использовалось Гнусом в отношении других людей.

Довольный своим трудом, он выпрямился улыбаясь щербатым ртом, который тотчас открылся до предела. Из приоткрытого окна машины на него уставилась весьма колоритная морда. Откуда она взялась, ведь там никого не было. Почему он не услышал стеклоподьёмник. Время как–будто остановилось, Гнус словно в замедленном кино рассмотрел: мясистое голое заспанное лицо пересекали под разными углами короткие и длинные шрамы, толстые губы обнажили в бешеном оскале золотые фиксы передних зубов, а на лысом черепе волнами шли шарпеевские складки, которые зашевелились при виде деятельности тщедушного панка.

Ноги Гнуса вросли в бетон возле машины, тело сковал тяжелейший врасплох. Голова молча вылезла и посмотрев вниз зарычала по бульдожьи низко. Появившаяся в окне рука поманила юного подонка пальцем. Так как сдвинуться с места Гнус был не в состоянии, он со скрипом наклонился вперёд, как змея от вибраций факирской дудочки. В мозгу пульсировало спасительное слово «беги», но сделать хотя бы шаг с налитым чугуном телом, он не мог.

Вдруг дверь машины полетела навстречу Гнусу и гулко шмякнув в лоб, отправила его в полёт на газон расположенный в пяти метрах.

— Гнус… Беги… — разорвало тишину двора. Все кроме Сопли бросились по выработанной годами привычке врассыпную. Вожак в одиночестве снимавший последние ютюбные новости, сидел на лавке и ржал, в одурманенном сознании не возникло очевидной мысли поскорее ретироваться. Он не сразу понял просьбу неожиданно возникшего перед ним быкоподобного человека отдать телефон. Последнее что успел произнести Сопли, успокоившись долгим принудительным сном, это обычная для его лексикона фраза «пошел на х..». Затем внезапно и не характерно для этого времени суток наступила ночь.

— Спешл фо ю, мать твою. — процедил быкоподобный гражданин.

Удары бывают разные, одни вырубают, другие отрезвляют. Не ударь отмороженного панка дверь машины, его можно было брать тёпленького и использовать в назидание другим отмороженным, подчиняющимся только рефлексам животным. Застуканный на месте преступления испуг связал его лучше самых крепких пут. Поймав звездочки он удивительным образом пришел в себя падая на мягкую траву, тело которое свело, неожиданно расслабилось, а получив тревожный импульс из головы, бросилось улепётывать, что есть мощи. Не оглядываясь он бежал между домов, пропускал переулки большие и бросался в самые узкие, пару раз забегал в проходные подъезды, в которых ему везло и они оказывались открытыми. Хотелось нырнуть куда–нибудь и затаиться, посмотреть есть погоня или нет, но страх не позволял оглянуться назад, заставляя бежать вперёд. На своё счастье бегать он умел, да и город более менее знал.

Чуть дальше находился поворот в тоннель, потом одному ему известное место, пролезть в которое умел только Гнус. Он повернул, забежав в мрачный лишенный дневного света проход и рванул навстречу скорому спасению. Почувствовав неладное, он в несколько прыжков одолел половину расстояния до выхода и встал как вкопанный напротив сплошной глухой деревянной стены. Оставалось загадкой как она тут появилась, какой–то месяц тому назад тоннель был совершенно пуст и вёл в секретное убежище, это обстоятельство пару раз помогало Гнусу избежать серьёзных зуботычин. И вот теперь такая жестокая подстава. Парёк обреченно вздохнул и медленно повернулся навстречу судьбе.

«Туккк… шшшшш… туккк… шшшшшш… туккк» — звучала мелодия дюралевого инструмента, способного творить чудеса хоумранов в крепких руках «Малыша» Бейба Рута или другого высококлассного бэттера. «Туккк… шшшшш…» — пели в унисон кирпичи, выложенные внутри прохода. Сердце Гнуса с каждым новым мгновением погружалось дальше в ноги. Всё это — два его подвига и возмездие настигшее в образе спортсмена с уголовной внешностью, легонько поигрывающего бейсбольной битой и шумно осыпающаяся при этом кладка, заколоченный против обыкновения спасительный отход — сильно смахивало на божье провидение. «Зря я наверное пнул бродягу» — вклинилась блудившая давно простая как лист бумаги мысль. Он вспомнил обман людей упавших на самое дно социальной вертикали и вдруг осознал, что в руках один из них держал икону лика святой Богородицы. Икону святой выбитую мощным ударом ноги, бросило в высокую траву за мелкой оградкой, возле которой просили милостыню.

— Ну сучара, молись! Убивать не буду, грех это. — грубая усмешка исказила рот преследователя. Гнус увидел лишь крупную золотую цепь с искрящим крестом, небрежно поигрывающие спортивной палицей руки и солнечный свет, причудливо сочившийся вокруг враждебной фигуры. «Это ангел! Ангел мщения Богородицы! Архангел!» — скользнула другая мысль.

— Я же не убийца, правда урод? — вещающий подбирался ближе, поудобней выбирал захват, примеривался к перетрухавшему, похожему на взъерошенную цаплю Гнусу. — Ты же мне моего жеребца не сломал, а так расписал, погано замечу, но расписал. Вот и я распишусь на твоих коленях, безмозглое животное. Обожрётесь и беса гоните, так что людям тошно. Написал, что я «пидар», ну ну, щас увидишь, кто пидаром станет, козлина. Полоса ладно, но слово, сука, слово я тебе не прощу. За слово будешь без коленей ходить, ну колени то у тебя будут, а ходить они у тебя не будут. — пояснил владелец с неприкрытой обидой в голосе.

— Нет, не надо! Пожалуйста! Простите меня? — срывающимся фальцетом попросил Гнус, до боли вжимаясь в деревянные перекрытия. Он судорожно шарил по доскам в поисках выхода. Тщетно, недавно сбитый щит, крепко стоял лишая надежды.

— Прощения? Да я тебя прощу, падла, с одним условием, акей? Через две минуты ты меня простишь, хорошо? А я тебя прямо сейчас прощу. Согласен на такой фьючерс? — спросил преследователь отрицательно мотающего головой разукрашенного юношу. Капюшон давно слетел открывая зрителю живописную панкотную субкультуру.

— Нееттт…

— Слава богу твоё согласие мне не требуется, ишак! — он прилично размахнулся и ударил по ногам. Острая боль пронзила левое волено Кости.

«Костя, Костя» — звала мама. Как давно это было, наверное минула тысяча лет. Маленький счастливый мальчуган побежал навстречу папе и маме. Родители подхватили малыша и закружились в радостном танце. Потом что–то изменилось, изменилось с уходом отца. Со временем связь матери с сыном пропала, испарилась, переросла в одностороннюю неприязнь. С девочками не клеилось и это добавляло грязи в мозги. Мать смотря на изменения Костика, по большей части плакала, ей так легче свыкалось с действительностью. Потом наступила эра отрицания, всего и во всём, отторжение здравого смысла. Связь с панкотой завершила падение славного мальчугана. Они разбивали витрины, ссали в подъездах и на клумбы, нажирались до умопомрачения и срали под двери квартир и многое, многое другое, гораздо сквернее. Подвиг — на примитивном диалекте банды.

Костя, так родители нарекли Гнуса, вспомнил то, как сам придумал подвиг, испытывая острую необходимость присоединиться к «требухе». Как нашел своих жертв, как ударил по гнусной роже и врезал по рукам с иконой святой Богородицы. Вспомнил как мать читала над ним короткую молитву, отправляя в школу и шептала её же когда он орал в приступе тупого бешенства переходного возраста. Нисмотря на его поведение, она молилась за блудного сына. Молилась той, образ которой он пнул в своём дурном подвиге.

А теперь здоровяк с дюралевой битой совершал свой подвиг.

Говорят у людей в опасных ситуациях мелькает пред внутренним взором прошедшая жизнь. Костя, чей ход времени замедлился, успел ответить для себя на два вопроса: время текло как ему и положено, менялась только скорость работы мозга; и второе — мозг крутил калейдоскоп событий по простой причине, он искал выход в прошлом приобретённом опыте. Найденный ответ показался объятому ужасом и болью сознанию весьма бесполезным. Но губы повинуясь внутреннему тёплому, спрятанному очень глубоко, начали шептать мамину молитву — «О Пресвятая Госпоже Владычице Богородице! Воздвигни меня, раба Божьего Константина из глубины греховныя и избави нас от смерти внезапныя и от всякого зла. Подаждь, Госпоже, нам мир и здравие и просвети нам ум и очи сердечныя, еже ко спасению, и сподоби ны, грешныя рабы Твоя, Царствия Сына Твоего, Христа Бога нашего: яко держава Его благословенна со Отцем и Пресвятым Его Духом.» — тихо выпалил и обмяк.

— Убивают!!! Помогите!!! Убивают!!!

Юноша прислонившийся спиной к самому страшному препятствию в своей жизни, открыл глаза. У входа стояла коренастая тётка с авоськами и орала в недюжинные лёгкие. Мужик прекратил размахиваться по максимальной амплитуде, потому что необъяснимо каким макаром рядом с тёткой появился его брат близнец и рыкнул в кричащую женщину, ту буквально сдуло.

«О, господи!» — сокрушенно подумал Костя, откидывая голову назад. Ни с того ни с сего, нижняя фанера подалась от небольшого удара и провалилась на ту сторону. Такого не могли предвидеть любители заокеанского бейсбола. Костя превозмогая боль устремился в проём, по иронии точно соответствующий размерам его тела. Стена за ним затряслась от мощных ударов. Костя вообще забыл о больном колене, когда прогремел выстрел и в метре чиркнул рикошет пули. Побив мировой рекорд стометровки, он юркнул в схрон.

По невзрачной малолюдной, возведённой в стиле «Хрущев — форевер» улочке, шел прихрамывая худенький паренёк в белой майке, строгих брюках на выверенной стрелочке, короткая стрижка обрамляла бледное прыщавое лицо, синий пластиковый пакет в руке, провис от тяжелого груза. Даже при большом желании, его не узнали бы ни старые, ни тем паче новые «друзья». Он всё ещё обдумывал вчерашний день, приходя к выводу, что действовать необходимо не откладывая, нужно платить за ошибки, по крайней мере за те, о которых помнит.

После того, как едва не стал калекой в подворотне, он встретил Плесень, соратника по бывшей (Константин так решил, проснувшись на следующее утро) панкобанде «требуха». Тот дико вращая красными глазами поведал следующее: Гнуса засекли, когда он дописал слово подручные хозяина джипа, один из них спал в машине. Двое с битами погнались за ним, а тот что в машине дрых, заметил Сопли снимающего на смартфон. Плесень укрывшийся за углом ближайшего дома, видел как он подошел к вожаку, бросил фразу и получив закономерный для данной ситуации ответ, нанёс резкий мощный тычок головой в челюсть панка. Сопли упал и не очнулся даже через час в скорой. Врачи ночью сказали о множественном переломе челюсти и серьёзном сотрясении мозга.

— Урод, ты прикинь какая башка у того урода?! Боже, да у Сопли рот в обратку вывернулся прикинь, Гнус! — с нескрываемым ужасом верещал панк.

Попрощавшись, Костя решил прервать отрезок своей жизни связанный с беспределом и сперва перестал быть Гнусом, да и Плесень предупредил, что его скорее всего ищут. «С днём рождения поздравлять не будут, не надейся. А «подарок» если найдут тебя, вручат обязательно.» — подчеркнул вонючка. Мать собравшаяся на работу, встала как вкопанная при виде сына избавленного от панковщины, долго молчала, затем прошептала молитву Богородице и поцеловав его, ушла с улыбкой, красноречиво говорившей «Ты услышала меня, пресвятая Дева Божья».

— Добрый человек, пива будешь?

— Когда будешь, позовешь, так? Знаем мы эту шутку, проходи малый, якши. — шепелявил бомж с разбитой мордой.

— Да нет, я серьёзно. — сказал Костя доставая из синего пластикового пакета двухлитровую бутыль со стаканами.

Возле церкви, расположенной в самом центре города, каждые день сидела довольно пёстрая публика, здесь просили милостыню от мал до велика, обоих полов и как минимум не одной веры. Сердобольные старушки беспрестанно перекрещивали всяк проходящего; с полдюжины женщин непонятного возраста, ума и соответствующих одеяний, постоянно шептались и переглядывались; куча чумазых таджикских детей босиком пчелиным роем нападала на посещающих храм божий, коля без разбора фразой «дэньги, дэньги давай», проносились мимо тут же сидящих мамок в грязных цветастых платьях, сгружая выклянченное. Объединяющей чертой были однотипные картонные коробки для подаяний, стоящие у ног попрошаек.

Средь этой банальной вокругхрамовой вакханалии, сидели на поребрике, проложенном сверху многослойным картоном, вчерашние жестко облапошенные бичи. Между ними лежал импровизированны стол из газет, накрытый свежим лучком, небрежно насыпанной солью, варёными яйцами, сухарями напоминающими хлеб, да парой пустых гранёных стаканов. Под боком одного валялась сильно початая бутыль, с мутной жидкостью на самом дне. Оба удивлённо–радостно заморгали при виде дива — вспотевшей трёхлитровки пива.

— Садись, садись. — махнул возле себя ближний к гостю мужичок, успев при этом отмахнуться от назойливых таджичат. — это такие надоедливые мухи, ты не представляешь, отвернись попробуй и всё, без штанов оставят. — комментировал он, разливая янтарный напиток.

— Тебя как звать, добрый человек? — спросил другой, тоже почему–то с разбитой мордой.

— Константин. Костя. — поправился юноша. Требовалось некоторое сближение для признания и он залпом опустошил пару поллитровых стаканов, которые принёс с собой. Бомжи пронаблюдав, как Костя легко обходится с живительным эликсиром, передвинули бутыль за спину, однако Костя выудил вторую трёхлитровку и разлил под одобрительные кивки.

— Это я. — выдавил через час возлияний, изрядно окосевший Костя.

— Ты конечно, конечно ты. А кто же ещё?! — еле ворочая языком произнёс ближний. В ходе разговора он представился Максимом, но попросил называть его Лысым, второго он окликнул Додоном, на что тот улыбнулся показывая без стеснения редеющий отряд кариозных монстров.

— Да это я вас вчера… Ударил…

— Ударил нас? — удивились Лысый и Додон, озадаченно выпучивая красные глаза.

— Ну да, тебя Додон и тебя Лысый, вон у вас и следы остались. — сказал он показывая на губы, смахивающие на сардельки Лысого и покарябанный лоб Додона. Те переглянулись и закрякали, очевидно выражая смех.

— Неее… мы сами подрались. Я вчера под иконой нашел пятьсот рублей, мы нажрались, водка злая оказалась. Эта сволочь мне зубы выбила, а я ему ящик об голову разбил. — он кивнул в сторону коллеги.

— Дааа… — удивился Костя такому странному восприятию ситуации. Может так и лучше. Они не помнили, но он всё равно сделал как посчитал, и свалился камень с души. Он почувствовал это, ощутил как что–то изменилось вокруг. «Спасибо тебе, Богородица» — опять искренне прошептал юноша.

— Ты сам то себя видел, вона шишак какой нагулял. — сказал просмеявшись Додон и быстро допил остаток в третей по счету трёхлитровке. Костя потрогал место столкновения с дверью внедорожника. Боль от прикосновений отозвалась в подбитом колене. По пути сюда он успел заскочить в поликлинику. Пожилой врач осмотрев в течении доли секунды оба повреждения, минут пять заполнял карточку. Потом заявил ожидавшему смертельного диагноза парню «до свадьбы заживёт», велел мазать опухший лоб и синюшное колено спасателем.

— Эй, народ. — услышал где–то с самого неба разомлевший Костя. Над ним нависла знакомая морда, с кучей шрамов, та рожа, которую он разбудил и едва не закончил в инвалидном кресле. «Неужели нашли» — воскликнул внутренний голос, впечатлённый рассудок запаниковал. Только тело наполненное пивом потеряло связь с реальным миром, готовое вовсе отключиться.

— Чего тебе, мил человек? — спросил гнусаво, из–за перебитого давным–давно носа Додон.

— Помолитесь ребя, помолитесь за благое.

— Хорошо помолимся… А за что? — двусмысленно спросил с прищуром Лысый.

— Урода одного чтоб поймать! Вот за что. — выплюнул шрам, бешено вращая глазами.

— И вот за что… — широким жестом бросил возле каждого тыщу, развернулся и бодро зашагал в церковь.

— Якши… — осклабился Лысый.

Костя сидел ни жив ни мёртв. Казалось организм перестал работать. Он заметил лишь две руки столкнувшиеся перед ним, мужскую грязную и детскую не менее запачканную. Схватка закончилась победой более проворного Лысого Максима, сунувшего купюру Косте в карман. Костя абсолютно трезвый встал, вынул её и отдав теперь уже знакомому бичу, пошел прочь.

— Стой! — окликнул его Лысый.

Костя остановился, приготовившись снова отвергнуть деньги, однако Лысый вложил в его руку небольшой прямоугольник.

На одном из светофоров, Костя рассматривающий подаренную икону Божьей Матери, меньше суток назад летевшую кувыркаясь в траву от его пинка, теперь же странным теплом согревающюю ладонь и сердце, услышал голос радиоведущего из открытого окна машины: «Слушание по делу скандальной панк–группы Pussy Riot, находящейся в производстве в Хамовническом суде переносится на середину следующего месяца. — сообщил наш источник в суде…»

Худенький молодой человек перешел приезжую часть. Он остановился, поднёс к самым губам икону Божьей Матери и твёрдо четко произнес:

— Богородица! Помоги! Помоги этим девушкам! Помоги заблудшим!!!