Снег поскрипывал под ногами. Легкий морозец был даже приятен после духоты и тяжелых запахов квартиры, которую она недавно покинула. Небо очистилось от туч, и над головой, в черном, как гуталин, пространстве, сверкали яркие мохнатые звезды. Длинные тени деревьев и фонарных столбов пересекали тропинку, протоптанную в сугробах. Снег падал на город с раннего утра до вечера, и коммунальщики едва-едва успели избавить от заносов центральные улицы, а дворники прочистили лишь узкие пешеходные дорожки на тротуарах. До подобных закоулков руки не дошли ни у тех, ни у других.

Яркая вспышка и следом резкий хлопок за ближними гаражами заставили женщину вздрогнуть и на мгновение остановиться. Видно, мальчишки разминались перед Новым годом: пугали прохожих, взрывая петарды.

— Черт! — выругалась она. — Будь вы неладны, шпана малолетняя!

И поспешила дальше.

На детской площадке перед ее домом несколько дней назад установили елку, украсили цветными лампочками и бумажными гирляндами, залили каток. Вечерами там было светло и шумно. Детвора и взрослые катались на коньках, а из динамиков лилась веселая музыка.

Но настроение у припозднившейся женщины было совсем не праздничным, несмотря на щедрую годовую премию, малую часть которой она успела потратить на разные приятности, давно присмотренные в бутиках. Правда, для этого пришлось сбежать с работы под видом совещания в областной администрации. Но, завершив покупки, она к концу рабочего дня честно вернулась в кабинет, хотя мечтала скорее добраться домой и снова примерить обновки. Вместо этого она завершила все дела, чтобы с чистой совестью уйти на новогодние праздники. Правда, припозднилась слегка, но предупредила домашних, что задержится. И уже предвкушала, как обрадуются подаркам муж и сын. Все-все складывалось отлично! И, ко всему прочему, почти получилось выбросить из головы вчерашнее происшествие, и если бы не звонок, который настиг ее на пороге…

Она и представить не могла, что он позвонит на служебный телефон. Значит, воспользовался визиткой, которую, не подумав, оставила ему при случайной встрече на одном из совещаний…

«Какая мерзость!» — Она передернулась от отвращения, вспомнив, как накануне пыталась смыть под горячим душем липкие прикосновения неопрятного мужчины с запахом старого перегара изо рта. Красное от вожделения лицо, слипшиеся, давно немытые волосы, влажные от пота руки… Как этот гнусный тип осмелился допустить, что его жалкий лепет и оправдания заставят ее вернуться?

Только она и сама хороша, конечно! Почему так бездарно прокололась, когда тем и славилась в фонде, что видела каждого посетителя насквозь и чувствовала, чем он дышит еще на подлете к кабинету? Повелась, как юная гимназистка, на дешевую лесть и заезженные комплименты?

А ведь поначалу все складывалось вполне цивильно. Легкий разговор, чашечка зеленого чая… Правда, взгляд хозяина ей сразу не понравился. Скользкий, оценивающий взгляд… Но в его глаза, круглые, с толстыми веками, и слегка выпуклые, как у диабетиков, она старалась не смотреть. И он вел себя вполне пристойно, вольностей не позволял, скабрезности не говорил, но в третий ее визит без обиняков предложил раздеться. Совсем! Она вскочила со стула, возмутилась, бросилась в прихожую. А он норовил удержать, бормотал какую-то чушь, затем стал грубо хватать за руки, плечи, больно стиснул грудь, и тогда она наотмашь ударила его, разбила нос…

— И на старуху бывает проруха! — Женщина вздохнула и вдруг рассмеялась. — Проруха! Забавное слово!

Синусоида настроения пошла вверх. В конце концов, ничего страшного не произошло. Подумаешь, облапали! Чай, не впервой! Случалось и хуже, но ведь терпела и унижения и обиды. Тогда, в молодости, когда недели не проходило, чтобы начальник не вызывал к себе под вечер «с отчетом». Господи, как давно это было, а она до сих пор помнила его тяжелое сопение, мокрые губы и цепкие пальцы…

Уже слышна была музыка с катка, впереди завиднелись огни елки. Значит, совсем рядом дом, теплая и уютная квартира, где ее ждали муж и сынишка…

Она прибавила шаг, чтобы проскочить арку — низкий и мрачный тоннель — вход во двор, в котором частенько крутились бомжи, наркоманы и дворовая пьянь. Зимой здесь завывали на все лады сквозняки, и желавших проводить время в зловонной трубе находилось немного. Но каждый раз, возвращаясь домой, она старалась пробежать самый темный участок пути как можно быстрее.

Телефон запиликал, когда она почти достигла выхода из арки. Женщина достала трубку из кармана. Неужто подлец узнал номер ее мобильника? Она раздраженно глянула на экран, и губы невольно расплылись в улыбке. Сын беспокоится! Попыталась нажать кнопку, чтобы ответить, но аппарат выскользнул из пальцев, обтянутых задубевшей на морозе кожаной перчаткой, и свалился в сугроб.

— Зараза! — вскрикнула женщина.

Она наклонилась, поставила сумки у ног, выудила из снега успевший замолчать телефон и открыла список входящих звонков.

Свет дворовых фонарей впереди погас, закрытый чьей-то спиной. Под чужими ногами захрустел, как хворост, снег.

Женщина вскинула голову и задохнулась от ужаса, когда черная тень ринулась на нее. Она успела подхватить сумки и, пытаясь защитить себя от удара, прижала их к груди, отшатнулась к стене и даже заметила — что-то блеснуло в руке незнакомца. И следом — пронзительная боль, полоснувшая по лицу раз-другой, более сильная, более жуткая, чем страх. Боль отключила сознание, повалила на снег. И женщина уже не чувствовала новых ударов, которые кромсали, резали ее плоть…

И только теплая кровь долго не желала остывать и даже слегка растопила багровый снег под лежавшим навзничь женским телом…

Никита вылетел из кабинета главного редактора, как мечом рассек надвое толпу коллег, нервно роившихся у двери приемной, и быстрым шагом, почти бегом, направился к выходу из редакции. Глаза его метали молнии, на щеках выступили красные пятна, а на скулах — желваки. В таком состоянии его видели редко, и поэтому коллеги быстро убрались подальше от поля боя, которое только что покинул Никита Шмелев. Конечно, каждому хотелось знать, что произошло там, за тяжелой дверью. И каждый, смекая, втайне радовался, что участь Шмелева его пока миновала.

Пару месяцев редакцию будоражили слухи о неминуемых сокращениях. Сотрудники притихли, приобрели потерянный вид, по редакции передвигались бочком и на цыпочках, а переговаривались почти замогильным шепотом.

Одни, самые нервные, терзали расспросами секретаря редактора, но она знала ровно столько же, сколько и весь коллектив. Другие, кто исподволь, кто открыто, льстили и подлизывались к начальству. Третьи же утешали себя, что волна сокращений коснется не журналистов, а, скажем, технического персонала, к примеру наборщиков. И в самом деле, зачем они нужны, если каждый журналист владеет компьютером и в состоянии напечатать любой текст?

На пике этих слухов валерьянкой отпаивали уже наборный цех. Следом стали переживать верстальщики, фальцовщики, уборщицы. То и дело в курилке слышались, чуть ли не апокалипсические прогнозы и робкие еще проклятия в адрес шефа. Но все втихую, и журналисты и технари, подыскивали новую работу, хотя разгуляться особо было негде. На всех хлебных местах в городе давно и прочно сидели другие репортеры и другие верстальщики.

Гром грянул, откуда не ждали. Первым, кого решили сократить в редакции, оказался самый высокооплачиваемый, известный на всю область криминальный репортер.

— Уж если его выгнали, нам совсем хана! — мрачно заметила корреспондент отдела экономических новостей, проводив взглядом Никиту, который промчался мимо. — Шмелева хотя бы читали. Считай, кранты рейтингу без его расследований. — И повернулась к коллегам из отдела культуры. — Ой, девки, чует мое сердце, выкинут нас на улицу, как котят! Или зарплату срежут! Как дальше жить? У меня два кредита…

Догонять Никиту и тем более открыто сочувствовать ему никто не отважился. Теперь, когда внезапно попавший в опалу репортер покинул здание, притихшие от страха коллеги расползлись по своим углам, размышляя о собственной незавидной судьбе. Что касается Никиты, который направился к своему «Фольксвагену», то его мысли были мрачнее некуда!

И что теперь? Куда деваться?

По большому счету ехать Никите никуда не хотелось. Можно, конечно, вернуться домой, завалиться на диван и немножко «пострадать», как иногда с ним случалось. В трудные минуты Никита старался уединиться, забиться в щель и пережить приступы отчаяния и тревоги, не вынося их на всеобщее обозрение. Но сегодня кроме разочарования в нем плескалась ярость, которая требовала выхода. Нужно было приглушить ее немедленно, иначе вырвется наружу, и тогда все пропало. Под раздачу мог попасть кто угодно, от сотрудника ДПС до официанта. Тут Никита вспомнил, что с утра не успел позавтракать, и припарковался у кафе. Хороший обед смог бы придавить каменную жабу, которая вольготно разлеглась у него на сердце. Но, выйдя из машины, Никита наткнулся взглядом на «Тойоту» со знакомыми номерами.

— Судьба! — хмыкнул он и быстро взбежал по ступенькам.

Оставив короткий пуховик в гардеробе, Никита пригладил вечно торчавшие вихры и вошел в зал. В кафе было малолюдно, но за дальним столиком сидела Юлия Быстрова, с отрешенным видом смотрела в окно и ковыряла ложечкой пирожное.

Никита глянул в том же направлении. Пейзаж за стеклом был не просто унылым, он был удручающим. Серое небо, серые деревья, серый снег на обочинах… И люди, которые спешили по своим делам, все, как один, с серыми усталыми лицами. И даже вороны — горластые, с взъерошенными перьями, почти не отличались от чумазых голубей, обсевших люки теплотрассы в надежде погреться. Лишь автомобили были разных цветов, но и те помутнели среди всеобщей серости…

Недолго думая, он подошел и без лишних церемоний уселся за стол.

— Привет!

Юля косо глянула и небрежно подтолкнула к нему папку с меню.

— С чего вдруг кисляк на лице? — спросила она.

Никита дернул плечом и, не глядя в меню, буркнул официантке:

— Солянку, блинчики с мясом, кофе.

— Какой соус к блинчикам? — осведомилась та.

— Сметана с зеленью, — ответил Никита и перевел хмурый взгляд на Юлю.

Быстрова заметно повеселела:

— В тебе таки пробиваются барские замашки. Вон как с девушкой суров! Знай, челядь, свое место! Барин приехал!

— Угу! — мрачно кивнул Никита. — Побарствую напоследок. Поздравь, сегодня Аскаров вручил мне первому письмо счастья — приказ о сокращении. Зарплату за два месяца еще заплатят, отпускные за проработанное время, а потом — на биржу.

Юля подскочила на стуле и ахнула так, что мужчины за соседним столиком обернулись в недоумении.

— Как это, сократили? — воскликнула она. — Тебя? Но это невозможно! У них же газета мигом сдохнет!

— Меня! — сокрушенно ответил Никита. — Вот такая у нас текучка! Ой, какая страшная у нас текучка! А газета и со мной сдохла бы, но чуть позже, конечно!

— Погоди! — медленно сказала Юля. — Не верю! Слишком все просто получается! Они ж не дураки, чтобы так безответственно и недальновидно оголять одно из стратегических направлений? Наверняка кому-то пообещали твое место! Позволь поинтересоваться кому?

— Аньке Лужиной, — нехотя ответил Никита и вздохнул, заметив, что Юля недоуменно подняла бровь. — Она на светской хронике сидела. Теперь с тем же успехом перейдет на криминал. Ну и с шефом будет попутно блудить.

— Как незатасканно и глубоко символично! — фыркнула Юля. — Юная львица строит карьеру через постель. Представляю, как она выедет на труп и после живописует преступление. Умора! Миронов удавится! Я ведь даже ее светских репортажей не помню.

— Какие там репортажи? — скривился Шмелев. — Ходила по выставкам, мелким тусовкам, писала с гулькин нос… «К нам приехал этот, от нас уехал тот…» «В ДК прошла выставка картин самобытного художника…» «В Доме творчества состоялся концерт балалаечников…» Ты, к примеру, бываешь на концертах балалаечников?

Подошла официантка, расставила на столе тарелки с едой, пожелала приятного аппетита и удалилась. Юля снова принялась ковырять пирожное, видно, не решалась продолжить разговор, пока Никита не насытится. А тот машинально поглощал солянку, и глаза его мрачно поблескивали в надвигавшихся на город ранних сумерках.

— Да-а-а! — наконец протянула Юля. — Веселенькая картинка!

— Не то слово! Ты права, пропала газета. Теперь всю полосу отдадут под ментовские пресс-релизы, а ты ведь помнишь, как они пишутся. Вон вчера прислали: «Автомобили, которые моются у водозаборных колонок, не представляют, что их владельцы нарушают общественный порядок». Каков стиль? А слог каков? Оценила? Кстати, Аскаров поначалу вообще не хотел Аньку на работу брать. Но кто-то за нее подсуетился, надавил. Сидела на мизерном окладе, вела полосу для тинейджеров, затем переползла на культуру. И вдруг — бац! Мне — пинок под зад, а ей — мое место.

— Где же она Аскарову подмазала?

— Накануне Рождества собиралась важная туса у мэра, — нехотя сказал Никита. — Гуляли сливки общества. Сильно сомневаюсь, что Анька получила приглашение, но все же какими-то путями туда проникла. Жанка, ну ты помнишь ее, из пресс-службы мэра, мне потом шепнула, что пьяный в сиську Аскаров обжимал Аньку на лестнице. А ты его знаешь…

— Кто бы сомневался! — ухмыльнулась Юля. — Этот мачо трахает все, что шевелится. Лет пять назад и ко мне клинья подбивал.

— И что? — Никита поперхнулся солянкой. — Отдалась на пожарном ящике с песком?

— Еще чего? Получил по мордасам. Во-первых, я была уже на тот момент замужем. Во-вторых, я не строю карьеру через секс с мерзкими типами. А твой Аскаров, кстати, не просто мерзавец, а подлая, продажная тварь. Помнишь, как звонко распевал дифирамбы, когда тебе вручали премию «Свободная пресса»? Ведь и месяца не прошло!

Она сжала пальцами виски и уставилась на Никиту исподлобья.

— И все-таки не пойму, как можно подставить под серьезный удар газету из-за девки, которой цена — копейка, и то в базарный день? Кто будет читать пресс-релизы вместо блестящих репортажей?

— Зато Аскаров понимает! — Никита расправился с солянкой, отодвинул тарелку в сторону и принялся терзать ножом и вилкой толстый блин, залитый сметаной и припорошенный укропом и петрушкой.

— Знаешь, что он пообещал напоследок? Поставить в номер любой горячий материал, который я раскопаю. То есть решил скинуть меня на гонорары. А еще робко попросил слегка натаскать его ляльку. «Ах, ах, Никитушка! Сдал бы ты Анюте свои связи! Она ж молода и неопытна, девочке надо учиться! А я уж отблагодарю! Ты меня знаешь!»

— Брависсимо! — хлопнула в ладоши Юля. — Выходит, оклад, медицинскую страховку, премиальные получит эта деваха, а пахать будешь ты? За жирный кукиш? Плюс, как собачонку, должен натаскать ее на дичь? И что ж ты ему ответил?

— Ответил, что облезут! — невнятно пробурчал Никита, потому что затолкал в рот большую часть блина. — Вместе с Анечкой! Я десять лет эти связи нарабатывал, мелким бесом крутился, низко кланялся, лебезил, где-то врал, где-то платил. А теперь должен за просто так отдать? С какого перепуга, спрашивается? Меня что, кремировали и прах по ветру развеяли? Нет, я жив, здоров, и эти связи еще как самому понадобятся!

Юля терпеливо выслушала страстный монолог приятеля. Похоже, он ничего не прояснил.

— Все равно не понимаю! — пожала она плечами. — Аскаров мог бы спокойно найти себе девку на стороне без заморочек…

— Какие заморочки? Анька будет получать в два раза меньше. Плюс регулярно исполнять упражнение на бревне. Газеты медленно, но верно умирают, с Интернетом бесполезно сражаться. Аскаров пытается экономить…

— На лучших людях? — недоверчиво прищурилась Юля. — Не верю! Сдается мне, не в Аньке тут причина и не в экономии! У вас там добрая дюжина бездельников отирается, кого можно сократить без особых потерь. Даю голову на отсечение, кто-то явно поспособствовал твоему уходу! Скажи честно, кому из учредителей или рекламодателей ты прищемил яйца?

— Не, учредители — табу. Это — священные коровы, кто их тронет, тот три дня не проживет, а вот рекламодатели… — Никита возвел очи горе. — Может, и цапнул кого, их ведь тьма-тьмущая, всех не упомнишь. Но последние полгода ни с кем не судился и угрожать особо никто не угрожал!

— А скажи-ка, друг-сосиска, ты, случайно, с этой Аней не спал?

Никита завилял взглядом. Юля откинулась на спинку стула и с довольным видом произнесла:

— Вот тебе и ответ!

— Да ладно! Мы ж всего разок-другой, — возмутился Никита и досадливо поморщился. — Ты права! Утаить что-то в нашем курятнике невозможно. Но сводить счеты из-за девки все-таки моветон, ma chérie![1] Do you understand?[2]

— Андестэнд, андестенд! — усмехнулась Юля. — Тоже мне полиглот! — И задумчиво молвила: — Все-таки вариант с любовницей пока для тебя лучший!

И выбила пальцами дробь на столешнице.

Никита залпом выпил остывший кофе и поморщился:

— Фу, как мелко и противно! Стать жертвой козней старого ловеласа и дешевой профурсетки! Лучше уж смерть на баррикадах!

Затем нашел взглядом официантку, поднял чашку и ткнул в нее пальцем.

Та понятливо кивнула и спустя минуту принесла кофе.

Никита сделал глоток и перевел взгляд на Быстрову.

— Со мной все ясно, но тебе-то как работается под крылом дорогого супруга?

— Работается! Как псу в колодце! — вяло ответила Юля. — Только и знай, что лапами перебирай, чтобы не захлебнуться! Можно мне тоже кофе? — обратилась она к официантке.

И когда та мигом исполнила заказ, продолжила, морщась, как от оскомины:

— Никогда бы не подумала, что буду умирать от скуки. И ведь должность по большому счету не отличается от редакторства в журнале. Там пиарила бомонд, здесь — автосалон. От машин хоть претензий нет, и скандалы они не закатывают!

— Не закатывают! — передразнил ее Никита и рассмеялся. — Ты это кому другому расскажи! Весь город в курсе, как ты троллишь конкурентов!

Юля лишь криво усмехнулась.

Стартовую рекламную кампанию она провела с блеском. Первым делом поместила огромный баннер напротив автосалона с романтическим названием «Мираж». Он принадлежал сильным, и поэтому главным конкурентам. Помимо завлекательных цен на иностранные автомобили, дизайнер по указке Юли изобразил на баннере жирную красную стрелку, что указывала в обратную от «Миража» сторону. Такие же баннеры разместили вдоль всего маршрута, что вел к автосалону Валерия. Автолюбители машинально следовали стрелкам, которые приводили их на другой конец города.

Затем, повинуясь четким распоряжениям, рядом с автосалоном конкурента появились молодые люди с толстыми пачками рекламных листовок. Разноцветные бумажки толкали за «дворники» машин, раздавали прохожим, разносили по почтовым ящикам, заклеивали ими доски объявлений. Следом во всех газетах возник модуль якобы шутливого содержания, на котором был изображен автомобиль, застывший в пустыне на фоне финиковых пальм, а под ним шла издевательская надпись: «Покупайте автомобили только у нас. Остальные салоны всего лишь мираж!»

Апофеозом этой схватки стал еще один баннер, на городском гипермаркете. Владелец «Миража» не поскупился на гигантское полотно, на котором громадными буквами было выведено: «У нас лучшие цены!» и указан адрес салона. Юля велела немедленно вывесить свой баннер рядом, но чуть выше, с надписью: «Нет, у нас!» в компании той же стрелки, которую снабдили ехидной улыбкой.

— Целых три месяца я была почти счастлива, — уныло поведала Юля. — Продажи подскочили на двадцать процентов, а у соперников, как сообщила разведка, упали на тридцать. Черкалин, владелец «Миража», знаешь, как бесновался? Судом грозил, обещал бандюков прислать, полицию натравить, прокуратуру и Антимонопольный комитет, но только зубы обломал и сдулся. Иногда видимся, он загадочно улыбается и порывается ручки целовать. А мне скучно, до тошноты! Никогда не думала, что стану тосковать по прежней работе.

— Так возвращайся! — Никита ехидно прищурился. — Будешь вести вместо Аньки светскую хронику. У тебя лучше получится, потому как в иных кругах вращаешься.

— Не до хроник сейчас! — отмахнулась Юля. — У меня в работе еще один автосалон. Но там возни почти никакой! Заправляет баба, абсолютно не креативная.

— Ты прям Скарлетт О’Хара, — усмехнулся Никита. — Правда, та лесопилки скупала!

— А что? Лесопилки — весьма неплохое вложение денег! — расплылась Юля в довольной улыбке. — Лучше скажи, чем сам думаешь заняться?

— Не знаю пока, — вяло отмахнулся Никита. — Я тут кое-куда резюме заслал, они обомлели от счастья, но тупо городские новости им не нужны, требуют эксклюзивных расследований, громких скандалов. А какие сейчас расследования? Какие скандалы? Только-только елки разобрали и на помойки выбросили. Город спит и раньше февраля не проснется.

— Закинь им что-нибудь из старого.

— Я ж тебе объяснил, они требуют нечто небывалое! Неслыханное и невиданное! А у меня все давным-давно опубликовано! Будет что-то взрывное, непременно возьмут. Хоть лбом в стенку стучи: пошли, Господи, что-нибудь этакое, чтоб все вздрогнули.

— Заткнись! — сказала сурово Юля. — Накаркаешь в недобрый час!

В отделении хирургии воняло лекарствами, хлоркой и какой-то едкой химической дрянью. Майор Кирилл Миронов невольно поморщился, на мгновение попытался не дышать, но махнул рукой и отважно вдохнул больничный воздух.

В городском стационаре Кирилл оказался по служебной надобности. При его должности в розыске он мог спокойно отправить с поручением любого из подчиненных, но его опера занимались не менее тяжкими преступлениями. Командировать же зеленого стажера, которому даже охрану кулера нельзя доверить, себе дороже. Завалит дело на дальних подступах!

К счастью, эти преступления еще не обросли слухами и не попали на страницы газет, потому что случились в «мертвый» для прессы сезон: накануне Нового года и после него. Но Миронов не обольщался и ждал неминуемого взрыва со дня на день. Утаить подобные, да еще серийные безобразия от общественности крайне сложно. Как ни таись, как ни скрывай прискорбные факты, они непременно всплывут на поверхность и станут достоянием самой широкой публики. Вне сомнения, в городе объявился маньяк — беспощадный и наглый, который поджидал своих жертв буквально на пороге их дома.

Этот выродок никого не убил, не ограбил, не изнасиловал, но никто из четырех пострадавших женщин легко не отделался. У каждой из них было изуродовано лицо. Надо полагать, намеренно! Вырвавшись из его лап, женщины долго приходили в себя от шока, а после, взглянув в зеркало, заходились в истерике или впадали в жуткую депрессию. Если учесть, что дорогие пластические операции были им не по карману, то можно легко представить, сколь печальное и безнадежное будущее глядело в глаза каждой из них.

Никакой связи между жертвами не просматривалось. Они нигде по жизни не пересекались, жили далеко друг от друга, работали в разных местах, и по возрасту, и внешне ничего общего не имели. По всему выходило, что маньяку было все равно, на кого из женщин напасть и чье лицо обезобразить.

Но в случайные нападения Кирилл не верил. В каждом из эпизодов жертва на какой-то момент оставалась вне поля зрения поздних прохожих или жильцов дома. А этот момент и место, где жертва и преступник окажутся недосягаемы для глаз свидетелей, необходимо было заранее вычислить. Значит, маньяк не просто выслеживал свою жертву, он тщательно готовился к встрече. А такие действия на сезонное обострение никак не смахивали.

Того не замечая, майор задумчиво раскачивался с пятки на носок. Туда-сюда, туда-сюда. Движение — это жизнь. Движение, пусть даже такое, успокаивает. А он нервничал и ничего не мог с этим поделать, хотя, казалось бы, за столько лет должен был привыкнуть и к крови, и к страданиям, и к смерти. Медсестра на посту поглядывала на него с любопытством и вроде даже пыталась строить глазки. Но Миронов смерил ее холодным взглядом, и медсестра, надменно вздернув подбородок, отвернулась.

В отделении, вероятно, наступил сончас, потому что больные разбрелись по палатам, а санитарка открыла окна в коридоре. Потянуло сквозняком, свежим морозным воздухом, и дышать стало легче.

Миронов посмотрел на часы. Где же этот доктор, черт его побери?

Хирург, молодой, долговязый, с длинным носом и черными, по-коровьи влажными глазами, вынырнул откуда-то сбоку, затормозил напротив и, глядя на Миронова с высоты почти двухметрового роста, вежливо поинтересовался:

— Вы из полиции?

— Да! Майор Миронов, отдел по борьбе с особо тяжкими… — ответил Кирилл и ткнул ему под нос удостоверение, пытаясь при этом восстановить в памяти фамилию хирурга. Смешная какая-то! Подковыркин? Подкорытов? Простодыров?

Так и не вспомнил и поэтому вежливо осведомился:

— Вы — Валентин Владимирович?

— Нет, Владимир Владимирович, — усмехнулся хирург. — Как президент… Легко запомнить!

— Простите! — сконфузился Кирилл, хотя никакой вины не чувствовал. Подумаешь, забыл! Но тут же разглядел, что написано на бейджике хирурга. Первородов, чтоб его! И уже официальным тоном спросил: — Что у нас с пострадавшей? Как ее состояние?

— Состояние стабилизировалось, — пожал плечами хирург. — А привезли едва живую. Большая кровопотеря, пульс почти на нуле, пришлось срочно переливать кровь. Сейчас она в сознании, но под действием седативных средств, поэтому несколько заторможена. Выводим ее из шока. На левой руке пришлось зашивать лучевую артерию. Видно, закрывалась руками от нападавшего, и он полоснул по запястью. При таких ранениях человек мигом теряет сознание, и буквально через пару минут наступает смерть от кровопотери. Женщине повезло, что при падении она придавила раненую руку телом, к тому же упала в снег, и это ослабило кровотечение. Операция на лице прошла успешно. Мы, конечно, старались сделать все возможное, наложили косметические швы, и все-таки шрамы останутся. Тут уж не в наших силах что-то исправить. Внутренних повреждений, кстати, нет, лишь несколько гематом, полученных при падении.

Кирилл кивал и быстро записывал в блокнот то, что говорил доктор. Хирург смотрел сверху, как страус, на цепь непонятных каракулей и делал паузы, если майор не успевал за его рассказом.

— Вы сказали: синяки от падения? — уточнил Кирилл.

— Да, разбиты колени и штук пять небольших гематом на теле. Возможно, ее пару раз пнули по ребрам, но от более серьезных повреждений спасла шуба, в которой она была.

— А характер ранений? Можно сказать, чем их нанесли?

— Если хотели бы зарезать, то зарезали бы, — поморщился хирург. — Думаю, скорее, пугали или мстили за что-то. За измену или отказ переспать! Озабоченных в этом плане хватает! Раны, конечно, неприятные, лицо развалено до кости, но хоть глаза не задеты. И еще я думаю, нанесли их не ножом.

— А чем? — оживился Кирилл и поднял взгляд от блокнота.

— Скорее всего, опасной бритвой. Нет, я, конечно, не настаиваю, но, судя по всему, лезвие было тонким и острым, как скальпель.

На этих словах Кирилл сделал стойку. Если до заключения Первородова он слабо надеялся, что очередная женщина стала жертвой шального гопника, то теперь эта надежда улетучилась. Очень уж много было совпадений, включая орудие преступления.

— А вдруг на самом деле скальпель? — осторожно спросил он.

Никаких «вдруг» Миронов не признавал, а в голове мигом родилась версия, абсолютно бредовая, более подходившая для детективного романчика или плохого сериала. Жертву нападения доставляют к хирургу-убийце, и тот чинит пострадавшую тем же скальпелем, которым пытался ее зарезать накануне. Красота! Хотя, если разобраться, не такое уж фантастическое предположение. Ему вспомнился случай из лекций по истории советской милиции, которые им читали в школе МВД. Уголовное дело хирурга где-то в начале семидесятых. Тот сделал поздний подпольный аборт, а ребенка — девочку, которая оказалась живой, с перепуга выбросил в полынью. Но затем, мало того что выхаживал ее в больнице, так еще и удочерил, мучаясь угрызениями совести.

— Не исключено, — согласно кивнул врач. — Края раны не рваные, разрезы тонкие. Нож, уж поверьте моему опыту, оставляет другие следы, особенно если лезвие зазубрено, как у некоторых кухонных или армейских.

Кирилл небрежно, без пробела нацарапал поперек листка «Ненож». Слово получилось забавное и немного опасное. Чем резали жертву? Неножом — новым видом холодного оружия.

— Побеседовать с ней можно? — спросил майор без особой надежды.

— Да что вы! — возмутился Первородов. — Сказано ведь: мы ей ввели седативные, боюсь, она двух слов связно не скажет. К тому же, не забывайте, у нее лицевые мышцы пострадали. Приходите завтра.

— Да нет у меня времени ждать до завтра! — с досадой сказал Кирилл и резко захлопнул блокнот. — Этого ублюдка быстрее поймать надобно, пока город не встал на уши. А вдруг он еще кого порежет? Это ведь… не первая жертва.

Последнюю фразу он добавил чуть тише и гораздо внушительнее. Доктор Первородов мгновение молча смотрел на него. Шестеренки в его голове щелкали отчетливо, как в часах с кукушкой. Щека у хирурга дернулась. Тезка президента стопроцентно не хуже Миронова знал, что подобная жертва не первая.

«Сам небось им лица зашивал, — раздраженно подумал Кирилл. — А сейчас корчит из себя девочку несмышленую!»

Но доктор Первородов из себя явно никого не корчил и оказался весьма понятливым. Зябко поежившись, он обратился к медсестре:

— Лена, закройте, наконец, окна в отделении! Больных простудите! — Затем повернулся к Кириллу. — Ладно, попробуем, может, она не спит. Только недолго!

Это была удача. В прошлый раз пришлось ждать несколько дней, прежде чем жертва нападения отошла от шока. Но к тому времени все детали смазались, стерлись болью, так что толку от женщины как от свидетеля не было никакого. Две предыдущие жертвы вообще не разглядели нападавшего.

Стянув халат на груди, Кирилл вошел в палату.

Женщина с забинтованным, как у мумии, лицом лежала у окна и — о, чудо из чудес! — действительно не спала, насколько это можно было понять. Из-под желтоватой от лекарств повязки виднелся только один глаз: мутный, налитый кровью. Запястья ее тоже были забинтованы, и руки лежали поверх одеяла. Очень красивые руки, как отметил опытным взглядом майор, маленькие, но с длинными изящными пальцами. При его появлении в палате женщина глухо застонала и напряглась, словно опасалась, что незнакомый мужчина тотчас накинется на нее. Кирилл сделал успокаивающий жест, глянул в блокнот, где были записаны данные больной, и произнес, стараясь вложить в голос максимум уверенности и спокойствия:

— Здравствуйте! Моя фамилия Миронов. Я из полиции, отдел по особо тяжким преступлениям против личности. Татьяна Ивановна, вы помните, что произошло с вами?

Израненные, в темной корочке губы женщины что-то невнятно прошелестели, а из глаза покатились слезинки, сгинувшие в бинтах, словно ручей в песке.

— Не волнуйтесь, пожалуйста! — вмешался Первородов. — Вы в больнице, в полной безопасности, никто вам не угрожает. Попробуйте рассказать о том, что помните.

Женщина перевела взгляд на врача и затем тихо, с натужными хрипами в горле произнесла:

— Я… работаю диспетчером… на железной дороге. Домой шла со смены… Темно уже было и скользко… Фонари не горели во дворе, я под ноги смотрела, чтобы не упасть… А потом… Потом… Он напал.

— Нападавший что-нибудь говорил? Кричал? — быстро спросил Кирилл.

— Ни слова! Я даже не поняла, когда он в первый раз ударил. Почувствовала, как щеку обожгло, и тут увидела, что он рукой взмахнул…

Пострадавшая закашлялась и, с трудом отдышавшись, произнесла:

— Я упала на спину, хотела лицо закрыть… А он… Он опять ударил, по рукам…

Лицо женщины дернулось под бинтами, губы скривились, и она беззвучно заплакала. Чувствуя себя чуть ли не живодером, Кирилл осторожно погладил ее по руке.

— Ну, ну, успокойтесь, — мягко сказал он. — Самое страшное позади! Все теперь хорошо! Вы заметили какие-нибудь приметы? Как он выглядел, этот нападавший?

«Самое страшное как раз впереди! — подумал он с отчаянием. — В ее жизни уже ничего хорошего не будет, это ж ясно! В оставшиеся годы станет прятать лицо от людей, отворачиваться от фотографов и, возможно, даже на свадьбе своего ребенка, если таковой есть, постарается остаться за кадром».

Не подозревая о его мыслях, женщина всхлипнула и ответила:

— Темно было! Все очень быстро! Одно помню, огромный. И пуховик черный, с опушкой меховой…

«Уже кое-что», — подумал Кирилл и снова спросил:

— Он не пытался вас ограбить? Вырвать сумку?

— Не знаю! Не помню! Я сразу упала… И лицо… Господи боже мой! Что у меня с лицом?

Теперь она разрыдалась всерьез, и доктор Первородов, маячивший за спиной майора, решительно шагнул вперед и резко произнес:

— Хватит на сегодня! Больная нуждается в покое!

— Извините! До свидания! — неловко попрощался Кирилл и поднялся со стула.

Женщина не ответила.

Кирилл вышел из палаты и внезапно остановился на пороге. Хирург налетел сзади, от неожиданности схватил за плечо.

— Что еще? — Голос доктора прозвучал недовольно.

— Владимир Владимирович, позвольте узнать, где вещи потерпевшей?

— Где им быть? Само собой, в кладовке. Хотите осмотреть?

— Хочу! Будьте любезны, проводите меня, если не трудно!

В кладовой дежурила бабища необъятных размеров. Глянув в удостоверение, она подала Кириллу большую коробку и предупредила: «Тут все по описи!»

Миронов тотчас вывалил содержимое на столик и долго копался в нем, осматривая каждую вещицу, и с особым тщанием сумочку потерпевшей. Кошелек с пятью тысячами одной купюрою, несколько монет разного достоинства, две банковские карты, телефон, очки в очечнике, пилка и лак для ногтей, губная помада, тушь для ресниц, тюбик мази, кажется, от болей в суставах, и еще куча всякой ерунды, которая обыкновенно водится в дамских сумочках…

— Думаете, что-то пропало? — спросил Первородов. — Маньяк унес?

— Не думаю! — медленно ответил Кирилл и вернул коробку кладовщице. — Похоже, он ничего не берет на память. Словом, он не коллекционер. Режет ради удовольствия!

Мария Сотникова заглушила мотор, распахнула дверцу «Форда Мондео» и неуклюже вывалилась наружу, в снег и холод. До дверей было всего несколько шагов, но ноги в тонких колготках моментально замерзли. Запахнув полы короткой норковой шубки, она поспешила в дом, атакованный колючими порывами метели. В просторной прихожей снег мгновенно растаял. Грязные лужицы растеклись по паркету. «Клава, — крикнула она домработнице. — Пол протри!» и переобулась в домашние тапочки. Постанывая, схватилась за поясницу — почти полдня за рулем, да еще пробки, да мороз, от которого зубы стыли! Она едва разогнулась и прошла в кухню.

Настроение у Марии было ни к черту.

Дела, и без того не блестящие, после новогодних праздников застопорились совсем. На страну навалился кризис, соседнюю Украину раздирали на части, а взбесившаяся Европа пыталась давить на Россию все новыми и новыми санкциями. Народ вяло возмущался, ругал хохлов и американцев, но перестал тратить деньги на роскошные вещи.

Мария знала толк в роскошных вещах, но в бизнесе — наоборот, почти ничего не смыслила.

До позапрошлого года все шло замечательно. Автомобили премиум-класса пользовались успехом у воротил местного бизнеса, и салон процветал. И пусть он не входил в список лидеров продаж, однако супругам Сотниковым на жизнь хватало с лихвой.

Но после внезапной смерти мужа все изменилось. Мария с трудом разбиралась в делах, подозревала, что управляющий в сговоре с главным бухгалтером нагло ее обманывали и обдирали как липку. Со скандалом, но Сотникова их уволила. Дела заметно поправились. А затем жахнул кризис, и пояса пришлось затянуть туже. Теперь горожане, если хотели приобрести новый автомобиль, шли к конкурентам. Традиционные «японки» стоили дешевле, на дорогах вели себя лучше, и в обслуживании не было проблем — ни с техосмотром, ни с запчастями, ни с сервисом.

Конкуренты давили, подсиживали и подкапывали под ее бизнес. Изо всех сил выживали Марию с рынка. Особенно усердствовала семейная пара Беликов-Быстрова (муж и жена — одна сатана!): искусно строили козни и плели интриги.

Валерий Беликов прежде казался Марии человеком жестким, но приличным. Во всяком случае, до кризиса он не откалывал никаких номеров, с конкурентами был весьма корректен, при встречах раскланивался и целовал ручки дамам. Но в прошлом году все изменилось. Быстрова вдруг бросила работу редактора журнала и стала трудиться у супруга креативным директором.

И теперь креатив просто зашкаливал. Вспомнив об этом, Мария вздохнула и включила чайник.

Быстрова действовала нагло, бесстрашно, невзирая на штрафы антимонопольщиков, Роспотребнадзора и судебные иски. В судах она непременно выигрывала, штрафы платила исправно и продолжала беспощадно травить конкурентов. Глумливые рекламные баннеры были еще цветочками в сравнении с теми пакостями, которые выдавал на-гора изощренный мозг бывшего редактора глянцевого журнала. Перед новогодними праздниками Быстрова совершила невероятно ловкий финт и забила потрясающий гол в ее ворота. Мария от неожиданности не смогла его отыграть и затем два дня рыдала, обзванивала клиентов и умоляла о прощении.

Дело в том, что накануне Нового года она решила провести праздничную лотерею, главным призом которой являлся автомобиль, не самый шикарный, но, как говорится, на халяву и хлорка — творог. Вбухав в теле— и радиорекламу громадные деньги, Мария ожидала небывалого наплыва покупателей, тем более что звонки от любопытных побили все рекорды, и заказчиков оказалось довольно много.

Но в назначенный день и час почему-то никто в салоне не появился. А затем начались гневные звонки.

— Что за идиотизм, милейшая? — прорычал в трубку один из самых важных и постоянных клиентов, владелец завода тяжелого машиностроения Первушин. — Зачем приглашать клиентов, если у вас ремонт дороги не согласован?

— Какой ремонт дороги? — опешила Мария.

— Такой! Гляньте, что за бардак у вас на въезде творится!

Мария действительно ничего не знала и даже не подозревала, что кто-то подложит ей свинью накануне праздников. В салон она приехала с раннего утра, и о том, что происходило за полкилометра от него, никто ей доложить не сподобился. Недоумевая, она села в машину и помчалась выяснять причины безобразия. Открывшаяся картина поразила ее в самое сердце.

Как оказалось, неизвестные злоумышленники пригнали трактор и сгребли снег с обочин на проезжую часть, перекрыв ее огромным сугробом, да еще воткнули в него запрещающий знак, поскольку к салону Марии вела отдельная дорога, которая заканчивалась тупиком, движение на основной магистрали не пострадало. Поток машин весело сновал мимо. Потенциальные клиенты, завидев препятствие, разворачивались и утыкались чуть ли не носом в огромный щит с логотипом автосалона мерзавца Беликова, где задорная Снегурочка обещала сюрпризы, подарки и прочие новогодние радости. Рассмотрев, что у Снегурочки лицо Юлии Быстровой, Мария заскрипела зубами, долго и нецензурно ругалась и затем запустила снежком прямо в довольную физиономию своей врагини. Не попала и оттого, наверно, залилась истерическим хохотом.

Естественно, рабочие, которые насыпали курган, бесследно испарились. Пока вызвали спецтехнику, пока расчистили дорогу, наступил вечер. В тот день в салоне так и не продали ни одной машины. Мария распустила сотрудников по домам без корпоративного застолья и традиционных премиальных.

С Беликовым Мария столкнулась на балу у губернатора, где резко, не выбирая слов, высказала все, что думала о методах его работы. Валерий выглядел удивленным и, как показалось Марии, бросил суровый взгляд на жену. Но Юлия стояла рядом с невинным видом, и когда Сотникова наконец выдохлась, подняла хрустальный бокал, безмятежно улыбаясь, произнесла: «За процветание, Мария!» — и маленькими глотками выпила шампанское, не спуская насмешливого взгляда с разгневанной конкурентки.

— Стерва! — единственное, что сказала в ответ Сотникова и, развернувшись на каблуках, покинула бал…

Мария допила чай, выудила из чашки ломтик выжатого лимона и съела его. Похоже, ее скоро тоже сожрут и не поморщатся!

В воздухе ощутимо пахло банкротством, а у Марии не было вариантов, кроме как отползти на безопасное расстояние от края пропасти.

Конечно, чтобы не разориться совсем, салон следовало продать. Пустырь, на котором он был построен лет пятнадцать назад, сейчас окружали многочисленные новостройки, рядом — река и парковая зона, поэтому любой свободный участок земли строительные компании отрывали с руками за баснословные суммы. К ней уже не раз подкатывали потенциальные покупатели с очень заманчивыми предложениями. Но она пыталась сберечь бизнес как память о муже и отказывалась от его продажи. Но вот пришло время, когда с салоном надобно было расставаться, чтобы не оказаться у разбитого корыта.

Она решительно прошлась по кухне. Эх, пан или пропал! На вырученные от продажи деньги можно было бы безбедно жить и ни о чем не заботиться. Много ли ей теперь надо, одной? Даже дом стал слишком велик и неуютен. Стены, любовно возведенные шесть лет назад, больше не успокаивали и не вызывали ощущения тепла. Муж умер, детей они не нажили, разве что Ванюша, племянник, родная кровь, сын покойной сестры, умница, компьютерный гений… Но он совсем еще мальчик. Денег на развитие его бизнеса у нее хватит, конечно. А она пожила свое, черт побери, и слишком устала бороться!

Мария сунула грязную чашку в раковину и, прихрамывая на левую ногу, поплелась в ванную. Пятьдесят два года — это пятьдесят два года, как ни крути: давление скачет, то в жар, то в холод бросает. Более всего ей хотелось упасть на диван, уткнуться носом в подушку и, укрывшись с головой пледом, отгородиться от всего мира раз и навсегда! И от злобы, и от зависти, и от происков конкурентов отгородиться. И, конечно же, от насмешливого взгляда Быстровой — самонадеянной и безжалостной твари!

Попутно Мария заглянула в комнату племянника: чем он занят в столь поздний час, лег ли спать? Ваня не спал, сидел в наушниках перед компьютером и колдовал над какой-то программой. Мария пару минут постояла за его спиной. Хороший мальчик, не наркоман, как у некоторых! Правда, больше времени уделяет компьютеру, чем девушкам, но оно и к лучшему. Еще приведет домой какую-нибудь деревенщину, а та мгновенно забеременеет. Корми потом всю ораву!

Мария прикрыла дверь в комнату племянника и отправилась принимать ванну. Ожидая, пока ванна наполнится водой, она стояла перед зеркалом и уныло разглядывала отяжелевший подбородок, слегка отвисшие щеки и отекшие веки. От былой красоты почти ничего не осталось, разве что ладная фигура и все еще длинные сильные ноги. Нет, нужно плюнуть на печальные обстоятельства и заняться лицом, пока она в состоянии позволить себе омолаживающие процедуры! Перед глазами вновь мелькнула ослепительная улыбка Быстровой. Мария нахмурилась, внезапная догадка пришла в голову, и глаза ее мрачно сверкнули.

Боже мой, как все просто! Эта стерва хочет ее разорить, чтобы самой купить автосалон. Вернее, участок земли, этот Клондайк… Ну, нет, подобное счастье ей не обломится! Пусть даже она, Мария Сотникова, сдохнет от инфаркта, автосалон этой негодяйке однозначно не достанется!

Статья не желала писаться, хоть тресни!

Вера садилась, вставала, выходила на холодный балкон покурить, пила горячий чай с прошлогодним вареньем из мелкой садовой вишни, выплевывала косточки на блюдце, раскладывала пасьянс, расставляла в ряд драгоценные камни в онлайн-игрушке, читала посты в социальных сетях и некоторые даже едко комментировала, стараясь, словно вампир, зарядиться жизненной силой и эмоциями. Получалось плохо, зарядка не срабатывала, и оттого статья выходила тусклой, бездыханной и жалкой. А писать жалкие статьи — удел неудачников и графоманов. Вера же считала себя особым явлением в журналистике и старалась лелеять это самомнение всеми доступными способами.

Она прекрасно сознавала, что тема затерта до дыр и затоптана до бетона. Туберкулез в регионе, статистика, профилактика и прочее. Кого сейчас этим удивишь? Вот если бы выдать громкий материал о венерических заболеваниях в области, о целых деревнях сифилитиков? Впрочем, о сифилисе и гонорее она планировала написать чуть позже, решив придержать тему, так как недавний инцидент сильно испортил ей настроение.

Популярный медиапортал заказал материал о росте онкологических заболеваний в регионе. Статья получилась удачной и, самое главное, не «напряжной». Мотаться по области и собирать информацию не пришлось. Статистику предоставило управление здравоохранения, интервью главврач онкологического центра дал еще год назад, и с тех пор мало что изменилось. Вера смело воткнула слова доктора в материал, присыпала статистикой, припорошила страшными данными о радоновых разломах, по которым текла река. Из нее, соответственно, питались все водопроводы города. Добавила в качестве приправы радиоактивное облако, накрывшее город после взрыва на секретном военном объекте в начале семидесятых, и украсила статью пышной розочкой в виде громкого заголовка: «Страшная тайна края».

Но не учла, что на этом портале фамилию журналиста верстали перед названием статьи. В итоге получилось: «Вера Гаврилова. Страшная тайна края». С порталом пришлось поругаться, но урон репутации был уже нанесен, и урон существенный.

Насмешки коллег и анонимных комментаторов Вера вытерпела стойко, старательно запомнив всех, кто хихикал и искрометно шутил и по поводу ее внешности, и по поводу тайны. Придет время, и она, выждав месяца два-три, несомненно, отомстит каждому. Но заголовки следовало теперь подбирать тщательно и осторожно, чтобы не давать ни единого шанса для зубоскальства и издевок. Вот только статья не писалась, хоть убей!

Еще недавно она расправилась бы с материалом одной левой. С туберкулезом в области боролись вяло, и посему можно было до бесконечности чисто риторически вопрошать: доколе? Доколе бывшие заключенные и бомжи будут бродить по улицам и невозбранно распространять палочку Коха? Доколе в городе будут отсутствовать реабилитационный центр и приют для бездомных? Доколе в тубдиспансере будут ремонтировать помещения и лечить больных дедовскими методами?

Правда, с полгода назад ситуация неожиданно изменилась в лучшую сторону. В область пришел новый начальник здравоохранения, который поменял приоритеты. На борьбу с заразой выделили кучу бюджетных денег, в тубдиспансер закупили оборудование и наконец-то закончили совсем захиревший ремонт.

Вот только новых данных по ситуации с туберкулезом у Веры не имелось. В пресс-службе областной медицины сообщили, что о победах трубить еще рано, недостатки они усиленно искореняют, а по результатам года проведут в скором времени пресс-конференцию, на которую Веру непременно пригласят. Начальник управления общаться по телефону наотрез отказался, а на личную встречу у него просто не было времени. Просить же униженно главврача тубдиспансера об интервью и затем ехать на встречу с ним к черту на кулички, по морозу и ледяной пурге, страх как не хотелось. Да и времени ушло бы немало, а статью требовалось сдать к завтрашнему дню.

Муж отсутствовал дома вторую неделю. Этим событием мало кто интересовался, но Вера при случае сообщала знакомым — супруг в творческом поиске, пишет новую картину.

Она жила с Владимиром Кречинским тринадцатый год. И поначалу все было как в итальянских комедиях: страстно, смешно, с милой и неопасной поножовщиной — как она называла семейные скандалы. В конце концов, он тоже был творческим человеком, а у богемы не бывает жизни без игры страстей, придуманных или настоящих. Правда, в качестве примы всегда выступала Вера. Володины страсти были довольно ленивыми и прохладными, отчего ей приходилось стараться за двоих. Иной раз Вера томным шепотом делилась с коллегами, какой у нее пылкий муж, закатывала глаза и напоказ ревновала его даже к фонарному столбу. Эти постановки ее невероятно забавляли и раскрашивали жизнь в яркие цвета, особенно в периоды, когда картины супруга не продавались и он впадал в депрессию. Тогда Кречинский неделями не работал, пил горькую, смотрел мутным взглядом в стену и беззвучно шевелил губами.

Коллеги весело подмигивали, советовали ей держать мужа покрепче, мол, смотри, уведут твое золото, а за спиной язвили: «Опять в запое!» Вера свирепела и бросалась в бой.

Правда, в последнее время Владимир как-то вдруг встрепенулся, ожил и по телефону таинственно сообщил, что задумал серию шедевральных полотен, но приезжать в мастерскую — однокомнатную квартирку с эркером на девятом этаже, без ремонта и с дряхлой мебелью, запретил, чтобы не спугнуть музу. Но Вера и не собиралась тащиться через весь город на общественном транспорте с пересадками. Так хотелось побыть одной хоть немного.

Она слонялась по квартире из угла в угол, попивала остывший чай и дымила прямо в потолок, и все крутила тему и так, и этак, но снятое молоко не дает сливок. Вера это прекрасно понимала и только обреченно вздыхала, как старая лошадь в сарае. Но жизнь научила ее вертеться, точно ужа на сковородке, и поэтому она не сомневалась, что найдет способ огранить и отшлифовать статью до нужного блеска. Но ценный, пока неоперившийся замысел ходил вокруг да около, постепенно сужая круги, и когда победный клич готов был взвиться к небесам, в дверном замке повернулся ключ.

— Верочка, ты дома?

Разумеется, дома! Слышно ведь, музыка играет, клавиатура издает нервный клекот под пальцами. Вера на голос не отреагировала, так как спешила загнать в материал резкие по смыслу, но сочные, рельефные фразы.

Голос матери, которая, как всегда, явилась не вовремя, звучал виновато. Знала ведь, что получит на орехи, но продолжала нарываться.

— Вера, почему молчишь?

Раздражение перелилось через край, затопило комнату. Вера все-таки потеряла мысль и рявкнула в ответ:

— Дома я, дома! Оглохла, что ли?

— А почему не отвечала?

— Потому что я работаю, мама, а ты мешаешь! Какого хрена тебя принесло? Врач что сказал? Гулять? Вот и гуляла бы подольше!

Мать, испуганная и несчастная, показалась в дверях, так и не сняв пальтишко. Под сапогами натекли грязные лужицы, но старуха, как обычно, ничего не заметила.

— Там холодно, Верочка, — пролепетала она. — Я и так два часа гуляла, чуть ноги не отморозила. Стужа на дворе! Ветер глаза выбивает!

— Знаю я, как ты гуляла! — буркнула Вера. — Поди, у соседки чаи гоняла, а тебе вредно!

Она зло долбила по клавишам, пытаясь угнаться за ускользавшей мыслью, но та, вильнув хвостом, издевательски расхохоталась и скрылась в неизвестности. Оттолкнув клавиатуру, Вера чертыхнулась и с откровенной ненавистью посмотрела на мать.

— Опять всю малину испортила! Столько работы насмарку!

— Я же не хотела. — Губы матери плаксиво скривились.

— Не хотела! — передразнила Вера. — Что ты вообще хотела? Иди уже, раздевайся! И чтоб ни звука!

И раздраженно стукнула по столу кулаком — на каждом, даже на большом пальце она носила по массивному серебряному кольцу или перстню. Коллеги шутили, что она запросто может использовать их вместо кастета. И шутка имела основания. В конце девяностых Вера разорвала перстнем щеку незадачливому грабителю, который пытался вырвать у нее сумку с зарплатой. Говорили, что она сбила жулика с ног и каблуком проткнула ему руку. Завистники, правда, шептались, что подвиги эти из области преданий, которые Верочка сочиняла пачками, мол, попробуй проверь за давностью лет. Но завистники на то и завистники, чтобы подвергать сомнению чужие подвиги и победы.

Мать втянула голову в плечи и с опаской покосилась на рассерженную дочь. Стараясь двигаться осторожно, сняла пальто и отправила его на вешалку в прихожей. В последние годы она чувствовала себя неважно, пошаливало сердце, отказывали суставы, и бесконечные жалобы на здоровье мешали Вере жить. Она гнала мать прочь, чтобы только не видеть ее какое-то время, устраивала истерики, и хотя не хотела себе признаваться, чувствовала странную радость оттого, что кто-то смотрит на нее с обожанием и страхом одновременно. Больше всего Вере хотелось именно этого. Не любви, а слепого поклонения — почти раболепия, а если обожания, то до рыцарских поединков и страстных серенад под балконом.

В молодости, засыпая в одинокой постели, она страстно мечтала проснуться ослепительной красавицей. Чтобы подруги плакали от зависти, завидев ее лебединую шею, тонкие плечики, головку с профилем тургеневской барышни, скрипичную талию, переходившую в виолончельные бедра, и прочие прелести. А мужчины, ранее едва ее замечавшие, с томительным зовом в глазах наперебой протягивали бы бархатные коробочки с обручальными кольцами и бриллиантовыми ожерельями. Комплименты, цветы, голова кругом от безумной любви…

Но Бог так и не дал ни красоты, ни стати, ни обаяния, или, как сейчас говорят, — шарма. Мужчины, если оглядывались на улице, то чаще всего в недоумении. Дама в странных нарядах — широченных брюках немыслимых расцветок, юбках цыганского покроя и невероятных блузонах больше смахивала на ворону в павлиньих перьях. Но еще чуднее она смотрелась в саронге с иероглифами и драконами или в турецких шароварах с мотней, свисавшей до асфальта. Наряды завершали шляпы с огромными полями, украшенные искусственными цветами, бантами и вуальками. А митенки и перчатки в сеточку стали притчей во языцех у местного бомонда. За глаза над Верой потешались все, кому не лень, но в открытую делать это опасались, зная ее склочную натуру. Так что с обожанием и поклонением дела обстояли из рук вон плохо.

Муж Владимир, известный в области художник, сам нуждался в обожании и периодически устраивал истерики, требуя внимания и любви. Если Вера была в ударе, она охотно одаривала его порцией народного признания, пробивая очередную статью о самородке из провинции. Если же настроения не было, гнала его, как и мать, из дома, после чего какое-то время маялась, много курила, иногда рыдала в подушку, то есть чувствовала себя несчастной и неприкаянной.

Вот и сейчас она взяла в руки зеркало и без особого восторга стала разглядывать свое отражение.

М-да! Сорок лет за плечами, а счастья все нет! Обделил Господь красотой, но отчасти компенсировал ее отсутствие. Живи Вера в столице, несомненно, заткнула бы за пояс тамошних журналюг — мастеров интриг и скандалов, но обстоятельства сложились так, что блистать ей пришлось всего лишь на областном небосклоне. Отчасти в том была виновата мать, которая в свое время не отпустила дочь учиться в столицу. На зарплату библиотекаря она вряд ли потянула бы учебу дочери в МГУ. И Вера с этим смирилась, окончила местный пединститут, но ни дня в школе не работала, устроившись сразу по получении диплома на жалкие гроши в районную газету…

Мать на кухне звенела тарелками, стало быть, обед уже готов. Вера принюхалась. Пахло изумительно! Все-таки мать хорошо готовила, чем как-то оправдывала свое существование.

Поесть, что ли, с горя?

Вера досадливо поморщилась, бросила зеркало на столешницу, с неприязнью покосилась на монитор и, вздохнув, отправилась в кухню.

— Садись, доченька, — засуетилась мать.

Она поставила перед Верой тарелку с борщом и сдернула салфетку с большого блюда.

— Пирожки твои любимые. С луком и яйцом. А к борщу — сметанка деревенская. Кушай! Володенька приедет сегодня?

— Некогда Володеньке! — буркнула Вера и бухнула в борщ ложку сметаны. — Творческий порыв у него. Пишет голых шлюх, оптом и в розницу.

— Как это? — ахнула мать и присела рядом. — Совсем-совсем голых? И ты терпишь?

— А что, на куски их резать, по-твоему? — ответила Вера с набитым ртом и повела рыхлыми плечами. — Я — женщина понятливая. Призвание у него такое — шлюх писать с натуры. Родная жена его на творчество не вдохновляет. Но, глядишь, потом шедевры задорого продаст, купит себе галстук, а мне — шубу. Или две.

Мать покачала головой и пододвинула блюдо с пирожками ближе к дочери.

— Не дело это! — сказала она с осуждением. — Не по-мужски это картинки малевать, а уж похабные и подавно.

Вера отшвырнула ложку, и та брякнулась на пол.

— Тоже мне «картинки»! Что ты понимаешь в искусстве? — заорала она так, что заглушила звук работавшего на улице перфоратора. — И в наши отношения не лезь! Сколько раз просила, я — не маленькая девочка! Разберусь как-нибудь без твоих советов!

Мать испуганно захлопала глазами и прижала салфетку к груди. Губы старухи тряслись.

— Верочка, разве я вмешиваюсь? — пролепетала она. — Я вовсе не имела ничего плохого в виду… Вера! Вера! Куда ты?

Веру вынесло из-за стола. Она с ревом пролетела мимо матери, скрылась в ванной и заперлась изнутри.

— Вера! А борщ? А пироги?

— Подавись своими пирогами! — прорычала Вера. — И оставь меня в покое раз и навсегда!

Она включила душ и с рыданиями стала срывать с себя одежду, затем встала под обжигающие струи воды. Приступ злобы слегка ослаб, но ее продолжало трясти, как в ознобе. Как же она всех ненавидела сейчас! Всех, без исключения!

И в этот момент раздался телефонный звонок.

Мать, приставив ладонь к уху, выслушала крики дочери, которая забыла выключить душ и пыталась переорать звуки лившейся воды.

— Что ты говоришь? Миллион? Два миллиона? А когда конкурс? Ну не надо! Десять процентов и тебе пять? За информацию? Да, не хило вы устроились! Ой, прости, прости! С языка сорвалось! Завтра уже заявку подадим! А деньги я найду! Стопудово! За мной не заржавеет! Но чтоб все чин чинарем!

Вера вылетела из ванной, едва не прибив мать дверью, но ничего не заметила, потому что в это время быстро нажимала на кнопки телефона. Затем поднесла трубку к уху, чтобы услышать знакомое: «Абонент отключил телефон или находится вне зоны действия сети».

— Скотина! — прошипела она в ярости. — Опять нажрался!

И направилась теперь к домашнему аппарату.

Набрала несколько раз номер, но услышала лишь короткие гудки. Вера била в стенку кулаком и почти рыдала от бессилия.

— Ну посмотри на трубку, тварь! Посмотри и положи на рычаг!

Но эти заклинания помогли только поздним вечером, когда трубка наконец отозвалась длинными гудками, а следом Вера услышала голос мужа.

— Чего надо? — спросил он раздраженно. — Какого черта звонишь на ночь глядя?

— Слушай сюда! — гневно заорала Вера. — И включи мозги, если не понял, как это важно для нас! Есть очень выгодный муниципальный заказ, но там будет конкурс. Завтра пойдем добывать деньги, чтобы оплатить заявку.

— А разве это не бесплатно? — проблеял в трубку муж.

— Бесплатно, но для других! — буркнула Вера и пригрозила: — Голову оторву, если вздумаешь напиться!

Метель днем поутихла, но к вечеру снег повалил с новой силой. В свете фонарей, точно в вальсе, кружились огромные белые мухи и, обессилев, медленно падали на утопавший в сугробах город.

Владимир стоял в эркере, сооруженном когда-то из балкона, возле огромного окна и с высоты девятого этажа напряженно следил за тем, что происходило внизу — возле подъезда и во дворе. Он не боялся, что кто-то увидит его в столь неприглядном виде — в трусах и голым по пояс. Свет в мастерской он выключил, как только остался один, а пыльные шторы раздвинул. С улицы, если даже сильно задрать голову, не рассмотреть, что происходит на верхних этажах, а уж вглядываться в темные стекла тем более никому не нужно.

Наблюдая, как падает снег на детскую площадку под окнами, на машины возле подъезда, на деревья, кусты, фонари, Владимир думал, куда могла подеваться его недавняя гостья? Как могла миновать двор незаметно? Прокралась, прижимаясь к стене, под окнами? Глупо и бессмысленно. Гораздо проще рвануть мимо хоккейной коробки, нырнуть в проход между домами и броситься к автобусной остановке, ближе к людям, свету, безопасности. И желательно мчаться во весь дух, если ты чудом, по собственному мнению, вырвалась из цепких рук безумца, да еще в полицию заявить, для полного счастья.

Он шепотом выругался. Только ментов ему не хватало! Но, может, и на этот раз обойдется, ведь та, что прокусила ему руку неделю назад, тоже грозила полицией, правда, угроз не сдержала. Надо признать, он и сам виноват: зачем было сразу, без объяснений, без подготовки предлагать обнажиться даме за сорок? Но, черт побери, очень уж она была соблазнительна, с великолепной грудью и пышными, словно выточенными на токарном станке, бедрами.

Владимир провел языком по пересохшим губам и перевел взгляд в глубь мастерской, где белели холсты. На них темными пятнами проступали женские образы. Все это эскизы, наброски к будущему полотну — картине всей его жизни. Квинтэссенции ума, души и рук творца, альфы и омеги его существования, экстракта из его чувств и ощущений. И, конечно же, страданий…

Чего скрывать, мучился он изрядно, в какие-то минуты изводился от осознания своей бездарности, в другие, что не выдержит искушения и сломается в тот самый миг, когда, казалось, все уже предрешено… А еще его посещали страхи, безотчетные и внезапные, отчего Владимир покрывался холодным потом, руки тряслись и не могли удержать кисть. И поэтому, наверное, он все чаще и чаще прикладывался к бутылке, заливал алкоголем то, что втайне терзало и подтачивало его душу.

Он еще раз окинул взглядом двор. И чего, спрашивается, он паникует, торчит возле окна, как одинокий тополь? Ничего страшного не произошло! Ну, приобнял за талию, ну, коснулся груди… Что в этом преступного? В полиции лишь посмеются. Впрочем, дама — не дура, зачем ей огласка? Наверняка держала в секрете, что подвизалась в натурщицах…

Владимир помрачнел и нащупал кофейную чашку с остатками водки. Сделав глоток, поморщился, поставил чашку на подоконник, но промахнулся, и она, грохнувшись на пол, разлетелась вдребезги. Хотел было собрать осколки, но махнул рукой. Обойдется! Завтра придет Лидочка и все подберет. Лидочка на все согласна: наводить порядок в мастерской, мыть грязные пепельницы, кисти, грунтовать холсты, вдыхать запахи растворителя, табачного дыма и перегара, бегать за бутылкой в ближайший гастроном, варить пельмени в закопченной кастрюльке на старой плите. И все ради того, чтобы лишний раз побыть рядом с учителем. Она была молчаливой и старательной, а круглые кукольные глаза на гладком, как у пупса, лице смотрели на Владимира преданно и с восхищением. При взгляде на его полотна они загорались восторгом, и Лидочка вполне искренне выдыхала: «Владимир Маркович, вы — гений!»

Гений? Владимир Кречинский тяжело вздохнул. Эта дурочка, возомнившая себя художником, тем не менее понимала его, как никто другой. Поэтому он терпел ее рядом и даже научился не слышать сдавленного сопения за спиной, когда работал над полотном.

Над полотном? Он снова вздохнул. Работы впереди непочатый край. Для будущей картины требовалась масса эскизов, набросков, а натурщиц не хватало. Нет, ему не приходилось долго упрашивать женщин, чтобы пришли позировать. Все эти дамы, так или иначе, о Владимире Кречинском слышали, бывали на выставках, читали статьи в газетах и почти немедленно соглашались навестить его в мастерской. Им было лестно и жутко интересно, почему выбор художника пал именно на них, но Владимир и сам не знал почему. Просто муза вилась над ухом, надсадно зудела, тыкала пальцем в сторону той или иной фемины и умоляла: «Возьми ее! Именно ее!» И он не сопротивлялся, вмиг понимая, что только лицо и тело очередной избранницы способны оживить холст, на котором валькирии будут летать над полем боя, подбирать души павших храбрецов и переносить их в Асгард — небесную крепость скандинавских богов.

Там, в волшебном замке Валгалле, где кровля из чистого золота и свет дают не лампы, а обнаженные мечи, от зари и до заката воины участвуют в поединках и турнирах, готовясь помочь богам защитить небесный город от великанов. Затем они прекращают сражение и вместе с богами усаживаются за пиршественные столы. Валькирии прислуживают им, подносят мясо бессмертного вепря и никогда не пустеющие рога с хмельным медом…

Владимир маялся и никак не мог решить, изобразить ли валькирий на поле боя, или больший успех вызовут их живописные утехи с бесстрашными воинами в Валгалле. Но в последние дни все больше склонялся ко второму варианту. Темные мысли грызли мозг, ввинчивались штопором в черепную коробку, неприятное томление мешало сосредоточиться.

Подтянув ветхие «семейные» трусы, Владимир поскреб вялую грудь, заросшую седыми волосами, прихрамывая, прошлепал босыми ногами к холсту и схватился за кисть — так утопающий хватается за проплывающее мимо бревно.

Лицо его покраснело, лоб вспотел, в уголках губ скопилась слюна. Он в исступлении работал и работал кистью, покрывая полотно жирными небрежными мазками, словно швырял на холст свое безумие, сквозь которое проступал лик женщины… Той, последней, что ускользнула от него сегодня и не позволила завершить образ прекрасной и воинственной валькирии, не исполнившей волю грозного Одина.

Владимир отступил на пару шагов, окинул взглядом портрет женщины в сверкающих доспехах, которые лишь условно прикрывали пышное тело, и с досадой бросил кисть на столик, заставленный пустыми пивными бутылками. Огурцы в стеклянной банке подернулись белесой плесенью, горку почерневшей жареной картошки на сковороде венчал окурок, а в консервной банке из-под шпротов покоилась зажигалка, которую он напрасно искал утром.

Замысел картины он вынашивал давно, но с исполнением не получалось. Поначалу он хотел писать валькирию с Веры, но, как ни старался, ничего не выходило. Одутловатое, тонкогубое лицо жены и ее коротконогая коренастая фигура никак не вязались с образом отважной воительницы. В отчаянии он отложил проект в долгий ящик, пока неожиданно муза не подсказала ему решение.

Валькирий должно быть много. И все — очень разные!

Первой натурщицей стала молоденькая тренер по фитнесу. Ее не пришлось долго упрашивать. Девушка не стеснялась своего тела и с готовностью его демонстрировала. Лицо и фигура этой хорошенькой брюнетки стали своеобразным ориентиром, определяющим общее настроение картины, ее смысловую нагрузку.

Затем появилась жилистая блондинка — продавец табачного киоска, следом — молодая женщина, которую он приметил в супермаркете. Та сразу согласилась позировать, но потребовала тысячу рублей за сеанс без постели, а ежели с постелью, гонорар увеличивался до трех тысяч. Тысячу заплатила Лида, крайне возмущенная этим обстоятельством, и выставила девицу за дверь. На смену ей пришла миловидная сотрудница пенсионного фонда, а совсем недавно, уже после Нового года — работница железной дороги… Она-то и прокусила ему руку до крови…

Владимир сплюнул на грязный пол и мрачно выругался. Дура! Для чего, спрашивается, приперлась? Не девочка уже, чтобы стесняться нагого тела! Где ей понять, что он — художник! И ему нужно коснуться, почувствовать, ощутить… Но некультурной девке, ничего не смыслившей в живописи, было все равно, что он мог смотреть на женское лицо, как на горы или на море, часами. Ведь женщина — лучшее произведение природы. И все в ней неповторимо прекрасно! Глаза, губы, волосы, ушко, выглядывающее из-под них, шея, грудь… И кожа — бархатная или шелковистая, и тепло от нее, и легкий аромат духов, смешанный с запахом здорового тела…

Но все эти образы были наметками второго плана, фоном для главной героини — валькирии Сигрдривы. Верховный бог викингов Один лишил ее права участвовать в битвах в наказание за то, что, повинуясь чувству любви, она отдала победу в бою не тому воину. Суровый бог погрузил ее в сон и окружил огненным кольцом, и никто из смертных не мог его преодолеть. Только отважный воин Сигурд сумел пройти препятствие и своим поцелуем разбудить прекрасную деву. Владимир подумывал назвать картину «Валькирия в огне». Но Сигрдрива среди местных дев никак не находилась.

Накануне Нового года Вера правдами и неправдами заполучила приглашение на губернаторский бал. Пришлось брать смокинг напрокат, подстригать бороду, а изрядно отросшие волосы стягивать в «конский хвост». Владимир на подобных приемах чувствовал себя не в своей тарелке, но Вере, хлебом ее не корми, дай потереться среди местной знати. Гости губернатора недоуменно косились на странную даму в платье «а-ля рюс», в котором она смахивала на самовар, расписанный под хохлому, пожимали плечами и старались держаться от нее подальше. Но Вера, кажется, нисколько не переживала по этому поводу, лезла в разговоры, которые ее не касались, порывалась кокетничать с местными олигархами и даже пыталась пригласить губернатора на танец, но ее невежливо оттеснили в угол и посоветовали знать свое место. Да еще пригрозили отнять фотоаппарат, если она им воспользуется.

Владимир сразу пристроился к столу с закусками и алкоголем и, улучив момент, быстро, один за другим, опрокинул пару стаканов виски, сдобрив их армянским коньяком. Согрев душу, он несколько успокоился, обвел взглядом зал и увидел неподалеку жену известного богатея, красавицу Юлию Быстрову — бывшую журналистку, которую Вера жгуче, всеми печенками ненавидела.

Сердце его встрепенулось и свалилось вниз, куда-то в область коленей. Сама Сигрдрива держала в руке бокал с шампанским и наблюдала за Кречинским с ироничной усмешкой. Едва передвигая ноги, он направился к ней и, одергивая слегка короткие рукава смокинга, предложил Быстровой стать героиней его нового полотна, в перспективе — шедевра.

— Вы изумительный человек, Владимир! — произнесло надменно земное воплощение Сигрдривы. — Сначала деньги выпрашиваете на выставку, затем ваша супруга о наших салонах гадости пишет. А сейчас, под коньячок, хотите втянуть меня в какую-то мутную аферу? Не пройдет, сударь мой! Ищите героинь в других местах!

— Я всего-то предложил пару раз попозировать, — холодно ответил Владимир.

— Много чести позировать халтурщикам от искусства! — Глаза Юлии полыхнули огнем, и он отшатнулся, зная о ее способностях испепелять человека словом и взглядом.

После он долго корил себя, что подошел к этой змеюке без подготовки. Видно, виски притупило чувство опасности. А он мог бы многое сказать, если бы не косноязычие, вызванное алкоголем. У кого-то алкоголь порождал поток красноречия, а Владимир, наоборот, впадал в ступор, не мог связать пару слов, и, чтобы забыть об унижении и насмешливых улыбках, вновь и вновь напивался мертвецки, в хлам, до белой горячки. Ну почему так бывает, вроде хочешь поведать женщине самое сокровенное, но нужных слов не хватает, и произносишь банальное, как она прекрасна, великолепна, ослепительна. Только все это не то, потому что язык не способен вместить все слова, которые могли бы описать истинную красоту женщины. Лишь женский портрет обладает подобной силой. Но и здесь не все подвластно кисти художника. Женщину нужно понимать, а для того мало таланта, мало техники, нужны вкус и чутье…

Но, удирая от Быстровой, он там же, на приеме, столкнулся с другой женщиной, не менее красивой, но более уступчивой, чем бывшая журналистка. Она быстро поняла, что к чему, и согласилась позировать вечерами, так как днем состояла на государственной службе. Единственно, не назвала свое имя, но оно мало интересовало Владимира. Он уже был одержим ею. И едва дождался конца новогодних праздников, после которых она появилась в его мастерской, ни дать ни взять, королева в хижине бедного живописца.

С той поры сеансы позирования проходили чуть ли не каждый вечер, затягивались не на один час, а женское лицо на холсте становилось все более и более живым и выразительным. Неудивительно, что в какой-то момент Кречинский почувствовал себя Пигмалионом, не совсем понимая, то ли он оживил Галатею, то ли она пробудила его ото сна.

Работа близилась к концу, когда Владимир робко попросил свою богиню открыть грудь. И женщина, нисколько не смутившись, спустила с плеч махровую простыню, в которую куталась во время сеансов, обнажая по мере надобности то плечо, то красивое бедро. Реакция Владимира была почти первобытной, будто камертон, настроенный в лад с его нервной системой, заставил все инстинкты сработать на форсаже, включил адреналин и вздыбил каждый волосок на коже. Художник отбросил кисть, на ходу стянул с себя длинную рабочую блузу и бросился к натурщице. Она вскрикнула от неожиданности, попыталась оттолкнуть, но запуталась в простыне и едва не свалилась на пол.

Владимир обхватил ее за талию и потащил к продавленному дивану, накрытому протертым до дыр выцветшим пледом. Но женщина уже пришла в себя. Хрупкая на вид, она оказалась сильнее, чем он думал. Ловко вывернувшись из его рук, недолго думая отвесила крепкую пощечину, а когда он попытался ее удержать, ударила кулаком под ребра, отчего он сложился пополам, рухнул на диван и, хватая ртом воздух, с трудом отдышался. Женщина в это время быстро оделась, сорвала шубу с вешалки и бросилась вон из мастерской.

Бормоча ругательства, Владимир погасил свет и с трудом, но добрался до эркера. И вовремя, чтобы разглядеть в свете дворового фонаря, как его Галатея выскочила из подъезда. Полы шубы развевались на ветру. Женщина накинула на голову шарф, и, словно почувствовав, что на нее смотрят, вдруг обернулась, уставилась взглядом, казалось, прямо в лицо Владимиру и резко выбросила вверх руку с оттопыренным средним пальцем. Он невольно отшатнулся назад и в этот момент потерял ее из виду…

Владимир обвел тусклым взглядом свое незавидное обиталище: вылинявшие обои, закопченный потолок, заплеванный пол. Ярость ударила в голову. Где же Лидочка?! Почему не пришла? Водка закончилась накануне, и он терпел (несколько глотков не в счет), не пил, ради прекрасной незнакомки, как оказалось — напрасно! Но сейчас требовалось выпить! Немедленно! Только лишь денег не было совсем! И Лидочки не было!

Рыча и грязно ругаясь, он потянулся к лежавшему на столе телефону, но потерял равновесие, уронил стул. Телефон упал на пол, развалился на части, а аккумулятор и вовсе отлетел под диван.

— А-а-а, чтоб тебя! — рявкнул Кречинский, подхватил заляпанную краской табуретку и принялся крушить направо и налево все подряд: посуду, бутылки, жалкое подобие мебели. Пострадали даже подрамники. Единственное, чего он не коснулся в припадке ярости, — наброски и эскизы будущей картины. Хотя некоторые ему очень хотелось порвать на куски…

Обессилев, он свалился на диван, уткнулся лицом в подушку, но тут зазвонил домашний телефон. Трезвонил он долго и требовательно. Владимир с трудом поднялся и взял трубку, в которой тотчас заверещал женский голос. Вера! Она что-то кричала ему в ухо, но он плохо понимал, что именно. В этом голосе сконцентрировалось все самое худшее, что было в его жизни: некрасивая и склочная жена, полоумная теща, которая все жила и не собиралась помирать, вечное безденежье и жалкие перспективы на будущее.

— Хорошо, понял! — Он наконец сумел вклиниться в поток звуков, исторгаемых трубкой. — Скажи, куда подойти? — и через пару мгновений опустил трубку на рычаг.

А еще через какое-то время уже крепко спал на диване и видел во сне нагую красавицу валькирию, которая неистово отдавалась ему на медвежьих шкурах в чертогах Валгаллы.

Владимир стонал, скрипел зубами, хватался за спинку дивана, затем затрясся, как в лихорадке, сник и затих, а вскоре разразился могучим храпом.

— Ты несносный человек, Кречинский! — Вера утомленно откинулась на спинку стула и обмахнула лицо папочкой для меню. — Я полночи не сплю, поднимаюсь затемно, еду через весь город, чтобы объяснить очевидное, а ты включаешь тормоз и пытаешься убедить, что ты умнее меня? Какие, к черту, валькирии? Что за Валгалла? Ты бредишь, дорогой? Кому они нужны, спрашивается? Ты что, в Швеции живешь или, как ее, в Норвегии? Выгляни в окно! Как эта страна называется?

Владимир скривился, поднес чашку к губам и с шумом втянул остывший кофе.

— Что за гадость? — произнес он с омерзением и поставил чашку на стол. — Знаешь, что с утра я эту бурду не пью!

И с тоской посмотрел в сторону барной стойки. Но было слишком рано, и алкоголь еще не продавали.

— В курсе я, в курсе, что мы пьем по утрам! — рассердилась Вера. — Но ты мне нужен трезвым, поэтому выпьешь кофе ровно столько, сколько нужно, чтоб прочистить мозги. Пойми, наконец, придется расписывать фойе и фронтон Центра народного творчества! Должна быть концепция, в которую твои валькирии не вписываются! Нужны национальные мотивы, понимаешь? Пантеон славянских божеств, как тебе?

— Неплохо, — вздохнул Кречинский, — но я совсем не в теме! Притом у меня лишь заготовки, женские портреты, карандашные эскизы, кое-какие этюды… Конечно, все это можно приспособить, пересмотреть, привязать к идее, поменять замысел, но это ж халтура получится! Вера, как ты не понимаешь!

Ему страсть как не хотелось расставаться с девами-воительницами и так вот сразу, сплеча, покончить с заветной темой. Сколько лет он ее вынашивал, пестовал, и на тебе! Явилась Вера и все порушила!

— Веронька! — Он льстиво улыбнулся. — С чего ты решила, что мои валькирии не понравятся худсовету, а славянские богини понравятся?

— Дурак ты, Кречинский! — Лицо жены пошло пятнами — верный признак скорой истерики. — Ты в каких небесах витаешь? Сейчас модно быть патриотом! Как ты не врубаешься? Пусть твои валькирии — шедевр из шедевров, но это не наш эпос, не наши легенды. Русский размах, богатыри, березки, православие — духовные скрепы, а не твои полуголые бабы!

— Скрепы, говоришь? — Кречинский с тоской посмотрел на дно чашки. Сплошная черная гуща, беспросветная, как его жизнь. — Что-то я не пойму, как сочетаются православие и языческие богини?

— Володя! — Жена грозно свела брови на переносице. — Не трепыхайся! Я сегодня из тебя все соки выжму! До обеда мы должны еще деньги найти! Пойми, совсем не обязательно подавать их как языческих богинь. Это аллегория! Жизнь во всей ее красоте через женские образы. Думаешь, я зря в Интернете до трех ночи сидела? Глянь, все распечатала! Тут полно информации о древнеславянских верованиях, даже кое-какие картинки есть. Одних богинь с десяток наберется!

И принялась передавать ему бумажку за бумажкой, не переставая говорить:

— Вот Девана! Очень мощный образ! Молодая, красивая, сильная! Типа амазонки с луком в руках. Покровительствовала охотникам и всему лесному миру! Одевалась в шкуры животных, а на голове носила шапку из волчьей или медвежьей головы.

Кречинский с неохотой придвинул к себе бумаги и принялся рассматривать их со скептической усмешкой на синих губах, покрытых белесой корочкой.

Вера этой усмешки не заметила и продолжала с воодушевлением:

— Или Кострома. Вышла замуж за Купалу, когда же богам открылась истина, что Купала — родной брат Костромы, молодые взялись за руки и бросились с обрыва в реку. Купала погиб, а Кострома стала первой мавкой — прекрасным, но злобным созданием. В лунные ночи мавка принимала облик прекрасной девушки и караулила у берега молодых парней. Понимаешь, Кострома — это образ трагической, но искренней и нежной любви. Символ девичьей чистоты и природной женственности.

Супруг в этот момент оторвал взгляд от бумаг и устремил его вновь в направлении бара. Там ничего не изменилось. Бармен отсутствовал.

— Ты меня слышишь? — с негодованием спросила Вера. — Даже не смотри, денег на выпивку не дам!

— Ну хоть пару глотков! — Голос художника осип, и он едва сдерживал дрожь в руках. — Трубы горят!

— Ладно! — Вера неожиданно подобрела. — Определим фабулу росписи, и куплю тебе шкалик, но при условии, что выслушаешь меня внимательно! Учти, у нас совсем мало времени.

И забубнила снова:

— Смотри, вот Мара — богиня зимы и смерти. Жила во дворце из чистого небесного льда, и ей подчинялись все духи холода и зимы. Водила дружбу с Ягой, женой Велеса. Отдавала Яге души людей, а Яга взамен позволяла ей спускаться в Навий мир, в который, по Сварожьим законам, ни бог, ни живой человек не имели хода. Мара — одна из трех богинь, рожденных из искр, что сыпались от ударов молота Сварога о предвечный камень Алатырь…

Голос Веры звучал монотонно, за окном умирало серое утро, и Кречинского неумолимо тянуло в сон. Но строгий окрик жены вернул его в реальность.

— Что у тебя с лицом? Краше в гроб кладут! Ты понимаешь, идиот, это ж классная задумка! Просто чудо, а не задумка! Так что засунь своих валькирий в задницу и забудь о них на ближайшее время!

— Про валькирий я уже слышал! — огрызнулся Владимир. — Единственно, не тебе, а мне придется эту идею воплощать. Может, Ягу с твоей мамы написать?

— Оставь маму в покое! — взвилась Вера. — Если упустишь этот заказ, я порежу тебя на куски и выброшу собакам. Два миллиона на кону, а он ломается, острит! Не в вашем положении, сударь, разбрасываться такими деньжищами!

— Вера, — Кречинский молитвенно сложил ладони, — не будь наивной! Заказ уйдет в Союз художников. Наверняка к этим малярам Байлагашеву или Зиновьеву. Один — председатель Союза, другой — народный художник России! А я всего лишь заслуженный работник культуры в областном масштабе, да к тому же не член их Союза.

— Не член? — Глаза Веры чуть не вылезли из орбит. — С каких это пор? Почему ничего не знаю?

— Ну это еще со времен «Святогора»! — Кречинский отвел взгляд в сторону. — Они мне обструкцию устроили из-за той хвалебной статьи, что вышла в «Российской газете»! Ты ж сама ее написала под псевдонимом! А потом скандал с репродукцией на пачке пельменей…[3] Обвинили во всех смертных грехах! Словом, поругались, чуть не подрались, и я сказал, что больше моей ноги там не будет!

— То-то я смотрю, тебя перестали на официальные тусовки приглашать! — Вера презрительно скривилась. — Ничего, мы этот вопрос быстро уладим! Вот им вместо заказа! — и сложила крепенький кукиш из унизанных кольцами пальцев.

Затем посмотрела на часы:

— Еще с полчаса посидим и нанесем визит Сотниковой. Она в офис к одиннадцати приезжает.

— К Сотниковой? В автосалон? — поразился Владимир. — Зачем? Ты вздумала машину купить?

— Шутишь? — Вера покраснела от негодования. — Какая машина? Деньги будем просить на взятки чиновникам! Кто первым им триста тысяч в клюве принесет, тот заказ и получит!

— Триста тысяч? — Владимир поперхнулся слюной от неожиданности. — Кто ж тебе такую сумму за здорово живешь подарит?

— Подарит — не подарит, сейчас не это самое главное! Заказ получим, с одного аванса с долгами рассчитаемся! И не бери в голову! С мадам Сотниковой я сама договорюсь. Твое дело — сидеть и помалкивать в тряпочку! А пока слушай про богинь и кумекай, что в заявке напишешь!

Вера снова уткнулась в бумаги:

— Леля, Лада и Макошь — воплощения Живы, то есть самой жизни. Леля — молодая и беззаботная девушка, девочка-весна. Лада — образ женщины, которая готова к замужеству. Макошь — апофеоз женственности, материнства. Запомни, Кречинский, славянские богини наполняют мир теплом, добротой и любовью. Это возвышенные образы, в отличие от твоих похотливых баб — валькирий.

— Ну да, особенно образ Яги возвышенный, — не выдержал Кречинский. — Или этой, как ее, мавки Костромы, или Мары, подружки Яги. Ты думаешь, эти странные особи впишутся в интерьер Дома народного творчества? Они скорее для крематория подходят!

— Ничего, мозгами пошевелишь и впишешь! — рассердилась Вера. — У меня голова другим забита: как раскрутить Сотникову на деньги! — и посмотрела на часы. — Вставай, горе мое, пора ехать!

— А шкалик?

— У Сотниковой завсегда найдется и выпить, и закусить!

На этой бодрой ноте супруги покинули кафе, оставив под пустой кофейной чашкой смятую сторублевку.

Посетителей она не ждала и видеть их отнюдь не желала, но когда секретарь сообщила, кто сидит в ее приемной, Мария подумала, что само провидение подкинуло ей способ решить одну из проблем. По этой причине Веру Гаврилову и Владимира Кречинского она встретила радушно.

— Верочка, какими судьбами? — воскликнула она обрадованно.

Правда, из-за стола не поднялась. Не того поля ягоды заявились в ее кабинет, чтобы бросаться к ним с объятиями. Да и повод для визита журналистки и ее пропойцы мужа легко угадывался.

— Присаживайтесь, — кивнула Мария в сторону диванчика и двух мягких кресел.

Кречинский тут же плюхнулся на диван, откинулся на спинку и, закинув ногу на ногу, принялся с интересом разглядывать винтажный бар в форме глобуса.

Вера взгромоздилась рядом на кресло, пристроила большую сумку на колени и окинула кабинет жадным взглядом.

— Как тут стильно у вас! — сказала она и облизала губы. — И салон — просто загляденье. Все сверкает! И персонал, сразу видно, вышколенный! Чувствуется рука опытного руководителя!

— Мне очень нравится ваше лицо, — вдруг перебил ее Владимир. Мутный взгляд его несколько просветлел. — Я сейчас работаю над эпическим полотном, и прошу, даже умоляю вас о нескольких сеансах позирования…

— Володя невероятно талантлив, вы же знакомы с его творчеством! — торопливо вклинилась Вера, заметив, что губы Марии дрогнули в едва заметной усмешке. — Его полотно реально порвет прежние представления об изобразительном искусстве. Художественный мир встанет на дыбы!

«Уж сколько этих полотен упало в бездну! — подумала Мария. — А мир не перевернулся и на дыбы вставать не собирается. Господи, опять пришли, побирушки, деньги просить!»

Марии уже не раз приходилось сталкиваться с Гавриловой. Однажды она опрометчиво согласилась спонсировать выставку ее мужа, хотя считала его весьма посредственным художником, затем заказала ей рекламную статью, как оказалось, совсем неплохую, но, к сожалению, абсолютно бесполезную, а с полгода назад помогла проникнуть на одну закрытую тусовку, где собирались сливки общества. Вспоминать о последнем благодеянии Мария не любила. Гаврилова кружила над бизнесменами, точно канюк над курами, и в попытках вырвать кусок пожирнее набивалась к солидным людям в друзья, не к месту хихикала и кокетничала. Мария пришла в ужас от ее ужимок и смешков, поэтому весь вечер держалась на расстоянии и делала вид, что мелкую интриганку в нелепом наряде в приличное общество ввел кто-то другой.

Кречинский тоже пытался пару раз выжать из Сотниковой деньги, но в искусстве плести ловчие сети заметно уступал жене, клянчил приличные суммы крайне грубо, а получив отказ, бил себя в грудь кулаком и вопил, что плебеям гениев не понять. Последний раз, в стельку пьяный, выкрикнул это в лицо заместителю губернатора и тут же был выдворен из областной комиссии по охране культурного наследия и памятников архитектуры.

Не пребывай Мария в растрепанных чувствах, эта сладкая парочка не проникла бы в ее салон дальше порога, но именно сейчас пакостница Гаврилова была ей нужна позарез. Потому Мария подавила в себе желание вызвать охрану и скупо улыбнулась.

— Да, эпическое полотно — это очень интересно! — произнесла она и добавила голосу толику теплоты: — Чай, кофе или, может, чего покрепче?

— От коньячка не откажусь! — Кречинский выпрямился и довольно потер ладони. — С лимоном или без оного — никакой разницы!

Вера метнула на мужа негодующий взгляд и жеманно потупилась.

— Ой, право, не стоит беспокоиться!

— Какое ж тут беспокойство? — отмахнулась Мария, нажала кнопку вызова на телефоне и приказала: — Катя! Три кофе… Кофе, говорю, свари! Все по первому классу дорогим гостям!

Разлить коньяк предложила Владимиру. Тот живо направился к бару и с видом знатока принялся рассматривать бутылки. Выбирал недолго и предпочел, естественно, самый дорогой напиток. Мария обвела его скептическим взглядом. Смотри-ка, алкаш запойный, а все из себя аристократа корчит! Неопрятный, неухоженный! Седеющие волосы стянуты в конский хвост, борода не подстрижена, не расчесана. И пуховичок, она с порога заметила, давно требует замены, и свитер на локтях вытерся, и ворот растянут. Шарф завязан якобы небрежно, на самом деле узел едва маскирует большую дыру, прожженную сигаретой…

Мария спустила взгляд ниже. Нет, не смотрит Верка за мужем! Не следит за одеждой. Джинсы в плохо застиранных пятнах краски, лоснятся на бедрах, обвисли… А ведь, по сути, крепкий еще и где-то симпатичный мужчина. Конечно, если отмыть, причесать, приодеть…

«О нет! Какой он мужчина? — одернула себя Мария. — Не о том думаешь, матушка! Вон губы пересохли, руки дрожат, значит, с похмелья. Надерется сейчас на старые дрожжи, эвакуатором из кабинета не выдернешь! Эх, никчемные люди, пустые!»

Вера тем временем пила кофе, манерно оттопырив мизинчик и сложив губы в трубочку. Между глотками она успевала вещать о гениальных задумках, которые невозможно воплотить без денег, и о том, что вложение финансовых средств в искусство гораздо выгоднее, чем торговля нефтепродуктами.

— А как у вас дела идут? — наконец спросила Вера и льстиво добавила: — Я вижу, все в порядке! Такие машинки красивые…

«Машинки» взбесили Марию окончательно. На прошлой неделе у нее сорвалась продажа «машинки» марки «Мазератти» за двести тысяч долларов. Потенциальный покупатель, молодой элегантный мужчина с тонкими чертами лица и манерами записного эстета, на деле оказался подпольным торговцем спайсами. И накануне заключения сделки его арестовала полиция, о чем Мария узнала из вечерних новостей. Ярости ее не было предела. На продажу «Роллс-Ройса», стоившего в четыре раза дороже, она боялась даже надеяться. Вернее, боялась потенциальных покупателей, трех мрачных мужчин с Кавказа, которые исправно появлялись в салоне, крутились возле автомобиля и интересовались, не сбросила ли хозяйка цену. От жителей гор можно было ждать чего угодно, это Мария знала еще с девяностых, когда схожие абреки нагло забрали прямо из салона три «БМВ». Муж даже не пикнул и ей запретил кому-либо рассказывать о том инциденте. Поэтому недолго думая Мария грустно сообщила:

— Неважно, честно говоря! Сами понимаете, кризис. Людям не до роскошных машин. И потом, Верочка, у меня столько недругов, столько недругов, если бы вы только знали!

И с удовольствием отметила, как вытянулось лицо Гавриловой.

«Ну, хватай крючок, акула пера, хватай! — усмехнулась про себя Мария. — Если не предложишь сейчас профессиональные услуги, я сожру и свою, и твою шляпы!»

— Я заметила, — изрекла Вера с самодовольным видом. — И очень удивилась, как вы допустили, чтобы напротив вашего салона рекламировали шарашкину контору конкурента? К тому же у вас дорогие и престижные авто! А у Беликова? Тьфу! Ерунда японская!

«У тебя и японской ерунды нет! — с веселой злостью подумала Мария. — Пешочком ходишь, да на маршрутке трясешься!»

Но мысли свои не озвучила, а Вера, воодушевленная ее откровенностью, продолжала возмущаться:

— Да еще заказал баннеры с женой в полуголом виде, чтобы мужики пялились и слюни пускали! Боже, какой моветон! Я бы никогда на такую пошлость не решилась!

Оценив взглядом отекшее лицо и несуразную фигуру, Мария представила Веру полуобнаженной на баннере и едва не подавилась от смеха, закашлялась и опустила взгляд в стол. Но тут в кабинет по-свойски без стука вошел Ваня и, не заметив посетителей, шагнул к ее столу и радостно сообщил:

— Тетя Маша, я твой ноутбук починил!

Увидел Веру, Кречинского и сконфузился:

— Простите, Мария Ефимовна! Я не знал, что вы заняты!

Щеки его порозовели, голубые глаза смотрели растерянно, словно он совершил самый негодяйский поступок в своей жизни и теперь не в силах его исправить.

«Совсем еще ребенок, — с нежностью подумала Мария. — Единственное родное существо, добрейшее создание, мордаха херувима с рождественской открытки!» И вздохнула. Хоть в этом судьба ее не обделила. Будет кому в старости водички подать…

И ласково улыбнулась.

— Спасибо, дорогой! Поезжай домой! Там Клава какой-то суп необыкновенный приготовила и, кажется, гуляш…

Похоже, последняя фраза смутила Ваню окончательно. Он покраснел, стушевался, буркнул:

— Хорошо, Мария Ефимовна, но я в институт. До вечера. У нас семинар сегодня! — и выскользнул за дверь.

Вера проводила его любопытным взглядом. Кречинский снова подлил себе коньяку и, похоже, в беседу встревать не спешил.

— Племянник мой! — с улыбкой пояснила Мария. — Очень хороший мальчик. Через год наш университет заканчивает, и у меня в салоне подрабатывает. Программист, дизайнер и этот, как его? Системный администратор. Умница! Не пьет, не курит! Воспитываю после смерти сестры с двух лет. Теперь единственная опора в жизни!

— Симпатичный паренек! Интеллигентный! — похвалила Вера и, чтобы не сбиться с курса, уточнила: — Ваши недруги… Я правильно поняла, вы салон Беликова имели в виду?

— Они меня травят, Верочка, понимаете? Травят самым натуральным образом! Хотят выжить из бизнеса! — Мария судорожно перевела дыхание. — Знаете, что они сделали накануне Нового года?

Если Вера и знала, то виду не подала, и громко ахала, когда Мария рассказывала о сугробе на проезжей части, о сорванной акции и о миллионных убытках. Распаляясь все сильнее и сильнее, Сотникова пошла пятнами и уже почти кричала от негодования.

— Эта дрянь хотела бы пустить меня по миру! Но не на ту напала!

Она с размаху опустила кулак на столешницу.

Широкий золотой браслет с крупными сапфирами соскользнул с руки на красивое блюдо под графином. Оно разлетелось вдребезги, но графин не пострадал. Сотникова на мгновение застыла, уставившись на осколки. И тут сильный спазм перехватил ее горло. Она снова закашлялась, налила себе воды из графина и принялась пить большими глотками. Гортань некрасиво дергалась, руки дрожали, вода расплескалась на платье.

Вера наблюдала за ней с приоткрытым ртом, словно гриф в ожидании, когда жертва испустит дух, и точно так же поворачивала голову, чтобы не выпустить Марию из виду.

Сотникова с раздражением смахнула воду носовым платком, затем схватила со стола браслет и с трудом застегнула его на запястье.

— Черт! — сказала она скорее себе, чем кому-либо. — Застежка совсем ослабла, а поменять времени нет! — и обратила свой взор на Веру. — Сам Беликов, во всяком случае, раньше играл честно. А Быстрова — барракуда, вцепилась, не отбиться. Вы ведь знакомы с ней, Верочка?

Вера пожала плечами. Знакомы ли они? Ну кто бы сомневался!

Когда ты трудишься в одной отрасли, бываешь на пресс-конференциях, брифингах и на всякого рода официальных мероприятиях, трудно не пересекаться с корреспондентами, редакторами местных изданий, даже с фрилансерами и известными блогерами. Все они вкалывают на общей информационной пашне, кочуют из редакции в редакцию, выдают в эфир или в газете одни и те же новости, комментируют одни и те же события. Быстрова не была исключением. Она долго работала в городской вечерке, затем перешла в рекламный еженедельник. Позже известный в городе богатей Бортников пригласил ее в глянцевый журнал. Когда тот загнулся, пошли слухи, что муж запретил Быстровой заниматься журналистикой. Вера испытала мстительную радость от того, что гламурная выскочка наконец исчезнет с городского медийного пространства.

Но торжествовала она напрасно. Звезда Юлии, как оказалось, закатилась ненадолго, чтобы вскорости воссиять намного ярче. Быстрова стала еще более влиятельной и востребованной.

Перед ней лебезили, ей кланялись и целовали ручки редакторы газет и телеканалов, потому что автосалон не скупился на рекламу в средствах массовой информации. А реклама в наши дни — это, как понимаете, приличные зарплаты, достойные машины, дорогие рестораны, отдых на престижных курортах…

В тощие для кошелька времена Вера дважды приходила наниматься к ней на работу, и оба раза ей высокомерно отказали. Владимир также наведывался к Валерию Беликову с просьбой о спонсорстве. Но тот за просто так деньги не раздавал и взамен попросил расписать стену своего книжного магазина портретами писателей или героев классических произведений. Кречинский отказался, наябедничал жене, а Вера, в отместку, опубликовала статью, в которой намекнула на теневые стороны книжного бизнеса господина Беликова.

То ли Вера переоценила свои возможности, то ли владелец книжного магазина ни для налоговиков, ни для прочих надзорных органов особого интереса не представлял, но в итоге снаряд, завывая, пролетел мимо и не оставил даже царапины на деловой репутации Валерия.

Но эта выходка дорого стоила самой Вере. Дурная слава конъюнктурной и жадной писаки затмила все прежние заслуги, и Вера почувствовала: здесь не обошлось без Быстровой. Имиджевые статьи прекратили заказывать совсем, во время избирательной кампании от ее услуг отказались даже давние клиенты. Естественно, щедрые гонорары уплыли в другие карманы. С откровенными аутсайдерами выборной гонки у Веры хватило ума не сотрудничать, потому что учла печальный опыт прошлых лет: проигравший забывает расплачиваться со своей командой. Заказы на оформление городских зданий и учреждений тоже стали поступать реже, деньги на выставки давали все с меньшей и меньшей охотой, пока и этот источник не пересох совсем.

Зато у четы Беликов-Быстрова все шло, как по маслу. Забросив неперспективный книжный бизнес, они стали торговать автомобилями, отдыхали на модных курортах, попросту купались в деньгах. На официальных мероприятиях Юля, еще в бытность свою шеф-редактором «Взгляда», демонстрировала то дорогую шубу, то сногсшибательное колье, то бриллиантовый гарнитур стоимостью в однокомнатную квартиру, чем вызывала жгучую зависть коллег. А уж машины она и вовсе меняла точно перчатки. Кстати, стоимость этих перчаток превышала месячный доход Веры и ее супруга.

— И чего ей в журнале не сиделось? — посетовала Мария и прервала мутный поток Вериных мыслей. — Занималась бы своим глянцем и не лезла, куда не просят. Я думаю, они хотят меня обанкротить и завладеть салоном по дешевке.

— А вы не хотите его продавать?

— Еще чего! Кризис не будет длиться вечно! Умные люди и на кризисе сумеют заработать. Вот-вот дорогие машины снова будут востребованы. В прошлые годы они влет уходили. Знаете, сколько народу тут побывало? Если помните, даже «звезды» приезжали. На презентации новой линии «Ауди» сам Егор Черский отметился![4] Такой забавный! Болтал без умолка. У него летом, наверное, даже язык загорает. И в Москве полезные знакомства есть, между прочим, в городской администрации. Муж в комсомоле когда-то работал в Ханты-Мансийске, а нынешний столичный мэр — в окружкоме партии. Хорошо друг друга знали. Вместе на охоту ездили… Поймите, я лучше руку себе оттяпаю, чем отдам этот жирный кусок вертлявой журнашлюшке! Ох, простите!

Мария прижала ладонь к губам и виновато улыбнулась, мол, случайно оговорилась, но огорчилась не слишком правдоподобно. Да и ладно! Что вырвалось, то вырвалось! Невелика беда! Верка, если и поймет намек, сделает вид, что к ней это не относится.

— Ничего страшного! — и впрямь улыбнулась Вера. — Я полностью согласна с вашим определением. Быстрова, как журналистка, собою ничего не представляла. Вовремя легла под богатенького, он ей все и купил: и магазин, и салон, и должности… Это, прошу пардону, не лбом в ворота стучать с одним талантом в авоське, как у нас с Володей. Правда, любимый?

Любимый невразумительно что-то пробормотал и залпом осушил бокал с очередной порцией коньяка. Мария бросила быстрый взгляд на бутылку.

Надо же, почти все вылакал!

— Володе крайне необходимо выставить свои работы! — продолжала Вера. — Без спонсорской помощи это невозможно. К тому же он должен закончить свое полотно! А это немалые затраты. Холсты, краски, кисти, содержание мастерской, поездки на этюды, оплата натурщиц… Аренда галереи тоже стоит сумасшедших денег. А ведь еще кушать надо, одеваться… Так что не только у вас сложные времена, Мария Ефимовна. Для людей искусства это почти катастрофа! Даже известные в городе бизнесмены во многом стали себе отказывать, не до искусства им сейчас, а раньше Володины картины с руками рвали. Просто ума не приложу, как помочь ему, как сохранить мастерскую, как организовать выставку. Поверьте, ночами не сплю, а выхода не вижу!

На этом месте Гаврилова сделала паузу и уставилась на Марию. Видимо, по ее задумке Сотникова должна была разрыдаться, отпереть сейф и бросить к ногам журналистки мешок с пиастрами, однако у Марии было другое мнение.

— Сочувствую вам, — произнесла она с тяжелым вздохом, — но я тоже не вижу выхода. Сложные времена! Очень сложные! Санкции, кризис… Январь вообще неудачный месяц. После новогодних праздников все без денег.

Кречинский, удобренный коньяком, пристраивал под голову подушку с дивана и, похоже, готовился вздремнуть. Вряд ли сейчас его занимали проблемы творчества, а вот Веру явно перекосило от заявления Сотниковой. Она беззвучно открыла, затем закрыла рот, но, видно, поняла, что здесь ей ничего не светит, с трудом поднялась и потянула супруга за рукав.

— Ну, что же, Мария Ефимовна, — сказала Гаврилова тоном прохладным, как ночной туман, — была очень рада с вами повидаться. Мы, пожалуй, пойдем!

— Всего доброго! — кивнула Мария.

Кречинский, едва державшийся на ногах, поклонился в пояс, чуть не упал, и, схватившись за столешницу, дохнул на хозяйку салона густой смесью дешевых сигарет и коньяка:

— А насчет картины вы подумайте. Я ведь кому попало не предлагаю!

— Володенька, пойдем! — быстро сказала Вера и подхватила его под руку.

Мария выдержала паузу с каменным лицом, и только когда семейная чета почти вывалилась за порог, бросила вслед:

— Вера, я подумала… Наверное, мы сможем помочь друг другу!

Журналистка мигом обернулась, глазки ее вспыхнули, щеки порозовели. Она тотчас забыла о муже, который, лишившись поддержки, медленно стек по стенке и опустился возле двери на корточки, что-то бормоча и совершая нелепые пассы руками. Верочка же шагнула навстречу Сотниковой и радостно выпалила:

— Конечно! Ведь я затем и пришла!

Машина с трудом преодолела снежный занос и вкатилась во двор дома. Кирилл припарковался на свободном пятачке, забрал с заднего сиденья папку с документами, накинул на голову капюшон куртки и вышел наружу. Ноги утонули в снегу по щиколотку и тотчас замерзли, а мороз крепко цапнул за щеки и нос. Миронов подумал, что надо бы не выпендриваться и переодеться в зимние сапоги. В ботинках с тонкой подошвой можно дофорситься до серьезных болячек, но в них сподручнее управлять автомобилем.

«Э-хе-хе!» — вздохнул Миронов. Впереди еще два месяца зимы. И сколько раз за это время придется откапывать машину после снегопада, заводить ее в мороз или давить на тормоза в гололед. И мерзнуть, мерзнуть, как цуцик, при выезде на место преступления куда-нибудь в чистое поле. Впрочем, на городских улицах морозы не меньше, разве что стены домов от ветра защищают…

Пытаясь увернуться от снежных зарядов, Кирилл рысью преодолел оставшийся участок двора, вошел в подъезд и скачками помчался по лестнице вверх. Четвертый этаж — не двадцатый, можно и пробежаться, тем более сегодня он слегка засиделся в кабинете. Сначала работал с документами, затем участвовал в допросе наркомана, который отнял у старушки в подъезде пенсию и причинил ей легкие телесные повреждения. Но все это были цветочки в сравнении с разносом, который учинил ему начальник криминальной полиции. Вечером полковник Шишкарев собрал на совещание руководителей всех оперативных подразделений, собрал неожиданно, впрочем, жизнь опера всегда полна неожиданностей. Грозный вид полковника не сулил ничего хорошего, и громы и молнии обрушились на головы подчиненных немедля.

— Кто-то из вас, спрашиваю, в курсе, какая обстановка в стране? — Полковник начал совещание с риторического вопроса.

Подчиненные переглянулись и приняли удрученный вид. Политическая обстановка была сложной, кто бы сомневался. В соседней стране стреляли, бомбили города и села, оттуда прибывали потоки беженцев, тонкий ручеек докатился и до их региона. Измотанные, нервные женщины, испуганные дети и мрачные мужчины, которые оставили позади всю свою жизнь, в будущее тоже смотрели без оптимизма. Из Москвы прислали циркуляр: беженцам содействовать, но взять на карандаш. Мало ли кто приезжает…

Но опасения насчет беженцев по большому счету не оправдались. Правда, пьяные молодчики, сбежавшие от призыва в армию, пытались на день ВДВ выкрикивать оскорбления в адрес президента приютившей страны, но бывшие российские десантники крепко накостыляли им по шее, и крикуны убрались восвояси еще до приезда полиции. Были еще мелкие стычки, в ноябре, к примеру, два пацана и девица выбросили желто-голубой флаг на демонстрации коммунистов, но вынуждены были бежать со всех ног от рассерженных ветеранов труда и прятаться за спины бойцов ОМОНа, которые наблюдали за порядком на митинге. Ближе к Новому году несколько фонарных столбов в центре города кто-то выкрасил в национальные цвета Украины, но хулиганов быстро вычислили. Ими оказались подростки из соседней школы, которые не подозревали о трех уличных видеокамерах, запечатлевших их художества. Подростки тоже получили по шее, но уже от родителей, которым пришлось заплатить немалый штраф за порчу казенного имущества.

Но в целом криминальная ситуация почти не изменилась. Беженцы большей частью были слишком напуганы и растеряны, чтобы затевать провокации и перевороты. Местный же преступный мир держался в привычных болотистых берегах, где-то подсыхая, где-то выбрасывая избыток грязи.

Но полковник Шишкарев вряд ли собрал бы экстренное совещание, чтобы обсудить ситуацию в стране. Он сидел во главе длинного стола для заседаний в своем кабинете и буравил подчиненных взглядом, который не сулил ничего хорошего.

— В области объявлено очередное усиление! — чеканил он слова, а вместо точки опускал внушительный кулак на стол, словно припечатывал каждую фразу. — Вы сводки с утра читаете? Мне их вот сюда, — звучно шлепнул он ладонью по столешнице, — метровыми простынями складывают! Бытовуха зашкаливает! Квартирные кражи — рост десять процентов, вы понимаете, десять! Разбои — восемь, грабежи — семнадцать! А карманные кражи? Карманные кражи — пятьдесят процентов! Вполовину выросли!

— По грабежам в основном фигурируют мобильники, — пробурчал один из начальников отдела. — Молодежь смартфоны из рук не выпускает и зачастую сама провоцирует преступников! А карманные кражи… Так в прошлом месяце их две было, а в этом — три. Вот вам и пятьдесят процентов роста!

— Ты, Охотников, особо не умничай! — взвился полковник. — За прошлый год вообще ни одной карманной кражи! А тут вдруг — нате вам за два месяца!

— Так ведь задержали карманника! — не сдавался Охотников. — Гастролер из соседней области!

— Подполковник, — Шишкарев покраснел от гнева, — тебе погоны жмут? Вот когда подниму, тогда и ответишь! Чего поперед батьки в пекло лезешь?

— Виноват, товарищ полковник! — Охотников вскочил на ноги и вытянул руки по швам.

Шишкарев махнул рукой:

— Ладно, присаживайся!

И перевел грозный взгляд на подчиненных.

— Заметьте, в этой беде главным образом не беженцы виноваты, а те урки, что за девяностые свое отсидели! Почему не работаем с этим контингентом? Почему рецидив у нас чуть ли не сто процентов? Может, потому, что вы, господа офицеры, мышей не ловите?

«Господа офицеры» мрачно молчали, прикидывая, кого полковник поднимет первым, заставит стоять по стойке «смирно» и начнет снимать стружку и разделывать под орех.

— Да что там квартирные кражи? — Полковник клокотал, как чайник. — У нас маньяк по улицам разгуливает, на женщин нападает… Сколько уже пострадавших? Пять?

— Четыре! — угодливо подсказал кто-то из сидевших ближе к начальству.

Кирилл не рассмотрел, кто именно поспешил выслужиться. Но не больно и хотелось!

— Четыре? И мы спокойно ждем пятую жертву? Вы хотите, чтобы народ на митинги вышел, мол, моя полиция меня не бережет? А моя полиция в шесть вечера по домам разбегается! Того гляди пресса про серию пронюхает. — Полковник обвел всех угрюмым взглядом. — Хотите на всю страну прославиться?

Всероссийской славы, естественно, никто не хотел, и Шишкарев прекрасно знал, что возводит напраслину: в шесть вечера никто по домам не разбегался, но кто бы осмелился спорить с начальством? Сборы по тревоге, планы «Перехват», «Вулкан-4» и «Вулкан-5», а накануне Нового года антитеррористические учения личного состава «Ураган» превратили жизнь сотрудников в сплошной аврал. Усиления накладывались друг на друга, как блины, полиция пахала без отпусков и выходных, опера носились, как угорелые, пытаясь выйти на след маньяка, но тот, по всему выходило, не понаслышке знал, как себя обезопасить и обойти ловушки полиции.

Кирилл предусмотрительно спрятался за спины коллег, надеясь, что жесткая длань начальства промахнется, но, естественно, просчитался.

— Миронов! — рыкнул Шишкарев. — Ты где?

Майор вскочил на ноги. А куда деваться? И молодецки гаркнул:

— Здесь, товарищ полковник!

— Ишь, герой! — Шишкарев смерил его взглядом. — Есть что-то новое по маньяку?

— Работаем, товарищ полковник! — бодро сообщил Миронов. — Выявляем связи, выясняем контакты потерпевших, проверяем версии, но результаты пока мизерные. Похоже, преступник выбирает свои жертвы наугад, в пределах центральных улиц города. В частный сектор он не лезет, хотя там как раз условия для нападения идеальные. А если так, остается надеяться, что он рано или поздно на чем-нибудь проколется, попадет, к примеру, в поле обзора видеокамер.

— Рано или поздно? И сколько ждать прикажешь? Пока счет на десятки не пойдет?

— Никак нет! Не пойдет! — Миронов несколько скис, но пока держался, смотрел в глаза начальству. — Не допустим! Плотно взаимодействуем с участковыми, дворниками, со старостами микрорайонов, квартальными и старшими домов. Но у нас даже фоторобота нет. Ни одна из пострадавших лица преступника не разглядела. Попыток ограбления не зафиксировано. Он ничего не берет: ни денег, ни телефонов. Напал, порезал и смылся. И места, как на грех, глухие — камеры отсутствуют, и свидетелей по позднему времени трудно сыскать. Даже собачников! Одно могу сказать точно: преступник пасет свои жертвы, не с кондачка нападает. И орудие нападения нестандартное, с очень тонким лезвием, вроде скальпеля или канцелярского ножа.

— Канцелярского? — задумчиво переспросил полковник и выудил из пластикового стакана нож с ярко-розовой ручкой. — Вот такого?

— Вроде того! — кивнул Миронов. — Или опасная бритва. Орудия тоже не нашли. Видно, уносит с собой.

— Видно, видно! — передразнил Шишкарев. — Ничего не видно! Плохо работаете, товарищ майор. Четыре нападения! Четыре изуродованные женщины! А мы тут рассуждаем: видеокамер нет, свидетелей нет! А как раньше без видеокамер работали? Без компьютеров? Без «Полиграфов» и прочих штучек-дрючек? И, заметьте, пострашнее выродков задерживали. Что? Никаких зацепок до сих пор?

— Что толку от этих зацепок? — буркнул Кирилл и отвел взгляд в сторону. — Есть у нас показания последней потерпевшей. Крупный мужик в темной куртке. Но зима ведь! Все в куртках, пуховиках. Одежда в основном темная. Тут все силы нужно задействовать, а у меня людей не хватает! Работу по другим УД никто не отменял!

— Вот жалко тебя, сил нет! — скривился полковник. — Сейчас заплачу! Но как бы нам не пришлось кровавыми слезами умыться! Помяни мое слово, скоро этой твари надоест резать, и он начнет убивать. Тогда не взыщи, Миронов, с меня три шкуры спустят, а я с тебя — семь!

Кирилл стоял навытяжку перед начальством с непроницаемым видом. Нашел чем пугать! Где-то на третьей жертве ему в голову пришла та же самая мысль. Ненависть неизвестного к беззащитным женщинам словно крепла день ото дня. Когда же в больницу доставили четвертую, с располосованным в клочья лицом, Миронов понял: маньяк не успокоится и наверняка скоро начнет убивать. Так в любом деле: входишь во вкус и не можешь остановиться.

Он думал о неизвестном маньяке еще два пролета, вплоть до дверей своей квартиры. Миронов отпер их, шагнул через порог и замер от неожиданности, узрев супругу в весьма пикантной позе. Ольга отчего-то на ночь глядя вздумала вымыть пол в прихожей. В ушах ее торчали наушники. Она возила тряпкой по линолеуму и что-то фальшиво напевала. Высоко задранный халат открывал длинные, все еще стройные ноги. И Кирилл, ну как упустить такой момент, шутя, конечно, шлепнул папкой по тугим ягодицам. Но, видно, не рассчитал силушку. Жена взвизгнула, резко выпрямилась, опрокинула ведро с грязной водой, и, подхватив мокрую тряпку, мигом развернулась.

— Ой! — басом сказал Кирилл и попятился.

В голове мелькнула испуганно мысль, уж не ошибся ли он квартирой, потому что перед ним стояла абсолютно незнакомая молодая женщина с грозно поднятой тряпкой в руках.

Он бросил торопливый взгляд по сторонам. Нет, не ошибся! Его прихожая, его дверь с треснувшим стеклом в ванную и даже машинка сына Васьки в углу, та самая. И халат на девице Ольгин, и даже закрученное наподобие чалмы полотенце на голове — родное, из той же ванной.

Девица замахнулась, Кирилл отпрянул назад. Тут из кухни выскочила Ольга в спортивном костюме, с растопыренными пальцами и свежим лаком на ногтях, недоуменно уставилась на мужа, затем перевела взгляд на девицу.

— Что за шум, а драки нет? — и с ходу наступила в грязную лужу. — Мама дорогая! Женька, Кирилл, вы что тут, с ума сошли?

— Это все он! — с чувством сообщила девица, бросила тряпку и кивнула на Кирилла. — Подкрался сзади, да как шлепнет по заднице! С размаху!

Все мигом встало на свои места. Ну, конечно, Женька! Ольгина племянница, дочка старшей сестры. Кирилл в последний раз видел ее лет десять назад, совсем еще подростком.

Ольга нахмурилась и переспросила сладким голосом:

— За что он тебя схватил с размаху?

— Не схватил, а шлепнул! — торопливо уточнил Кирилл. — И не рукой, а папкой. Но я ж любя! Откуда мне знать, что это Женька! И халат твой, и полотенце… Ну не сориентировался, голова другим занята! — И умоляюще улыбнулся. — Простите, девчонки, утомленного жизнью опера!

Ольга показала ему кулак, но не выдержала и рассмеялась. Похоже, ошибка Кирилла пришлась ей по душе. К тому же он искренне смутился, покраснел и принялся неуклюже оправдываться. Племянница неуверенно улыбалась и косилась на тетку, та неподдельно над ними потешалась. Наконец сжалилась и приказала весь этот цирк прекратить немедленно!

Миронов с облегчением вздохнул и взялся ликвидировать последствия потопа, а женщины быстро накрыли стол к ужину. Заодно объяснили столь позднюю уборку. Оказалось, Женя приехала в гости с подарками и, поспешив осчастливить тетку, прямо в прихожей разбила одну из трех бутылок с домашней настойкой. Ольга в то время приводила руки в порядок, поэтому всучила племяннице тряпку и велела убрать лужу, пока не пришел муж и не прилип к полу. Муж к полу не прилип, но то, что случилось дальше, было не менее забавно.

Под салатики и куриные рулеты с грибами они уговорили бутылку наливки. Майор размяк, повеселел, много шутил и договорился до того, что красивые попки у Ольги и Жени — семейное достояние. Ольга назвала мужа гусаром, а Женя стала оправдываться, что не слышала, как он вошел, иначе одернула бы подол халата…

Кирилл с досадой махнул рукой, дескать, все это глупости, и, чтобы перевести разговор в другое русло, спросил:

— Ты с чего вдруг приехала? В институт поступать?

— Поступать? — фыркнула Женя. — Скажешь тоже! За машиной я приехала. Говорят, у вас «японки» дешевле, да и выбор больше! — и протянула Кириллу телефон. — Я кое-что уже присмотрела! Но не знаю, как туда добраться.

Улыбка красавицы на экране сияла едва ли не ярче, чем вывеска с названием автосалона. И сама красавица была слишком хорошо знакома Миронову.

— Надеюсь, хоть в субботу освободишься пораньше! — сказала Ольга и попросила: — Отвези девочку! И быстрее будет, и безопаснее!

— Завтра работаем, как всегда, до потери сознания! — нахмурился Миронов. — Если только во второй половине дня…

— Прекрасно! — обрадовалась Женя. — Я к тому времени высплюсь и подъеду, куда скажешь!

— Хорошо! — согласился Кирилл. — Если обстоятельства не изменятся, отвезу тебя в салон!

И подумал, что роковой красавице с рекламы на всякий случай нужно позвонить заранее.

Как и следовало ожидать, за ночь машину завалило снегом. Утром Кирилл вышел из подъезда и слегка растерялся при виде десятка одинаковых сугробов. И только нажав на брелок сигнализации, по виноватому повизгиванию и слабому мерцанию фар сквозь снежное одеяло понял, где следует копать.

Первым делом он освободил багажник, вынул скребок и щетку и принялся сметать глыбы снега и сдирать наледь с автомобиля, размышляя попутно, не одолжить ли у дворника лопату, чтобы расчистить выезд, а то ведь, не дай бог, застрянешь и опоздаешь на службу. Начальство кивков на стихию не принимало! Знал, что снегопад в городе? Знал! Значит, должен был подняться затемно, ликвидировать проблему и вовремя заступить на пост. И кому какое дело, что сегодня суббота! У полицейского — ненормированный рабочий день, плавно переходящий в ночь, без выходных и праздников. За то ему и зарплату приличную платят. А хочешь отдыхать в выходные, увольняйся и вали на гражданку.

Майор Миронов валить на гражданку не собирался, поэтому проснулся раньше обычного, через час освободил «Тойоту» из плена и выехал со двора. И понял, старания были напрасны. К началу рабочего дня он не успевал однозначно. Засыпанный снегом город стоял в огромной пробке. Коммунальщики не справлялись с расчисткой проезжей части: за сутки выпала годовая норма осадков. Водители раздраженно сигналили и перемигивались фарами. Огни светофоров едва пробивались сквозь толстый слой инея, а на проблемных участках уже появились машины ДПС. Деревья в пушистых шубах, казалось, плавали в морозном тумане, сквозь который изредка проступали неясные силуэты. То редкие горожане, отчаявшись добраться на транспорте, спешили по делам, скользя и падая на ледяных горбушках.

Его «Тойота» в плотном потоке заиндевевших машин также плевалась выхлопными газами, ворчала и буксовала в снежной колее. Кирилл несколько раз выходил из машины, с тоской смотрел вперед, в сизое марево, куда уплывала, как гигантский рыбный косяк, бесконечная череда автомобилей, и понимал, что пробка — надолго, если не навсегда, и вырваться из нее столь же невероятно, как оказаться сию минуту на тропических островах. Тут не помог бы и проблесковый маячок, который он возил с собой на экстренный случай, и даже сирена. Затертый с одной стороны фургоном с надписью «Молоко», а с другой — грузовиком с вышкой экстренной службы электросетей, Миронов чувствовал себя неуютно. В груди росло и ширилось беспокойство, мрачные предчувствия окончательно испортили настроение.

В какой-то момент он позавидовал Ольге и Женьке. Хорошо им, дрыхнут себе безмятежно, и голова ни о чем не болит. А вот у него после вчерашнего голова болела, и сильно. Они так активно включились всей семьей в импровизированную вечеринку, что не заметили, как уснул на диване сынишка. Васька под шумок дольше обычного смотрел мультфильмы, а потом уткнулся головой в подушку и затих. Впрочем, после двух бутылок наливки взрослые тоже вырубились. Что было дальше, Кирилл помнил слабо. Ольга, кажется, сама уложила сына в постель, сославшись на то, что муж едва тепленький. Ночью им вроде как овладело игривое настроение, и, сдается, за это он получил от жены по рукам. Но завершил ли задуманное злодейство, так и не вспомнил.

Телефонный звонок заставил его вмиг забыть о головной боли.

— Миронов, черт побери, ты где? — выкрикнул в трубку старший оперативный дежурный по управлению.

— Где я могу быть? В пробке торчу!

— Сейчас пришлю водителя, он твою машину доставит на стоянку, а сам давай скоренько дворами к ГУВД. Труп у нас! Женский! Бригаду я уже отправил.

— Бомжиха? — со слабой надеждой на то, что все образуется, уточнил Миронов.

Мало ли? Вдруг и впрямь бездомная или пьянчужка запойная? Сколько их замерзает зимой! Но дежурный надежду развеял сразу.

— Нет, не бомжиха. Баба в дорогой шубе. И… это… Кирилл…

— Да? — Майор подобрался, понимая, что предчувствия его не обманули.

— Лицо у нее изрезано! Мне как про лицо доложили, я сразу понял, тебя нужно срочно вызывать!

— Замечательно! Я как чувствовал, подметки рвал! — зло выдохнул Кирилл и открыл дверцу, завидев сержанта — водителя служебного автомобиля, который, вытянув шею, метался по обочине, выглядывая его машину.

Через пять минут майор полиции Кирилл Миронов мчался рысью через дворы к ГУВД, скользя и матерясь сквозь зубы и на погоду, и на службу свою, и на судьбу ментовскую…

На стоянке возле управления уже поджидала служебная «Волга» на всех парах. Дежурный по управлению высунул голову в окно.

— Давай! Быстрее! Поехали!

Миронов плюхнулся на заднее сиденье. И, еще задыхаясь от бега, спросил:

— Давно труп нашли?

— Минут сорок назад, — ответил дежурный. — Люди на работу пошли, ну и увидели.

— Сегодня суббота, — напомнил Кирилл.

— Ну и что? — удивился дежурный. — Ты работаешь, я работаю. Вдруг у них смена на заводе или в магазине. Идут себе, идут, а там ноги из сугроба.

— Ноги?

— А я знаю? Может, и руки.

— Руки, ноги, главное — хвост! — процитировал Кирилл известный мультик и вздохнул. Маньяк, похоже, возжелал более сильных ощущений.

Дворик, где лежала погибшая, был тихим, и одно это подсказывало майору, что пророчество Шишкарева сбылось. Маньяк вошел во вкус и действительно принялся убивать. Недалеко от детской площадки толпились люди: полицейские, сотрудники следственного управления, прокурорский чин, медики в красной униформе с «неотложки», еще кто-то, а поодаль — зеваки, в основном собачники, и пара дворников в желтых жилетках поверх ватных бушлатов.

Снег вокруг превратился в бурое месиво. В такой снегопад, если даже убийца стрелял из базуки и забросил ее в сугроб, шансы обнаружить орудие преступления почти равны нулю, а если он вновь использовал скальпель, значит, и вовсе искать бесполезно.

Кирилл поднырнул под полосатую ленту заграждения и подошел ближе. Эксперт-криминалист Дмитрич — пожилой, пузатый, в смешной шапке-ушанке, сидел на корточках возле убитой и записывал в большой блокнот результаты первичного осмотра. Кирилл бросил на тело быстрый взгляд.

Женщина в шубе из красивого меха цвета топленого молока лежала на спине, с задранной до бедер юбкой и приспущенными колготками. На бледной, уже начинавшей синеть коже неприятно выделялась полоска вызывающе красных кружев. Багровые комья снега, которые смерзлись в ледяную корку, покрывали не только изуродованное лицо, но и волосы, и пушистый шарф, и воротник шубы, и скрюченные пальцы жертвы, которые торчали из широких рукавов манто. Миронов вдруг вспомнил, как называются эти шубы. Ольга не раз намекала, что заслужила подобную роскошь к десятилетию совместной жизни. Миронов прикинул на глаз ее стоимость. Нет, такую шубку разве что с генеральского жалованья можно себе позволить. Обойдется Ольга дежурным колечком, а если повезет уйти в отпуск летом, то лучше направиться всей семьей в Крым или в Сочи. Ваське семь лет скоро, а он еще моря не видел.

— Привет, Кирюха! — негромко сказал эксперт, даже не обернувшись.

— Здорово, Дмитрич! — ответил Кирилл и присел рядом. — Как ты узнал, что я тут?

— По сопению, майор, по сопению! Да и видел краем глаза, что подъехал. Ох, Киря, Киря, что ж такое деется? Опять баба, молодая и, наверное, красивая. Чего ж он, ирод проклятущий, не унимается?

— Думаешь, наш красавчик?

— А тут и думать нечего! — Дмитрич закряхтел и с трудом поднялся на ноги. — Характер ран — резаные, почти один в один с предыдущими. В принципе, не смертельные, но…

— Но в этот раз он женщину убил! — буркнул Кирилл.

Дмитрич повернулся к нему и криво улыбнулся:

— Я бы не сказал! Тяжкие телесные, но не убийство!

Кирилл с сомнением уставился на истерзанное лицо погибшей и уточнил:

— Я не ослышался? Ты сказал: не убийство?

— Если навскидку, то дамочка от ранений сознание потеряла, изошла кровью и замерзла. Но я подозреваю другое. Смотри, вон там, в уголках губ…

Кирилл пригляделся:

— Пена, что ли?

— Похоже! — кивнул Дмитрич. — И знаешь, она почти не сопротивлялась. На руках всего один порез, возможно, самый первый.

— А юбку ты ей задрал?

— Я, конечно! Сексуальное насилие исключается. На теле ни царапины, ни ссадины, бельишко не тронуто. Могу предположить, что дама — сердечница. Испуг, сердечный спазм, потеря сознания! Тут маньячелло ей личико и расписал. В отличие от тех, что были раньше, очень ровные порезы. Падаль эта — не псих однако! С крепкими нервами!

— Ты по пене на губах выводы сделал? — спросил Кирилл.

Дмитрич фыркнул:

— Кирюша, я ж не вчера родился. Пена — лишь косвенное подтверждение. В сумочке у нее — ворох рецептов и тиклопидин. Есть и другие лекарства, и тоже сердечные. Напугалась девушка, тут сердечко и подвело. Судя по сумочке, она от врачей не вылезала.

— Когда произошло нападение, можешь сказать?

Дмитрич пожал плечами:

— Только после вскрытия, Кирюша! Ты ведь понимаешь, труп всю ночь пролежал на морозе, в снегу, но думаю, где-то около полуночи или чуть раньше.

— А документы? — жадно поинтересовался Кирилл. — Документы есть?

— Есть! Куда им деваться? — невозмутимо ответил Дмитрич. — Дамочка в этом доме жила, на седьмом этаже. Опера твои разбежались по квартирам, свидетелей ищут. Обрати внимание, Кирюша, в каком закоулке на нее напали. Слева — задняя, абсолютно глухая, если не считать запасного выхода, стена магазина, справа — детская площадка и хоккейная коробка. И ни одной видеокамеры.

— Да обратил уже! — с досадой отмахнулся Кирилл. — Действительно, очень похоже на нашего мудрилу. Орудие преступления, естественно, не нашли?

— Ты как дите малое! — хохотнул Дмитрич. — Нашли бы, так первым делом доложили бы!

— Вот нисколько даже не надеялся! — буркнул Кирилл и направился к дому.

Снег под ногами хрустел. Шаг — хруп-хруп. Шаг — хруп-хруп. Кирилл подумал, что давно обещал сходить с Васькой на горку, покататься на санках-ледянках, но все не получалось. Домой он возвращался поздно, чаще, когда сынишка спал. Да и Миронову было уже не до прогулок. Хотелось всего лишь принять душ, спокойно поужинать, выпить сладкого чаю с толстым ломтиком лимона и поваляться на диване под бормотание телевизора. И было в этом что-то неправильное, как будто он пропускал сквозь пальцы свою жизнь, жизни сына и жены в угоду работе, которая жирной кривой линией, раз за разом, вычеркивала то доброе и светлое, что хранилось в его сердце. А Васька рос, как на дрожжах, и удивлял воспитателей в детском саду своей основательностью и солидными рассуждениями. Например, когда обстоятельно доложил о том, как папа ловит и сажает в тюрьму плохих людей.

— Дети очень внимательно его слушали. Вася рассказывал о папиной профессии со знанием дела! — сообщила Ольге воспитательница и с озабоченным видом поинтересовалась: — Скажите, а вы уверены, что ребенку нужно сообщать о том, что его папа делает предупредительный выстрел в голову преступника?

Кирилл сначала посмеялся, а после подумал: сколько проблем можно было бы решить, делая предупредительный выстрел в голову. Поймать бы, к примеру, этого гада, что режет женщин, и раза два пальнуть ему промеж глаз. Или три. Очень хорошая профилактика!

Поднимаясь на лифте на седьмой этаж, Кирилл думал о том, что вряд ли теперь получится отвезти Женьку в автосалон, и хорошо, что он не успел позвонить Юле с утра. Пробки к вечеру если и уменьшатся, то ненамного, а раньше он просто не освободится.

Лифт остановился. Миронов вышел на площадку и сразу увидел приоткрытую дверь. Посторонние мысли улетучились мгновенно. Майор подобрался, как перед решительным броском. Запахи горя и отчаяния витали в подъезде. Кирилл шагнул через порог и кожей ощутил беду.

Дверь из просторной прихожей с зеркальными шкафами и полосатыми персидскими кушетками вела в гостиную, но там никого не было. Кирилл бегло оглядел большую квадратную комнату, пол которой устилал белый, с длинным ворсом ковер, и подумал, что в его берлоге белый ковер очень быстро стал бы серым, невзирая на все старания Ольги поддерживать чистоту. Здесь же веяло совершенно другой жизнью, другими деньгами, на которые покупались дорогая итальянская мебель, картины в тяжелых рамах, экзотические растения, шикарные шторы на окнах, телевизор в половину стены. В кресле лежала кудрявая болонка. Она подняла голову и с тоской глянула на Миронова, а он неожиданно подумал: «Вот и осиротела без хозяйки!» Почему-то ему было неловко перед собакой. Развернувшись, Кирилл пошел на голоса, доносившиеся из кухни, вернее из просторной столовой, совмещенной с кухней.

Капитан Навоев из следственного комитета опрашивал двоих: небритого мужчину лет пятидесяти с нервным худым лицом и девушку лет двадцати пяти — растрепанную, пухлощекую, с заплаканными глазами. Девушка покосилась на Кирилла и шмыгнула носом, который тоже покраснел от слез. Кирилл перевел взгляд на мужчину.

Муж! А девушка — дочь погибшей! Наверняка вчера вечером долго ждали ее возвращения, но так и не дождались, звонили на мобильный, но, увы, телефон молчал. Кирилл поймал взгляд следователя, кивнул на паспорта, которые лежали с краю стола. Навоев дернул подбородком в ответ и переключился на родственников погибшей.

Майор взял паспорта.

Погибшую звали Тамарой Ильиничной. Мужа — Анатолием Леонидовичем, а дочь — Ларисой Анатольевной. И фамилия у них была общая — Чупиловы, и регистрация по одному и тому же адресу. Значит, и здесь маньяк не изменил своей привычке: подкараулил жертву буквально на пороге ее дома. Кирилл вернул паспорта на стол и, опершись на дверной косяк, замер, слушая ответы дочери и мужа, надеясь, что сможет выловить в них нечто рациональное.

— Ваша жена всегда так поздно возвращалась? — спросил Навоев. — Кстати, вы в курсе, как она до дома добиралась? На своей машине или на такси?

Чупилов молча сжимал и разжимал кулаки и тупо смотрел перед собою. Вопрос он точно не слышал.

— На своей машине она только летом ездила, а зимой или на такси, или на служебной. А задерживаться стала только последнюю неделю, — вместо отца ответила Лариса и всхлипнула. — Говорила, что после праздников много документов скопилось.

Кирилл глянул через плечо следователя в протокол и прочитал, что Тамара Чупилова служила в городской администрации в хорошей должности — начальником архитектурно-строительного отдела. А там, как известно, почти не бывает энтузиастов трудиться сверхурочно. После пяти вечера в казенных кабинетах задерживались лишь мелкие служащие. Поэтому заявление дочери погибшей, несомненно, насторожило майора. К тому же появилась слабая, но зацепка — такси!

— Что за такси она обычно заказывала?

Лариса пожала плечами:

— Года три уже как «Скороход». Диспетчеры ее хорошо знали и всегда быстро подавали машину.

— Какое такси? Мужик у нее появился. На стороне! Он ее и подвозил, что тут скрывать? — буркнул Анатолий и подтвердил подозрения Миронова, что не все так невинно с задержками Чупиловой на работе. Зато к звену «Таксист» короткой пока цепочки подозреваемых автоматом прицепилось еще одно — «Любовник».

Дочь вскинулась и гневно вскрикнула:

— Папа! Не болтай чепухи!

— Что папа? — взвился Анатолий. — Говорю вам: любовник у Томки был. Она домой возвращалась, как сытая кошка, довольная, глаза блестели. Белье кружевное стала носить, это зимой-то. Не боялась, что застудит нижний этаж! — и яростно стукнул кулаком по столешнице. — Допрыгалась, дрянь блудливая!

— Папа! — Дочь зашлась в плаче. — Как ты можешь… так… о маме!

— Могу! — с вызовом выкрикнул Анатолий и вскочил со стула. — Имею право!

Он снова взмахнул кулаком, но потерял равновесие и едва не свалился на Навоева, который вовремя отклонился и подхватил со стола бумаги. Майор понял, что хозяин квартиры пьян в стельку и что, похоже, у них появился главный подозреваемый.

— Вы ночью из дома выходили? — быстро спросил Кирилл, не давая Чупилову опомниться.

Тот неопределенно мотнул головой, что могло означать и «да» и «нет».

— Выходили! — ответила Лариса. Она перестала плакать и лишь без конца вытирала платком глаза и нос. — По очереди. Я — чаще, потому что сильно беспокоилась. Но на улице такой густой снег шел, сугробы повсюду. Я возле подъезда постою и — домой! Кто знал, что мама… — Она судорожно сглотнула. — Что мама совсем рядом лежала… А папа… Один раз всего выходил! Часов в десять вечера. Просто он… Ну…

— Выпил? — уточнил Навоев. — Просто немного выпил? Или все-таки много?

— Да, выпил! — рявкнул Анатолий. — С соседом! Кому какое дело? Мы, может, развестись хотели! Когда она не пришла, я подумал, что она у мужика своего до утра осталась и домой не вернется.

Несмотря на сильный сивушный выхлоп, Анатолий излагал свои мысли связно. Мужчиной он был высоким и крепким, кулаки — внушительными. Такому хватило бы сил сжать горло супруги пальцами, и она испустила бы дух. Резона кромсать ей лицо в клочья у него явно не было. Однако ж следовало проверить Анатолия Чупилова на факт знакомства с остальными жертвами.

— Есть еще вопросы? — недовольно глянул Навоев.

— Буквально парочка! — ответил майор и спросил: — Вы знаете мужчину, с которым, по вашему мнению, встречалась жена?

Анатолий и Лариса отрицательно качнули головами. Дочь гораздо быстрее отца, да к тому же отвела взгляд в сторону. Кирилл немедленно взял это на карандаш. Уж если кто в семье и был в курсе нежного увлечения матери, то, скорее всего, дочь Тамары Чупиловой.

Навоев нервно дернул щекой и с недовольным видом уставился на Миронова, видно, терпение истощилось, но тот снова быстро спросил:

— Ваша мама принимала сердечные средства?

— Да, — тихо ответила Лариса. — В детстве она болела ревматизмом. А в последнее время часто случались сердечные приступы. Она дважды ездила в Израиль, в клинику, лечилась там, но лучше не стало.

— Лечилась! — хмыкнул безутешный супруг. — От ревматизма! А по морозу почти без трусов бегала… Тварь!

— Папа! — закричала отчаянно дочь. — Мама погибла, а ты тут грязь разводишь!

— А пошла ты! Обе одним миром мазаны! — Чупилов махнул рукой и, хватаясь за стены, вышел из столовой.

Навоев проводил его взглядом, но препятствовать не стал. Пьяный, куда он денется?

Майор решил не испытывать его терпение и торопливо задал еще один вопрос:

— Мобильный погибшей нашли?

— Вон там посмотри! — Навоев махнул рукой на дамскую сумку, рядом с которой на газете было разложено ее содержимое: распотрошенная косметичка с привычным набором женских вещиц и два телефона — дорогой смартфон и обычная трубка.

— Оба ее? — спросил Кирилл.

Лариса ткнула пальцем в смартфон.

— Этот ее, а тот, — кивнула она на дешевый аппарат, — в первый раз вижу.

— Я заберу? — спросил Кирилл. — Пробьем номера.

— Да ради бога! — как от назойливой мухи, отмахнулся Навоев. — Только распечатку звонков не забудь передать!

Естественно, убийство Чупиловой вызвало очень нервную реакцию у руководства, как полицейского, так и городского, и даже в администрации губернатора крайне озаботились этим печальным происшествием. Генерал Харченко — начальник ГУВД — собрал экстренное совещание, на котором грозно стучал кулаком, вытирал взопревшую лысину платком размером с небольшой парус и драконил, и шпынял, и распекал криминальную полицию и, в частности, уголовный розыск, на все корки.

Кирилл тоже получил изрядный нагоняй, затем экзекуцию с присущим ему садизмом продолжил Шишкарев. Следом, уже в кабинет, позвонил сам глава городской администрации Вадим Рихтер, чтобы выразить сомнение в профессионализме оперов и в грамотности действий самого начальника отдела. Рихтер и Миронов выросли в одном дворе, поэтому по старой памяти Кирилл послал его заниматься делами города и не лезть в чужой монастырь со своим уставом. Мэр выругался, бросил трубку, но за ним, в порядке очередности, отметились председатель законодательного собрания Пермяков, два зама главы и Меркулов — из администрации губернатора. Раньше они слыхом не слыхали, знать не знали, что существует на свете майор Миронов, а тут нате-ка! Снизошли!

Самому Миронову подобная популярность крайне не понравилась, потому как ничего кроме неприятностей не сулила. Он прекрасно понимал, теперь на кону его карьера, репутация честного опера, благополучие семьи…

В конечном счете ему было плевать на тех начальников, которые выражали неподдельное огорчение, крайнюю озабоченность и серьезную надежду, что убийца вскорости будет найден, обезврежен и понесет заслуженное наказание. Майор слушал эту дежурную лабуду, старался отвечать вежливо и пристойно, вслух заверял и клялся, что сотрудники приложат героические усилия, все как один не будут спать сутками, а про себя посылал звонивших к черту, потому что отрывали от работы, мешали сосредоточиться да еще лезли с идиотскими советами…

В конце концов Миронов сообразил: эти звонки — своеобразный ритуал, сакральный обряд от бед и невзгод, от неожиданной и нелепой смерти, которая обошла стороной, не задела, не сбила с ног… Тогда он внаглую отключил служебный телефон, справедливо полагая, что те, кому он сильно потребуется, отыщут его по мобильному.

К вечеру и сам Миронов, и его опера выложились по полной. Провели осмотр кабинета погибшей и обнаружили там массу интересного для сотрудников управления по борьбе с коррупцией, получили распечатку ее звонков за последний месяц, установили часть контактов чиновницы, нашли таксиста, который подвозил Чупилову домой в одиннадцать часов вечера. Таксист рассказал, что не смог въехать во двор из-за сугробов и высадил пассажирку метрах в пятидесяти, на автобусной остановке. Получалось, маньяк напал на нее, когда она прошла половину пути до подъезда? Неужто специально поджидал? В снегопад? На ветру? Странный какой-то извращенец! Морозоустойчивый!

Любовника тоже вычислили быстро. Выяснилось, что единственный номер некоего «Зайки» на втором телефоне Чупиловой принадлежал известному в городе бизнесмену, но выйти на предполагаемого любовника не удавалось весь день. Один из его компаньонов поведал, что тот укатил на подледную рыбалку, а секретарь сообщила, что в командировку… С таинственными разъездами опять же разбирались опера. На всякий случай проверили и таксиста — военного пенсионера, сильно хромавшего из-за ранения в ногу, и протрезвевшего мужа Чупиловой, и даже ее дочь… У всех троих были алиби, которые, конечно, следовало бы изучить более тщательно, если бы не почерк маньяка. Ни таксист, ни родственники погибшей никаким боком с прежними жертвами не соприкасались, чтобы узнать о приемах расправы с женщинами.

Словом, информации хватало с лихвой обо всех и обо всем, только о маньяке по-прежнему — никакой ясности! Пустота! Дыра во времени и в пространстве! Ни биологических следов на одежде потерпевших, ни отпечатков следов обуви, ни орудия нападения! Ничего!

Само собой, в эту беготню и суету не вписывались ни Женька, ни Ольга, которые обрывали его телефон с обеда. Наконец, Миронов не выдержал и рявкнул в трубку, когда Ольга позвонила в пятый раз.

— У меня труп! Прекращайте названивать!

— Но ты же обещал Жене свозить ее в автосалон, — робко запротестовала жена.

— Перебьется! — не понижая тона, ответил майор. — У меня работа! Некогда мне разговоры разговаривать!

От Женьки тоже поступило с десяток звонков. Судя по настойчивости, с которой она его домогалась, деньги жгли ей карман, а желание прокатиться на новой машине было сильнее страха огрести пилюль от сурового теткиного мужа. Наконец, ближе к вечеру, Миронов посмотрел на часы и решил, что еще успеет сдержать слово. Он набрал номер Жени и сообщил, что заедет через полчаса.

Когда он подкатил к дому, Ольгина племянница уже приплясывала от нетерпения возле подъезда. Кирилл машинально отметил, что Женька и впрямь смахивает на Ольгу в юности: невысокая, стройная, с пышной гривой темных волос и большими, вечно удивленными глазами. Правда, на его взгляд, переборщила с косметикой: ярко накрасила губы, да и брови точно нарисовала — темные, широкие, как у тех женщин совсем не примерного поведения, с которыми Миронову приходилось сталкиваться по делам службы. К тому же он с неодобрением отметил легкую курточку и отсутствие на Женьке шапки.

— Чего оделась как попало? — поморщился он. — Замерзнешь до соплей. Придется твою настойку изводить на растирание, а я на это пойти не смогу.

— Настойка — липкая! Сам, если нужно, растирайся! — отмахнулась Женя и приземлилась на переднее сиденье. — Дьявол, холодина какая! Ольга сказала, у тебя труп какой-то образовался?

— Образовался! Но все-то вам нужно знать! Поехали уже! — вздохнул Кирилл и достал из кармана телефон. — Только сначала я одной девушке позвоню.

Женя округлила глаза и весело поинтересовалась:

— Девушке? Какая прелесть! У тебя свидание?

— У нас свидание! — поправил Кирилл. — Она в автосалоне работает, наверняка чего-нибудь присоветует, а не присоветует, так скажет, когда придет подходящая машина.

— Я хочу «японку», — напомнила Женя. — По нашим дорогам «японка» — оптимальный вариант по цене и качеству.

— Так я тебя и к «японкам» отвезу, и к «кореянкам». Тоже неплохой вариант! Только не трещи над ухом! — и сказал уже в трубку: — Юля, привет! Ты сейчас в салоне? Прекрасно! Скоро подъеду! Нет, не по ментовским делам! Честное слово! Могут у меня быть дела кроме службы?

Неизвестная Жене Юля, видно, что-то ответила, потому что Кирилл довольно хохотнул:

— Ну, ты даешь! — и торопливо попрощался: — Ладно, до встречи!

Телефон перекочевал снова в карман, а Кирилл осторожно вырулил со стоянки. Женя некоторое время сидела молча, но все же не вытерпела и осторожно спросила:

— Кого хоть убили? Мужчину или женщину?

Кирилл поморщился:

— Ну что вы все лезете с этим трупом? С утра мозги затрахали в управлении, так еще и в собственной машине спасу нет! Успокойся уже! Что, в первый раз о трупе услышала?

Женя поелозила на сиденье и развернулась к нему, глаза ее полыхали неподдельным интересом, как перед премьерой фильма ужасов. И дико страшно, и дико увлекательно одновременно!

— Нет, ну правда, как ты находишь эти трупы?

— Никакие трупы я не нахожу, разве что при проведении разыскных мероприятий, когда целенаправленно их ищем! — раздраженно ответил Кирилл. — Чаще меня вызывают на труп. А такого, чтобы шел, шел по улице, и вдруг — бац! — труп под ногами, не бывает!

— А как бывает? — Женя не сводила с него взгляда.

— Ты телевизор смотришь? Там этого добра навалом! И в новостях, и в сериалах. А в реале все проще, примитивнее! Бомжи по пьянке замерзли или ханкой отравились. А по ним, знаешь ли, вши бегают. И вонь невыносимая! И коросты на теле, и язвы гнилые… Бытовуха случается, когда муж жену или жена мужа по пьяни жизни лишают. Башку поленом проломят или топором зарубят, а то ножом пырнут. Кровищи — море!

Кирилл прервался и покосился на Женю. Та внимала без каких-либо признаков отвращения на лице.

Он помолчал, обгоняя тяжелый грузовик, и заговорил снова:

— Заказуха иногда встречается. Киллеры, правда, редко улики оставляют. В девяностых из «калашей» расстреливали, а сейчас больше шмаляют из пистолетов или из «винтореза». Это — винтовка снайперская, чтоб понятно было.

— Но если они улик не оставляют, как вы их находите? Неужели убийцы остаются на свободе?

— Когда как! Случаются и у нас «висяки», — невесело ответил Кирилл. — Киллер обычно в бега ударяется, а бывает, и хлопнут его. Тогда труднее! По статистике, одно из десяти заказных убийств раскрывается. Но у нас в некоторой степени проще, чем в столицах. Заказчики сами выходят на исполнителей, без посредников. Иногда удается и заказчикам яйца прижать!

— А за что убивают?

— Мотивов, как водится, два, и оба как на ладони: бабки или баба. Ну или месть. Но сейчас редко мстят, мы же не в Индии живем и не в горах Кавказа.

— При чем тут Индия? — поразилась Женя.

— Вспомни, на чем у них кино построено? Раджу убивают, сын вырастает в жуткой нищете, а затем узнает правду, растет, мужает и в итоге начинает мстить убийцам.

Кирилл скорчил зверскую гримасу и произнес замогильным голосом:

— А сейчас, мой злейший враг, я и сорок моих слонов споют тебе погребальную песню!..

Женя расхохоталась.

— Споют и затопчут! Так вернее! — и без перехода спросила: — А что сегодня случилось? Заказуха, бытовуха или бомж в подвале?

— Сегодня у нас — психопат! — мрачно ответил Кирилл. — Самое поганое дело! Завелся в городе придурок, на женщин нападает, кромсает им лица бритвой, уродует. Не до смерти, правда, но вот сегодня первая жертва скончалась. Похоже, сердце не выдержало!

— Кошмар какой! — вздохнула Женя. — А почему психопат — самое поганое дело?

— Потому что логики в его действиях — ноль. Жертвы — случайные, места нападения — разные. Вычислить такого обычными оперативными методами сложно. Вроде камеры везде понатыканы, а он, как зверь, мимо ловушек ходит и ни разу не наследил. Поэтому не околачивайся в темных переулках, если вдруг намылишься вечером погулять!

— Что я, совсем дура в темных переулках гулять? — возмутилась Женя.

— Нет, наверное! — вздохнул Кирилл. — Только пострадавшие тетеньки тоже не совсем дурами были! А погибшая еще и важный пост в мэрии занимала!

— Ого! — Лицо у Жени вытянулось. — Теперь я понимаю, почему ты носился, как безумный таракан, и на Ольгу наорал. Ты уж прости, что выдернула тебя!

— Бог простит! — ответил Кирилл. — Завтра у меня и вовсе не получится тобой заняться! Пользуйся, что пару часов выкроил! Из салона, если машину не купишь, на такси домой поедешь. А мне снова в отдел нужно!

— И на том спасибо! — сказала Женя и погладила его по плечу. — Ты там осторожнее будь! С заказухами этими и психопатами.

Кирилл ничего не ответил, так как машина свернула к автосалону, и он крутил головой, выглядывая свободное место на стоянке.

То ли по причине вечернего времени и выходного, то ли из-за кризиса, но место на стоянке отыскалось быстро, потому что припаркованных машин оказалось раз-два — и обчелся. Но взгляд мгновенно выхватил ядовито-желтый «Фольксваген» Никиты Шмелева. И это очень не понравилось Миронову.

Конечно, майор предполагал, что Шмелев и Быстрова могут иметь поводы для встреч, совсем не связанные с его профессиональной деятельностью, но все-таки насторожился, неужто Шмелев что-то проведал? Но потом поразмыслил и понял, пусть даже Юля сообщила Никите о его приезде в салон, журналист в любом случае не успел бы добраться раньше. Информация о погибшей не могла просочиться никоим образом. В сводки убийство попадет, конечно, но к воскресенью, и без особых подробностей, чтобы не будоражить общественность. Так приказал генерал, а еще пообещал свернуть шею всякому, кто поспособствует утечке информации. Но сколько можно скрывать от людей, что в городе действует маньяк? Вот-вот поползут слухи, за них уцепятся журналисты… И пошло-поехало. История вылезет наружу, и тогда никому мало не покажется. Миронов носом чуял неприятности и хорошо знал, что предчувствия его никогда не обманывали.

Но делать нечего, отступать некуда! Майор подхватил свойственницу под локоток и направился к стеклянному входу в рамке разноцветных огней, над которым сверкало и переливалось название того самого автосалона с экрана Женькиного телефона. Двери разъехались, пропуская их внутрь огромного ангара.

— Ого! — восхитилась Женя, едва они миновали порог. — Вот это, понимаю, мощь и размах!

Кирилл вынужден был согласиться. На первый взгляд, салон преуспевал, впрочем, и на второй — тоже.

В последний раз он побывал здесь почти два года назад, когда переоформлял бывшую машину Юли на себя. Этому событию предшествовала весьма запутанная история со сверхсекретным летательным аппаратом и кознями вражеских спецслужб. Быстрова и Шмелев впутались в нее исключительно по дурости, из-за врожденной привычки совать нос, куда не следует, и едва не погибли. Юля вдобавок разбила машину — новую «Тойоту Ярис», которую продала Миронову после ремонта по чисто символической цене в благодарность за помощь[5]. С той поры многое в автосалоне изменилось в лучшую сторону, словно на кухню закоренелого холостяка ворвалась усердная домохозяйка, расставила утварь по полкам, смахнула пыль, помыла окна и почистила плиту. Внутри салона явно поработал хороший дизайнер, который четко выделил детали и расставил верные акценты.

Кирилл не успел опомниться, как к ним подлетел менеджер — молодой, зубастый, с модным хохолком на голове и фирменным бейджиком на груди — и радостно протараторил:

— Добрый день! Рады приветствовать вас в нашем салоне! Могу я вам чем-нибудь помочь?

Кирилл очень хотел посоветовать молодому человеку, чтобы убрался с глаз долой, но всего лишь вежливо сказал:

— Здравствуйте! Нам нужна Юлия Владимировна!

Молодой человек, как заводной, развернулся на каблуках и сделал приглашающий жест рукой:

— Прошу вас!

Они проследовали в глубь помещения, лавируя между шеренгами разноцветных автомобилей. Причем Женька постоянно тормозила и порывалась осмотреть ту или иную машину. Глаза ее горели, щеки раскраснелись. Кирилл на ходу отметил цифры на ценниках и тоскливо подумал, откуда у молодых девчонок берутся такие деньги, которые он, мужик с приличной вроде зарплатой, не в состоянии скопить за несколько лет?

Молодой человек передал их другому менеджеру, столь же вертлявому, с угодливой улыбкой, который проводил их на второй этаж до кабинета директора. Кирилл ожидал увидеть нечто внушительное и шикарное, но на сей раз его ожидания не оправдались.

Кабинет был закрыт, а в обычной приемной за столом секретаря сидела Юля и распивала кофе. И, главное, он не ошибся, напротив, с точно такой же чашкой пристроился Никита, он хрустел крекерами.

— Привет! — Юля вскочила со стула, обняла Миронова и чмокнула в щеку.

Никита тоже встал и обменялся с Кириллом рукопожатиями.

Оба, Быстрова и Шмелев, при этом смотрели не на него, а на Женю и странно улыбались. Эти улыбки крайне не понравились майору, и он ехидно поинтересовался:

— Никитос, у тебя друзей совсем нет?

— С чего вдруг? — обиделся Шмелев.

— Да вот смотрю, ты все время у Юли торчишь. Или опять козни строите?

— Ты какой-то нервный сегодня! Может, сначала даму представишь? — на удивление миролюбиво предложил Никита.

— Это Женя! — строго сказал Кирилл.

— Очень приятно! — кивнула Юля и обвела Женю взглядом, в котором ясно читалось: «Ничего себе девицу отхватил!»

— Все понятно! — ухмыльнулся Никита, и эта ухмылка окончательно вывела Кирилла из себя.

— Что тебе понятно? — вскипел он. — Это Женя Симонова, племянница Ольги, а не то, что вы подумали!

— Миронов, клянусь, мы именно так и подумали. Твоя родственница! — пожала плечами Юля.

— Она — Ольге родственница, а мне — свойственница! Тоже мне мастера слова! И врать не надо! Вы ведь торжествовали: «А-а-а, Миронов, попался!»

— Кирилл! — снисходительно улыбнулась Юля. — Ну какая разница? Свойственница! Родственница! Ведь не с любовницей же ты пришел к своим знакомым машину покупать. Или просто поглазеть?

— Женьке машина нужна. Думаешь, я бы поперся в такую даль, чтобы просто поглазеть? И все-таки? Ведь и вправду подумали, что Миронов любовницей обзавелся?

— Я тебя умоляю! — рассмеялась Юля. — Будто я не знаю, что ты на работе днюешь и ночуешь! Любовницам это надо? — и бросила взгляд на Женю. — Мы тебя не шокируем своими разговорами?

— Нет-нет! — весело сказала Женя. — Это даже забавно! Но я все-таки посмотрела бы машины, если можно?

— Конечно можно! — встрепенулся Никита и протянул ей согнутую бубликом руку. — Вашу ручку, фрау-мадам! Я лично сопровожу вас к объекту вашей страсти.

Миронов и Юля направились за ними к лестнице на первый этаж.

— С чего вдруг здесь Шмелев отирается? — спросил на всякий случай Миронов и скосил взгляд на Юлю: как среагирует?

— Это я Никитку дернула, — отмахнулась Юля. — Ты в курсе, что его попросили из редакции? Теперь он в поисках нового места работы!

— Не в курсе, но мне ваши поиски вот уже где! — мрачно сказал Кирилл и чиркнул ладонью по горлу. — Полагаю, опять хотите что-то выведать в обмен на услуги.

— Кирилл, я тебя, конечно, уважаю, — сказала Юля, — но ты вовсе не пуп земли! У меня сегодня и без того неважный день, чтобы грузить голову чужими проблемами!

В этот момент они спустились в салон, и Юля велела менеджеру обслужить клиента по полной программе. Тот разве что не присел в реверансе и пригласил Женю и Никиту следовать за ним. Кирилл и Юля шли на некотором удалении, не упуская их из виду.

— И что сегодня случилось? — спросил Кирилл, наблюдая, как Никита увивается возле Женьки.

— Игорь Денисов с утра приезжал, бизнесмен, непонятно зачем. Весь из себя загадочный-презагадочный. И знаешь, интересовался, как бы между прочим, не хотим ли мы купить у Сотниковой ее салон?

— Денисов, это который «Хоумстрой Холдинг»? — насторожился Кирилл, и было отчего. Именно Денисов значился одновременно на зимней рыбалке и в долгой командировке. И эвон, еще и в автосалоне отметился!

— Он самый! — подтвердила Юля. — Полчаса вокруг да около меня скакал, литр кофе выжрал. Он, похоже, на участок Сотниковой настроился, улыбался, как гиена, шутки шутил, да с подковырками. Ну я, конечно, дурой прикинулась. Ощущения, признаться, были мерзостные, но вытерпела!

— Так вы на самом деле хотите салон у Сотниковой отжать? — поразился Кирилл.

Юля поморщилась и рассеянно посмотрела на Женю, которая уже садилась в новенький ярко-красный автомобиль. Никита придерживал дверцу и, похоже, заливался соловьем. Женя смеялась и закатывала глаза от восторга.

Все это крайне не понравилось Миронову, но голос Юли заставил его отвлечься от созерцания парочки.

— Отжать? Что за бандитский сленг? Да, ходят по городу слухи. Не знаю, кто распустил, может, и сама Сотникова. Нет, Кирилл, нам ее салон решительно не нужен. Место для продаж не самое лучшее, почти в тупике, что бы она там о себе ни придумывала. А мы хотим заняться кроссоверами, внедорожниками и кемперами. Это типа домики на колесах. Сейчас все ударились в активный отдых, путешествия по России в моду вошли. Ты ведь патриот, Кирилл, так купи у нас «УАЗ-Патриот», а к нему жилой автоприцеп, и путешествуй, сколько душе угодно. Мы тебе по знакомству в рассрочку продадим, да еще скидочку сделаем!

— Окстись! — перекрестился Миронов. — Еще я кредитов не брал! Уж лучше на старой машине рассекать, но без долгов и прочих напрягов!

— Ну смотри! Надумаешь, приходи! — Юля нахмурилась. — А что касается Сотниковой… Вытеснить ее, чтобы продать место застройщикам? Знаешь, но мы с Валерой не барыги! Пусть Денисов сам с Сотниковой договаривается. Нас бы вполне устроило, если бы ее не стало. В смысле, салона не стало, а Сотникова пусть живет, долго и счастливо! Сам понимаешь, время такое, не до светских манер!

— А когда время было другим? — усмехнулся Кирилл. — Конкуренция — вечный двигатель капитализма. — И поинтересовался: — Чем же у вас разговор с Денисовым закончился? Ты его столкнула с крыльца?

— Абсолютно ничем не закончился! Я по жизни не доверяю людям с оловянными глазами, как у Денисова! У Сотниковой контора и без того на ладан дышит. Если Денисов даст ей небольшого пинка, горевать мы точно не будем. Подозреваю, он хотел что-то еще предложить, какое-то сотрудничество. Это по лицу читалось, но тут ему позвонили, его аж перекосило. Побледнел, вспотел и бегом-бегом на выход. Даже не попрощался! Уже на лестнице стал звонить кому-то. Я краем уха услыхала, но поняла, что у него вроде как любимую женщину убили. Я подумала, подумала и Никите позвонила. Какая-никакая, но сенсация! И, раз уж ты приехал, скажи, кого там убили? Я знаю эту даму?

Кирилл напрягся:

— Юля, завтра все будет в сводках. С любыми вопросами в пресс-службу! Посчитают нужным, дадут информацию, не посчитают — не дадут!

— Выходит, ты знаешь, но не хочешь делиться! — нахмурилась Быстрова. — Кирилл, пойми! Надо помочь Шмелеву, для него это вопрос жизни и смерти!

— А когда меня на улицу выкинут без выходного пособия и пенсии, вы, что ли, озаботитесь тем, как моя семья жить будет?

— Но если завтра все узнают о трупе, почему бы чуть раньше не рассказать об этом Никите? — не сдавалась Юля. — Он тебя не сдаст, зуб даю!

— При чем тут сдаст? — чуть было не заорал во весь голос Миронов. — Мой отдел этим убийством занимается. Меня вычислят на раз-два, а если не меня, то подозрение упадет на моих оперов. А я не хочу подводить людей! Не проси больше, я все сказал!

— Кирилл! — Юля обвела его изумленным взглядом. — Ты чего вызверился? Что уж там за тайна великая, из-за которой тебя со службы погонят? И пострашнее тайны случались, но ведь до сих пор держат, повысили даже! Говорят, скоро подполковника получишь?

— Говорят, в Москве кур доят! — огрызнулся Миронов. — С вами лишь фанерную звезду на могилку заработаешь!

— Сплюнь! — возмутилась Юля и трижды постучала согнутым пальцем себя по лбу.

Женя поначалу колебалась в выборе между красной «Тойотой Королла» и серебристым «Хендаем Солярис». В конце концов остановилась на последнем и уже повизгивала от предвкушения, что вот-вот выедет из салона на собственной машине. Щенячьи радости Кирилла раздражали, и он сбежал на улицу: покурить и отдохнуть от восторженных воплей. Ну не нравилось ему, когда взрослые девицы вели себя, как маленькие избалованные девочки. Взвизгивали, заливисто хохотали, размахивали ручками и одновременно жеманничали, кокетничали, играли глазками — насквозь фальшиво, на публику, чтобы привлечь к себе внимание.

В отличие от Миронова, Никита от Жени не отходил ни на шаг и все норовил прикоснуться, хотя бы ненароком. Глаза его подернулись туманом, он нервно облизывал губы и не сводил с нее взгляда, в котором ясно читались смелые помыслы.

Женя от его внимания таяла, закидывала голову, громко смеялась и абсолютно по-дурацки хлопала ресницами. Не в силах видеть это безобразие, Юля тоже скрылась в глубине салона, пока менеджеры занимались оформлением сделки.

— Ты надолго приехала? — спросил Никита, убедившись, что за ними никто не наблюдает: — Или купишь машину и — адью?

Они сидели на кожаном диванчике в ожидании документов, пили чай и болтали. В большом телевизоре, висевшем почти под потолком, грустила хриплым голосом известная певица, создавая более-менее романтическую атмосферу.

Никита с легкой грустью в глазах покачивал ногой в такт красивой мелодии. Женя исподтишка наблюдала за ним, и все в нем ей нравилось. Ничего не смысля в журналистике, она тем не менее представляла профессию Шмелева невероятно интересной, а свою жизнь считала крайне скучной и беспросветной.

Она продавала женскую брендовую одежду в гипермаркете, хорошо зарабатывала, но для этого приходилось лебезить и кланяться покупателям, уговаривать и убеждать капризных теток не уходить без покупки, отчего к концу рабочего дня она люто ненавидела все человечество. Тут же перед ней сидел молодой интересный мужчина, чье существование смахивало на вихрь с чередой ярких событий. И как бы ей хотелось оказаться рядом с ним надолго, ощутить настоящую жизнь, сотканную из душевных порывов, восхитительных полетов, красивой любви и увлекательных приключений.

Она так замечталась, что не расслышала вопрос.

— «Адью», спрашиваю, скажешь? — Никита не отступал. — Чего молчишь?

— Честно, пока не знаю! Как сложатся обстоятельства! — Женя потупилась. — У меня осталась неделя от отпуска. Но могла бы взять несколько дней за свой счет и погостить еще маленько. Мне так нравится ваш город! Ольга, тетка моя, говорит: живи, сколько хочется! И Кирилл, он хотя и полицейский, но такой забавный! Представляешь, сегодня, перед поездкой сюда, он выезжал на труп.

Никита насторожился и торопливо отвел взгляд, чтобы глаза не выдали вспыхнувший интерес, перед которым померк даже образ прекрасной дамы, сидевшей напротив.

— Что ты говоришь? — лицемерно удивился он и добавил, подавив зевок: — Небось рядовая бытовуха?

— А вот и не бытовуха! — обиделась Женя. — В городе появился психопат! Самый настоящий маньяк! И это его не первая жертва!

Никита скептически улыбнулся. Обиженная его недоверием Женя мигом выложила все, что поведал ей по дороге Миронов, но информация была слишком скудной и сомнительной, особенно по части маньяка. Как могло случиться, что по городу бродит убийца, на счету которого несколько трупов, а СМИ не в курсе? Или Женя что-то напутала, или Миронов просто рассказывал ей жуткие сказки, чтобы отвязаться.

— Говоришь, несколько трупов уже? — переспросил Шмелев с равнодушным видом.

— Нет, труп пока один! И то не сам маньяк убил. Женщина от сердечного приступа померла! Сильно испугалась, Кирилл сказал. Вроде чиновница какая-то!

— Кирилл сказал? — насмешливо протянул Никита. — Так я тебе и поверил! Он же мент, из него любые сведения клещами тянуть приходится!

— Клещами я не тянула! — обиделась Женя! — Он днем на тетку наорал, чтоб не звонила на работу. Мол, труп у него. И правда, только к вечеру освободился. А еще сказал, что маньяк этот никого не убивает. Он женщин уродует, бритвой режет.

— Уродует? — насторожился Никита. — И сколько женщин он изуродовал?

В воздухе сладко запахло сенсацией. Лицо Шмелева вытянулось, нос заострился, а щеки запали, словно он глубоко вдохнул, а выдохнуть забыл.

Но Женя ему не ответила. В пылу разговора она не заметила, что подошел менеджер с толстой пластиковой папкой в руках.

— Поздравляю вас, Евгения Сергеевна, — сказал он и протянул ей папку и ключи. — Прошу, здесь ваши документы на машину.

Женя восторженно ахнула, вскочила на ноги и захлопала в ладоши.

— Я могу забрать ее? Прямо сейчас?

— Разумеется! — ответил менеджер. — Вам помочь?

— Не надо, я сама!

Миронов, которого привлекла суета вокруг Жени, подошел и тоже предложил свою помощь, на что она высокомерно ответила:

— Я вожу с шестнадцати лет, поэтому справлюсь! Ты мне только дорогу показывай, а то я не особо в городе ориентируюсь! Садись в машину, довезу до стоянки.

Кирилл молча кивнул на прощание, а Женя помахала рукой уже из салона.

— Юля, спасибо! Никита, пока! Очень приятно было познакомиться.

— Мне тоже! — ответила Юля из-за плеча Шмелева.

Он не слышал, как она подошла, но оглядываться не стал. Вместо этого Никита проследил за тем, как стеклянные двери разъехались в разные стороны перед новенькой машиной, впустив в ангар клубы тумана и снежный заряд. Створки сомкнулись, и уборщица тут же бросилась подтирать лужицы на полу. Красные габаритные огни мелькнули в сгустившихся сумерках и исчезли.

Юлия смотрела на Никиту с кривой усмешкой и наконец произнесла:

— Ты в курсе, что выглядишь, как дебил?

Никита обернулся и тоже улыбнулся:

— Правда?

— Воистину так, дорогой! Причем не просто как дебил, а как дебил влюбленный. Я это выражение на твоем лице очень хорошо изучила.

— Потому что когда-то я так смотрел на тебя?

На это ей нечего было ответить. Юля зябко повела плечами, отошла и уселась в кресло за низкий столик, за которым он и Женя только что пили чай. Потоптавшись на месте, Никита устроился рядом, уставился пустым взглядом в темное стекло, где то и дело вспыхивали разноцветные зайчики неоновых реклам, мерцали огни светофоров, а по трассе, рыча и мигая фарами, мчались потоки автомобилей.

— Слушай, давно собираюсь тебя спросить, — негромко произнесла Юля. — Что у вас с Сашей? Не хочу будить лиха, но ты еще до Нового года как-то странно замолчал. О ней — ни слова! И в последнее время приезжаешь в гости всегда один.

— С чего вдруг Сашка стала тебе интересна? — фыркнул Никита. — Мне казалось, ты ее терпишь только из милосердия?

С Сашей Ковалевской Никиту связывала не только, казалось, пылкая любовь, но и прошлогоднее журналистское расследование убийства ее деда — известного в городе человека. Девушка попросила Никиту помочь разобраться, но вряд ли она понимала, чем кончится ее затея. История сама по себе оказалась крайне неприятной. Вылезли на свет грязные подробности из прошлой жизни профессора Ковалевского, а поиски истины привели к тому, что бандиты едва не пристрелили Никиту, Юлю и Сашу на старой дедовской даче[6].

Юля крепко пострадала в той ситуации: разбила две машины, свою и отцовскую, но, странное дело, претензий Саше не предъявила и общалась с ней, пусть и без явного восторга, но довольно охотно, чего не бывало с прежними пассиями Никиты. Более того, у молодых женщин нашлись общие интересы. Пару раз они вместе побывали на выставках местных художников, отказав в этом Никите. Правда, он не слишком расстроился. А Юля даже милостиво согласилась отредактировать Сашину статью в областную газету по этому поводу.

— Глупости! — возразила Юля. — Саша из той породы, против которой я почти ничего не имею. Конечно, некоторое занудство присутствует, слишком уж она правильная, а я таким не доверяю. Но все ж ее не сравнить с рыжей Светкой. Вот уж была истеричка так истеричка! А Саша — красивая, умная, тонкая, стильная. Что у вас не пошло? Кивки на прошлое деда — ерунда! У меня бабуля еще та халва с перцем, тебе ли не знать? Колись давай. Вы что, и вправду расстались?

Никита ответил не сразу. Судя по собравшимся на лбу складкам, эта тема ему была неприятна, и он явно не собирался откровенничать. Но и держать в себе родившийся внезапно смерч тоже не хотелось. В том, что Юля умеет хранить чужие тайны, он убедился давно. Довериться ей было все равно что сходить на исповедь к священнику или, с тем же успехом, шепнуть тайну в пустую бутылку, а затем бросить ту в воду. Хлюп! — и тайна погребена в пучине вод!

— Не то чтобы расстались! — медленно сказал он и потер лоб, собираясь с мыслями. — Сашка получила грант от Министерства культуры и укатила в Италию на два месяца. Чего-то там по истории искусства, я не вникал. Конечно, я поддержал, сказал, что такой шанс бывает раз в жизни и за него надо хвататься. Словом, не пытался удержать, а она не очень возражала. И знаешь, ты права, есть определенное занудство! Мне с ней как-то вмиг стало невероятно скучно. А когда скучно, то даже причина отъезда неинтересна. Важен сам факт! Уехала — и хорошо! А тут еще родня… Оно понятно, я был живым напоминанием и главным виновником того, что дедушка из человека-легенды превратился в мерзавца. Сашка из-за меня поругалась с родителями, они меня на дух не переносили! Да, была любовь, но слишком быстро закончилась. Последнюю неделю перед отъездом жили как на войне, по разные стороны фронта. Если разговаривали, то сквозь зубы. А когда прощались, она сказала, что самый лучший выход из ситуации — отдохнуть друг от друга и разобраться в чувствах наедине с собой! Вот такой пафос, Юлька!

— Вижу, как ты разбираешься! — Юля кивнула на выход из салона. — Клюешь на всякую мало-мальски смазливую рожицу! Ну на кой ляд тебе сдалась эта девица, да еще племянница Миронова? Абсолютно пустая, с вульгарно размалеванной физиономией! К тому же она скоро уедет! Ну перепихнетесь пару раз, и что, счастья тебе прибавится? Да брось! Сам себя после сожрешь! Я ж тебя знаю!

— Юлька! С чего тебя понесло? — опешил Никита. — Женька — очень даже ничего, приятная девчонка! Совсем не глупая, свеженькая, молодая!

— «Свеженькая» — ключевое слово! Тьфу на тебя, Шмелев! — Юля покраснела от негодования. — Когда ты успел понять, что она совсем не глупая? Когда за талию хватал, ручки пожимал, в глазки заглядывал? Скакал вокруг нее, как безумный павиан. И телефончик небось взял?

Никита скривился, но кивнул:

— Ну и что из того, что взял?

Юля приподнялась с кресла и несколько раз хлопнула в ладоши:

— Браво! А уж Миронов в каком будет восторге!

— Ты чего взбесилась? Ревнуешь, что ли? — изумился Никита. — Или, думаешь, рвану за ней в другой город? А что, хорошая идея! Все равно здесь работы нет! — И оживился: — Кстати, есть хороший предлог остаться на родине. Женя, между прочим, рассказала одну занятную историю, которая накладывается на ту, что ты подслушала. Об убийстве любовницы Денисова. Миронов сегодня выезжал на труп. Погибла какая-то чиновница. Поздравляю, старуха, у нас в городе орудует маньяк. Что характерно, нападает на женщин и калечит их бритвой, а менты эти факты замалчивают. Возникла идея раскрыть жуткую тайну века!

Юля бросила на него странный взгляд, нахмурилась.

— Я только что пыталась выведать у Миронова, кого убили. Сказала, что, возможно, любовницу Денисова. Теперь понимаю, отчего он взъярился! Наорал на меня! Неужто и впрямь маньяк в городе объявился?

— Слушай, а у тебя есть телефон Денисова? — Никита нервно потер ладони! Чую, чую добычу!

И прижал ладонью визитку, которую Юля перебросила ему через столик.

— Забирай! Но раскрывать, разгребать, копать уже без меня!

Она вскинула вверх руки, словно пыталась отгородиться от Никиты.

— Слышать ничего не желаю! Хватит с меня маньяков! Наигралась!

После ухода Гавриловой Мария ощутила невероятный подъем. Науськав Веру на Валерия Беликова и его жену, Мария чувствовала себя роковой женщиной — Саломеей, леди Макбет и графиней де Ла Фер в одном флаконе. В конечном результате она нисколько не сомневалась. Аванс для журналистки был отнюдь не скромным. По правде, Сотниковой пришлось поспорить с бухгалтером по поводу выдачи трехсот тысяч наличными. За такие деньги Вера год бы пахала в своей редакции. Но траты того стоили. Гаврилова, спущенная с цепи, была способна на все.

Как любой наемник во время боевых действий, она плевала на мораль, этические нормы и церковные заповеди. И если ничего непредвиденного не случится, то в скором будущем Беликова и его супругу погребут тонны грязи — тот самый селевый поток, который обрушит на них Вера Гаврилова. К тому же обещание удвоить гонорар после публикации компромата, похоже, и вовсе снесло Вере крышу. И, чтобы окончательно закрепить ее лояльность и энтузиазм, Мария подбросила дровец в костерок, пообещав не просто позировать Кречинскому, а заказать ему свой портрет. Разумеется, за отдельную мзду, поскольку создавать шедевры бесплатно Владимир как истинный мастер однозначно не мог себе позволить.

Аванс Вера приняла с напускной небрежностью, но, судя по тому, как тряслись ее руки, деньги Гавриловой были нужны позарез. Марии даже показалось, что Вера с трудом сдерживала себя. Очень, видно, хотелось пересчитать немедленно, шурша купюрами, любовно тиская и прижимая их к груди, и повторять, повторять свистящим шепотом: «Прелесть! Счастье мое!» Но хватило ума воздержаться от этого при благодетельнице.

Мария свернула рулоном договор об оказании услуг, который заставила-таки подписать Веру, и сделала несколько фехтовальных выпадов в сторону окна, за которым виднелся вражеский баннер. Затем крутанулась на одной ноге и, размахивая бумагами, как флагом, бодро пропела:

После чего громко расхохоталась и, весьма довольная собой, позвонила в косметический салон, дабы записаться на процедуры.

В воскресенье Мария проснулась намного позднее обычного, не спеша выпила кофе под трагические новости из телевизора. Где-то стреляли, что-то взрывали, тут и там падали самолеты, сталкивались поезда и автобусы, горели леса в Южном полушарии, а тайфуны сметали с лица земли целые поселения в Северном. В Африке традиционно голодали дети и буйствовали смертельные лихорадки. Видеть все это было невыносимо. Мария переключилась на другой канал, где вездесущий Егор Черский учил зрителей готовить омлет с болгарским перцем. Звезде телевидения помогала грудастая певица Рокси, то и дело хохотавшая низким прокуренным голосом.

Кулинарные экзерсисы на экране вызвали у Марии волчий голод. Домработница в воскресенье отдыхала, но обеды готовила на пару дней вперед. Под шутки Черского и гогот Рокси Мария нашла в холодильнике, разогрела и съела почти полкастрюльки овощного рагу, а затем выпила две большие чашки чая с малиновым вареньем. На душе стало тепло и радостно. Племянник Ванюша, просидевший допоздна за компьютером, к завтраку не вышел. Мария и не пыталась его будить. В конце концов, мальчик уже взрослый, может сам разогреть себе еду и покушать. Воспользовавшись тем, что никто не видит, доела варенье прямо из банки, жадно облизывая ложку. Настроение поднялось до небывалых за последнее время высот, и Мария наконец осознала, что черная полоса в ее жизни потихоньку-полегоньку начинает светлеть.

В субботу утром неожиданно продали «Роллс-Ройс». Тем самым кавказцам, которых она отчаянно боялась. Они, хотя и разговаривали по-русски с сильнейшим акцентом, оказались вежливыми и учтивыми, преподнесли Марии-джан в знак уважения бутылку коньяка «Царь Тигран» в красивой упаковке, много улыбались и рассыпались в любезностях, пока менеджеры оформляли документы на машину.

А к вечеру подошла очередь «Мазератти». Покупателем на этот раз оказался солидный мужчина лет шестидесяти. По виду, крупный чиновник, судя по номеру «Лексуса», на котором он подъехал к автосалону, из соседней области. Машину он оформил на вертлявую девицу в коротенькой собольей шубке, в мини-юбке и блестящих сапогах-ботфортах. «Небось любовница! — с неприязнью подумала Мария. — Дочери так откровенно к отцам не липнут!» Впрочем, ее мало волновали и наличие у пожилого чиновника юной содержанки, и его явно незаконные доходы, иначе какой интерес покупать машину в соседней области? Она получила свой гешефт, и сразу куча проблем растворилась в воздухе.

Телефоны молчали, и это тоже было хорошо. В выходной хотелось не вспоминать о плохом, не волноваться, придумала ли Вера ход конем, не выкинула ли новый фортель Быстрова? Даже активный претендент на земельный участок, владелец строительной компании Игорь Денисов, надоевший ей хуже горькой редьки, тоже не звонил, ни вчера, ни сегодня. Вероятно, понял, Сотникову бессмысленно уговаривать, и угомонился.

После завтрака Мария неторопливо оделась, вывела свой «Форд» из гаража и поехала в косметический салон. Радио в машине наигрывало мелодии времен ее молодости. Мария с удовольствием подпевала позабытым ныне артистам, барабанила пальцами по рулю в такт музыке и впервые за долгие месяцы после смерти мужа чувствовала себя счастливой.

Коммунальщики за субботу расчистили дороги от заносов, снег прекратился, и хотя подморозило, на небе сияло солнце, и заснеженные ели в его лучах переливались, как волшебные горы самоцветов. Машин в городе было мало, и Мария быстро доехала до салона красоты. Припарковавшись на стоянке, она пропела вслед за старухой Шапокляк:

лихо щелкнула пальцами и рассмеялась.

Но хорошее настроение улетучилось мгновенно. Первой, кого она увидела в фойе, была Быстрова.

Мария запнулась о порог и притормозила. Юлия вполголоса о чем-то щебетала с администратором. Судя по небрежно стянутым в хвост длинным волосам, она приехала сюда не для того, чтобы привести голову в порядок. Да и одета врагиня была более чем просто: джинсы, короткая куртка, сапоги на плоской подошве, спортивная шапочка. Но администратор слишком уж приторно улыбалась девице, пусть даже приехавшей на шикарной машине. Бедные здесь как раз не бывали. Но, несмотря на заоблачные цены, обслуживали в салоне великолепно. И Мария всякий раз чувствовала себя посвежевшей и расслабленной, словно провела весь день в гамаке у моря.

Загадка разрешилась быстро. Из боковой двери вышел Беликов. Его сопровождала директор салона, очаровательная Кирочка. Она метнулась к стойке и передала Беликову пухлый конверт. Валерий царственно кивнул, сунул конверт в кожаную сумку и, подхватив жену под локоток, направился к выходу, навстречу опешившей Сотниковой.

Черт побери! Это что же, теперь их салон? Мария моментально пришла в себя и бросилась в бой. По мере ее стремительного приближения самодовольные улыбки сползали с лиц Быстровой и Беликова. У Валерия нехорошо блеснули глаза, Юлия насупилась и подобралась, как боец на татами перед броском противника через бедро.

— Какие люди! — почти пропела Мария. — В этом городе просто ступить некуда! Куда ни пойдешь, везде наткнешься на вашу парочку.

— Добрый день, — вежливо поздоровался Валерий.

Юлия не удостоила Марию даже кивком, просто смотрела, как на пустое место, но Сотникова злорадно отметила: нервы у соплячки на пределе, и с издевкой в голосе поинтересовалась:

— И чего ж в нем доброго? Не оттого ли, что салон у хозяйки отняли?

— Мария Ефимовна! — не менее вежливо отозвался Валерий. — Вам не кажется, что вы несколько странно себя ведете? Почему мы обязательно должны у кого-то что-то отнимать? Это же абсурд!

— Абсурд — это когда конкуренты вываливают на подъездную дорогу кучу снега и имитируют ремонтные работы! — отрезала Мария. — Когда чернят тебя в СМИ, уверяя, что для элитных машин из салона Сотниковой не найти запчасти. Или когда размещают рекламу голой задницы своей жены напротив моей конторы. Вот это я называю абсурдом!

— Мария Ефимовна, — чуть более раздраженно произнес Валерий, — прежде чем бросаться обвинениями, было бы неплохо иметь на то основания. Разместили рекламу напротив вашего салона? Так нам это место в администрации предложили на правах долгосрочной аренды. На четырех выездах из города имеется наша реклама, и уверяю вас, она бы появилась независимо от того, есть там ваш автосалон или нет. Насчет сугроба и клеветы в СМИ — какие ваши доказательства?

— Мне не нужны доказательства! — отрубила Мария. — Я в этом бизнесе почти четверть века. Начинала, когда твоя женушка еще под стол пешком ходила. Мы девяностые пережили, и скажу тебе, Валера, даже тогда так грязно не играли. Я все дела вела честно и с конкурентами никогда, как последняя сволочь, не поступала!

— Ну, положим, в девяностые дела вел ваш супруг, — поправил ее Беликов. — Я тоже мог бы многое рассказать о тогдашних волчьих порядках, когда действительно отжимали бизнес — через кровь, без всякой жалости. Этот салон красоты я, кстати, честно купил. И машинами тоже честно торгую. А моя жена, в свои юные годы, имеет огромный опыт работы в прессе и в пиаре. Если вашим менеджерам не хватает тяги достойно противостоять конкурентам, это ваша недоработка. Увольте их к чертовой матери! Наймите новых, более сообразительных! Работайте, и все у вас получится.

— Получится? — всплеснула руками Мария. — Ты меня за дуру держишь? Хочешь, чтобы я салон, который с нуля поднимала, тебе на блюдечке поднесла? Оттяпать его захотел? Только ничего у тебя не выйдет, дорогуша!

— Ну это мы посмотрим! — вдруг негромко сказала Юля.

Мария задохнулась от ее наглости, но подскочила к Валерию, ткнула его кулаком в грудь и прошипела:

— Слушай сюда! Думаешь, на тебя управы не найдется? Да стоит мне только слово сказать, тебя под асфальт закатают. А твою шалаву я лично придушу и буду смотреть, как она…

Договорить Мария не успела. Валерий цапнул ее за руку и сжал, словно тисками. Мария охнула и присела, но Беликов уже не церемонился: оттащил ее в сторону и толкнул в угол.

— Нет, это ты меня послушай! — Лицо Валерия исказилось от бешенства, и он процедил сквозь зубы: — Еще раз услышу, что ты позоришь мою жену, сама под асфальтом окажешься, поняла? И блатные знакомства не помогут. Я тебя на куски порежу!

Мария отшатнулась, упала на диванчик для клиентов и схватилась за горло. Его сжимали спазмы. Виски стянуло стальным обручем. Мария хватала ртом воздух, хрипела и кашляла от удушья. Не обращая на нее внимания, Беликов взял жену за руку и быстро вывел из салона. Спазмы прошли, но Мария все еще с трудом переводила дыхание и старалась сдержать слезы ярости, которые против ее воли рвались наружу.

— Госпожа Сотникова, мастер по маникюру ждет вас, — пролепетала администратор, осмелившись подойти к клиентке. — Позвольте вашу шубу…

— Пошли вы со своим маникюром в задницу! — рявкнула Мария. — В этом гадюшнике я больше ни копейки не оставлю.

Она стремительно бросилась к выходу. На крыльце поскользнулась, чуть не упала, но через пару секунд была уже возле машины. Все вокруг точно подернулось пылью. Марию трясло, руки ходили ходуном, в глазах рябило. Оказавшись в автомобиле, она долго, пока не замерзла, сидела, молча схватившись за руль и уставившись в лобовое стекло абсолютно бессмысленным взглядом.

Все рушилось, все! А ей не хватало сил этому противостоять!

Мария долго и бесцельно моталась на машине по городу. Но после обеда потеплело, и опять пошел снег — тяжелый, липкий. Асфальт на дорогах моментально превратился в стиральную доску. Машины заносило, крутило, отбрасывало друг на друга, на грязно-серые отвалы сугробов вдоль обочины. Водители снизили скорость до минимума, но в такой ситуации ни осмотрительность, ни осторожность не помогали, а порой даже мешали движению. Город снова встал в пробке.

Уставшая, оскорбленная, униженная, Мария уже не чаяла, как добраться до дома живой и здоровой. Мир вокруг сузился до размеров салона автомобиля, а вокруг разлилась темнота — бездонная и беспросветная, злая и беспощадная. Но тут она вспомнила о племяннике. Мальчик ни в чем не виноват! Кто, кроме нее, поможет ему выбрать правильный курс, кто научит лавировать среди коварных омутов и бурунов паскудной жизненной реки? Нет, она ни за что не сдастся, не позволит уничтожить себя ради будущего Ивана!

И хотя все клокотало в груди от обиды, Мария сосредоточилась на дороге, пока поток машин снова не застыл на месте. Путь закрыли снегоуборочная машина и огромный оранжевый грузовик местной коммунальной службы.

Мария терпеливо ждала вместе со всеми, когда техника освободит проезд, затем вспомнила вдруг самодовольную ухмылку Быстровой и — словно открылись шлюзы — зарыдала от ярости и ненависти одновременно.

Слезы текли рекой. Мария шмыгала носом, вытирала тыльной стороной ладони глаза, бормотала ругательства и не замечала, что в такт им колотит кулаком по рулевому колесу. «Форд» нервно мигал фарами и резко, отрывисто сигналил, словно подавал сигнал бедствия. Мужчина, сидевший в машине в соседнем ряду, открыл дверцу, вышел наружу и постучал в стекло салона. Сквозь изморозь проявилось чужое злое лицо. Мария вздрогнула, отклонилась вправо, как от удара, но увидела, что мужчина крутил пальцем у виска и, похоже, нецензурно выражался.

И тотчас безумный визг сигнала ворвался в сознание. Мария испуганно отдернула руки от руля и сквозь пелену слез разглядела впереди просвет между двумя серебристыми иномарками. Оставив позади рассерженного мужика, она торопливо втиснулась между автомобилями, пока какой-нибудь лихач на внедорожнике не перекрыл дорогу домой. Но спустя пятнадцать минут машина опять встала, едва не тюкнувшись в бампер старенькой «шестерки», замершей в пробке.

В салоне было невыносимо душно. Воротник, как ошейник, стягивал шею. Одной рукой Мария держалась за руль, чтобы успеть ринуться вперед, второй пыталась расстегнуть крючки на шубе, но безуспешно. Тогда она выругалась, рванула в отчаянии за ворот и выдрала крючки с мясом. Облегчение наступило не сразу. Некоторое время она со свистом втягивала воздух, пока дыхание не пришло в норму. Тогда Мария подтянула свободной рукой сумку и вывалила ее содержимое на сиденье рядом с собой, схватила сотовый телефон и поднесла его к уху.

— Алло? — Вера Гаврилова ответила сразу, но вялым полусонным голосом и беззастенчиво зевнула в трубку.

Похоже, журналистка преспокойно дрыхла средь бела дня, вместо того чтобы денно и нощно отрабатывать аванс, и это взбесило Марию окончательно.

— Вы уже придумали, как будете биться с Беликовым? — жестко спросила она вместо приветствия.

— Мария Ефимовна? — лицемерно удивилась Вера. — Здравствуйте!

— Здравствуйте, Вера! — не слишком учтиво поздоровалась Сотникова. — Я хочу знать, что вы уже предприняли?

Вера помолчала.

На самом деле ничего путного в голову пока не пришло. Пятницу она потратила на оформление конкурсной заявки и передачу денег нужным людям в архитектурно-строительном отделе, которые отвечали за наружный дизайн зданий и сооружений в городе. Правда, деньги в кабинет, слава богу, занесла та самая Жанна Горленко, что сообщила ей о конкурсе. Верина однокурсница по институту трудилась в пресс-службе городской администрации и за определенную мзду иногда снабжала приятельницу эксклюзивной информацией. К счастью, из причитавшихся ста тысяч рублей за содействие Жанка взяла только половину, то ли испугавшись чего-то, то ли совесть не позволила ободрать давнюю знакомую. Остаток в пятьдесят тысяч согрел душу и повысил Верино настроение. Суббота у нее прошла в беготне по магазинам. О том, что деньги на взятки ушли не все, Кречинскому она не сказала, справедливо полагая, что отрабатывать гонорар Сотниковой придется все-таки ей. Но каким образом, Вера представляла слабо, поэтому осторожно произнесла в трубку:

— Я уже подготовила запросы в прокуратуру, Роспотребнадзор, Антимонопольный комитет и в налоговую инспекцию. Но мои возможности не безграничны. Чтобы организовать проверку подобного уровня, требуется нечто большее, чем журналистский запрос. Тем более у Беликова в прокуратуре связи. Вы в курсе, что он и прокурор города вместе охотятся?

Мария не знала, но по большому счету ей было наплевать на столь важное обстоятельство.

— Вера, я заплатила вам деньги! — напомнила она жестко. — Очень хорошие деньги! Скажите, дорогая, ради чего? Чтобы вы сообщили мне замечательные новости о своих запросах? Если ваши возможности ограниченны, зачем вы брались за работу? Вам, милая моя, сейчас камни зубами грызть нужно, чтобы найти компромат на Беликова. А не найдете, так придумайте что-нибудь. Мне ли вас учить?

— Если я что-то придумаю, то могу и под суд попасть за клевету! А моя свобода не стоит ваших денег!

Голос Веры прозвучал высокомерно: мол, что ты, тля мелкая, понимаешь в журналистских делах? Но Мария на этот раз сдержалась и крайне любезно, почти ласково предложила:

— В таком случае верните деньги! За эту сумму я найду менее принципиального журналиста.

— Ой, ой, что-то вы пропадаете! — испуганно вскрикнула Вера. — Алло? Вас не слышно! Я перезвоню…

В ухо ударили короткие гудки, и следом в трубке воцарилась тишина.

Мария с глупым видом уставилась на экран, затем провела пальцем по сенсорной панели и вторично набрала Веру.

«В данный момент абонент отключил телефон или находится вне зоны действия сети. Вы можете оставить свое сообщение», — с безукоризненной вежливостью сообщил робот женским голосом. Не веря своим ушам, Мария повторила вызов и снова выслушала сообщение оператора сотовой связи, что абонент недоступен.

— Ах ты, падаль! — прошипела Мария. — В прятки поиграть со мной вздумала? Ну, погоди! Я тебя из-под земли достану!

Домой Мария добралась в сумерках. Ее трясло от озноба: то ли нервы разгулялись, то ли простыла по скверной погоде. Она скинула в прихожей шубу, сапоги — прямо на пол, бросила в кучу сумку и шарф и пошлепала по теплому полу в кухню. Включила чайник, достала из холодильника новую банку малинового варенья и ромашку для заварки. Затем налила кипятка в большую чашку и чуть не обварилась при этом. Руки так сильно дрожали, что содержимое чашки выплеснулось под ноги. Мария с досадой ее отшвырнула, почти упала на стул и расплакалась, уткнувшись лицом в скрещенные руки. И рыдала до тех пор, пока ее плеча не коснулась чья-то рука.

— Что случилось?

Мария подняла глаза и увидела племянника. Ваня смотрел на нее в недоумении, а губы его кривились, словно он тоже собирался заплакать.

— Ничего страшного! — произнесла она, едва сдерживая всхлипы. — Просто тяжелый день. Ты покушал?

— Тетя Маша, я уже не ребенок, — недовольно сказал Иван. — Давно уже не ребенок! Почему ты со мной разговариваешь, как с дефективным?

Она открыла рот, затем закрыла, с внезапной четкостью осознав, что Иван прав. Розовощекий малыш, херувим со светлыми кудряшками, который совсем недавно весело плескался в ванне в окружении пластиковых игрушек, вырос. Она всегда чрезмерно заботилась о нем, берегла, опекала, и сейчас, наверное, племянник нуждался в помощи, но уже не так сильно. Но он был единственным оставшимся в живых членом семьи, с которым она могла что-то обсудить, а не обсудить, так поделиться своими горестями.

И она поделилась.

Иван молча слушал о мерзавце Денисове, поганке Быстровой и ее сумасшедшем муже, аферистке Гавриловой и пропойце Кречинском, иногда хмурился, иногда осуждающе качал головой. Она дошла до сцены, где художник жадно поглощал чужой коньяк, изобразила это в лицах и сама же рассмеялась. Громко, с надрывом! И смеялась долго, пока хохот не перешел в истерику. Мария опять схватилась за горло, покраснела и закашлялась. Слезы в который раз за день ринулись наружу.

Иван бросился к шкафчику с аптечкой, нашел валерьянку. Мария слышала, как он шепотом отсчитал сорок капель. Но когда он поднес стакан, она отрицательно качнула головой, слабо улыбнулась и попросила:

— Принеси коньячку, а? — и шлепнула ладонью по соседнему стулу. — Раз уж ты совсем взрослый, давай-ка, тяпни рюмочку вместе со своей горемычной тетушкой.

Тяпнули они отнюдь не по рюмочке. Бутылка стремительно пустела, а Мария все говорила, говорила… Вытаскивала наружу горькие воспоминания и рисовала мрачные перспективы. На город упал вечер и придал настроению и вовсе угольно-черные оттенки.

— В общем, я не знаю, что делать, — уныло призналась она. — В субботу, конечно, продали две машины. Впервые за месяц. Но это салон не спасет! Налоги надо платить, зарплату, коммуналку… Может, в самом деле избавиться к чертям собачьим от этого бизнеса? Денег нам хватит, чтобы безбедно жить какое-то время.

— Неужели ты позволишь себя примитивно облапошить? — усмехнулся Иван. — Ладно Беликов, ладно Быстрова! Те хоть живут по законам рынка, но тебя нагрела абсолютно тупая и гнусная тетка. И ты спокойно спустишь это на тормозах?

Почему-то он не воспринял серьезно ее обиды на конкурентов, а среагировал на такую мелочь, как сделка с журналисткой. Мария удивилась, но тут же забыла об этом.

Племянник склонился совсем близко. Его глаза утратили восхитительно голубой цвет. Они были серыми и холодными, как остывшие в камине угли. Мария отпрянула и часто заморгала, словно ее ударили. Коньяк, казалось, вобрал в себя все тревоги, но ярость в тот сосуд не поместилась и снова вырвалась наружу.

В отличие от Валерия и Юлии расправа с журналисткой и правда не требовала особых трудов. Стоило лишь позвонить в редакцию и потребовать избавиться от Гавриловой, пригрозив отозвать рекламу. Журналистов в городе много, особенно безработных, и они с радостью бросятся на освободившуюся вакансию. Но с этим можно подождать. Малая жертва не принесла бы Сотниковой должного удовлетворения.

— А вот и не позволю! — Она ударила кулаком по столешнице. — На каждую крысу свой капкан найдется!

Алкоголь притупил чувство опасности, и теперь ей море было по колено. Мария лихо подмигнула племяннику, нашла в списке контактов номер Валерия Беликова и нажала на кнопку вызова абонента.

— Здравствуй, Валера! — сказала она весело. — Надеюсь, я тебе помешала?

— Что нужно? — отнюдь не любезно осведомился Беликов.

— Просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь? — хохотнула Мария и полюбопытствовала: — Как там молодуха твоя? Расстроилась, поди? Или ничего? Пережила?

— Мария Ефимовна, вам бы проспаться сначала!

— Мне бы — да! А тебе на хрен пойти бы со своими желаниями, Беликов! Ничего ты не получишь, понял? Хоть убейся, не отдам тебе салон!

Вопреки ожиданиям, Беликов не стал ругаться или угрожать. Пакостливая супруга тоже не возникла на заднем плане и не стала верещать в трубку. Вместо этого Беликов просто сбросил звонок.

— Ишь, гадина! — удивилась Мария. — Разговаривать не хочет!

— Хорошо вы ему врезали! — одобрительно сказал Иван и подлил тетке коньяка.

Мария залпом выпила, зажмурилась, втянула носом воздух и вновь подмигнула племяннику.

— Верке позвоню, — и протянула руку. — Дай-ка свой телефон. Она знает мой номер и не ответит.

Иван с неохотой подал ей смартфон.

Но Вера оказалась предусмотрительнее. В трубке вновь поведали, что абонент находится вне зоны действия сети. Мария досадливо поморщилась.

— Телефон отключила, гадюка! Ну, ничего, ничего! Ванюша, поищи в Интернете ее домашний номер. Надеюсь, она его не засекретила?

Иван послушно метнулся к компьютеру и спустя несколько минут вернулся.

— Тут два номера, — сказал он и протянул ей бумажку. — Оба зарегистрированы на Гаврилову. Где-нибудь она точно окажется.

Мария откашлялась и набрала первый номер, сверяясь с тем, что был записан на бумаге. Выслушала длинные гудки и набрала второй.

К телефону почти сразу подошел Кречинский. Сдавалось, он был изрядно навеселе, поскольку долго не мог понять, кто говорит и что от него нужно, а когда сообразил, ужасно обрадовался:

— Мария Елисеевна! Я так рад! Благодетельница вы наша! — Язык его заплетался, и некоторые слова трудно было разобрать. — Целую ручки, дорогая! Я ваш! Я всегда ваш!

— Ефимовна я! — Мария довольно грубо прервала поток косноязычия. — Пригласите Веру к телефону!

— Ефимовна? Надо же! А Веры нет! Ушла! Покинула! — признался Владимир и сокрушенно вздохнул: — Один я в мастерской! Как перст! Как камень на распутье, Мария Евграфовна!

— Ефимовна! Когда она вернется?

— Ну да, Ефимовна! Какое прекрасное отчество! И вы прекрасны! Вы — моя царица! Вы должны… Нет, вы обязаны приехать и позировать для моего полотна. Ведь вы — настоящая! Вы понимаете? Вы — настоящая славянская богиня! Лада моего сердца! Я хочу писать вас голой. Понимаете? Голой! Совсем! В водопаде распущенных волос, которые не скрывали бы вашей наготы! Понимаете?

Даже во хмелю Мария подумала, что говорит с ненормальным.

— Понимаю! — сдержанно ответила она и уже собралась выключить телефон, но услышала горячечный шепот:

— Так вы приедете? Вы же приедете, правда? Прямо сейчас? Да?

— Приеду, — буркнула она. — Диктуйте адрес!

Иван смотрел на нее исподлобья и явно ничего не понимал. А Мария мрачно сказала в пустоту:

— Уж я тебе попозирую. Век помнить будешь!

Взгляд ее утратил пьяную бесшабашность, и она приказала:

— Иван, отвезешь меня к художнику и подождешь во дворе!

— Но, тетя! — пытался он возразить. — Куда на ночь глядя? Да и не в себе вы немного!

— Указывать вздумал? — взбеленилась Мария. — Не посмотрю, что взрослый! Кому сказала, выводи машину!

Племянник молча кивнул, Мария отметила краем глаза, как побледнели его щеки и сузились глаза, но не придала этому значения. Отходчив Ванюша, не умеет долго злиться. А в душе у нее все ликовало. Она уже знала, как уязвить коварную журналистку. И прежде чем выйти к машине, открыла бар и достала непочатую бутылку водки…

Владимир Кречинский пребывал в запое третий день и не собирался всплывать на поверхность бытия. Пить он начал еще дома с пятничного вечера, пока Вера не взъярилась и не выгнала его вон. И куда же пристало податься бедному художнику, как не в свою мастерскую? Вера переживала творческий кризис, поскольку переоценила свои силы. Здраво раскинув мозгами, она поняла, что компромат на Беликова, соразмерный с суммой гонорара, нарыть не получится, а значит, и рассчитаться с Марией Сотниковой не выйдет. И связи у Веры были уже не те, и репутация оставляла желать лучшего. Нашлись бы, конечно, люди, которые могли поделиться с ней нужной информацией, но они или опасались связываться с Гавриловой, или просили за услуги такие деньги, которых Вера не держала в руках даже в день зарплаты. Да и от пятидесяти тысяч остались жалкие крохи, потому что Вера не сдержалась и купила себе шубку из стриженого кролика, крашенного «под бобра».

Дни, когда супруга бесилась, были, по мнению Владимира, хуже критических. Лет пять назад врачи поставили ей диагноз «Истерическая психопатия», и этим все объяснялось — и приступы беспричинной ярости, и слезливость, и жажда всеобщего внимания, и чрезмерная обидчивость на то, что ее не ценят и не понимают. В моменты приступов Вера себя не сдерживала и никого не жалела. Если в младые лета снимала агрессию алкоголем, то, бросив пить, словно перекрыла клапан выхода злости, отчего ее иногда распирало, как кипящий котел. И коли его содержимое вылетало наружу, то ранило прежде всего самых близких людей. Воевать с ней было бесполезно, поэтому Владимир старался сбежать из дома, оставляя на растерзание беззащитную старуху — Верину мать.

И на этот раз он бежал от разгневанной супруги, не успев даже толком одеться. В пуховике, надетом на майку без свитера, было холодно, но, в конце концов, гулять по улицам он не собирался. Добравшись на такси до дома, где находилась мастерская, он забежал в магазинчик на первом этаже, купил бутылку водки, банку маринованных огурчиков, рыбные консервы, батон хлеба и килограммовую пачку пельменей. На пару дней хватит, а там, глядишь, и жена успокоится. А пока она беснуется, можно и поработать немного. Впрочем, о хлебе насущном он думал мало. Кончатся припасы, и ладно! Придет Лидочка, накормит и напоит!..

В мастерской было тепло и прибрано! На кухне не осталось ни следов, ни вони от пустых бутылок, пакетов мусора с консервными банками и объедками. Посуда была отмыта и составлена в шкафчик. Кисти и пепельницы тоже пребывали в чистоте, палитра избавилась от наслоений старых красок, а стол покрывала новая клеенка, взамен той, что он прожег сигаретами и заляпал льняным маслом.

Но самое главное, исчезли следы его недавнего буйства — разбитая в хлам табуретка, искалеченные подрамники, куски обшивки и поролона от старой развалюхи — кресла. Впрочем, деревянные останки корпуса тоже исчезли.

«Ну, Лидка! — подумал он с восхищением. — Бульдозер, а не девка!» Вдобавок в холодильнике обнаружилась кастрюлька с супчиком и пластиковый контейнер с котлетками и кусками жареной курицы! Лидочка оставалась верной себе во всем!

Владимир открыл контейнер, втянул носом запахи. Ох, как кстати Лидочкино угощение! Он давно подозревал, что у нее есть второй ключ от мастерской, но ничего предосудительного в том не видел. Впрочем, и задумываться о том, как ключ попал к ученице, не собирался. Все это мелочно и недостойно художника! Кроме того, имелась определенная польза от ее тайных визитов и приятных сюрпризов, как сегодня к примеру!

Он торопливо сорвал пробку с бутылки, плеснул в стакан водки, выудил из контейнера самый большой кусок курицы и испытал неподдельное счастье! Свобода! Какая прелесть! Несколько дней Верка в мастерской не появится, а телефоны он отключит. Пусть знает, что в ней не нуждаются!

Владимир залпом осушил стакан и впился зубами в холодный, но сочный кусок мяса, пахнувший пряностями и чесноком. И в этот момент зазвонил телефон…

Кречинский чертыхнулся! Кому он понадобился так поздно? Неужто Вера пришла в себя? Но голос в трубке был ему незнаком! И когда он понял, кто разговаривает с ним на другом конце провода, неподдельно обрадовался.

Сотникова положила трубку, но пообещала приехать. Радостное предчувствие овладело Владимиром! Было в интонациях ее голоса нечто большее, чем просто желание позировать для его картины. Разумеется, он тотчас забыл, с чего Мария начала разговор и зачем разыскивала Веру. Главное, она вот-вот должна была появиться в мастерской! Королева! Царица! Владычица его души!

Кречинский метался по мастерской, теряя равновесие, хватаясь за стены и мебель. Прикрыл диванчик свежей простыней, поставил на стол вазочку с сухими соцветиями камыша, переоделся в чистую блузу, вовремя выстиранную Лидочкой, стянул волосы в конский хвост, напялил берет на голову. Взглянул в старое зеркало, расчесал пальцами бороду и усмехнулся: «Портрет художника в интерьере!»

Затем специально оставил входную дверь приоткрытой, а сам прислонился к косяку и застыл в картинной позе, ну точь-в-точь Рембрандт ван Рейн в ожидании Саскии.

Мария приехала быстро. Без стука возникла на пороге. Высокая, статная, в распахнутой на груди шубке. В одной руке она держала пакет, в другой — белый павловопосадский платок с ярким узором, которым то и дело вытирала лицо — раскрасневшееся, с капельками пота на лбу. При этом она не сводила взгляда с Владимира и нервно облизывала губы.

«Волчица! Как есть волчица!» — с восхищением подумал Владимир и шагнул навстречу гостье.

— Как добрались? — спросил он и протянул руку, чтобы поздороваться.

Но в этот миг Сотникова покачнулась и стала оседать на пол. Кречинский подхватил ее под руки, помог подняться и понял, что гостья пьянее пьяного и едва держится на ногах.

Он выругался про себя. Этого еще не хватало! Но Мария вдруг резво облапила его, толкнула к стене и впилась в рот горячими губами. Владимир едва не потерял равновесие, обнял гостью за талию… И понял, что пропал! В руках у него трепетало, пульсировало и дрожало упругое, горячее женское тело. Что-то твердое впилось в спину и звякнуло, когда Кречинский попытался сменить положение. Оказывается, Сотникова не выпустила из рук пакет с его содержимым. И не рассталась с ним даже тогда, когда свободной рукой задрала блузу и попыталась расстегнуть джинсы Владимира.

Сердце Кречинского замерло на мгновение, а затем забилось, как у загнанного в ловушку зверя. Что делать? Он знал о кое-каких особенностях своего организма, которые усугублялись по мере увеличения принятого алкоголя, но сейчас он не мог ударить в грязь лицом! Никоим образом!

Молнию, к счастью, заело, но Сотникова от задуманного не отказалась. Жарко дыша, с остекленевшим взглядом, она сцапала Кречинского за грудки и буквально внесла его в комнату.

— Мария! — простонал он. — Проказница! Пощадите! Сначала сеанс позирования, а после к вашим услугам…

Но Сотникова словно не расслышала. Оттолкнув художника, она принялась срывать с себя одежду. Ни одна из натурщиц не была столь бесстыдной и откровенной в своей наготе. Мария не удосужилась даже прикрыться стыдливо ладонью. Владимир наблюдал за ней с нараставшей паникой в душе.

— Куда встать? — Мария смерила его угрюмым взглядом.

— Сюда! Сюда! — ответил Владимир дребезжавшим от волнения голосом и подал гостье руку.

А она и впрямь как царица взошла на невысокий помост, с которого ему позировали для картин натурщицы, а бывало, и натурщики.

Руки Владимира неприкрыто дрожали, когда он делал первые наброски. Натура была потрясающей. Мария с каменным лицом сидела на стуле в весьма вольготной позе. Ее не смущали взгляды художника, а он распалялся все больше, созерцая высокую грудь, по всей вероятности, нерожавшей женщины, длинные стройные ноги, и все еще узкие, не поплывшие, как у Веры, бедра…

Наконец Мария сменила позу, потянулась лениво, как кошка, беззастенчиво выставив острые груди, и капризно произнесла:

— Есть хочу и выпить! Посмотри в пакете, что там?

Мария и не подумала одеться, лишь накинула на плечи платок. Они сидели рядом на диванчике и с жадностью пили и ели. Не размеренно и с тостами за счастье и любовь или хотя бы за знакомство, как это бывает у любовников, а точно давние собутыльники. Владимир поднимал стакан, кивал: «Будем!» Мария кивала в ответ и так же лихо выпивала водку, ни в чем не уступая хозяину. Владимир чувствовал рядом ее бедро, которое обжигало сквозь джинсы. Женская рука бесстыдно поглаживала его между ног, а платок без конца сползал и открывал то плечи, то грудь. Наконец Мария рассердилась и отбросила его в сторону.

Ее совсем развезло. Взгляд становился мрачнее и мрачнее, а рука — упорнее и даже злее. Шатаясь, она вскочила на ноги, схватила Кречинского за плечи, и, бормоча под нос ругательства, неловко перекинула ногу и уселась на колени к нему лицом, чуть не уронив при этом стол с бутылками и закусками.

Подробности того, что было дальше, Владимир едва ли вспомнил наутро. Но на уровне подсознания уразумел, что никогда прежде не встречал в своей жизни по-настоящему страстных женщин. Сотникова не знала усталости, но и он вдруг в ее умелых и настойчивых руках преобразился, словно и не было за плечами почти пятидесяти лет жизни, и два десятка из них — стойкого злоупотребления алкоголем. Мария под ним визжала, кусалась, расцарапала ему в кровь спину, выгибалась, колотила кулаком по спинке дивана и исступленно умоляла: «Еще! Еще! Еще!»

Ее телефон несколько раз взрывался тревожными звонками, верещал и телефон Владимира, но они точно не слышали, будучи не в состоянии оторваться друг от друга. Не расслышали они и того, как открылась входная дверь и кто-то осторожно миновал прихожую. На пороге показалась женщина. К счастью, это была Лидочка, а не Вера. Естественно, то, что явилось ее взору, женщину не обрадовало. Вернее, привело в откровенное бешенство.

— Ах ты, паскуда! — заорала не своим голосом Лидочка, подскочила к дивану, схватила Марию за волосы и стащила ее с Кречинского, изнемогавшего от бурных ласк. И, не давая опомниться, принялась лупить сумкой по голой спине, по голове, по плечам…

Мария едва держалась на ногах, но одной рукой защищалась от ударов, а второй пыталась подобрать с пола одежду. А фурия в невероятно розовых одеждах, абсолютно диких в убогом антураже мастерской, носилась следом за ней по комнате и продолжала охаживать сумкой.

Владимир заметил несколько ссадин и царапин на спине Марии, но то ли он их оставил в пароксизме страсти, то ли обладательница сумки с металлическими пряжками в припадке гнева. Сейчас это было неважно. Натянув на себя простыню, он переводил туманный взгляд с одной женщины на другую и откровенно не успевал следить за их перемещениями по комнате. Наконец Мария, должно быть, слегка пришла в себя, отпихнула Лидочку и принялась быстро одеваться. Лидочка снова бросилась в атаку. Она уже не орала, но лицо ее перекосилось от ненависти. Мария отвесила противнице звонкую оплеуху, отчего та отлетела к стене, и выскочила за дверь. Лидочка кинулась следом…

Владимир громко икнул от изумления. Надо же! Какие таланты пропадают! А ведь он считал Лидочку некой инертной субстанцией, пустоголовой инфузорией, способной лишь преданно смотреть в рот. А тут, оказывается, стихия! Вулкан! Цунами! Обвал в горах!

Звякая горлышком бутылки о стакан, он вылил в него остатки водки и залпом опорожнил. Но этот глоток оказался последней пулей, сразившей наповал его изможденный сексом организм.

Владимир вновь рухнул на продавленный диван, и, то ли во сне, то ли наяву, прекрасные валькирии, как голуби, закружились над ним в хороводе, призывно поглаживая себя по крутым бедрам и белым пышным грудям. Они плотоядно облизывались и планировали все ниже, ниже… А он абсолютно голый стоял посреди лесной лужайки, прикрывался руками и униженно молил о пощаде…

Лидочка вернулась минут через двадцать несолоно хлебавши. Бесстыдная шлюха успела скрыться в машине, которая поджидала ее возле подъезда. Мало того, Лидочка застряла в сугробе, а эта паршивка захохотала и показала из окна средний палец, прежде чем автомобиль рванулся с места.

Ее колотило от злости, но пока поднималась в лифте, немного успокоилась, а когда вошла в мастерскую, окончательно пришла в себя. Что, ей впервой выпроваживать потаскух из этой обители творчества? Володя при любом раскладе оставался с ней. Она была его хозяйкой и госпожой, хотя ни законная супруга, ни сам художник об этом не догадывались.

Она заботливо набросила старенькое одеяло на храпевшего мужчину и, стараясь не шуметь, принялась прибирать в мастерской. Громовые раскаты храпа сотрясали комнату. Иногда храп прерывался, тогда Владимир чмокал губами и что-то бормотал во сне. Умиротворенная Лидочка в это время мыла на кухне посуду, протирала клеенку и выбрасывала пустые бутылки. Все правильно! Гений должен отдыхать, а его муза — трудиться! И от ночной оргии и следа не должно остаться, чтобы поутру Володе и в голову не пришло вспоминать, чем он занимался накануне.

Лидию Павину никто не называл полным именем. Даже на работе. Только Лидочкой. Слишком много было в ней пухлости, кудряшек и буклей, прищуров и смеха, призванного считаться заразительным. Одевалась Лидочка броско, ярко, предпочитала розовые, красные и кирпичные тона. Несмотря на то что фигура потеряла былое изящество, Лидочка оставалась высокой и ладной женщиной, и щедро украшала одежду рюшами, бантиками, стразами и пайетками. Белокурые локоны укладывала по моде сороковых годов.

Ей очень шла прическа с двумя пышными валиками над невысоким, но чистым лбом. Оставшиеся волосы Лида завивала в локоны, которые волнами ниспадали на плечи, что делало ее похожей на героиню американских плакатов времен войны «We can do it!» или на популярную в те же годы актрису Веронику Лейк. Вдобавок ко всему Лида связала сетку из красных нитей, тоже горячо любимую модницами сороковых годов, украсила маком из кумачовой ткани и иногда забирала в нее локоны со спины, что придавало ей невероятно стильный вид. С подобной прической хорошо сочетались бледный цвет лица, пунцовая помада и черные стрелки на глазах. Этот образ сложился к тридцати годам, и Лидочка с ним не расставалась.

С детства мать обряжала дочь в персиковые, розовые и малиновые наряды, и со временем это вошло в привычку. И, что удивительно, обилие розовых и красных расцветок в одежде, вплоть до обуви и украшений, в ином случае гляделось бы дико, но на Лидочке смотрелось великолепно.

— Ты же моя красавица! — восклицала мама. — Самая талантливая! Самая умная!

Быть самой-самой Лида желала всеми фибрами юной души, правда, не всегда это получалось. Вернее, не получалось совсем!

В четыре года мама отдала Лиду в балет, откуда девочку выпроводили через пару месяцев, невзирая на мольбы и подарки балетмейстеру. Для балерины она оказалась слишком неуклюжей и широкой в кости. Затем мама утрамбовала ее в музыкальную школу, откуда зареванную дочь пришлось забрать через год, поскольку для того, чтобы стать пианисткой или, на худой конец, певицей, одного музыкального слуха оказалось недостаточно. Пианистам требовалось учить гаммы и бесконечно отрабатывать их на инструменте, а Лидочка предпочитала прыгать во дворе в резиночку и смотреть мультфильмы. Что до певческого таланта, то голосок у Лиды оказался слабым, камерным, он терялся на фоне богато окрашенных тембров ее ровесников. Кроме того, Лидочка частенько прогуливала занятия и репетиции, ссылаясь на головную боль.

— Вы ничего не понимаете! — кричала мама, когда Лидочке опять не досталась сольная партия. — Нельзя затирать ребенка, который часто недомогает! Моя дочь будет великой, дайте только время!

— Может, и будет, — невозмутимо ответила преподаватель по вокалу, — только не на музыкальном поприще. А если ваша дочь то и дело болеет, подержите ее дома, здоровее станет. Или свозите на лето в деревню. Сами понимаете, такие занятия не для ее нервов.

Лидочка действительно была нервной и впечатлительной девочкой, частенько закатывала истерики, жаловалась на головную боль и странные ощущения в области сердца и живота. Встревоженная мать таскала дочь по больницам, но тщательные обследования показали: ребенок здоров.

— Да симулянтка она! — бросил как-то злой от усталости доктор. — Вы же видите, ее болезнь обостряется накануне важных контрольных и экзаменов. Похоже, она просто не хочет учиться!

— Моя дочь — очень чувствительный ребенок! — отрезала мать. — Она просто родилась не в то время. Этот жестокий мир не готов ее принять!

Врач спорить не стал, но посоветовал поить девочку пустырником и занять чем-нибудь другим, что не требует больших нервных затрат. Плаванием, например, или рисованием.

От плавания на семейном совете отказались сразу, потому что до единственного городского бассейна Лидочке пришлось бы добираться на автобусе с двумя пересадками. А вот идея с рисованием пришлась матери по душе. Лидочку быстренько определили в художественную школу рядом с домом, и там ей, как ни странно, понравилось, и занятия она уже не пропускала. Правда, и в живописи особых успехов не добилась. Педагоги хвалили девочку за усердие, отмечали искру таланта, но из этой искры пламя так и не возгорелось. Поначалу Лидочка расстраивалась, что мечты стать лучшей не сбылись, но со временем успокоилась, потому что все поняла.

Дело было не в ней. Она как была лучшей, так ею и осталась. Просто педагоги попались бездарные. Или завистливые, которые не могли простить ученице ее незаурядный талант.

Она наверняка пребывала бы в приятном заблуждении еще очень долго, если бы не услышала случайно телефонный разговор матери с подругой. Мать думала, что дочь давно спит, поэтому особенно не стеснялась.

— Даже не знаю, где я так просчиталась, — сетовала она. — Понимаешь, у нее все — недо… Недопевица, недопианистка, недобалерина, а сейчас вот — недохудожница. Как несправедливо, что Бог взял жменьку всего и отмерил ей по пылиночке. Она все умеет, но — серединка на половинку, заурядно, как большинство, как ты или я, если захотим. А ведь я на Лидочку возлагала большие надежды! Думала: у меня не получилось, так хоть она человеком станет. Но напрасно! И беда в том, что ей скоро восемнадцать, а она до сих пор никто, не пристроена, не определена…

Даже родная мать больше не верила в ее исключительность, и Лидочка впала в депрессию. Она днями напролет валялась в постели, ела все подряд и растолстела до безобразия. В конце концов родители устроили скандал, и Лидочка решительно и бесповоротно поставила крест на живописи. На радость маме она окончила институт, устроилась на работу в крупную компанию и неожиданно доросла до старшего бухгалтера. И все было бы хорошо, но с личной жизнью не заладилось. Конечно же, на нее заглядывались мужчины, но лет на двадцать, а то и тридцать старше — семейные, обремененные детьми и внуками. Женитьба на Лидочке в планы старых повес, бесспорно, не вписывалась. А сверстники предпочитали более молодых, спортивных, легких на подъем. Ежедневно она возвращалась домой усталой, издерганной, злой, набрасывалась на пирожки и булочки, быстро набирала вес и тихо ненавидела тех самых молодых и стройных, удачливых, перспективных, талантливых женщин, которых в компании было хоть пруд пруди.

Когда ей исполнилось тридцать семь, судьба неожиданно улыбнулась: свела на художественной выставке с гением. Взглянув на его полотна, Лидочка вновь воспрянула духом. Забытое чувство «самой-самой» подняло змеиную голову и с наслаждением плюнуло в душу ядом.

Боже мой! Лидочка поняла, что была права, тогда, много лет назад, когда считала, что ее провалы не от недостатка таланта, а от наличия завидующих бездарей, ее окружавших. Мастер одним движением кисти открыл ей истину, и она тотчас смекнула, что нужно делать и как.

Лидочка вновь ощутила жажду творчества. Она, как губка, впитывала каждое слово учителя, а еще у нее открылись глаза на свое новое предназначение — быть Музой и озарять Мастеру путь. Господи, да она была готова ради него на все: служить верой и правдой, ограждать от неприятностей и, если потребуется, пить воду с его ног! Ну и, конечно же, делить с ним постель.

Осторожно ступая, Лидочка подошла к дивану…

Во сне валькирии продолжали реять над головой Владимира, сужая круги и спускаясь все ниже и ниже. Он тянулся к ним, касался обнаженных тел и ничуть не удивился, когда одна из валькирий спикировала прямо на него, обхватила не по-женски сильными руками, а затем повалила на траву и оседлала, как боевого коня. Вес у нее был нешуточным, ласки — бесстыдными, а блаженство — фантастическим. Во сне Владимир рычал, ругался и старался удержать белокурую бестию, но она таки слезла с него и прошлепала босыми ногами в неухоженную, забрызганную краской ванную. Под шум воды Кречинский быстро затих и заснул еще крепче, но в этот раз ему ничего не снилось.

Лидочка стояла под душем и блаженно улыбалась…

Вне скотского состояния Владимир ее отвергал, хотя Лидочка много раз недвусмысленно предлагала себя, намекала и даже напрашивалась, ненароком расстегивая на груди халатик, надетый на голое тело.

Что скажете, Мастер? Неужто я не гожусь позировать для ваших шедевров?

Мастер потел, хмурился и отводил взгляд, скорее всего, до смерти боялся жену-психопатку. На самом деле Вера относилась к ней равнодушно. Видно, и в голову не приходило, что нелепая, вся в розовом блондинка с кукольным лицом способна покуситься на святая святых.

Но Лидочка тоже не воспринимала Веру серьезно, тем более не считала любимой женщиной Мастера. И с удовольствием отмечала, что, будучи на пару лет моложе законной жены, выглядела не в пример лучше, умудрившись сохранить статную фигуру и нежную кожу лица без складок и морщин, а выщипанные в ниточку брови до сих пор не потеряли удивленную приподнятость. Вот только Владимир эту неземную красоту упорно не замечал и не хотел Лидочку как женщину, пока не напивался до положения риз. И тогда она завладевала им на всю ночь. Но, проснувшись утром, Мастер ничего не помнил или делал вид, что не помнил. А мудрая Лидочка никогда не акцентировала на этом внимание и не признавалась, что уходила от него на рассвете, не дожидаясь, когда божество проснется и обнаружит ее рядом с собой.

Иногда Лидочка навещала его вечерами вне расписания, приносила продукты, готовила ужин и ждала, пока Кречинский опохмелится, насытится и будет готов поговорить об искусстве. Он жадно поглощал котлеты, жареную картошку или просто яичницу с помидорами, а Лидочка не сводила с него нежного взгляда и гадала: помнит ли он неистовый секс, во время которого называл ее разными именами, но ни разу Лидочкой или Верой.

Все разговоры об искусстве вертелись вокруг да около будущего гениального полотна. В легком подпитии Владимир любил потолковать о возвышенном, неземном и потустороннем. Раскладывал перед нею, как пасьянс, пантеоны древних богов, утверждал, что скандинавские мифы являлись парадигмой для славянских былин, взволнованно вещал, что у его полотна определенно появится свой эгрегор — ментальный конденсат, который будет порожден его мыслями и эмоциями и со временем обретет самостоятельное бытие.

Лидочке страсть как надоедала его болтовня. Она пропускала высокопарные рацеи мимо ушей, но страстно желала увидеть себя в образе прекрасной воительницы. Ей не давал покоя рекламный щит с изображением черноволосой девицы в блестящих латах, в которые было упаковано сильное гибкое тело, а кожаные штаны выгодно подчеркивали красивые изгибы бедер. Пронзительный взгляд, пышные округлости в вырезе рубахи и блестящий меч в руках. Именно такой видела себя Лидочка: шикарной и безумно сексуальной, в доспехах, которые едва скрывали бы ее прелести. Только Кречинский эти фантазии не разделял и оставался непреклонным, несмотря на долгие уговоры.

— Ты не вписываешься, понимаешь? — мягко говорил он. — Это не твой образ. Ты — девочка на шаре, повзрослевшая Алиса, но никак не валькирия. И лицо, Лида, лицо… Ты — нечто непорочное и чистое с полотен Жана Энгра. Ребенок, готовый улыбаться всегда и всюду. Свет, который ты несешь, слишком ярок для древних мифов…

Его доводы были пусты и равнодушны, как и взгляд, который все время скользил в сторону. Лидочка с трудом сдерживала себя, чтобы не взорваться, как вулкан. Как он мог уплетать приготовленную ею яичницу с салом и зеленым луком и рассуждать, что она не вписывается, не подходит, не гармонирует? Это и есть благодарность за все, что она делала для него? За те жертвы, на которые она шла, чтобы создать ему условия для творчества? За потраченные силы, эмоции, деньги, наконец? Но Кречинский как ни в чем не бывало поглощал с аппетитом ужин и не догадывался о ее тайных мыслях, не обращал внимания на перекошенное от злости лицо, и только морщился, когда выпивал очередную рюмку водки.

Лидочка снова брала себя в руки и пыталась в очередной раз его переубедить.

— Я сильная! — упорно твердила она. — А улыбку можно убрать. Хочешь, я нахмурюсь? Рожу зверскую скорчу?

— Не хочу! Пойми, это полотно не для тебя. Вот в следующий раз я, конечно…

И однажды она не выдержала:

— Правильно, все твои шлюхи подходят, а я нет? Ты таскаешь их сюда пачками! Тощих и толстых, страшных, как моя жизнь. И они все вписываются! Все, кроме меня!

Губы Лидочки затряслись, лицо перекосилось, и она закрыла его ладонями.

Кречинский недовольно поморщился, отставил рюмку с водкой, которую опять же купила она, его терпеливая Муза, и схватился за голову, которая раскалывалась от боли.

— Лида, мне Вера постоянно мозг выносит, теперь еще твои истерики! Может, хватит?

Он схватил рюмку, как спасательный круг, привычным движением запрокинул в рот, скривился и, нацепив на вилку огурец, с жадностью захрустел им.

Взгляд его стал более расплывчатым и меланхоличным. Владимир развалился на стуле, закинул ногу на ногу и мечтательно произнес:

— Иногда я думаю, что мог бы жениться на ком-то поспокойнее, милее… На более ласковой и внимательной женщине.

Лидочка мигом пришла в себя, шмыгнула носом и тихо спросила:

— А на мне мог бы жениться?

Владимир засуетился, нахмурился и принялся молоть привычный вздор: о новом полотне как революционном явлении в живописи, способном взорвать мировое искусство, о Вере с ее неутолимой жаждой денег, о собственном желании покоя и тишины — той вожделенной нирваны, которой ему никак не удавалось достичь. Ее вопрос он как будто не расслышал.

Но Лида хорошо запомнила тот разговор. Он состоялся еще по осени, в самый разгар листопада, в пору яркого неба, летучих паутинок и сиреневого взрыва хризантем в городских скверах и палисадниках, в момент зарождения планов, замыслов и появления первых сюжетных набросков будущего шедевра. Лидочка слушала Кречинского и чувствовала, как в животе просыпается плотоядный червь и начинает пожирать ее изнутри. Она ощутила его появление года три назад, когда главным бухгалтером компании назначили не ее, а молоденькую любовницу генерального директора — девицу бестолковую и наглую.

С той поры червь не давал ей покоя, изводил и глодал-глодал внутренности всякий раз, когда у Лидочки что-то не получалось, не выходило, не срасталось, а в сознании тотчас возникал голос матери: «Недопевица, недопианистка, недобалерина, недохудожница!..» Он звучал мерно и гулко, как удары бубна, этот голос. Он взрывал ушные перепонки, звенел погребальным колоколом, отдавался эхом в темном подъезде, где из углов тянули кривые лапы мерзкие тени и бурчали в такт: «Недо! Ты — сплошное недо! Недо! Недо! Недочеловек!» Бесспорно, она пережила бы любые страдания, любые муки, будь рядом с нею все понимающий, заботливый и любящий человек. Но, как оказалось, такого человека никогда не было в помине и в перспективе не намечалось.

В тот вечер она не дослушала Кречинского. Обида переполняла, рвалась наружу. Лида выскочила из-за стола, накинула плащ и выбежала за дверь, но, пока не подошел лифт, надеялась, что ее позовут обратно.

Кречинский не позвал. Лифт застрял на нижних этажах. Лидочка, как оглашенная, мчалась вниз по бетонным ступеням и прижимала руки к груди, где жадный червь подбирался к истерзанному любовью и ненавистью сердцу, толкавшему по сосудам отравленную гневом кровь.

Но к ночи она вернулась. Пьяный в стельку Кречинский валялся на полу, и большая зеленая муха, ожившая в тепле, закладывала виражи над его приоткрытым ртом. Муху Лидочка прихлопнула и снова воспользовалась бесчувственным состоянием Гения, тем самым укротив ненадолго голодного червя.

В субботу Миронов и его опера вкалывали до позднего вечера. Но утром маньяк и нападение на Чупилову отошли на второй план. В ночь на воскресенье зверски зарезали и ограбили двух держателей наркопритона. Вычислить убийцу не составило труда. Криминалист откатал многочисленные «пальчики» на квартире убитых, как оказалось, они принадлежали соседу — Геннадию Золотареву, вору-рецидивисту. Все было бы проще некуда, но Золотарев помимо денег прихватил на хате еще и «ПМ», принадлежавший одному из убитых, и скрылся в неизвестном направлении.

Миронова подняли с постели в четыре утра. Почти до полуночи весь угрозыск стоял на ушах. Золотарев отыскался в дачном поселке. Домик, где он засел, взял штурмом СОБР. Тяжелораненого убийцу, который в наркотическом угаре вздумал отстреливаться, не довезли до больницы. Так что вся эта канитель длилась опять до глубокой ночи. Домой майор вернулся под утро, спал всего три часа и проснулся с гудевшей, как барабан, головой, не подозревая, что вскоре грянет буря.

Утреннее совещание, которое собирал по понедельникам в конференц-зале Шишкарев, было делом обычным, но, усевшись на привычное место, Кирилл почуял неладное. Начальство почему-то опаздывало. Коллеги выглядели озабоченными и тревожно шушукались, но избегали смотреть в его сторону.

Полковник влетел в зал, красный и злой, как бес, махнул рукой, мол, чего встали, присаживайтесь, швырнул на стол папку и, опершись руками о стол, грозно осведомился:

— Ну, что? Кто опять языки распустил? Я спрашиваю, кто откровенничал с журналистами? Где Миронов?

— Здесь, товарищ полковник! — вскочил Кирилл, до сих пор ничего не понимая.

— Ах, они еще здесь? — включил сарказм Шишкарев. — А я думал, в кассе свои тридцать сребреников получают!

Кирилл побагровел:

— Не могу знать, о чем речь, товарищ полковник!

— Святая простота! — Полковник по-бабьи всплеснул руками. — Скажи еще, что ни сном ни духом?

Кирилл не сдавался.

— Виноват, не успел ознакомиться со сводками!

— При чем тут сводки? — взревел Шишкарев. И, выхватив из папки распечатку с броской шапкой информагентства, потряс ею в воздухе. — Не валяй дурака, Миронов! Я, знаешь ли, четверть века на оперативной работе и выводы делать научился. Накось, полюбуйся, что твой дружбан Шмелев накатал! — и передал бумагу в зал.

— Он мне не дружбан! — буркнул Кирилл, наблюдая, как услужливые коллеги передают из рук в руки статью, не преминув скоренько пробежаться взглядом по строчкам. — Я не обсуждаю с ним ход расследования и не делюсь оперативной информацией!

— Не обсуждает он! — устало сказал Шишкарев и занял наконец свое кресло. — Объясни-ка, что за «достоверные источники» у нашей доблестной прессы? Или, думаешь, никто не знает, что ты от них подарки получаешь? Может, и на довольствии состоишь?

— Никаких подарков ни от кого я не получаю! — резко сказал Кирилл.

— Ну да? А машина от мадам Быстровой?

Статья наконец оказалась в руках у Кирилла, но от гнева буквы плясали у него перед глазами. Прочитать текст было непросто. Кирилл выхватил взглядом забойный заголовок, который Шмелев позаимствовал из песни «Утекай, в подворотне тебя ждет маньяк!»

Замечательно! Но почему он раньше не придушил этого писаку? Уже, глядишь, на свободу вышел бы, если б сочли, что убил в состоянии аффекта…

— Молчишь? — издевательски спросил Шишкарев.

Кирилл покраснел, затем побелел, решил, что терять по большому счету нечего, и дерзко произнес:

— Вы намекаете на мои коррупционные связи, товарищ полковник? Я считаю это неуместным и необоснованным, как и обвинения в корыстных отношениях со СМИ. Да, машину я купил в салоне, который принадлежит мужу Быстровой, и не считаю нужным это скрывать. Причем не новенькую, как тут судачат, а битую, после капремонта. Во-вторых…

— Он еще огрызается? — опешил Шишкарев.

— Во-вторых, вы в области недавно. — Миронов уже, как лось, выставил рога и пошел напролом сквозь таежные дебри. — И, очевидно, не знаете, что Быстрова окончательно завязала с журналистикой. Касательно Шмелева! Ни о маньяках, ни по другим поводам я с ним не откровенничал! Как вам известно, мне и моему отделу было чем заниматься последние двое суток. В-третьих, — он на миг перевел дыхание, — в статье ни слова не сказано о том, что в ходе осмотра в кабинете Чупиловой в сейфе обнаружена крупная сумма денег в рублях, долларах и евро, а также золотые украшения стоимостью чуть ли не в миллион рублей? Сейф был просто забит деньгами. Но этим фактом сейчас занимается управление по борьбе с коррупцией. Неужели вы думаете, что я рассказал о маньяке, но утаил не менее интересную для Шмелева информацию? Поэтому источником может быть кто угодно! Если есть более убедительные свидетельства допущенного мною должностного преступления, передавайте дело в руки ОСБ! Хочу, чтобы провели служебную проверку и по факту покупки машины, и по сливу оперативной информации!

Если в начале монолога Кирилл слегка запинался, то последующие фразы произносил на одном дыхании, а глаза его полыхали справедливым гневом. Мертвая тишина стояла в конференц-зале. Никто, даже из замов Шишкарева, не одернул, не поставил его на место. Миронова в управлении хорошо знали. Шишкарев же пришел в регион осенью, оперативной обстановкой пока владел неважно, да и успехами на прежних должностях похвастать не мог. Однако, будучи зятем руководителя главка МВД, легко перескочил с должности начальника угрозыска одного из подмосковных городов в кресло начальника полиции крупного сибирского региона, тем самым обеспечив себе трамплин для скорого прыжка в Москву.

— Ты глазами не сверкай! — зло, но уже тоном ниже сказал Шишкарев. — У меня с утра телефон раскалился. Из округа и от губернатора уже звонили, спрашивали, почему на моей земле маньяки разгуливают, а я даже ответить ничего не могу. Дело у кого? У тебя! И что я имею вместо обстоятельного доклада? Фигу с маслом! Зато у журналиста полный коленкор, включая имя последней жертвы и ее личные связи. Откуда, к примеру, Шмелев знает, что убитая Чупилова была близким другом, или, как я понимаю, любовницей бизнесмена Денисова, если в твоем рапорте этого нет?

— Личные контакты Чупиловой устанавливаются, — ответил Кирилл. — Люди работают, товарищ полковник. То, что Чупилова была любовницей Денисова, только догадки. К сожалению, сам Денисов пока не объявился…

— Так ищите Денисова! — Полковник с размаху пристукнул кулаком по столешнице. — Цепляйте его за шкирку!

— Он на зимней рыбалке, в тайге! Связи нет! Только если вертолет снарядить на поиски!

— Ишь, чего захотел! — скривился полковник. — Вертолет ему подавай! А может, МЧС по тревоге поднять?

— Я к тому, что у Шмелева есть непроверенные факты в статье, а это значит, его источник недостаточно информирован о ходе оперативно-разыскных мероприятий!

— Еще лучше! У прессы есть источники, а у полиции нет! Миронов, может, нам звание подполковника Шмелеву дать?

Кирилл промолчал. Уши и щеки горели, словно их натерли горчицей.

— Ладно, присаживайся! — смилостивился вдруг Шишкарев и повернулся к заму по оперативной работе. — Значит, так: это дело беру на личный контроль! Обо всех результатах докладывать мне незамедлительно! Организуйте пресс-конференцию… Кто тут у нас по связям с прессой?

— Я, товарищ полковник! — поднялась с места Марина Ушакова, подполковник и очень видная женщина.

— Марина Константиновна, соберете журналистов, но ни слова о маньяке… По оперативной информации Чупилова стала жертвой обычного разбойного нападения. И пообтекаемей, погибче… Ведется следствие, проводятся оперативные мероприятия, вышли на след подозреваемого… Напустите туману, ну не мне же вас учить? Потом доложите!

— Есть, товарищ полковник! — ответила Ушакова, помедлив, но судя по ее лицу, предстоящее мероприятие энтузиазма ей не прибавило.

— Ну и хорошо! — подытожил Шишкарев и хлопнул ладонью по столу. — И чтобы никаких приватных бесед со СМИ.

— Слушаюсь, товарищ полковник, но журналисты непременно спросят о маньяке. Что отвечать?

Шишкарев побагровел:

— Интересно, за что вам зарплату платят, Ушакова? Упор сделайте на последнее убийство наркодельцов и действия СОБРа в сложной ситуации. Что вы мнетесь, как ни разу не целованная…

Лицо Ушаковой пошло пятнами. Шишкарев движением руки приказал ей садиться и обратился уже к аудитории:

— Переходим к другим вопросам!

Кирилл поймал взгляд Ушаковой, недобрый и не предвещавший ничего хорошего, но, поскольку никакой вины за собой не ощущал, ответил ей безмятежной улыбкой. Воспользовавшись тем, что зам по оперативной работе начал обстоятельный доклад с анализа криминальной ситуации за прошедший месяц, Кирилл принялся за статью.

Шмелев, как всегда, был на высоте. Чего скрывать, он четко знал, как заставить взбодриться сонного после праздников обывателя. В присущих ему мрачных тонах он нагнал таких страстей, что волосы вставали дыбом. Если учесть, что труп Чупиловой нашли в субботу утром и до вечернего приезда в салон Никита, похоже, ничего не знал об убийстве, то за воскресенье он выполнил невероятно трудную и виртуозную работу. Умудрился даже выйти на след других жертв нападения, скорее всего, через контакты в хирургическом отделении больницы, и связал их с нападением на чиновницу. И, самое главное, указал, что всем женщинам изуродовали лица.

Краем уха майор слушал выступления с трибуны и одновременно, слово за словом, перебирал в памяти разговор с Быстровой. Нет, однозначно! Ни имени Чупиловой, ни ее должности, ни причин гибели он не назвал! Зато получил от Юли пока непроверенную информацию о том, что Денисов являлся любовником чиновницы. Но в то же время возник еще один вопрос: если погибшая была любовницей бизнесмена, то отчего же он, хоть и опечалился вроде, но планов не изменил и укатил на рыбалку, да еще в глухую тайгу? Может, хотел скрыться на время, но с чего вдруг?

Насколько Миронов знал, Денисов уже несколько лет был в разводе, и любовниц менял как перчатки! Ему ли бояться огласки? Или все-таки побоялся? Неужто Анатолия Чупилова? Но супруг Чупиловой с одиннадцати вечера до часу ночи пил горькую в компании соседа и жаловался на неверную жену. Это подтвердили сожительница соседа и дочь Чупиловой. Да и утром он едва держался на ногах…

Кирилл вздохнул. Сколько вопросов к этому мудриле, а он затаился где-то в глухомани и рыла не кажет. Тут еще Никита вылез! Не статья, а апперкот. И когда успел? Ведь не задал ни одного вопроса по поводу обнаруженного трупа, потому что всецело был занят обольщением Женьки. Поэтому какие к нему, майору Миронову, претензии? Уж он-то стойко держал язык за зубами, зная о талантах этой парочки выуживать нужную информацию.

Правда, при воспоминании о Женьке что-то щелкнуло в мозгу, но в этот момент Шишкарев объявил, что совещание окончено. Коллеги рванули в открытые двери, будто стадо антилоп к единственному в саванне водопою. Миронов подхватил папку с документами и тоже направился к выходу.

Ушакова догнала Кирилла уже в коридоре, подхватила под руку и буркнула с недовольной гримасой на лице:

— Ну, спасибо тебе!

— Марина, только не начинай, а! — ответил Кирилл и потер лоб. — Я тут при чем? Третьи сутки горбатимся почти без сна!

— Я еще не начинала! — отмахнулась Марина. — Но дернул тебя черт с Никиткой откровенничать. Напились, что ли, на пару?

— Марина! — взмолился Миронов. — Клянусь, ничего я ему не говорил. Каюсь, позавчера виделись мельком, у Быстровой в салоне. Абсолютно случайно! Племянница там машину покупала. Но Никита на тот момент ничего про убийство Чупиловой не знал. А если и знал, меня не спрашивал. Ему кто-то другой слил. Тем более про любовника! Мы пока не смогли на него выйти, ты же слышала, а слухам я не доверяю.

— Точно не ты? — прищурилась Марина и вздохнула: — Тогда вообще зашибись! Наверное, Никита башляет источнику. Может, в инфоцентре кому?

— У Шмелева сейчас денег нет! — возразил Кирилл. — Юлька сказала: его с работы поперли, и он в поисках. Этот новостной портал, видимо, его принял на работу, поэтому он так спешил, из шкуры лез.

— Этот новостной портал — еще больший геморрой, чем газета, где он работал! — вздохнула Ушакова. — Я, честно, удивилась! Обычно он заранее звонил, пытался что-то выведать или уточнить! Странно, ты не находишь?

И по-свойски хлопнула его по плечу:

— Ладно, пойду готовиться к пресс-конференции! Надергаю оперативки, залью нападением на наркопритон и задержанием Золотарева. Может, и прокатит! Хорошо вам, операм, не вы смотритесь идиотами перед камерами.

— У тебя должность такая: периодически дурой выглядеть! — сказал Кирилл.

Ушакова отвесила ему шутливый подзатыльник:

— Подерзи мамке! Нос еще не дорос! Ох, пошла, почапала! Растерзают на британский флаг эти изверги! Полетят клочки по закоулочкам!

Сгорбившись, она направилась по коридору. Кирилл подумал, что ее страдальческие вздохи и трагический взгляд — сплошное притворство. Кому-кому, а Марине было не впервой осаживать свору борзых писак. Она уже лет пятнадцать занимала должность начальника отдела по связям со СМИ, до того десять лет проработала в следствии, поэтому искусством общения с прессой владела в совершенстве и прекрасно понимала: чтобы отобрать у собаки кость, ей нужно дать что-то взамен!

Кирилл не сомневался, Ушакова и на этот раз успешно вывернется из неприятной ситуации. Бросит прессе завлекательную приманку в виде убийства наркоторговцев. Журналисты вцепятся в нее зубами и помчатся, взлягивая от радости, по фальшивому следу, а Марина Константиновна, прикрыв тылы ведомства, по-волчьи уйдет буераками. И только матерые акулы пера, вроде Сахно, Гавриловой, того же Шмелева, а недавно еще Быстровой, не позволяли сбить себя с намеченного курса. Именно они, слаженно, словно стая, не раз загоняли на пресс-конференциях полицейских начальников в угол, и лишь Ушакова благополучно выводила их из-под удара и спасала репутацию ГУВД.

Миронову очень хотелось позвонить Никите и настучать ему по ушам. Просто кулаки чесались сделать это немедленно. В кабинете, к счастью, никого не было. Опера разбежались по заданиям. Поэтому, воспользовавшись передышкой и временным отсутствием подчиненных, Кирилл быстро достал из кармана сотовый и набрал номер Шмелева. Тот сбросил звонок. Кирилл чертыхнулся и позвонил Быстровой.

— Ну, низкий поклон тебе, родная! — язвительно сказал он, забыв поздороваться.

— Пожалуйста! — безмятежно ответила Юля и тем же тоном поинтересовалась: — Что случилось? Надеюсь, не с машиной?

— С машиной как раз все в порядке! — ответил Кирилл. — А случилось с тобой и твоим дружком Никиткой. Ты же клялась, что вызвала его не для того, чтобы информацию из меня вытягивать.

Юля помолчала и осведомилась ледяным тоном:

— Ты в своем уме? Что я из тебя вытягивала?

— Ты разве статью Никитоса о маньяке не читала?

— Миронов, я с утра на работе! Дел по горло! Я понятия не имею, о какой статье идет речь. Когда он успел ее накатать?

— Успел, как видишь! А я получил по шее от начальства. Он же все оперативные секреты выложил. Что будет, если преступник затаится? Или вообще из города смоется? Ищи-свищи его!

Кирилл понимал, что это уже наезд ради наезда. Вихрь в его голове потихоньку улегся, и теперь он мог здраво осмыслить некоторые моменты, на которые прежде не обратил внимания.

— Ну так с Никиты и спроси, чего он там выложил! — разозлилась Юля. — Я эту статью писала?

— Нет! — признал Кирилл.

— Вот и отстань! Кстати, раз пошла такая пьянка, кого хоть убили? Или опять не скажешь?

Кирилл хотел отмолчаться или отшутиться, но подумал, что Быстрова теперь обязательно перезвонит Никите и все узнает, и поэтому нехотя сказал:

— Погибла некая Чупилова. В администрации работала, в архитектурно-строительном отделе. Только не убили ее, она от сердечного приступа скончалась при нападении.

— Шутишь? — ахнула Юля. — Тамара?

— Ты ее знала?

— Кто ж ее не знал? — Юля откровенно удивилась. — Грех плохо о покойной говорить, но сволочь еще та была! И хапуга! Знаешь, сколько ей отстегивали наши бизнесмены?

— Сколько?

— Я эту страшную сумму не смогу даже выговорить. Мы года три назад согласовывали с ней проект застройки салона. В итоге я год пешочком ходила, потому как обещанная мне «Инфинити» ушла ей на взятку. Правда, существовал вариант оплаты натурой.

Последняя фраза прозвучала с горьким злорадством.

— Она тебя домогалась? — опешил Кирилл.

— Знаешь, в однополой любви Тамару вряд ли кто подозревал, — фыркнула Юля. — Наоборот! Девушка была слаба на передок, если тебя не смущает мой жаргон.

— Не смущает!

— В то время она активно подкатывала к Валере. Он, правда, отказался, дескать, своя дама, только моложе, дома сидит. Естественно, Тамара ему не простила. А без ее подписи ни один проект не утверждали. Пришлось отстегнуть мою «Инфинити». Но как ни пыталась я накопать против нее что-то убойное, так и не смогла. Утопить ее и не подставиться самим оказалось крайне сложно. Так что осталась она в моем сердце незаживающей раной.

Кирилл помедлил мгновение и все же спросил:

— Ты на самом деле не знала, что она была любовницей Денисова?

— А что, в субботу похоже было, что знала? — любезно осведомилась Юля. — Понятия не имела, что они спутались, но меня это нисколько не удивляет. Денисову нужен участок земли в охранной зоне, где запрещено строительство, а Тамара может это устроить. То есть могла. Он — мужик видный, она тоже… хорошо одевалась, так что нисколько не удивлюсь, что они водили шуры-муры.

Кирилл помолчал, не зная, что еще спросить. Мысли скакали, как зайцы. Убийство Чупиловой вдруг предстало в ином свете, впрочем, он несильно этому обстоятельству удивился, вспомнив свои ощущения при виде содержимого сейфа.

— Слушай, — спросил он, — если представить, что на нее напал не маньяк. Много у Чупиловой было врагов?

— Да полгорода! — отозвалась Юля. — Она же хватала, хватала, просто меры не знала, а интересы бизнесменов часто сталкиваются. Кто больше отстегнет, тот и в дамках. Ну и пролетали, соответственно, многие. И очень крепко пролетали! Так что, Кирилл, если дамочку не маньяк убил, ищи того, кому ее смерть была очень выгодна!

— Обязательно! — сказал Кирилл.

— И держи меня в курсе! — строго сказала Юля.

Кирилл хмыкнул и невежливо ответил:

— Перебьешься!

Туманное, до конца не оперившееся подозрение крутилось и назойливо свербело в мозгах Кирилла весь день. К вечеру оно переросло в уверенность. Его подставила Женька. Больше некому! Шмелеву только намекни, и он из-под земли раздобудет недостающую информацию. Но как он, майор полиции с двадцатилетним стажем, прокололся? В какой момент потерял нюх, не учел кобелиную сущность Шмелева? А ведь мог предполагать, что Женя и Никита не ограничатся мимолетной встречей в автосалоне. Ведь не зря журналист крутился мелким бесом и очаровывал, и обольщал, как заправский пожиратель женских сердец! Но нет! Эта шальная мысль даже в голову не пришла! Впрочем, его голова была забита другими мыслями, более важными, чем беспокойство о том, блюдет ли женскую честь их молодая гостья.

А теперь все улики подтверждали, Шмелев своего добился! В воскресенье племянница, со слов Ольги, весь день пропадала в городе и появилась только поздно вечером. И в понедельник исчезла из дома чуть ли не с утра…

Вряд ли Женька в одиночку раскатывала на новой машине по незнакомому городу в гололед, поэтому версия, что его родственница (ладно, пусть не его, а Ольгина!) завела роман с пройдохой журналистом и спокойно разболтала ему о маньяке и смерти Чупиловой, казалась Миронову наиболее убедительной.

И кто в том виноват? Правильно! Тот, кто позабыл, что такое служебная тайна. Хорошо, если до Шишкарева эта новость не дойдет, иначе строгим выговором с занесением не отделаться.

Вечером, когда Женя вернулась с позднего свидания, Миронов встретил ее претензиями, но, похоже, на гостью это не произвело впечатления.

— Чего-то я не понимаю! — произнесла она недовольно. — Выходит, это была страшная военная тайна?

— Была! — мрачно ответил Кирилл. — Вот именно! Пока ты не выдала ее Шмелеву. Женя, ты — взрослая девочка. Неужели не понятно, что можно говорить, а что нет? Тем более журналисту. После его статьи весь город на ушах стоит, в каждой газете, на всех сайтах ссылки: маньяк в городе! Всех зарежут! Все умрем! У нас телефоны взрываются, начальство бесится, а в итоге я — крайний.

— Ты сам этих правил не придерживался, а теперь виноватых ищешь! — парировала Женя и, отстранив его с дороги, прошла на кухню. — Кто тебя за язык дергал? Или предупредил бы заранее, что это секрет! Я бы не болтала. Поэтому твой начальник где-то прав. Не подумай только, что я тебя осуждаю… Будешь чай пить?

— Не буду, пил уже! — раздраженно сказал Кирилл и добавил: — Если честно, зря ты крутишь амуры с Никитосом! Не твоего поля он ягода!

Женя округлила глаза:

— Не моего? Чего?

— Ой, не прикидывайся дурой! — поморщился Кирилл и ткнул пальцем в желтые носочки, в которых Женька щеголяла с утра. — У тебя дырка на левой пятке, маленькая, но заметная. Хотел еще утром сказать, да забыл. А сейчас дырка — на правой.

Женя уставилась на свои ноги и залилась краской от стыда и гнева.

— Ты пойми, он же — балбес! — продолжал Кирилл. — Я Шмелева сто лет знаю. Он легкомысленный, несерьезный, девиц меняет, как ты платья. У него и сейчас есть девушка, умная, красивая. Но и с ней ничего серьезного. Конечно, это не мое дело, но пойми, он тебе голову задурит и бросит, как ветошь, о которую ноги вытирают.

Женя вскинула голову, прищурилась.

— Ну что тебе сказать? — произнесла она холодно и бухнула полный чайник на плиту с такой силой, что выплеснулась вода и залила газовую горелку. — Ты прав! Это действительно не твое дело!

Голос ее дрожал и вибрировал, и Кирилл понял, что Женька едва сдерживает то ли злость, то ли слезы.

Он шагнул к ней, тронул за плечо. Девушка дернулась и сбросила его руку.

— Отстань! — выкрикнула она и схватила коробок спичек.

Руки у нее тряслись, спички ломались. Кирилл молча наблюдал за напрасными попытками зажечь газ и наконец мягко сказал:

— Я как лучше хочу, Женя. Не хватало нам перед твоей семьей оправдываться.

— Не надо за меня оправдываться! — выкрикнула она. — Я не маленькая, как ты верно заметил.

Она швырнула коробок на стол, опрометью бросилась из кухни, стремглав пролетела гостиную и скрылась в детской, где стояла ее раскладушка. Бросившись на нее, уткнулась лицом в подушку. Кирилл по большому счету был прав, и она на самом деле чувствовала себя мошенницей…

Нагрянув к родственникам, Женя умолчала, что покупка автомобиля была лишь поводом для того, чтобы уехать из дома. К счастью, никто и не подумал проверять, чего это она потащилась черт знает куда, хотя могла свободно купить любую машину в своем городе.

Довод, что Женя соскучилась по тетке, тоже был неправдой. Общались они редко, в основном по скайпу. Кирилла Женя видела всего два раза в жизни: на свадьбе и когда родился Васька. Да мало ли таких родственников, с которыми не видишься годами и даже десятилетиями, но не очень от этого страдаешь? Не будь у Жени резона сбежать из дома хотя бы на несколько дней, Ольга не увидела бы племянницу еще несколько лет.

Истинную цель своего приезда Женя озвучивать не собиралась, однако поняла сразу: надежды оправдались, как только попала в автосалон. И покупка машины была тут совершенно ни при чем. Появился очень убедительный повод остаться в городе до конца отпуска, отчего она чувствовала себя совершенно счастливой и абсолютно несчастной одновременно. А повод недавно шлепал босыми ногами по кухне и варил ей кофе…

В воскресенье днем она и Никита встретились. Пообедали в кафе, затем катались по городу на новой машине. Никита показывал местные достопримечательности, которые Женю совершенно не интересовали. Иногда он помогал ей произвести сложный маневр на дороге. Его горячие ладони ложились поверх ее ладоней, и она ощущала исходившую от него дрожь нетерпения и вспыхивала сама.

Смотрел Никита чертовски откровенно, без всякого стеснения, словно давно все решил, и за нее, и за себя. Поэтому она совсем не удивилась, когда прогулка по городу завершилась возле его дома. Конечно, Женя могла бы уехать, но почему-то не уехала…

В детской, с приоткрытой створкой окна, было прохладно. Женя всхлипнула, размазала слезы по лицу, поежилась, натянула одеяло, и мысли потекли в прежнем направлении…

Никита — лохматый, веселый, был человеком, будто из другого мира. В салоне, а затем в кафе он много шутил и рассказал ей массу забавных историй. Женя искренне хохотала, чувствуя, как душа ее пустила росток, вернее, усик, как на лиане, и этим усиком она уже зацепилась за Никиту и готова обнять, обвить, превратиться с ним в единое целое. Поэтому, наверное, разоткровенничалась, рассказала почти все о своей унылой, ничем не интересной жизни, но умолчала об одном факте, опасном, как гремучая змея.

И сейчас, лежа на шаткой раскладушке, она терзалась мрачными предчувствиями, понимая, что не осмелится сказать Никите горькую правду. А вдруг не поймет? А если поймет, то что изменится? Ничего! Так зачем тогда рассказывать? Хотя кто его знает? Мужчины, они такие… Непредсказуемые!..

Ольга вышла из спальни, заглянула на кухню.

— Вроде Женя вернулась?

— Вернулась! — буркнул Миронов. — В детскую убежала!

— Вы что, поругались?

— Ничего мы не ругались! — досадливо отмахнулся Кирилл. — Больно нежная! Слова не скажи!

Он взял сигареты и вышел на балкон. Там приоткрыл окно и закурил. Студеный воздух мигом заполнил узкое пространство, заклубился туманом, лизнул холодом, осел инеем на стекла.

Ольга, к его удивлению, бросилась не вдогонку за мужем, а к племяннице в детскую.

— Женя? Женечка! Что случилось?

Что случилось? Ишь, закудахтала! Небось мужа не спросила, что у него случилось по вине этой болтливой пигалицы! Кирилл курил, не обращая внимания на холодный ветер, смотрел с балкона вниз на засыпанные снегом деревья, кусты, машины и думал, как сложно бывает поймать преступника с вывернутой психикой, который действует согласно своей вывернутой логике. Еще сложнее — убеждать юных женщин, что выбранный ими мужчина далеко не идеал.

Женя, видно, постаралась от души и обрисовала их разговор в самых мрачных тонах. Но, спрашивается, чего обидного он сказал? Уличил, что она спит с Никитой? Посоветовал с ним не встречаться? Не оскорбил, не наорал! Знает кошка, чье сало съела, вот и пытается выставить себя паинькой, невинной овечкой перед теткой. А стрелки удачно перевела на него. Что ж, он к этому привык. И шкура у него дубленая, полицейская шкура, так что Женькины обиды для него, что о стенку горох.

Так думал Кирилл на следующее утро, прогревая во дворе машину. Морозы ударили нешуточные, и он пообещал Ольге довезти ее и Ваську до детского сада.

После разговора с племянницей жена надулась и в постели демонстративно отвернулась от Кирилла, а когда он попытался ее обнять, чувствительно ткнула в грудь локтем.

Всю дорогу до садика Ольга хмуро молчала. Сынишка чувствовал, что мать не в духе, и тоже помалкивал. Наконец Кирилл не выдержал:

— Ладно, скажи мне, что я был не прав. Только объясни, в чем именно?

— Хотя бы в том, что лезешь, куда не следует, — негромко ответила Ольга. — Сам во всем виноват. Не надо откровенничать, и тогда не придется кого-то обвинять в своих проблемах.

— Да при чем тут обвинения? — разозлился Кирилл. — Я со служебными делами как-нибудь сам разберусь. Мне не нравится, что она с Никитой встречается.

— Почему? — удивилась Ольга. — Что в нем скверного, кроме профессии? Он не алкаш, не наркоман. Я не слышала, чтобы он ударил женщину. Парень с квартирой, машиной, работой…

— Работы у него нет! — поправил Кирилл. — Юлька говорила, что его вот-вот уволят. А интернет-портал — временная хрень, чтобы перебиться, пока нет ничего стоящего.

— Все равно такие, как он, на дороге не валяются! — возразила жена. — Опять же, ему тридцать. Самый подходящий возраст для семейной жизни.

— Он с Сашкой Ковалевской живет.

— И где та Сашка сейчас? — ядовито поинтересовалась Ольга.

Кирилл разозлился не на шутку.

— Вот какое нам дело, где Сашка? Одно знаю, с Женькой он на безрыбье роман закрутил! От скуки, как ты этого не поймешь! Я Шмелева, наверное, лучше тебя знаю! Он — не принц на белом коне! Он никого, кроме Юльки Быстровой, не любит! Но он — шалопай! Юлька это вовремя поняла и отхватила себе реального принца! А что касается Женьки… Ты хочешь неприятностей от ее семьи? Нас же обвинят, мол, не присмотрели, не уберегли!

— Это мои родственники, а не твои! — холодно заметила Ольга. — Мне и решать проблемы. Не пойму, отчего ты бесишься? Или пугает перспектива оказаться вместе с журналистом за семейным столом?

Как раз такой перспективы Кирилл абсолютно не боялся. Но спорить с женой не стал. Он замолчал, а Ольга, совершенно неверно истолковав его молчание, язвительно хмыкнула и тоже не проронила ни слова до самого детского сада.

Кирилл попрощался с сыном, сухо кивнул жене: «Пока!» и направился в управление. Он понимал, что кругом прав, но противостоять женским капризам, упрямству, доказывать прописные истины, грозить, наконец, печальными последствиями — страсть как не хотелось. Более того, Миронова это несказанно раздражало, поскольку извечный мужской шовинизм кричал во весь голос: все бабы — дуры и сами не знают, чего хотят! Но одно дело осознание собственного превосходства, а другое — профессиональная, железная логика, выверенная годами, которую Ольга, как ни бейся, не собиралась воспринимать.

Поэтому, если повезет, и он вернется домой раньше, придется извиняться перед обеими, и лучше с цветами, тортом и еще какой-нибудь романтической глупостью, на которую так падки женщины. Глядишь, и получится отделаться малой кровью. Так думал Кирилл, подъезжая к зданию ГУВД. Он уже вытянул шею, высматривая свободное место на стоянке, но тут зазвонил телефон. Кирилл поднес трубку к уху, услышал знакомое «Товарищ майор!» и по интонации сотрудника дежурной части понял: нет, сегодня тоже не удастся уйти со службы вовремя.

Патрульные отгоняли зевак от ленты ограждения, но люди не отходили, толпились неподалеку, тихо переговаривались. Смотрели, кто тревожно, кто с любопытством, кто с боязнью. Приткнув машину на свободный пятачок, Кирилл неохотно выбрался наружу. Двор был слишком хорошо знаком. Здесь стояла новая высотка, где жила Юлия Быстрова. Мысли о том, что он вот-вот увидит ее на снегу мертвой, в крови, с изуродованным лицом, были невыносимы.

Дежурный сообщил только адрес, по которому обнаружили изуродованный труп женщины. Остальное дополнило его воображение. Собравшись с духом, Кирилл подошел ближе и в утренних сумерках разглядел, что это была не Юля. У него сразу отлегло от сердца, потому что осматривать трупы знакомых — занятие не просто малоприятное, а самое отвратительное из тех, что можно представить.

Это выдумки романистов, что люди частенько умирают с улыбкой на устах или с ужасом на лице. Смерть штампует лики покойных, как по лекалу, потому что мышцы у них расслабляются, в том числе и лицевые. Скованные смертью физиономии напоминают маски — холодные, бесстрастные, безразличные…

Женщине на снегу было слегка за пятьдесят. Она лежала в глубоком сугробе навзничь, изрезанным лицом вверх. Крови на этот раз оказалось немного, лишь несколько крупных, припорошенных снегом капель, застывших возле ран. Голова погибшей была сильно запрокинута назад, рот раззявлен в крике и полон снега вперемешку с кровью, а подбородок торчал вверх, словно женщина пыталась рассмотреть что-то важное в небесах. Но глаза ее были закрыты, из-под век виднелась лишь узкая полоска белка.

Недлинные, где-то до плеч, осветленные волосы вмерзли в снег. Кирилл на автомате отметил, что и эта жертва была хорошо и даже дорого одета: в короткую светлую шубку из желтоватого меха, сапоги без каблука из мягкой кожи, но на тонкой для прогулок по холоду подошве. Черные брюки обтягивали крепкие, стройные ноги.

Кирилл поискал глазами шапку, но той не было видно.

«В мороз и без головного убора, — подумал он. — На машине приехала? Убили в другом месте, оттащили подальше от проезжей части. Вон и след волочения виден, хотя и затоптали его изрядно. Выходит, шапку или потеряли, или шуба с башлыком…»

Шуба была расстегнута криминалистом, под ней виднелся свитер, бурый от крови. Дмитрич, склонившись над телом, что-то тихо объяснял дежурному следователю Синцову. Тот, пристроив на колене папку, заполнял протокол первичного осмотра трупа и места происшествия. Роман Богданович был едва ли моложе эксперта-криминалиста, с трудом удерживал ручку в негнущихся пальцах и то и дело быстро дышал на нее. Видно, плохо писала на морозе. Пар изо рта осел пушистым инеем на меховых воротниках, на бровях и волосах, выбившихся из-под шапок, отчего оба, Дмитрич и следователь, смахивали на Деда Мороза.

Синцов поздоровался с майором кивком и направился к передвижной криминалистической лаборатории. Дмитрич остался на месте и протянул Кириллу руку.

— Приветствую! И тебя ни свет ни заря подняли?

— Здорово, Дмитрич! — сказал Кирилл. — Без нас не обойтись! С раннего утра подарочек!

Дмитрич сморщился и привычно заканючил:

— Ох, Кирюшенька, а когда иначе бывало? Как поганый день, так мне достанется, а здоровьице — не железное. Холодина! Ветер студеный! Ты слышал, что сегодня магнитная буря по прогнозу? А ведь у меня радикулит. Не мальчик я по холоду скакать…

— Ладно, ладно, запричитал! — прервал его Кирилл, зная, что если вовремя не остановить этот словесный поток, то выслушивать жалобы на болячки и природные катаклизмы придется долго. — Мне тоже не шестнадцать. Что скажешь? Наш клиент?

Он наклонился над женщиной и вгляделся в застывшее лицо, перечеркнутое багровыми линиями.

— Навскидочку, очень похоже, — ответил Дмитрич и, кряхтя, поднялся со стульчика. — Два разреза через лицо, но, сдается мне, уже посмертные. Глянь, ручки чистенькие. Маникюр целехонький! На ноготочках ни капельки, ни один не сломан.

Смотреть Кириллу не хотелось, и он поверил Дмитричу на слово.

— То есть не боролась? — задумчиво спросил он, хотя и без того было ясно, что женщина не сопротивлялась.

— Не боролась! Видимо, напал неожиданно. Два удара прямо в сердце, но, думаю, она еще от первого умерла. Чем убили, точно пока не скажу, но по характеру ран — что-то вроде заточки или сапожного шила. Отверстия небольшие, поэтому крови немного!

Что ж, реально немного! Кровь залила свитер на груди, а вот шуба почти не пострадала. Кирилл снова вспомнил пророчества Шишкарева. Накаркал, получается. И уточнил:

— Заточка или шило? То есть не бритва?

— Бритвой он ее по лицу полоснул, тут сомнений нет. Но, если прежде разрезы были неровные и их количество всегда было разным, что у покойницы прошлой, что у дам, оставшихся в живых, то тут всего два, крест-накрест, как будто точку поставил. Как понимаешь, в движении, когда жертва вертится, защищается, очень трудно развалить лицо крест-накрест. К тому же, сам видишь, кровотечения почти не было! Посему я и предполагаю, что разрезы посмертные.

— Уверен?

— Кирюш, ну как тут можно быть уверенным? Он ее не два часа мочил. Это все с интервалом в несколько минут происходило. Может, она еще жива была, может, умирала, но не факт, что после вскрытия это станет известно.

— Документы нашли какие-нибудь?

— Да все нашли! — отмахнулся Дмитрич. — И документы, и машину. Вон, Навоев в ней сидит. Но ты ж посмотри, какой трупик красивенький. И шубка, и цацки, не бомжара какой-нибудь полуразложившийся. Прям конфетка! Единственный плюс в нашей паскудной работе. Приятно осматривать.

— Ну осматривай! — сказал Кирилл. — Не буду тебе мешать!

Он сделал шаг в сторону «Форда», возле которого крутились капитан юстиции Навоев и второй криминалист, снимавший отпечатки пальцев внутри машины. Два оперативника тем временем обследовали багажник автомобиля. И тут Дмитрич окликнул его:

— Погоди, вот что сказать хотел! Окончательных результатов экспертизы пока нет, но сегодня, Кирилл Андреевич, тебя непременно будут иметь на ковре. И, чтобы ты совсем уж нагишом к Шишкареву не пошел, подставь ухо, кое-что шепну. Эксперты наши, химики, в ранах Чупиловой нечто занятное нашли.

— Что именно? — насторожился майор.

— Микроскопические следы масляной краски. Дамочка вроде в городской архитектуре работала? Но по строительным лесам как бы сама не лазила, ремонтом лично не занималась, верно?

— Верно! — кивнул Кирилл.

— Тогда откуда следы краски, причем разных цветов? Вывод: краска была на орудии преступления. Ты бы, Кирюша, маньяка среди гастарбайтеров поискал, да наших штукатуров-маляров.

— Поищу! — пообещал Кирилл. — Спасибо, Дмитрич. А когда экспертиза будет готова?

— Мы что, метеоры? — ужаснулся криминалист. — Сколько времени прошло? Трое суток всего! Через неделю, не раньше! А то и позже!

— А причина смерти? Сердце?

— И сердце в том числе! Замерзла она, Кирюша, элементарно замерзла! Все в кучку свалилось: сердце прихватило, болевой шок, потеря крови… Так бывает! Ох, бывает!..

Бывает? Кирилл выругался про себя. Поначалу маньяк просто уродовал женщинам лица и смывался с места преступления, пока одна из них не скончалась на месте. Выходит, эта смерть доставила убийце удовольствие, если на этот раз он несколько раз ударил женщину в грудь чем-то не очень похожим на нож. Опять ненож? Опять! Кирилл поставил себе зарубку на память и подошел к Навоеву, который осматривал машину. Рядом с дверцей со стороны водителя виднелись несколько багровых пятен, припорошенных свежим снегом. Здесь, очевидно, и убили Сотникову.

Навоев, который в это время беседовал с экспертом, высоким парнем лет тридцати, оторвался от своего занятия, повернулся к Миронову и с неприкрытым ехидством поздоровался:

— Здравия желаю, товарищ майор! Только приезжать на место преступления надо пораньше, Кирилл Андреевич. Или начальники убойного у нас на особом положении?

Кирилл поздоровался в ответ, но сделал вид, что не расслышал колкости.

— Кто у нас погибшая?

— Мария Ефимовна Сотникова. Машинка ее, кстати. Хорошая машинка. Знаешь, кем была эта мадам?

«Как же его зовут? — подумал Кирилл. — Игорь вроде бы… Нет, не Игорь. Илья? Точно, Илья!» Ольга в свое время выбирала имя между Василием и Ильей, но Кирилл воспротивился. Что за имя такое — Илья? Как ребенка называть? Ильюшка? Илька? Бред какой-то! Хватит того, что его в детстве звали Киркой или Кирей. Вот где повезло!

— Знаю! — ответил майор. — Салон автомобилей премиум-класса «Мечта». Ее муж основал фирму по торговле иномарками еще в начале девяностых, но недавно умер. Бизнес достался вдове. На выезде из города ее контора.

Навоев вскинул брови.

— О как? Может, о проблемах в ее жизни тоже наслышан?

Кирилл сухо, без подробностей пересказал рассказ Быстровой о том, как Сотникова опасалась, что ее выкинут из бизнеса.

— Думаешь, эту даму не наш психопат завалил, а конкуренты? — скривился Навоев. — Вряд ли, следок очень уж характерный на лице.

— Как раз не очень характерный, — возразил Миронов. — Прежде удары наносились хаотично и были разной глубины и длины. Здесь же всего два, крест-накрест. Впрочем, версию о маньяке не исключаю. Прикончил жертву, когда она вышла из машины, пятна крови как раз это подтверждают, и следом как бы свой фирменный знак оставил — изуродовал лицо. Спокойно, без суеты! Знаешь ли, у психов свои капризы!

— Ну, тебе виднее! Ты же по психам известный специалист! — ухмыльнулся Навоев.

Кирилл и на этот раз промолчал. Ухмылка Навоева была отголоском нездоровой зависти коллег, которые прозвали его «Охотником за привидениями». И все потому, что пару раз успешно сработал по серийным убийствам и задержал преступников. Воспоминания эти были ему неприятны, поэтому майор вновь спросил:

— У Сотниковой квартира в этом доме? У нее будто бы особняк за городом?

— В том-то и дело, что нет квартиры! — ответил Навоев и опять ехидно усмехнулся. — Тут ее первейший конкурент живет. И сердце мне подсказывает, что ты об этом знаешь.

— Знаю! — буркнул Кирилл и подумал, что слухи об его тесной дружбе с Быстровой разошлись по управлению, как масляные круги по воде. А ведь какая там дружба? Хорошее знакомство, не более того! А вернее, большая головная боль!

— Откуда известно, что Сотникова к конкурентам приезжала?

Навоев показал Кириллу упакованный в пакетик телефон.

— Я последние вызовы просмотрел. Пять из них произведены на номер, который заканчивается на ноль-ноль-один, три — на ноль-ноль-два. Разница в одну, последнюю цифру. И принадлежат они, не поверишь, Быстровой и ее супругу.

Кирилл об этом знал не хуже Навоева, но лишь буркнул:

— Успел уже номера пробить, что ли?

Следователь расплылся в улыбке:

— А чего время тратить? Элементарно позвонил по первому номеру. Ответил Беликов! Очень зло ответил! Почти выругал! Думал, опять Сотникова! Самое интересное, что погибшая доставала их звонками вчера поздно вечером, получается, буквально перед смертью. Но разговор состоялся только один. Очень короткий. Всего полминуты. На последующие звонки, а звонила она почти непрерывно, ей не ответили. Так что, Миронов, маньяк ее убил, не маньяк, а козла отпущения мы, если что, нашли.

Майор смерил Навоева угрюмым взглядом и подумал, что тот совершенно напрасно скалит зубы, предвкушая скорое раскрытие громкого дела.

— Угу! Помечтай! — сказал он язвительно. — Ты на этом козле отпущения все зубы обломаешь. А если его благоверная пойдет в атаку, то всем нам придется уйти в партизаны и окопаться поглубже в тайге! Уж кто-кто, а она в стороне не останется.

— Поглядим еще! Не таких обламывали! — произнес легкомысленно Навоев.

Миронов усмехнулся и достал из кармана сигареты. Закурив, протянул пачку следователю, но тот отказался и, задрав голову к небу, подставил лицо под крупные хлопья снега.

— Опять снег пошел, — сказал он недовольно. — Валит и валит! Ни следов нормальных, ни улик! И видеокамеры нет, как назло. На днях ту, что была, какая-то сволочь разбила, а новую еще не установили.

Навоев прошелся взглядом от машины до трупа, который санитары уже переложили в черный пластиковой мешок, и заметил:

— Получается, он ее эвон куда оттащил, метров за пятнадцать. Нехилый, должно быть, дядька!

— Нехилый! — согласился Кирилл. — Но на этот раз наверняка испачкался в крови! Так что не беги впереди паровоза и дырку для ордена не прокалывай. Чует мое сердце, ничего хорошего из встречи с Быстровой и Беликовым не выйдет.

— А мне плевать! — бодро ответил следователь и устремился к дому, высоко поднимая ноги, чтобы преодолеть сугробы.

Выбравшись на очищенную от снега дорожку, энергично потопал ногами и крикнул Миронову:

— Ты идешь или как?

— Иду! — обреченно ответил Кирилл и направился следом.

— Вы что там, с ума все сошли? Миронов, от кого другого, но от тебя ничего подобного не ожидала!

Быстрова метнула в Кирилла столь выразительный взгляд, что он невольно отвернулся, ощутив себя полнейшим подонком.

Навоев продемонстрировал служебное удостоверение и на всякий случай представился, а Кирилл, в свою очередь, постарался запомнить его имя. Действительно, Илья! Илья Борисович!

Покончив с формальностями, Навоев спрятал удостоверение и сообщил, что хочет допросить супругов в связи с найденным во дворе трупом, и первым Валерия.

Тогда-то Юля, прекрасная и сердитая, облаченная в длинный, до пола, халат, и произнесла эту исполненную негодования фразу. Возможно, ее тон и взгляд смутили бы кого-то иного, не столь искушенного, но Навоев был тертым калачом, а Миронов тем более, знал Юлию слишком давно, чтобы реагировать на ее недовольство.

— Юлия Владимировна, мне непонятно, почему вы так осерчали? — сказал Навоев бесцветным, как зимнее утро, голосом. — Есть такое понятие, как оперативно-следственные мероприятия. Уж кому-кому, а вам должно быть хорошо известно, что это такое.

— Я не с вами разговаривала! — огрызнулась Юля.

— А я, как понимаете, говорю с вами. И теперь, когда мы поговорили, вы позволите задать вашему супругу несколько вопросов?

— Валера, молчи! — быстро сказала Юля. — Я мигом адвоката выдерну!

— Это ваше право! — едва заметно улыбнулся Навоев. — Только я не собирался выходить за рамки простой беседы. Если вы желаете вызвать адвоката, давайте побеседуем уже у меня в кабинете.

Все это время Валерий, заложив руки за спину, раскачивался с пятки на носок и молчал. Но последняя фраза Навоева ему явно не понравилась. На скулах выступили желваки, а глаза враждебно блеснули. Тем не менее он решительно сказал:

— Юля, иди к себе.

— Никуда я не пойду! — ответила она и с отвращением посмотрела на Кирилла.

На ее лице читалось все, что она думала по этому поводу, но строгий взгляд мужа не сулил ничего хорошего. Юля промолчала, лишь нервным движением откинула черные пряди волос назад. Халат на груди слегка разошелся, и она торопливо запахнула его. Валерий, прищурившись, смотрел на непрошеных гостей.

«Черт побери! — почти с восхищением подумал Кирилл. — Сколько ему? Сорок пять? Сорок семь?» Беликов был старше жены лет на пятнадцать и при этом выглядел, словно только что выиграл чемпионат мира по теннису. Неудивительно, что Быстрова вышла замуж за Валерия, и не прогадала. Рядом с ним ее хищная восточная красота расцвела еще ярче. Мужчины такие пока существуют, но как исчезающий вид. Они имеют вкус к женщине, что совсем не то же самое, что разбираться в женщинах. Разбираться — это низменно и пошло. Иметь вкус — большая роскошь, искусство в себе. И это ясно читается не столько в самом мужчине, сколько по женщине, которая с ним рядом. Особенно если есть возможность наблюдать за парой во времени. И так уж сложилось, что Кирилл не только наблюдал, но и сравнивал, и даже немного завидовал.

Но ослепительная внешность жены и мужественный облик ее супруга абсолютно не волновали капитана юстиции Навоева.

— Послушайте, я ведь вас и задержать имею право, — лениво сказал он. — Уж поверьте, у меня для этого есть все основания! Вас, конечно, выпустят, чего там? Но времени потратим уйму! Быть может, Валерий Яковлевич, все-таки сядем рядком да поговорим ладком?

— Давайте поговорим! — кивнул Валерий. — Надеюсь, на явку с повинной вы не рассчитываете?

— Нужен ваш паспорт! И куда-нибудь присесть.

— Юля, принеси документы! — бросил коротко Беликов и жестом указал на гостиную. — Проходите!

Они проследовали за Валерием. Кирилл столкнулся в дверном проеме с Юлей. Она ткнула его локтем под ребра, и он мигом пропустил ее вперед. А она, с гордо поднятой головой, с сердитым прищуром глаз и сжатыми в тонкую полоску губами, продефилировала в глубь комнаты к изящному секретеру на изогнутых ножках и достала из ящика паспорт.

— Ваш тоже понадобится! — буркнул Навоев.

Он пристроился на стуле возле белого овального стола и провел по его поверхности пальцем, словно проверял на пыль. Юля сердито фыркнула, достала второй паспорт и швырнула оба на стол. Книжечки цвета бордо скользнули по столешнице и улеглись прямо в руки Навоева. Илья Борисович как ни в чем не бывало открыл их и стал переписывать данные. Кирилл в это время стоял у дверей, подпирая косяк, и оглядывал комнату.

В этой квартире он побывал не так давно, но ее интерьер кардинально развернулся в сторону роскоши. Четкая и максимально простая геометрия хай-тека сменилась великолепной классикой. Вместо обоев — венецианская штукатурка. Темный паркет исчез, уступив место серебристому, из бука. Прежде двухцветный потолок в ожерелье из галогеновых светильников преобразился в идеально белый. По центру его висела шикарная люстра из разноцветного муранского стекла. Но не было видно рыжего кота, который когда-то следовал за хозяевами из комнаты в комнату и с презрением посматривал на гостей. Кирилл слышал, что любимый Юлин Самсон недавно умер от болезни. Она прорыдала несколько дней, после чего навсегда отказалась заводить животных. И только белый какаду косился черным глазом на гостей и возбужденно что-то бормотал и посвистывал в клетке.

— Валерий Яковлевич, в каких отношениях вы находились с Марией Сотниковой? — сразу взял быка за рога Навоев, которого интерьер интересовал лишь как совокупность объектов для обыска.

Если Беликова и удивило прошедшее время при упоминании Сотниковой, то он виду не подал. Но Кирилл наблюдал за ним вполглаза, все внимание он устремил на Юлю. А та моментально навострила уши.

«Их бы по разным комнатам развести, — мрачно подумал Кирилл. — А сейчас уже поздно! Кроме того, они на своей территории! Начнешь права качать, мигом в прокуратуру настучат».

— Да ни в каких! — пожал плечами Валерий. — Здоровались при встрече. Иногда пересекались на разных мероприятиях, в основном официальных, где-нибудь в мэрии. Или на светских раутах. Формально общались, кивали друг другу.

— Я слышал, что в последнее время у вас были сложности в общении? — спросил Навоев с вежливым любопытством.

Юля кашлянула и посмотрела на Миронова, как на мокрицу. Кирилл покраснел, но взгляда не отвел.

— Не было сложностей! — коротко ответил Валерий.

— Разве? А как же бизнес, который вы пытались, мягко говоря, отобрать?

— Кто вам сказал эту чушь? — усмехнулся Беликов. — Сейчас кризис, у меня нет лишних денег, чтобы купить чей-либо бизнес, а заниматься рейдерскими захватами, сами понимаете, опасно, да и не в моих правилах. И Мария Ефимовна, как мне известно, продавать его не собиралась.

— Зачем тогда она вам звонила?

— В основном, чтобы оскорбить меня и жену. Сотниковой не нравилась развернутая нами рекламная кампания. Она требовала убрать баннеры, расположенные напротив ее салона. Я отказался. На этом все закончилось.

— Это когда было? — уточнил Навоев.

— Это было вечером в воскресенье!

— А я вас о вчерашнем вечернем звонке спрашиваю.

— Вы что-то путаете, — покачал головой Беликов. — Вчера я с Сотниковой не разговаривал.

Навоев вздохнул, а Кирилл напрягся. Какаду в клетке начал раскачиваться и громко трещать на своем языке. Юля поцокала языком, и попугай удивленно замолк.

— Валерий Яковлевич, у нас ведь есть ее телефон, если вы не поняли. Как раз с него я сделал пробный звонок, и вы мне ответили! Очень сердито, кстати!

— Так это вы звонили? — усмехнулся Беликов. — А я уж подумал, Сотникова опять принялась за старое. Простите, искренне заблуждался!

Валерий приложил руку к сердцу, но глаза его мрачно блеснули. Кирилл понял: история со звонком с телефона Сотниковой ему крайне не понравилась, но Валерий тем не менее переспросил:

— Так что там со звонком? И почему вас это заинтересовало? Что-то случилось? С Сотниковой?

— Случилось! Ее вчера убили поздно вечером. Рядом с вашим домом. Ваш номер — последний среди исходящих. Зафиксировано время вызова и продолжительность разговора. Вы с ней «не разговаривали» почти полминуты незадолго до ее смерти. Какое странное совпадение, верно?

— Я вам сказал: с Сотниковой вчера не разговаривал! Ни разу! Ни днем, ни вечером!

— С Сотниковой говорила я! — неожиданно вмешалась Юля.

Валерий нахмурился. Навоев посмотрел на Юлю с интересом, Кирилл — в легкой панике. Происходившее в квартире нравилось ему все меньше и меньше.

— Вы? — учтиво справился Навоев.

— Что вас удивляет? — усмехнулась она. — То, что я иногда подхожу к телефону мужа? Валерий был в ванной, зазвонил телефон, я ответила, а там эта припадочная. Она орала дурным голосом, оскорбляла. Я, как полагается, послала ее подальше и сбросила звонок. Затем отключила оба телефона, так как знаю ее склочную натуру. К тому же она была пьяна и поэтому, наверное, несла всякую чушь!

— Конкретно какую? — поднял голову от бумаг Навоев.

— Чушь, она и есть чушь! — хмыкнула Юля. — Старая песня! Не отжимайте мой бизнес! Всех закопаю!

— Могу я поинтересоваться, где вы были в момент убийства? — Навоев быстро перевел взгляд на Беликова. Вероятно, подумал, что ловко обвел противника и махом забьет мяч в его ворота, но напрасно. Беликов молниеносно этот мяч отразил.

— А во сколько оно случилось? — спросил Валерий, не дрогнув ни одним мускулом на лице.

— Около десяти вечера. Вернее, с двадцати двух до двадцати трех часов. Плюс-минус полчаса!

Беликов поглядел на часы и развел руками.

— Как видите, в то время я находился в ванной, а затем посмотрел новости по телевизору и отправился спать. Если вас интересует хронометраж, то пожалуйста! До девятнадцати тридцати мы с женой были в автосалоне, в двадцать ноль-ноль вернулись домой, вошли в квартиру и больше никуда не выходили.

— Это может кто-то подтвердить, кроме вас?

— У нас консьерж дежурит, если вы не заметили, — ядовито усмехнулась Юля. — Спросите его, выходили мы или нет.

— Спросим, уж будьте уверены! — кивнул Навоев. — Еще вопрос. Когда вы узнали, что убили Сотникову?

— От вас и узнали. Только что! — ответил Валерий ровным голосом. — Собирались утром на работу, спешили. Юля выглянула в кухонное окно и сказала, что во дворе толпа собралась. Но выяснять, в чем дело, мы не стали. Сели завтракать, и тут консьержка позвонила и сообщила, что женщину у нас во дворе убили. Скорее всего, тот маньяк, о котором в газетах пишут. Мол, все лицо изрезано!

Кирилл подумал, что Беликова невозможно ничем пронять, он в любой ситуации сохранял выдержку, в отличие от жены, готовой биться врукопашную со всем миром.

Навоев записал слова о консьержке и снова спросил:

— И после того вы вдруг перестали спешить и не поехали на работу? Почему?

Беликов нахмурился и бросил быстрый взгляд на Юлю.

— Супруга заметила машину Сотниковой во дворе и сказала, что нужно подождать, пока она уедет, чтобы не напороться на новый скандал. Тут раздался звонок с ее телефона, и мы поняли, что наши подозрения подтвердились. Кто знал, что это вы с него звонили? Поэтому мы решили поехать в салон после обеда.

Навоев поставил точку и обвел гостиную задумчивым взглядом, видно, решал, к чему еще прицепиться.

Паузой тут же воспользовалась Юля, которую всегда отличала быстрая реакция.

— У вас есть еще вопросы? — любезно поинтересовалась она.

— Пожалуй, нет! В случае чего, мы вас вызовем. Вы ведь не собираетесь покидать город в ближайшее время?

— Не беспокойтесь, мы никуда не уедем, — ответил Валерий.

Навоев улыбнулся, поднялся с места и направился к двери. Кирилл, зажатый супругами, точно конвоем, с двух сторон, последовал за ним. В коридоре кто-то из конвоиров (однозначно Юлька!) больно ущипнул его за бок. Кирилл охнул от неожиданности. Навоев обернулся, но лица хозяев выражали невероятное спокойствие.

— Кстати, знаете, как вы обозначены в телефоне Сотниковой? — осклабился капитан юстиции.

— Откуда? — пожал плечами Беликов, отбив его улыбку своей — ослепительной, как у Джеймса Бонда. — Я — человек не любознательный!

— А я вот любознательный! «Падаль Беликов»! — радостно возвестил Навоев и с неменьшим интересом уставился на Юлю: — Хотите узнать, как она отметила ваш номер, госпожа Быстрова?

— Не имею ни малейшего желания! — ответила Юля. — Вероятно, что-то гадкое.

— Вы абсолютно правы.

— Вот видите, я же вам говорила, что она ненормальная! — произнесла Юля.

Ее глаза при этом светились таким простодушием и искренностью, что можно было бы зарыдать от умиления, не знай Кирилл о способностях этой бестии. По всему выходило: хозяева что-то скрывали. Наверное, Навоев подумал то же самое, потому что сухо произнес:

— Возможно, ненормальная! Или человек, доведенный до отчаяния. Всего вам доброго!

Он вышел. Кирилл хотел было последовать за ним, но Юля схватила его за рукав и втянула обратно, захлопнув дверь.

— Миронов, я не поняла, ты чего тут вьешься, как черный ворон? — прошипела она. — Почему именно к нам следователя притащил? И с какого перепуга все ему разболтал?

Кирилл выдернул руку и сердито отрезал:

— Уймись, наконец! Навоев ведет следствие. Он сам решал, с кем ему нужно побеседовать в первую очередь. Я и мои опера снабжаем его оперативной информацией. Ваши номера есть в телефоне Сотниковой. Их даже пробивать не пришлось. О ваших склоках уже весь город знает! И потом, с чего ты бесишься? Если вы чисты, как стеклышко, то рано или поздно Навоев от вас отстанет. Но где гарантия, что вы не при делах?

— Скотина! — припечатала Юля и даже замахнулась.

Но Валерий удержал ее за руку и торопливо распахнул дверь.

— Юля, отстань от человека! Кирилл, спасибо, что не заковал в наручники!

Миронов не нашелся, что ответить, шагнул через порог. И тотчас стальная дверь с лязгом захлопнулась за ним.

Он направился к лифту, и тут в кармане зазвонил телефон. Кирилл остановился. Номер на экране был незнакомым.

— Простите, вы майор Миронов? — уточнил мужской голос в трубке. — Мне дали ваш номер. Я — Денисов! Игорь Денисов! Вы хотели со мной побеседовать?

— Очень хотел! И не только я. Подходите через час к дежурной части ГУВД. Я выпишу вам пропуск! — сказал майор тем строгим тоном, которым надлежало говорить начальнику убойного отдела, и подумал, что сегодня у него найдется, что доложить Шишкареву.

После ухода Миронова Валерий направился в кухню, достал из шкафчика бутылку коньяка и плеснул в кофейную чашку. Уставившись перед собой невидящим взглядом, сделал первый глоток.

Коньяк скользнул в горло, но удовольствия не доставил. Валерий сделал еще один глоток и посмотрел на жену. Юля вздохнула, затем извлекла из шкафа роксы, а из холодильника — нарезанный на блюдце лимон. Не сказав ни слова, она поставила стаканы перед мужем, и тот, продолжая хранить молчание, наполнил их на четверть.

— Они рано или поздно узнают, что мы врем! — сказала Юля.

— Необязательно! — вяло ответил Валерий. — Вспомни, самые громкие дела Миронов раскручивал с твоей и Никиткиной подачи. Менты, по-моему, вообще с логикой не дружат.

— Не скажи! — возразила Юля. — Кирилл, конечно, где-то недотепа, но хватка у него железная и с логикой все в порядке, так что отрабатывать версии он умеет. Следствие ведет Навоев, я о нем тоже слышала. Если Миронов — доберман, то Навоев — такса. На вид — безобидная мелкота, но если вцепится, то мертвой хваткой. К тому же такса — норная собака. Так что рыть будет, не остановишь! Это я уже о Навоеве!

— Ничего! — улыбнулся Валерий. — Прорвемся!

— Не прорвемся! — зло сказала Юля. — Нас вполне могли видеть рядом с Сотниковой. Поэтому нужно действовать на опережение! По-моему, Миронов уже что-то заподозрил!

— Юля, это была формальная беседа. Даже без протокола. Думаешь, кто-то всерьез поверит россказням, что я хотел поглотить бизнес Сотниковой? А когда не вышло, убил? Да бред это сивой кобылы полнейший! Мне с ее смерти какая выгода? К тому же ты слышала? Консьержка сказала, что у нее изрезано лицо, а это почерк того ублюдка, что шастает по городу.

— А если они решат, что этот ублюдок — ты? — нервно воскликнула Юля. — Менты запросто повесят на тебя все «глухари» только потому, что Сотникова надумала нам позвонить. Кто-нибудь обязательно расскажет, что ты ее ударил. Я очень сомневаюсь, что по каждому эпизоду с изувеченными тетками у тебя найдется алиби. Нельзя сидеть и ждать, пока они придут с ордером!

Ее глаза вспыхнули, щеки порозовели, но Валерий стукнул кулаком по столу и приказал:

— Даже не рассчитывай!

— Но я же ничего еще не сказала!

— Может, и не сказала, но зато подумала! — Валерий снова хватил кулаком по столешнице. — Только посмей сунуть нос, куда не просят!

В соседней комнате истерично зачирикал какаду. Юля не стала перечить, но обняла мужа за плечи, уткнулась ему в грудь лицом и расплакалась.

Валерий опешил. Юля плакала крайне редко, и если уж рыдала, то не по поводу ерунды, которую легко можно было бы исправить. Как сейчас, к примеру. Подумаешь, подозревают в убийстве, эка невидаль! Пара звонков, немного денег, и все подозрения испарятся. Юля знала о его талантах проходить сквозь непролазную чащу проблем. Тогда отчего эти слезы?

Валерий обнял жену, теснее прижал к себе. Руки у нее были холодными, как лед, и всю ее трясло, как в лихорадке.

— Я боюсь! — судорожно всхлипнула Юля. — Кто-то играет против тебя!

— Не бойся! — ответил Валерий и поцеловал в затылок. — Я все улажу! Никто против меня не играет! Разве что Миронов — твой дружок, какую-нибудь провокацию устроит!

— Нет! — Юля всхлипнула и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Кирилл соблюдает закон, или по крайней мере старается, а вот Навоев… За него я не стала бы ручаться!

— Хорошо! Я понял! — улыбнулся Валерий. — Пока телефоны не поставили на прослушку, я тут позвоню кое-кому. А ты не крутись под ногами, не грей уши! Собирайся, через полчаса едем в салон. Нечего прохлаждаться!

Юля демонстративно громко вздохнула, скорчила недовольную гримасу, но Валерий не отреагировал, смотрел на нее сердито! Ждал, когда уйдет!

Ей ничего не оставалось, как подчиниться и покинуть кухню. Правда, уже в гостиной Юля не выдержала и выкрикнула:

— Учти, все твои звонки рано или поздно вычислят!

Валерий усмехнулся:

— Так, может, и не дойдет до этого!

Юля это выслушала, достала телефон из кармана халата и, оглянувшись на дверь, проворчала себе под нос:

— А мне что мешает позвонить Никите?

Улицу освещал единственный фонарь. Крупные хлопья снега роились под ним, словно ночные мотыльки, и медленно планировали на землю. В окнах особняка, обнесенного высоким кирпичным забором, было темно, и лишь в одном, на втором этаже, сквозь неплотно сдвинутые шторы пробивался узкий, как бритва, луч света. Соседние дома прятались за такими же высокими заборами из кирпича или металлического профиля, из-за которых едва виднелись верхушки деревьев в пушистых шапках. На заметенной снегом улице — ни машин, ни единой человеческой души. И ни единого звука, если не считать далекого лая собак.

«Фольксваген» Никиты едва пробился к дому Сотниковой. Дважды он садился на брюхо, дважды его пришлось откапывать, выбрасывать снег из-под днища, нецензурно ругать погоду, немецкие якобы всепогодные ботинки, и проклинать незавидную репортерскую участь. В машине Никита вытряхнул снег из ботинок, но носки все равно промокли. И это, как он понимал, было только началом его ночных злоключений за городом, где даже сотовая связь почему-то работала с перебоями.

Наконец, страдалец «жук», пыхтя, чихая и переваливаясь в снежной колее с боку на бок, как утка, высветил фарами нужный номер, который едва виднелся из-под снежного козырька.

Никите страсть как не хотелось выходить из машины. Заглушив мотор, он некоторое время копался в сумке, наконец, нашел диктофон, проверил заряд батареи в фотоаппарате и выглянул в окно. Все подступы к дому превратились в огромный сугроб, что настроения ему не прибавило. Чертыхаясь, он выбрался из машины и направился к воротам, по-журавлиному поднимая ноги, но как ни осторожничал, снова набрал полные ботинки снега.

На вызов по домофону долго никто не отзывался. Никита достал из кармана сотовый, чтобы позвонить хозяину, как вдруг динамик ожил, и сквозь легкий треск пробился мужской голос:

— Да! Я слушаю!

— Иван? Это я вам звонил. Никита Шмелев.

— Ах да, точно! Я совсем забыл. Входите, пожалуйста!

— А как насчет собак?

— Проходите, говорю! Нет никаких собак!

Домофон запиликал, и Никита торопливо толкнул створку калитки, пока хозяин не передумал.

Двухэтажный, солидный коттедж выглядел нежилым, не только потому, что в окнах не горел свет. Дорожки давно не расчищали от снега, а на крыльце намело высокий сугроб. Крохотный фонарь над крыльцом освещал лишь верхние ступени. Весь двор тонул в темноте, и одинокое световое пятно только усилило чувства пустоты и обреченности, исходившие от дома. И, должно быть, поэтому он напомнил Никите верного пса, который издох, не дождавшись хозяйки.

Тяжелая металлическая дверь слегка приоткрылась. В образовавшуюся щель высунулась мужская голова:

— Давайте быстрее, холодно очень!

Никита вслед за Иваном миновал просторную веранду с красивой плетеной мебелью и вошел сквозь еще одну тяжелую дверь в прихожую — едва ли не большую по размерам, чем его комната.

У порога Шмелев слегка замешкался. Снег на ботинках мигом растаял, и грязные лужицы растеклись по паркету.

— Разувайтесь! — сказал Иван. — У нас полы с подогревом! Смотрю, у вас ноги совсем промокли. Носки мигом высохнут. А ботинки, с вашего позволения, поставлю в сушилку.

И мигом затолкал их в шкафчик тут же в прихожей.

— Спасибо! — от души поблагодарил Никита. — Даже не смел надеяться. Чертов снегопад! Кое-как до вас добрался!

— У нас садовник запил! — сухо сказал Иван. — А мне, понимаете, было не до очистки!

— Простите! — смутился Никита. — Вы здесь абсолютно ни при чем!

Они прошли на кухню. Попутно Никита присмотрелся к Ивану. Как он и полагал, племянник Марии Сотниковой выглядел чистой воды «ботаником». Выше среднего роста, с длинной кадыкастой шеей, с голубыми, по-детски ясными глазами, которые прятались за очками с толстыми линзами. Но «ботаник» этот был хотя и худым, но не тощим, хорошо сложенным парнем. Бицепсы заметно выпирали из-под тонкого трикотажа, а на шее виднелась часть причудливой татуировки, спрятанной под воротом дорогого пуловера.

«В спортзале качается», — подумал не без зависти Никита.

Он и сам время от времени мечтал купить абонемент в спортзал, но постоянно что-то мешало: то лишних денег не было, то времени, то просто не хотелось ехать в мороз через весь город к спортивному комплексу.

На кухне Иван молча кивнул на стул и первым устроился за столом. Никита понял, чаем его угощать не будут, а бутербродами и подавно. С тяжелым вздохом он положил рядом с собой фотоаппарат, достал диктофон. «Ну и ладно, — подумал. — Не до политесов. А чаю и дома попью. Хотя очень хочется!»

Иван смотрел на него без пиетета, словно не первый раз встречался с известным журналистом. Никакого смятения, испуга, волнения. Абсолютно равнодушный взгляд!

Никита поерзал на стуле, ощущая непонятное беспокойство, может, оттого, что Иван смотрел на него неотрывно и слишком пристально.

Он прокашлялся и сказал, скорчив подобающую мину:

— Я глубоко сочувствую вашей потере!

Прозвучало это насквозь фальшиво, но нельзя же сразу бросаться в лобовую атаку.

Иван скривился, как от оскомины.

— Да бросьте вы! Какое сочувствие? Тетку мою вы не знали, меня впервые видите. С чего распинаться? Я все ваши статьи читал и знаю, как вы, журналюги, работаете! У вас ведь ничего святого за душой! Но я не обвиняю! Жизнь такая! Каждый выживает как может! Так что давайте покончим с этим быстрее! — и окинул гостя тяжелым взглядом из-под очков. — Понимаю, что зря согласился на интервью! Все равно извратите, испоганите!

— Слово даю! — твердо произнес Никита. — Никакого вымысла, догадок, никаких инсинуаций!

— Да ладно вам! — вяло отмахнулся Иван. — Я не против преувеличения! Я против вранья!

Он протянул руку и достал с полки початую бутылку коньяка, плеснул себе в стакан и вопросительно посмотрел на гостя. Тот вздохнул и покачал на пальце ключи от машины. Тогда Иван выпил, скривился и схватил яблоко, лежавшее в вазочке на столе. Откусил чуть ли не половину и принялся сосредоточенно жевать. Щеки его порозовели, на лбу выступила испарина.

Никита не стал ждать, когда Иван покончит с яблоком, и включил диктофон.

— В общем, вы правы! — сказал он. — К сожалению, это моя работа — общаться с разными людьми, иной раз в очень неприятные моменты. Поэтому давай без реверансов и на «ты»! Расскажи все, что знаешь.

— Давай, но я, в принципе, мало что знаю, — с сожалением проговорил Иван. — Одно бесспорно: тетя Маша в воскресенье сильно повздорила с Беликовым. Это наш конкурент по бизнесу. Они с утра в салоне красоты поцапались. Тетю Машу давно эта семейка бесила. У Беликова жена еще та стерва! Они собирались отжать наш автосалон, гадости всякие устраивали. Тетя Маша постоянно влетала на бабло, но продавать салон не собиралась. Не случись кризиса, эти нападки причинили бы не больше вреда, чем укусы комара. Мария Сотникова в бизнесе давно, ее соплей не убьешь.

— То есть она активно боролась с Беликовым?

— Конечно. Но и он не уступал. Ее реально прессовали со всех сторон. Тетя Маша с трудом держалась, у нее давление скакало, приходилось таблетки пить. Да и спала она плохо, все время плакала втихушку. Думала, я не слышу.

Иван опять схватил стакан, шумно выдохнул и залпом допил коньяк. И вновь захрустел яблоком.

— Часто она звонила Беликову? Или Беликов ей? — нетерпеливо спросил Никита, потому что версию об отжимании салона у Сотниковой слышал, наверное, уже десяток раз из разных уст.

— При мне Беликов ни разу не звонил, — ответил Иван. Язык у него едва заметно заплетался, и взгляд утратил детскую голубизну. — А вот тетка ему звонила. Высказала все, что думает. Прямо вмазала промеж глаз! Наверное, столько ярости накопилось, что невозможно было сдержать! Это было как раз после ссоры в салоне. Вечером в воскресенье.

Иван в красках поведал о неприятном инциденте в салоне красоты, где на его милейшую по жизни тетку напали злобные конкуренты. Никита слушал и хмурился. То, что Валерий приобрел салон красоты, он знал, но о встрече с Марией Юля не рассказывала. Хотя в воскресенье он был занят другими делами: сбором сведений о женщинах, пострадавших от рук маньяка, ну и с Женей, конечно, встречался, и не только за чашкой чая. Племянница Миронова занозой засела в его сердце. И если бы не утренний звонок Юли, он бы всем пренебрег ради свидания с нею. Но, увы и ах! Вместо любовных утех с прелестной барышней он сидел в чужом доме и расспрашивал о погибшей, чью фамилию раньше знал только с Юлькиных слов. И на кой ляд ему такое счастье?

— То есть Беликов был настолько неприятен твоей тетке, что она опустила его ниже плинтуса? — переспросил Никита.

— Ну да! Она вообще была готова на все пойти, только чтобы эта семейка исчезла с горизонта!

— И тем не менее получается, в понедельник вечером зачем-то поехала к нему на встречу? Да еще домой? Не странно ли?

Этот вопрос поставил Ивана в тупик. Он помолчал, размышляя, и пожал плечами.

— Честно говоря, я не в курсе, зачем она это сделала. Тетя Маша никогда не отчитывалась. Да и не до того мне было.

— Вот как? — с любопытством спросил Никита. — А что случилось?

Иван махнул рукой:

— С девушкой поссорился. Мы в субботу еще поругались из-за ерунды. Я в клубе к однокурснице подкатил, просто поболтать, ничего особенного. А моя подруга увидела, фыркнула, обиделась! Пришлось в понедельник к ней ехать, мириться. Представляешь, я, точно пижон, разоделся, медведя с себя ростом купил, огромный букет роз прихватил. А потом еще, как дурак, под ее балконом выплясывал. Даже поголосил для порядка: «Венец творенья, дивная Лаура!»

— Диана! — поправил Никита.

— Чего — Диана? — уставился на него наследник.

— Венец творенья, дивная Диана! Это Караченцев пел. Я по телевизору старый фильм смотрел. «Собака на сене» называется. Лопе де Вега.

— А, ты это имел в виду? — равнодушно махнул рукой Иван. — Только мою девушку Лаурой зовут.

— Она испанка, что ли? Или итальянка?

— Нет, настоящее имя у нее Лара, но она терпеть его не может. Вот и велит звать себя Лаурой.

«Венец творенья» Никиту интересовал мало, но из вежливости он спросил:

— Помирились в итоге?

— Помирились! Два раза. Но утром мне — в институт, ей — на работу. Я только доехал до нашего корпуса, из такси вышел, а тут менты звонят… Блин! Я теперь вообще не знаю, что делать. Дом этот! Салон! Тетка, конечно, меня натаскивала, но все равно, это ж такая ответственность! У меня голова кругом идет!

Иван поднял тоскливый взгляд на Шмелева, неожиданно закрыл лицо руками и замычал:

— Что будет? Что?

— Да, кошмарная ситуация! — рассеянно произнес Никита и уточнил: — Стало быть, зачем она поехала к Беликову, не знаешь? А какие-то еще планы были у нее на вечер?

— Она к художнику собиралась, то ли в понедельник, то ли во вторник, — сказал Иван и поморщился, вспоминая: — Как его? Ага, Кречинский! У него жена — журналистка, Верой звать. Толстая, с короткими ногами и сальными волосами.

Описание Веры доставило Никите громадное удовольствие, он даже весело хмыкнул, чем вызвал недоумение Ивана, но быстро согнал усмешку с лица:

— Вот как? А зачем?

— Он ее портрет обещал написать, — пояснил Иван. — В воскресенье, после разговора с Беликовым, она поехала к нему позировать в первый раз. Больше часа у него пробыла. Я ждал в машине возле подъезда. Она сильно выпившей была! Я не мог отказаться, а то бы с Лаурой еще в воскресенье помирился.

— Она ездила к Кречинскому пьяной? — опешил Шмелев.

Иван пожал плечами:

— Трезвой она бы в жизнь к нему не поехала. Ты его хотя бы видел? Конченый алкаш, неряшливый и отвратительно одетый.

— Так она была у художника в понедельник или нет? — уточнил Никита.

— Понятия не имею! — пожал плечами Иван. — Я ведь сказал: я с девушкой мирился и всю ночь провел у нее. Но может, и была. Надо же Кречинскому отработать те деньги, что тетя Маша дала им на выставку.

На слово «деньги» Никита мгновенно сделал стойку. Он слишком хорошо знал Веру Гаврилову. Та готова была на что угодно, лишь бы выдрать куш из глотки очередного спонсора, и не останавливалась ни перед чем.

— Много денег? — быстро спросил он.

— Точно не знаю сколько, но заплатила прилично, — ответил Иван. — Надо в бухгалтерии уточнить. Полагаю, на машину хватило бы. На скромную, конечно.

Никита бросил быстрый взгляд по сторонам: шикарная мебель, дорогая бытовая техника, посуда, красивые картинки на стенах, и подумал, что «скромный автомобиль», в понимании Ивана, должен чуток отличаться от общепринятого. Вера могла вытрясти из Сотниковой и полмиллиона, и миллион. Об ее талантах выколачивать деньги из богатеев ходили легенды.

Никита задумался, но поймал помутневший взгляд Ивана и спросил:

— Ты, случайно, не замечал слежки за домом или за твоей теткой в последнее время? Не было ли подозрительных звонков? Не околачивался ли кто-то посторонний рядом с салоном или внутри его?

Иван потянулся за бутылкой, но на полдороге рука замерла, и он в упор посмотрел на Никиту.

— Было дело! Два или три дня назад у дома шатался странный тип в пуховике, — медленно сказал он. — Вчера я его снова видел. Где-то под вечер, часа в четыре. Перед тем как тетка вернулась домой. Я хотел ее предупредить, но уехал к Лауре и забыл об этом. Если честно, не придал значения!

Никита почувствовал себя неуютно. Ему еще предстояло возвращаться в город по заснеженным улицам, в морозном тумане, безлунной ночью. За окнами кухни метались неясные тени. Заметно усилился ветер, и снежные заряды, как птицы, бились в стекло, словно просились погреться.

— Как он выглядел? — спросил он быстро, чтобы избавиться от неприятных мыслей.

— Не знаю! — Иван тоже оглянулся на окна. — Далековато было, да и не лез он особо в глаза. Я подумал, чей-то сторож или кто-то из строителей бродит. У Семеновых, в двух коттеджах отсюда, ремонт идет. К тому же я всех в поселке знаю, вырос здесь, а это определенно чужой был.

— И что он делал?

— Ничего особенного! — пожал плечами Иван. — Прошелся пару раз мимо дома. У забора задержался немного, может, по нужде сходил.

— А видеокамеры у вас разве нет?

— Нет видеокамеры! — развел руками Иван. — Я как-то сказал, что надо бы установить, а тетя Маша отмахнулась…

— Понятно! — вздохнул Никита. — А как тот мужик выглядел?

— Обычный дядька, среднего роста.

— Среднего?

Никита встал, подошел к окну и, приставив к лицу ладони скобкой, попытался разглядеть сквозь стекло, что происходило за забором. И понял, это практически невозможно — слишком высока ограда.

Иван пристроился рядом и тоже всмотрелся в темноту, разбавленную слабым светом фонаря над крыльцом.

— Отсюда почти не видно. Разве что макушка торчала над забором. Я его со второго этажа заметил.

— Ну, тогда он вряд ли среднего роста, — задумчиво сказал Никита. — Если смотреть на человека сверху, он всегда кажется ниже.

Иван, похоже, оторопел:

— Ты правда считаешь, что тетю Машу убил маньяк? Неужели это он ее выслеживал?

— Поживем — увидим! — вздохнул Никита и, глянув на часы, осведомился: — Где там мои ботинки? Надеюсь, немного подсохли?

После воскресного звонка Сотниковой Верой овладело нервное возбуждение. Она понимала, что выключенный телефон — отнюдь не защита от неотвратимого возмездия. Мария Ефимовна, несмотря на страдания и происки конкурентов, дамой была серьезной и безжалостной. Полученные деньги требовалось отработать или вернуть, но на руках у Веры остались сущие гроши. И если выгодный заказ от мэрии не удастся получить, то дело во всех отношениях — швах! Единственный выход — надеть камень на шею и в омут с головой. Но топиться Вера не собиралась. Случались в ее жизни ситуации и похуже, но из всех она выходила живой и невредимой.

Несколько раз она пыталась дозвониться до Жанны Горленко, чтобы узнать, в какой стадии решение вопроса. Допущена ли их заявка до конкурса? Каковы перспективы? В принципе, Жанна никогда ее не подводила, но тут, против обыкновения, ни разу за выходные не объявилась, а ведь понимала, что пятьюдесятью тысячами просто так не раскидываются, когда зарплата чуть ли не в два раза ниже. Впрочем, двести тысяч взятки тоже на дороге не валялись. За такие деньги могли и шею свернуть, поэтому Жанна вряд ли осмелилась обвести Веру вокруг пальца. Но тем не менее трубку не брала, а ближе к вечеру и вовсе оказалась вне зоны действия сети.

Но это обстоятельство Веру не слишком огорчило. Семейство Горленко вполне могло свалить на выходные в дальнюю деревню, где проживала Жанкина свекровь. Поэтому она оставила бесполезные попытки дозвониться, но впала в меланхолию, отчего и кофе литрами пила, и чай, и в потолок глядела, и чуть ли не пачку сигарет выкурила, и два десятка блинов за один присест уничтожила. Только идеи по низвержению четы двух «Б» витали призрачным облачком на недосягаемой высоте и ни в какую не желали проливаться благодатным дождем на ее истомленную творческими муками голову.

В итоге Вера поняла: если не произойдет ничего непредвиденного, выполнить задуманное ей не удастся. Тревожные мысли не давали покоя и ночью. Во сне ее то давили подушкой, то страшные черные псы гонялись за ней по бескрайнему полю. Вера пыталась звать на помощь, но горло сипело, хрипело, отказываясь выдавать звуки. Она просыпалась в холодном поту, отбрасывала в сторону одеяло, шла босиком на кухню и пила ледяную воду прямо из-под крана…

А утром грянул гром. В восемь утра ее поднял звонок редактора газеты, где она трудилась в последнее время.

— Спишь? — спросил он зловещим шепотом. — А вот другие не спят!

— И что? — Вера зевнула в трубку. Неделя только начиналась, и она особых грехов за собой не чувствовала. — Землетрясение приключилось или дефолт? Что я проспала?

— Ты на Луне живешь? — взвизгнул от бешенства редактор. — В городе маньяк завелся, женщин режет. Чупилову из городской администрации завалил в субботу. Шмелев уже не статью, а взрыв мозга в Интернете забабахал, потому что не спит! Потому что работает! Может, мне его на твое место взять?

— Боже! Чупилова? — Вера вскочила с кровати. — Как? Не может быть?

— Все может быть! — устало сказал редактор. — Вот так бегаешь, суетишься, а смерть, оказывается, за спиной ходит. Ты в Интернет загляни, там уже куча ссылок на статью! Конечно, Шмелев еще тот негодяй, но как работает! Как работает…

Начальство продолжало что-то бормотать в трубку, но Вера бросила телефон на подушку и метнулась к ноутбуку. Статья Никиты ввергла ее в такой шок, что она едва не потеряла сознание и минут десять приходила в себя, глотая воздух открытым ртом и хватаясь за сердце. Мать, привлеченная ее воплями, испуганно заглянула в комнату, затем попыталась напоить какими-то каплями, принесла воды, но Вера оттолкнула ее руку и устремилась на кухню. Достала початую бутылку коньяка, припрятанную от Кречинского, и сделала несколько глотков прямо из горлышка. Зубы выбивали дробь на стекле, руки тряслись, глаза затянула мутная пелена.

— Убили! Убили! — повторяла она, уставившись бессмысленным взглядом в окно. — А как же заявка? А как же двести тысяч?

— Кого убили, Верочка? — боязливо спросила мать, которая притащилась следом на кухню!

— Отстань! Не твоего ума дело! — заверещала Вера и кинулась обратно в спальню. Схватила дрожащими руками телефон и набрала номер Горленко.

О, счастье, пресс-секретарь отозвалась сразу, но через секунду Вера поняла, что счастье — понятие относительное.

— Что случилось? Почему не звонишь? Что там с заявкой? Прошла на конкурс? — обрушилась она на бывшую однокурсницу, забыв поздороваться.

— Тихо! — прошептала Жанна. — Не вопи, как резаная! Слышала небось, Чупилова, ну, та самая, что на заявках сидела, в субботу погибла! Подробностей пока не знаю, но только что статью Шмелева прочитала. Полиция версию о маньяке не подтверждает, но мне кое-кто по секрету сказал: лицо у Томки в лапшу изрезано. В администрации все на ушах с субботы стоят. Уголовный розыск, управление по борьбе с коррупцией ее кабинет часа три шмонали. Выемку документов сделали, сейф вскрыли, всех опросили…

— Сейф вскрыли? — изумилась Вера. — Ты хочешь сказать, она деньги в своем кабинете в сейфе хранила? Она что, дура совсем?

— Ничего я не хочу сказать! — рассердилась вдруг Жанна. — Кроме одного! Все заявки, и ваша в том числе, пока лежат под сукном, и может статься, что конкурс в ближайшее время не состоится. Но ты понимаешь, я сделала все, что могла!

— Верни деньги! — процедила Вера. — Жанка! Немедленно! Хотя бы пятьдесят тысяч!

— С чего вдруг?! — взвилась пресс-секретарь. — Я ведь репутацией рисковала!

— Я твою репутацию так разукрашу, что век не отмоешься! — Вера уже орала не своим голосом от ярости. — Ты меня знаешь!

— Но вдруг ваша заявка пройдет? — робко осведомилась Жанна.

— Вот когда пройдет, тогда и гонорар получишь! — отчеканила Вера. — Сейчас я номер банковской карты эсэмэской сброшу, перечислишь деньги в течение часа. А то, обещаю, найду, что рассказать ментам и общественности о твоем тандеме с Чупиловой. Шмелев от зависти сам себя на клочки порвет!

Естественно, статью по этому поводу писать она не собиралась, но возможность вернуть хотя быть часть гонорара не упустила.

Деньги упали на счет почти мгновенно, и это обстоятельство слегка улучшило Верино настроение, но мысли, что Сотникова непременно до нее доберется, продолжали сверлить мозг.

Вера лихорадочно прокручивала в голове варианты дальнейшего развития событий. Худшим, естественно, представлялся возврат денег. Взять их было неоткуда. Не менее ужасными и к тому же затратными выглядели судебные тяжбы. И пусть ей даже удастся доказать (далеко не факт!), что выполнила условия договора, неприятная канитель могла растянуться до лета и зарубить ее надежды на отдых возле теплого моря. Ситуацию осложняло и то обстоятельство, что второй экземпляр договора Вера, ослепленная кучей денег, просто забыла забрать у Сотниковой и всех деталей не помнила. Кто его знает, что там напечатано мелким шрифтом?

Вторая ночь прошла опять почти без сна. Голова трещала от мрачных предчувствий, Сотникова вполне могла отыскать ее в редакции, устроить скандал и опозорить на весь город. И где гарантия, что в ярости она не выдаст миру, на что подрядилась Вера.

В редакцию она добиралась чуть ли не огородами, оглядывалась, обходила центральные улицы закоулками. Сердце рвалось из груди от ужаса. За каждым кустом и мусорным баком ей чудился громила с битой, которого наняла Сотникова, чтобы наказать мошенницу, то есть ее, Веру. И ей чихать, что кто-то угодил в паутину непредвиденных обстоятельств и уже не чает, как оттуда выпутаться.

Сообщение от Жанки застало ее на крыльце редакции. Вера торопливо достала телефон. Строчки заплясали, задергались на экране, и Вера вынуждена была схватиться за перила, чтобы сердце не выпрыгнуло из груди.

«Утром в городе нашли труп Сотниковой. Автосалон «Мечта». Похоже, опять маньяк. Знала такую?» — гласило сообщение. Вера не стала даже отвечать. И уже в кабинете обессиленно свалилась на стул и расстегнула шубейку. Ее мольбы услышаны! Сотникову убили, и, значит, обязательства умерли вместе с ней!

В счастливом заблуждении Вера пребывала весь день, а в среду ей позвонили. Бесстрастный мужской голос на другом конце трубки спокойно представился:

— Иван Сотников. Вы вели дела с моей теткой. И, кажется, немного ей задолжали.

Этого Вера никак не ожидала. Нет, она, конечно, слабо надеялась на то, что расписка и немудреный договор, которые Сотникова выдрала у нее из глотки, всплывут не сразу, и тогда она смогла бы отпереться, мол, услуги были взаимные, а в каком виде Вера предоставила Сотниковой компромат — их интимное дело.

Поэтому поначалу повела себя нагло и напористо. Резко отсекла притязания и заявила, что ничего никому не должна. Племянник хмыкнул и повесил трубку. Но через два часа раздался звонок из прокуратуры. Знакомая, помощник прокурора, рассыпаясь в любезностях, по секрету сообщила, что некий Иван Сотников накатал на Веру заявление, обвиняя в мошенничестве и вымогательстве.

— Верочка, я пока не дала заявлению ход, — прошептала она в трубку. — Но времени в обрез. Понимаю, это ваши служебные штучки-дрючки. Только будет лучше, если вы договоритесь полюбовно. До завтра я еще подожду, а послезавтра — не обессудьте…

Весь день ее трясло от ярости. Сопляк! Малолетка! Ишь, возомнил о себе! Еще молоко на губах не обсохло, чтобы воевать с ней по-настоящему!

В конце концов, у нее тоже были связи и в суде, и в прокуратуре, и в следственном комитете, так что еще неизвестно, кто бы выиграл. Опыт судебных разборок у Веры был гигантский.

К вечеру она слегка успокоилась и рассудила, что не стоит играть с огнем, ведь в споре могла всплыть неприглядная истина. После этого нашла в телефоне список входящих и, дозвонившись до Ивана, в самых вежливых выражениях попросила о встрече.

Они увиделись в кафе. Иван словно не заметил, что Веру корчит от бешенства, и скучным голосом проинформировал: суть договора ему известна, и он намерен требовать от Веры его исполнения. Прежде чем она попыталась что-то сказать в свое оправдание, Иван тем же тоном сообщил:

— Полагаю, что вы ничего не смогли нарыть. Но я облегчу вашу задачу. Вы в курсе, что тетю Машу убили во дворе, где живет Беликов? К тому же ее звонок к нему был последним в списке исходящих, за полчаса или за час до смерти.

Потрясенная Вера молчала.

— Ну? — нетерпеливо спросил Иван. — Что вы сидите, как сосватанная? Вы что, не догадываетесь, как выехать на этих фактах?

— Это может быть совпадением, — неуверенно произнесла Вера. — Вы что, хотите, чтобы я обвинила Беликова в убийстве Марии Ефимовны на основании звонка?

Иван нетерпеливо, будто мошку отгонял, махнул рукой.

— Между прочим, менты его трясут, — сообщил он. — Я это от следователя знаю. Да и сам сегодня утром видел Беликова в следственном управлении.

— Но для обвинений этого недостаточно, — возразила Вера. — Из-за того, что вы его там видели, мне под статью за клевету идти?

— Госпожа Гаврилова, — сухо сказал Иван. — Мне абсолютно неважно, куда вы пойдете. Тетя Маша вас наняла? Наняла! Вы работу выполнили? Нет! Поэтому — или статья, и деньги останутся при вас, или нет статьи, но деньги возвращаются ко мне. Третьего не дано, я вас уверяю!

Он нехорошо ухмыльнулся. Вера промолчала. Зачем Ивану знать, что на всякий случай она включила диктофон на телефоне и записала весь разговор, чтобы обезопасить себя от непредвиденных ситуаций.

Но возвращать ей было нечего. Оставалось лишь принять условия Ивана.

В принципе, для Веры не составляло труда состряпать компромат на Беликова. Она была неплохим журналистом и действительно умела из мутных слухов, полунамеков и сплетен сварить ядовитое зелье, способное свалить с ног стадо слонов, а не то что самонадеянного бизнесмена Беликова. Однако Вера понимала: для полноценной травли одной статьи недостаточно. Через неделю о ней никто не вспомнит, если, конечно, Беликов реально непричастен к убийству, а другой информации взяться неоткуда. Кроме того, она догадывалась, что Быстрова не простит нападки на мужа, и месть ее будет мгновенной и ужасной…

Желание подложить свинью Быстровой и Беликову боролось с благоразумием. Но благоразумие, придавленное долгом с пятью нулями, быстро проиграло и с визгом пустилось наутек. И тогда Вера решилась: статью она напишет. И этого ей хватит, чтобы отбиться от претензий Ивана.

В подвальчике арт-кофейни было полутемно и малолюдно. В дневное время спиртное тут не подавали, а кофе, пирожные и легкие закуски стоили недешево. Поэтому обычно здесь собиралась местная богема с приличными доходами, но ближе к вечеру, потому что просыпаться рано они давно отучились.

Юля и Никита выбрали столик в конце зала, в самом темном углу. Быстрова выглядела на редкость неважно и не скрывала бешенства, что тоже было в диковинку. Обычно Юля тщательно контролировала свою ярость на людях.

— Эта история не укладывается у меня в голове! — зло говорила она, не замечая, что пирожное под ее ложечкой давно превратилось в безобразное крошево. — Я могла что угодно ожидать, но только не этого! Представляешь, Валеру пытаются обвинить в убийстве!

Юля с неописуемым сарказмом поведала о визите к ним домой Миронова в тандеме со следователем после того, как во дворе обнаружили труп Сотниковой. И, все больше возгораясь от злости, сообщила о том, что на следующий день Валерию очень вежливо, но настойчиво предложили прибыть в следственный комитет для уточнения показаний.

— Им это выгодно, понимаешь, возбудить уголовное дело против Валеры! — кипела Юля. — Версия: рейдерский захват бизнеса! Мотив для убийства: Сотникова всячески этому препятствовала! Навоев — следователь, еще та тварь! Наш адвокат, естественно, камня на камне не оставил от его аргументов. Доказательной базы у них никакой, все подозрения основаны на слухах о наших натянутых отношениях. Но, Никита, два часа! Два часа допроса! Валера еще не хотел адвоката с собой брать. Слава богу, я настояла! Если бы не он, Навоев мигом закрыл бы Валеру в следственный изолятор. Но это еще цветочки! Беликова на причастность к убийству других женщин проверяют! Мой Валерка, оказывается, маньяк! Столько лет не практиковал поножовщину, и тут — на тебе! Начал в сорок пять. Тебе не кажется, что поздновато для дебюта? Дикость несусветная, но всегда найдутся те, кто поверит!

Никита смотрел на нее с непроницаемым видом.

— Но его пока не закрыли и обвинение не предъявили! Значит, не все потеряно!

— Как ты не понимаешь? — взвилась Юля. — Он — единственный подозреваемый. Не закроют сегодня, закроют завтра! Нам от этого не легче! Утром меня тоже вызывали, но я прихватила с собой адвоката на всякий случай. Но и без того меня сложно сбить с панталыку.

— А почему только Валерия подозревают? А вдруг это ты Сотникову укокошила? Честно, на месте Кирилла я в первую очередь подумал бы на тебя! — усмехнулся Никита.

— Не смешно! — вспыхнула Юля. — Нашел над чем шутить! Навоев решил, что я слишком худая и легкая, чтобы справиться с Сотниковой.

— Ее ведь зарезали! Для этого не нужно быть Геркулесом.

— Ага! Несколько раз пырнули в сердце, а затем оттащили метров на десять в сугробы! — проворчала Юля. — Я похожа на богатыршу?

Никита придвинул к себе развороченные остатки ее пирожного и принялся бесцеремонно доедать.

— С Мироновым не говорила? — спросил он с набитым ртом.

— Как ты представляешь этот разговор? Я — супруга главного подозреваемого. Кирилл даже трубку не берет.

— Меня он тоже игнорирует. Вчера кое-как по служебному номеру дозвонился, а он сквозь зубы отфутболил к Ушаковой. А Марина опять на тайну следствия все свалила. Злые они на меня! — признался Никита.

— Я не понимаю, чего они в Валеру вцепились? Неужели смерть Сотниковой никому не выгодна, кроме нас? Кто у нее там в наследниках? Дети? Внуки? Бедные родственники?

Никита положил ложечку на блюдце и с удовольствием потянулся.

— Эх, хорошо как! Вкусненько! Да, о чем ты? У Сотниковой из родни только племянник Ванюша, сопляк от силы лет двадцати. Голубые глазки, очки и кудряшки. Прицепить ему крылышки, будет чистый купидон.

— Вот купидон ее и завалил! — мрачно поведала Юля. — Шмальнул из лука.

— Увы, но он не при делах! — вздохнул Никита. — В ту ночь он со своей подружкой в койке кувыркался на другом конце города.

— Ты проверял? Может, врет?

— Может, и врет, но его уже допрашивали, и алиби наверняка подтвердилось. Думаю, девицу тоже проверили. Хотя не мешало бы к ней съездить. Кстати, есть интересная информация. Сотникова незадолго до смерти заказала свой портрет. И в воскресенье вечером ездила в первый раз позировать. Угадай, к кому?

— Да запросто! — усмехнулась Юля. — Кто еще «Волшебный взгляд ночи из глубины зеленого сада» способен написать? Только Никас Сафронов. Или кто там у нас сейчас из самых востребованных портретистов?

— Угу! — кивнул Никита. — Почти угадала! Особенно про волшебный взгляд. Как у Володи Кречинского, когда он подшофе! Племянник Ванюша выведал в бухгалтерии: Сотникова выдала Верке гонорар — триста тысяч.

— И что? — удивилась Юля. — Как это сопрягается с убийством?

Никита недовольно поморщился:

— Быстрова, не тормози, а? С чего все решили, что Сотникова ехала к вам?

— Не вижу никакой связи ни с Веркой, ни с Кречинским! Они живут на другом конце города!

— Живут — да! — перебил ее Никита. — А мастерская у него в соседнем с вами дворе. Иван сказал, что первый раз, вечером в воскресенье, он сам отвозил Сотникову позировать к Кречинскому и ждал ее у подъезда, потому что тетушка была пьяной в хлам. Прикинь, она договорилась о второй встрече с художником, но перепутала двор.

Юля помолчала, переваривая новость, а затем возразила:

— Нет, дворы сложно перепутать. Мастерская у Кречинского находится в старой панельной девятиэтажке, а у нас — новые кирпичные дома в шестнадцать этажей.

— Неважно! — отмахнулся Никита. — Допустим, не перепутала и ехала, куда надо! Но вдруг вспомнила: ах, в этом доме живет злыдня Быстрова. Дай-ка выдерну ее на улицу и набью морду?

Юля пожала плечами, но взгляд ее изменился. Кажется, вопрос Шмелева ей не понравился.

— Если она договорилась о встрече с Кречинским, чего же на ее сотовом не было его номера? — произнесла она довольно нервно. — Ни в контактах, ни в вызовах? Повторяю: нас тиранят из-за стойкой нелюбви друг к другу и оттого, что звонки нам были последними.

— Кречинский и Верка навестили Сотникову в пятницу. Тогда же могли договориться о первом сеансе. И потом, кто сказал, что они общались по сотовому? Могли и по городскому телефону созвониться или списаться по Интернету. Есть куча разных программ: скайп, аська, агент…

— Положим, они условились о встрече во второй раз, но Кречинский вдруг решил, что легче укокошить Марию, чем написать ее портрет? — изумилась Юля. — Извини, но это ж ни в какие ворота не лезет! Версия — бредовее некуда! Сон разума!

— То есть эта версия — сон разума, а та, что ее мог убить Валера из-за неприязненных отношений, — абсолютно нормальная? — язвительно поинтересовался Никита.

— Это не моя версия! — рассердилась Юля. — Это Навоев вцепился в нее будто клещ. Но ты сам хотя бы веришь, что Кречинский способен кого-то изувечить и даже убить? Он же мямля! Размазня! У него руки дрожат с перепою! Если уж кого подозревать, то Верку. Во-первых, она — реальная психопатка. Во-вторых, с ее весом и ростом способна не только справиться с такой дамой, как Сотникова, но и оттащить ее на другой конец города.

— Да, что-то Гаврилову в последнее время сильно разнесло, — заметил отрешенно Никита. — Но она и впрямь горазда на людей бросаться. Не помню, кто рассказывал, кажется, Виктор Сахно, как она в сопливом возрасте проткнула вилкой руку однокласснице в школьной столовой. Пацана не поделили. Только куда теперь прицепить мужика, что околачивался возле дома Сотниковой?

— А я знаю? — буркнула Юля и машинально свернула и развернула салфетку. — Кажется, я должна тебе кое в чем признаться. Нет, мы правда Сотникову не убивали, но… — Она замялась. — Но нас могли видеть с ней во дворе незадолго до убийства!

— Ничего себе! — чуть не подавился остатками кофе Никита. — И до сих пор молчала?

— Да, мы не сказали ментам, что выходили на улицу поздно вечером. Сначала я, а чуть позже Валера…

Она замолчала, видно, подбирала слова. Никита не выдержал:

— Юля, у меня сердце слабое! Ты что, сунула нож ей под ребро?

— Дурак! Мы… Короче, мы подрались. Точнее, она первой меня ударила.

Юля глубоко вдохнула воздух, как перед решительным броском к финишу.

— Я вышла к ней сразу после звонка. Сотникова была уже на взводе и сразу набросилась на меня с кулаками. Верещала, ругалась как извозчик.

— А ты, вместо того чтобы просто уйти и не связываться с истеричкой, не осталась в долгу? — уточнил Никита.

— Конечно! Я ответила. Не сказать, что культурно. А она — раз! И съездила мне по физиономии. Я упала. Она пыталась пнуть меня в лицо. Я схватила ее за ногу, дернула и повалила в снег!

Юля замолчала, судорожно перевела дыхание, скомкала салфетку и отбросила ее в сторону.

— И тут?.. — насторожился Никита.

— И тут вылетел Валера! Мы успели подняться. Сотникова снова кинулась на меня. Но он влепил ей затрещину и оттолкнул. Мадам села на задницу. Стала искать в снегу платок и ругаться. Не нашла и направилась к машине. Та поодаль стояла. Надо сказать, от Сотниковой спиртным несло, да и шла она странно, ноги разъезжались, покачивалась. Валерка в это время стряхивал с меня снег и ругался, уже на меня.

— То есть Беликов ее тоже не убивал?

— Он пообещал ее придушить, если она не угомонится. Придушить! Но не зарезать! Понимаешь?

— Понимаю! Хрен редьки не слаще! Одно только в голове не укладывается, почему вы так по-детски подставились? Ты ведь все ходы наперед просчитываешь? Что стряслось, Юлька? Я тебя не узнаю! Покайтесь Миронову, что виделись с Сотниковой, пока не поздно!

— Валера запретил рассказывать, — упавшим голосом призналась Юля. — Уверял, что все обойдется! Что все уладит! Как видишь, не обошлось и не уладил!

Никита с задумчивым видом выбил пальцами дробь на столе.

— Молись, чтобы менты не нашли очевидцев драки. Иначе, сама понимаешь, неприятности превратятся в крупную проблему! — и, наклонившись через стол, посмотрел ей в глаза. — И все-таки, как считаешь, Сотникова к вам специально приезжала или по пути к Кречинскому?

Юля, словно в ознобе, передернула плечами.

— Шут его знает! Спроси что-нибудь полегче. Принаряженная она была! Да! В шубе! В полушалке красивом! Думаю, поначалу драться не собиралась! Кстати, я краем глаза заметила, как она в машину садилась. Мне показалось, что дверцу открыла со стороны пассажира. Но не ручаюсь, Валерка меня быстро втолкнул в подъезд и…

Юля внезапно замолчала и перевела взгляд за спину Никиты.

Шмелев стремительно оглянулся.

Оказывается, внимание Быстровой привлек официант, который с виноватым видом подошел к столу и протянул ей газету.

— Юлия Владимировна, простите! Мы для посетителей местные газеты и журналы получаем. Только что свежие принесли. Я подумал, вас это заинтересует!

Юля в замешательстве уставилась на газетный лист. Лицо ее побелело, затем налилось кровью, и она возмущенно процедила:

— Гадина! Какая же гадина эта Гаврилова!

Никита перегнулся через стол, желая скорее увидеть то, что так потрясло Юлю. Губы ее дрожали от негодования, когда она перекинула ему газету, третью полосу которой целиком занимала статья с кричащим заголовком: «Отжать или зарезать? Смертельная битва автоботов!»

— Смотри, что эта дрянь насочиняла! Валерке еще не предъявили обвинение, а она уже объявила его убийцей! Но как прокололась, а? Как подставилась! — Юля грозно сдвинула брови. — Что ж, я не виновата! Она напала первой!

И, не мешкая, принялась кому-то звонить, что-то объяснять, что-то требовать. Никита особо не прислушивался. Знал, надо будет, сама расскажет. Он читал статью, профессионально быстро, но внимательно, стараясь понять, что побудило Веру опубликовать непроверенные факты, и, попутно соображал, как снизить эффект от гнусной публикации.

Гаврилова была далеко не дурой, чтобы с лету обвинить человека в страшном преступлении. Одно из двух: или ей приставили нож к горлу, или посулили очень большие деньги, перед которыми померкла боязнь огрести наказание за клевету и вылететь из газеты с треском.

Надо сказать, несмотря на качественный слог и журналистское чутье, Гаврилова не задерживалась подолгу ни в одной редакции. Порой она уходила сама, но зачастую ее просили уйти. Несносный характер вынудил Веру перейти в разряд фрилансеров — охотников вольных и оттого часто голодных. Но на этот раз статья вышла в коммерческой газете с либеральными замашками, где Вера вполне могла обрести приют. И то, что его догадка верна, Никита понял немедля.

Глаза у Юли блестели, когда она сообщила, что велела бухгалтеру срочно проинформировать владельца газеты об отзыве платежей за рекламу.

Через пять минут с ней попытались связаться из рекламного отдела редакции. Юля мстительно проигнорировала звонки. Еще через пять минут позвонил главный редактор. И она немедленно включила громкую связь, чтобы вместе с Никитой насладиться первой победой.

— Юленька, голубушка! Чай, мы одной крови с тобой! Ты ведь у нас работала! — вкрадчиво начал редактор. — Что же делаешь тогда? Отчего платежи отзываешь? Знаешь, сколько бумага нынче стоит? А краска типографская? Ты ведь нас на корню рубишь!

— Правда? — изумилась Юля. — Таки не за что вас рубить, Петр Петрович? А с какой стати моего мужа в дерьме искупали? Вам незнакомо понятие «презумпция невиновности» или тот факт, что только суд может признать его преступником?

— Я, что ли, искупал? — прокряхтел Петр Петрович, и в трубке послышалось красноречивое бульканье. Редактор плеснул себе коньяку для храбрости.

— Вы, Петр Петрович, и только вы! — рассмеялась Юля. — Или кто-то другой подписал номер в печать с Веркиным пасквилем? Или, скажете, не читали ее бредни?

Петр Петрович, видно, принял на грудь, потому что голос его заметно окреп.

— Юленька, не мне тебе напоминать о свободе слова! Если Гаврилова, хм, не права, мы немедленно дадим опровержение. Ты прекрасно знаешь, что мы — за объективность. Есть факты, и на них должно прореагировать!

— Учтите, факты эти недостоверны и не проверены! Это — раз! Про свободу слова, Петр Петрович, я тоже помню. Это — два! Но лучше всего я помню про свободу выбора малого и среднего бизнеса, а также пункт двенадцать, дробь два нашего контракта на рекламу, согласно которому мы имеем полное право отозвать любой платеж в случае сознательного или несознательного причинения редакцией материального вреда рекламодателю или нанесение ущерба его репутации. Кроме того, мы вправе обратиться в суд и потребовать компенсацию за причиненные убытки и нравственные страдания. А это пахнет даже не десятками тысяч, а более крупными суммами.

Петр Петрович засопел, а затем попытался слабо отбиться:

— Подавайте! Есть закон о СМИ!

— Есть, конечно! — с удовольствием согласилась Юля. — Но есть еще и контракт, который вы нарушили. А в этом случае, повторяю, не просто платежи вернете, но еще приличные штрафы заплатите, в том числе и за мои расшатанные нервы. Хотите обсудить это с нашим юристом?

Редактор гневно сопел в телефон. Юля молчала. Наконец, Петр Петрович спросил уже не просто вежливо, а перешел на «вы», что свидетельствовало о поражении.

— И чего же вы хотите, Юлия Владимировна? Опровержения? Мы опубликуем его в следующем номере. Все честь по чести, так, мол, и так, ошибка вышла. Следствие ведется, но господин Беликов вне подозрения! Пока!

Это «Пока!» подействовало на Юлю, как красная тряпка на быка. Глаза ее сузились, и она резко оборвала редактора:

— Вы верно заметили, я у вас работала. И работала хорошо, что бы вы обо мне ни думали. И все ваши уловки знаю. Вы свое опровержение опубликуете где-нибудь на последней странице мелким шрифтом, и никто его не заметит. Формально извинения будут принесены, фактически мы ничего не выиграем. Поэтому вы опубликуете другой вариант опровержения. На последней странице и даже мелким шрифтом, мне без разницы. И текст его будет примерно таким: «В связи с многочисленными неточностями, допущенными в материале «Отжать или зарезать? Смертельная битва автоботов!», редакция приносит извинения господину Беликову и прекращает сотрудничество с журналистом Гавриловой». В этом случае мы отзовем свой платеж не навсегда, а, скажем, до лета. При этом я буду внимательно следить, чтобы в вашей газете не вышло ни одной Веркиной статьи.

Петр Петрович ахнул:

— До лета? Но это же почти полгода! Журналистов и без того сокращаем, потому что рекламы мало, людям платить нечем. И потом, к черту неточности! У меня есть ребята, которые мигом сделают прекрасный материал о вас и вашем бизнесе. Клянусь, уже в следующем номере! Юлия Владимировна, голубушка! Я хоть сейчас прекращу сотрудничать с Гавриловой. Она у меня по статье уйдет! Только прошу вас по-человечески: не отзывайте платежи!

— Полгода, Петр Петрович! — холодно сказала Юля и, усмехнувшись, добавила: — Считайте это санкциями! В этом году санкции в тренде.

Редактор продолжал что-то причитать в трубку, но Юля отключила телефон и посмотрела на Никиту в ожидании его реакции. Он молча поднял большой палец и несколько раз негромко хлопнул в ладоши. Юля удовлетворенно вздохнула.

Оба прекрасно понимали, что прояви Юля милость и не отзови платежи за рекламу, тот же Петр Петрович мигом сочтет это за победу и при удобном случае непременно отомстит за унижение. Теперь же, связанный по рукам и ногам Юлиными угрозами привлечь газету к ответственности за клевету, редактор присмиреет и быстро решит участь Гавриловой.

— Что дальше? — спросил Никита. — Считаю, нужно немедленно провести пресс-конференцию, где разделать под орех и Верку с ее домыслами, и полицию, и следственный комитет! Надо из-под них выбить стул, тогда они забегают как бешеные тараканы!

— Ты прав! — задумчиво сказала Юля. — Пожалуй, я с ходу этим и займусь!

До начала пресс-конференции осталось четыре часа. Подготовка к ней отняла много сил и нервов. Чтобы развеяться и привести мысли в порядок, Юля села в машину и отправилась прошвырнуться по магазинам. Бездумно блуждая по бутикам, она равнодушно смотрела на товары, не реагируя на призывные улыбки продавцов-консультантов.

Гулять скоро надоело. Проплутав с полчаса в громадном торговом центре, Юля выбралась на улицу, но совершенно не там, где оставила машину. Новые сапоги, неразумно надетые утром, превратились в колодки. Студеный ветер быстро проник под короткую шубку, прихватил колени в тонких колготках, растрепал волосы. Пяти минут хватило, чтобы покраснел нос, подернулись слезой глаза, а мороз пробрал до костей.

К счастью, рядом оказался небольшой ресторан. Юля на негнущихся ногах с трудом преодолела ступени, потянула на себя дверь и тотчас окунулась в уютное тепло и многообещающие запахи.

Дожидаясь заказа, она с наслаждением вытянула ноги под столом и огляделась по сторонам. Ресторан был почти полон, но знакомых лиц она не обнаружила, кроме одного.

Бизнесмен Игорь Денисов в одиночестве сидел за столиком, грустно посматривал в окно и так же грустно поедал фаршированную рыбу. Перед ним стоял початый графинчик с водкой. Поймав на себе Юлин взгляд, Денисов вроде как опешил, вытер губы салфеткой и несколько раз торопливо кивнул.

Юля кивнула в ответ и отвернулась. Официант принес заказ — солянку по-грузински. Она медленно развернула салфетку, предвкушая вкусный обед, и в ту же секунду услышала над собой голос:

— Приятного аппетита!

Она подняла взгляд. Денисов стоял напротив.

— Не возражаешь, если я пересяду за твой стол?

Лицо его посерело и осунулось, а глаза смотрели печально и виновато одновременно.

— Конечно! Со всем удовольствием! — сказала Юля вполне искренне.

Денисов махнул рукой официанту, и тот мигом перенес приборы и графин с водкой.

— Выпьешь? — спросил Денисов.

— За рулем, а то бы выпила! — ответила Юля и придвинула солянку. Она оказалась невероятно густой, острой, запашистой, словом, чистое объедение. После пары ложек Юля окончательно согрелась и подумала, что надо бы побаловать мужа, измордованного вниманием правоохранительных органов, и приготовить на ужин что-нибудь из разряда «пальчики оближешь!».

— У Валеры неприятности после смерти Сотниковой? — неожиданно спросил Денисов.

— Разве это неприятности? — отмахнулась Юля. — Менты ерундой занимаются, а настоящий убийца до сих пор по городу бродит. Ох, прости! — Она смутилась. — Я не хотела…

— Да-да! — кивнул Игорь. — Я понял! Но ты особо не переживай! Бизнес на вашей стороне! Сотникова была дрянной и заносчивой бабой, хотя и нельзя вроде плохо говорить о покойной. А Гаврилова и вовсе мразь редкостная! Осенью денег просила на выставку своего благоверного.

— Она у всех просит! — усмехнулась Юля. — Мало кто дает!

— Я тоже не дал, и тогда она в отместку натравила на меня экологов. Все обошлось, но гадкий осадок остался. Надеюсь, ты поставила ее на место?

Юля неопределенно пожала плечами:

— Скажем так: морально прихлопнула. Только от грязи уже тошнит! Противно, спасу нет! Как будто жабу проглотила.

— Я понимаю, — тихо произнес Игорь. — Мне тоже несладко! Зачем Шмелев написал, что мы с Тамарой были любовниками? На мертвой потоптался? Это подло, не находишь?

— Согласна! Не стоило об этом писать! — Юля вдруг со стыдом подумала, что сама сообщила Никите о погибшей любовнице Денисова, а сейчас как ни в чем не бывало сидит напротив, доедает солянку и лицемерно сочувствует человеку, которого сама же и подставила!

На душе стало еще противнее. И чтобы как-то избавиться от неприятного осадка, она погладила Денисова по руке и виновато улыбнулась.

— Не сердись на Никиту! Я ведь сама берегов не знала, пока из профессии не ушла. А теперь понимаю, изуродовать и даже убить можно не только ножом, но и словом. Даже негодяй прежде всего человек! У него семья есть. Мать, жена, дети…

— Да не в семьях дело! — отмахнулся Игорь. — Я с женой давно не живу, и у Томы был полный раздрай. Муж ее — тюфяк, рохля! Пьет не просыхая! Его в проектный институт Тома затолкала. Больше нигде не брали на работу!

Игорь наполнил рюмку водкой, залпом ее осушил и кисло улыбнулся.

— Меня вызывали к следователю по поводу Тамары. Мол, чего смылся, когда узнал, что любовницу убили? А что было делать? У меня инвесторы из Москвы в гостинице сидели на рюкзаках! Я эту рыбалку месяц назад организовал и оплатил. Ждали, когда лед окрепнет, чтобы на аэросанях до места добраться. Там же сто километров по водохранилищу в самые горы. Был у нас с собой спутниковой телефон для экстренной связи. Но и он в метель практически не работал.

— Тоже заподозрили в убийстве? — спросила Юля.

— Может, и заподозрили! — вздохнул Денисов. — Но больше опера из УБЭП вопросы задавали. Дескать, неизвестно ли мне происхождение денег, которые обнаружили в Тамарином сейфе. Так я им и сказал, если б даже было известно. Но я в ее дела не лез, в служебный сейф не заглядывал. Говорят, что взятки брала по-крупному, но и мелочью не гнушалась. Со мной по этому поводу не делилась. Она семью из бедности вытащила, а что взамен получила? Ревность и пьянство мужика, да дочь — непутевую деваху, что замужем побывала, а ума не нажила.

— Вот никогда бы не подумала, — тихо проговорила Юля. — Тамара такой красавицей была. Умная, уверенная, жесткая.

— Ей просто хотелось жить! Нормально, по-человечески! — Денисов словно не расслышал, что произнесла Юля. В его голосе сквозила такая лютая тоска, что на мгновение ей стало за него страшно. — Чтобы любили, понимали, ценили, но не за деньги. Только ее, кроме меня, никто не любил. Помню, как она сказала: «Вот куплю во Франции замок или хоть в аренду сниму, пошью себе мантию из алого бархата, оторочу горностаем, а потом закажу портрет во весь рост со скипетром и державой. Тогда и умирать можно!» Знаешь, она и правда свой портрет недавно заказала. И даже несколько раз позировала художнику. Но в тот вечер была у меня. Я уговаривал, куда, мол, в такой мороз поедешь? Останься! Но она не послушала…

Денисов склонил голову и быстро провел ладонью по лицу, словно смахнул слезы.

— И что из того получилось? Ни замка, ни горностая, ни портрета.

Он шмыгнул носом и принялся быстро доедать рыбу, не заметив, как внезапно сузились глаза Юли.

— А кому Тамара заказала портрет?

— Понятия не имею, — пожал плечами Денисов. — Она мимоходом об этом сказала, а я не поинтересовался!

— Ясно! — кивнула Юля, постаравшись не выдать своего разочарования.

Она оглянулась и подняла руку, подзывая официанта.

Денисов вяло улыбнулся:

— Прости, разболтался, рассиропился, а у тебя и своих проблем навалом.

— При чем тут мои проблемы? Главное, ты выговорился!

— Спасибо тебе!

Денисов не глядя сунул в папку со счетом тысячу рублей и торопливо простился. Юля проводила его взглядом, затем достала из сумочки телефон и набрала номер Никиты.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщил робот.

— Кто бы сомневался! — Она со злостью нажала на кнопку отмены вызова. — Легче до небес достучаться!

Информация о том, что Чупилова заказала портрет у неизвестного художника и даже несколько раз позировала ему, привела ее в невероятное возбуждение. Юля искренне жаждала обсудить с Никитой новые обстоятельства. Отсутствие верного товарища невероятно ее раздражало, хотя и знала прекрасно, что Шмелев готовил информационную бомбу. И либо, отключив сотовый, писал статью именно в тот момент, когда остальные журналисты только-только должны были получить вожделенную информацию, либо, что было вероятнее всего, приятно проводил время в обществе племянницы Миронова.

К несчастью, он абсолютно игнорировал намеки, что Женя — худший вариант из того сонма девиц, с которыми он встречался после того, как расстался с Юлей. И это бесило ее не меньше, чем инсинуации следствия в отношении Валерия.

В итоге она написала гневные сообщения на все аккаунты Шмелева в социальных сетях, но ответа не последовало. И тогда скрепя сердце она позвонила Миронову.

— Даже так? — произнес майор задумчиво. — Говоришь, Чупилова художнику позировала? А Сотникова встречалась с Кречинским в воскресенье? И даже гонорар заранее заплатила? Триста тысяч? Ничего себе! Что там за портрет интересно? Во всю стену?

— Понятия не имею! — огрызнулась Юля. — Нет у меня возможности на портреты любоваться. Но тебе стоило бы наведаться к Кречинскому в мастерскую и посмотреть, что за шедевры он там малюет, а после мне снимки на телефон скинуть.

— Зачем они тебе? — тут же заподозрил неладное Миронов. — Опять суешь свой нос, куда не следует?

— Невозможный ты человек, Кирилл! — парировала Юля. — Тебе что сосной об сову, что совой об сосну! Лезешь с нравоучениями, подозреваешь в дурных намерениях! Нет чтобы поблагодарить за ценную информацию!

— Благодарю! — строго сказал Миронов и добавил совсем уж официально: — Вы нам очень помогли, Юлия Владимировна! — и мигом отключился.

— Свинья! — прошипела Юля и, подхватив сумку, поспешила к машине. До пресс-конференции оставалось совсем немного.

Незадолго до обеденного перерыва Веру неожиданно вызвали к главному редактору. Петр Петрович, который поутру радостно потирал ладони и называл Веру «голуба моя», с порога встретил ее гневными воплями и угрозами выгнать к чертовой матери с волчьим билетом. Вера кое-как пробилась сквозь поток нецензурной ругани и выяснила, что Быстрова отозвала платежи за рекламу, и теперь он должен их или компенсировать из своей зарплаты, или уволить Веру немедленно. По закону она должна, конечно, отработать две недели, но только в отделе информации.

— А если я не напишу заявление? — Вера молниеносно встала на дыбы. — Или обращусь в Трудовую инспекцию?

— Тогда вылетишь по статье! — Редактор вытер лоб платком и откинулся на спинку кресла. — За то, что по твоей милости газета потеряла крутые бабки. И, не дай бог, Беликов обратится в суд с заявлением о клевете! По гроб жизни не рассчитаешься!

На следующий день на редакционной планерке ответственный секретарь намеренно обошла Веру взглядом и сообщила, что Быстрова созвала журналистов на пресс-конференцию, но никого из газеты не пригласила, и поэтому, надо полагать, камня на камне не оставит от статьи, за которую уже потребовала почти неподъемную сатисфакцию. Вера всю планерку просидела с непроницаемым лицом, на косые взгляды коллег не реагировала и с совещания удалилась гордой поступью. Но, несмотря на браваду и пафос, связываться с Быстровой в открытом бою Вера не отважилась бы ни за какие коврижки. Естественно, она понимала, что Юлия не оставит без внимания мерзкий наезд на супруга, но не рассчитывала, что та нанесет ответный, столь сокрушительный удар.

Ближе к вечеру она получила еще одно доказательство того, что взять деньги у Сотниковой ее заставили бесы, а черная полоса в жизни медленно, но верно затягивается петлей вокруг шеи. Шельма Быстрова не просто вывернулась из, казалось бы, безвыходной ситуации, но ловко перенаправила стрелы в сторону Кречинского. И этот второй, уже упреждающий удар был настолько мощным и непредсказуемым, что ввел Веру в состояние клинча.

На совещании в городской администрации, где долго и нудно обсуждали проблемы отопительного сезона, журналистка с местного телеканала в деталях передала Вере заявления Быстровой на пресс-конференции. Оторопевшая Вера нашла в себе силы презрительно скривить губы:

— Господи, Алка, ты что, не знаешь Быстрову? Она ведь рвет и мечет, чтобы прикрыть задницу мужа. Всегда говорила, что Юлька — аферистка. Готова обвинить весь белый свет, когда запахло жареным.

— Ну да, ну да! — согласно закивала журналистка, но в ее глазах читалась откровенная усмешка. Алка, востроносая, похожая на лисичку, прекрасно знала Быстрову и доверяла ее словам несравнимо больше, нежели Вериным. Да и подсела она к Гавриловой лишь для того, чтобы насладиться ее испугом.

Весь брифинг Вера, обездвиженная ужасным известием, просидела каменным изваянием. Господи боже! Куда вляпался ее благоверный, определенно по пьяному делу и собственному разгильдяйству?

На трибуне заместитель главы администрации горестно вещал о скудости бюджета, прорывах теплосетей, долгах населения и неожиданно холодной зиме. Но в этот раз Вера не задала ни одного вопроса. И стоило мероприятию завершиться, бросилась к выходу, расталкивая пенсионеров из совета ветеранов, единственных, кто эмоционально высказывался и задавал неудобные вопросы по поводу грядущего повышения тарифов.

Она на ходу запахнула шубейку, обмотала шею шарфом и нахлобучила шляпку. На улице поймала такси и поехала домой. На светофорах ворчала на водителя, что машина едва ползет по дороге. Таксист не реагировал. Вера распалялась все больше. Наконец водитель, крепкий мужичок лет сорока, притормозил на обочине и велел ей выметаться из салона. Вера воспротивилась, таксист не трогался с места, дожидаясь, когда она покинет машину. Время поджимало, и она, скрипя зубами, извинилась. До семнадцатичасового выпуска местных теленовостей оставались считаные минуты.

В квартиру она влетела красная, злая, запыхавшаяся. Не раздеваясь и не снимая обуви, рухнула на диван в гостиной и уже из последних сил нажала кнопку на пульте. Тотчас вспыхнул экран, и на нем высветилось лицо врагини.

— Нет никаких оснований обвинять нас в трагической смерти Марии Сотниковой! — Юлия Быстрова бесстрастно смотрела в объективы телекамер. И лишь едва заметный прищур выдавал ее злость. — Мы оказались в поле зрения правоохранительных органов по той причине, что Сотникова позвонила нам незадолго до смерти. Других доказательств нашей вины нет, следствие топчется на месте. А в городе, как известно, с недавних пор орудует маньяк. Пострадали, по неточной пока информации, пять женщин, Сотникова — шестая, но полиция никак эти факты не комментирует, количество потерпевших хранит в тайне. Создается впечатление, что им нужно поскорее возложить сакральную жертву на алтарь правосудия. А на роль ритуального барашка определили моего мужа. Но, замечу, в трех случаях из шести нападений на несчастных женщин у моего мужа твердое алиби. Он не просто отсутствовал в городе, а пребывал за границей, что подтверждается регистрационными службами авиакомпаний.

Камера взяла лицо Валерия крупным планом. Он скупо усмехнулся:

— Поверьте, мне хватило бы ума отвезти труп подальше, а не оставлять его чуть ли не под своими окнами.

Объектив камеры переместился на Виктора Сахно. Журналист сверкнул золотыми коронками и недоверчиво хмыкнул.

— Источники утверждают, что в воскресенье утром между вами и Сотниковой произошел серьезный конфликт, чуть ли не драка в косметическом салоне? Как вы это объясните?

— Виктор, мой совет: не нужно столь наивно доверять тем самым источникам, — язвительно заметила Юля. — Имеется достоверная информация, что мадам Гаврилова получила авансом крупную сумму денег от Сотниковой незадолго до ее гибели. И не кажется ли вам странным, господа журналисты, что в мгновение ока на нас вылился ушат грязи? К тому же госпожа Сотникова одновременно заказала портрет Владимиру Кречинскому — супругу госпожи Гавриловой, и в воскресенье вечером приезжала к нему позировать. Думаю, ни для кого не секрет, что художественная мастерская господина Кречинского находится практически напротив нашего дома. А теперь подумайте, судари и сударыни, кому собиралась нанести визит покойная госпожа Сотникова? Вы верите, что она хотела сразить свежим маникюром и красивой прической своих злейших конкурентов? Или все-таки намеревалась позировать человеку, которому заплатила за свой портрет триста тысяч рублей? Или не только за портрет?

Легкий гул пронесся по кабинету Валерия Беликова, где за длинным столом для совещаний Юля рассадила журналистов. Камера показала возбужденные лица Вериных коллег. Сумма гонорара их явно впечатлила.

Вера сжала в бессилии кулаки, выругалась и бросилась к выходу. Ее трясло от ярости и страха. А вдогонку летели и жалили, как осы, слова Юлии:

— Это вопросы, на которые, я полагаю, Кречинский и Гаврилова должны ответить следствию. Я сообщила факты, их легко проверить. А уж выводы сделаете сами, в этом вы — мастера…

К моменту, когда Вера добралась до дома, где располагалась мастерская мужа, она буквально дымилась от гнева. Волосы слиплись от пота, шляпка сползла на затылок. Лицо приобрело свекольный оттенок. Вера тяжело и быстро дышала и рывком расстегнула два верхних крючка на шубе. Таксист поглядывал на нее с опаской и осторожно принюхивался. Вероятно, полагал, что тетка пьяная в дугу и, не дай бог, заблюет весь салон.

Вера сунула ему сотню, ровно половину того, что вышло по счетчику, но водитель не стал спорить и быстренько уехал. Она ступила на тротуар, покрытый толстым слоем льда. Сделала несколько робких шагов, и тут ноги разъехались. Женщина, стараясь удержать равновесие, беспорядочно замахала руками, опасно отклонилась назад и со всей силы приземлилась на копчик. Сердце зашлось от боли. Она на миг потеряла способность соображать, но затем с трудом перевалилась на бок, встала на четвереньки и еле-еле поднялась на ноги. Подобрав отлетевшую в сугроб сумку, выругалась от обиды и злости и заковыляла к подъезду, попеременно хватаясь то за спину, то за сердце.

К счастью, лифт не пришлось долго ждать. Вера вошла в пустую кабину и тут уж дала волю слезам, когда разглядела, в какое безобразие превратились новые колготки. Но на выходе собралась в кулак, стиснула зубы и с решительным видом подошла к мастерской. Повернув ключ в замке, открыла дверь, готовая к чему угодно, но только не к тому зрелищу, которое открылось ее взору.

Владимир, ее ненаглядный супруг, почти бездыханный валялся навзничь на полу, разбросав руки и ноги. Старая майка была задрана на груди, штаны приспущены до колен. А на этом бесчувственном теле восседала полуголая Лидочка, которая ритмично подпрыгивала и в такт движениям повторяла:

— Давай, ну, давай же, мой дорогой! Мой Мастер! Еще! Еще! А-а-а-ах! А-а-а-ах!

Глаза Лидочки были закрыты, на лице расплылось блаженство, поэтому она не заметила появления Веры.

Но та мигом определила, что в процессе совокупления супруг участвовал лишь физиологически, явно не сознавая, как ему подфартило. Судя по валявшимся повсюду бутылкам, муж пребывал в запое с того дня, когда Вера на радостях от удачной сделки с Сотниковой купила ему бутылку водки и чуть позже выгнала из дома. Но ей и в дурном сне не могло присниться, что поить Владимира будет соперница, да еще какая! Лидочка! Моль серая! Опарыш бледный! Пустоголовая Барби в розовых тряпках!

Вера, стараясь не шуметь, опустила сумку на пол и подхватила швабру, стоявшую в углу. Издав боевой клич, точно пику, вскинула орудие возмездия и ринулась в атаку.

Далее она действовала, как бравый казак в схватке с янычарами. Швабра точно вписалась между лопаток соперницы, затем наотмашь ударила вдоль спины. Лидочка взвизгнула, свалилась на бок и попыталась отбиться от Веры ногами. Та вмазала ей грязной тряпкой по физиономии. Лидочка отреагировала броском снизу, ловко ухватила неуклюжую супротивницу за шарф, вмиг повалила на пол и завела правую руку за спину с такой силой, что затрещали швы на рукаве. Очки Веры, прощально звякнув, отлетели к стене.

— Лахудра! — вопила Вера. — Шалава! Дрянь! Я тебе устрою сексодром! Я тебе покажу, как чужих мужиков расходовать!

Она кряхтела, брыкалась, только сбросить упитанную Лидочку не удавалось. Из глаз брызнули слезы ярости, но напрасно, захват не ослабевал.

— Посмотрим, кто еще кому покажет! — пыхтела Лидочка в ухо, коленом прижимая законную супругу к грязным половицам. — А Володя мой, поняла? Любовь у нас, любовь! А тебя он бросит, страхолюдина! Тебя же лошади на улице пугаются! Кикимора болотная! Жаба!

Вера в бессилии била ногами, колотила кулаком по полу и грязно ругалась. Когда же она попыталась подняться, Лидочка снова так вывернула руку, что Вера закричала вне себя от боли:

— Пусти, падла!

— Сама падла! — гаркнула Лидочка.

И на долю секунды ослабила хватку. Вера, красная от натуги и унижения, каким-то чудом вывернулась, выбросила усиленный кольцами кулак резко вперед и, как кастетом, вмазала Лидочке в нос. Соперница дико взвизгнула, прижала ладони к лицу. Тонкие струйки крови потекли между пальцами. Чтобы не дать ей опомниться, Вера схватила Лидочку за волосы, приложила головой о пол, и пока та слабо трепыхалась в ее руках, с трудом, но поднялась на ноги.

Все вокруг затянуло туманом, комната качалась, как баркас на волнах, пол уходил из-под ног. Неудивительно, что Лидочка молниеносно пришла в себя, повалила Веру на диван и принялась наносить кулаком беспорядочные удары, но шуба противостояла им, как бронежилет.

Вера опять изловчилась и чисто, как в голливудском боевике, отбросила обидчицу ногами. Та сбила стул и проехалась спиной по полу, уронила на себя подрамники и задела стол. Вера в два счета, словно боевой алабай, настигла неприятеля и уселась на Лидочку верхом. Та вцепилась ей в лицо окровавленными пальцами. И противницы покатились, визжа и царапаясь, круша, давя и ломая, словно дорожный каток, то, что еще не успело превратиться в хлам. Пустые бутылки, банки с лаком и маслом, тюбики краски, коробка с пастельными мелками, рамы и подрамники со стуком, звоном и грохотом разлетались по всей мастерской. От сотрясания упали со стен несколько картин. Дородные воительницы раздавили их и не заметили, продолжая лупцевать и тузить друг друга, но уже без прежнего энтузиазма — обе изрядно устали.

Наконец Лидочка, более молодая и подвижная, вскочила на ноги, отвесила Вере изрядный пинок по ребрам и, подхватив одежду, что валялась на диване, стремглав бросилась в прихожую. Грохнула входная дверь…

Кряхтя и охая, Вера доползла до дивана, цепляясь за него, с трудом привела себя в вертикальное положение и обвела разгромленную мастерскую мутным взглядом. Дорогой супруг, известный в области художник, выходец из народа Владимир Кречинский, валялся у ее ног в той же позе, вывалив наружу весь срам, и громко храпел. Битва титанов не привела его в чувство, хотя жена и любовница в запале схватки не раз то перекатывались через любимого мужчину, то откровенно на нем топтались.

Вера подошла к настенному зеркалу. Даже без очков она разглядела огромный фонарь под левым глазом, глубокие царапины на лице, разбитую губу и синие отпечатки пальцев на шее. В какую-то секунду Лидочка чуть было ее не придушила.

Крючки на шубе были вырваны с мясом, воротник и рукав едва держались, красивая фетровая шапочка превратилась в измызганный кусок войлока, зато в руках остался клок белокурых волос, который Вера брезгливо стряхнула на пол.

За ее плечом в зеркале проступало расплывчатое цветовое пятно. Вера обернулась, близоруко прищурилась, и, не веря своим глазам, оттянула кончики век, чтобы сфокусировать взгляд. Увиденное поразило ее настолько, что в мгновение ока померк даже яркий образ Лидочки верхом на ее муже.

Вера охнула и чуть ли не уткнулась носом в полотно. Валькирии, где-то более, где-то менее прописанные, где-то лишь слегка набросанные карандашом, возлежали в вольных позах на медвежьих шкурах в диковинных интерьерах. Легкие доспехи едва прикрывали мясистые бедра, пышные груди рвались на свободу из-под кольчуг. Но эти детали эпического полотна вряд ли удивили бы Веру, не будь одна из валькирий на переднем плане катастрофически похожа на Тамару Чупилову. А из-за ее плеча проступало еще одно знакомое лицо — Марии Сотниковой. Вернее, пока набросок, но надо отдать должное Кречинскому, сходство было потрясающим. Остальные детали были лишь намечены карандашом, что косвенно подтверждало заявление Быстровой: Мария Ефимовна Сотникова вполне могла направляться на встречу с Владимиром Кречинским, чтобы позировать ему для будущей картины.

— Господи боже мой! — прошептала Вера и с ужасом посмотрела на блаженно похрапывавшего мужа.

В виновность Беликова Кирилл Миронов не верил. Не тем человеком был Валерий, чтобы мимоходом зарезать женщину и затем спокойно прийти домой, пить с женой чай и смотреть телевизор. Но полчаса назад ему позвонил на служебный телефон Навоев и сообщил, что у него объявился ценный свидетель, которого он желал бы допросить в присутствии Миронова. Это известие Кирилла насторожило. В голосе Навоева сквозило торжество, что означало: нашлись доказательства не в пользу Беликова, и следователь решил продемонстрировать майору свое превосходство.

Припарковав машину возле Следственного управления, Кирилл быстро поднялся на второй этаж, открыл дверь в кабинет Навоева и выхватил взглядом благообразного старичка с усами, торчавшими, как у Сальвадора Дали. Одет свидетель был в кожаную куртку с меховым воротником и камуфляжные штаны, заправленные в сапоги «аляски». Одной рукой он удерживал на колене шапку-ушанку с эмблемой внутренних войск, другой — большую фаянсовую кружку с чаем, который с удовольствием потягивал. На столе валялись несколько конфетных фантиков.

— Заходи, майор, заходи! — обрадовался Навоев. — Как раз тут интересный разговор намечается. Это Сергей Сергеевич Рындин. Угадай, кем он работает?

Старичок приосанился, а Кирилл напрягся.

— В гадалках не числюсь, но сдается мне, что Сергей Сергеевич — консьерж дома, рядом с которым обнаружили труп Сотниковой. Мои опера безуспешно пытались отыскать его после дежурства.

Навоев поморщился. Сюрприза не получилось. А Кирилл мысленно добавил себе очко в негласном соревновании угрозыска со Следственным комитетом.

Дедок оживился и согласно кивнул:

— Это вы правильно заметили: того самого дома, подле которого убитую дамочку нашли! Только я об убийстве ничего не знал. С дежурства в шесть утра ушел, чтоб на электричку успеть. К брату ездил в деревню. Занемог он немного. Со сменщиками договорился, что подежурят за меня. А в город вернулся, смотрю, ешкин кот, тут такое творится! Весь дом гудит, мол, Валерия Яковлевича подозревают в преступлении. Я всю ночь размышлял, не спал и решил выполнить свой гражданский долг! Отдежурил сутки и — сюда! — Старик вернул кружку на стол и приосанился. — Вы не думайте, мы Валерия Яковлевича очень уважаем. И жена его, Юлия Владимировна, нашему дому завсегда помогает. Они люди сурьезные, влиятельные, мигом все дела решают. К примеру, засорился у нас стояк в подъезде аккурат под Новый год, так Юленька коммунальщиков мигом за шкирку взяла…

— Давайте про стояк чуть позже! — поморщился Навоев. — Вы ж не о том хотели сообщить, когда позвонили мне? Скажите, в тот вечер, когда убили женщину во дворе, Беликов и Быстрова выходили из дома?

Сергей Сергеевич степенно расправил усы, задумался на мгновение и вдруг расплылся в улыбке.

— Как не выходили? Еще как выходили! Первой Юленька вышла, за ней вскорости муж выбежал. Мимо поста пролетел, как оглашенный. И вернулись в том же порядке. Юленька за лицо держалась. Щека красная, волосы лохматые… Следом Валерий Яковлевич заскочил, злющий, как тысяча чертей. Затем они лифт вызвали, и, похоже, Валерий Яковлевич Юленьку за что-то отчитывал. После они к себе на этаж поднялись и больше не выходили. Тут я ручаюсь.

— Сколько они отсутствовали? — быстро спросил Кирилл.

— Недолго совсем. От силы минут пятнадцать-двадцать, если с того момента как Юлия Владимировна вышла, а затем они с Валерием Яковлевичем вернулись.

— А шум, крики с улицы слышали? — Навоев в упор уставился на старика. — Вот не поверю, что вас любопытство не заело, куда ж они так стремительно помчались?

— Были крики, вроде бабы орали! Да мне что с того? Я за порядком в подъезде наблюдаю, а что на улице делается, меня не касается!

— И во сколько это произошло? Можете точно время назвать? — продолжал допытываться Навоев.

— Могу, — пожал плечами Рындин. — Программа «Время» закончилась, и после рекламы сериал вечерний начался. Значит, часов в десять они выскочили и где-то вскорости заскочили назад.

Миронов и Навоев быстро переглянулись, а Кирилл подумал, что четверть часа и даже двадцать минут — не тот промежуток времени, чтобы успеть добежать до машины Сотниковой, нанести ей четыре удара в сердце, оттащить убитую метров за пятнадцать, располосовать ей лицо и вернуться в подъезд. Это обстоятельство несколько улучшило его настроение. А Рындин тем временем придвинул чашку к Навоеву:

— Товарищ начальник, плесни еще чайку! У меня от серьезных разговоров в горле сохнет.

Навоев раздраженно схватил чайник и подлил в кружку кипятка. Рындин с довольным видом вытащил из кармана карамельку, сунул в рот и смачно захрустел ею.

— Скажите, Сергей Сергеевич, а как Быстрова и Беликов выглядели, когда вернулись? — спросил Кирилл. — Может, в руках что-то держали? Или одежда у них была в беспорядке? Или заляпана чем-то?

— Юленька в халате вышла. В белом, до пола, махровом. А поверх него курточка меховая, тоже светленькая, — с готовностью сообщил старик. — Валерий Яковлевич был в пуховике. Пуховик у него желтый, типа «вырви глаз». Такие далеко видать! Халат у Юленьки, конечно, мокрый был, словно она в снегу валялась, но без пятен каких, как и куртка у Валерия Яковлевича.

— Ну а в руках? В руках у них что-то было? — нетерпеливо уточнил Навоев.

Сергей Сергеевич шумно отхлебнул из чашки и покачал головой.

— Врать не буду! Ни у Юленьки, ни у Валерия ничего в руках не было! — глаза его сверкнули. — Но это ж ничего не значит, товарищ начальник! Ей-богу, они эту бабу прикончили. Больше некому!

«Ничего не было», — записал Навоев в протокол и поднял взгляд на деда:

— Спасибо, Сергей Сергеевич, за бесценную информацию, но не будем заранее кого-то обвинять. Пусть этим займется суд! Подпишите вот тут и тут! А здесь: «С моих слов записано верно», и еще раз распишитесь.

Старик вытащил из-за пазухи очки, нацепил их на нос, внимательно просмотрел протокол и лишь затем поставил витиеватую подпись с шикарным росчерком.

— Сергей Сергеевич! Скажите честно, не для протокола, с чего вдруг вы решили, что Беликов и Быстрова — убийцы? — поинтересовался Миронов. — Они ведь, сами сказали, приличные люди, стояк вон заставили коммунальщиков прочистить! И подарки небось по праздникам дарили? И здороваться не забывали? Отчего так быстро мнение о них поменяли?

Елейность слетела с Рындина молниеносно. Он прищурился и с неожиданной злостью выкрикнул:

— А кому, кроме них, буржуев проклятых, это надобно? Они кровь народную пьют, да на наших бедах жируют. Юлька — та еще фря! Шубы, как перчатки, меняет. У Валерки-упыря вторая машина за год. И Юлька, одну не успеет разбить, смотришь, уже на новой ездит. А я, старший прапорщик, тридцать лет по северам, на старости лет им двери открываю да в пояс кланяюсь.

— Так не кланяйтесь! — буркнул Кирилл. — Кто вас заставляет? Небось военную пенсию получаете? Да еще с северными надбавками!

— А ты мою пенсию не считай! — вызверился старик. — Я ее честно заслужил. И таких иродов в лагерях повидал, что вам и не снилось! У меня чутье на них! Я любого жулика за версту определю! Молод еще мне указывать! Все по закону должно быть! По честности!

— Брейк, брейк! По углам, джентльмены! — вмешался Навоев и подал старику пропуск. — Спасибо, Сергей Сергеевич. Если что-то еще вспомните, непременно позвоните мне.

— Ой, старый маразматик! — Рындин шлепнул себя по лбу. — Я ж про платок совсем забыл.

И достал из пакета, что стоял возле ног, бумажный сверток и подал его Навоеву.

— Что это? — опешил капитан и развернул бумагу.

— Как я понимаю, тот самый павловопосадский платок, который, по словам племянника, принадлежал Сотниковой. Его как раз не нашли на месте преступления, — сказал Кирилл.

— Похоже! — согласился Навоев и развернул платок. — Смотри, пятен крови нет, не порван и по виду новенький! — и перевел взгляд на Рындина. — Что ж вы сразу о платке не сказали! Где вы его нашли и когда?

Старик насторожился:

— Когда? Да вскорости и нашел! Вышел покурить, значится! Смотрю, в паре метров от подъезда в снегу тряпка яркая валяется. Подобрал ее, а это шаленка расписная! В снегу вся, но целая! Думаю, чего ей пропадать, дай лучше бабке своей подарю!

— Что-нибудь подозрительное заметили в это время? — быстро спросил Навоев.

— Нет! — пожал плечами дед. — Тихо было, снег шел. Народу — никого!

— А машины чужие? Может, звуки странные?

— Не, звуки я бы запомнил, а насчет машин… Так их снегом завалило. Как понять, где свои, где чужие?

— С чего вдруг шаленку решили вернуть? — поинтересовался Миронов.

— А с того, что по закону привык жить! — снова ощетинился старик. — Чужое руки жжет! Да и что ж я, думаете, бабке новую шаль не в состоянии купить?

Навоев снова посмотрел на платок:

— А зачем постирали его и погладили?

— То бабка моя! Говорит, как такое непотребство нести в полицию? Вот и застирала!

— Ну, спасибо бабке! — скривился Навоев. — Теперь от платка пользы ноль целых и ноль десятых!

— Попробуй все-таки, отдай криминалистам, вдруг обнаружат биоследы, — сказал Кирилл.

— Какое там! — вздохнул капитан. — Разве что бабкины! — И недовольно посмотрел на деда. — Вы еще здесь? Я же подписал пропуск!

Рындин строго посмотрел на Кирилла, сгреб в руку фантики со стола и, важно кивнув, вышел. Навоев перевел взгляд на Миронова.

— Ну, что скажешь?

— Ясно, как божий день, в руках у них ничего не было! — ответил Кирилл.

— Ой, я тебя умоляю! — поморщился Навоев. — Заточка или шило, которым порешили Сотникову, легко в кармане помещается.

— Илья, ты разве не сам в протоколе записал? Быстрова вышла в белом халатике. А Беликов — в желтой куртке. Неужто они, как последние кретины, пошли валить Сотникову, не понимая, что на них кровища брызнет? Брось! Я их сто лет знаю и в безголовости никогда не подозревал. Второе, Сотникову убили возле машины, а не возле подъезда. Это очевидно! Вот скажи, успел бы Беликов за столь короткий промежуток времени совершить массу действий, чтобы прикончить Сотникову, оттащить ее труп и в чистом пуховике вернуться в подъезд?

Навоев сладко потянулся:

— Если честно, Кирилл, ты так переживаешь потому, что Быстрова твоя подруга?

— Иди в пень! — рассердился Кирилл.

— Ну-ну! — Капитан язвительно усмехнулся. — У меня, кстати, день откровений сегодня! С утра побывала некая Воронина, администратор салона красоты, который по случаю прикупил Беликов. И она без утайки поведала, что Сотникова в воскресенье устроила дебош в салоне, кидалась на Быстрову и Беликова. Едва до драки не дошло. Вдобавок сегодня с утра газетку местную принесли, где ту же ссору в красочных подробностях некая Гаврилова описывает. Это уже не хухры-мухры!

— Гаврилова, если не знаешь, редкостная дрянь! Стопроцентно чей-то заказ отрабатывает! Сейчас столько желающих найдется бизнес Беликова под себя подмять, мама, не горюй! Так что, смотри, как бы эти хухры-мухры тебя в тупичок не завели! — сказал Кирилл.

— Меня вчера уже в прокуратуру вызывали! — насупился Навоев. — На четыре эпизода у Беликова чистое алиби, кроме двух последних. А в первом случае он вообще на дне рождения товарища был. Представляешь, кто его товарищ? Городской прокурор!

— Я тебя предупреждал. Они очень непростые люди, со связями. Да и не верю я в их причастность. Вот скажи, зачем Беликову на баб нападать, уродовать их? У него жена есть — уникальная красавица! Насчет секса у них все в порядке! К тому же у нее чутье на всякие мерзости! Она первой раскусила бы Беликова!

— Тогда кто? — взвился Навоев. — Нет ни одного реального подозреваемого. В психушках побегов не было, все известные психи на учете. А неизвестные… Кто реально знает, сколько их? Если это и правда маньяк, мы никогда его не найдем, помяни мое слово!

— Пораженческие у тебя настроения, капитан! — усмехнулся Миронов. — Знаешь, сколько раз меня на ковер к прокурору таскали? Пальцев на руках и ногах не хватит сосчитать! Ничего, выжил и закалился! И ты закаляйся!

— А ты меня не учи! И без того ученый! — усмехнулся Навоев. — Я лучше попрошу, чтобы тебя от дела отстранили. Личный интерес, и все такое… Ну, ты меня понимаешь?

— Да делай что хочешь! — отмахнулся Кирилл и вышел.

Настроение было пакостным. Он быстро покинул здание, вышел на улицу и, закурив, с тоской подумал, что Навоев его переиграл. Впрочем, сдаваться было рано. И он тут же в этом убедился. Позвонила Юля и с сердитыми нотками в голосе сообщила о своем открытии. Информация была интересной и обнадеживающей, но Кирилл не подал виду, что, несомненно, его обрадовали не только новые обстоятельства, но и тот факт, что Юля обратилась к нему за помощью.

Повеселевший, обретший вновь уверенность, Кирилл сел в машину и отправился к криминалистам.

Дмитрича он застал в кабинете. Эксперт-криминалист обедал, расставив на столе судки с домашней едой, и не обращал внимания на разложенные по столу снимки мумифицированного трупа бомжа, недавно обнаруженного в колодце теплотрассы. Но при виде Кирилла Дмитрич поморщился.

— Поесть спокойно не дают! — проворчал он. — С утра начальник угрозыска задрал воплями, затем Навоев полчаса бился в истерике. Сейчас ты вот! Хочешь котлетку?

— Нет, спасибо! — отказался Кирилл. — Мне бы про краску узнать!

— Официальное заключение только завтра. У меня жмур на очереди, — Дмитрич кивнул на фотографии. — Справку следователю нужно к вечеру написать, а у меня и конь не валялся!

— Не надо мне заключения. Завтра Навоеву отдашь. Ты мне на словах объясни, только проще и понятнее.

Узнав, что писать ничего не придется, Дмитрич повеселел.

— Ну что тебе сказать, солнце мое? — почесал он в затылке. — Как я уже говорил, в ранах обнаружены мельчайшие следы краски из растительных компонентов и так называемого «тройника» для масляной живописи — льняного масла, даммарного лака и пинена.

— Чего-чего? — не понял Кирилл.

— Пинен! Разбавитель для лака. По сути, хорошо очищенный скипидар. А еще волосок животного происхождения. Судя по структуре — пушного зверька. Полагаю, беличий или колонковый. Причем он тоже изрядно в краске испачкан.

— Кисточка? — предположил Кирилл.

— Молодец, возьми с полки пирожок. Так что, майор, ищи-ка ты ножичек в художественных мастерских. Заметь, краску обнаружили лишь в ранах Чупиловой, причем прижизненных. У Сотниковой порезы чистые, но посмертные, и не факт, что нож другой. Может, его просто отмыли. У предыдущих жертв в ранах краска тоже не обнаружена, но там, вероятно, медики нам подкузьмили, успели их обработать. Поэтому, если найдешь злодея, не забудь изъять образцы его художеств, чтобы было с чем сравнить.

— Само собой! Не забуду! — пообещал Кирилл. — Но обещаю, на этом мероприятии ты непременно будешь присутствовать!

Район новостроек Шмелеву был практически незнаком. Еще недавно тут все гремело, стучало, лязгали механизмы, сигналили подъемные краны, орали прорабы, и клубилась тучами пыль. Теперь жильцы заселяли новые высотки, дети под присмотром мам и бабушек осваивали детские площадки, а собачники — небольшой парк, который каким-то чудом не удалось уничтожить при застройке микрорайона. Правда, нужный дом он нашел без труда и, что порадовало, не пришлось искать, куда поставить машину. Возле домов имелись огороженные стоянки.

В подъезд он вошел вслед за молодой парой с детской коляской. Не дожидаясь лифта, взбежал по лестнице на третий этаж и позвонил в квартиру, номер которой ему любезно сообщили по телефону.

Дверь открыли почти мгновенно, как будто хозяйка — девушка слегка за двадцать, темноволосая, изящная, с гладкой кожей, ухоженная и уверенная в себе — поджидала его на пороге. Даже одежда, на первый взгляд, вполне обычная для девушек этого возраста: черные легинсы и длинная белая майка с замысловатым рисунком, при ближайшем рассмотрении подтверждала, что куплена была не по случаю и не на распродаже дешевых брендов, а подбиралась со знанием дела. К тому же девушка была чертовски хороша и бесспорно об этом знала. На секунду Никите показалось, что он встречал ее раньше. Скорее всего, в ночном клубе или на модной вечеринке, только не мог вспомнить, где именно и когда.

— Я — Никита! — сказал он. — А вы, надеюсь, Лаура?

— Лаура? — засмеялась девушка. — Это вам Ванюха сказал? Пусть будет Лаура. А то, согласитесь, Лара слишком простенько звучит!

— Хорошо! — улыбнулся Никита. — А меня зовите… Да как угодно зовите. Можно даже свистеть, я на все откликаюсь.

Лаура снова рассмеялась. Смех был приятным, негромким, без намека на вульгарность, да и смотреть на нее было сплошным удовольствием.

— Правда? Как интересно! И на «ты» можно? — весело спросила она и иронично прищурилась, мол, пусть ты и крутой журналист, но и я себе цену знаю.

— Конечно! — немедленно согласился Никита. — К чему церемонии?

— Ну и отлично. Хочешь чаю? Или покрепче чего? У меня вискарь есть! Ты пил когда-нибудь настоящий, причем самый лучший ирландский виски? «Tullamore dew» называется. В декабре по делам в Европу летала, вот и затарилась в дьюти-фри парой бутылок.

— Круто! — восхитился Никита. — Но чаю будет достаточно! Я за рулем! Ох, и холодно сегодня!

Никита поежился и улыбнулся.

Лаура улыбнулась в ответ:

— Пошли на кухню, зачем у порога стоять?

Он проследовал за ней, с любопытством озираясь по сторонам. Судя по всему, Лаура переехала в квартиру недавно. В углах громоздились коробки, огромные сумки с вещами, нераспакованная бытовая техника, панель большого телевизора, у двери на балкон валялся на спине огромный игрушечный медведь с пошлым розовым бантом на шее. Мебели практически не было. Лишь в открытую дверь спальни Никита разглядел несомненно дорогую двуспальную кровать.

На кухне имелись электроплита, большой холодильник и столик с парой стульев. На столе красовались крупные мандарины в прозрачном пакете, два мобильных телефона и планшетный компьютер. На подоконнике рядом с посудой громоздилась микроволновка, валялись рекламные буклеты агентства по устройству праздников, мебельных магазинов и визитки компании грузовых перевозок, но не было еще ни штор на окнах, ни красивых светильников.

— Хорошая квартира! — похвалил Никита. — И кухня большая, не то что моя — двоим не разойтись! Снимаешь?

— Нет! — пожала плечами Лаура и включила чайник. — Недавно купила. Родители помогли!

Через минуту получив свою кружку с чаем и, совсем неожиданно, большой бутерброд с бужениной и зеленью, Никита окончательно почувствовал себя в домашней обстановке и без всяких подходов перевел разговор в нужное русло.

— Иван рассказал мне об убийстве тетки! — сказал он, подпустив в голос и взгляд немного грусти. — Жуткое дело!

— Не говори! — Лаура присела напротив с такой же чашкой в руках. — Самое ужасное, когда понимаешь, что в тот момент, когда твой самый близкий человек погибал в муках, ты развлекался, занимался своими делами и ни сном ни духом не ведал, что происходит. Это страшно, поверь, не дай бог испытать такое!

Лаура вдруг поскучнела лицом, поставила чашку и отвернулась. Никита готов был дать голову на отсечение, что девушка пыталась скрыть слезы. Но, несмотря на ее привлекательность, Никита был настроен на другую волну, хотя, не будь Женьки, возможно, при благоприятном стечении обстоятельств он мог бы присмотреться и к Лауре…

— Сочувствую! — тихо сказал он. — Пойми, я очень хочу помочь Ивану! И, кроме того, маньяк еще бродит по нашим улицам и наверняка присматривает новую жертву. Его нужно остановить!

— Я все понимаю. — Лаура судорожно перевела дыхание. — Что ты хотел спросить?

— Да самую малость. Ваня рассказывал, что пару раз видел незнакомого мужчину возле коттеджа. А ты ничего странного не замечала?

Лаура нахмурилась. Сделала несколько глотков и отставила кружку.

— Сначала хотела сказать: «Нет!» и вдруг вспомнила. Видела одного, но не уверена, за Ванюшкой ли он следил или просто так стоял, из интереса. Я тут никого еще не знаю. Может, кто-то из соседей гулял с детьми или собакой… Иван, конечно, тогда в ударе был. Шарики надул, под балконом прыгал и медведя дурацкого в подарок притащил — вон, в комнате валяется. Зачем такого большого, не пойму… Я уже решила, в садик отдам или в детский дом. Ну, словом, тарарам на весь двор устроил. Но я на балкон не выходила. Горло болело, поэтому у окошка за спектаклем наблюдала.

Никита поднялся с места и выглянул в окно, из которого прекрасно просматривался двор.

— Долго он там простоял?

— Не помню! — с сожалением ответила Лаура. — Я мельком его отметила. Стоит себе человек и стоит. Мне-то какое дело? Ваня вскоре пришел, я его встретила и к окну больше не подходила. Ну то есть мы сразу помирились и, сам понимаешь…

И едва заметно покраснела. Как они мирились, было понятно без слов. Но Никиту такие подробности не интересовали.

— А утром он не слонялся во дворе?

Лаура пожала плечами:

— Мы проспали, очень спешили. Я села в свою машину, Ванюшка — в свою, и разъехались. А позже он мне на работу позвонил и сказал, что Мария Ефимовна погибла.

— А ты с ней встречалась?

— С теткой Ванюшкиной, что ли? Нет, не довелось! Слышала, что вредная была, своенравная! И Ванюшка говорил, что не время пока знакомиться! Ты подозреваешь, что его выслеживают и тоже могут убить? Точно? Ему грозит опасность?

— Чего ради его убивать? — поморщился Никита. — Скажи лучше, в котором часу ты того мужика видела?

Лаура нахмурилась и неуверенно произнесла:

— Ну, где-то около четырех, может, полпятого, темнеть начинало. Высокий, худой, в черном пуховике, капюшон на голове, поэтому лица не разглядела.

— Капюшон, значит? — задумчиво произнес Никита. — Все понятно! Спасибо тебе за чай! Пойду, прогуляюсь во дворе.

— Думаешь, там следы остались? — удивилась Лаура.

— Да какие следы, уже который день снег валит. Просто присмотрюсь, приброшу кое-что!

Подружка Ивана проводила Никиту до дверей и на прощание улыбнулась так искренне и так непринужденно сказала: «Пока!», как будто они и впрямь расставались ненадолго. Но у него вновь что-то щелкнуло в голове. Да, Лауру он определенно где-то видел, и, возможно, недавно, но при каких обстоятельствах, память воспроизводить отказывалась.

Никита вышел на лестничную площадку, оглянулся и смущенно спросил:

— Мы раньше нигде не пересекались?

Лаура пожала плечами:

— Определенно нет! У меня хорошая память на лица! Но, говорят, я похожа на актрису Анастасию Заворотнюк.

— Ну да, ну да! — кивнул Никита, хотя понятия не имел, что за актриса такая, и махнул рукой. — Все! Я пошел! Не поминай лихом!

Лаура рассмеялась и захлопнула дверь.

Во дворе было малолюдно. Пара дворников в оранжевых жилетках, да на детской площадке бабушка в синем пуховике и яркой шапочке с помпоном осторожно крутила карусельку, на которой сидела девочка лет трех в пестром комбинезоне и то смеялась, то звонко что-то щебетала.

Окна Лауры он определил сразу. Но девушка накинула куртку, вышла на балкон и даже махнула рукой в том направлении, где стоял незнакомец. Выходило, сразу за ограждением детской площадки. Никита направился к старушке.

— Здравствуйте, — вежливо сказал он.

— И тебе не хворать, — ответила старушка. — Потерял чего?

— Да как сказать… В прошлый понедельник вы, случайно, не видели тут молодого человека с огромным медведем? В смысле, с игрушкой? Он вон под теми окнами скакал! — махнул Никита в сторону дома.

Старушка поджала губы и окинула его подозрительным взглядом.

— А кто ты такой? С чего вдруг я должна тебе отвечать?

Пришлось вынимать из кармана красные корочки с надписью «Пресса» и пояснять, что выполняет редакционное задание.

Вид удостоверения старушку успокоил, и она презрительно хмыкнула:

— Видела я того придурка. Приехал на машине, поставил ее на стоянку, выволок медведя и давай прыгать под окнами. Недолго, правда, орал, песни и стишки выкрикивал. Из хлопушек стрелял, весь двор конфетти засыпал. Потом девица ему в окно ручкой махнула, ну он и помчался в подъезд.

— А после?

— Откуда я знаю, что после? Мы с Ниночкой ужинать пошли! — Старушка сняла рукавицу и коснулась внучкиной щеки. — Ох, совсем личико замерзло! Щеки, как ледяшки! Пошли, зайка, а то простудишься.

Внучка Ниночка вцепилась в поручни карусельки и завопила что было сил, но старушка ловко стащила девочку вниз и повела к дому. Никита бросился следом.

— А другого мужчину вы видели в тот день и в то же время? Рядом с площадкой? В черном пуховике с капюшоном?

— Никакого мужчины здесь не было. Только свои!

— Хорошо! — согласился Никита. — Свой мужчина там стоял? Возле площадки?

— Нет, милок, здесь только мы с Ниночкой гуляли, да две мамочки с колясками. Я бы сразу чужого приметила. Время сейчас такое, за детьми глаз да глаз нужен! Про придурка точно скажу: был, орал! А про второго, не обессудь! Никто из мужиков возле площадки не крутился и даже близко не подходил. Тут ведь, глянь, какие сугробы. Дворники замучились убирать! Кто ж в них добровольно полезет?

Никита не ответил, а старушка, подхватив внучку под мышки, занесла ее в подъезд.

Красивая девушка с иноземным именем Лаура продолжала стоять на балконе. Никита послал ей воздушный поцелуй, хотя на душе было гнусно и тоскливо.

«Все врут! — думал он по дороге домой. — Юлька соврала, что не общалась с Сотниковой. Иван соврал, что из-за высокого забора разглядел незнакомца. Лаура соврала, что видела во дворе мужика, который вроде бы наблюдал за Иваном. А был ли мальчик, наконец?»

Старушка, пожалуй, была единственной, кто сказал ему правду. Старушки всегда и все замечают, порой даже лишнее. И чем они старше, тем феноменальнее их способности!

В итоге у Никиты разболелась голова. Из приемника лилась абсолютно бессмысленная песенка с примитивной мелодией. В лучах фар встречных автомобилей бесновалась поземка. Он выключил приемник, но дурацкая мелодия продолжала звучать в ушах. Даже дома он никак не мог от нее отделаться. Не помогли ни контрастный душ, ни вкусный ужин, который приготовила Женя, ни горячие ласки под теплым одеялом. В конце концов Женя почувствовала, что мысли Никиты витают где-то далеко.

— О чем ты думаешь? — спросила она сердито. — Или мне не нужно было приходить?

— О Лауре думаю! — рассеянно ответил Никита и охнул от удара кулаком в плечо.

— Шмелев, ты совсем обнаглел? — возмутилась Женя. — А ничего, что я как бы рядом?

— Женька, отстань! Это моя работа! Я сегодня будто пять вагонов с углем разгрузил! — сказал Никита и демонстративно отвернулся к стене.

— Ничего себе! С Лаурой, что ли, на пару разгружал? — поразилась девушка.

Никита промолчал.

— Мне уйти?

В ответ ни слова.

Женя села на постели, обхватила колени руками. Возвращаться к родственникам ночью — страсть как не хотелось. Снова читать приговор в глазах Кирилла? Выслушивать его проповеди? Нет! Пусть будет унизительно, но она никуда не поедет! Так вот и скажет бесчувственному чурбану, который сейчас старательно притворялся мертвым, что ни за какие калачи не сдвинется с места!

Правда, сказать ничего не успела. Никита всхрапнул и выпростал руку из-под одеяла. Оказывается, он попросту заснул, и плевать ему было на ее метания, обиды, страхи… Женя вздохнула, легла рядом, обняла его за талию и крепко прижалась к теплой спине!

«Что будет, то и будет!» — подумала она и тут же заснула.

С художником Кречинским Кирилл за свою жизнь встречался дважды. Лет десять назад он, еще молодым опером, разыскивал украденную в городском музее картину, как оказалось, принадлежавшую кисти Владимира. Выяснилось, что картину стащил музейный сторож и продал за бутылку водки торговке с рынка. А лет пять назад близко познакомился с его супругой, Верой Гавриловой, которая чуть ли не на коленях умоляла вызволить мужа из «обезьянника», куда Кречинского, пьяного в дым, доставил патруль, подобравший его на скамейке в парке.

Перебирая в памяти те встречи, вспоминая, что говорил художник, как вел себя, Миронов почти не сомневался: Кречинский здесь ни при чем! Пьянь, мямля, бесхребетное существо — кто угодно, но никак не убийца. И тем более не маньяк!

Но Сотникову убили по соседству. А в ранах на лице Чупиловой нашли частицы краски, которой пользуются художники. Совпадение?

Возможно! Обе покойницы позировали Кречинскому для портрета. Еще одно совпадение? Кречинскому было за сорок. Атлетическим телосложением он не отличался. Тем не менее мог легко справиться с обеими женщинами. Но это было так же невероятно, как представить Валерия Беликова караулившим жертв в подворотнях.

Юлино сообщение не давало покоя, а Дмитрич с его данными экспертизы окончательно укрепил решение съездить в мастерскую к Кречинскому и, если удастся, не только поговорить с художником, но и на месте убедиться, что тот писал портреты Чупиловой и Сотниковой.

Дом, где находилась мастерская, действительно был расположен в сотне метров от гаражей, где нашли труп Сотниковой, и почти напротив новой высотки, где жила Быстрова. Миронов даже разглядел свет в ее окнах. И стоило ему подумать о ней, как раздался телефонный звонок. Звонила Ушакова. Голос ее был мрачен.

— Смотрел пресс-конференцию Быстровой? — спросила Марина.

— Нет, не смотрел! А что? Разнесла нас в пух и прах?

Приткнув машину на свободный пятачок, Кирилл направился к подъезду.

— Не без этого! Но она там версию интересную выдвинула, насчет художника Кречинского! Представляешь…

— Представляю, — сказал Миронов. — Я как раз эту версию намерен отработать! А ты позвони Навоеву! Он наверняка еще в кабинете!

— Звонила! — с досадой сказала Марина. — У него телефон отключен!

— Ну это его проблемы! — весело ответил Миронов. — До встречи! А я к Кречинскому! — и вошел в лифт.

Дверь в мастерскую на девятом этаже оказалась не только не заперта, но даже приоткрыта. Кирилл поднял взгляд. Люк на чердак был задраен наглухо и снабжен огромным навесным замком. Еще две двери, выходившие на площадку, находились за выступом стены чуть дальше. Подходы к ним перекрывала железная решетка. Миронов глянул вниз. Лестничный пролет тоже был пуст. Тогда он извлек из оперативной кобуры пистолет, снял его с предохранителя, дважды надавил на кнопку звонка и прислушался. За дверью было тихо, но свет пробивался сквозь узкую щель. Выждав несколько секунд, Кирилл аккуратно зацепил пальцем дверную ручку, потянул дверь на себя и скользнул внутрь.

В квартире горел яркий свет, отчего царивший в ней разгром впечатлил даже майора, всякое повидавшего в своей жизни. Стол был перевернут, пол усыпан осколками стекла, деревянными обломками, тюбиками с краской, залит какой-то жидкостью с неприятным запахом, шторы с окон были сорваны и валялись кучей на полу. Однако не это первым делом привлекло внимание Кирилла. Среди этого тарарама в багровой луже лежал, раскинув руки, человек в приспущенных джинсах и грязной майке.

Кирилл напрягся. Не выпуская из рук пистолета, он ногой распахнул дверь на кухню и в совмещенный санузел. Везде было пусто, грязно и убого. Майор вынул из кармана сотовый и, нажав на кнопку быстрого вызова, наклонился над покойником, чтобы проверить наличие пульса.

— Дежурный? — сказал Кирилл. — Миронов на проводе. Я на Рокоссовского, семнадцать, тут, похоже…

Покойник дернулся и резко всхрапнул.

— …Жмур! Тьфу ты! Отбой! — рассердился Кирилл и выключил телефон. — Вот алкота! Чего ж ты выложил хозяйство на ветерок? Хату обнесут, и не услышишь! Хотя что тут выносить? Разве тебя самого? Или, вон, художества твои?

Псевдопокойник согласно всхрапнул.

— Молодец! — похвалил Кирилл. — Спи дальше, а я пока осмотрюсь. И где же тут портреты наших дам?

Кирилл обошел мастерскую по периметру. Законченных картин было немного. Несколько небольших натюрмортов, сельские пейзажи с березками и яркими рябинами в палисадниках, подсолнухи, лукошко с грибами и рядом гроздья калины. Пожалуй, эта картина более всего понравилась Кириллу. Остальное — гипсовые бюсты и головы, старые, пыльные полотна, какие-то наброски, этюды, разбитые подрамники, скрученные в рулоны холсты. Кирилл добросовестно развернул каждый. Но портретов Сотниковой и Чупиловой не обнаружил. Казалось, это должно было бы его успокоить и снять подозрения с Кречинского, но погром в студии все-таки тревожил майора. Что случилось, кто разнес мастерскую?

Битое стекло хрустело под ногами, приходилось осторожно перешагивать свежие пятна краски, масла с беспорядочными отпечатками обуви, чьих-то ладоней и даже босых ног. Все смахивало на то, что недавно в мастерской произошла крупная потасовка, и те, кто дрался, заметать следы не пытались.

Кирилл с задумчивым видом поднял с пола крупную, больше похожую на брошку, явно женскую пуговицу, то ли от пальто, то ли от шубы. А багровая жидкость, которую он поначалу принял за кровь, оказалась вином из валявшейся рядом бутылки, причем вином недешевым. Так как вина пролилось немало, то и вывод следовал один: Кречинский отключился не от него. Чуть ли не штабеля водочных бутылок и мощный сивушный запах подтверждали: пил он давно и беспробудно!

Кирилл вернулся к входной двери и внимательно осмотрел замок. Никаких следов взлома. Возле порога валялась женская сумка, и Кирилл не преминул в нее заглянуть. Красное удостоверение с золотым тиснением «Пресса» окончательно испортило настроение.

— Ну, конечно, Вера Гаврилова! — со вздохом сказал он. — Кто бы сомневался!

Мысль, что мадам Гаврилова, которая отчего-то бросила сумку с удостоверением, деньгами, ключами в открытой квартире, вот-вот вернется и непременно обвинит его в незаконном проникновении в жилище, заставила Кирилла мгновенно сосредоточиться. Надо было немедленно уходить, но тут взгляд упал на мольберт и палитру, валявшиеся рядом с диваном, и он вспомнил просьбу Дмитрича добыть для криминалистов образцы краски.

Понимая, что действует абсолютно незаконно — без ордера, без понятых, да еще и без ведома хозяина, Кирилл тем не менее вернулся в комнату. Торопливо вырвал страничку из записной книжки, достал из кармана брелок с ключами и одним из них, плоским, от квартиры, аккуратно соскоблил с палитры немного краски и перенес соскоб на бумагу. И замер, не веря своим глазам. Из-под палитры выглядывал скальпель и тоже со следами краски на лезвии…

Кирилл перевел дыхание. Кажется, перед ним лежало орудие преступления. Он с трудом подавил желание схватить скальпель, рассмотреть его ближе, проверить пальцем остроту лезвия. Нет, этим займутся криминалисты, уже в присутствии понятых.

Он снова бросил взгляд по сторонам и обнаружил то, на что поначалу не обратил внимания. Из-за спинки дивана торчала верхняя часть рамы. Всего на полметра или чуть меньше. Но и этого хватило, чтобы понять, что натянутое на нее полотно недавно вырезали. Небрежно, второпях, оставив по краям неровные клочья загрунтованной ткани. И действовали, вероятно, тем самым скальпелем, который валялся сейчас под ногами у Кирилла.

Майор вернул пистолет в кобуру и снова достал сотовый.

— Алло, дежурный! Миронов в эфире. Высылай следственно-оперативную группу на Рокоссовского, семнадцать! Квартира? Квартира двадцать семь! Нет, хозяин живой! Срочно разыщи капитана Навоева из Следственного управления. Скажи, что открылись новые обстоятельства по уголовному делу. И вызови на адрес передвижную криминалистическую лабораторию, вероятно, придется некоторые исследования на месте проводить.

Отключив телефон, Кирилл прошел в эркер. Осмотрелся. Длинное, почти в пол, окно было приоткрыто. Он выглянул на улицу. Внизу, возле баков с мусором что-то происходило. Майор распахнул окно шире, вгляделся. Точно, драка! Надрывный вопль: «Помогите! Убивают! Полиция!» подтвердил, что он не ошибся!

Голос, похоже, женский захлебнулся на высокой ноте, а затем его владелица заорала благим матом. Но Кирилл уже выхватил пистолет, забыв о лифте, скатился по ступенькам вниз, едва не выбил входную дверь в подъезд и выскочил наружу.

Площадка с контейнерами для мусора была хорошо освещена. А на ней, среди картонных коробок и прочего барахла, катались, сцепившись в мертвой хватке, две лохматые, грязные бабы в расхристанной одежде и отчаянно метелили друг друга. Таскали за волосы, обменивались тумаками и уже не орали, а тяжело сопели и, задыхаясь, бормотали ругательства сиплыми голосами.

Миронов поначалу решил, что две бомжихи не поделили территорию, и особо не стал церемониться. Рявкнул: «А ну разойдись! Полиция!» — и пинками разогнал баб в разные стороны. Но они, будто в беспамятстве, продолжали рваться друг к другу. Майору пришлось снова рявкнуть: «Прекратить немедленно!» — и крепко встряхнуть обеих за шивороты, чтобы привести в чувство.

Лишившись соперницы, обе грузно осели в снег. К удивлению майора, одной из них оказалась Вера Гаврилова — растрепанная, с кровившей губой и расцарапанным лицом, на котором четко выделялся фиолетовый фингал под глазом. Вторую, внешне приятную блондинку, но с впечатляющей ссадиной на лице, Кирилл видел впервые.

— Вы кто? — хрипло поинтересовалась блондинка и сплюнула на снег.

— Я — полиция. А вы кто? — справился в ответ Кирилл.

— Полиция? Очень хорошо! — обрадовалась блондинка и ткнула рукой в сторону Веры. — Арестуйте ее! Чуть не убила меня, гадина!

— Заткнись, тварь! — процедила Вера сквозь зубы и даже попыталась встать, но снова упала.

Завалившись на бок, она перекатилась на живот, с трудом поднялась на колени, уперлась ладонями в снег, приняла, наконец, вертикальное положение и перевела дух.

— Арестуйте ее! — выкрикнула она истошно. — Эта шалава залезла ко мне в квартиру!

— Не к тебе, а к Володечке! — парировала блондинка. — И не залезла, а он сам меня пригласил. Давно! У нас любовь. Товарищ полиция, арестуйте ее! Она преступница. Знаете, что она хотела сделать?

Вера растопырила пальцы и снова бросилась на блондинку. Та взвизгнула и закрыла лицо руками. Кирилл поймал Веру в полете и водрузил на место.

— Ненавижу! Шалава! Шлюха! — шипела Вера.

— Ну-ка, ну-ка! — прикрикнул на нее Кирилл. — Давайте без вольностей, гражданка Гаврилова! Разберемся! Объясните, что тут произошло?

Вера было открыла рот, но блондинка оказалась шустрее.

— Она преступница, товарищ полиция! Более того, она — вандал! Она хотела уничтожить великую картину! Ее казнить мало! У вас есть пистолет? Застрелите ее!

Вера молчала, буравя блондинку ненавидящим взглядом, но сделала движение ногой, словно пыталась оттолкнуть от себя некий бесформенный ком, валявшийся в снегу.

— Картину, говорите?

Кирилл поднял ком с земли. Он оказался тяжелым, свернутым в рулон холстом, изрядно потрепанным и истерзанным в схватке.

Вера суетливо задергалась, словно пыталась вырвать картину из рук Кирилла и одновременно сбежать, но он махнул в ее сторону пистолетом и приказал не двигаться. Вера сникла и замерла, притулившись к мусорному баку.

Кирилл осторожно развернул смятый холст. Сквозь паутину трещин, заломы полотна он разглядел, что перед ним предмет его тщетных поисков в мастерской Кречинского. Мало того что на холсте были изображены Тамара Чупилова и Мария Сотникова, лица остальных воительниц были ему также хорошо знакомы. Именно они смотрели со снимков в паспортах женщин, пострадавших от рук маньяка…

Попытка что-то дознаться от Кречинского провалилась. Художник на все попытки растолкать его отвечал нечленораздельным мычанием и глаз не открывал. К приезду следственно-оперативной группы Вера привела его в относительный порядок, натянула джинсы и прикрыла одеялом. И даже пыталась сагитировать Кирилла помочь ей переложить мужа на диван. Но майор наотрез отказался и развел истерзанных в схватке дам по разным углам.

— Везите художника пока в «обезьянник»! Пусть проспится! — распорядился чуть ли не с порога Навоев и обвел хищным взором насупленных воительниц. — А дамочек по одной ко мне на допрос!

И по-хозяйски уверенным шагом направился в кухню.

Опера в присутствии понятых занялись обыском в мастерской. Эксперты фиксировали следы ног, потожировые отпечатки на мебели, дверях, бутылках, кистях, делали соскобы краски с палитры и с картин, фотографировали возможные вещдоки. Скальпель тоже изъяли, причем не один. На полке, заваленной всякой рухлядью, их обнаружили чуть ли не дюжину. По другому случаю Миронов удивился бы, на кой ляд столько скальпелей, не операционная ведь, но сейчас любая находка, которая вписывалась в версию о маньяке, была, как лыко в строку.

В этот раз бригаду криминалистов возглавлял не Дмитрич, а старший эксперт майор Савельева — худющая, нервная и неразговорчивая. Лезть под руку, когда она под протокол сообщала дежурному следователю о действиях криминалистов, никто не решался, поскольку Савельева без лишних церемоний посылала на хрен и требовала не учить ее жизни. Кирилл и не пытался, потому что имел богатый опыт общения с подобными дамами в полицейской форме. Окинув подчиненных строгим взглядом, он направился в кухню.

Вера сидела за столом напротив Навоева с надменным видом и молчала. Капитан тем временем пристально изучал журналистское удостоверение, бросая взгляды то на лицо владелицы, то на фотографию, словно надеялся, что перед ним сидит идейный вдохновитель международного терроризма. Наконец, заметно поскучнев, придвинул к себе бланк протокола.

— Итак, Вера Петровна…

— Без адвоката я слова не скажу! — процедила та сквозь зубы.

— С чего вдруг? — притворно удивился Навоев. — Мы же вас не истязаем, не выбиваем показания, действуем строго в рамках закона, верно, Кирилл Андреевич?

Кирилл кивнул. Веру он на дух не выносил. Век бы ее не видать, если бы не печальные обстоятельства! Гаврилова была из той категории журналистов-ябедников, которые при малейшей оплошности полиции пишут кляузы вышестоящему начальству и в прокуратуру, а в статьях какую только гадость не льют, какие только мерзости не приписывают. Он ни капли не сомневался, что Гаврилова уже вызвала адвоката. А еще предчувствовал, что вскоре придется не на шутку отдуваться и доказывать, что никто ей руки не заламывал, а синяки и ссадины она получила в схватке с Павиной. Поэтому Кирилл решил до поры до времени не раскрывать рта. Пусть Навоев отдувается, а то обрадовался, воссиял, как царский червонец.

— Знаю я ваши штучки! — усмехнулась Вера. — Я вам — слово, а вы мне — статью!

— Господь с вами! — почти искренне возмутился Навоев. — Мы — серьезные люди! Хочу всего лишь спросить о совершенно нейтральных вещах. За что вы, к примеру, избили гражданку Павину? Она сейчас заявление на вас пишет. Это так, Кирилл Андреевич?

— Точно! Пишет! — осклабился Кирилл. — Хвастает, что в школе лучше всех сочинения писала!

— Я вот тоже на пятерки сочинения писал! Учительница говорила, что писателем стану! Вот и стал… писателем протоколов! — грустно поведал Навоев. — Но периодически с разными беллетристами общаемся, не так ли, майор? — и в упор посмотрел на Веру. — Вы ведь из этой породы, да, гражданка Гаврилова? Может, поделитесь опытом, под какие басни-сказки госпожа Сотникова выложила вам триста тысяч?

— А это вас не касается! — побелела от злости Гаврилова. — У нас все честно, по договору! Сотникова спонсировала выставку моего мужа, он за это должен был написать ее портрет!

— Триста тысяч за портрет? — Навоев озадаченно посмотрел на Кирилла. — Видно, я совсем ничего не понимаю в искусстве!

Вера скептически усмехнулась:

— Конечно, мой муж не Никас Сафронов, но у него тоже есть имя. Его работы выставлялись в Москве…

И гордо приосанилась, правда, не уточнила, что работы Володи Кречинского, как победителя областного конкурса юных художников, выставлялись в Московском дворце пионеров в середине восьмидесятых годов прошлого столетия.

— Мы еще вернемся к теме искусства! — Навоев приветливо улыбнулся. — Вы ж не откажетесь рассказать о многогранном творчестве вашего супруга? А сейчас возвратимся к драке с гражданкой Павиной. Итак, что вы с ней не поделили?..

Кирилл пристроился в углу кухни. Его неприкрыто забавляло противостояние Навоева и проныры журналистки. Правда, капитан тоже оказался не из простаков и мигом понял, на какую кнопку нажать, чтобы Вера Гаврилова взорвалась молниеносно, как склад китайской пиротехники.

— А гражданка Павина пусть к чужим мужьям не пристает! Пустили козла в огород! Ученица! Художница, мать ее за ногу! Шалава подзаборная! Овцой прикидывалась! Глазки стеснялась при мне поднять!

Вера вскочила, схватила грязный стакан и напилась воды из-под крана. Навоев удрученно вздыхал, успевая при этом фиксировать каждое Верино слово.

— Я никогда ей не доверяла! — Вера слегка успокоилась и вновь высокомерно взглянула на Навоева. — Разве это не кошмар, когда ты заходишь в свой дом… Ну, пусть не совсем в дом, но к себе, а там лежит твой муж, и посторонняя баба на нем скачет!

— Вы только сегодня узнали об измене супруга?

— Да не было измены! — брезгливо скривилась Вера. — Вы что, не видите, в каком он состоянии? Володя… Ну, в общем, он пьет. Много и запойно. И тогда ничего не помнит. Эта тварь просто воспользовалась его состоянием. По сути, изнасиловала его!

— И вы не сдержались? — уточнил Навоев.

Вера нервно сглотнула, но взяла себя в руки.

— Напротив, я была невероятно сдержанна. Это Лидочка на меня набросилась. Я всего лишь защищалась!

— Так и запишем: «Защищалась!» — согласно кивнул Навоев и вдруг посуровел лицом. — Уточните, в какой момент защиты от Павиной вы решили избавиться от картины?

Глаза Веры полыхнули ненавистью.

— Без адвоката я разговаривать отказываюсь!

Навоев нахмурился:

— Вы, очевидно, чего-то не понимаете, Вера Петровна. Так я вам объясню! На этом этапе следственных мероприятий вам надобно бы не только сотрудничать с нами, но и членораздельно пояснить, почему на картине вашего супруга изображены погибшие и пострадавшие от маньяка женщины. Но вы помалкиваете! Думаете скрыть похождения муженька? Нет, Вера Петровна! Не получится! Придет время, и запоете, как миленькая! А пока подумайте о своей незавидной судьбе в «обезьяннике». Вы в курсе, что мы имеем право задержать вас на сорок восемь часов до выяснения всех обстоятельств?

Вера попыталась презрительно улыбнуться, но уголки ее губ кривились и дрожали, а глаза наполнились слезами, которые она безуспешно пыталась скрыть.

— Не посмеете! — прошептала она.

Навоев зло прищурился:

— Еще как посмею! Ночь, гражданка Гаврилова, вы проведете в теплой компании, а утречком, неважно, в присутствии адвоката или без него, мы снова поговорим, и снова под протокольчик. А там посмотрим, какую меру пресечения применить. Можно ведь и в СИЗО вас отправить до предъявления обвинения. А это как-никак десять суток на нарах. Все зависит от показаний гражданки Павиной и от вашего искреннего желания помочь нам во всем разобраться…

Вера так сильно стиснула зубы, что и без того тонкие губы, казалось, исчезли совсем, а рыхлые щеки безвольно обвисли, отчего она стала смахивать на старого бульдога. Навоев выждал секунду, затем стукнул кулаком по столу и гаркнул:

— Ты скажешь, наконец, почему пыталась уничтожить вещественные доказательства?

И тут Вера не выдержала. Из глаз фонтаном брызнули слезы. Она взвыла в голос, закрыла лицо ладонями и забилась, словно в эпилептическом припадке.

Навоев кивнул Миронову:

— Закрывай эту актрису в «обезьянник». С утра переведем в ИВС. Ишь, возомнила о себе! — И покосился на Веру. — Ничего, ночь на шконке и не таких орлиц в курей превращала!

В отличие от Веры, Лидия Павина не потребовала адвоката. Она успела более-менее привести себя в порядок, мило улыбнулась Навоеву, за что получила от него в виде бонуса кружку с чаем, который сама же отыскала в шкафчике на кухне.

Устроившись на табуретке, она закинула ногу на ногу и сообщила, что готова ответить на все вопросы, даже самые неудобные.

— Понимаете, — заметила она, сжимая в ладонях кружку с чаем. — Володя — реально Гений! С большой буквы! Хотя кому я это рассказываю? Вы же не видели его полотен!

— Ну почему же? — осторожно встрял Кирилл. — Я видел.

Лидочка повернулась и с интересом оглядела его с головы до ног.

— Правда? — не без иронии осведомилась она. — И что? Вы не согласны, что он Гений?

— Мне сложно судить! — нашелся Кирилл. — По-моему, все относительно! Хотя я не очень разбираюсь в живописи.

— Да? — презрительно подняла бровь Лидочка. — Тогда примите, как данность: Володя — гениален. Нам, простым смертным, вряд ли дано ощутить всю мощь его дарования.

Она отставила кружку и вынула из сумочки с оторванной ручкой пачку тонких сигарет, глянула вопросительно на Навоева.

— Можно?

— Да, конечно! — засуетился капитан и подвинул ей грязное блюдечко с кофейными разводами. — Лидия Михайловна…

— Ну что вы, какая Михайловна? — сконфузилась Лидочка. — Просто Лидия. Хотя и это слишком официально.

Навоев щелкнул зажигалкой, и Лидочка, изящно оттопырив пальчик, прикурила сигарету. Затянувшись, выпустила сладковатое облачко дыма. Кирилл немедленно чихнул. Навоев покосился на Миронова с укором и ласково осведомился:

— Лидия, скажите, что вас связывает с Кречинским кроме восхищения его талантом?

Лидочка криво улыбнулась:

— Послушайте, Илья… Вы же позволите называть вас просто Ильей? Тем более я все равно не запомнила ваше отчество. Вы хотите знать, состояла ли я в близости с Володей? Честно скажу — да! И в то же время — нет!

— Как это? — опять нетактично влез в разговор Кирилл.

Лидочка не обратила на него внимания.

— Разве можно считать близостью общение с богом? Знаете, в мифологии небесные обитатели частенько принимали облик простых смертных или даже животных. Зевс, например. У него любимым занятием было превращаться в разных зверей. Например, в змея, и в таком облике совратить Деметру, или в быка. Так он соблазнил Персефону. Вы знали об этом? Хотя вряд ли этому учат в институте милиции.

— Сейчас нет милиции! — вмешался Кирилл. — Давно уже!

— Миронов, помолчи, а? — не выдержал Навоев. — Мне вот про богов очень интересно. Лидия, значит, вы, так сказать, согрешили с богом? Простите, конечно, мою фривольность…

— Ничего страшного! — Глаза Лидочки оживленно блеснули. — Этого не нужно стыдиться. На протокольном языке это звучит сухо и бесстрастно: гражданка Павина вступила с гражданином Кречинским в сексуальную связь. Но это вполне объяснимо! Он — учитель, я — ученица! Такое случается сплошь и рядом! Сначала начинаешь смотреть на своего учителя как на привлекательного мужчину, а затем как на что-то большее.

— И давно вы, кхе-кхе, смотрели на него как на что-то большее?

Лидочка с задумчивым видом выпустила облачко дыма в потолок, затушила сигарету о блюдечко, повела плечами и вдруг томно потянулась. Навоев, надо отдать ему должное, даже не дрогнул.

— Вы хотите знать, давно ли я занимаюсь с Володей сексом, верно? — уточнила Лидочка. — Давно! Целую вечность.

Глаза ее мечтательно затуманились. А Кирилл мысленно выругался:

«Черт! Какие же бабы дуры! Как можно считать пропойцу Кречинского привлекательным, да еще заниматься с ним сексом? Впрочем, у богемы свои заскоки, порой неподвластные разуму!»

— Что вы имели в виду, когда говорили: «Я — его ученица»? — спросил Навоев.

— Ах, господи, все очень просто! Я брала уроки живописи у Володи, — с досадой пояснила Лидочка. — Чего скрывать, особого таланта у меня нет, но с какого-то момента он открыл мне свою душу, и я стала ему помогать, оберегать и даже, не побоюсь этого слова, вдохновлять его.

— А как же законная жена? Отчего же она не вдохновляла ваше божество? — продолжал допытываться Навоев.

Лидочка покраснела от возмущения:

— Верку его творчество интересовало только с позиции денег. У Володи практически не осталось готовых работ. Только что-то напишет, Верка мигом продаст. Все картины втюхивает то в мэрию, то в администрацию губернатора, а там их дарят кому попало. В родных краях почти ничего не осталось. Разве это правильно?

— Должно быть, неправильно! — сочувственно вздохнул Навоев. — Но раз Кречинский вам доверял, наверняка вы в курсе, чем он занимался в те или иные дни?

Лидочка пожала плечами:

— Я могла бы точнее ответить, если б находилась при нем неотлучно, но у меня работа. Уроки я брала дважды в неделю. Но, честно говоря, иногда вне расписания навещала. Подкормить Володю, в мастерской прибрать…

— Меня, в частности, интересуют несколько дат, — сказал Навоев и заглянул в свои записи: — Двадцать первое ноября, двенадцатое и тридцатое декабря, шестнадцатое, двадцать третье и двадцать шестое января.

Лидочка вынула из сумки телефон в розовом силиконовом чехле, провела несколько раз пальцем по экрану и с сожалением произнесла:

— Боюсь, ничем не смогу вам помочь. В эти дни я у Володи не была и точно к нему не заглядывала. Вот мое расписание!

Навоев взглянул на дисплей и вынужден был занести в протокол, что в указанные дни занятия в расписании не значились, стало быть, гражданка Павина сообщить, чем в это время занимался Кречинский, не в состоянии.

Навоев посмотрел на Миронова и кивнул. Тот, сдвинув в сторону блюдце с пеплом и бумаги Навоева, частично развернул холст перед Лидочкой так, чтобы были видны лица Чупиловой и Сотниковой.

— Можете объяснить, что здесь изображено?

— Конечно, — сердито сказала Лидочка. — Это Володина картина. Он ее с таким рвением писал, а Верка хотела уничтожить, вырезала из рамы и потащила на помойку. Если бы не я, мир точно лишился бы гениального полотна. Ее, кстати, с декабря не бывало в мастерской, а тут ни с того ни с сего заявилась. По всей вероятности, специально, чтоб уничтожить картину!

— Вы знаете, кто изображен на полотне? — спросил Навоев.

Лидочка беглым взглядом окинула истерзанный холст и пожала плечами.

— Скажем так, эти тетки мне знакомы, но кто они такие, не знаю! В разное время они приходили к Володе позировать. А эти кикиморы, — указала она на Чупилову и Сотникову, — совсем недавно, после Нового года. А, нет! Эта тоже была! Но один раз сразу после праздников!

И она ткнула пальцем в лицо на холсте, которое принадлежало четвертой по счету пострадавшей — диспетчеру Татьяне Ивановне Жуковой.

— С чего вдруг вы обозвали их кикиморами? — неподдельно изумился Навоев. — На мой взгляд, очень симпатичные дамы!

Лидочка язвительно хмыкнула.

— Распутницы они, а не дамы! Думаете, они позировать приходили? — Лидочка коротко хохотнула. — Пользовались в мое отсутствие Володиным доверием, и сами понимаете…

Она обвела Миронова и Навоева многозначительным взглядом.

— А вот эту, блондинку крашеную, — кивнула она на Сотникову, — я застала с Володей совсем недавно, в воскресенье, на том диване, что стоит в мастерской. Они так самозабвенно трахались, что даже не заметили меня!

Лидочка поджала губы:

— Пришлось ее выпроводить, а Володя после целовал мне руки и клялся, что она набросилась на него, как безумная!

Кирилл отвернулся к стене. Его распирало от смеха. Надо же, каким востребованным любовником оказался Кречинский!

Навоев продолжал гнуть свою линию:

— Скажите, Лидия, ваш кумир, случайно, не договаривался о новых встречах с дамой, которую вы выгнали в воскресенье?

— Понятия не имею! — Лидочка вновь вытащила сигарету из пачки, но не закурила, а принялась вертеть ее в пальцах. — С натурщицами он сам созванивался по домашнему телефону. У него вечно не было денег на сотовом.

Навоев и Миронов быстро переглянулись, и капитан спросил:

— Вы не замечали в поведении Владимира ничего странного в последнее время?

Лидочка прищурилась и с подозрением осведомилась:

— Вы на что намекаете? Что значит «странного»?

— Но вы же приходили не только на занятия, но и, как сами сказали, накормить, обогреть… Сегодня, к примеру, как вы вошли в квартиру? Вас Кречинский впустил? Впрочем, когда вы застали его с натурщицей, кто-то ведь открыл вам дверь?

Лидочка покраснела:

— Если честно, то я давно дубликат ключа сделала. Только Володе не говорите, а то рассердится. Он ведь часто даже поесть забывает. А я еду для него приносила. Поставлю на плиту или в холодильник и ухожу, а он даже не заметит. Работа для него все! И сегодня я сама зашла. Он, правда, очень пьяный был, но вы не подумайте плохого. У нас настоящая любовь, и вообще, я — его муза. Только я помогаю ему творить, а Верка лишь кровь пьет.

— А для чего Кречинский использовал скальпель?

— Для очистки палитры! — пояснила Лидочка, подтвердив догадку Миронова. — Когда краску накладывают на палитру, она засыхает. Ножом очищать неудобно, а новую палитру каждый раз покупать накладно, да и к ней тоже привыкаешь… Погодите! Почему вы про скальпель спрашиваете?

Лидочка заметно перепугалась, перегнулась через стол и схватила Навоева за рукав.

— Видите ли, — осторожно сказал капитан, освобождая руку, — в течение двух месяцев были совершены нападения на нескольких женщин. Все они, как только что выяснилось, посещали мастерскую Кречинского. Поэтому я должен задать вам уточняющий вопрос: не приходилось ли вам испытывать на себе или, может быть, наблюдать вспышки агрессии со стороны Кречинского? Не казался ли он вам опасным?

Лидочка вытаращила глаза и как будто поперхнулась воздухом.

— Да вы с ума сошли! — возмутилась она. — Неужели вы думаете, что это Володя на них нападал? Уверяю, вы ошибаетесь. Я знаю, кто это сделал!

Кирилл замер, а Навоев подался вперед.

— И кто? — недоверчиво спросил он.

Лидочка снисходительно улыбнулась.

— Ну конечно же Вера! Убийца — она!

Кречинского все-таки не закрыли в «обезьянник», а оставили дома под присмотром одного из оперов с условием, что поутру тот приведет художника в чувство и доставит в угрозыск на допрос. С супругой художника разлучили, хотя Вера рвалась остаться в мастерской. Навоев также настаивал на ее задержании, чтобы допросить вторично уже в кабинете. Миронову пришлось уламывать следователя и доказывать, что неприятностей все огребут сполна, и это непременно скажется на объективности расследования. Но ухо с журналисткой нужно держать востро и ни в коем случае не допускать, чтобы она первой поговорила с протрезвевшим мужем.

— Кроме картины, которую она пыталась выбросить в мусор, нам нечего ей предъявить. Любой адвокат развеет по ветру наши обвинения, — убеждал капитана Миронов. — Пойми, одно дело, когда просто не станем ее задерживать, другое — когда придется выпускать из-под стражи! Поверь, Гаврилова мигом сумеет превратиться из подозреваемой в жертву режима. А Кречинского, гарантирую, расколешь завтра. С бодуна он будет слабеньким. Через сорок восемь часов продлим ему содержание под стражей, и у нас появятся десять суток для предъявления обвинения.

— Если смогу расколоть! — отозвался эхом Навоев. — Ты прав, недооценил я четвертую власть. Мало мне Быстровой, так теперь еще Гаврилова, не дай бог, пустит в ход тяжелую артиллерию.

— Все возможно! — усмехнулся Кирилл. — Я тебя сразу предупредил: не питай особых надежд. Журналисты — такая публика! Только задень, сразу вонь до небес!

— Да понял уже! — уныло согласился Навоев. — Надо вызвать дежурную машину, пусть развезут этих баб по домам, а журналистку проводят до самого порога! Будет сопротивляться, определим в «обезьянник».

В то время, когда решалась Верина судьба, она демонстративно, но, слава богу, молча, хваталась за сердце, терла виски, сморкалась, судорожно всхлипывала и порывалась упасть в обморок, но то и дело косилась на Навоева и Миронова подбитым глазом. Майор и капитан что-то вполголоса обсуждали за столом, пересадив ее в дальний угол. Когда же Миронов сообщил, что ее отвезут домой при условии, что она не покинет город в период следствия, Вера брезгливо скривилась и уже от порога бросила:

— Вы еще пожалеете! Завтра без погон останетесь!

— М-да! — Навоев озадаченно почесал затылок. — Не повезло, однако, Кречинскому с бабой. Поневоле начнешь на людей с ножом кидаться. Может, это заразно? Кстати, что ты думаешь насчет показаний Павиной? Веришь, что теток Гаврилова резала?

— У нее мотива нет! Даже из ревности не стала бы резать! — задумчиво сказал Кирилл. — Павина в одном права: Гавриловой на мужа давно наплевать, а за копейку она удавится. И с Сотниковой более-менее понятно: приехала позировать, во дворе заметила машину Беликова, позвонила, а когда Быстрова вышла, затеяла свару…

Навоев душераздирающе зевнул.

— То есть Быстрову и Беликова ты со счетов списал?

— Ну какой у них резон эту бучу затевать? Тем более у них какие-никакие алиби на большую часть эпизодов. А вот алиби Кречинского мы пока не установили. Если честно, в то, что он маньяк, я тоже не верю. Если бы не картина эта…

Невзирая на поздний час, Кирилл обзвонил всех потерпевших. Женщины единогласно подтвердили: у художника Кречинского бывали, позировали, но не рассказывали об этом, потому что он, со всеми его слабостями, все-таки — человек известный, деятель искусства, и если приставал немного, то оттого, что был слегка выпившим и не совсем собою владел. К тому же нападения произошли вовсе не в те дни, когда они навещали художника, поэтому никто из пострадавших не связал их с визитами к Кречинскому.

— Кто бы мог подумать? — сокрушался Миронов. — Павина и здесь правду сказала. Все потерпевшие звонили с городских телефонов на домашний Кречинского. Может, он следы таким образом заметал? Как мне помнится, на АТС не фиксируются городские звонки, только междугородние! Учти этот момент на допросе.

Навоев снова зевнул:

— Непременно учту, а теперь поехали по домам, хоть пару часов поспим. Завтра я душу выну из этого субчика! Если он не при делах, то может что-то знать. А там, глядишь, эксперты подсуетятся.

— В ранах на теле Чупиловой нашли микрочастицы масляной краски и разбавителей, которыми пользуются художники, — произнес Кирилл, с трудом сдерживая зевок.

— Ничего себе! — изумился Навоев. — И до сих пор молчал?

— Мог бы и сам у Дмитрича поинтересоваться. Официальное заключение поступит на днях, а он мне устно сообщил.

— Краска, говоришь? — Навоев затянул молнию на папке с документами. — Вот видишь, еще один довод в пользу его виновности. Плюс скальпель! Я ведь не знал, что художники пользуются скальпелями, — и посмотрел на Миронова. — Подбросишь домой? Черт, мне же с утра на сутки заступать! Когда теперь высплюсь?

К тому моменту, когда Кирилл оказался дома, часы показывали четверть пятого. Спать оставалось всего ничего. Осторожно прокравшись в квартиру, Кирилл тихо разделся в прихожей и спрятал в сейф пистолет, чтобы утром сын не добрался до оружия. Из спальни доносилось легкое похрапывание. Ольга спала крепким сном. Кирилл почувствовал волчий голод и прошел на кухню с твердым намерением разорить холодильник.

Но там, в темноте, на подоконнике сидела Женька, курила и аккуратно выпускала дым в приоткрытую створку.

— Поздно домой возвращаетесь, майор! — прошептала она.

Кирилл закрыл дверь и включил свет. Женька прищурилась и часто заморгала, а затем затушила окурок в пепельнице и слезла с подоконника.

— Чего не спишь? — спросил Миронов.

Не дожидаясь ответа, он открыл холодильник. Зацепил пальцами скользкий голубец из кастрюльки и с жадностью откусил. Холодный сок потек по подбородку. Миронов вытер его полотенцем, на котором проступили жирные бурые пятна.

Женя покосилась на полотенце и брезгливо скривилась.

— Как можно есть голубцы холодными? Трудно разогреть?

— Ты специально уселась здесь, чтобы мораль читать? — осведомился майор, но переложил два голубца в тарелку и затолкал ее в микроволновку. — Даже сном пожертвовала? С чего вдруг?

— С того, что совесть грызет! Просто поедом ест! — невесело сообщила Женя, затем включила электрочайник и достала лимон из холодильника.

— Ты опять у Никитки была?

— Была! — сухо и коротко ответила Женя.

Запиликала микроволновка. Кирилл достал тарелку, устроился за столом и сумрачно посмотрел на Ольгину племянницу:

— Прости меня, конечно, но когда возвращаешься на историческую родину?

— Я вас стесняю?

Кирилл поморщился.

— Женя, если надо, живи, сколько хочешь! Только ты Шмелеву, как я понял, правду говорить не собираешься? Или все-таки сказала?

— Не сказала! — вздохнула Женя. — Но и он не спросил!

— И не спросит! — вспыхнул Кирилл. — А ты будешь и дальше морочить ему голову? Ведь знаешь, что ничего у вас не выйдет!

— Почему не выйдет? — с вызовом поинтересовалась Женя. — Может быть, я захочу с ним остаться. Навсегда! Или ты против?

— Оставайся! В том случае, если он предложит тебе остаться! Только не в моей квартире! Не хватало мне ваших семейных драм на собственной кухне!

Чайник вскипел и выключился. Оба вздрогнули от щелчка.

Женя взяла чайную чашку, задумчиво повертела ее в руках и вернула в шкафчик.

— Ты прав! Я должна знать, что он скажет, прежде чем строить планы!

— Ничего хорошего он не скажет! — буркнул Кирилл. — Потому что по жизни у него две стороны — черная и белая. И балансировать между ними не получится!

— Кто сказал, что не получится? — воскликнула Женя. — Я — молодая! Я жить хочу и любить! Я не собираюсь остаток дней… Остаток дней… Господи, ты слышишь, как это звучит! Доживать! Мириться, терпеть и знать, что могла бы стать счастливой!

Кирилл торопливо шикнул на нее, но поздно. В дверях, как привидение, возникла Ольга в ночной рубашке и, прикрывая глаза от света, прошипела:

— Чего разорались? Ребенка разбудите! А ну, марш по постелям!

Женя вздохнула и вышла. Ольга проводила ее взглядом.

— Сумасшедший дом какой-то! — проворчала она и обратила сердитый взгляд на мужа. — Миронов, иди спать, наконец! Ночью жрать вредно!

— Утро уже!

— Ой, не умничай! — скривилась жена и отвесила ему легкий подзатыльник. — Спать, я сказала!

— Слушаюсь! — Кирилл торопливо прожевал голубец, вытер губы и руки салфеткой и, выключив свет, направился вслед за супругой в спальню.

Миронов приехал на службу ровно к половине девятого и сразу наткнулся взглядом на небольшую толпу с бумажными плакатами, которая топталась и ежилась от холода напротив здания ГУВД. Среди темных фигур, словно жарок, выделялось оранжевое пальто Веры Гавриловой. Завидев, что майор вышел из машины, она вытянула руку вперед и истошно завопила:

— Вот он!

Несколько журналистов тут же ощетинились микрофонами, камерами, диктофонами и ринулись через дорогу к Миронову. Десяток пожилых теток в пуховиках мигом подняли плакаты с наскоро намалеванными лозунгами: «Свободу Владимиру Кречинскому!»; «Нет полицейскому беспределу!» и почему-то «К ответу хапуг и воров!». Кирилл оставил машину на стоянке и с равнодушным видом прошел сквозь жидкую стайку журналистов. На плакаты он, казалось, вовсе не обратил внимания.

Тогда Вера бросилась наперерез.

— Мы требуем освобождения художника Кречинского! — вскричала она не своим голосом и попыталась загородить дорогу.

Кирилл, не глядя, отстранил ее рукой. Вера попятилась, поскользнулась и завалилась на спину.

Стараясь подняться, она скребла пальцами ледяную корку на асфальте и голосила так, что звон стоял в ушах.

— Он меня ударил! Вы видели? Он меня ударил! Вы все свидетели!

Кирилл развернулся, подал ей руку, рывком поставил на ноги и обратился уже к пикетчикам.

— Значит, так, граждане! — произнес он со стальными интонациями в голосе. — На каком основании бузим?

— Мы выражаем протест! — задыхаясь, ответила Вера. — Мы требуем освобождения Владимира Кречинского!

— Ваша акция санкционирована? — вежливо поинтересовался Кирилл. — Я вас русским языком спрашиваю: кто санкционировал акцию протеста?

— Для того чтобы высказать гражданское мнение, не нужны разрешения! — нашлась Вера. — Это — народная воля! — и взмахнула рукою, как дирижер.

Несколько голосов по другую сторону дороги недружно выкрикнули:

— Сво-бо-ду! Сво-бо-ду! — но тотчас сконфуженно смолкли.

Миронов отметил, что никто из матерых писак на акцию протеста не явился. Впрочем, коллег Кречинского по цеху тоже не наблюдалось. Это определенно взбодрило майора.

— Слушайте сюда, господа хорошие! — сказал он строго. — Даю вам три минуты, чтобы разойтись, иначе вызываю наряд и всех несогласных помещаю в изолятор временного содержания за нарушение общественного порядка. А если кто-то еще кинется на меня, то огребет статью за нападение на сотрудника полиции. Я доступно объяснил?

— Как вы можете прокомментировать арест Владимира Кречинского? — крикнул кто-то из журналистов. — Что ему предъявляют?

— Кречинский не арестован, а задержан до выяснения обстоятельств. Проводятся следственные мероприятия, — сухо пояснил Кирилл. — О результатах вам сообщат чуть позже.

— Они занимаются фальсификацией доказательств! — опять заголосила Вера. — Вчера полиция незаконно проникла в мастерскую Владимира и подбросила улики!..

Кирилл подхватил Веру под локоть и процедил сквозь зубы:

— Уймись, наконец! Скажи спасибо, что тебя не задержали! А ведь есть за что!

Гаврилова вырвалась и, что было сил, пнула Кирилла по голени. Пока он приходил в себя от боли, Вера визжала, как резаная:

— Господа! Товарищи! Коллеги! Смотрите, что происходит! Вот так ущемляют свободную прессу!

Из здания ГУВД показались два сержанта ППС с дубинками и с решительным видом направились в сторону пикетчиков. Толпа мигом рассеялась в разные стороны. Миронов успел удержать Веру за шиворот и, как она ни упиралась, передал ее постовым, которые поволокли журналистку в дежурную часть. Кирилл, прихрамывая, бросился за оператором с камерой. Тот крутился рядом во время схватки с Верой и явно успел снять ее выходки.

— Стоять! — приказал майор и вытащил пистолет.

Парнишка мигом остановился, побледнел и со страхом уставился на оружие. Кирилл притормозил и схватил его за воротник.

— С кем пришел?

— Отпустите! — возмутился оператор и ткнул пальцем в молоденькую журналистку, которая выглядывала из-за соседней машины. — С ней пришли, с Шестого канала мы. Если камеру разобьете, я в суд подам!

Кирилл поманил журналистку, и та с опаской, но подошла к ним.

— Эксклюзив хочешь?

— Хочу! А что взамен? — спросила она дерзко. — Небось запись убрать?

— Наоборот! — серьезно сказал Миронов. — Хочу, чтобы запись осталась в целости и сохранности. Вера вам что-то заплатила или как?

— Ничего она не платила! — фыркнула девица. — Обещала суперский сюжет. Вот редактор меня и дернул с утра.

— Тогда поступим следующим образом! Сейчас я позвоню в пресс-службу и выпишу пропуск к Марине Константиновне. Ее ребята скопируют вашу запись, а чуть позже лично я или следователь дадим развернутый комментарий по делу. Тебе же нужен официоз, верно? Опять же, чайку попьете, посидите в тепле. Все лучше, чем фигней на морозе страдать?

— Конечно! — легко согласилась журналистка. — Мне, в принципе, все равно, о чем будет сюжет.

Уладив вопросы с пресс-службой, Кирилл зашел за ключами в дежурную часть и сразу уткнулся взглядом в Гаврилову. Дежурный следователь снимал с нее показания о дебоше на улице. Вера злобно уставилась на майора и выкрикнула.

— Всех не пересажаете! Думаете, управы на вас не найду?

— Вера Петровна, вы бы из себя Клару Цеткин не строили! — поморщился Кирилл. — Посидите в ИВС, подумайте о жизни, глядишь, в следующий раз будете умнее!

— Ха! — язвительно скривилась Вера.

Миронов взял ключи и направился к себе. Навоев поджидал его у дверей кабинета и млел от удовольствия, как кот на солнцепеке.

— Видел, видел, как ты доблестно сражался с мадам Гавриловой! Но зачем! Мало тебе других неприятностей?

— Предъявим ей организацию незаконного митинга и нападение на полицейского. Тут уж она административкой не отделается! Надо только побои снять! — Кирилл задрал штанину. — Глянь, какой синяк на ноге! Надоела хуже горькой редьки! Пусть с бомжами посидит, тварь такая!

— Так все равно выпустить придется! — поскучнел Навоев. — Тут ее адвокат позвонила в лютом бешенстве. Мол, Гаврилова не отвечает за свои действия, и поэтому мы не имеем права ее задерживать. Уже мчится сюда! Справку везет! Гаврилова страдает… Сейчас… — Навоев достал из папки листок бумаги. — Вот, даже записал. Истерическая психопатия!

— Илья! — усмехнулся Кирилл. — Об этом диагнозе все в городе знают, оттого лишний раз не связываются. Только истерическая психопатия от уголовной ответственности не избавляет. Знаешь, как это по-русски называется?

— Как? — заинтересовался Навоев.

— Бабья дурь кипит в башке! Может, мужик с ней не спит, или на работе не все в порядке, или дни эти самые, вот и кидается на людей. Но я тебя уверяю, она полностью отдает себе отчет в своих поступках. Полистай медицинский справочник на досуге. Там много про таких истеричек написано. Например, об их страсти к вычурной одежде, к эпатажу, к демонстративным акциям, как у Верки.

— То есть она не больная? — удивился Навоев. — Странно, что адвокат этого не знает!

— Все она знает, но надеется, что ты не в курсе! Кстати, тебе сегодня придется с прессой общаться, я уже пообещал. Можешь про справку ввернуть, если адвокат ее привезет.

— А мне зачем? — насторожился Навоев.

— Ты у нас следствием занимаешься или кто? Кречинского доставили уже?

— Вот-вот привезут! Думаешь, получится протащить его через эту свору без потерь?

— Какая там свора! — отмахнулся Кирилл. — Шелупонь мелкая! В окно глянь, все давно разбежались!

Навоев отодвинул чахлый тысячелистник и удивленно посмотрел вниз.

— Слушай, и впрямь никого нет!

— Серьезным журналистам проблемы Гавриловой неинтересны. К тому же сегодня в администрации важное совещание с утра. Все акулы пера там. Так что спокойно ждем Кречинского!

— Ждем! — кивнул Навоев и с виноватым видом предложил: — Может, чайку попьем? А то я даже позавтракать не успел. Найдется у тебя чаек?

— Найдется! И в придачу пирожки почти теплые! Жена с утра напекла! — похвастался Кирилл и подумал, что ошибся, когда причислил Навоева к неприятным типам.

Миронов выполнил обещание и прислал Юле на телефон фотоснимки картины Кречинского, присовокупив к ним слезную мольбу больше ничего не предпринимать.

— И что ты ответила? — спросил Никита.

Он с утра приехал в автосалон, где Юля латала дыры в репутации, возникшие после статьи Гавриловой и шумихи в сетях. Дыры сами по себе были мелкими и почти незаметными, но Юля привыкла все доводить до совершенства, чтобы доброе имя супруга сверкало первозданной чистотой и опрятностью.

— Я многозначительно промолчала! — ответила она и достала из шкафчика шоколадки и печенье. — Но представляешь, Валера впервые в жизни признал, что от моей подрывной деятельности бывает польза.

Она умолчала, что эти слова Валерий произнес с большим трудом, как будто давился сырой картошкой. Он прекрасно понимал, что жена, бросившись защищать семью, не постеснялась поступиться моральными принципами и отправила на заклание другого человека. Возможно, художник и вправду был виноват, но в поступке Юли присутствовал элемент доносительства, если не предательства, что беспокоило Валерия, жизнь которого была выстроена совершенно по другим нравственным нормам.

— Я прекрасно понимаю, что Валере со мной сложно. — Юля взяла чайник и направилась к кулеру с водой. — Я капризная, своенравная и не готова мириться с мужским шовинизмом. И частенько поступаю вопреки его воле. А он терпит. Другой бы давно послал подальше или лупить начал как сидорову козу!

Никита окинул ее задумчивым взглядом и предложил:

— А не поехать ли нам, Юлия Владимировна, в кабак? Я угощаю. Тем более повод есть.

— Правда? — изумилась Юля. — А какой?

— Такой! — важно сказал Никита, но не сдержался и растянул губы в улыбке. — Поздравь, меня в штат информагентства взяли. Очень приличный оклад плюс гонорары и премии за высокие рейтинги. И в газете расчет получил!

Юля отставила чайник, обняла Никиту и поцеловала в щеку. Затем стерла помаду влажной салфеткой и произнесла:

— Ну, поздравляю! Какой ты все-таки молодец!

— Меня за тот материал о маньяке и взяли! — похвастался Никита. — Теперь надо это дело обмыть! Поехали?

— А поехали! — охотно согласилась Юля. — Тем более нам тоже есть что отметить. Мы очень ловко соскочили с ментовского крючка. По-любому, виноват ты или нет, но ходить на допросы крайне неприятно. Сейчас Валере позвоню!

— Давай! — кивнул Никита. — А я Женьке!

Юля отняла телефон от уха и удивленно приподняла брови.

— О как? — произнесла она. — У вас настолько серьезно?

Никита пожал плечами:

— Не знаю! Ей скоро уезжать! Но мы пока не обсуждали, что будет! Нам хорошо сейчас, и ладно!

— Эх, Никитка, Никитка, — вздохнула Юля. — Ты, как влюбчивая ворона из мультика, помнишь? Она там каждые пять минут в кого-то влюблялась, то в медведя, то в волка, то в зайца. «Не косой, а раскосый!» — пропела она дурашливо и рассмеялась.

— Ты вроде мужу звонить собиралась? — рассердился Никита. — Вот и звони! В конце концов, почему ты должна прийти в ресторан с мужем, а я куковать в одиночестве? Веселиться — так по полной программе. Тем более впереди выходные.

Юля хмыкнула, но промолчала.

Никита, правда, дулся недолго, после звонка Жене он повеселел и всю дорогу мурлыкал какую-то мелодию. Юля наблюдала за ним с плохо скрываемой усмешкой.

Вопреки прогнозам, погода не улучшилась. Снова разгулялась метель, ветер рвал и разносил по городу остатки новогодних украшений, ледяной городок на площади скукожился без елки и посерел. И хотя до весны оставалось уже меньше месяца, все равно было грустно смотреть, как город расстается с праздником, окунаясь с головой в мутную реку будней.

— Вот и сказочке конец! — задумчиво сказала Юля. — Ненавижу февраль. Есть в нем какая-то безысходность. Вроде и весна скоро, а на душе муторно! Надо, наверное, съездить куда-нибудь к морю. В Таиланд, что ли?

— У меня денег на море нет! — напомнил Никита. — Если ты не забыла, то я на работу только что устроился. Мне нужно свой авторитет укреплять и рейтинги агентства поднимать! К тому же в Таиланде я раз побывал и снова ехать туда не хочется!

Валерий и Женя ждали их в ресторане и даже успели познакомиться. В тот момент, когда Никита и Юля вошли в зал, Женя весело улыбалась, а Валерий держал ее за руку и что-то увлеченно рассказывал.

— Приветик, — хмыкнула Юля. — А вы, я смотрю, времени не теряли.

— Да, мы такие! — ответил Валера, поднялся, чмокнул жену в щеку и небрежно пожал руку Никите. — Надо ж было как-то развлечь очаровательную девушку!

И подал официантам знак.

— Заказал все на свой вкус, надеюсь, вегетарианцев и прочих извращенцев от еды тут нет? Здесь замечательные стейки! Женечка, вы любите стейки?

— Люблю! — улыбнулась Женя. — Я все люблю!

Первый тост тоже произнес Валерий:

— Как говорится, от сумы и тюрьмы не зарекайся, но я хочу выпить за то, чтобы никому из нас не пришлось подобное испытать. По правде, вначале я пожалел, что моя дорогая супруга покончила со своей профессией, но, оказалось, напрасно! Она осталась столь же крутой, как и прежде. А ты, Никита, ее боевой товарищ, разве есть кто-то равный тебе в мастерстве на просторах нашего города? За вас, ребята! Вы — невероятные профессионалы! Но давайте договоримся: больше ни слова о маньяках? Лады?

Бокалы глухо звякнули. Но после тоста Никита рассказал о своей новой работе, и разговор сначала уткнулся в его статью, затем в статью Гавриловой и плавно переместился на Юлину пресс-конференцию. Женя, абсолютно ничего не понимая, как кукла, таращила глаза и переводила взгляд с Юли на Никиту и обратно. Валерий морщился, пытался сменить тему, но понял, что все бессмысленно, и увел Женю танцевать.

Юля проводила мужа взглядом, мигом выудила из сумки мобильный и протянула Никите.

— Смотри, это та самая картина Кречинского! Но я до сих пор не могу поверить, что он причастен к нападению на женщин.

— Пути психов неисповедимы! — сказал Никита и нахмурился. — Странное дело!

— Что? — вскинула брови Юля.

— Да так, мелькнуло что-то!

Он увеличил снимок на экране и, беззвучно шевеля губами, стал всматриваться в изображение.

— Я бы поверила быстрее в Веркину вину, — произнесла задумчиво Юля. — Но факты, Никита, факты… Кречинского задержали пока на сорок восемь часов, я узнавала, но помимо картины вроде бы нашли еще какие-то вещдоки. Миронов молчит, как скала, снимок картины и то еле-еле выцыганила.

— Ну, правильно, — рассеянно ответил Никита. — Он же знает, что ты со мной мигом поделишься!

— Что ты там рассматриваешь? — рассердилась Юля и отняла телефон.

— Тут тетка одна на картине, брюнетка! Лицо поразительно знакомое.

Юля бросила взгляд на телефон.

— Это Тамара Чупилова, — ответила она. — Предпоследняя жертва. Любовница Денисова.

— Точно! — обрадовался Никита. — Я ж ее пару раз на брифингах в администрации встречал! Очень красивая женщина… Была…

Он снова задумался, а Юля обвела взглядом зал и толкнула его локтем.

— Смотри, Денисов. Кажется, уже не скорбит по Чупиловой. По кабакам начал ходить.

— Так он же не с бабой, — проследив за ее взглядом, ответил Никита. — С ним мужик какой-то!

Юле показалось, что он насторожился.

— Что с тобой? — подозрительно спросила она.

— Все в порядке! — буркнул Никита. — Пойду-ка я, того… Нанесу визит окрестным кустам!

Он вытер рот салфеткой, встал и направился в сторону туалета, но при этом избрал странный извилистый маршрут. Похоже, Никита специально проложил его так, чтобы пройти мимо столика Денисова.

Вернулись Валерий и Женя.

— Где Никита? — спросила девушка.

— В туалет ушел, — недружелюбно ответила Юля.

Никита вернулся с озадаченным видом, уселся на свое место, растерянно улыбнулся Жене и заявил, словно ни к кому не обращаясь:

— Меня терзают смутные сомнения, что страсти по этому делу вот-вот разгорятся не по-детски!

Валерий впился ледяным взглядом в Шмелева.

— Вы ни в какие дела не полезете! — грозно сказал он и посмотрел на жену. — Особенно ты! Хватит нам проблем!

— Конечно не полезем! — беззаботно ответила Юля и потянулась к бокалу. — Зачем? Каждый получил, что хотел. Давайте выпьем, как-никак праздник сегодня! Верно?

— Верно! — Глаза Никиты блеснули, но он опустил взгляд. Правда, краем глаза заметил ответную вспышку в Юлиных глазах.

А вот Валерий и Женя, кажется, это проворонили.

Кречинский был не просто растерян. Кириллу показалось, что художник абсолютно дезориентирован и толком не представляет, где находится и тем более за что. Наутро он слегка протрезвел, но по-прежнему ничего не соображал. Пришлось определить его в ИВС. Результаты экспертизы подоспели лишь после обеда, и тогда Навоев решил допросить Кречинского.

Примостившись в углу кабинета, Кирилл мрачно рассматривал художника. Несколько часов в изоляторе дались Кречинскому нелегко. Опустив плечи, он вздрагивал, смотрел перед собой потухшим взглядом и то и дело нервно обнюхивал грязные ладони. Под глазом живописца наливался грозовой синевой огромный бланш. Скорее всего, приложил кто-то из сокамерников.

— В конце концов, я могу узнать, в чем вы обвиняете моего подзащитного? — раздраженно поинтересовалась адвокат Галина Орлова, здоровенная феминистка с тройным подбородком и необхватной талией. Это она привезла утром справку о Верином заболевании.

— Ваш подзащитный подозревается в убийстве Марии Сотниковой, а также в нападении на пятерых женщин с причинением им тяжких телесных повреждений. Одно из нападений также привело к смерти потерпевшей Чупиловой, — скучным голосом пояснил Навоев.

— Бред какой-то! — фыркнула адвокат. — Кстати, молодой человек, — произнесла она высокомерно. — Я показала вам медицинскую справку не для того, чтобы вы кричали о заболевании Гавриловой на всю страну. Это, между прочим, врачебная тайна. Вы, как сотрудник правоохранительных органов, должны это знать. Как и то, что я вас элементарно засужу.

— Неужели? — любезно справился Навоев. — Таки засудите?

— Можете не сомневаться!

— Прекрасно! А мы возбудим уголовное дело против вашей подзащитной. Ни ваши магические пассы, ни пресса ее не спасут, потому как применение насилия в отношении представителя власти — уголовно наказуемое деяние. И за него в статье 318 УК РФ предусмотрено лишение свободы сроком до десяти лет.

Орлова запыхтела от ярости, отчего затряслись три ее подбородка.

— Патовая ситуация, не так ли? — ласково поинтересовался Навоев.

— Посмотрим! — процедила Орлова.

Миронов в душе позавидовал недюжинной выдержке Навоева. Орлова слыла черной мамбой в адвокатской среде и не чуралась любых способов в достижении целей.

А вот Верин демарш оказался провальным.

Только один телеканал показал мало-мальски лояльный сюжет об акции протеста. Однако канал был кабельным, новости на нем выходили вечером и в крайне неудобное время, когда по другому каналу шел яркий музыкальный проект. На другом канале сюжет показали в полдень, но для Веры он был, как гром среди ясного неба.

— Акция по освобождению художника Кречинского, задержанного утром полицией, приобрела пикантное продолжение, — сообщила ведущая новостей. — Обвиняя сотрудников правоохранительных органов в произволе, супруга Кречинского, журналистка Вера Гаврилова сама набросилась на сотрудника полиции. Подробности в нашем сюжете.

Синхрон за кадром бодро поведал, что полиция наконец-то задержала подозреваемого в нападениях на женщин. Им оказался художник Кречинский — личность в городе известная и эпатажная. С тем же воодушевлением невидимая журналистка рассказала, что во время незаконного пикета супруга художника вела себя крайне агрессивно.

— Вы видели? Он меня ударил! — вопила Вера с экрана.

— Как показал покадровый анализ снятого материала, заявление журналистки Гавриловой не имело под собой оснований, — с легким злорадством прокомментировала уже знакомая Миронову корреспондентка канала. — На кадрах отчетливо видно, что Вера Гаврилова упала оттого, что поскользнулась, а затем, когда начальник одного из отделов угрозыска майор Миронов помог ей подняться, нанесла ему удар ногой.

На экране крупным планом показали Кирилла в тот момент, когда Вера врезала ему по голени, и он натурально скорчился от боли. Следом на экране возник Навоев с постным, как у лютеранского проповедника, лицом.

— По всем канонам мы должны возбудить два дела. Одно — административное — по поводу организации несанкционированного митинга. Второе — уголовное, — сообщил он на камеру. — Адвокатом была представлена медицинская справка о том, что Вера Петровна Гаврилова страдает психическим расстройством, но любая угроза физической расправы или нападение на сотрудника полиции признается совершенным преступлением. И, следовательно, уголовное преследование не заставит себя долго ждать, даже если деяние совершено необдуманно или при помутнении рассудка.

Навоев помахал в воздухе справкой. На секунду она возникла на экранах крупным планом.

— Что касается задержанного Владимира Кречинского, то на сегодняшний момент никаких обвинений ему пока не предъявлено. В интересах следствия иная информация не разглашается…

Далее корреспондентка традиционно вопросила: доколе по российским городам будут бегать психи с ножами? И завершила сюжет тоже ритуальными фразами:

— Виноват художник Кречинский в нападениях на женщин или нет, покажет время. А мы будем следить за ходом следствия…

К моменту, когда Кречинского привезли на допрос, местные и региональные интернет-порталы также опубликовали новостную информацию о том, что в городе орудовал художник-маньяк, которому потворствовала психически больная жена. О журналистской солидарности все дружно забыли. Во-первых, уж больно жирным был сюжет, во-вторых, коллеги Веру, мягко сказать, не любили и радовались возможности ей напакостить…

— Посмотрим, посмотрим, — ухмыльнулся Навоев в ответ на запальчивые речи адвоката Орловой. — А пока, может быть, перейдем к делу гражданина Кречинского? Владимир Сергеевич, где вы были двадцать первого ноября прошлого года?

— Не отвечайте! — предупредила Орлова.

Но раздавленный Кречинский тихо ответил:

— Не помню.

— Не помните? — огорчился Навоев и заглянул в свой ежедневник. — И мыслей никаких нет?

Кречинский мотнул головой, снова поднес ладони к лицу и скривился.

— Идем дальше. Двенадцатое декабря прошлого года?

— Не знаю… Может быть, дома… Или в мастерской. Я никуда не хожу, разве что в магазин или в аптеку.

— Так и запишем… А тридцатое декабря, накануне Нового года? Это должны помнить, правда? Или совсем недавно, шестнадцатое января? Кстати, двадцать третье и двадцать шестое января и вовсе рядышком! Неужто их тоже запамятовали?

Кречинский не ответил. Орлова жарко задышала и смерила гневным взглядом Навоева, который смотрелся вполовину меньше ее.

— Это все, о чем вы хотели спросить моего подзащитного? Боюсь, что вы тоже не в состоянии будете вспомнить сразу, чем занимались в те или иные дни, если вас неожиданно спросят об этом. Понимаете, что это не основание для задержания!

Не обращая внимания на ее выпады, Навоев выложил на стол фото Тамары Чупиловой и резко спросил:

— Вам знакома эта женщина?

Кречинский посмотрел на него тусклым взглядом и промолчал.

— То есть отвечать не хотите? — поджал губы Навоев, и поверх фото легло еще одно. — Хорошо! Возможно, это выведет вас из ступора?

На снимке снова была Чупилова, но уже мертвая, с изуродованным лицом. Кречинский бросил на фотографию быстрый взгляд, застыл, а затем начал медленно зеленеть.

— Узнаете? — язвительно уточнил Навоев. — Ваших рук дело?

— Господин следователь, я прошу держать себя в рамках! — воскликнула Орлова. — На каком основании вы делаете такие заявления?

— А этот предмет вам знаком? — прервал ее Навоев и положил поверх снимков медицинский скальпель, запачканный краской.

Кречинский зажал рот ладонью. Его лицо покрылось бурыми пятнами, а на лбу крупными каплями выступил пот.

— Что тут происходит? — возмутилась Орлова.

Навоев не дал ей договорить.

— Согласно экспертизе, в ранах на теле погибшей Чупиловой были обнаружены микрочастицы масляной краски, идентичной той, что изъяли в вашей мастерской. Вот еще одно заключение, в котором сказано, что порезы были нанесены орудием, схожим с медицинским скальпелем, обнаруженным там же…

И перегнулся через стол.

— Послушайте, гражданин Кречинский, лучший выход для вас чистосердечно во всем признаться. Вы же понимаете, улик хоть отбавляй.

— Все улики — косвенные! — вклинилась Орлова. — То, что частицы краски в ранах жертвы совпали по химическому составу с красками из мастерской моего подзащитного, ни о чем не говорит. Художественные краски выпускаются партиями, это не какой-то там эксклюзив. Они продаются в городе в двух магазинах. У десятка наших художников вы найдете краску из одной и той же партии. Наличие скальпеля — тоже не доказательство. Все художники ими пользуются.

— А то, что на полотне вашего подзащитного изображены все жертвы преступлений, тоже совпадение? — разозлился Навоев.

— Так ли уж все? — усмехнулась Орлова, но ее глаз стал заметно дергаться.

Навоев разложил веером на столе новые фотографии.

— Любуйтесь! Я вам даже хронологию нападений распишу с ноября и до конца января. Раиса Тинникова, фото до и после нападения. Разрезано лицо. Отрублена мочка уха. Варвара Холопова, та же картина, только ухо осталось целым. Дарья Мирошниченко, на нее напали в конце декабря, перед Новым годом. Татьяна Жукова, только недавно вышла из больницы. Ее изуродовали три недели назад. Следом Тамара Чупилова. И, наконец, Мария Сотникова. А теперь смотрите сюда.

Навоев подвинул к Орловой фотоснимок недописанной картины Кречинского, взял карандаш и стал обводить лица.

— Вот Тинникова, обратите внимание, ее лицо нарисовано полностью.

— Написано, — тихо поправил Кречинский.

Навоев удивленно вскинул брови:

— Что, простите?

— Правильно говорить — написано. Рисуют на заборах, а художники картины пишут, — еще тише сказал Кречинский и поднес ладони к лицу.

— Ах, простите! — издевательски произнес Навоев. — Простите, что неважно разбираюсь в искусстве. Зато с криминалистикой и юриспруденцией у меня все в порядке. Так вот, Тинникова на полотне изображена полностью в дурацких доспехах…

— Это не дурацкие доспехи, — почти прошептал Кречинский, не отводивший взгляда от пальцев. — Это скандинавский эпос. Воинственные девы — валькирии!

— Валькирии! — поперхнулся Навоев. — Чем они вам не угодили?

Кречинский понурился и ничего не ответил.

Адвокат покраснела от злости:

— У вас претензии к творчеству моего подзащитного?

— Да бог с ними, с валькириями, — отмахнулся Навоев. — Лица и фигуры женщин на картине как бы в разной степени готовности. Три прописаны полностью, у Жуковой и Чупиловой большей частью — фигуры и лица, а вот портрет Сотниковой — скорее набросок или эскиз. Поэтому, гражданин Кречинский, нет смысла отрицать, что вы были знакомы с этими женщинами.

— Мой клиент имеет право не свидетельствовать против себя, — торопливо сказала Орлова. — И потом, быть знакомым с этими женщинами еще не значит убить их. Хотите, я приведу вам десяток особ, похожих на этих валькирий? К тому же никакого фотографического сходства я не вижу, особенно здесь.

Она ткнула пальцем в изображение лица Сотниковой, выписанного грубыми мазками.

— На эту даму даже я немного похожа. Но, как видите, жива и здорова!

— Видно, потому и живы, что рисовать вас никто не собирался, — усмехнулся Навоев и перевел взгляд на Кречинского: — Я так полагаю, вы предлагали каждой из женщин написать портрет, в процессе работы склоняли их к интимной близости, но получали отказ. А затем, обозлившись, брали скальпель и шли сводить с ними счеты, потому что все они были слишком хороши для вас. Их красота оставалась на холсте, а вот в реальной жизни они были ее недостойны, потому что пренебрегли тем, кто реально мог оценить их прелести. Красоты не должно быть слишком много, да? Каждая ваша натурщица была красивее предыдущей, и поэтому раз за разом вы уродовали свои жертвы все сильнее и сильнее. А может, просто наловчились? Руку набили?

— Бред! — взвизгнула Орлова. — Прошу вас, не порите чушь!

Но Навоев, словно не слышал ее и продолжал бесстрастным голосом:

— А потом вы стали писать портрет Чупиловой — очень красивой женщины. И опять не сдержались, стали ее домогаться. Она, естественно, отказала, и вы ее убили! Непреднамеренно, конечно. Когда на нее напали, Чупилова страшно испугалась! Случился сердечный приступ. Женщина потеряла сознание от боли и после элементарно замерзла в луже крови.

Кречинский дернулся и еще ниже опустил голову.

— После Нового года вы решили устроить выставку, пришли просить денег к Сотниковой, попутно предложили написать ее портрет. Мы проверили ее бухгалтерию, а племянник Сотниковой показал: она заплатила вашей жене за черный пиар триста тысяч рублей. Вера Петровна деньги взяла и… Что произошло дальше? Она ничего не сделала? Или сделала недостаточно? Сотникова разозлилась и потребовала вернуть деньги, приехала в понедельник к вам в мастерскую… Что случилось тогда, Кречинский? Она перепутала двор? Или вы намеренно дали ей неверный адрес, а потом подкараулили и зарезали?

Кречинский провел под носом ребром ладони и разрыдался.

— Я ничего не делал! — всхлипывал он. — Я ни в чем не виноват! Деньги нужны были не на выставку, а на взятку в мэрию, чтобы получить выгодный заказ на оформление Дома культуры. А написать статью против конкурентов Вере предложила сама Сотникова! В воскресенье Мария Ефимовна приезжала ко мне позировать! В воскресенье вечером, а не в понедельник! И только позировать! Ни о каких долгах даже речи не шло!

— Молчите, Владимир! — строго сказала Орлова и повернулась к Навоеву. — Это все голый вымысел! Вы ничего не докажете, даже факт сексуальных домогательств со стороны моего клиента.

— Это мы еще посмотрим! — усмехнулся Навоев. — Сегодня, госпожа Орлова, мы проведем очную ставку между подозреваемым и пострадавшими.

— Не имеете права, — возмутилась Орлова. — Вы меня не предупредили!

— Считайте, что предупредил! Что вы так волнуетесь? Если ваш подзащитный ни в чем не виноват, очная ставка ему не повредит.

Орлова стиснула зубы и часто задышала, но сказать ей было нечего. Кречинский промолчал и подавно. Он всхлипывал, уткнувшись в грязные ладони.

Кафе, куда Миронов и Навоев отправились то ли обедать, то ли ужинать, и вечером было заполнено полицейскими, так как находилось в трех шагах от ГУВД. Здесь кормили дешево и вкусно. Навоев с аппетитом уплетал рассольник, Кириллу же кусок в горло не лез.

— Раскололи, а? — весело сказал Навоев и подмигнул майору.

— Ну да! — буркнул тот и с отвращением посмотрел в тарелку.

Честно сказать, он поразился той скорости, с которой Навоев организовал очную ставку. Капитан, скорее всего, заранее подобрал трех мужчин, сходных с Кречинским по возрасту, телосложению и одежде, пригласил криминалиста с видеокамерой, который должен был фиксировать ход и результаты опознания.

Подставных посадили рядом с художником, а затем в кабинет стали входить по одной женщины. У Кречинского тряслись губы, дергалась щека, он прятал взгляд. Орлова, наоборот, смотрела на потерпевших, но с неприкрытым ужасом.

Свежие, багрово-синие рубцы на лицах несчастных обезобразили их лица. Они стягивали кожу, перекашивали рты, превратив недавно красивых женщин в чудовища. Тинникова, Холопова и Мирошниченко без особых эмоций опознали Кречинского. Женщины сухо и холодно, чуть ли не слово в слово, пояснили: к Кречинскому приезжали позировать для эпохального полотна. Художник, с которым прежде были слегка знакомы, сам сделал им предложения. Денег не платил, каждой обещал написать портрет по завершении картины, иногда довольно прозрачно намекал на интим. После отказа вел себя пристойно и больше не домогался.

— Кроме Кречинского вы с кем-нибудь в мастерской контактировали? — спросил Навоев.

— Я дважды столкнулась с супругой Кречинского, Верой, — вспомнила Мирошниченко. — Крайне нелюбезная женщина. Смотрела на меня, как на вошь, да еще и усмехалась гаденько.

Тинникова и Холопова сообщили, что видели его ученицу Лидию.

Как показала Тинникова, Лидия весь сеанс просидела на кухне, а Холопова видела однажды, что та принесла сумку продуктов и бутылку водки для Кречинского.

— Кречинский не пытался составить вам компанию? Не предлагал проводить? — спрашивал каждую Навоев.

Женщины пожимали плечами. Нет, не предлагал. Заказывали из мастерской такси, причем разных компаний, и разъезжались на них по домам.

И лишь Холопова рассказала:

— Дважды Кречинский провожал меня до такси и каждый раз намекал, что не против поехать ко мне. Я отказывала, он не настаивал.

— Такси вы вызывали из его мастерской?

— Конечно.

— Он мог услышать адрес?

Холопова пожала плечами:

— Если не глухой, то, конечно, слышал.

Для очистки совести Навоев показал женщинам фотографии Быстровой и Беликова. Валерия не узнал никто, но Тинникова указала на Юлю.

— Это девушка с рекламы автосалона, — сообщила потерпевшая. — Напротив нашего дома баннер висит, так что я каждый день ее вижу.

— А лично вам приходилось встречаться? — спросил Навоев, уже зная ответ, и поэтому нисколько не удивился, когда Тинникова отрицательно качнула головой.

— Никогда!

Последней на очную ставку прибыла Татьяна Жукова, чьи шрамы до сих пор было заклеены пластырем, отчего она закутала голову шарфом так, что виден был лишь один глаз. Едва завидев Кречинского, пострадавшая ринулась к нему.

— Сволочь, гад! Что ты со мной сделал!

Она сорвала шарф, скрутила жгутом и принялась охаживать Кречинского по голове, спине, плечам… Тот лишь прикрывался руками и вжимался в стену, а Жукова орала, брызгая слюной из перекошенного рта.

— Убью гадину! Все равно жизни нет!

— Держите ее! — взвизгнула Орлова. — Если моему клиенту причинят хоть какой-то вред, я обращусь в прокуратуру!

Навоев попытался оттащить Жукову от Кречинского, но она вырывалась и продолжала сыпать проклятия в адрес художника. Уткнувшись лицом в ладони, тот жалобно, по-собачьи скулил.

Кирилл поспешил помочь капитану, хотя готов был поклясться, что тот специально оставил на закуску Жукову — самую агрессивную из потерпевших.

Разгневанную Татьяну с трудом усадили на стул. Она косилась на Кречинского единственным глазом, второй еще закрывала повязка, и шипела, как кошка, порываясь броситься в атаку.

— Жукова, успокойтесь! — приказал Навоев и усмехнулся. — Видите, на вас хотят жаловаться в прокуратуру.

— Пусть попробуют! — выдохнула Татьяна, но больше не стремилась кинуться на белого от страха Кречинского.

— Кого вы узнаете из сидящих перед вами мужчин? — строго спросил Навоев.

— Этого ублюдка, разве непонятно? — воскликнула Татьяна и ткнула пальцем в художника. — Он на меня напал!

Орлова вылупила глаза, и даже Кирилл удивленно вскинул брови.

— Позвольте, — поморщился Навоев, — прежде вы говорили, что не рассмотрели нападавшего как следует.

— Говорила! — согласилась Татьяна. — Когда он на меня набросился, я сразу почуяла запах краски, и сейчас от него краской несет. Подтверждаю: это был он! Старый козел малевал свою поганую картину, а затем потянул меня к дивану, бормотал всякую муть про единение душ, близость плоти, но я быстро поставила его на место.

— Кречинский знал, где вы живете?

— Конечно, знал! Он меня как-то встретил возле дома и очень напрашивался на кофе. Только я не согласилась. У меня ребенок дома и мама… И вообще… Он женат, к тому же совсем не герой моего романа…

Сказав это, Татьяна, наверное, вспомнила, как выглядит теперь, и заплакала. Навоев сочувственно вздохнул и пододвинул ей протокол.

— Подпишите!

— Я теперь уродка! — медленно сказала Татьяна и посмотрела на Кречинского. — А была красавицей, помнишь, тварь? Ты меня хотел! Слюнями захлебывался! А теперь от меня сын шарахается. Я все время дома сижу, потому что на улице люди смотрят, смотрят… Вот сюда!

Она ткнула пальцем в изуродованную щеку. Кречинский слабо вскрикнул и закрыл лицо руками. Татьяна нервно рассмеялась.

— Что? Не нравлюсь, дорогой? А сейчас захотел бы меня нарисовать? Или просто — захотел бы? Как думаешь, много шансов у такого чудища найти себе мужика? Еще интересно, сколько меня будут держать на работе? А выгонят, сортиры вместе пойдем мыть?

— Прекратите немедленно! — взвилась Орлова, но Кречинский не дал ей договорить.

— Хватит! Хватит! Это я! Я во всем виноват! — заорал он не своим голосом, сполз со стула и встал на колени. — Простите, простите меня!

Ближе к вечеру все было кончено. Кречинский, невзирая на сопротивление адвоката, признался во всех нападениях. Навоев торжествовал, но Миронова точил червяк сомнения. Частично он был согласен с адвокатом, что на художника оказали психологическое давление и попросту вынудили взять на себя вину. Тем более сообщить какие-либо подробности нападений, адреса потерпевших Кречинский так и не смог или не захотел. После ухода женщин он лишь бубнил себе под нос, как заведенный, что во всем виноват и должен ответить за свои деяния…

— Орлова, естественно, потребовала провести психиатрическую экспертизу, — радостно сообщил Навоев, отодвигая пустую тарелку. — Я почти не сомневаюсь, что у него полная каша в мозгах. Но если он шизик, ему можно спокойно предъявить обвинение. Пусть даже в тюрьму не сядет, но загремит в психушку на принудиловку. Скоро дело отправим в суд. Рад, наверное?

— Безумно! — буркнул Кирилл.

— Чего не ешь? — спросил Навоев.

— Неохота! — ответил Кирилл и поднялся. — Ты в ГУВД или к себе поедешь?

— К себе! Надо дело подшить, кое-какие бумажки оформить!

— А я в отдел! Тоже куча бумаг накопилась!

И, скупо кивнув капитану, Миронов первым направился к выходу.

Уже на подходе к ГУВД Миронову позвонил дежурный и сообщил, что его поджидает какой-то парень. И впрямь, перед окошком дежурной части прохаживался взад-вперед молодой человек в ядовито-зеленой куртке, белых штанах и в кроссовках на высокой подошве с блестящими вставками.

— Вы ко мне? — строго спросил Кирилл.

Парень поднял глаза от планшета, в котором он расстреливал космических монстров, и окинул майора оценивающим взглядом.

— Ну, не знаю, — сказал он слегка в нос и жеманно растягивая гласные: — Может, и к вам!

«Тьфу, погань! — беззлобно подумал Миронов. — Что за день! Только педиков не хватало!»

— По какому вопросу? — спросил Кирилл, добавив металла в голос, но парня это не смутило.

— Вы расследуете убийство на Юбилейке? Я там кое-что видел.

Кирилл подобрался. На улице Юбилейной погибла Чупилова, и до сих пор ни одного свидетеля преступления найти не удалось. Естественно, он почти не надеялся, что показания парня окажутся тем самым убедительным доказательством, на которое смогут опереться и следствие, и неспокойная совесть майора Миронова. Но если неожиданный свидетель забьет в гроб Кречинского еще один гвоздь, то, по крайней мере, адвокат не сумеет квалифицировать это как психологическое давление на ее подзащитного.

— Со мной! — кивнул Кирилл дежурному. — Свидетель по уголовному делу!

В кабинете парень недолго озирался по сторонам, затем уселся на стул, закинул ногу на ногу и с интересом посмотрел на Кирилла, который занял место за своим столом.

— Задавайте вопросы! Я готов! Кстати, зовут меня Максом, вернее Максимом Александровичем Леоновым. Живу как раз на Юбилейной и, кажется, видел то убийство. Это ведь в пятницу двадцать второго января случилось?

— Да, в пятницу, а труп только в субботу нашли, — кивнул майор. — И что ты видел?

Парень оживился и поерзал на стуле.

— Закурить можно?

— Нет! — сказал Кирилл.

— Да ла-адно? Вон же пепельница стоит.

— Она для особых случаев, — сказал Кирилл и подвинул пепельницу Максу. — Кури уже!

— Ой, спасибочки! А то ваши в дежурке на улицу выгоняли курить! А там дубак, сами понимаете! Никакого удовольствия! — сказал Макс, вытащил из кармана пачку тонких сигарет с ментолом и, блаженно щурясь, закурил.

— Рассказывай, раз пришел! — поторопил его Кирилл, а сам открыл папку с бумагами. Парень особого доверия не вызывал, а работы было невпроворот.

— Двадцать второго у нас туса в клубе намечалась. Я собирался пойти, но к вечеру разболелось горло, температура поднялась. Пришлось дома остаться. Телик посмотрел, на компе поиграл, а в начале двенадцатого решил лечь спать. Рубило меня, понимаете?

— Понимаю! — согласился Кирилл. — Тебя рубило. И что?

— Перед сном решил покурить. В подъезд выходить не стал. Я на первом этаже живу, поэтому открыл окошко, а оно как раз на магазин и спортивную площадку выходит. Понимаете? — Макс внимательно посмотрел на Кирилла.

— Кажется, понимаю! — сказал Кирилл. — Давай дальше!

— Ну, стою я у окошка. Курю, свет выключил, потому что голый был. Я всегда голый сплю, понимаете?

— И это понимаю, — уже с раздражением произнес Миронов. — Но это на следствие не влияет! Продолжай!

— Продолжать? — Макс томно закатил глаза и вздохнул. — Ну, стою, значит, курю и вижу вдруг: возня какая-то между магазином и площадкой. Снег шел, видно плохо, но разглядел, что кто-то вроде дерется. Женщина вскрикнула разок. А затем один упал, а второй над ним склонился и тут же побежал к выезду со двора.

Макс выпустил струйку дыма и замолчал, отвалившись на спинку стула. Глаза его светились торжеством.

— Это все? — поразился Кирилл.

— Все! — не моргнув, ответил Макс. — Утром мать сказала, что во дворе кого-то зарезали, но я не смог позвонить в полицию. Меня в больницу забрали с ангиной. Сегодня выписали, я и пришел. Вдруг помогу чем…

— Молодец! — похвалил Миронов. — Сознательный! А того, кто убежал, хорошо разглядел?

— Там, конечно, фонарь горел, но тускло. Только силуэт, больше ничего!

— Понятно, — разочарованно сказал Кирилл. — Хорошо, давай пропуск, подпишу!

— А маньячку уже задержали? — спросил Макс.

— Почему маньячку? — удивился Кирилл. — С какого перепуга?

Макс затушил сигарету о дно пепельницы, проникновенно посмотрел в глаза Миронова и вкрадчиво произнес:

— Товарищ майор, вы ведь все понимаете, да? Я — гей. Мужчин люблю, таким уж уродился!

— Рад за тебя! — невпопад ответил Кирилл и спохватился: — То есть не рад… Слушай, это твое личное дело! Только при чем тут сексуальная ориентация?

— К тому, товарищ майор, что вторым не мужик был, а баба! — снисходительно пояснил Макс.

Кирилл опешил и недоверчиво посмотрел на парня.

— Я не ослышался? Какая баба?

— Я говорю, там две бабы дрались. Затем одна упала, а вторая быстро смылась. На ней темный пуховик с капюшоном был, довольно длинный, почти до колен. Но точно баба, зуб даю!

— Уверен?

Макс манерно улыбнулся и многозначительно посмотрел на майора.

— Я дико извиняюсь, товарищ майор, но на баб у меня не стоит. Это же, как радар. Один в один маньячка — женщина. Думаю, не очень худая и не очень молодая.

— Женщина? — переспросил Кирилл. — Не очень худая и не очень молодая?..

Пазлы в его голове мгновенно сложились в картинку. Психопат, нападавший на женщин, и впрямь действовал как-то по-бабски. Напасть, но не ограбить, а изуверски порезать лицо сопернице, более молодой и красивой — на это способна только женщина, особенно ревнивая и неуравновешенная…

Кирилл невольно поморщился и потер ногу, в которую Гаврилова угодила носком сапога.

Так Вера или не Вера? Жена художника, которая имела доступ в мастерскую, ко всем материалам, краскам, скальпелям? Агрессивная истеричка со справкой от психиатра? Ревнивая, скрытная, подлая? Та, которая вполне могла заметать следы, запустив дезу о причастности к делу Беликова. Причем вечно пьяный супруг мог даже не знать, что она появлялась в мастерской…

— Давай пропуск! Завтра следователю расскажешь, что да как! — сказал Кирилл. — И телефон оставь.

— Пожалуйста! — улыбнулся Макс, нацарапал на бумажке номер сотового и — диво дивное — обвел его сердечком. — Звоните в любое время. По делу или… просто так. Я, знаете ли, люблю военных!

— Ага! — буркнул Кирилл. — Красивых, здоровенных! Дуй уже отсюда, герой-любовник!

Выпроводив кокетливого свидетеля, Кирилл тщательно просмотрел материалы, рисуя на бумажке только ему понятные квадратики, кружки, стрелочки и загогулины, выпил две кружки скверного кофе, а затем торопливо отправил документы в сейф и покинул кабинет.

На стоянке он подошел к машине, которая приветливо мигнула фарами, нажал на ручку двери и услышал, что его окликнули. Неужто Макс решил продлить знакомство вне служебного кабинета? Этого еще не хватало!

Кирилл резко обернулся и тяжело вздохнул. Все планы рухнули в одночасье. В паре метров от него возле желтого «Фольксвагена» стояли Никита и Юля. Кржемелик и Вахмурка! Шерочка с машерочкой! Головная боль и геморрой!

— Опять вы? — недовольно сказал Кирилл.

— Эка тебя перекосило! — ехидно улыбнулась Юля. — Не рад, что ли?

— Не рад. И вообще, тороплюсь! Дел — выше крыши!

— Так мы как раз по твоему делу, — сказал Никита без капли веселья в голосе. — Есть интересная версия, которую не мешало бы проверить.

— Вы не в курсе, что мы уже задержали подозреваемого? — язвительно поинтересовался Кирилл. — Валите к Навоеву за комментариями.

— Да в курсе мы, в курсе! — отмахнулся Никита. — Нужны его комментарии, как рыбке зонтик. Но нам почему-то кажется, что Кречинский никого не убивал.

Кирилл нахмурился и с подозрением огляделся. Ядовито-зеленой куртки поблизости не обнаружил, но, вполне возможно, Макс успел пооткровенничать и с прессой.

— Что вы хотите сказать? — осторожно спросил Кирилл.

— Для убийства должен быть мотив, верно? — уточнила Юля. — И тут на досуге нам показалось, что мы этот мотив нашли.

— Как интересно! — восхитился Кирилл. — Наверно, имя убийцы тоже назовете?

Они не ответили, только посмотрели на Кирилла, как на идиота, и майор понял: назовут! Как пить дать, назовут.

Миронов сопротивлялся из последних сил, но двое аспидов все равно затащили его в кафе за три квартала от ГУВД, чтобы железно не попался на глаза коллег. Хотя бы на это ума хватило!

Они заняли места за столиком. Майор вспомнил, что так и не поел, взял себе пару беляшей, чаю с молоком и стал сердито, не поднимая глаз, жевать. Словом, демонстрировал, что в советах не нуждается и лишь напрасно тратит время на авантюристов.

Но авантюристы даже ухом не повели на показную суровость и с ходу стали излагать свою версию событий. Слушая Шмелева, Кирилл чувствовал, как растет раздражение. Вместо того чтобы сидеть дома в уютной кухне и поглощать вкусный ужин, он вынужден давиться плохо пропеченным тестом с сомнительным фаршем и пить дурной чай с запахом портянок.

— Ерунду не городи! — неучтиво перебил он Никиту. — Вы угрозыск за дураков держите? Естественно, мы Сотникова проверили. Когда грохнули его тетушку, он первым попал в список подозреваемых, но его алиби подтвердили подружка, жильцы дома, дворник. По остальным происшествиям он тоже чист, как стеклышко. Он подрабатывает системным администратором в салоне и почти всегда был либо в офисе, либо в институте. Тому куча свидетелей! У него стальное алиби на все эпизоды, понятно? На все!

— Не сомневаюсь, — холодно ответила Юля. — Как и в том, что остальные женщины не на его совести.

— Тогда чего от меня хотите?

Миронов с раздражением оттолкнул тарелку с недоеденными беляшами.

— Мы хотим, чтобы ты немного задумался, — продолжала Юля прежним тоном. — Неужели ты всерьез думаешь, что маньяк — Кречинский?

— С каких это пор ты стала его защищать? — съязвил Кирилл. — Ни он, ни Вера никогда в твоих друзьях не числились, скорее, наоборот.

Юля сделала глоток из чашки, скривилась и отодвинула ее в сторону.

— Господи, какая гадость! Надо ж так испортить чай из пакетика! О чем я? Ах да! Я терпеть не могу Кречинского, а его супругу — и подавно. Но не сидеть же ему в тюрьме из-за моей нелюбви?

— Кирилл, послушай, — серьезно сказал Никита. — Допустим, Кречинский виноват, хотя я мало в это верю, но убийство Сотниковой — из другой оперы. Давай попробую тебя убедить?

Никита вытащил из сумки сложенный вдвое лист бумаги и расправил его на столе.

— Смотри, вот картина Кречинского. На ней все жертвы, включая Сотникову. Что странного в полотне?

— Ничего особенного! Единственно, что лицо Сотниковой недописано, — пожал плечами Кирилл. — Может, он ее лицо собирался дописать позже, после того, как изуродует? Вдруг это его вдохновляло?

— Эти версии тоже не отбрасываем! — кивнул Никита. — Но я увидел нечто другое. Все жертвы были очень красивыми. Кроме Сотниковой. И по возрасту она старше всех! Конечно, она была довольно симпатичной дамой, но не до такой степени, как Чупилова!

— Ну и что? — с вызовом произнес Кирилл.

— Я в психологии не особо силен, но отчего вдруг Кречинский поначалу кромсал красоток, а затем переключился на старую перечницу?

— Чикатило вообще убивал без разбора, — усмехнулся Кирилл. — Девочек, женщин, мальчишек, мужчин. И это вполне вписывалось в его психотип, — Кирилл обвел Никиту и Юлю усталым взглядом. — Но тут все лежит на поверхности. Вы ведь знаете, что Сотникова заказала портрет, отвалила Гавриловой авансом крупную сумму денег. Тут хочешь не хочешь, но и Квазимодо изобразишь!

— Ты не согласен, что ее смерть выбивается из общего ряда? — изумился Никита. — Всем уродовали лица! Чупилова умерла от сердечного приступа. Не случись его, осталась бы живой, хоть и со шрамами. А Сотникову сначала убили и только затем порезали лицо!

— И что? — не сдавался Кирилл. — Может, он во вкус вошел?

— А как объяснить тот цирк, который устроил Иван? — не сдавался Никита.

Кирилл прищурился, ожидая продолжения. Вдохновленный его молчанием, Никита выложил еще один козырь:

— То, что Иван и его подружка, несомненно, причастны к убийству, я сразу заподозрил. И мотив у них — стопроцентный! Большие деньги!

— Но зачем Ивану убивать тетку, если он ее единственный наследник? Она ни в чем ему не отказывала! — Кирилл недоуменно посмотрел на Никиту.

— Сотникова очень беспокоилась, что он женится и приведет в дом нищенку. И они вдвоем сядут ей на шею. Поэтому Иван скрывал, что полгода встречается с девушкой. Но она отнюдь не нищенка, правда, старше Ивана на несколько лет, — медленно, будто обдумывая каждое слово, сказал Шмелев. — Недавно родители купили ей квартиру. Но в последнее время, как удалось выяснить, Иван активно искал работу за границей. В Интернете, в агентствах по подбору персонала. Подозреваю, что эта авантюра при жизни тетки не имела будущего. А теперь у него руки развязаны!

— А как же алиби? Если бы речь шла только о подруге, но его полтора десятка человек видели!

— Неужели? — Никита поднял брови на невероятную высоту. — А ты сам проводил опросы свидетелей или опера бегали?

— Мои люди нормально работают! — обиделся Кирилл. — И поквартирный обход провели по всем правилам.

— Боюсь, что не по всем, — вздохнул Никита. — Что им ответили соседи? Видели, дескать, парня в темном пуховике, который пел и плясал под балконом, и обнимал огромного медведя? Так?

— Ну так! — нехотя признал Кирилл, понимая, куда гнет Шмелев. — Только машину Ивана тоже многие заметили. Он ее на стоянке оставил. До утра!

Никита улыбнулся:

— Да, да, все соседи запомнили что-то и кого-то. Вернее, человека, походившего на Ивана. Шел пятый час вечера, начинало темнеть, фонари еще не горели. Думаю, никто его лица не разглядел! А ведь в реале это был не он!

— А кто? — насторожился Кирилл.

— Клоун! Одноразовый балаганщик! Наемный персонал из агентства по устройству праздников! — ответил Никита, явно собой довольный. — Я был на квартире Лауры и, признаюсь, стащил с окна визитку. Иван и его девушка нашли подходящего актера в агентстве, тот и устроил дикий перформанс под окнами. Кроме того, он приехал на машине Ивана, а в агентство вернулся на такси. И пока актер надрывался, Иван пребывал дома в компании тетушки. Затем так же, как в воскресенье, повез ее позировать к Кречинскому. И то ли по дороге, то ли заранее спровоцировал тетушку на скандал с Валерием. Но, возможно, она сама возбудилась, когда увидела во дворе его автомобиль… Словом, дальше ты знаешь. Она подралась с Юлькой, получила леща от ее супруга, вернулась в машину…

— Кстати, я видела, что она села не за руль, а на пассажирское место, — влезла в разговор Юля.

Кирилл и Никита поморщились, и она замолчала.

— Словом, Иван укокошил тетку, а ночью незамеченным вернулся к любимой. Одежду и орудие убийства наверняка успел выбросить или уничтожить!

Кирилл почувствовал, что ему стало трудно дышать.

Но Никита продолжал, не замечая его смятения:

— Все, что они болтали о каких-то странных мужиках, якобы следивших за Сотниковой и Иваном, откровенная ложь, которую очень просто доказать. Это — во-первых! Во-вторых, я смотрел на Лауру и гадал, где же я ее видел! Но стоило мне взглянуть на картину, я понял: мне знакомо лицо не Лауры, а ее матери, Тамары! Я ведь не раз встречал Чупилову в администрации.

Кирилл нервно сглотнул, затем достал из папки потрепанный блокнот, быстро пролистал его и сердито поинтересовался:

— Вы ничего не путаете? По делу Сотниковой свидетелем проходит Лариса Туманова. Никакая не Лаура, кстати! А с дочерью Чупиловой я лично встречался в день обнаружения трупа ее матери…

— А со свидетельницей Тумановой ты встречался? — язвительно поинтересовалась Юля.

Кирилл мысленно чертыхнулся.

Ларису Туманову действительно допрашивал не он, а опера, которые добросовестно записали ее показания и, естественно, данные паспорта.

— Лариса Чупилова вышла замуж за Андрея Туманова, прожила с ним в законном браке полгода, а затем два года назад развелась и вернула себе девичью фамилию. Я бы на твоем месте проверила, не подавала ли она заявление об утере паспорта. — Глаза Юли сверкнули торжеством. — Скорее всего, Ларочка-Лаурочка именно его предъявила операм!

— Ты хочешь сказать, что Лариса убила свою мать? — недоверчиво хмыкнул Кирилл. — Что-то не стыкуется никак с нападениями на других женщин. К тому же в ранах Чупиловой обнаружена масляная краска, какой пользуются художники. А все жертвы нападения в разное время позировали Кречинскому.

И спохватился:

— Только это не для печати! Хватит того, что вы меня недавно подставили!

Никита беззаботно отмахнулся:

— Да ладно, потом расскажешь!

— Могу добавить, что Лариса — крайне избалованная и жадная девица. Постоянно тянула с матери деньги, — сказала Юля. — А после того как застукала с любовником на даче, очень умело шантажировала. Тамаре приходилось откупаться от дочери. Квартиру купила, машину дорогую, за границу Лариса чуть ли не каждый месяц летала. Это мне сам Денисов рассказал. Ты ведь знаешь, какие взятки брала Чупилова? Но со смертью матери этот волшебный поток иссяк! И наследство Ивана очень и очень им пригодится!

— Надо полагать, к смерти Тамары ни Лариса, ни Иван не имеют отношения, — задумчиво сказал Никита. — Это, скорее всего, совпадение. Но я бы и здесь за них не поручился, особенно после того, как увидел в ресторане Ивана в компании Денисова.

— Вы считаете, что за убийством стоит Денисов? — поразился Кирилл.

Юля пожала плечами:

— Не думаю. Он, конечно, жулик, но убийство?.. Нет, это чересчур! Земля под салоном, бесспорно, нужна ему позарез! Он запросто мог организовать травлю Сотниковой и отжать у нее салон, но ловко воспользовался моими талантами. При этом абсолютно ничем не рисковал. Сотникова продала бы салон кому угодно, но только не нам. Жесткая баба была, упокой ее душу, Господи!

Все замолчали. Кирилл чувствовал, как закипают мозги от полученной информации. Новые обстоятельства раскрыли еще одну сторону убийства Сотниковой. Если Миронов и думал о ней прежде, то на бегу, мимоходом, потому что не воспринимал двадцатилетнего юнца с невинным взглядом как хладнокровного убийцу. Вдобавок предстояло каким-то образом включить в эту цепочку показания нового свидетеля, утверждавшего, что Чупилову убила женщина.

— И что прикажете теперь делать? — Кирилл посмотрел на них исподлобья. — Меня ж на части порвут! Тот же Навоев, и начальство. Они готовы дело в суд передать, а тут такой казус!

Юля уже в который раз пожала плечами, а Никита жестко ответил:

— Брать их надо! И колоть! Самого Ивана и его подружку, разумеется!

Женя подошла к окну и приоткрыла створку.

— Простудишься! — сказал Никита.

Она не ответила, вернулась в постель, но не легла, а села по-турецки поверх одеяла и вздохнула.

— Нам надо поговорить!

Никита заметно напрягся. Он уже приготовился заснуть, утомленный дневными заботами и страстной любовью вечером, но лицо Жени выражало непреклонную решимость. И Шмелев понял: беззаботное приключение закончилось, пришла пора расставаться. Конечно, это его опечалило, но не до такой степени, чтобы рвать на себе волосы.

— Нам надо поговорить, — повторила Женя. — Нам давно нужно было поговорить, и больше тянуть нельзя!

— Обычно так парни начинают разговор, — улыбнулся Никита. — И рассказывают проникновенную до слез историю. Например, о том, что уходят на войну. Ты уходишь на войну?

— Почти! — сказала Женя. — Мне надо уезжать.

— Насовсем?

— Можно подумать, ты забыл, что я живу в другом городе, за тысячу верст отсюда! — Женя закрыла глаза и попросила: — Ради бога, не смотри на меня!

В глубине души она понимала, что ничего хорошего из ее откровений не выйдет, но Кирилл был прав! Абсолютно прав, черт его задери! Признание было равносильно ампутации: больно, но необходимо, иначе гангрена недомолвок целиком уничтожит все, чем она дорожила.

Женя отвернулась, спустила ноги с кровати и быстро сказала:

— Я — замужем!

Никита не попытался изобразить растерянность или разочарование и лишь произнес:

— Понятно!

— Ничего тебе не понятно! — взвилась Женя.

Ей очень хотелось заорать, наброситься на Никиту с кулаками из-за того, что он, бесчувственный чурбан, не в состоянии понять ее страдания после того, что у них было. А что было, спрашивается? Да ничего, кроме нескольких приятных часов, проведенных вместе…

В груди ее что-то дрогнуло. Разве есть у нее право требовать взаимности, светлых чувств? Женя снова повернулась к Никите, подползла ближе, ткнулась головой в плечо. Никита не оттолкнул, но и не обнял. И это напугало ее сильнее, чем молчание.

Торопливо, глотая слова, она начала свой рассказ, слишком горький для нее и неприятный…

— Я рано замуж вышла. Все девчонки завидовали. Такого мальчика отхватила — конфетка! Золотая молодежь! Папенька — первый зам губернатора, у маменьки самые модные салоны красоты в городе, бабка — доктор философии, из заграниц не вылезала. А я хоть и не девочка с окраины, но Мише все-таки была не пара. Но они меня приняли, как свою! Целый год все было хорошо! Просто отлично! Мы с Мишей учились в университете, где и познакомились, кстати. Дом — полная чаша! Развлечения, шмоток полный шкаф, заграница, будь она проклята! За полгода до защиты дипломных работ мы в Альпы поехали, два идиота, покататься на горных лыжах. Ну и… покатались.

Никита по-прежнему молчал, отвернувшись, отчего Жене стало совсем худо, но остановиться она уже не могла.

— Миша упал на спуске в первый же день и повредил позвоночник, — тихим, каким-то неживым голосом сказала Женя. — Ему сделали девять операций, но шансов на то, что он когда-нибудь поднимется на ноги, нет! Он не то что неподвижен, он даже есть сам не может. Сиделка кормит его с ложечки. Он почти не говорит, только смотрит телевизор и слушает музыку, что-нибудь мрачное, беспросветное, отчего выть хочется! Но, если я выключаю телевизор, начинает визжать так, что на улице слышно. Раньше я его любила… Или думала, что люблю. А сейчас ненавижу!

Она замолчала и судорожно перевела дыхание.

— Но ты боишься сказать об этом его родителям? — спросил Никита.

Женя поежилась.

— Первый раз я сбежала из дома год назад. Никому ничего не сказала и уехала отдыхать, совсем одна, в Турцию. Две недели тупо валялась на пляже, ела, пила, купалась. Потом вернулась! Пойми, мне нужно было вырваться из дома, где все пропахло лекарствами и гнилью, как в морге, иначе сошла бы с ума!

То, что случилось дальше, Женя не любила вспоминать, но, проглотив застрявший в горле комок, продолжала:

— Свекор набросился на меня с кулаками, еле оттащили. Но затем остыл и сказал: разводиться не позволю, иначе тебе в этом городе не жить. Я ревела, кричала, что не рабыня и что мне тоже хочется любить и рожать детей. И знаешь, он как будто что-то понял. Мне купили модный магазин и позволяют иногда сбегать из дома. Мишины родители очень радуются, когда я возвращаюсь. Богатые подарки дарят. У меня есть все: квартира шикарная, бизнес, теперь вот машина хорошая. Но я вижу, как свекор и свекровь боятся, что я когда-нибудь не вернусь.

— А твой муж? — спросил Никита. — Он тебя любит?

— Вряд ли! — Женя пожала плечами. — Раньше, думаю, любил, и первое время после операций, когда мы еще на что-то надеялись. Но сейчас замкнулся в своем коконе, озлобился. Не стесняется говорить и мне, и родителям, что ненавидит нас за то, что мы живы и здоровы!

Никита слегка отстранил ее рукой и натянул на себя одеяло, словно отгородился тонкой, но непробиваемой стеной. Женя отодвинулась на край кровати и, сдерживая слезы, прикусила нижнюю губу. И, чтобы не разреветься, уставилась на темные стекла, за которыми ничего, кроме нескольких светлых пятен, не было видно. То горели окна полуночников в доме напротив.

— Ты снова решила вернуться? — Никита тронул ее за плечо.

Женя словно ждала этого. Бросилась ему на шею и стала целовать сухими горячими губами.

— Скажи мне, и я останусь! — шептала она исступленно. — Все брошу! Дом, бизнес! Я хочу быть с тобой! Только с тобой!

— Но если со мной что-то случится, тоже сбежишь? — спросил Никита тусклым голосом. — Ты будешь биться за меня? Или быстренько отыщешь более удачный вариант?

Женя замерла, подумав, что ослышалась, а затем отстранилась и с размаха влепила ему звонкую пощечину. Никита отшатнулся, больно ушиб локоть о спинку кровати. Женя бросилась в прихожую.

Никита, потирая локоть, проводил ее взглядом и, когда хлопнула дверь, буркнул:

— Ну вот и поговорили!

Затем расправил одеяло, взбил подушку, лег на спину и уставился в потолок. По правде, после ухода Жени он испытал небывалое облегчение.

Почти в то же время Валерия разбудило тихое звяканье. Открыв глаза, он поморщился и перевернулся на другой бок, намереваясь обнять спящую жену. Однако смятая подушка рядом была холодной, а вторая половина кровати пустовала. Откуда-то, похоже, из кухни, доносились чуть слышные шорохи. Валерий спустил ноги на пол, накинул халат и осторожно пошел на звук.

Юля сидела на кухне в полумраке, включив только подсветку на вытяжке. На столе перед ней стояли початая бутылка вина, тарелка с нарезанным апельсином и шоколадкой, разломанной на дольки. Заметив мужа, она слабо улыбнулась.

— Чего не спишь? — шепотом спросил Валерий.

— А ты чего шепчешь? — удивилась Юля. — Кого боишься разбудить?

Валерий взял бутылку, отхлебнул из горлышка, поморщился, затем достал из шкафчика коньяк.

— Пить в одиночку — верный признак алкоголизма, — глубокомысленно изрек он. — Что ж это, милая моя, тебя среди ночи понесло на кухню бухать?

— Сон дурной приснился, — грустно сказала Юля. — Будто все мои покойные собаки и кот в гости пришли. Проснулась, и аж горло свело, такая тоска навалилась. Минут десять лежала и думала: они, наверное, там, в иных мирах, голодные…

Юля шмыгнула носом и вдруг расплакалась. Валерий присел рядом, обнял за плечи.

За окном сверкали холодные звезды.

— Все-таки я поступила гадко, когда натравила прессу и ментов на Кречинского и Верку. А еще мы с Никитосом настучали Миронову на Ивана Сотникова! — тихо сказала Юля. — Каждый раз утешаю себя: мол, защищала тебя, наши интересы, доброе имя. Но все равно на душе мерзко и противно!

— Я не хочу, чтобы ты себя винила, — сердито произнес Валерий. — Что сделано, то сделано! Думаешь, я не казню себя? Нужен мне был тот салон! Как зайцу лыжи! Только ведь не мы убили Сотникову, Юля!

— Но, возможно, спровоцировали Ивана своими действиями, — возразила Юля. — И нам за это отвечать, не перед людьми, так перед Богом.

Она замолчала. Валерий глядел, как на кухонном кафеле вспыхивают и гаснут отблески рекламных огней с улицы.

— Ты хоть накормила свое стадо во сне? — неожиданно спросил он.

— Накормила, — вздохнула Юля. — Я ведь собачница в третьем поколении, а у собачников так принято: сам голодай, а животину накорми. А что?

— Ничего! Просто если ты даже во сне думаешь о других, не все потеряно! — Валерий улыбнулся и прижал жену к себе. — Ты всегда готова кого-то спасать, защищать! Собак, друзей, семью… Конечно, я часто ругаюсь по этому поводу, но тебя другую я не полюбил бы, наверное!

Юля обняла его за шею, и Валерий поднял жену на руки и понес в спальню. Он чувствовал, что успеет до рассвета воспользоваться ситуацией. И Юля, судя по ее дыханию, абсолютно не возражала.

Утром Миронов доложил полковнику Шишкареву о новых обстоятельствах убийства Сотниковой, но высказать свои соображения не успел. Начальник криминальной полиции побагровел и рявкнул так, что стайкой снялись и улетели в панике снегири, что кормились на кустах сирени под окнами ГУВД.

— Куда ты лезешь? Чего тебе надо? — орал полковник. — Есть крепкий подозреваемый, есть чистосердечное признание! Есть доказательная база, наконец. Сейчас дело в прокуратуре, но Навоев обещал через неделю передать его в суд.

— Товарищ полковник! — с хмурым видом возразил Кирилл. — Доказательная база слабая, все улики — косвенные. Да, были жертвы с ним знакомы! Да, Кречинский их рисовал! Да, в ранах одной из них обнаружили микрочастицы краски, которая тождественна найденной в его мастерской! Но это все! Прокуратура нас взгреет по первое число и вернет УД на доследование! И если даже оно дойдет до суда, его там развалят однозначно!

— Да ты понимаешь, что говоришь? — совсем уж взбеленился Шишкарев. — Я наверх доложил! Понимаешь? В Москву! А ты хочешь все испортить? То, что Сотникову убил не Кречинский, по сути, ничего не меняет! Других-то он резал!

— Может, и других не резал! — упирался Кирилл. — Свидетель утверждает, что видел женщину.

— Да что он мог видеть, твой свидетель? Темно же было! Померещилось ему! Нет, нет, слышать ничего не хочу! Или прикажешь следственный эксперимент проводить? Смотреть, как радар этого педика реагирует на женщин? Или не реагирует? Чушь не городи! Преступник задержан и находится под арестом. Все! Понял меня? Не слышу четкого ответа?

— Так точно! — мрачно ответил Кирилл, затем развернулся на каблуках и, чеканя шаг, вышел из кабинета.

— Ты еще повыкобенивайся! — крикнул Шишкарев ему вдогонку. — Гордые все! Умные!

По большому счету, полковник был прав. А капитан юстиции Навоев просто порхал от счастья, и разговаривать с ним было бесполезно. В отделе же скопились несколько уголовных дел, по которым оперативно-разыскные мероприятия только-только начались. Заняться ими надлежало, хоть умри, обязательно, невзирая на выходные, потому как дома в очередной раз царила непогода.

Женька вернулась со свидания под утро заплаканная, заперлась в комнате и два часа проревела в подушку, а утром вскочила ни свет ни заря. Несмотря на субботу, переполошила всех, а на Кирилла набросилась чуть ли не с кулаками.

— Какого черта ты заставил меня все рассказать Никите? — визжала она. — Ты понимаешь, что разрушил мою жизнь? Понимаешь?

— Никто твою жизнь не рушил, — зло ответил Кирилл. — И врать тебя никто не просил.

— Я не врала!

Мечты Кирилла поваляться в постели чуть дольше обычного рухнули в одночасье. Чертыхаясь, он стал собираться на службу. Переживания Женьки ему были неинтересны, да и сама гостья изрядно надоела. Свалилась, как снег на голову, да еще предъявляет претензии! Но разве он не предупреждал, что Шмелев — несерьезный тип? Ярость пенилась и лезла через край, поэтому Миронов в выражениях не стеснялся.

— Вранье в том, что скрыла свое замужество! Или надеялась, что оно само собою рассосется? А Никита настолько потеряет голову, что никуда тебя не отпустит?

— Именно на это я и надеялась! — запальчиво ответила Женька.

— Дудки! Я знаю его сто лет, и, клянусь, съел бы кобуру от пистолета, если бы заметил, что он в кого-то реально влюбился! Но это не твой случай!

— Я домой поеду! — мрачно сказала Женька.

— Скатертью дорога! — нелюбезно ответил Кирилл. — Давно пора!

Женька фыркнула и выскочила из комнаты, после чего демонстративно разложила в гостиной чемодан и принялась собирать вещи. Ольга молча готовила завтрак и, похоже, вмешиваться в распри не собиралась.

— Мог бы и помягче с ней! — шепнула она, когда Кирилл устроился за столом в кухне и принялся поглощать блинчики со сметаной. — В конце концов, она глубоко несчастный человек.

— Глубоко несчастный человек мог бы развестись с мужем и осчастливить кого-то еще, а не стричь купоны со всех лужаек, — буркнул Кирилл, залпом выпил оставшийся чай и стукнул чашкой по столу: — Что за бабы пошли, а? Чего вы корыстные такие? Не любишь мужика, в тягость тебе инвалид — не мучайся! Так нет ведь! С бедным и здоровым мы жить боимся, а от богатого и больного не уходим! Правда, не из чувства сострадания или долга, а потому, что там — деньги, квартира, машина, а подгузники прислуга поменяет, и задницу помоет, и пролежни смажет!

Ольга боязливо оглянулась на дверь кухни.

— Что ты орешь? Женька матери нажалуется, что мы тут ее третировали, представляешь? Сестра мне голову оторвет! Ну с чего ты взбесился? Вечером она, наверное, уедет, и все будет по-старому!

— Наверное! — передразнил жену Миронов. — Позвонит Шмелев, и помчится к нему вприпрыжку! — Кирилл сердито ткнул вилкой и подцепил пару блинчиков. — На работе тьма египетская! Помяни мое слово, арест Кречинского выйдет мне боком!

— Слушай, Кирилл! — Ольга виновато улыбнулась. — Не хотела говорить… Но Кречинский и мне предлагал позировать для картины!

— Что? — Кирилл от неожиданности поперхнулся откушенным блином и закашлялся.

Ольга стукнула его несколько раз кулаком по спине.

— Не пугайся, я ему отказала! Честно, интересно было попробовать! Но кто бы Василия из садика забирал?

— Вот же какая ты! — рассердился все еще красный от кашля Миронов. — Молчала, как партизан!

— Да я забыла о нем через пять минут, — отмахнулась Ольга. — Но, когда услышала, как он лица своим натурщицам резал, жутко стало!

— И ты пошла бы позировать, если бы не Васька? — изумился Миронов.

Ольга неопределенно пожала плечами, отчего разозлила его еще больше. Но ругань с утра грозила испортить весь день.

Кирилл окинул жену угрюмым взглядом, тяжело вздохнул:

— Вот так бабье и попадалось на его удочку! — И поинтересовался: — Где он тебя агитировал? Надеюсь, не на улице?

— Кречинский в аптеку к нам часто заскакивал за каплями боярышника. Они на спирту и стоят копейки. Алкаши их чуть ли не ящиками скупают.

— А вы и рады небось? Гробите людей! — проворчал Кирилл и постучал пальцем по столу. — Прекратите, а то натравлю УБЭП и Роспотребнадзор на вашего хозяина!

Ольга задохнулась от неожиданности, хотела что-то сказать, но Миронов уже покинул кухню. Часы показывали девять часов утра…

Не успел Миронов вернуться в кабинет и отойти от утреннего разноса, как его снова вызвали к Шишкареву.

— Значит, так: слушай новую вводную, — веско сказал Шишок и, непривычно смутившись, добавил: — Ты это… Версию с племянником отработай как следует. Вонь поднялась, глядишь, до Москвы дойдет, а мне и доложить пока нечего! И лучше, Кирилл, это… Сам, хорошо? Пока без Навоева!

— Слушаюсь! — четко ответил Кирилл и ушел «отрабатывать новую вводную». Хотя по большому счету все, что можно было проверить, он уже проверил. Оставалось только допросить Ларису и Ивана.

Его опера задержали их в любовном гнездышке, в том самом, где в гостиной до сих пор сидел плюшевый медведь и где Лариса якобы слушала серенаду под своим окном. Майор нарочно велел операм не особо церемониться с влюбленными. После того как их отправили в ИВС, Миронов выждал три часа, чтобы Лариса и Иван прониклись атмосферой изолятора.

Судя по всему, они прониклись недостаточно. На допросе Иван потребовал адвоката, которого никто не подумал вызвать. Кирилл же велел привести к нему Ларису. Пока девушка таращилась в настенный календарь за его спиной, он хлопнул на стол стопку казенных папок и стал перебирать бумажки, не имевшие к Ларисе никакого отношения. Постепенно спесь с девицы спала, на лице отразилось недоумение. Вскоре она откровенно занервничала, но продолжала молчать. И уж когда совсем стало невмоготу, выкрикнула:

— Какого черта меня задержали? И вообще… Мне нужно в туалет!

— А вы потерпите, голубушка, — ласково ответил Кирилл. — Ответите на несколько вопросов, вернетесь в камеру, там и сходите.

— Опять в камеру? — Лариса с надменным видом выпрямилась. — За какие грехи, спрашивается? Вы хоть знаете, кто я такая?

— Таки теряемся в догадках! — хохотнул Кирилл и достал из стола два паспорта. — Согласно первому документу вы — Лариса Чупилова. Но, если верить второму — Лариса Туманова.

— И что? — фыркнула она, но глаза предательски забегали, и она торопливо пояснила: — Была Туманова, но недолго, а после развода вернула девичью фамилию. Это что, преступление?

— Ну что вы, совсем не преступление! А вот иметь на руках два паспорта на разные фамилии — уже статья.

— Какая, к черту, статья? Я просто потеряла паспорт, заплатила штраф, а когда сделала новый, в зимней куртке нашла старый. Тоже мне, трагедия!

— Объясните, Лариса Анатольевна, как получилось, что когда вы давали показания по делу об убийстве Марии Сотниковой, то ни словом не обмолвились о том, что ваша мать погибла при схожих обстоятельствах? — Кирилл в упор посмотрел на Ларису.

— А меня никто не спрашивал, — нагло ответила Лариса.

— Действительно, вас никто не спрашивал. И вы, естественно, случайно показали оперативникам паспорт на имя Тумановой?

— Другого под рукой не оказалось!

Кирилл едва заметно улыбнулся:

— Лариса Анатольевна, дело обстоит таким образом, что только от вас зависит, выйдете ли вы отсюда в качестве свидетельницы или в качестве соучастницы.

— Я вас не понимаю! И вообще, мне нужен адвокат!

— А зачем вам адвокат? Вы же ничего преступного не совершали, верно?

Лариса помолчала и затем неуверенно сказала:

— Верно! Не совершала!

— Вот и чудно! — обрадовался Кирилл. — Может, расскажете, как ваш приятель убивал тетушку. Не хотите?

Лариса покачала головой, но в глазах у нее появился страх. Кирилл тяжело вздохнул, долил воды в чайник и, включив его в сеть, подошел к окну, размышляя о том, насколько прозорливыми оказались Быстрова и Шмелев. Некоторое время он стоял, повернувшись спиной к Ларисе, и, когда заговорил, позы не сменил.

— Вы с Иваном решили сыграть на том, что в городе свирепствовал маньяк, который нападал на женщин. Для обеспечения алиби организовали настоящий спектакль. Именно вы, Лариса, наняли актера, который изображал влюбленного Ивана. Признаюсь, вы сделали реально смелый ход. Но мы нашли актера. Зовут его Семеном Паршиным. Он даже внешне смахивает на Ивана Сотникова: одно телосложение, один рост, большие глаза, золотые кудри… Паршин показал, что из трех актеров, которые подрабатывают в агентстве, вы выбрали именно его. Правда, ему показалось странным, что девушка самой себе заказала признание в любви, но ему-то что до этого? Заплатили — и ладно! С ролью он справился отлично. Приехал на машине Ивана, припарковался на стоянке под видеокамерой, затем поднял весь дом на уши: взорвал пару хлопушек, спел романс или серенаду, вам лучше об этом знать, поднялся с медведем в квартиру, попил чайку и через час уехал на такси, которое поймал возле автобусной остановки.

Лариса молчала, но по ее щекам струились слезы. Она ловила их языком и тихо всхлипывала.

— Меня занимает один вопрос: зачем вы маму свою убили? Мало денег давала? Не поддавалась на шантаж?

— Неправда! Я не убивала маму!

Лариса вскочила со стула и бросилась на Кирилла. Он с трудом усадил ее на место. Лариса рыдала, размазывала по щекам дорогую косметику и только что не рвала на себе волосы.

— А кто ее убил? — гневно выкрикнул Миронов, чтобы прекратить спектакль. — Иван? За что? Она вам чем-то мешала?

— Нет! Ваня тут ни при чем! — с трудом, сквозь судорожные всхлипы, произнесла Лариса. — Маму действительно маньяк убил. Но Ваня решил этим воспользоваться. Начитался газет и придумал. Я его отговаривала, честно! Но он сказал: «Тетка еще сто лет проживет, а я не хочу за гроши на нее горбатиться всю оставшуюся жизнь!» Ей ведь такие деньжищи предлагали и за салон, и за землю под ним. На счетах тоже немало лежит! А у нас денег нет. Когда мама умерла, отец ничего не нашел. Ни единого счета в банке, представляете? Только зарплатный, а на нем с гулькин нос! Полиция приходила с обыском, всю квартиру перерыли, но напрасно. Только я раньше узнала, что в мамином сейфе нашли очень много денег, несколько миллионов в рублях и в валюте. Видите, как она нас подставила? А мы с Ваней собирались на Мальдивы в свадебное путешествие. И вообще планировали совсем уехать в Европу… Ваня сказал, что нужно только подтвердить, что он был со мной. Я не знаю, как он убил! Абсолютно!

Лариса снова заскулила и закрыла лицо руками. Кирилл вызвал конвоира и велел отвести ее в камеру. Теперь он со спокойной совестью мог допросить Ивана — молодого парня с глазами киношного хоббита.

Кирилл рассчитывал, что Иван будет долго запираться, и поэтому без лишних церемоний выложил на стол протокол допроса Ларисы. Но Ивану, похоже, хватило одного взгляда на ее подпись в протоколе. Молодой человек презрительно усмехнулся:

— Раскололи?

— Таки да. — Кирилл устало откинулся на спинку стула и смерил его взглядом. — Кстати, очень быстро!

— Неужели? — прищурился Иван. — Впрочем, я не обольщался!

— Это твои проблемы, — сухо произнес Миронов. — Скажи лучше, зачем тетушку убил? Она ведь тебя вырастила после гибели родителей.

Иван скривился, затем развалился на стуле и закинул ногу на ногу. Кирилл это отметил, но одергивать нахала не стал. Ждал ответа.

— Она мне жить не давала, — лениво сообщил Иван. — Ваня, туда! Ваня, сюда! Ваня, молчи! Ваня, говори! Как собачонку дрессировала! А родители мои из-за нее погибли.

— Даже так? — изумился Кирилл. — Двадцать лет терпел, и вдруг осенило: а не отомстить ли мне за безрадостное детство?

— Ой, да какая там месть? — скривился Иван. — Родители торговали запчастями в девяностых. Заняли у дядьки с теткой деньги на раскрутку бизнеса, а вернуть не смогли. Дядька еще та скотина был. Поставил их на счетчик и в итоге квартиру и бизнес отобрал. Тогда отец с матерью закрылись в гараже в машине, а мотор не выключили. Словом, угорели! Мне год назад добрые люди рассказали. Я ведь маленький был, ничего не помнил. Но сердцем чувствовал, что без подлости не обошлось…

Миронов положил перед ним пачку сигарет. Иван насмешливо глянул, но сигарету взял, прикурил от зажигалки майора и с наслаждением выпустил клуб дыма. Кирилл помолчал, а затем поинтересовался:

— Каким образом оказался на месте преступления? Следил, что ли, за теткой?

Иван ухмыльнулся:

— Что ж вы за профессионалы такие? Я вместе с ней приехал.

— К Кречинскому?

— Зачем к Кречинскому? К Беликову и Быстровой. Тетушка жаждала сатисфакции, тяпнула для храбрости коньячку и поехала на разборки. Быстрова вышла, тетка ей нахлобучила. Следом выскочил Беликов, дал тетке в морду. Ну, она упала. Я из машины смотрел. Тетка поднялась и подошла к машине, попыталась сесть рядом со мной, но ее затошнило. Она вылезла обратно, ну я тут шило достал и ударил несколько раз. Затем оттащил к гаражам и лицо для верности бритвой порезал, чтоб на маньяка подумали. Я об этом в статье Шмелева прочитал.

Кирилл про себя помянул недобрым словом Никиту и уточнил:

— Денисов предложил тебе продать салон?

— О, вы и об этом знаете? — удивился Иван, затянулся и эффектно выпустил кольцо дыма. — Денисов и Беликов предлагали тетке продать салон, но она не хотела. Беликов вроде отстал, но его жена изводила тетку. Она злилась, нервничала, пила много. Думала, что они хотят бизнес отнять. Но Беликов больше не приходил, а Денисов, наоборот, не отставал. Ему срочно земля понадобилась под застройку. И тогда я подумал, если тетку мочкануть, салон мне достанется. Сразу после ее смерти Денисов подкатил с предложением продать салон, правда, цену опустил в два раза, но я ведь в курсе был, о чем он с теткой договаривался. В общем, он меня неделю обхаживал, а на днях ударили по рукам. Салоном я смогу распоряжаться через полгода, когда вступлю в права наследования, но это особой роли не играет. У Денисова везде свои люди. Обещал все вопросы решить оперативно. Ну что, гражданин начальник? Тянет это на чистосердечное признание?

Голос Ивана прозвучал издевательски. Кирилл посмотрел ему в глаза.

— Может, тебе еще явку с повинной оформить?

Иван коротко хохотнул и махнул рукой.

— Ой, не надо вашей благотворительности. Я все равно ничего не подпишу, а доказать вы ничего не сможете. Шило и бритву я выкинул, одежду сжег. Свидетелей у вас тоже нет.

— Посмотрим, — сказал Кирилл и крикнул: — Конвой!

Дверь открылась, и в кабинет заглянул конвоир.

— Забирай! — велел Кирилл.

Иван заложил руки за спину и вихляющей походкой направился к двери. На пороге остановился, глянул через плечо и подмигнул Миронову:

— Ничего, майор, я тебе еще поперек горла встану! Такую сделку порушил!

Конвоир толкнул его в плечо, и оба скрылись за дверью.

Кирилл скорчил кислую мину. Вот же молокосос, а сколько спеси и наглости! Но тут зазвонил телефон. Миронов глянул на экран и скривился еще больше. Навоев! Чтоб тебя! Как всегда не вовремя!

Навоев выслушал с недовольным видом Кирилла и тяжело вздохнул:

— Да, дела! Но это совсем не отменяет основную версию, верно? Конечно, вменить Кречинскому убийство мы не сможем, но нанесение тяжких телесных, которые в одном эпизоде привели к смерти, вполне реально.

— Ты плохо слышишь, что ли? — рассердился Кирилл. — Я же тебе русским языком сказал: свидетель уверен: на месте преступления была баба. Ты понял? Баба нападала!

— Баба, баба! — передразнил Навоев. — Он то же самое мне талдычил! Под протокол! Странный тип, конечно! Но где я бабу найду с мотивом? Гаврилова не тянет на сумасшедшую со скальпелем, хоть убейся! По твоему совету почитал про истерическую психопатию. Эти больные вполне вменяемые. Может, все-таки свидетель ошибся?

— Не надейся! — Кирилл потянул с вешалки куртку. — Дам задание операм снова опросить жильцов, обойти все дворы, теперь уже с прицелом на женщину.

— Дурная голова ногам покоя не дает! — Навоеву явно не понравилась инициатива Миронова, но капитан все-таки решил оставить последнее слово за собой. — Я не сомневаюсь, что маньяк — Кречинский! Согласен, улики нужно искать весомые. Как на грех, никаких следов крови ни на скальпелях, ни на одежде, ни на обуви. Он, что ли, голяком на них нападал? Ладно, выпишу вам официальное поручение: расспросите людей, фото Гавриловой покажите, может, и впрямь кто-то ее опознает. Заодно проверьте, есть ли у нее длинный черный пуховик.

Кирилл надел куртку, шапку и вышел на улицу. Идей в голове было — кот наплакал. Он представил, с каким недоумением оперсостав воспримет это задание. Понятное дело, никто не станет убиваться там, где сто раз хожено и расспрошено, и все с нулевым результатом. А стало быть, работа будет выполнена чисто для галочки. Но как бы то ни было, провести обход требовалось незамедлительно.

Город опять стоял в пробках. Кирилл прикинул, что до ГУВД доберется не меньше чем через час, и это уже не имело смысла. Направляясь на встречу с Навоевым, он понимал, что сотрудники вряд ли дождутся его возвращения. Кому охота в субботу сидеть допоздна в кабинетах? Ему самому очень хотелось домой. Ольга сбросила сообщение, что Женька все-таки уехала, и он понял, как ему не хватало домашнего покоя и расслабленного лежания на диване. Тем более Ольга, словно заглаживая вину, пообещала вкусный ужин. И в постели точно теперь не станет коситься испуганно в сторону детской, опасаясь, что Женька их услышит. А уж за ним не заржавеет показать супруге, как он соскучился по ней, как затосковал по ее ласкам.

Но не успел Кирилл сесть в машину, как позвонил Шмелев и, как бы между делом, поинтересовался, почему Женька отключила телефон.

— Домой она уехала! — зло ответил Кирилл. — А что? Вы разве не объяснились?

— Она рассказала, да? — грустно спросил Никита. — Как-то глупо получилось! Надо было не рубить сплеча, обдумать сначала!

— Что обдумать? — рявкнул Кирилл. — Она замужем, ты понял? И бросать парализованного мужа не собирается, потому что от таких денег не уходят, а обязанностей особых там нет. Разве что пыль смахнуть да родителям улыбнуться! Уразумел, наконец?

— Уразумел! — буркнул Никита и выключил телефон.

Кирилл устроился на сиденье и, пока прогревался мотор, торопливо перелистал потрепанный блокнот с рабочими заметками. Нужно было составить мало-мальский план оперативно-разыскных мероприятий, распределить обязанности среди оперативного состава, чтобы завершить обход участков и опрос жильцов за один, максимум за два дня.

Взгляд его наткнулся на записи, сделанные во время обыска в мастерской художника. А среди них — на обведенный жирной рамочкой адрес свидетельницы Лидии Павиной. Как оказалось, она жила всего в пяти минутах езды от Следственного управления. Пожалуй, с ней стоило встретиться еще раз и уточнить кое-какие детали из личной жизни Кречинского. Да и разговаривать с ней было приятнее, чем с психопаткой Гавриловой. Симпатичная женщина, хотя и чудаковатая немного…

До дома Павиной он, минуя пробки, добрался проходными дворами довольно быстро. Оставив машину на стоянке, Кирилл пристроился за бабулькой в длинном, почти до щиколоток, просторном пуховике и даже учтиво предложил ей поднести сумки до двери.

— А ну, иди отседова, покуда я милицию не вызвала! — совсем не по-старушечьи гаркнула бабулька и замахнулась на него клюкой.

— Да я сам милиция! То есть полиция! — поправился Кирилл и показал удостоверение. — Может, знаете, на каком этаже гражданка Павина проживает?

Старуха уставилась в удостоверение зачарованным взглядом и, сглотнув, махнула рукой в сторону лифта.

— Блаженная, что ли? К ней на четвертый! Она у нас тихая! И полы в подъезде всегда вовремя помоет, и на домофон деньги первой сдала…

Бабулька засеменила к подъезду, продолжая бормотать:

— Лидка девка добрая, уважительная! Кофточку мне подарила. Я дочке ее отдала. Очень уж яркая она, а вот пуховик ношу! Хороший пуховик, легкий и теплый. На Лидочке он не сходится, а выбросить жалко…

Нажав на кнопки кодового замка, она пропустила Миронова в подъезд.

— Неужто натворила чего? — спросила старушка с тем жадным любопытством, что выдает ярых сплетниц.

Но Кирилл сделал вид, что не расслышал, крикнул: «Спасибо!» — и побежал по лестнице вверх. Не хватало еще объясняться с любопытной старухой. Та осталась внизу, но, схватившись за перила, тянула шею, пытаясь разглядеть в мельтешении теней полицейского. Хотела удостовериться, не обманул ли, что идет к Павиной.

Миронов нажал кнопку звонка, развернул удостоверение на уровне дверного глазка и терпеливо ждал, пока его внимательно рассмотрят. Наконец дверь открылась.

— Это вы, господин полицейский? — Лидочка явно обрадовалась и, запахнув на груди халатик нежных розовых тонов, сделала шаг назад. — Прошу, проходите! Ох, у меня не убрано, вы уж простите! Что-то еще случилось? — и без перехода предложила: — Может, чайку? Словно почувствовала, что вы придете, и свежий тортик купила!

— Ничего, ничего, не беспокойтесь! — Кирилл снял ботинки и застыл в прихожей, не решаясь ступить на белоснежный ковер. — Хочу вам пару вопросов задать. Куда пройти?

— В гостиную! — ответила Лидочка. — Я все-таки чайник поставлю! Не пропадать же тортику? А вы садитесь на софу и чувствуйте себя, как дома!

Кирилл прошел в гостиную и, устроившись на тонконогом диванчике, понял, что чувствовать себя, как дома, не выйдет.

От обилия розового и его оттенков у него заломили зубы. Клубничного цвета обои и шторы, персиковые ковер и обивка мебели, бра из перламутрового стекла… Этот розовый кисель слегка разбавляли несколько картин в темных рамах, но исполненных в тех же красках: розы, маки, яблоневый цвет и малина в берестяном туеске. Кирилл слабо разбирался в живописи, но ему показалось, что картины написал ребенок. Хотя кто их разберет этих импрессионистов, авангардистов и прочих Пикассо! Миронов вытянул шею и вгляделся в полотна, отчего яснее проступили неуверенные мазки. Вблизи картины оказались еще хуже, чем издали.

— А вот и я! — донесся от дверей кокетливый голос хозяйки.

Кирилл обернулся.

Удерживая в руках пластмассовый поднос, на котором стояли чашки с чаем, блюдо с нарезанным тортом и вазочка с конфетами, Лидия прошла в гостиную и поставила поднос на столик рядом с софой. Затем села в кресло напротив. Халат на груди разошелся и открыл бюстгальтер, розовый, в кружевах, который с трудом удерживал пышную грудь. Кирилл заметил, что хозяйка квартиры успела подвести глаза, подкрасила губы, взбила букли на голове и украсила их пышным бантом. Кирилл смущенно отвел взгляд и, кашлянув, кивнул в сторону картин.

— Очень красиво, — сказал он. — Природа! И цветочки такие… милые.

— Правда? — обрадовалась Лидочка. — А Володя меня раскритиковал. Но он — Гений, ему простительно. Я очень расстроилась, когда он назвал их мусором. Даже сжечь хотела, но подумала: ведь в каждое полотно столько сил вложено и даже частица души! Пусть висят!

— Конечно, пусть висят! — рассеянно согласился Кирилл, мучительно вспоминая, на кого похожа Павина. — Была б моя воля, я такую и в кабинете повесил бы.

— Хотите, подарю? — оживилась Лидочка.

Кирилл понял, что зашел слишком далеко, и мигом исправил оплошность.

— Увы, не положено по уставу! — сказал он с печалью в глазах.

— А домой? Хотите картину домой?

— Спасибо, — проникновенно приложил Кирилл и даже приложил ладонь к сердцу. — Я бы с радостью, но жена убьет, если узнает, что это подарок красивой женщины.

— Скажете тоже! — зарделась Лидочка и подвинула ему чашку с чаем и тарелочку с ломтиком торта. — Угощайтесь! За торт, надеюсь, жена вас не убьет?

— Лидия Михайловна, я хотел спросить. — Кирилл деликатно зацепил чайной ложкой кусочек угощения. — Вы хорошо знаете Веру Гаврилову? Понимаю, это не самая приятная тема…

— Очень неприятная, — вздохнула Лидочка. — Я не особо с ней знакома, но вынуждена держать в поле зрения. Как говорится: друга держи близко, а врага — еще ближе!

— Она вам враг?

— Еще какой! Эта женщина никогда не поймет, что проигрывать нужно достойно. А почему вы интересуетесь Верой? Вы тоже считаете, что она нападала на женщин? Какое злодейство! У меня в голове не укладывается!

Лидочка потерла виски пальцами, взяла чашку и сделала маленький глоток. Кирилл, у которого уже рябило в глазах, вдруг понял, на кого она смахивает. На соседскую болонку Бетси — кудрявую, в розовом собачьем комбинезоне и с мерзким красным бантом на лохматой голове. Бетси ластилась к хозяйке и облизывала ей щеки, но норовила облаять и схватить за пятки соседей.

По всему выходило, что у Лидочки тоже должны быть болонка или кот. Но ни той ни другим даже не пахло! Странно!

— Открылись новые обстоятельства, — пояснил Кирилл. — Помните, вас спрашивали о датах? Может, вы в курсе, где была в те дни Вера? Не заходила ли она в мастерскую? Ругалась ли с натурщицами, угрожала ли им?

— Нет! При мне — нет! — быстро ответила Лидочка. — Она очень редко бывает в мастерской. Но она могла приходить без меня! Вы ее спросите, или Володю, или натурщиц. Они больше скажут! Но она способна напасть, ударить, на себе испытала! А Володя — нет! Я ведь сразу сказала, что она одержимая! А вы не поверили! Но если она виновна, Володю выпустят, да?

— Наверное, — осторожно ответил Кирилл. — Я бы не…

Но Лидочка не дала ему договорить:

— Выпустят, конечно, выпустят!

Она взмахнула рукой и опрокинула на себя чашку с чаем. Взвизгнув, подскочила и стала лихорадочно стряхивать желтые капли с халата.

— Надо же! Как неловко получилось! — и виновато посмотрела на Миронова. — Погодите минуту, я только переоденусь!

— Не беспокойтесь, я уже ухожу! — крикнул Кирилл.

Но Лидочка жалобно взмолилась из спальни:

— Ради бога, подождите! Вы же про Веру хотели поговорить. Я вам такое расскажу, такое!..

В то, что Лидочка способна рассказать что-то путное, Кирилл уже не верил. Толку от нее было мало, еще сочинять начнет, чего доброго.

«Как она живет в таком крем-брюле? — подумал он тоскливо. — Это же свихнуться можно!»

Ему мучительно захотелось как-то разбавить тошнотворный колер, пролить на ковер чай или уронить торт. Глядишь, темное пятно оживило бы интерьер, а глазу было бы за что зацепиться.

Но вместо этого глаз зацепился за картину в багете под старинную бронзу, вернее, за часть рамы и кусок полотна, что виднелись из-за шкафа. Кирилл подошел и осторожно вытянул небольшое полотно наружу. Как оказалось, не совсем картину. Скорее набросок или эскиз, написанный совершенно в иной манере, в других красках. Чувствовалось, что над ней работал мастер.

Но не это поразило Миронова чуть ли не в самое сердце. Верхняя часть холста была изрезана в клочья. Края их залохматились и завернулись. Кирилл аккуратно разгладил полотно и на мгновение забыл, что нужно дышать. Сочные грубые мазки сложились, как мозаика, в женское лицо, которое Миронов узнал бы из миллиона. Впрочем, не только лицо, но и гибкая сильная фигура амазонки в причудливых доспехах были четко скопированы с того самого скандального баннера, который приводил в неистовство Сотникову.

Миронов отвел руку с картиной, вгляделся на расстоянии. Да, определенно Юлькино лицо! Но кто так безжалостно искромсал холст?

Страшная догадка взорвала мозг, и Миронов едва сдержался, чтобы не выругаться.

— Лидия! — крикнул он. — Вы подтверждаете, что Вера не приходила к мужу в те даты, что я вам называл?

— Точно не приходила! — ответила Лидочка.

Оказывается, она стояла за его спиной. В белом махровом халате. Руки в карманах. Лицо напряжено. Странный, будто остекленевший взгляд устремлен на картину.

— Это Сигрдрива! — сдавленно, как будто ее душили спазмы, сказала Лидочка. — Я хотела бы в нее воплотиться. Но мне не позволили! Володя выбрал других валькирий…

— Как же я раньше не догадался? Это ведь вы на них нападали! — тихо сказал Кирилл.

Лидочка вскрикнула и отшатнулась. А Кирилл стоял и, словно завороженный, смотрел, как на ее халате вдруг проступило и мигом расплылось по ткани багровое пятно. А Лидочка вырвала из кармана окровавленную руку с зажатым в ней скальпелем и с яростным воплем кинулась на майора.

И тогда Кирилл бросил картину на пол и что было сил двинул Лидочку кулаком в челюсть…

В конспиративных целях они встретились в ресторане. Местечко выбрали укромное, подальше от ГУВД, и поскольку пресса оплачивала банкет, ограничивать себя во вкусностях и выборе напитков героической майор не стал.

— Ну, вздрогнем, товарищи! — скомандовал Кирилл и поднял стопочку текилы. — За успешное завершение нашего, казалось бы, безнадежного дела!

Они чокнулись, лизнули соль с тыльной стороны ладоней, выпили текилу и торопливо зажевали ее дольками лимона, морщась от кислоты и удовольствия.

— Что теперь с этой бабой будет? — спросил Никита.

Кирилл насадил на вилку ломтик мяса и пожал плечами.

— Дурка, скорее всего. Направят на принудительное лечение. У Павиной еще в детстве диагностировали шизофрению. В последние годы она практически не лечилась, но вела себя вполне прилично до встречи с Кречинским. Печально, но в этой истории оказалось много ненормальных.

— Я бы сказала: слишком много! — поджала губы Юля. — Но Павину ты вычислил без нас!

— Как бы мы ее вычислили, если даже не знали о ней? — резонно возразил Никита.

— Мы тоже долго бы топтались на одном месте, если бы не объявился нежданный свидетель, — признался Миронов. — Именно он показал, что преступник — женщина. Вы бы знали, сколько мне крови выпили из-за этого парнишки! И Навоев, и начальство! Слава богу, не пришлось по новой участки обходить и жильцов опрашивать…

— Павина на почве живописи, что ли, свихнулась? — спросил Никита.

— Не совсем. Просто влюбилась в Кречинского. Естественно, безнадежно! Правда, страдала недолго! Мигом сообразила, что Кречинский спьяну ничего не помнит, и стала пользовать его на всю катушку. Гасила припадки сексом. Замечу, ее мания имела довольно странную форму. Кречинский настолько привык к ней, что приставал к женщинам даже в присутствии ученицы. Но Павина понимала, что натурщицы нужны Кречинскому для работы над картиной, и хотя дико его ревновала, расправлялась с ними, когда нужда в сеансах отпадала. Адреса узнавала, когда те заказывали такси по телефону, а затем настойчиво и терпеливо выслеживала своих жертв. Психопатка, но с изощренным, коварным умом. Настоящий криминальный талант! Она умело выбирала места для нападения, изучала все подступы к дому жертвы заранее и в светлое время. После убийства Сотниковой поняла, что дело пахнет керосином. Но запаниковала и совершила ошибку: все вещи, в которых ходила на дело, раздарила соседям. Постирала их, естественно. Но пуховик, что отдала бабушке-соседке, на наше счастье, лишь слегка почистила сверху. И в его наполнителе эксперты обнаружили следы крови. Представьте, Чупиловой и предпоследней жертвы — Жуковой!

— Как она тебя не прикончила? — вздохнула Юля. — Это же в какую ярость надо впасть, чтобы броситься со скальпелем на полицейского!

— Напрасно она бросилась, — улыбнулся Миронов. — Я, конечно, не рассчитал, свернул ей челюсть! Пришлось вправлять!

— А ту, разрезанную картину, Кречинский написал или Павина? — спросил Никита.

— Кречинский! Но Павина очень хотела попасть на полотно нашего гения. Жила и видела себя валькирией — отчаянной, сильной, страстной. Считала, что достойнее тех, кто позировал Кречинскому. Он же над ней подсмеивался и говорил, что у нее внешность не та. Как видите, ошибался! Павиной с ее силушкой мужиков с поля боя на плечах бы тягать, а она баб резала!

— Вот же тварь! — поморщилась Юля.

Никита весело подмигнул ей.

— Юлька, ты заметила, что идея шедевра содрана с твоего рекламного баннера?

— Какая там идея! И совсем она не моя! — отмахнулась Юля. — Художник наш большой любитель книжек в стиле фэнтези. Там ведь на обложках то драконы крылатые, то девы пышные с мечами булатными. Я сначала испугалась, когда он эскиз показал, а Валерке понравилось. Ну я скрепя сердце согласилась! Там, по сути, только голова моя! Кстати, Гаврилова в больнице лежит. Стресс снимает! Знаете, какой ей диагноз поставили? Булимия! Она теперь безостановочно жрет. Скоро лопнет с брызгами.

Последнюю фразу Юля произнесла со злорадным удовольствием. Никита рассмеялся.

— А ты и рада!

— Прикажешь плакать? — удивилась она. — В конце концов справедливость восторжествовала. Кречинский ни в чем не виноват, перед ним извинились и выпустили на волю. Да, Кирилл? Извинились же?

— Лично Навоев извинялся, — мрачно усмехнулся Миронов. — Меня чаша сия, слава богу, миновала, хотя и пытались все на меня спихнуть. Но я напомнил, что с самого начала в вину Кречинского не верил.

— Иван правда отделается легким испугом? — тихо спросил Никита.

Кирилл ухмыльнулся:

— Вряд ли! Во-первых, мы отыскали свидетеля. Консьержа из вашего, Юля, подъезда. Рындин — его фамилия. Когда на него надавили, он признался, что видел больше, чем рассказал при первой встрече у Навоева. Он ведь не только шаль Сотниковой подобрал, но и браслет ее нашел. Золотой, с синими сапфирами. Очень дорогой! Оттого и с дежурства пораньше сбежал.

— Гнида вохровская! — фыркнула Юля. — Завтра же его у нас не будет.

— Это ваше дело, — сказал Кирилл. — Но не дай Рындин толковых показаний в вашу пользу и не признайся, что видел, как Иван оттаскивал труп к гаражам, мы бы с вами сейчас в ресторане не сидели, верно? Вдобавок наши эксперты обнаружили следы крови Сотниковой на чехле от его телефона. Иван от одежды избавился, а вот про телефон не подумал, видно, схватил его окровавленными руками. Плюс Лариса, чтобы не пойти соучастницей, влет сдала любимого. Так что не отвертится! Поэтому от лица руководства ГУВД говорю вам большое человеческое спасибо! Давайте за это выпьем!

— Давайте! — обрадовался Никита. — А то, бывало, слова доброго от тебя не дождешься!

— Но ведь сказал же? Поэтому журналистские расследования иногда бывают полезны, если в меру, конечно!

— Оттого, что мы приучены думать, — съязвила Юля. — А не катимся по одной колее, как вы, надеясь на экспертов и «Полиграф»[7].

— Зря обижаешь! — нахмурился Кирилл. — А меня, между прочим, к очередному званию представили. Генерал уже приказ подписал. Думаю, скоро будем мою вторую звездочку обмывать!

— Шутишь? — одновременно ахнули Никита и Юля.

Кирилл пожал плечами:

— Не верите, и ладно! Найдется, с кем обмыть! Навоева вон тоже Следственный комитет в должности повысил. Теперь он — старший следователь!

— Да ладно, товарищ подполковник, не дуйся! — хлопнул его по плечу Никита. — Мы очень рады за тебя, поверь! Дай бог, до генерала взлетишь!

— Я летом в Академию МВД поступать буду, вот после нее, может, и взлечу! — улыбнулся скромно Миронов и, насыпав щепотку соли на большой палец, скомандовал: — Ну, вздрогнули!..

Домой разъезжались за полночь, пьяные, счастливые, да и то лишь потому, что за Юлей прикатил муж. Вырываясь из его объятий, она настойчиво звала всех петь в караоке и, приплясывая на непослушных ногах, звонко выводила в ночное небо:

— Нас не догонят! Нас не дого-о-онят!

Валерий смотрел на это с гримасой неодобрения, но пожал мужчинам руки и, утрамбовав жену в машину, торопливо уехал. А следом такси, которое поймали возле ресторана, развезло довольных и полусонных Кирилла и Никиту по домам.

В окна отчаянно бился ветер и завывал на все лады. Теплый и холодный фронты схлестнулись над городом не на шутку. Никита закутался в одеяло с головой, но чуть было не задохнулся и выбрался наружу. Алкоголь туманил сознание, и Шмелев никак не мог разобрать, то ли во сне дребезжат оконные стекла, то ли наяву?

Он силился открыть глаза, но бесполезно: веки слиплись намертво, словно их скрепили клеем «Момент». Руки-ноги налились свинцовой тяжестью — ни согнуть, ни выпрямить. Но разве во сне чувствуют запахи? Очень знакомые, с которыми связаны приятные ощущения?

Странные, тревожные видения будоражили мозг. В голове жужжала и крутилась, как сверло, одна-единственная мысль: «Как он смог жить без нее?» Почему выпустил из рук, разорвал ту, почти невидимую, намеченную пунктиром связь? Почему забыл, как любимая приходила к нему после душа, сбрасывала халатик, а он касался еще влажной кожи губами и задыхался от запаха свежести и едва заметного аромата духов.

После сумасшедшей любви она засыпала, а он гладил и целовал ее волосы, лицо, тело. Она просыпалась вновь от его прикосновений, ворчала сонным голосом, но прижималась, обнимала за шею, щекотала губами ухо. Он заводился с полуоборота, но возбуждение не могло побороть нежность, столь необыкновенную, что он впервые почувствовал, как болит сердце… Ни с одной женщиной, даже с Юлькой, не случалось такого, а вот с Сашей случилось…

Как же он раньше жил без нее? Как?

Беды и несчастья по-прежнему обходили его стороной. Родители не болели, и до пенсии им было далековато. Проблемы с работой решались быстро. Друзей всегда было немного, но они не предавали. Умом и здоровьем тоже Бог вроде не обидел! И все же с той поры, как он и Саша стали засыпать на одной подушке, жизнь из черно-белой превратилась в цветную.

Права, ох, права была Юлька, когда упрекала его в том, что он сам не знает, чего ему нужно! С какой беды закрутил вдруг никчемный и досадный роман, который кроме разочарования ничего не принес? Хотя нет! Не будь этого короткого приключения, разве понял бы, что кроме Саши ему никого не нужно! Но нужен ли он ей? Его любовь и постоянные проблемы? Простит ли, когда узнает о его похождениях?

Никита наконец с большим трудом разодрал веки. За окном занимался серенький рассвет. Можно было еще спать и спать, а не терзаться муками совести. Но он перевернулся на живот, уткнулся лицом в подушку и тоскливо замычал! Не поймет и не простит! Чистая, искренняя Сашка! А он — тварь! Полное дерьмо! Мерзкая, всеядная скотина!

Незадолго до того, как выяснилось, что Саша выиграла грант, Никита мечтал, что повезет ее знакомиться с родителями. Отец обрадуется и непременно затопит баню. Она у него по всем правилам: с каменкой на дровах, с широким полком, с паром, с дубовыми и березовыми вениками, с небольшим, но глубоким бассейном с ключевой водой.

Первый жар пусть достанется маме и Саше. В баньке они быстрее присмотрятся друг к другу, познакомятся ближе, посудачат, чайку на травах попьют после парилки. А следом они с отцом от души нахлещут друг друга вениками, напарятся до седьмого пара, до звона в ушах, и затем с воплями и гоготом, окунутся в студеную купель…

После, когда вернутся в дом в широких исподних рубахах с полотенцами на шеях, расслабленные до благости в глазах, их встретит накрытый стол с отварной, посыпанной укропом картошкой, домашними огурчиками-помидорчиками, копченым салом, пластами сочного окорока, груздями да рыжиками, посоленными в бочке. Дамы попробуют настойки на черемухе да рябине, а мужчинам достанется ледяная водка с дольками лимона.

Долгие разговоры, шутки и подначки отца, показная строгость матери, кот, запрыгнувший Саше на руки… Как часто и ярко Никита представлял себе эту встречу в родительском доме, но так и не воплотил в реальности. А как славно было бы после вечернего застолья увести Сашу в светелку на втором этаже, без сил упасть на широкую кровать и долго, пока не перехватит дыхание, целоваться. А Саша постанывала бы под ним, стягивала с него рубашку, прижималась подрагивающим горячим телом, и воздух в комнате вмиг стал бы вязким и терпким, как смола…

Глубокая ночь раскинула бы свой полог из черного бархата над миром, а они любили бы друг друга, утопая в перине и качаясь, как на волнах, от счастья. И было бы все хорошо, но чуть иначе, чем в городе. Может, потому, что из сада доносились бы запахи жасмина и влажных трав, ночной ветерок пузырил бы на окне занавеску, где-то далеко лаяли бы собаки, а любопытные звезды жадно таращились бы сквозь стекло…

Под утро они уснули бы на огромных маминых подушках, а пробудились бы от криков петуха под окном, или ворчливого отцовского баска, читавшего нотации курам, проникшим в огород…

Никита выругался, впечатал кулак в подушку и снова уткнулся в нее лицом. Похмелье оказалось намного тяжелее, чем он предполагал. И не алкоголь тому виною, а его вселенский пофигизм, который сродни циррозу печени, потому что разлагает душу.

Он перевернулся на спину, вгляделся в потолок — серый в утреннем сумраке. Заснуть бы опять и проснуться абсолютно новым человеком, без стыдных воспоминаний, неспокойной совести… Как в те осенние вечера, когда Саша лежала рядом и читала Блока или Ахматову. Но, незадолго до отъезда, прочитала абсолютно незнакомые стихи. Правда, он слушал вполуха, но необъяснимым образом те строки вдруг всплыли в памяти. И он как будто услышал тихий голос своей возлюбленной… Бывшей возлюбленной…

Сашин голос дрожал, как дрожала сейчас его душа, а горло стягивали сухие спазмы.

Помнится, Никита поинтересовался, кто автор, но Саша не ответила, отвернулась и больше не проронила ни слова. На следующий день они крепко поспорили, и Саша переехала к себе, а через неделю и вовсе укатила в Италию. И после того — ни звонка, ни письма, ни даже сообщения в пару строк на телефон. Немудрено, что у него снесло крышу! Хотя? Что ему стоило позвонить, написать, послать сообщение первым? Нет, бросился сломя голову в новые авантюры! Эх, Никитос, Никитос, шальная голова! Нет тебе пощады и оправдания!

прошептал он сухими после вчерашнего разгула губами и резко сел на постели. Хватит валяться! Живо в ванную! Помыться, побриться, одеться! Выпить не чашечку, а добрую кружку кофе и — работать! Желательно, как ломовая лошадь! Только работа способна излечить его от дурных мыслей и успокоить совесть.

Никита поискал глазами джинсы. Они валялись на пороге. А он-то думал, почему двери с трудом закрылись? Но не джинсы привлекли его внимание. Сквозь щель пробивался свет. Он что ж, его не выключил ночью?

Шмелев спустил ноги на пол и насторожился. Из кухни долетали странные звуки. Что-то звякнуло, зашуршало, хрустнуло, и следом отчетливо донеслись шаги — мягкие, едва слышные, но подлинно, то были шаги. В квартире, определенно, кто-то был.

Никита похолодел. Неужели Миронов его обманул, и родственница никуда не уехала? Не хватало, чтобы она решила остаться! Но, как назло, не мог вспомнить, вернула ли Женька ключи.

Он осторожно шагнул к двери и прислушался. Вслед за звуками отчетливо проявились запахи — только что сваренного кофе и еще один, почти неуловимый. Он-то его и разбудил! Тонкий аромат французских духов! Любимых Сашиных духов!

Никита подхватил джинсы, толкнул дверь и тотчас увидел Сашу. Она стояла в дверях кухни и держала на подносе две чашечки кофе.

— Ты приехала? — спросил он, ничего не понимая. — Вроде полмесяца еще осталось?

— Просто соскучилась и решила прилететь раньше! Ты не рад, что ли?

— Саша! — Он бросился к ней, наступил на штанину, чуть было не упал, но успел схватиться за косяк. — Сашка! Ну что ж тебя так долго носило по Италии?

И обнял ее так крепко и порывисто, что расплескался кофе. Но Никита и Саша даже не заметили этого. Как не заметили, что над городом взошло солнце, а небо впервые за много дней очистилось от туч…

Моя дорогая (фр.).

Ты понимаешь? (англ.)

История рассказана в романе «Лик Сатаны».

Егор Черский — герой романов Георгия Ланского.

Об этих событиях рассказывается в романе «Ключи Пандоры».

Эти события описаны в романе «Лик Сатаны».

Прибор, больше известный как детектор лжи.

Стихи Лады Пузыревской — новосибирской поэтессы.