Я проснулся, дрожа, в тот момент, когда убийца собирался разделать меня на куски. Я много раз кричал ему «Пощади!», пока не упал на кровать, напоминавшую поле битвы. Когда я, зарывшись под подушку, открыл глаза, монстр исчез. Было жарко, но я дрожал под простыней, мокрой от пота. Я осторожно опустил на ковер сначала одну, затем другую волосатую ногу. Нетвердым шагом я подошел к зеркалу и отшатнулся от него при виде своего осунувшегося, мертвенно-бледного лица. Я с ужасом задрал подбородок, чтобы пощупать лимфатические узлы, предвещавшие скорый крах иммунной системы. Общий крах? Спид? Или просто насморк? Опухоль в горле или в мозгу?

Утро было ужасным. Каждые пять минут я подходил к зеркалу, чтобы убедиться — с возрастающей неуверенностью, — умираю я или нет, выгляжу я измученным или здоровым, осунулось у меня лицо или раздулось. Точнее говоря, я думал о своем больном, распухшем горле, где образовалась опухоль, которая скоро закупорит трахею, и я не смогу ни есть, ни пить, а затем и дышать. Я узнал в лицо эту смерть, которую каждый день ублажал алкоголем и табаком, в то время как чувство внутреннего протеста росло во мне и нашептывало: «Лечись, пока не поздно! Посмотри правде в глаза! Если болезнь неизлечима, врач приглушит твою боль и продлит твою агонию, чтобы ты успел завершить замечательное творение своей жизни!»

Слово «творение» может показаться высокопарным, учитывая мой пост главного редактора, напыщенная должность, которую я взвалил на себя, чтобы целиком погрузиться в издание бесплатного ежемесячного журнала, распространяемого среди таксистов. Под давлением различных осложнений отказавшись от многообещающей карьеры кинематографиста, ныне я распыляю лучшее, на что способен, в многочисленных рубриках под разными псевдонимами: «Шофер месяца», «Из истории парижских улиц», «Пригород — это забавно!», «Пенсионный фонд». Вдохновившись жизнью шоферов, я тщательно готовлю передовую статью, которая позволяет мне каждый месяц — под моим настоящим именем — адресовать человечеству глубокомысленное послание… Благодаря профессионалам «Такси Стар» настолько увеличил свой тираж, что владелец журнала стал соблазнять меня другими перспективами в своей издательской группе, предлагая мне возглавить парикмахерский еженедельный журнал или газету, посвященную вопросам страхования. При таком ритме я могу сделать блистательную карьеру. Мне позвонит специалист по подбору высококвалифицированных кадров. Иллюстрированный журнал закажет мне вести колонку хроники, а позже я напечатаю это отдельной книгой большим тиражом. И наконец получу необходимые деньги для реализации своего художественного проекта: полнометражного фильма о себе самом, сто десять минут скитаний. Я не выбыл из борьбы.

Но сначала сегодня утром надо победить ужасную болезнь. Замирая от страха, я еще раз ощупываю перед зеркалом свое горло, испуская хрип. Измеряю температуру, которая кажется совершенно нормальной, что доказывает, что болезнь скрытая и, видимо, неизлечимая. В половине девятого я открываю свою записную телефонную книжку и выжидаю еще полчаса, прежде чем набрать номер единственного врача из моего окружения: гинеколога, переквалифицировавшегося в создателя интернет-сайтов. Он продолжает лечить нескольких пациентов, чтобы свести концы с концами, но, когда он снял трубку, по его уклончивым словам я понял, что все его внимание приковано к экрану компьютера. Он не может меня принять в эти выходные. Возможно, в понедельник днем… Я рассчитывал на сочувствие, на интерес к себе этого доктора, с которым я познакомился у наших общих друзей. Я бы оценил, если бы он оторвался от клавиатуры ради той дряни, что гложет мое горло. Но я не смог его убедить. И, прежде чем повесить трубку, он добавил, что больница Ларибуазьер круглосуточно оказывает срочную оториноларингологическую помощь.

Мысль, что моим случаем займется государственное здравоохранение, принесла мне облегчение. Прежде перспектива провести субботу в приемной неотложной помощи испортила бы радостно начинающиеся выходные. Но сегодня утром мысль оказаться среди больных и пострадавших от несчастного случая принесла мне облегчение. Июньское солнце стучится в окно, но я испытываю сильное желание вылечиться. Я хочу точно знать, что со мной происходит; хочу оказаться в приемной, где такие же люди, как я, ждут, чтобы узнать, умрут они сегодня или завтра. В худшем случае меня уложат в постель, будут давать морфий и оставят умирать, обеспечив мне некоторое душевное спокойствие. А сиделки будут контролировать посещения моих заплаканных родственников…

Искупавшись, одевшись и позавтракав, словно в последний раз, и убедившись перед зеркалом в ухудшении своего физического состояния (помимо всего у меня выпадают волосы), отыскав на карте больницу Ларибуазьер, расположенную на окраине бедных кварталов на северо-востоке Парижа, и не забыв положить в сумку разные вещи, которые помогут мне скоротать ожидание в очереди (различные вырезки из газет, официальные бумаги, которые надо разобрать, бутылочку воды), я наконец захлопнул дверь квартиры, сбежал по лестнице и нырнул в метро.

Расположенная в глубине двора под темными стенами больницы служба неотложной помощи проводит прием в современной обстановке, претендующей на гуманность. Двустворчатая дверь сама собой распахивается, приглашая меня войти. В холле приятно пахнет медицинским спиртом. И я впервые за это утро чувствую, что моя беда созвучна обществу. В этом больничном холле мне, вероятно, придется долго ждать, но здесь крик, зов о помощи, сомнения и тревога естественны. От меня не требуется быть энергичным, блистательным и обворожительным. Отныне я могу быть просто больным.

Люди дожидаются решения своей участи, сидя на пластиковых стульях. Девушка с Антильских островов крепко прижимает к лицу компресс; мать нежно утешает ее. Тощий наркоман, нервно жестикулируя, ждет рядом со своей беззубой подружкой. Другие грызут ногти или же сидят неподвижно, не подавая признаков жизни: юные трупы в галстуках, чернокожие женщины в разноцветных бубу и несколько бедолаг, которые пришли, чтобы провести время в этом бесплатном театре. Между стульями бродит человек в пижаме; наверняка больной, спустившийся из палаты, чтобы развлечься. Я занимаю очередь у окошка регистратуры. В очереди принаряженная дама злится на невыносимую медлительность. Она платит за социальное обеспечение, поэтому требует навести порядок. Остальные вяло соглашаются с ней, но большинство давно привыкли к этому. Они проводят жизнь, стоя в очередях, поэтому для них это привычное и в чем-то успокаивающее ожидание.

Через десять минут служащий с обесцвеченными волосами сообщил мне, что компьютер сломался. Он выдал мне билетик, чтобы я вошел в кабинет, когда мой номер высветится на табло в зале ожидания. Мужчина плачет, сидя на стуле. Внезапно стеклянные двери театрально распахиваются, и оттуда появляются спасатели, катящие носилки. Из-под простыни с одной стороны торчат ноги в роликовых коньках, а с другой — удивленное лицо юного пациента. Мне хочется оказаться на его месте, на каталке. Возможно, так и будет, но пока надо подождать. Веря в это, я щупаю свое опухшее горло. Готовый отдаться в руки медицины, я вспоминаю, что читал где-то, что наша система здравоохранения лучшая в мире; я ощущаю прилив гордости. И продолжаю ждать в холле, наблюдая за происходящим, которое скоро станет моей повседневной жизнью.

Желтоватые коридоры ведут вглубь больницы. У грузового лифта три голые пожилые женщины, накрытые простынями, ждут, лежа на каталках. Им кажется, что санитар о них забыл. Самая больная, уже почти мертвая, втягивает мелкими глотками воздух, и по ее закрытым глазам видно, что борьба скоро закончится. Две другие удивляются, зачем они здесь так долго ждут на сквозняке. Женщины уже не помнят, откуда они и куда их везут. Но это одна из загадок жизни, и, похоже, они готовы ждать дальше.

Усевшись, я достаю несколько мелких банковских векселей. Они окажутся смехотворными, когда социальное обеспечение выплатит 100 процентов за мое лечение; а пока химиотерапия, как последнее спасение, несколько операций и быстрое приближение смерти. Наследники разберутся: по приблизительным подсчетам я оставляю достаточную сумму для покрытия долгов и налогов. Как в обычной приемной, светящиеся номера на табло сменяют друг друга. Люди встают, несколько пар входят в госпиталь, держась за руки.

Когда наступает моя очередь, служащий с обесцвеченными волосами заявляет, что компьютер, судя по всему, завис на несколько часов. Поэтому придется обойтись без него. И в отличие от других клиник, где бы меня попросили прийти завтра, мы обойдемся подручными средствами. Моей карточки медицинского страхования вполне достаточно. У соседнего окошка китаец пытается объяснить, что его брат сегодня утром выбросился из окна, и он хочет знать, куда его отвезли пожарные. Этого я так и не узнал, так как меня отправляют на консультацию к лору, где уже ждут трое студентов-практикантов — два парня и девушка, со стетоскопами на шее, — обсуждая, как они провели прошлую ночь.

Враг передо мной. Всеми силами сопротивляясь драме, которая их окружает, эти молодые врачи, олицетворяющие собой здоровье, цепляются за банальные мелочи: вино, выпитое в ресторане, неполадки со сцеплением их машины. Устав от праздника, но готовые его продолжить, они равнодушны к нездоровой тревоге пациентов.

Молодой человек в очках заталкивает меня в свой кабинет, со стен которого кусками осыпается желтая краска. Ни слова не говоря, он усаживает меня в кресло дантиста, надевает на голову фонарик и направляет на меня ослепительный луч. Не желая открывать рот, прежде чем он выслушает меня, я принимаюсь как можно понятнее описывать ему симптомы (из моих рассуждений логически вытекает диагноз: рак). Но мой анализ его не интересует. Осмотрев мою гортань с помощью многих инструментов, студент-медик заявляет, что у меня ничего нет — возможно, я слишком много пил и курил в последнее время. Он говорит это с полуулыбкой, как будто этот диагноз нас с ним сближает. Он вычеркивает меня из категории больных и, кажется, готов уже поговорить со мной о вине или сцеплении. Но мне не хочется идти у него на поводу:

— Как это «ничего»?

Врач в белом халате ухмыляется, повторяя:

— Ваше горло в полном порядке.

А затем философски добавляет:

— Наверное, у вас депрессия. Отдохните на солнышке. И если вам не станет лучше, приходите на следующей неделе.

Я настаиваю, требую объяснений. Я собирался остаться в госпитале и пройти мучительный курс. Мне нужно пройти полное обследование. После моих слов практикант смотрит на меня как на ничтожество, как на мнимого больного, которые наводняют приемные неотложной помощи. И отказывается прописать мне какой-нибудь антибиотик. Отвергнутому медицинским персоналом, мне остается только направиться к выходу, вновь окунуться в обыденный мир и продолжать свою работу в «Такси Стар», в то время как врач продолжит свою.

Пошатываясь, я выхожу в вестибюль. Падающий из окна луч света скользит по щеке — как будто тоже зовет меня провести воскресенье за городом. Я мысленно повторяю фразу: «Отдохните на солнышке!» Наверное, врач прав. Проглотив слюну, я впервые чувствую, что мое горло прочистилось. А я собирался валяться на больничной койке. Почему не на траве или на ковре маргариток? Диагноз практиканта можно считать счастливым пророчеством. Мне так долго казалось, что я умираю, поэтому теперь мое отпущенное на свободу тело дергается, как у новорожденного. Я шевелю абсолютно здоровыми руками и ногами и, повернув голову в сторону человека в белом халате, вижу, что он все еще указывает мне пальцем в сторону выхода: «За город, и как можно быстрее!»

Вот зачем я пришел. Прислушавшись к зову легенд, я направился в Ларибуазьер, как раньше люди устремлялись к оракулу. В течение нескольких часов я соприкасался с трагической действительностью. Сидя в тесноте среди пациентов в приемной неотложной помощи — как некогда прихожанин на церковной скамье, — я размышлял о тщете существования и о ничтожности моего ухода. Но священник объявил мне, что мой час еще не пробил. Призванный продолжать, я пересекаю больничный вестибюль в обратном направлении, разочарованный, что так быстро покидаю своих братьев и сестер. Мне хотелось бы их утешить, взять за руку и увлечь за собой, чтобы вместе разделить радости жизни. К сожалению, отныне мне нет среди них места.

Июньское солнце нещадно палит на бульваре Мажента. Выхлопные газы парят над городом, и, в недоумении оттого, что до сих пор жив, я хочу растянуться на асфальте и вдыхать их запах. Придурки сигналят мне из машин, но мне приятна эта музыка. Возродившись благодаря счастливому предзнаменованию, я спускаюсь вниз по улице Фобур-Сен-Дени.

Напротив бульдозером снесли старинные здания, выстроенные каре. На огромных панно возвещается о строительстве супермаркета, и такой акт вандализма — который прежде возмутил бы меня — вызывает у меня еще большую радость. Рыбные и мясные лавки закрываются одна за другой, их сменяют магазины, торгующие псевдоамериканскими шмотками с названиями типа: «Брюки» или «New plaisir»[1], но в моих венах вновь течет жизнь, и это воодушевляет меня, как всякая человеческая энергия, направленная на свое собственное разрушение. Красота и мерзость варятся в одном котле; в мерзости есть даже скрытая сила. Надо научиться рассматривать стену из плексигласа и радоваться, когда набитая ментами машина с ревущей сиреной мчится к ближайшему табачному киоску. Поражаясь своей неуемной жизненной силе, я быстрым шагом продолжаю свой путь на юг.

Кое-где эта длинная торговая артерия еще напоминает старый город своими парикмахерскими и турецкими бистро, закусочными, еще не отреставрированными переулками и проститутками. У станции Шато-д’О около сотни камбоджийцев столпились на улочке в ожидании похоронной процессии. Девушки раздают цветы и листовки в память некоего «доктора Ли», — убитого неизвестными. Свидетелям обещана награда. Но от буддистских песнопений в сопровождении колокольчиков веет такой безмятежностью. Облокотившись о стойку в соседнем бистро, я заказываю бокал Кот-дю-Рон, чтобы помянуть доктора Ли.

Взбодрившись от вина, я двигаюсь еще четверть часа вдоль Les Halles к своему кварталу. Чем дольше я иду, тем отчетливее становится катастрофа: слева и справа от меня — скопление сувенирных лавочек, ресторанчиков, въездов на автостоянки, колышков, препятствующих парковке, туалетов-автоматов… Но сегодня мне нравится этот супермаркет в любой его точке. Мне хочется расцеловать прохожих в ветровках, приветствовать «бритоголовых» с их питбулями, поздравить североафриканцев из Бобиньи, переодетых в пуэрториканцев Бронкса, всех этих ряженых у метро, распространяющих листовки о Христе и о Троцком, и местных колдунов. Я рад, что молодым рестораторам, стремящимся сколотить капитал, удается так дорого продавать столь мерзкую пищу. На площади перед моим домом власти недавно установили металлический шар. Но впервые эта безобразная скульптура кажется мне волнующей. Меня трогает, что скульптор при поддержке муниципалитета осмелился установить эту штуку, искренне веря, что это красиво, согласно усвоенным им принципам.

Счастливый, я вижу со стороны свою жизнь редактора профессионального журнала после пятнадцати лет топтания на месте в псевдокинематографических кругах. Я вижу себя ежедневно сидящим за письменным столом в поисках крылатой фразы, которую никто не прочтет, убеждая себя, что я вкладываю в нее частицу профессионального вымысла. Гордый, как ребенок на горшке, я вообразил, что являюсь концессионером, как все великие умы, что я приспосабливаюсь к рекламной прессе, как Моцарт приспосабливался к своему архиепископу! Все это забавно: это упорство в унижении; деятельность, напоминающая деятельность муравьев, в которой, однако, кроется возможность некоего индивидуального расцвета, благодаря нашему удивительному телу с его необыкновенной способностью к адаптации. Оно готово все перевести в драму, в безысходность, в абсурд, когда его одолевает болезнь, и в восторге все принять, когда вновь обретает иллюзию здоровья.

Я вызываю крошечный лифт, расположенный посреди лестничной клетки. Войдя в кабину, рассчитанную на полтора человека, я нажимаю на кнопку с цифрой «3». Из громкоговорителя, расположенного над хромированными кнопками, раздается голос робота:

«Наберите код доступа».

Поломка лифта в разгар выходных может оказаться неприятной, если все мои соседи уехали за город. Хотя раздвижная дверь закрылась, голос повторяет: «Наберите код доступа». Слова в этой записанной фразе идут с короткими паузами. После небольшой паузы вновь раздается искусственный голос:

«Перечень мер безопасности».

Электроника расстроена, но лифт нормально поднимается. И тогда, в состоянии эйфории, в котором я нахожусь с момента пророчества Ларибуазьер, мне начинает казаться, что это голосовое послание тоже должно иметь какой-то смысл. Похоже, оно хочет подвести итог этому дню инициации словами оракула, повторив в категорической форме еще раз между вторым и третьим этажами голосом робота:

«Перечень мер безопасности».

Через секунду кабина тормозит, заключив:

«Проверка закончена, спасибо за внимание!»

Выйдя из говорящей кабины, поворачиваю ключ в двери. Бросив сумку в коридоре и помня о совете врача, я набираю номер своей приятельницы Соланж, которая приглашает меня завтра к себе, в Нормандию.

Упав на диван, я уже слышу шум волн, катящихся по гальке. Солнце освещает снимки на стене: фотография Нью-Йорка (вид сверху), о котором я мечтал, когда мне было двадцать лет. И рядом репродукция Клода Моне, на которой изображен пляж Гавра. Я помню море зеленого цвета, сверкающий на солнце песок, по которому я бегал ребенком, когда последние пароходы уходили в Америку. Моя жизнь тогда только начиналась, полная обещаний и неизвестности. Но она сузилась до чувства долга и сознания необходимости. Сегодня мне хочется начать все сначала и каждый день открывать что-то новое, как во время путешествия, которое может завести меня куда угодно, только бы снова вдохнуть морской простор.

Почему же Клод Моне и Огюст Ренуар с друзьями встречались под отвесными прибрежными скалами неподалеку от Гавра? Искусствоведы считают, что особенный, мягкий свет с серыми оттенками на побережье Ла-Манша идеально отвечал поискам импрессионистов. Но главное, близость Парижа с его бурлящей артистической жизнью придавала этому району еще большую привлекательность. После бурного строительства железных дорог Нормандия стала садом столицы. Там строились отели, виллы, казино. Поезда с вокзала Сен-Лазар прибывали прямо на пристань Гавра, откуда большие парусные суда уходили в Америку. Еще до обучения живописи в Париже Моне, чья юность прошла здесь, приглашал своих товарищей открыть для себя свет морских пейзажей. Одно из его полотен, на котором изображен порт, окутанный туманом, — Impression, soleil levant[2] — дало свое название импрессионизму.

Дэвид закрыл глаза, потом опять открыл их, чтобы полюбоваться композицией картины. Висевшая перед ним репродукция была выполнена в натуральную величину: метр тридцать на метр. Его комната в целом напоминала лавку старьевщика, забитую книгами и безделушками. И только эта стена, специально подсвеченная, уцелела от захламления, чтобы выигрышно показать «Сад в Сент-Адрес», написанный Моне в 1867 году. В центре комнаты стояло глубокое бархатное, изъеденное молью кресло, откуда молодой человек мог подолгу любоваться «своей» картиной: терраса в цветах, нависшая над морем, словно корма корабля. На этом пейзаже, написанном яркими красками вопреки академическим правилам, дул ветер. Моне называл его «китайской картиной». При мысли об этом по лицу Дэвида пробежала довольная улыбка — он мог часами рассуждать о каждой детали полотна и о персонажах, которые были на нем изображены: отец Клода Моне, сидящий в плетеном кресле, и влюбленная парочка под зонтиком. Он мог бы сделать доклад о повседневной жизни конца XIX века в Сент-Адрес, небольшом морском курорте неподалеку от Гавра. Торча в Интернете, он откопал в Колорадо старый справочник этой коммуны с картой улиц, с фотографиями всех вилл и списком их владельцев. Он прочел (на французском и английском языках) массу книг и писем, написанных Ги де Мопассаном, Альфонсом Карром, Морисом Лебланом, чтобы составить себе столь же четкое представление о Нормандии XIX века, как о Нью-Йорке, где он живет.

Дэвид не был пожилым эрудитом. От юноши, сидевшего в глубоком кресле, веяло свежестью двадцати двух лет, воротник его рубашки был расстегнут (купленная в комиссионке на Первой авеню хлопчатобумажная рубашка с инициалами К. М., как Клод Моне). Его серые фланелевые брюки напоминали брюки молодого человека с картины. Благодаря кудрявой каштановой шевелюре его можно было принять за художника, но борода еще только пробивалась. Поэтому было вполне простительно, когда он, ничего не зная, решил, что вчерашняя Европа была совершеннее сегодняшней Америки.

Но и в Нью-Йорке ему больше нравились небоскребы 1930 года, деревянные киоски в Центральном парке, украшенные охотничьими трофеями из Африки салоны, где собирались выпускники известных университетов, гарлемские джаз-клубы, ныне приказавшие долго жить. Дэвид свыкся с этой ностальгией о прошлом, перемежавшейся кадрами современной действительности: встреча с друзьями в технобаре, час серфинга на эротическом сайте, юный яппи, на роликах промчавшийся под его окном.

— Дэвид!

Женский голос окликнул его из соседней комнаты. Юноша вздохнул. Поднявшись, он двинулся к приоткрытой двери:

— Иду!

Обстановка в коридоре сильно отличалась от убранства комнаты. На оранжевых обоях десятки вышивок по купленной в магазине канве, в рамочках, представляли сцены из волшебных сказок: олененок Бэмби, просыпающийся в лесу, Золушка в своей волшебной карете. В гостиной по телевизору, включенному на полную громкость, передавали «Тирольский танец гномов». Дэвид остановился на пороге и мягко произнес:

— Я пришел.

Посреди комнаты в кресле, обитом черным скаем[3], устроилась женщина. Склонившись, она держала в правой руке недокуренную сигарету. Казалось, она внимательно следит за появлением Гриншо в доме у Белоснежки, но она протянула левую руку с пультом, чтобы остановить кассету. Сияющие глаза обратились на молодого человека:

— Дорогой, у меня кончилась кока-кола. Я устала. Сходи купи мне несколько бутылок!

— Бегу, мамочка!

На экране Гриншо застыл на «паузе». Женщина с осунувшимся лицом внимательно посмотрела на сына:

— Мамочка — это звучит старомодно! Почему ты не обращаешься ко мне по имени? Розмари звучит намного милее!

— Вы правы, мамочка, — поклонившись, произнес Дэвид.

Он пересек вестибюль, открыл дверь, спустился по лестнице и вышел на разбитый тротуар авеню «Б». Пройдя вдоль решетки сада, затем под лесами, он поздоровался с пуэрториканцем, подторговывающим наркотиками. На углу 7-й стрит он зашел в корейскую бакалейную лавку, купил три бутылки диетической коки и вернулся домой. Он осторожно шел по искореженному шоссе в лакированных ботинках, кудрявая шевелюра отпрыска импрессионизма развевалась на ветру…

Дэвид ничего не знал о своем настоящем отце кроме того, что тот был французом и встретился с его матерью в 1977 году.

Родом из небольшого городка в Массачусетсе, она за три года до того поселилась в Нью-Йорке и писала дипломную работу по психологии в Колумбийском университете. По воскресеньям она любила ходить в музей естествознания. В полутьме африканской галереи декорации воссоздавали жизнь диких зверей. За каждым стеклом Розмари любовалась пейзажами, написанными на холстах. На первом плане в густом кустарнике были размещены чучела животных; те, казалось, заботились о своих малышах. Искусное освещение имитировало полумрак леса. Диорама лучше, чем кино, воссоздавала многообразие природы, парящих на горизонте птиц. Розмари долго рассматривала гориллу, стоящую на задних лапах на фоне леса и заснеженных вулканов. Рядом кто-то пробормотал на плохом английском:

— Здорово! И декорации так тщательно сделаны! Как будто мы действительно в девственном лесу…

Розмари повернулась к длинноволосому юноше, небрежно элегантному в своей черной куртке и красных вельветовых штанах. Она пробормотала:

— Я все же предпочитаю животных на свободе. Как подумаю, что их убили только ради этого!

Он улыбнулся:

— Извини за мой акцент, я француз. А ты из Нью-Йорка?

— Нет, хотя да… не так давно. Я учусь на психфаке в Колумбийском универе.

— А я приехал из Парижа. Решил совершить кругосветное путешествие. И начал с Нью-Йорка, с города, о котором мечтал!

Через четверть часа они уже сидели в кафетерии музея. Розмари пригласила француза на студенческую вечеринку. Он всем понравился — ему было двадцать лет, и он напоминал юного буржуа, свободного от предрассудков. Они пили пиво, курили сигареты с травкой и всю ночь слушали музыку. Розмари и ее путешественник вокруг света проснулись в одной постели. Они провели вместе целый день, а затем расстались. Француз должен был ехать к своим друзьям в Монреаль. Он обещал вернуться в Нью-Йорк и записал адрес Розмари.

Когда они собирались заняться любовью, молодая женщина заколебалась. Она выступала за сексуальную свободу, но плохо переносила противозачаточные таблетки и несколько недель назад перестала их принимать. Марихуана притупила ее бдительность. Месяц спустя, узнав, что беременна, Розмари сначала хотела сделать аборт, но это право (в защиту которого она участвовала в демонстрациях) вызвало у нее сильную тревогу, поскольку это было связано с животом и хирургическим вмешательством. Она предпочла думать, что хочет этого ребенка. В мечтах flower power[4] ей представлялся витающий ангелочек с белокурыми волосами. Ее учеба заканчивалась. Она была уже взрослой и решила оставить ребенка.

Француз в Нью-Йорк не вернулся. Через три месяца Розмари получила открытку из Таиланда. Он продолжал свое кругосветное путешествие и сообщал о себе праздные новости. А потом ни слова. Она пыталась вспомнить, как его зовут, Кристиан, Кристоф или Жан-Кристоф, но точно помнила только его прозвище: «Друзья зовут меня Крис», — сказал он.

Дэвид родился весной 1978 года. Волосы у него оказались темными. В конце года его мать получила свою первую работу — должность психолога в какой-то фирме. Она сошлась с композитором авангардистом старше ее, обитавшим в Ист-Вилидж — в то время опасном и малопосещаемом квартале, где жили пожилые украинцы и пуэрториканцы с семьями. В ветреные дни маленький Дэвид сидел у окна, наблюдая за полетом обрывков картона и за бомжами, прятавшимися в подъездах домов.

Классы в здешних школах, преимущественно испаноязычные, напоминали курсы обучения грамоте. Дэвид больше узнал от спутника своей матери, которого он воспринимал как отца, тем более что Чарльз прожил десять лет в Париже. Он учил Дэвида французскому языку. Розмари поддерживала его: несмотря на горькие воспоминания о раскованном французе, она считала, что сын должен отождествлять себя с образом отца. Под этим влиянием у маленького мальчика развилась тяга ко всему, что шло из Франции.

Ему было четырнадцать лет, когда Чарльз умер от рака. Преодолев депрессию, Розмари прониклась большой любовью к Уолту Диснею, разработав личную методику терапии волшебными сказками. Поступив в приличную школу в Гринвич-Вилидж, Дэвид довольно быстро преуспел, наладив бизнес с одним из местных, поставлявшим ему травку, которую он с наценкой перепродавал своим однокашникам.

Ист-Вилидж вошел в моду. В воскресенье по утрам гомосексуалисты бегали вокруг Томкинс-парк. Но юноша предпочитал бродить по антикварным лавкам, ища безделушки 1900 года. В библиотеке он брал книги о Париже и бредил началом XX века. В Метрополитен-музее он неожиданно замер перед «Садом в Сент-Адрес» Клода Моне. От беззаботного моря, от флагов, трепещущих в небе, веяло свежестью. Дэвид представил себе, что влюбленные, прислонившиеся к балюстраде, возможно, его дальние предки. И впервые ему захотелось туда поехать.

Из-за отсутствия денег он ограничился курсами «Альянс Франсез»[5], которые находились на 60-й стрит между Парком и Мэдисон. Несколько раз в неделю, выйдя из метро под голубым небоскребом Citicorp, он углублялся в лабиринт Мидтауна. Над входом в здание висел трехцветный флаг. Во время первого посещения сотрудница-канадка вручила ему путеводитель и предложила курсы, фильмы, выставки, спектакли и другие мероприятия Французского института. Дэвид впитывал приятный артистический аромат. Он бродил по учреждению, блуждал по этажам, выкуривал сигарету в кафетерии, где зажиточные американки разговаривали на ломаном языке с иммигрантами с Гаити. Он участвовал в разговорах, мечтал о Париже, обожествлял французский дух, а затем укрывался в библиотеке среди книг и удобных столов.

Постепенно его мечта превратилась в навязчивую идею. Америка казалась ему вульгарной. Он допускал, что Европа изменилась, но пока не побывал там сам, предпочитал считать европейское общество более изысканным. У его матери не было ни гроша, поэтому он бросил учебу и еще больше замкнулся в своем воображаемом мире. Он слушал диски Мистенгет, восторгался Хемингуэем и жившими в Париже американцами. Не имея возможности отправиться в путешествие, он странствовал мысленно, сидя дома. Иногда он выходил на улицу с тростью и в шляпе, на вопросы соотечественников отвечал по-французски и прослыл в своем квартале немного чокнутым.

Дэвид ужинал с матерью. Он был в потертом, костюме, она в грубошерстном оранжевом свитере. Она пила кока-колу. Он смаковал бордо. Мать спросила его, почему он живет как старик. Он ответил, что не понимает, о чем она говорит. Розмари закурила сигарету и процедила сквозь зубы, что Франция устарела и что в латиноамериканцах или азиатах больше жизненной силы. Дэвид достал свой мундштук и ответил, что утонченные американцы всегда предпочитали Европу. Уверенная, что у него возникла психологическая проблема, которую поможет разрешить встреча с отцом, она заключила:

— Я прекрасно понимаю, что ты хочешь туда поехать.

Дэвид отлично понимавший, что у него нет никакой психологической проблемы, подтвердил, что хотел бы узнать Францию в рамках своих размышлений о цивилизации.

Розмари вздохнула. Ее сын вздохнул. Не зная, что сказать, она протянула пульт к экрану, где на канале «Прайд» транслировалось шоу «Ожирение». На ярко-розовых скамьях, расположенных амфитеатром, сидели около двадцати тучных женщин — жертвы переедания. Все они были в спортивных брюках и в футболках с короткими рукавами, где цифрами был обозначен излишний вес: некоторые афишировали +20, остальные +100 кило. Девушка в микрофон рассказывала о своей страсти к сливочному мороженому, и по ее заплывшему жиром лицу текли слезы. Непристойно тощий ведущий (с едва обозначенными мускулами, в шортах и тельнике) пристально смотрел на нее. В результате они, рыдая, бросились в объятия друг друга. А затем диктор объяснил этой девушке, что родители любят ее, что братья и сестры любят ее и что все человечество преисполнено любви к ней. При этих словах двадцать толстух вскочили со своих мест и стали танцевать. Они с трудом приподнимали свои окорокообразные ляжки в такт музыке. В руках, похожих на сардельки, они держали воздушные шары в форме сердец.

Дэвид, выходя из комнаты, сказал:

— Доброго вечера, мамочка.

— Бай, Дэвид!

Вернувшись к себе, он прежде всего поправил светильник над «Садом в Сент-Адрес», затем поставил на своем старом проигрывателе пластинку Дебюсси, звуки которой с потрескиванием горящего дерева наполнили комнату. Дэвид выдвинул теорию о том, что старинные вещи всегда превосходят новые: звук пластинки на 78 оборотов восхищал его больше, чем на 33, а тот, в свою очередь, превосходил звучание компакт-диска. Но это не мешало Дэвиду часами просиживать за компьютером. Он нажал на кнопку, экран засветился, и электронная мелодия известила о приходе нового сообщения. Улыбка озарила его лицо. Дважды щелкнув мышью, Давид вполголоса прочитал текст, появившийся на экране:

Потерев руки, молодой человек схватил бутылку коньяка, стоявшую под письменным столом. Наполнив рюмку, он вновь перечел пять строк. Несколько месяцев назад на поисковом сервере он нашел страничку, посвященную этой Офелии, французской актрисе, называвшей себя «наследницей бель-эпок». В своей телеинформационной газете она каждый месяц рассказывала о парижских ночах, о театрах и кабаре, где декламировала стихи. На фотографии она со своими темными волосами и напудренной матовой кожей напоминала музу поэтов 1900 года.

Дэвид робко отправил мейл. Через два дня он получил ответ с подписью Офелия Богема. Отметив интерес молодого человека к французской культуре, она радовалось отклику из Нью-Йорка. В период упадка французского духа Америка вновь спасет Францию! Между ними завязалась переписка. Порой Офелия, утомленная спектаклями, не отвечала неделями, но оставалась верной своему другу из Ист-Вилидж. Она надеялась скоро прибыть в Нью-Йорк. А Дэвид уверял ее, что, как только сможет, приедет в Париж.

Выпив несколько рюмок коньяка, Дэвид лихорадочно напечатал ответ:

Он знал, что использует устаревшие обороты речи. Но эта изысканность была реакцией на прямолинейность Розмари, которая предпочитала выражаться: «Чао, дорогуша!» Дэвид полагал, что французы еще выказывают некоторое предпочтение хорошим манерам и культивируют идеал хорошего тона. Прежде чем отправить свое послание, он налил себе еще коньяку. Внезапно Дэвид закрыл глаза и вздохнул:

— Уехать! Но на какие шиши? Я не хочу прозябать в Париже, как клошар!

Прелюдии Дебюсси отзвучали. Дэвид выпил еще рюмку коньяка, который вместе с красным вином только усугубил его меланхолию, и зарыдал. Шмыгнув носом, он еще раз посмотрел на сад былых времен. Он родился на сто лет позже, чем следовало… Вдруг в дымке от слез и алкоголя ему показалось, что в воздухе между ним и картиной что-то парит. Он потряс головой и прищурился.

Перед ним по-прежнему что-то парило, становясь отчетливей. Что-то похожее на женское тело, маленькое стройное тело, напоминающее куклу Барби в остроконечной шляпе. В правой руке она держала палочку, усыпанную звездами, и пристально смотрела на Дэвида. Тот отхлебнул еще глоток, чтобы галлюцинация рассеялась, но фея, продолжая парить, по-прежнему улыбалась ему. Она слегка приподняла платье, выставив ногу стриптизерши, как будто желая привлечь внимание юноши, и он услышал, как она нежным голосом произнесла:

— Не плачь, мой мальчик.

Он вздрогнул:

— Вы ко мне обращаетесь?

— Да, к тебе, Дэвид. Не плачь! Я фея Дженнифер. Будучи слишком пьяным, чтобы решить, что это сон, он снова зашмыгал носом и застонал:

— Я плачу, потому что у меня идиотская жизнь! Я живу в Нью-Йорке, а мечтаю о Париже. Я хочу туда поехать. Но у меня нет ни гроша!

— Наверняка есть какой-то выход, — ответил голос.

Похоже, Дженнифер была сильно озабочена. Продемонстрировав Дэвиду другую ножку, она приподняла платье до ляжек. Она оставалась так несколько минут, пока, смутившись, не передумала. Зардевшись, она сказала:

— Разве ты не можешь где-нибудь подработать?

— Перестань, мне кажется, что это говорит моя мать.

При этих словах Дженнифер выставила свою пышную грудь. Поскольку Дэвид по-прежнему не реагировал, она подумала и спросила:

— А ты не думал о лотерее?

— О чем?

— О национальной лотерее! В эту субботу супертираж. Я для тебя вижу кое-какие возможности…

Дэвид по-прежнему смотрел в сторону феи, которая стала таять в воздухе. Он позвал:

— Эй!

Голос вдали повторил:

— Лотерея, Дэвид… Супертираж в эту субботу… Образ растаял, видение исчезло. Перед Дэвидом была только пустая рюмка. Он тихо произнес:

— Я пьян!

И пошатнувшись, рухнул на кровать.

Утром, терзаемый головной болью, он задумался о своих пьяных галлюцинациях. С чувством стыда он все же купил лотерейный билет и внимательно просмотрел по телевидению розыгрыш тиража в прямом включении. Когда выпали четыре первых номера, он испытал сильное волнение, будучи уверен, что выиграл миллион… Но две последние цифры его билета не совпадали. Однако четыре оказались выигрышными. Через две недели он согласился сфотографироваться, чтобы получить чек на 9793 доллара и 70 центов.

Поразмыслив о предстоящем путешествии, Дэвид сразу же отказался от банального аэробуса, предназначенного для массового туризма. Его теория о преимуществе малых скоростей склоняла его к тому, что лучше добраться до Парижа за восемь суток, чем за восемь часов. В сознании юноши неотступно присутствовали пароходы, и ему хотелось познать процесс истинного путешествия.

Но на корабле надо было еще найти место. Плавучие отели, связывавшие Америку с Европой, исчезли двадцать пять лет назад и вместе с воспоминаниями о «French Line» попали к торговцам металлоломом. Единственный уцелевший из них — «Королева Елизавета» — в это время не плавал. В конце концов Дэвид нашел каюту на судне-контейнеровозе, направлявшемся из Нью-Йорка в Гавр. Урегулировав все формальности с агентством, он испытал первое в своей жизни разочарование: посадка на судно будет не в Манхеттене, а в двадцати километрах от него, на пристани Ньюарка, рядом со взлетной полосой аэропорта.

В день отъезда Дэвид, поцеловав мать, спустился вниз на авеню «Б», где его ждал лимузин. Под тяжелым зимним пальто на молодом человеке был светлый костюм. На голову надета шляпа. Автомобиль поехал по Хьюстон-стрит. Кирпичные стены домов золотились в лучах заходящего солнца. Холодный мартовский ветер трепал лохмотья пленки в витринах магазинов. Шоссе на пересечении с Бродвеем дымилось паром от труб отопления. Люди шли навстречу друг другу, с сэндвичами в руках. От дымящихся стаканов повсюду распространялся запах кофе, от которого Дэвиду в последний раз стало тошно. Полное отсутствие элегантности в этом функциональном движении среди нагромождения зданий, построенных где придется. Без сожаления нырнув в туннель Холланд, он устремился на поиски более возвышенной гармонии. Шофер, проезжая огромные подвесные железные мосты, возвышавшиеся над болотами и индустриальными зонами Нью-Джерси, рассказывал ему о жизни в Чили. В конце концов они добрались до небоскреба морской компании, куда Дэвиду было назначено явиться. Когда молодой человек вошел в здание, катя за собой чемодан на колесиках, регистраторша с высокой грудью и намазанными красной помадой губами с удивлением уставилась на этого архаического туриста. Через десять минут служебная машина уже везла Дэвида к причалу. Следуя по шоссе, размеченному сигнальными огнями, как в аэропорту, шофер миновал несколько металлических порталов, пересек насыпную земляную площадку, заставленную тысячами одинаковых контейнеров. Наконец автомобиль затормозил перед сверкающим корпусом «Нью-Панамы», огромным стальным корытом, на котором громоздились другие железные ящики, набитые диковинным товаром.

До этого по ночам Дэвиду снился один и тот же кошмар: он в Атлантике, на борту обветшалого судна. Спившийся экипаж при попустительстве коррумпированных офицеров устремляет на него похотливые взоры. Истерзанного и изнасилованного бандой похотливых садистов, его затем бросают на съедение акулам. Когда он поднялся на борт «Нью-Панамы», у него сложилось впечатление, что это скорее современный корабль с небольшим персоналом и весьма строгими гигиеническими нормами. Стюард показал ему судно и представил капитану, подключавшему новый компьютер для управления движением корабля. Плавание заняло шесть дней. Обеды проходили в кают-компании для офицеров. Завтрак и ужин подавали в каюты. Вот и все.

Единственное волнение Дэвид испытал при виде стрелки острова Манхеттен в тот момент, когда корабль, покинув Ньюарк, вышел в океан. На протяжении всего плавания погода была скверной. Качка, страшная тошнота, бесконечное пребывание на палубе, где легче чем в каюте переносишь качку, вереница туч, действующая на нервы, мрачное море и впадины между волн, готовые затянуть вас… Держась за поручень и подняв глаза к небу, Дэвид с завистью провожал взглядом набитые туристами самолеты.

На пятую ночь шторм стих. Рано утром, взбираясь по трапу, Дэвид почувствовал, что ему удается сохранять более-менее устойчивое равновесие. Когда он вышел на палубу, сквозь рассеивавшиеся тучи проглянуло голубое небо. С криком пролетали птицы… Повернув голову, путешественник увидел побережье Франции, вдоль которого корабль плыл уже несколько часов. Бросившись как сумасшедший в свою каюту, он схватил карты, морские и наземные. Дэвид посмотрел в зеркало, пригладил волосы, будто собирался на важную встречу. Повесив на шею бинокль, он вернулся на палубу, чтобы ничего не упустить во время прибытия на землю обетованную.

В нескольких милях простирался крутой обрывистый берег, где долины перемежались с небольшими портами и минными пляжами. Посмотрев в бинокль, Дэвид узнал характерную архитектуру старых палас-отелей и казино. Он развернул пожелтевшие карты, чтобы посмотреть названия нормандских поселков, смешавшиеся в его сознании со столькими артистическими местами: Ульгат, город художников в устье Дивы, Кабур и его Гранд-отель, где останавливался Марсель Пруст. Корабль медленно скользил по воде. Вновь посмотрев в бинокль, он, кажется, узнал Довиль, курорт наслаждений «безумных лет»[6], но усомнился при виде множества не отмеченных на карте построек. Старинные здания захирели в результате продажи земли отдельными участками; все побережье было застроено курортными комплексами. Немного погодя корабль лег на левый борт и вошел в фарватер Гавра.

Совершая радостные открытия, Дэвид повернулся к городу, где рос Моне, проникаясь волшебным очарованием неба и моря. Но он увидел большой серый полис из армированного бетона, раскинувшийся на берегу как карикатура на масштабное строительство. Вдали высились геометрически однообразные небоскребы, словно копия Манхеттена в уменьшенном варианте. Колокольня церкви напоминала силуэт Эмпайр Стэйт Билдинг. Только несколько вилл над пляжем, на вершине холма, напоминали о прежнем существовании другого города.

От факелов вдали вздымался к небу нефтяной дым. Дэвид вспомнил, что во время Второй мировой войны англо-американская авиация разбомбила Гавр, чтобы вытеснить оттуда немцев, но он не представлял, что ущерб был настолько велик, что это бросалось в глаза сразу при входе в порт. Вклинившись между двух дамб, корабль миновал несколько пустых доков. На заброшенных причалах еще можно было различить старые дебаркадеры с заржавелой надписью «ГАВР». Затем «Нью-Панама» двинулась к дальним докам, над которыми возвышались автоматизированные элеваторы, и вся площадка была уставлена тысячами одинаковых контейнеров.

После формальностей при высадке Дэвида на пикапе подвезли к административному зданию, расположенному на границе порта и города. Первое здание, которое он заметил на противоположной стороне тротуара, было автозаправочной станцией «Бритиш петролеум». Поставив свой чемодан на тротуар, молодой человек, сняв шляпу, поприветствовал Европу. Затем перешел мост и двинулся по бульвару в центр Гавра.

Улицы города были прямолинейными. Дэвид окинул взглядом вереницу серых стен, и ему показалось, что он находится в маленьком Нью-Йорке, покинутом жителями. Череда опрятных зданий высотой не более десяти этажей; на первых этажах филиалы банков чередовались с офисами страховых компаний. Вход в них контролировали цифровые кнопочные устройства. В правой руке Дэвид держал старинный путеводитель по нормандскому побережью:

Куда же делись какаду? Стоявшая на тротуаре девочка с любопытством рассматривала шляпу Дэвида. Он скорчил улыбку и сказал: «Здравствуй!» Внезапно женщина схватила девочку за руку. Она в бешенстве посмотрела на американца, обозвала его скотиной, втолкнула девочку в машину и стремительно тронулась с места.

Миновав ряд бетонных домов, он наконец вышел на усаженную деревьями городскую площадь, на которой стоял старинный буржуазный дом — как призрак прошлого века. Дорожка для игры в шары, витрины булочной и мясной лавок дополняли эту типично французскую площадь провинциального города. Придя в хорошее настроение, путешественник направился к прилавку, ломившемуся от красного мяса и местных колбас. Стоявший за витриной огромный мясник в халате, испачканном кровью, напоминал осколок прошлого века. Из его ноздрей торчали волоски. Размахивая своим ножом, он разговаривал со старушкой с хозяйственной сумкой под мышкой. Удовлетворенный Дэвид внимательно прочитал надпись в витрине магазина:

Он задумчиво продолжил свой путь по городу.

Дома становились выше, проспекты шире. В мгновение ока на тротуарах появилась масса прохожих. Люди сновали из одного магазина в другой с пластиковыми пакетами в руках: блондины, брюнеты, белые, черные, метисы, выходцы из стран Магриба, азиаты… Дэвид с волнением подумал о космополитизме крупных портов. Но хотя эти моряки и не носили полосатых блуз и шапочек с помпонами, все они говорили по-французски и жили дружной семьей — обычные жители, делающие покупки. Вспомнив об истории города, Дэвид подумал: не является ли такое разношерстное население следствием колониализма? Он с удовлетворением отметил, что различные общины, похоже, жили в полной гармонии.

Продолжая катить свой чемодан, он стал бесцельно бродить среди толпы, намереваясь изучать французов: их искусство жить, их кухню, манеру одеваться, культуру. Он заметил, что многие прохожие устремлялись в супермаркет Rap; Метрах в двадцати от него люди семьями кидались на спортивную обувь «Like», а затем освежались мороженым «Ice and Fast». Известные нью-йоркские марки, казалось, неотразимо притягивали потребителей, которые подвергались в магазинах некой химической чистке, напоминая на выходе молодежь из Бруклина: бейсбольные кепки с козырьками назад, спортивные брюки, незашнурованные теннисные туфли, — одежда превращала их в культуристов.

Дэвид подумал: судя по всему, это не просто одежда. На голове француза бейсбольная кепка, казалось, означала нечто другое. Так же как шляпа Дэвида свидетельствовала о предпочтении довоенного мира, кепки гаврцев говорили о предпочтении, которое они выказывают американскому кинематографу. Это Европа.

Глазея по сторонам, он заметил собравшуюся на тротуаре группу людей. Голоса нарастали, усиленные громкоговорителем. Дэвид подошел к ним. Зеваки столпились перед эстрадой между двумя точками fast food. На здании слева, украшенном флагом янки, была вывеска с надписью «Макбургер». На закусочной справа, украшенной французским флагом, вывеска «Гриньотен».

За столом посреди эстрады под эмблемой радио FNC (Fun Culture Normandie[7]) два человека говорили в микрофоны. Между ними в качестве арбитра дебатов сидела ведущая, брюнетка с короткой стрижкой. Мужчина слева выкрикивал: «Вы пассеисты!» Мужчина справа возражал: «Вы враги французской свинины!» Первый продолжал: «Ваша концепция быстрого питания реакционна, она отрицает конкуренцию и реальные цены!» Другой перебивал его: «Нет, это вы хотите уничтожить конкуренцию, контролируя рынок!»

Ведущая широко улыбнулась и подвела итог:

— После рекламной паузы мы вернемся к дискуссии между Энтони Дюбуком, коммерческим директором предприятия «Макбургер» на проспекте Маршала Фоша, и Чарли Робером, коммерческим директором «Гриньотен» у Дворца правосудия. Напоминаю, что тема нашей дискуссии: «Какое будущее ждет французские рестораны быстрого питания?» Задавайте нам свои вопросы по телефону…

Ритмичная мелодия в сотый раз повторила: «Love me, love you», затем трансляция продолжилась, но уже тише. Слева Энтони Дюбук, в костюме и галстуке, объяснял, что «Макбургер» обеспечивает тысячи рабочих мест во Франции и вместе со своими субпоставщиками участвует в борьбе против безработицы. Чарли Робер, в свитере под горло, возражал ему, что благодаря сети предприятий быстрого питания, где основу составляют бутерброды «багет плюс французская ветчина», он стремится к сохранению национальной продовольственной традиции. Он разразился обвинениями в адрес Америки, «угрожающей нашей кулинарной исключительности, которую Франции придется отстаивать юридическим путем!» Его голос звучал все громче:

— Вы отрицаете рынок! Вы сторонник негативизма!

— Вы оспариваете право на различия!

Публика молча слушала их доводы. Молодой араб в фуражке чикагского полицейского тихо сказал своему соседу:

— Это правда, американцы считают себя властелинами мира!

Вмешавшись в их разговор, Дэвид робко спросил:

— Вы за «Гриньотен» или за «Макбургер»? Парень задумался, затем его взгляд остановился на шляпе незнакомца. Свысока посмотрев на него, он сказал:

— А ты чудак!

Понимая, что его наряд кажется смешным, Дэвид попробовал оправдаться:

— На самом деле я приехал из Нью-Йорка, чтобы посмотреть Францию…

И запнулся, поняв, что выдал себя в разгар публичных дебатов об американском империализме. Но другой хлопнул по плечу своего товарища и воскликнул:

— Эй! Камел, смотри, этот придурок приехал из Америки!

Дэвид пробормотал:

— Вообще-то, я наполовину француз.

Камел смотрел на него горящими глазами:

— Америка! Бронкс, Лос-Анджелес, «Планета Голливуд», Шерон Стоун, Брюс Уиллис, Сильвестр Сталлоне…

Казалось, он произносит магические слова, в то время как Дэвид пытался уточнить свою позицию:

— Лично я осуждаю Америку. Это жестокая, непривлекательная страна. Я всегда мечтал жить во Франции.

— Жить во Франции, брось! — вздохнул Камел.

На его товарища аргументы Дэвида подействовали больше:

— Он прав, Америка хочет уничтожить бедных! Камел перебил его:

— Да, но чья музыка лучше? Чье кино лучше? У кого самые классные тачки и шмотки?

На сцене Энтони Дюбук отстаивал «смешение кулинарных традиций», а Чарли Робер «превосходство французского сэндвича». Дэвид напустил на себя важный вид. Взглянув на собеседников, он произнес:

— Вообще-то, я хотел попросить вас об одной услуге. Это очень важно… Гм… Вы не знаете, где жил Клод Моне?..

Камел перебил его:

— Клод Моне, конечно же знаю! Это маршрут третьего автобуса. Почти конечная остановка, которая называется «Клод Моне». Выйдешь там, не ошибешься!

Дэвид не мог опомниться. Грубоватый с виду юноша в американской кепке оказался экспертом, который мог указать место, где Клод Моне написал свои знаменитые картины. Вот что значит Франция, культурная страна. Он в восторге поблагодарил молодых людей и под их изумленными взорами покатил за собой чемодан, покинув дискуссию, где Энтони Дюбук горячился, в то время как Чарли Робер затыкал ему рот:

— Фашист!

— Ультракапиталист!

— Антифеминист!

— Сторонник геноцида…

Автобус номер три поднялся на гору, возвышавшуюся над городом и портом. Дэвид глядел на окутанные дымом окраины, на индустриальные районы, затерявшиеся в устье Сены. Затем автобус миновал монотонные кварталы с небольшими особняками и садиками. Одни пассажиры выходили, другие заходили, и американец наблюдал, как менялась публика в автобусе. Белая раса, преобладавшая в центре города, постепенно уступала место цветным, так же как в Америке, населявшим определенные кварталы. В конце бесконечного проспекта особняки встречались реже, их сменили горизонтально вытянутые здания и высотки.

Дэвида, надеявшегося при каждом повороте увидеть курортный ландшафт «Сада в Сент-Адрес», удивил вид столь зловещего пригорода. Тем не менее, подъезжая к остановке «Клод Моне», он продолжал следить по висевшей в автобусе схеме за названиями остановок. Автобус повернул налево и поехал по улице, по обеим сторонам которой тянулись развалившиеся кирпичные дома, чередовавшиеся с пустырями. Только сушившееся в окнах белье выдавало присутствие людей. Автобус остановился, и Дэвид спросил шофера:

— Это действительно район, где Клод Моне…

— Да, Клод Моне! — перебил его тот, и молодой человек спустился со своим чемоданом на мостовую.

На улице было пусто. Автобус скрылся за поворотом. Интуитивная привычка, выработанная в нью-йоркских опасных кварталах, заставляла американца держаться поближе к проезжей части, где редкие машины внушали ощущение некоторой безопасности. Пожалев о том, что он не оставил вещи в отеле, Дэвид пошел мимо лужайки, забросанной мусором. На следующем перекрестке связь с отцом импрессионизма стала явственней. Исписанная ругательствами табличка со стрелкой указывала: «Башня Нимфей». Дэвид возмутился. Неужели на месте зачарованного сада они построили эти безобразные клетушки? Несколькими метрами дальше другое панно гласило: «Руанский собор». Дэвид задрал голову и увидел пятнадцатиэтажное здание, покрытое параболическими антеннами.

У входа в паркинг он смог наконец изучить план первоочередной застройки зоны Моне. На схеме были отчетливо показаны планы градостроителей. Горизонтально вытянутые здания, высотки и газоны при виде сверху вместе представляли собой слово: ART. И Дэвид стоял как раз посреди слова ART, между паркингом, именовавшимся «Большой венецианский канал», и горизонтальным зданием «Импрессионизм». Но сад Сент-Адрес нигде не значился. Путешественник в нерешительности топтался посреди пригородного ландшафта, когда увидел, что к нему приближается пожилая чернокожая женщина, прижимающая к груди сумку. Она шла, понурив голову. Когда она поравнялась с ним, Дэвид кашлянул и отчетливо произнес:

— Простите, мадам…

Женщина остановилась и подняла седую голову. Ее морщинистое лицо напоминало географическую карту с возвышенностями и впадинами. Дэвид продолжал:

— Кажется, я заблудился.

Он замолчал, смутившись, а старуха смотрела на него пронизывающими глазами. Внезапно ее лицо озарила улыбка:

— Не говори мне, кто ты, я тебя узнала!

«Чокнутая», — подумал Дэвид. Однако, желая у нее что-нибудь выяснить, продолжал:

— Я американец. Я не знаю этого города, но… я ищу район Сент-Адрес, где Клод Моне писал свои картины.

— Я знаю, что ты приехал из Америки, мой мальчик.

По-прежнему пристально глядя на него, она добавила:

— И я знаю, что ты сын Божий, а я дочь Божья. Мы оба ищем света в этом паршивом квартале.

Она засмеялась. Дэвид слушал ее проповедь, рассматривая унылые фасады квартала Моне. Указав на дома, женщина сказала:

— Здешние жители несчастны, так как здание «Импрессионизм», где многие живут, скоро разрушат. Конечно, слишком много наркотиков, нищета; но это горе для тех, кто здесь вырос. Мы, Свидетели Господа, пытаемся им помочь… Ты знаешь, кто такие Свидетели Господа?

Вдали трое подростков перебегали проспект. Беспокойство Дэвида нарастало. Он чувствовал, что ему здесь нечего делать. Он настойчиво попросил:

— Пожалуйста, скажите мне, как найти этот сад в Сент-Адрес, где жил Клод Моне!

Старуха серьезно посмотрела на него:

— Я дам тебе один совет: не ищи его здесь! И ничего ни у кого не спрашивай! Для нас Моне — это квартал и больше ничего! Но поскольку я хорошо знаю этот город (я даже работала в богатых домах!), то я скажу тебе…

В глазах Дэвида сквозила мольба.

— Сент-Адрес находится на другой конечной остановке маршрута номер три. А здесь зона первоочередной застройки «Клод-Моне». Но если ты внимательно посмотришь на схему, то увидишь остановку, которая называется «Сент-Адрес — Панорама Моне»… Там ты выйдешь и попадешь куда тебе надо.

В это время подходил автобус. Дэвид с облегчением поблагодарил старушку, которая вручила ему брошюру Свидетелей Господа и пошла дальше мимо окон с сушившимся бельем, а Дэвид поднял руку, чтобы остановить автобус.

Через сорок минут Дэвид прибыл в Сент-Адрес. Теперь в автобусе ехали только белые люди. Вдоль обсаженных деревьями авеню тянулись сады, резиденции и виллы «бель-эпок». Впервые со времени отъезда Дэвиду открылся чарующий мир, который он на расстоянии изучал с пятнадцати лет. Автобус выехал на круглую светящуюся площадку, возвышавшуюся над морем, которое искрилось между крыш: Сент-Адрес — Панорама Моне.

Он вышел на тротуар. Напротив автобусной остановки за решетчатыми воротами начинался парк, где возвышался дом с башенками. Восхищаясь кованой решеткой зимнего сада, Дэвид подумал, что это здание, наверное, принадлежит графине, прадед и прабабка которой были лично знакомы с Моне. Дэвид представил себе, как он пьет чай, играет на бильярде или раскачивает девушек на качелях. Но табличка на решетке гласила, что это резиденция «Гран Ларж», разделенная на тридцать роскошных апартаментов.

Дальше, через сто метров, к морю спускалась лестница. Взяв чемодан за ручку, Дэвид сошел по ступенькам, и внезапно перед ним открылся чудесный вид. Лестница выходила на набережную, тянувшуюся вдоль залива. И американцу внезапно показалось, что он очутился в волшебной стране импрессионистов. Чуть ниже, рикошетом отскакивая от гальки, в зеленоватой синеве бились волны. По небу проплывали маленькие белые облачка. В открытом море корабли один за другим устремлялись в фарватер, и достаточно было заменить суда-контейнеровозы пароходами, серфинги — рыбацкими барками, чтобы обрести пейзаж былых времен. Дэвид даже узнал возвышавшуюся над городом колокольню церкви, представшую на другой картине Моне, изображавшей пляж Гавра.

Несколько старинных особняков виднелись выше над набережной. Дэвид мучительно гадал, в котором из них находился знаменитый сад Сент-Адрес. Он побрел, стремясь найти точное место. Ему встретились несколько женщин в ветровках, гулявших с большими собаками. Чуть дальше, прямо напротив «Виндсерфинга», современного бара, где толпилась молодежь, слушая ритмичную музыку, по волнам плыл деревянный понтон. Пройдя еще немного, Дэвид заметил силуэт художника, стоявшего посреди набережной.

Закутавшись в непромокаемый плащ, несмотря на хорошую погоду, человек держал в одной руке кисть, в другой палитру, задумчиво глядя на море. Дэвид подошел к нему. Художник сделал едва уловимый жест, поднял свою кисть и быстро повернулся к холсту на мольберте. Юноша рассматривал этого странного человека: длинная седая борода, рыбацкая шляпа и нелепый в лучах яркого солнца дождевик. Его образ вызвал в памяти американца какое-то смутное воспоминание — как будто он уже встречался с этим человеком. Он наблюдал за ним издали, стараясь вспомнить. Художник продолжал свои невозмутимые движения от холста к морю и обратно. Дэвид сконцентрировал свое внимание на его бороде, и вдруг его осенило. Он закрыл глаза, затем вновь открыл их, чтобы убедиться. Стоявший перед ним незнакомец явно был САМИМ КЛОДОМ МОНЕ.

Внезапно все объяснилось. На набережной не просто находился Клод Моне, речь действительно шла о Моне, о том самом, каким его изобразил Ренуар на картине, где мы видим старого художника с седой бородой, в непромокаемом плаще и в рыбацкой шляпе. Дэвид прекрасно помнил этот портрет: перед ним в гаврском заливе на фоне нефтеперерабатывающего завода и железобетонных зданий стоял именно написанный Ренуаром Моне, из плоти и крови.

Успокоившись, молодой человек подошел к художнику, чтобы его потрогать, но прежде чем, он успел проронить хоть слово, отец импрессионизма торжественно обратился к нему:

— Здравствуйте, меня зовут Клод Моне. Мне нравится свет на этом пляже, и я стараюсь передать его в своей революционной живописи, которую мои враги насмешливо называют «импрессионизмом»… В Париже меня презирают, потому что у меня нет денег. Может быть, кто-нибудь купит у меня эту картину за несколько сотен франков. Возможно, когда-нибудь она будет стоить в тысячу раз дороже…

Дэвид онемел, а художник рассмеялся и добавил:

— Я не шучу! — При этом он потянул свою фальшивую бороду, державшуюся на резинке, и сердито добавил: — Ведь я художник! И я выбрал это место, чтобы напомнить людям, что живопись не заканчивается на Клоде Моне!

Он указал пальцем на возвышавшееся над набережной панно. Дэвид не заметил его, заинтригованный своим собеседником. Над ним возвышалась огромная увеличенная репродукция «Сада в Сент-Адрес», покрытая плексигласом. Эта выцветшая на солнце копия будила воспоминание о картине. Подпись под репродукцией гласила:

— Понимаете? — продолжал молодой художник, снова сдвинувший бороду наискосок. — Здесь подходящее место для презентации моих работ. Я надеюсь получить субсидию под свою концепцию: «Моне вчерашний и Моне настоящий»… Что вы об этом думаете?

Дэвид с симпатией смотрел на него, радуясь, что достиг первой цели своего путешествия. Но художник протянул в его сторону совершенно черную кисть и проговорил:

— Я пишу тот же пейзаж, что и Моне, но более тревожную версию. Представьте себе Моне после войны, Моне после тоталитаризма. Что бы увидел Моне в этом пейзаже, пропитанном всеми страданиями века? Моне ничего бы не увидел. Он увидел бы черные краски, конец, небытие. Смотрите сами!

Произнеся эти слова, он схватил свое творение и повернул лицом к Дэвиду совершенно черный холст, крича:

— Черный Сад в Сент-Адрес на черном фоне! Правда, круто?

Подыскивая вежливые слова, Дэвид в конце концов произнес:

— Это интересно!

Художник ликовал, повторяя:

— Это интересно, правда, интересно?

Молодой американец почти не слушал его. Он мысленно вспоминал этот странный день в стране, вибрирующей культурой, где он до сих, пор не видел ничего истинно прекрасного, кроме облаков над морем и воспоминаний, указывавших ему путь.

Все сверкает теперь в чаду наслаждения. Оцинкованные парижские крыши вибрируют в дымчатом свете. Облокотившись на балконные перила, я с удовольствием прислушиваюсь к шуму мотора мопеда. Раньше бы я затопал ногами. Но сегодня я восхищаюсь упрямством этого самоучки в шлеме, который загнал свой глушитель и отравляет жизнь всему кварталу, воображая, что едет на мотоцикле. Мне это приятно, и мое блаженство распространяется на мельчайшие детали: на пиво, которое я наливаю себе, наслаждаясь густой пеной, опадающей по стенкам стакана, на воспоминание о разъяренном коллеге, который вчера запустил мне в лицо макет, когда я его спросил, не может ли он изменить верстку моей статьи о ценах на бензин.

Ретроспективно эта неделя была богата разочарованиями. Позавчера владелец «Такси Стар» вызвал меня к себе в кабинет. Я думал, что он хочет сделать мне лестное предложение, но он только похлопал меня по плечу и сказал, что «очень на меня рассчитывает». И вот я, рухнув, смотрю кассету Жан-Люка Годара, где абсурдные юные буржуа кричат о своей любви к Мао. Я спрашиваю себя, насколько серьезен этот фильм, и радуюсь, когда раздается звонок в квартиру. Обычно звонок вызывает у меня тревогу: кого еще там принесло? Какого агента надо выставить? Кто из моих безумных друзей жаждет затеять скучную беседу? Но сегодня этот звонок показался мне трогательной и приятной мелодией — как мотор мопеда, клаксоны и прочий металлический скрип, которым современный человек с упорством взрослого младенца выражает свою ненависть или радость.

Сегодня днем я обрадовался, что какой-то незнакомец хочет установить со мной что-то вроде общественных отношений. Я немедленно бросил пульт телевизора и направился в прихожую. Мой энтузиазм прошел, едва я открыл дверь: огромная туша, войдя в прихожую, прижала меня к стене со словами:

— Я была на распродаже и купила тебе новое постельное белье. А то у тебя пахнет по-холостяцки…

Это женский, решительный голос, движимый исполнением своих обязанностей, чем и объясняется столь грубое вмешательство в мою жизнь. Ее тело ворвалось в квартиру, словно болид, оставив за собой запах сигареты, по следу которой я нахожу ее в комнате. Эстель стоит спиной ко мне, повернувшись к широко раскрытому стенному шкафу, где она раскладывает постельное белье, трусы и рубашки. И только теперь она оборачивается в мою сторону — у нее немного усталое лицо, «Житан» с фильтром в углу рта, зачесанные назад волосы, легкий макияж и материнская улыбка. Несколько месяцев назад я познакомился у друзей с этой энергичной женщиной. Мы прониклись друг к другу симпатией. Не требуя ничего взамен, она занимается моим хозяйством, увозит меня в выходные за город знакомит с людьми, устраивает у меня обеды, для которых приносит приготовленные блюда и приглашает друзей, боясь, как бы я не замкнулся в себе.

Глядя на нее, я думаю, почему женщины маленького роста всегда такие энергичные. Чем ниже ростом, тем больше они напоминают ядро атома в состоянии взрыва. Пока я об этом думаю, Эстель покровительственно смотрит на меня и иронизирует:

— Тебе нужна женщина.

Затем она поворачивается как волчок, идет к окну и широко распахивает его, чтобы воздух ворвался в квартиру. Бросив в окно окурок, который угодил в прохожего, она доверительно смотрит на меня:

— Сегодня ты хорошо выглядишь.

Эстель даже не догадывается, насколько она права. Паря на своем облаке, я наблюдаю, как она суетится. Я собирался уж было рассказать ей о своей поездке в больницу Ларибуазьер. Но она перешла на другую тему:

— Я сменю постельное белье, и в квартире станет свежее.

Сказано — сделано, а я продолжаю наблюдать за ней. Следуя указаниям Эстель, я встаю с другой стороны кровати, снимаю и затем складываю постельное белье, стараясь повторять ее движения, чтобы затем передать ей в руки два противоположных конца.

Она может так же неожиданно, как и в выходные, заявиться в будний вечер. Вначале меня это раздражало, но энергия Эстель передается мне. Во-первых, потому, что я никогда не знаю, когда она придет, и, во-вторых, потому что мне это выгодно и я к ней привязался. Иногда я считаю ее своей благодетельницей и рассматриваю наши встречи как позитивный опыт, как эмбрион супружеской жизни. Мне приятно, что такая социально активная женщина питает ко мне интерес. Деятельность Эстель направляет инстинкт кормилицы, теперь она орудует в туалетной комнате с губкой в руках и с флаконом моющего средства, пытаясь вернуть белизну эмалированной раковине.

Возможно, своим самопожертвованием моя новая подруга преследует свою цель. Мы никогда не спали вместе, несмотря на ее жалкие попытки. Тем не менее мне кажется, что она хотела бы соединиться со мной сначала физически, а затем квазисемейными узами. Она в разводе, ей скоро сорок пять, и у нее нет любовника. Чуть моложе ее и, признаться, не утративший привлекательности, я являюсь выгодной партией; мы могли бы дожить вместе до старости. Я долгое время предпочитал компанию своих друзей бабников, но мы отпустили брюшко, лысеем, на наше место приходят молодые, а мои ровесники женятся.

К сожалению, Эстель, слишком увлеченная своей адвокатской деятельностью, вечно занятая то работой, то своим сыном, то обедами, то моим бельем, не в моем вкусе. Мы могли бы привыкнуть спать вместе, но я не стану провоцировать случай. И поскольку она всегда появляется с какой-нибудь безделушкой, с комплектом постельного белья, с кухонной утварью, то ее гиперактивность кажется несовместимой с валянием на софе. Прежде чем предпринять какие либо шаги, Эстель, в силу своего темперамента, уже оказывается у двери, где она говорит мне «до скорого» и быстро исчезает. Поскольку я не настаиваю, за четыре месяца знакомства между нами ничего не произошло. И возможно, это только усиливает ее желание. Однажды на улице она взяла меня под руку, но я деликатно высвободился, боясь, что нас примут за супружескую пару. Я с улыбкой наблюдаю за ней, пока она достает новое постельное белье и показывает мне, держа его под своей маленькой тугой грудью. Мы снова встаем по обеим сторонам кровати, расправляя одеяло и вставляя подушки в наволочки. Сегодня эта женщина тоже радует меня. От желания у нее трепещут ноздри и уши, вздымается грудь под корсажем. И поскольку я тоже счастлив, что не болен и не умираю, то мне хочется насладиться этим моментом. Например, выпить вместе светлого пива, которое я пил, когда раздался звонок. Мне хочется видеть, как губы Эстель коснутся густой пены. Постель готова. Она смотрит на меня сияющими глазами. Сейчас она уйдет. Она уже открыла рот, чтобы это сказать, но я произнес:

— Хочешь «Кро»?

— Да, я очень хочу пить!

И вздохнула, а я пошел на кухню, открыл холодильник, вынул две холодные бутылки и поставил их на поднос вместе с двумя стаканами и пепельницей. Я вернулся в гостиную, где Эстель посмотрела на меня влюбленными глазами. Я протянул ей стакан и предложил тост за ее здоровье. Мы отпили по глотку, и у меня сама собой вырвалась фраза:

— Я люблю «Кроненбург». Оно лучше чем «Кантербрау».

Мне стало весело от этой мысли. Мне хотелось, чтобы Эстель помечтала вместе со мной в связи с моим возрождением. Поэтому я снова произнес, пристально глядя ей в глаза:

— «Кроненбург» действительно хорошее пиво!

Я серьезно и сосредоточенно повторял эту фразу, пока наконец глаза Эстель слегка не затуманились и она не повторила слащавым голосом слова, которых я ждал, чтобы завершить неестественный момент:

— ДА, «КРО» ХОРОШЕЕ ПИВО…

Только после этого я поцеловал ее, и мы пошли в спальню.

Через час Эстель вышла из душа и с прежней энергией застелила постель, прибралась в ванной, вымыла холодильник, выбросив испорченные продукты, протерла мебель, сопровождая свою активность словами: «Надо же, нам понадобилось четыре месяца…» — и строя планы на вечер. В самом деле, было почти семь часов вечера.

Спросив меня несколько раз, какой ужин я предпочитаю (со свечами? в русском стиле? французское бистро?), Эстель вспомнила, что мы приглашены на день рождения к друзьям, к очень милым людям, с которыми мне будет приятно познакомиться (один из них, возможно, сможет продвинуть меня на кабельное телевидение, ему наверняка будет полезен столь живой ум, как мой). По ее просьбе я быстро надел старый костюм от Сен-Лорана и серую рубашку, под цвет глаз. Через пару минут мы уже зашагали под руку по темной холодной улице, чтобы выпить аперитив у друзей, живших на окраине. Но сначала надо было забрать машину Эстель, оставленную на стоянке на другом конце Парижа.

Спускаясь по лестнице в метро, я испытывал беспокойство при мысли о том грузе, который только что на меня свалился: о женщине. Но я снова стал ликовать, хитро миновав турникет, прижавшись к Эстель, у той был проездной. На меня тут же набросились контролеры и потребовали заплатить штраф в триста десять франков. Прячась за автоматами, они выходят по шесть человек, боясь хулиганов. Убедившись, что я не опасен, они, в коричневой униформе и фуражках, все вместе набросились на меня, радуясь легкой добыче в лице нормального, хорошо одетого человека в сопровождении женщины. Мне даже хотелось поздравить их, а Эстель стала торговаться, приводя абсурдные доводы, чтобы помочь мне избежать этого шрафа: «Он безработный»; «У него депрессия»; «Если вам прикажут ехать в концлагерь, вы тоже будете исполнять приказ?» Она нервничала. Я достал из кармана деньги, подписал то, что они просили, помахал рукой контролерам, и мы с моей невестой вышли на платформу.

Ехали мы долго, и я оценил запах толпы. Поездка на машине оказалась еще более тяжкой, во-первых, из-за пробок, а во-вторых, из-за того, что то и дело сворачиваешь не туда, хотя наши друзья обычно живут «прямо на окраине Парижа. В десяти минутах езды, вы сами увидите!» Эстель была за рулем (так обычно и бывает: я издаю журнал для таксистов, но прав у меня нет). За окном в зловещем свете фонарей мелькали унылые земельные участки, ограды парков, пустыри, торговые центры. Мы несколько раз оказались в тупике, развернулись и доехали до города. Мне начинала нравиться эта затянувшаяся езда, эти поиски, которые, кажется, ни к чему не приведут. Вдоль дороги мелькали офисы невзрачных фирм, построенные в форме ангаров, из одних и тех же железобетонных блоков. Ни архитектурного стиля, ни идеи, ни эстетизма, только жалкий вид механического человечества, перемещающегося на машинах, в которых таятся страсти, печали или мимолетное счастье, как сегодня мое.

Я не знал, что сказать Эстель, но это не важно, так как она говорила без умолку, размышляя о возможности жить у меня (или мне у нее) и вместе проводить отпуск. Но пока что рано говорить о нашем гражданском браке. Но почему бы не сожительство и перспектива иметь ребенка? От меня скорее всего родится девочка! Эстель расхохоталась.

— Я шучу! Если бы ты знал, что мне на это плевать. К тому же я слишком стара!

Поскольку мы застряли и встали около супермаркета «Мютан», она повернулась ко мне и нежно сказала:

— Главное, это ты…

Вновь испытывая жажду гармонии, как только что, когда мы пили «Кроненбург», я тоже повернулся в ее сторону и в свою очередь сказал:

— Главное, это ты…

Поцеловав меня в щеку, Эстель затронула профессиональную тему. Эстель считает меня талантливым журналистом, слишком умным для того, чтобы погрязнуть в рутине «Такси Стар». Она считает, что я должен войти в правление группы или открыть свою фирму. Мне приятно слышать столь лестные слова — ведь я знаю, что у меня больше нет куража для борьбы, что позволило бы подняться по социальной лестнице. Чтобы заработать денег, я предпочел бы снова попробовать себя в кино; осталось только найти необходимые средства на этот полнометражный фильм о себе самом.

После того как я в двух словах объяснил это Эстель, она замолчала. Нахмурившись, Эстель нажала на газ и бесцельно проехала несколько километров, после чего снова вернулась на развязку, которая вывела нас как раз к дому ее друзей. Наконец «ситроен-пикассо» въехал на богатый участок, неодеревенская архитектура которого и огромные лужайки говорили о том, что здесь живут управленцы высшего звена.

Образ жизни друзей Эстель отражал жизнь современной богемы. Она меня об этом предупредила, и скоро я сам в этом убедился. Муж — сорокалетний, в брюках из шотландки и в куртке для гольфа — встречал нас на пороге дома, освещенном оранжевым псевдогазовым факелом. Он показал, где поставить машину, успокаивая нас, что путь, который мы проделали, не был мучительным:

— Как видите, это недалеко. К тому же здесь мы как за городом, природа, птички!

Линия высокого напряжения нависала над безжизненным поселком, вклинившимся меж двух дорог, от которых шел постоянный гул. Эстель представила меня как директора ряда изданий. Глаза Поля загорелись, и он сказал:

— Отлично!

Эстель добавила, что, кроме того, я мечтатель и творческая натура. Поль еще больше вытаращил глаза за стеклами своих очков:

— Я очень рад. Знаешь, мы тоже немного богема! Можно на ты?

Пока он произносил эти слова, я разглядывал его округлившееся от обедов лицо и изрядно поредевшую шевелюру; промежуточный этап от студента-блондинчика к лысому управленцу. Но внезапно это течение времени стало казаться мне занятным, как всемирный закон, который выше нашего разумения.

Поль повел нас в свой богемный особнячок, украшенный гравюрами с изображением традиционных бретонских костюмов. В богемной гостиной напротив телевизора стоял диван, на стене в рамках висели репродукции афиш кинокомедий, на которых можно было узнать Фернанделя и Рамю. Его богемная супруга вышла из кухни, где она с любовью готовила какое-то блюдо, от которого пахло чесноком и томатами. Еще красивая толстеющая блондинка, Лора работает помощником менеджера в консалтинговой компании. Она, как и Эстель, обожает оперу, и обе женщины задаются вопросом, не поехать ли нам вскоре всем вместе на фестиваль в Экс-ан-Прованс. Тем временем ее муж увлекает меня в сад, чтобы посмотреть на реку: на вонючий черный ручей, отделяющий их участок от коммерческого центра «Мютан».

Раньше я бы нашел предлог, чтобы удрать. Но сегодня вечером ничто не может испортить мне настроения, даже неожиданное вторжение худосочной девицы тринадцати с половиной лет, которая, ни слова не говоря, заперлась в своей комнате и на полную громкость врубила диск с панк-роком. А также приход новых гостей, Маргарет и Тедди. Последний, в джинсах, в черной рубашке и с вечной сигарой во рту, был директором по рекламе нового спортивного канала и гвоздем этого вечера. По нему было видно, что он поддался на уговоры своей жены и приехал на этот ужин только ради нее.

Веря, что для меня это шанс, Эстель изо всех сил расхваливала мою персону, но Тедди едва смотрел на меня, и я никак не старался привлечь его внимание. Я скучал, прислушиваясь к фразам, которыми обменивались сидевшие за столом. Во время этой изумительной рыбалки в мой сачок попали некоторые слова: «жизненный уровень», «доход», «кредит», «богема»… Когда подали десерт, мне страшно хотелось спать, но я держался ради своей невесты, которая под столом держала меня за руку. Она защищает меня, и я успокаиваюсь. Сомневавшийся человек во мне умер. Потому что он не мог понять и оценить истинную, реальную красоту этого мира. Рядом с Эстель я чувствую себя юношей, который вновь открывает для себя жизнь.

Когда мне было пятнадцать лет, я жил в девственном лесу. Подвешенные к потолку в моей комнате бесчисленные побеги плюща ниспадали как плети лиан, сквозь которые пробивался зеленый свет. Листва скрывала предметы. В глубине мансарды стояло разобранное пианино. На полу в светлом деревянном ящике проигрыватель пятидесятых годов бороздил разрозненные пластинки — джазменов и довоенных композиторов, — найденные в подвалах и на семейных чердаках.

Мечтая в своем рукотворном лесу в самом центре Гавра — в большом холодном и ветреном городе, — я отдавал предпочтение бразильским пьесам Дариуса Мийо, особенно его балету, написанному в 1918 году, после приезда из Рио: «Человек и его желание». Мечтательной, неопределенной, растерянной музыке, которую я слушал под гигантскими деревьями. Среди этой фантастической растительности звучал хор или длинные соло ударных инструментов, угасавшие в тропической сырости. Остальное время я лежал на полу между двух колонок и слушал на фортиссимо пластинки «Лед Зеппелин». Вместо того чтобы разобрать проигрыватель и подключить к нему параллельно несколько колонок, я мысленно представлял себе стереофонический эффект, имитируя проигрыватели высокой точности воспроизведения звука моих товарищей.

Вечером, лежа на подушках среди листвы, я зажигал ароматизированные палочки и, кашляя, вдыхал их дым, веря, что эффект от восточных благовоний похож на эффект от наркотиков. Несколько лет спустя, после мая 1968 года, в этом провинциальном городе искусственный рай еще только маячил на горизонте. Я с наслаждением читал «Гашиш» Теофиля Готье. Положив перед собой лист бумаги, я импровизировал, сочиняя стихи — последовательность рифмованных слов. Я был современным человеком. За окном на крышах небоскребов горели огни. Шел дождь. С моря дул ветер.

В более хмурые дни я устраивался у окна и считал машины, проводя статистические расчеты, чтобы установить точное соотношение между «рено», «пежо» и «фольксвагеном».

Я совершал долгие прогулки на велосипеде по Гавру. Катясь вниз по улицам до центра города, я проезжал старый пивоваренный завод, от которого на весь квартал тянуло хмелем. Грузовики, груженные бочками, отъезжали от этого завода в центре города. Во время школьной экскурсии нам показали чаны, где бродила смесь из ячменя и дрожжей, мы посетили новые цеха, в которых пиво разливалось в бутылки на полностью автоматизированном конвейере. Через несколько лет пивзавод был куплен более крупной фирмой и разрушен в рамках «стратегического объединения».

На велосипеде я ехал вдоль артерий, начерченных архитектором Огюстом Пере сразу после Второй мировой войны. От центрального проспекта веяло монументальной красотой, его неоклассические здания украшали фигурные фронтоны. Высокая колокольня церкви Сен-Жозеф, словцо призрак небоскреба, возвышалась над городом, восставшим из руин. Катя на велосипеде против ветра по бульварам, я пересекал площадь мэрии с фонтанами и огромной квадратной башней. На западе красная бетонная линия застройки образовывала триумфальную перспективу до самого пляжа. Архитектура гармонировала с морем и с небом. Проехав подвесной мост, я ехал вдоль портового бассейна Рой, а затем попадал в порт.

На старых пристанях наблюдалась некоторая активность. К ним причаливали грузовые суда. Над ангарами, словно шеи металлических жирафов, возвышались подъемные краны. Большие поверхности воды разделяли недоступные области: там огромные, как соборы, силосные башни, здесь гектары доков, заполненных хлопком. Мой велосипед ехал вдоль железнодорожных путей. У водоемов встречались люди: рыбаки с удочками, сидевшие на табуретах, группы докеров под кранами, разгружавшие мешки с кофе. Я остановился, любуясь старыми швартовыми канатами, покрытыми водорослями и ракушками, валявшимися на земле, как огромные тропические змеи. Около теплоцентрали возвышались горы аргентинского угля, который отправлялся отсюда по конвейеру. Из трехсотметровых труб валил серный дым.

За теплоцентралью начинался мой любимый ландшафт. За портом тянулись луга устья реки, превратившиеся в торф: огромная индустриальная зона с нефтеперерабатывающими заводами, с нефтехимическими установками, с автомобильными фирмами, с фабриками пластмассы, титана и другого сырья для мирового производства занимавшая плодородные почвы. Заводы напоминали лаборатории, предназначенные для психически больных. Разноцветные трубы, опутывающие сами себя, как кишки, ведут в дистиллятор, а оттуда к трубам, выбрасывающим жирное пламя и черный дым. Не думая об экологии, я восхищался их дикой красотой, мечтая о том времени, когда Гавр поглотит деревни и необъятно вырастет, как мегаполис Жюль Верна.

Я продолжил свой путь и проехал мимо доков до семафора, установленного у въезда в порт. Оставив велосипед у Музея изобразительных искусств, я пошел бродить по залам, выходящим на море, наполненным серым дымом. Смотрители, пожилые инвалиды войны, скучали в этом пустом здании. Чтобы скрасить себе остаток дня, они, как ожившие мертвецы из фильма ужасов, направлялись ко мне. Группа одноруких издали следила за мной. Чтобы заставить их нервничать, я исчезал за птицей Брака, затем вновь появлялся в десяти метрах от нее перед цветущим утесом Моне. Когда им казалось, что они догнали меня, я махал им рукой с балкона на втором этаже. Они поднимались на лифте, но я спускался по лестнице к маленькой красной скрипке Рауля Дюфи. И так далее. Инвалиды войны с лицевыми ранениями в изнеможении доходили до залов современной живописи, где я ждал их около коровы Жана Дюбюффе.

История современного искусства связывает всех этих художников с историей города, в котором сто лет назад они выросли, когда в порту на пристани высаживались путешественники и Гавр был центром вселенной. В пятнадцать лет, стоя у окна музея, я смотрел на прилив и на море с тающим горизонтом и прислушивался к гудку парохода, в последний раз возвращавшегося из Нью-Йорка.

Камилле было семнадцать лет. С начала учебного года я сразу же влюбился в эту строптивую девчонку из католического колледжа, державшуюся во дворе во время переменок поодаль ото всех и читавшую учебники по психоанализу, поэмы Лотреамона или переписку Маркса и Энгельса. Она прогуливала уроки. Главный надзиратель угрожал, что выгонит ее, она отвечала ему презрением. Низкий и уверенный голос, взъерошенная шевелюра и веснушки придавали ей вид дикарки, безразличной к толпе окружавших ее детей. Я робко подошел к ней, чтобы поговорить, но безуспешно. После этого я купил несколько томов Фрейда и перелистывал их неподалеку от нее, иногда робко подходя к ней и задавая вопросы о добре, о зле, о необузданности, о связях Евангелия с психоанализом.

Я увлекался в ту пору левым христианством, идеалом всеобщего братства; модернизированным бой-скаутизмом, который не замедлил пошатнуться под натиском холодной логики «сексуальной революции». Мир Камиллы притягивал меня и пугал. Мне хотелось идти за ней по более сложному пути — не исключая мысли о совместной жизни. В конце концов я привлек внимание девушки своим рвением, и однажды она предложила мне проводить ее домой.

Я не решался признаться ей в любви, чувствуя, что она считает меня мальчишкой. Ее сердце волновали более взрослые хулиганы и старшеклассники колледжа. Но, когда я прочел ей несколько стихотворений Аполлинера, она посмотрела на меня с интересом и стала рассказывать о Париже, о сюрреалистах, о Сен-Жермен-де-Пре. Мы долго гуляли по пляжу, а потом долго беседовали у дома Камиллы. В течение следующих недель я привык залезать к ней в окно. Влюбленный рефрен Лео Ферре постепенно наполнял ее комнату романтикой Латинского квартала. Висевшая на стене черно-белая фотография Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар в кафе «Флора» так и манила нас присоединиться к ним.

Камилла жила у своей разведенной матери, Это была штаб-квартира группы друзей, активно работавших в левацких группах. Любимчик Камиллы — парижанин, отправленный в Гавр на пенсию после ряда увольнений, — рассказывал нам, что там рок-музыка, свобода, поэзия, секс, политика и наркотики текли как из рога изобилия. И мы слушали его, веря, что в Париже решались судьбы истории.

В субботу днем мы ходили в кино, а потом в бистро в центре города, где я с удовольствием приобщался к запретному миру. От длинных волос Камиллы исходил аромат пачули. — В колонках гремела американская попса. Старый женоподобный хозяин умел внушить новичкам иллюзию, что они здесь завсегдатаи. Лицеисты читали Антонена Арто.

Камилла без конца говорила о «фашизме», о «революции», о «борьбе до победного конца» и о дне, когда придется выбирать, «к какому лагерю принадлежишь». Лично я считал, что принадлежу к лагерю прогресса, свободы и справедливости, и, плохо понимая, зачем убивать столько народа, не рвался строить баррикады. Она ругала меня, обзывала мелким буржуа и приводила в пример Бакунина и других фанатиков. Я мечтал о более легкой анархии. На следующий день мы снова говорили о поэзии, и она подарила мне книгу Андре Бретона. Наша связь напоминала флирт. Камилла хотела видеть во мне своего юного поклонника, но я прекрасно видел, что другие приводили ее в состояние транса и полного истощения, что было выше моих сил.

Во время пасхальных каникул она жила у своего парижского любовника и пригласила меня на денек. В столицу от Гавра было два часа езды на поезде. Утром я прибыл на вокзал Сен-Лазар. В конце улицы Амстердам огромные порнокинотеатры возвышались над экспресс-закусочными и особняками начала века. Я слился с толпой офисных служащих, ремесленников и коммерсантов, радовавшихся своему приезду в Париж с его совершенно черными зданиями.

У нас было назначено свидание на ступеньках Оперы. Камилла повела меня на бульвары, где уже начали цвести деревья. Она держала меня за руку и казалась спокойной и счастливой. Днем, побродив по букинистам, мы уселись на террасе кафе. Сидя рядом, как Сартр и Бовуар, мы выложили на стол экземпляр «Monde libertaire»[8], и я почувствовал весеннее волнение. Вечером она проводила меня на вокзал Сен-Лазар. Все двести километров я проехал, грустно прильнув лицом к окну. Долина Сены тянулась у меня перед глазами, скользя между деревьев к своему устью. Оставив Камиллу в объятиях другого, я вернулся в Гавр, далекий от центра мира, который ждал меня. Вдали показался дым индустриальной зоны, туман над портом, трубы теплоцентрали, серые бесконечные бетонные дома, этот забытый Богом приморский город, где, чтобы выжить, надо быть поэтом.

Возможность снова поехать в Париж представилась благодаря письму, уведомившему, что на Троицу моя кузина выходит замуж. Она очень хотела, чтобы я приехал. У ее отца, владельца очень крупного архитектурного бюро, была усадьба около парка Сен-Клу. Я никогда не видел своего дядю, но его жена часто приезжала к нам в Гавр. Страстная поклонница искусства, она, к большому удивлению моих родителей, оценила растительное убранство моей комнаты.

В то время я культивировал небрежный вид, одеваясь в просторные разноцветные одежды, дырявые башмаки, и ходил с взлохмаченными волосами. За час до отъезда в Париж мать устроила мне сцену, высказав мне свою буржуазную точку зрения на свадьбу и на принятую в подобных случаях манеру одеваться. Видя, что я направляюсь туда как последователь хиппи, с холщовой сумкой на плече, она испустила крик. Пришлось торговаться, а затем я выслушал отца, который счел нужным оказать нажим. Прибегнув к словарю Камиллы, я обозвал их «фашистами» и «мелкими буржуа», в ответ они обозвали меня «дураком» и «сопляком». Чувствуя себя виноватой, мать прекратила ссору, закончившуюся для меня не полной победой: я отстоял почти все шмотки, кроме дырявых ботинок, которые был вынужден заменить на мокасины, взятые у отца.

Эта мелкая уступка испортила мне настроение на всю дорогу. Мало того что эти ботинки годились лишь для ученика коммерческого училища, но они кроме того нарушали общую гармонию. Пара провинциальных праздничных ботинок, надетых специально ради этой церемонии, глупо контрастировала с длинными волосами, с разноцветной рубашкой и с холщовыми брюками. Куда спрятать ноги — ведь я дал себе слово блистать среди моих кузенов как будущий парижанин!

Имение располагалось на авеню миллионеров. Через решетчатую калитку в глубине сада можно было выйти в парк Сен-Клу. Дом был выстроен в стиле кубизма — прямоугольник из камня и стекла, стоящий на газоне и утопающий в зелени, подобно «дому на водопаде» американского архитектора Фрэнка Ллойда Райта. Окна большого салона, украшенного гобеленами и абстрактной живописью, выходили в парк. Экзотические птицы перелетали по комнате из одной вольеры в другую. Я приехал сразу после полудня, стесняясь своих ботинок. Моя тетя, не обратив на них внимания, расцеловала меня и отправила к своим детям — к юношам и девушкам от двадцати до тридцати лет, которые сидели на диванах, сновали на кухне, в саду и, похоже, были счастливы приезду своего кузена из Гавра.

В этой зажиточной семье царило блаженство. По их постоянно улыбавшимся лицам было видно, что у них нет никаких проблем. Они не только задали мне вопросы, но, похоже, интересовались и моими ответами, что окончательно ободрило меня. Мы обнимали друг друга за плечи, беседовали в глубине сада, как будто были знакомы с детства. Они пили шампанское, восхищаясь тем, что я делал, и можно было подумать, что главным в жизни была литература и музыка. У них было так уютно, так благородно, что через некоторое время я почувствовал себя как дома.

Одна из моих кузин, высокая шикарная девица-хиппи с длинными волосами, выражалась жизнерадостно, на американский манер. Она всюду тащила меня за собой, знакомила со своими друзьями. В глазах всех я был «сверходаренным кузеном, который собирается учиться кинематографии». На рояле валялись ноты Эрика Сати, и она предложила мне сыграть. Сев за рояль, я взял первые аккорды «Восприятия», которое было нетрудно хорошо сыграть. Внезапно вокруг меня с восторженными улыбками собрались все гости, находившиеся в комнате. Они меня слушали. Я закончил пассаж в полной тишине, затем раздался взрыв аплодисментов и возгласов: «Невероятно! Потрясающе!» Я был принят в их круг, вновь подали шампанское и сигареты. Меня потащили в сад, расспрашивая о моих планах.

Настала ночь. Толпа гостей росла, подъезжали из Парижа черные лимузины с шоферами. В одиннадцать тетя повела меня в свои апартаменты, чтобы показать несколько картин, купленных у ее друзей художников. Потом, не дожидаясь приезда мужа, она отправилась спать. Давно разъехавшись с ней, он жил в частном особняке в XVI округе и брался за все более безумные архитектурные проекты, чтобы оплачивать свои огромные расходы и расширять агентство. Около полуночи он неожиданно приехал, обменялся парой слов с деловыми людьми в галстуках, обнял детей и так же быстро уехал.

Через час, бродя по комнатам, я попал на организованный моим кузеном просмотр диапозитивов с архитектурными работами отца. Гости сидели в темноте на стульях и на диване. Сын, студент архитектурного института, комментировал каждую фотографию. Он говорил о «системе», о «городском проекте», об «общем цокольном этаже нескольких зданий». На экране сменяли друг друга пригородные кварталы, горизонтально вытянутые здания, состоящие из жилых единиц, собранные воедино, как конструктор «Лего». Его комментарии были интересны, но что-то показалось мне странным, потому что было мало общего между особняком моего дяди, построенным им лично для себя (этим идеальным домом, где меня окружали одни улыбки), и его профессиональными работами (километрами зданий, построенных на насыпных земляных площадках по технологии быстрого строительства, которые превращались затем в городские гетто); как будто современность одновременно таила в себе гармонию, радость и самую хладнокровную жестокость.

Мы пили шампанское. Божественные создания подходили ко мне. Чтобы протрезветь, я окунулся в бассейн, после чего вечер продолжился у соседей, которые организовали рок-группу. Не такую, как группы, которые я знал в Гавре, где репетировали на старых ударных и скверных клавишных. Нет, это была группа богатых любителей, с электроинструментами, с гитарами «Гибсон» и с колонками во всю стену. Все они были очень милые, спокойные и радушные в отличие от разобщенных гаврских рокеров. Невозмутимые, как молодые калифорнийцы, они только что завоевали успех в хитпараде. Им было приятно, что я интересуюсь их оборудованием. Чтобы отблагодарить меня, они дали мне первую сигарету с травкой, в эйфории от которой я пребывал до утра.

Следующий день прошел у бассейна. Перед моим отъездом в Гавр кузены заверили меня, что я «всегда их желанный гость». Моя комната ждет меня, и мы вместе будем делать великие дела. Через несколько часов я, в приподнятом от шампанского настроении, шел по кварталу Сен-Лазар и думал, что мне надо как можно быстрее примкнуть к этому артистическому борделю. А пока что мне предстояло сесть на поезд и продолжить кататься на велосипеде по пристани, мечтать на берегу моря о Нью-Йорке, курить сигареты в бистро и говорить о любви и об анархизме.

В вестибюле гаврского вокзала Дэвид посмотрел расписание поездов на Париж: ближайший поезд отходил через пятнадцать минут. Он хотел купить билет, но все кассы были закрыты, кроме одной, у которой стояла длинная очередь. Дэвид стал в очередь. Все пассажиры индифферентно просили билет «Гавр — Париж». Каждый раз кассир подолгу смотрел в свой компьютер, предлагал различные тарифы, вносил данные, подтверждал информацию и ждал, когда система разблокируется и принтер выдаст билет… За две минуты до отхода поезда американец получил наконец билет и бросился на перрон.

Он оценил быстроту поезда по сравнению с американскими пригородными электричками. Комфортабельный вагон мчался по нормандской равнине. Дородные коричневые коровы с белыми пятнами паслись под яблонями; цветущие луга в излучинах Сены полностью соответствовали его представлению о французском пейзаже. Но от городов, через которые проезжал поезд, веяло какой-то банальностью. Они всегда начинались с группы одинаковых домов, разделенных асфальтированными дорогами. За ними следовали коммерческие зоны, окруженные паркингами с различного рода надписями (Дэвид заметил марки «Информатике», «Мёбленкит», «Жимнастик»). Наконец поезд замедлял ход перед вокзалом, расположенным в историческом центре старого города, уцелевшего среди агломерации. После каждого населенного пункта и его окраин тянулись деревни. Затем за окном замелькали поля, обсаженные тополями, красивый замок, участок автобана.

Дэвид дремал, когда в вагоне раздался металлический звонок. Он вздрогнул, узнав мелодию «Гимна радости». Мужской голос закричал:

— Алло? Да, это я! Я плохо тебя слышу, я еду в поезде…

Высунув голову из-за сиденья, молодой человек заметил сорокалетнего бугая в галстуке в цветочек, прижимавшего к своей огромной башке миниатюрный мобильник:

— Да, все в порядке, поезд приходит в пять, по расписанию. Я буду дома в семь, как обещал…

Пассажиры слегка оторопели от этого властного голоса, который изливал душу. Дэвид неприязненно посмотрел на мужчину. Тот, не реагируя, продолжал:

— Сейчас мы подъезжаем к Манту. Показались трубы теплоцентрали, поезд идет без опоздания… А как у тебя дела?

Пассажиры ждали, когда он закончит, чтобы погрузиться в чтение. Проявив инициативу, Дэвид повысил голос, добавив с легким акцентом:

— Вы забыли сказать, что контролер уже прошел и проверил ваш билет!

Бугай в замешательстве замолчал. С минуту он взвешивал, всерьез ли говорил Дэвид. Затем, поняв, что тот насмехался над ним, подумав, воскликнул:

— Если вам не нравится, ступайте в другой вагон! Американец задумался, есть ли специальные вагоны. Но пассажиры, похоже, были на его стороне. Кипя от ярости, мужчина повернул бычью шею, задыхаясь в своем цветастом галстуке. Потрясая мобильником, он бросил Дэвиду:

— Я работаю, уважаемый!

И словно желая подтвердить свои слова, он продолжил свой разговор, крича в трубку:

— Я вышел из офиса, как обычно, в шесть часов…

Затихнув в кресле, Дэвид старался обращать на этот разговор не больше внимания, чем на привычную современную французскую музыку, и смотреть в окно. Поезд подходил к Парижу. Он несколько раз пересек реку. С волнением Дэвид увидел вдали Монмартр, затем они нырнули в широкую яму, в которой сходились все рельсы. Прильнув к окну, путешественник наконец заметил выше, над рельсами, истинно парижский пейзаж с шестиэтажными зданиями и цинковыми крышами: город импрессионистов, сохранившийся как нетронутое ядро в самом сердце мегаполиса.

Охваченный волнением, он растерянно побрел за пассажирами. Под огромным металлическим сводом, под которым ворковали голуби, шли парижане, жители пригородов, иностранцы, бомжи, бродяги… Разрезая толпу, группа военных в полевой форме, с автоматами выслеживала невидимых террористов. Увлеченный движущимся потоком, Дэвид вышел к вокзалу и остановился, чтобы перевести дух. Париж был прямо перед ним. Париж, внешний облик которого, казалось, не изменился, с серыми фасадами, с пивными ресторанчиками на первом этаже, со входами в метро, с автобусами и такси, худо-бедно передвигающимися в пробках.

Две неожиданные детали все же привлекли внимание приезжего. Во-первых, прямо перед ним у входа в вокзал Сен-Лазар стояла современная скульптура, состоявшая из растекающихся и искривившихся часов, словно бросавшая вызов точности железных дорог. Поезда каждое утро доставляли на площадь тысячи трудящихся, где это произведение искусства напоминало каждому о тщете времени. Оно неуловимо. Посмотрев кругом, Дэвид заметил также много магазинов с зеленым мигающим крестом. Один напротив, один слева, один справа. Люди входили и выходили в эти процветающие магазины. Внимательно присмотревшись, он прочитал на них надпись «Аптека».

В Париже у Дэвида не было намечено никаких встреч. В его путевом дневнике было написано только одно имя: Офелия.

Он мог бы пойти по туристическому маршруту, посетить музеи, выпить белого вина в Латинском квартале, но он приехал не как обычный турист.

Ведомый своей любовью к французскому духу, он мечтал открыть живое сердце этого города, отыскать в нем следы художников и поэтов. И в этом Офелия представлялась ему идеальной посредницей. С первого же их контакта через Интернет он обожествлял эту парижанку, завсегдатая центров художественной жизни.

Прежде чем где-то остановиться, Дэвид направился к телефонной будке; он открыл дверь и уже хотел опустить в телефон монету, но позвонить можно было только по специальной карточке. Он купил карточку в соседнем киоске, вернулся к кабине и набрал номер Офелии. На втором гудке включился автоответчик. Дэвид услышал несколько аккордов пианино, а затем женский голос продекламировал четверостишие, навеянное Верленом:

Услышав голос Офелии (он видел только ее фотографию на экране компьютера), Дэвид нашел, что у нее приятный голос и хорошая дикция. И в свою очередь произнес:

— Дорогая Офелия, ваш американский слуга только что ступил на парижскую землю…

Не успел он договорить, как в трубке заскрипело, будто открылась дверь. Внезапно на голос автоответчика по эффекту Ларсена наложился живой голос. Офелия ответила:

— Дэвид? Друг поэтов? Я как раз разучивала «Пору в аду» Рембо для выступления через месяц на канале «Киберпланета»… Но это не страшно. Где вы?

— Около вокзала Сен-Лазар, мой поезд только что прибыл из Гавра, куда вчера я приплыл на корабле…

— Вы знаете толк в путешествиях! Вы избавите меня от всех этих хамов. Сейчас я за вами приеду, и мы вместе выпьем чаю. Подождите полчаса!

— Я жду вас у входа на вокзал. Я в белом костюме, в канотье и с чемоданом!

— Я только выведу Марселя и буду в вашем распоряжении.

Что она имела в виду, говоря «выведу Марселя»? Дэвид подумал, что речь идет о собаке. Полчаса прошли. Людской поток двигался с вокзала в метро. Молодой человек с замиранием сердца всматривался в лица, желая узнать свою нимфу. Но он видел только женщин в спортивной одежде со слегка завитыми, как у Скарлетт, волосами. Прошло еще десять минут, прежде чем раздались два сигнала клаксона. Он обернулся. У бордюра за красным светом тянулась вереница автомобилей. Он снова услышал этот нервный сигнал, сопровождавшийся миганием фар, исходивший от маленькой машины — английская модель семидесятых годов. Дверца открылась, и Дэвид увидел невысокую женщину в длинной черной накидке, махавшую ему рукой.

Он подал знак. На светофоре включился зеленый свет, машина Офелии явно мешала проезду. Ей сзади сигналили. Таща за собой чемодан на колесах, Дэвид побежал к машине. Спустив одну ногу на шоссе, молодая женщина крикнула, чтобы успокоить его:

— Ничего страшного, все они хамы! К счастью, нас с Марселем трудно вывести из себя!

Снова зажегся красный. Пользуясь этим, Дэвид застыл перед Офелией. Маленького роста, с матовым цветом лица, она напоминала молодых испанок, которых он иногда встречал в своем районе в Нью-Йорке. Тридцатилетняя, скорее полноватая, но решительного вида, с темными глазами, пухлыми щеками и с губами, подчеркнутыми кармином. Под огромной черной накидкой в стиле Зорро на ней были джинсы и белая блузка. Указав на капот своего авто, она сказала:

— Позвольте представить вам Марселя.

Они уселись в тесную машину, и Офелия продолжала:

— Марсель повсюду сопровождает меня: это больше чем машина. Он руководит моими авантюрами, как Пруст управляет моими мыслями! А теперь, Дэвид, в Париж!

В салоне пахло амброй. Дэвид ехал по Парижу рядом с королевой богемы, которая говорила без умолку, резко тормозя и давя на газ.

— Какой счастливый день! Сегодня утром мне позвонили из ассоциации АЗПНР (Артисты в затруднительном положении из неблагополучных районов) и предложили почитать Клоделя в одном северном пригороде (по инициативе Министерства солидарности против преступности). А теперь и вы здесь, Дэвид; завтра вы откроете мне двери в Америку, как сегодня я открываю для вас двери в Париж!

Молодого человека везли по улицам, и он открывал для себя каждый фасад здания, каждый прилавок кондитерских. Офелия радостно наблюдала за ним: «Вот вы и прибыли в город художников и артистов!» Каштаны были в цвету. Американец узнал церковь Мадлен, напоминающую греческий храм, затем обелиск на площади Согласия. Офелия продолжала: «Совсем недавно это была столица разума и красоты». Она повернула направо и затормозила перед фасадом Гранд-отеля, украшенным скульптурами. Открыв дверцу, Офелия отдала ключи парковщику в ливрее. Затем она потащила Дэвида к входу, возле которого толпились десятки журналистов с телекамерами. Чтобы пробраться сквозь болото масс-медиа, пришлось поработать локтями. Репортеры нервно переговаривались:

— Вы уверены, что он там?

— Да, все видели, как он вошел. Ведь мы контролируем все выходы.

Оператор толкнул Офелию, и она крикнула:

— Дайте пройти, хамы!

Все взоры обратились на нее.

Толкнув вращающуюся дверь, Офелия с Дэвидом вошли наконец в сверкающий холл, отделанный деревом с позолотой. Но их остановил охранник и сказал, что отель полностью снят приехавшей в Париж знаменитостью. Офелия возразила, что владелец отеля один из ее поклонников и что она имеет полное право выпить чашечку чая. Охранник попросил ее минуту подождать и направился к швейцару, который отрицательно покачал головой.

— Мне очень жаль, мадам. В следующий раз.

— Мифоманы! — вздохнула Офелия и потащила Дэвида к выходу.

Фотографы со смехом смотрели на них. Чуть поодаль несколько поклонников ждали звезду. Задетая за живое, Офелия выпрямились в своей накидке и прошла сквозь толпу, широко улыбаясь и махая рукой вспышкам телекамер, в то время как зеваки спрашивали себя:

— Кто это?

— Может быть, подруга Майкла…

Офелия резко тормозила в пробках, ругая этих «хамов из отеля „Крийон“». Она собиралась отчитать патрона. Где ей теперь поселить Дэвида? Молодой человек заверил ее, что ему нужен скромный отель. Офелия перебила его:

— Не скромничайте! Все американцы любят комфорт!

И в припадке хорошего настроения она повернула к Дэвиду свое пухленькое личико. При своей естественной полноте хорошо питающейся женщины она действительно напоминала андалуску, но на ее лбу вдруг обозначились хмурые морщинки. С присущим ей драматизмом она вновь приняла вид измученной дивы. И прошептала с заговорщическим видом:

— Вас устроит скромный отель в Сен-Жермен-де-Пре?

— Это то, о чем я мечтал, — со вздохом ответил Дэвид.

— Правый берег ничем не примечателен! Я показала вам блеск и суету. А теперь я вам открою Париж эстетов.

Дэвид улыбнулся как ребенок, которому обещают сделать подарок. Через четверть часа они уже входили в кафе «Флора».

Молодой человек сразу же почувствовал себя в привычной обстановке в этом прокуренном, шумном и битком набитом зале с квадратными столиками. В библиотеке «Альянс франсез» на 60-й стрит он рассматривал фотоальбомы: Париж пятидесятых годов, экзистенциалисты в Сен-Жермен. Он набожно присел на банкетку, обитую красным молескином. Офелия ликовала:

— Здесь перекресток словесности!

И стала шептать ему на ухо:

— Все решается здесь!

Ученик богемы кивал головой. Ощущение, что это место ему знакомо, усиливалось еще и тем, что за соседними столиками сидело много американских туристов. В гуле французской и английской речи Дэвид рассматривал кассиршу за прилавком, официантов в фартуках, студентов, погрузившихся в свои книги, и художников с блокнотами — истинный образ Парижа. Вдруг Офелия толкнула его локтем, показывая на входящего человека:

— Это Жан Руайом.

Это был высокий лысеющий мужчина, с высоко поднятым подбородком и длинными волосами. Искусственный загар на лице и пальто с меховым воротником делали его похожим на разбогатевшего парикмахера. Достав из сумочки ручку, Офелия нервно написала на скатерти: «Издательство „Графоман“».

Она подчеркнула двумя чертами это название — как важный знак — и шепнула на ухо неофиту:

— Огромное влияние в жюри. Он выбирает книги, о которых будут говорит завтра. Это он опубликовал «Хочу оргазма»…

Дэвид вытаращил глаза. Офелия, теряя терпение, продолжала:

— «Хочу оргазма», вы помните? Роман без знаков препинания, маргинальная вещь, о которой писали все иллюстрированные журналы…

Она нервно следила за Жаном Руайомом. Сидя напротив них, он только что кокнул яйцо и искал прозрачную пленку, чтобы снять скорлупу, не повредив яйца.

Дэвид задал второй вопрос:

— А здесь бывают художники?

Она ему не отвечала. Казалось, все ее внимание было приковано к лицу Руайома, который обернулся и попросил у официанта соль. В тот момент, когда их с Офелией взгляды встретились, молодая дама просияла в улыбке. Издатель выжидающе посмотрел на нее. Она сдержанно помахала ему рукой. С недовольной гримасой Жан Руайом вновь опустил глаза на свое крутое яйцо, посыпал его солью и откусил.

— Хам! — вздохнула Офелия.

Раздосадованная неудачей, она вскинула голову над своей черной накидкой и, бросив взгляд на американца, заявила:

— Но поэзия будет говорить!

Поднявшись, она вышла из-за стола и театрально встала посреди прохода. Вскинув руку к потолку, внезапно, глядя вдаль, заговорила на манер довоенных постановок:

— Дамы и господа, позвольте представиться: Офелия Богема. Я прочту вам поэму Артюра Рембо…

Она засунула руки в карманы своих джинсов и стала насвистывать, стоя в проходе кафе, изображая мечтательного молодого человека:

Все замолчали. Туристы доброжелательно смотрели на парижскую актрису. Раздраженная студентка подняла нос от своей книги. Жан Руайом срочно двинулся к выходу, пока Офелия декламировала, акцентируя некоторые слова, замедляя и ускоряя речь:

Поэтесса не успела продолжить. К ней подошел метрдотель. Улыбаясь клиентам, он обнял Офелию за талию и вполголоса, вежливо, но твердо сказал:

— Мадемуазель, я же просил вас не декламировать здесь стихи. Надо уважать покой посетителей.

— Не трогайте меня! — завопила Офелия.

Собрав свои вещи, она подхватила Дэвида и, не заплатив, потащила его к выходу. В последний раз обернувшись к публике, резко бросила ей:

— Этот месье приехал из Нью-Йорка, чтобы слушать меня!

Туристы аплодировали, доставали деньги из карманов, а студентка вновь углубилась в свою книгу.

На тротуаре Офелия успокоилась. Повернувшись к Дэвиду, она спросила:

— Здорово было, да? Вы видели, с каким энтузиазмом встречала меня публика. А эти жалкие французы хотят меня погубить!

Несмотря на ее маленький рост, черная накидка придавала ей вид супервумен. Ее выражение лица стало серьезным, и она сказала:

— Мне кажется, что я постигла подлинный слог Рембо. Это мой личный метод, связанный с лингвистикой, психоаналитической теорией Лакана… Но хватит говорить обо мне!

Она на минуту замолчала, достала губную помаду, вновь обрела облик милой испанки и продолжала:

— У меня для вас целая программа!

В конце дня Дэвид устроился в отеле. Прощаясь, Офелия взяла его руку, крепко пожала ее, и томно глядя на него, сказала:

— Я буду приезжать за вами каждый день в пятнадцать часов. Не требуйте от меня большего… Моя жизнь не принадлежит мне.

Она молча направилась к выходу. Черная накидка исчезла.

Дэвид каждый день просыпался в семь часов. Он приоткрывал глаза и смотрел в окно на ставни соседнего дома, залитые утренним солнцем. Счастливый оттого, что он в Париже, Дэвид снова засыпал, постанывая от удовольствия. Через четверть часа он бодро вставал, надевал брюки и рубашку, затем спускался в ближайшее кафе и заказывал себе кофе с молоком и круассан.

Ему бы хотелось, чтобы его обслуживали на французский манер — завтрак в постели: кофе с молоком, масло и конфитюр, но в отеле завтраки в номера не подавали, предлагая «breakfast international»[9] в зеленом ресторане с плетеными стульями. Эти утренние разговоры, ломтики салями, улыбки, яичница-болтунья, апельсиновый сок, вибрирующая музыка неприятно ассоциировались у него с семинаром предприятия в Техасе. Поэтому Дэвид предпочитал ходить в парижское бистро, чтобы выпить кофе у стойки, читая свежие газеты.

Просыпающийся Париж как будто переживал все этапы своей истории: тихое утро, гулкие шаги прохожих по тротуару, открывающиеся магазины, просыпающая инфраструктура города, в котором можно было затеряться, отдохнуть и помечтать… Когда через полчаса Дэвид выходил из бистро, очарование пропадало. Чудовищное количество автомобилей буксовало на узких улицах; воющие сирены пытались прорваться сквозь пробки; работали отбойные молотки. Повсюду стройки мешали движению, и, чтобы разгрузить его, строили подземные паркинги, делали перепланировку перекрестков. В конце концов Дэвид привык к этому воздуху, которым невозможно было дышать и от которого к вечеру возникало чувство усталости и начинала болеть голова.

После обеда он бродил по улицам, паркам и городским площадям. Сначала его восхищали гармоничные пропорции зданий, от стен которых веяло историей. Повсюду мраморные таблички напоминали, что здесь жили знаменитые люди. Перед витринами антикварных магазинов и картинными галереями рабочие устанавливали врытые в землю схемы с расположением важных объектов: музеев, скверов, муниципальных центров… И в конце концов история стала его утомлять. Город, куда так стремился Дэвид, скорее напоминал размеченный маршрут, как в супермаркете, где вы будто невзначай попадаете из одного отдела в другой согласно выработанному дирекцией плану.

Днем Дэвид ждал Офелию в холле. Она всегда опаздывала и входила запыхавшаяся, потрясенная более или менее правдоподобной трагедией: сломался Марсель, звонил молодой поэт, который хотел покончить с собой. Дэвид, прождавший целый час, начинал терять терпение. Но как только она, усталая и очень бледная, в своей черной накидке, входила, он начинал успокаивать ее. Она намекала ему на своего покровителя, богатого, безумно ревнивого итальянца, который обеспечивал ей шикарную жизнь, но был настоящим тираном:

— Если вы встретите меня вместе с этим мужчиной, сделайте вид, что вы меня не знаете. Он вас убьет!

Несмотря на ревность своего любовника, Офелия не отказывалась от прогулок с Дэвидом. Ее излюбленным местом прогулок были кладбища. Они бродили по аллеям вдоль могил, декламируя стихи похороненных там поэтов. Приглашенная в передачу «Игра на миллион» на канале «Киберпланета», Офелия готовила номер с пантомимой и стихами. Сидя у склепа Бодлера, она репетировала свой отрывок для телевидения, декламируя «Цветы зла». Она нелепо жестикулировала, не боясь показаться смешной, что придавало ее игре некоторую убедительность. Устроившись меж двух вазонов с хризантемами, Дэвид наблюдал за ней и высказывал свое мнение. Потом она подходила к нему, вновь становясь милой испанкой, и говорила:

— Я голодна. Отвезите меня куда-нибудь перекусить.

По дороге в бистро она повторяла своему другу:

— Я знаю, что меня полюбят в Нью-Йорке. Вы хотите стать моим агентом в Америке?

Они ели мороженое в Люксембургском саду. Дэвид садился на скамейку возле пруда, где копошились утки, или на стул около фруктового сада, подальше от улицы д’Ассас. Он заметил, что парижский шарм характерен для XIX века, мы сами приписываем его действительности, где все совсем не так. Бульвары носили прежнее название, но люди жили в другое время. Каждое утро жители современной эпохи погружались в этот декор, который оказывал на них невидимое влияние. В Нью-Йорке время неслось в едином порыве без связи с прошлым. В стенах старого города современные парижане кажутся чужаками. Множество автомобилей напоминает армию крыс, вторгшуюся в замок и захватившую власть. Не разрушая структуры города, автомобили приспособили и урезали ее, чтобы облегчить движение и парковку.

Фантазии Офелии, относящиеся к «бель-эпок», в сочетании с ее кипучей энергией в ритме нового времени представляли собой забавную смесь. Друзья, сидя на террасе, пили вино, вспоминая об утраченном времени, когда люди писали друг другу длинные письма. Офелия вдруг доставала из сумочки свой мобильник и говорила: «Мне надо прослушать мой автоответчик!» Она нажимала на кнопки и молча слушала, улыбаясь, надувая губки и записывая номера на листке бумаги.

Из-за пробок Марсель редко трогался с места. Но иногда по вечерам маленькая машинка сигналила у отеля, чтобы отвезти двух друзей в ресторан на Монпарнасе.

На столах повсюду были медные выгравированные таблички с именами клиентов, которые сиживали здесь в прошлом веке: Пикассо, Равель, Аполлинер. Офелия усаживалась на место Верлена, как будто оно по праву принадлежало ей. За соседним столиком пожилые румынские поэты наблюдали за посетителями, сверяясь со своими путеводителями. Они заказали кофе и целый час просидели за пустыми чашками. Туристы искали в их потухших взорах воспоминание о проклятых поэтах. Официант то и дело предлагал им заказать еще кофе, так как они занимали место и снижали оборот.

Офелия Богема демонстрировала превосходство дивы. Она представляла всем Дэвида как богатого американца. Когда они впервые туда пришли, она, воркуя, заявила:

— Мы приглашены, патрон обожает меня!

Через два часа, когда они выходили из-за стола, гарсон схватил Дэвида за плечо со словами:

— Месье, вы не заплатили!

Страшно смутившись, он повернулся к Офелии, которая нахмурила брови и подбоченилась. Пока американец доставал кредитную карточку, она гневно произнесла:

— Обычно я здесь не плачу. Где патрон?

Дэвид заплатил.

Накануне своего участия в «Игре на миллион» она снова хотела пригласить Дэвида, заявив:

— Сегодня вечером я вас приглашаю!

На ней была спортивная куртка и черные очки, которые «в прошлом году произвели фурор в Венеции». Проглотив дюжину устриц, она внезапно выпрямилась и нервно заявила:

— Я никогда ни с кем не стану спать ради карьеры! Дэвид чувствовал, что она очень возбуждена.

Офелия намазала маслом кусочек ржаного хлеба и добавила:

— Вы помните, как американцы во «Флоре» смотрели на меня горящими глазами? Я уверена, что произведу фурор в Нью-Йорке!

— Вы знаете, у них не такой хороший вкус, как в Париже.

— Не стоит меня обескураживать! Почему вы не занимаетесь моей карьерой в Америке?

К мясу она заказала изысканное бордо. Молодой человек рассматривал божественный напиток в бокале. Он меланхолически произнес:

— Я уехал из Америки и не хочу туда возвращаться.

И добавил, будто оправдываясь:

— Я не знал своего отца, но он был французом. Значит, я наполовину француз…

У него случайно вырвалась эта фраза. Дэвид никогда не думал искать своего отца. Но эта психологическая деталь вызвала живой интерес у Офелии:

— Вы даже не знаете, как его зовут?

Дэвид рассказал о встрече своей матери с французом во время сексуальной революции.

— Возможно, он где-нибудь во Франции. Может быть, за соседним столиком. Я ничего не знаю ни о нем, ни о его жизни.

Он сказал это с равнодушным видом. Но Офелия сняла очки и уставилась на него горящими от счастья глазами. Она вдохнула аромат бордо, прежде чем отпить из бокала. Помолчав, она положила свою руку на руку Дэвида и сказала:

— Я не хочу вас преждевременно радовать… но у меня есть идея, как вам помочь.

— В чем помочь? Забудьте об этом!

— Нет, дайте мне подумать. Поговорим об этом завтра!

Она снова надела свои черные очки, когда ей принесли ромовую бабу. Воткнув в нее свою вилочку, она опять нервно произнесла:

— Эти продюсеры хотят переспать со мной. Но как раз со мной этот номер не пройдет!

Но через минуту она уже выглядела усталой:

— Мне пора возвращаться в свою башню из слоновой кости.

Так Офелия называла студию, предоставленную ей ревнивым итальянцем. Собрав свои вещи, она уточнила:

— Завтра днем я на съемках для «Киберпланеты». Хотите поехать со мной на киностудию? Вот адрес.

Она нацарапала несколько слов на клочке бумаги и сказала:

— Я побежала, спокойной ночи!

Дэвид взял ее манто. У выхода его схватили за руку:

— Месье, вы не заплатили!

Метрдотель был в ярости. Дэвид с виноватым видом заплатил тысячу триста франков под насмешливыми взглядами проклятых поэтов. В Сен-Жермен он вернулся пешком, теряясь в догадках. Почему Офелия упрямо хочет видеть в нем богатого американца? Не теряет ли он время с нимфоманкой? Задетый за живое, он шел вдоль решетки Люксембургского сада, вспоминая об их прогулках. Конечно, она не сделала карьеры, о которой говорила, но ему нравилось ее упорство. Конечно, чудачества Офелии стоили дорого, но ведь в романах Флобера и Золя французские кокотки разоряли господ. Королева богемы должна быть немного сумасшедшей, ей положено иметь хорошее содержание.

Киностудия находилась в пригороде на севере. Выйдя из метро, Дэвид — в бежевом костюме — прошел под развязкой автомагистрали и дальше мимо складов компьютерных аксессуаров. Войдя во двор, он миновал два павильона из стеновых блоков, покрашенных белой краской: слева студия «А», справа студия «Б». В глубине двора застекленный холл вел в офисы. В приемной священнодействовала молодая телефонистка, одетая в какой-то огрызок платья. Дэвид сказал ей, что ждет знакомую. Она предложила ему сесть в пластиковое кресло и подождать. Из левого коридора внезапно появлялись торопливые мужчины в костюмах и галстуках, быстро пробегали через холл и исчезали в правом коридоре. Им навстречу попадались плохо выбритые типы в джинсах, идущие из правого коридора в левый. Некоторые оборачивались и кричали вдаль:

— Немедленно позвоните директору программ!

Офелия в своей черной накидке и тюрбане, придававшем ей сходства с индусской принцессой, приехала с опозданием на полчаса. Она принялась пудриться, вздыхая:

— Я больше не могу! Звонки, предложения. Все одновременно!

Неожиданно показавшийся из правого коридора мужчина в галстуке, обернувшись, выкрикнул:

— Позовите ко мне этого чертова режиссера рекламы!

Из левого коридора появился толстый тип в футболке, ковырявший пальцем в носу. Молодой сотрудник остановился перед ним:

— Франсуа. Ты гений! Какое счастье с тобой работать.

Тот заворчал. Офелия пристально посмотрела на него и пробормотала:

— Бедный Франсуа! Он делает вид, что не узнает меня. Какая неблагодарность…

Внезапно повеселев, она направилась к секретарше:

— Продюсер «Игры на миллион» ждет нас. Я Офелия Богема. Он пригласил меня на свою передачу.

Девушка распрямила голые плечи:

— Кандидаты не здесь. Здесь продюсерский центр.

— Я же говорю вам, что меня ждет продюсер.

— Продюсер в командировке. Кандидаты собираются во дворе, студия «А».

И она вновь погрузилась в свой кроссворд, а Офелия закатила глаза к небу.

Выйдя из студии во двор, они увидели ужасный спектакль. У входа в здание на импровизированной площадке среди массы прожекторов собрались около трех десятков человек, сидевших на школьных стульях. Спортсмены в тренировочных костюмах, служащие, лицеисты, пенсионеры, матери семейств вместе с детьми, они представляли собой нелестный срез всех слоев общества: некоторые жевали бутерброды, ожидая своей очереди. Когда Дэвид и Офелия вошли, их как двух дополнительных конкурентов в «Игре на миллион» встретили враждебные взгляды. Но высокий молодой человек в футболке с надписью продюсерской компании подошел к ним, протянул руку и сказал:

— Привет! Меня зовут Сван. Вас уже отобрали? Вас примет мадам де Лара. Подождите немного. Часик. Вон там автомат с напитками.

Повернув к Дэвиду голову в тюрбане, Офелия пробормотала:

— Здесь какая-то ошибка.

В глубине холла открылась дверь, оттуда появилась толстая, покрытая красными пятнами женщина во флуоресцентной куртке, она направилась к своему мужу с криком:

— Меня взяли!

Ее триумф нарушило сообщение, раздавшееся из звуковой колонки:

— Дамы и господа-кандидаты, у нас строго запрещено курить. В вашем распоряжении туалеты, которые находятся в подвале.

Офелия пыталась торговаться:

— Но, дорогой Сван, я подруга мадам де Лара. Я не буду ждать вместе со всеми…

Парень возмутился:

— А чем они хуже вас?

Спорить было бесполезно. Офелия должна была ждать, как и все. На нескольких экранах показывали отрывки из «Игры на миллион». Известный телеведущий в баскском берете подшучивал над кандидатами, смеявшимися его шуткам. Безжалостное освещение выдавало все их физические изъяны, в то время как телеведущего снимали в выгодном ракурсе. Чтобы выиграть миллион, надо было перенести ведра с водой на пандус, а затем ответить на вопрос, кто по национальности был Людовик XIV: француз, англичанин или китаец? Победитель забирал выигрыш.

Продемонстрировав свое уязвленное самолюбие, Офелия решила очаровать прочих соискателей. Усевшись посреди площадки, она стала подробно и убедительно рассказывать о своей невероятной карьере. Через полчаса она, жестикулируя, читала «Мою богему» Рембо секретаршам, инженерам и студентам. В зале раздавались смех и аплодисменты. Один жандарм родом с Гваделупы аплодировал этой чокнутой, в то время как пенсионерка закатила глаза к небу.

Через два часа Сван наконец пригласил Офелию в сопровождении Дэвида в кабинет мадам де Лара, ответственной за кастинг. Дама с короткой стрижкой сидела за столом. Ее кофе дымился. Она подняла к кандидатке усталое, изрытое оспой лицо и профессиональным взглядом окинула двух подозрительных молодых людей, пришедших на пробы. Тюрбан Офелии сразу произвел дурное впечатление — слишком странно для передачи, зрители которой отождествляют себя с участниками. Но актриса решила начать разговор в заговорщическом тоне:

— Вы помните тот безумный вечер?

Глаза на морщинистом лице мадам де Лара сверкнули удивлением. Офелия расхохоталась:

— Полно, не валяйте дурака! Канны… отель «Мажестик», в то время вы вращались в кинематографических кругах.

— О чем она? — сквозь зубы пробормотала продюсерша, отхлебнув кофе.

Офелия продолжала:

— Я должна вам рассказать о своем большом проекте: о новом прочтении Клоделя. Но вернемся к нашим баранам: я думаю, что телекал, передающий различные программы, может преподнести новое видение поэзии. Вот моя идея. Вместо того чтобы носить ведра с водой, как все кандидаты, я появлюсь на экране в одежде Артюра Рембо и прочту его цикл «Пора в аду», аплодисменты прояснят картину.

Женщина скорчила презрительную гримасу:

— А какова роль вашего друга в этом проекте?

— Позвольте представить вам моего американского продюсера, только что приехавшего из Нью-Йорка. Там он имеет большой успех. Но здесь, во Франции, он хотел бы вас кое о чем попросить…

Дэвид удивленно обернулся.

— Дэвид не знает своего отца, но нам известно, что он француз. Дэвид уже два месяца живет в отеле «Бонапарт», надеясь установить его личность. Мне кажется, что если он примет участие в вашей программе «Без семьи», то у него появится шанс отыскать горячо любимого отца.

— Интересно, трогательно! — согласилась мадам де Лара.

Пока женщины это обсуждали, молодой человек испытывал сильное раздражение. Повернувшись к нему, Офелия изложила сценарий:

— Это несложно, вот увидите. Вы выйдете на съемочную площадку и расскажете свою историю. Свидетели позвонят. Так постепенно мы нападем на след.

Продюсер стала более сговорчивой:

— Мы проведем несколько встреч с вашими потенциальными отцами. А в заключение — встреча в прямом эфире с настоящим отцом. У вас есть стиль, вы прекрасно сложены… Это будет отлично!

Дэвид в ярости обратился к Офелии с вновь прорезавшимся американским акцентом:

— Вы сумасшедшая! Я люблю поэзию Франции и совершенно не ищу отца. И не собираюсь участвовать в дебильных передачах!

— Но, Дэвид, телевидению нужны поэты, а поэтам нужно телевидение. Я каждый день это доказываю.

— Вы не понимаете, что говорите! Не рассчитывайте на меня в этом маскараде!

Безутешная Офелия вытаращила глаза на мадам де Лара:

— Мы поговорим об этом после… А пока, что вы думаете о моем проекте с Рембо?

— Это не к нам, — пробормотала продюсерша. — У нас популярные программы для широкой аудитории. Дэвид нам подойдет. Уговорите его.

Красный от гнева, Дэвид вышел из студии вслед за Офелией. На улице он взорвался:

— Вы надо мной смеетесь?! Вы мной манипулируете в своих интересах. Подумать только, да как вы смеете говорить о богеме!

Раздраженная Офелия перебила его:

— Вы с вашим идиотским видом испортили мне кастинг! Я хотела вам помочь, а вы портите мне карьеру!

— Карьеру? Какую карьеру? Я ваш единственный поклонник!

— Ха, ха, ха! Вы не знаете моих поклонников! И не узнаете их с вашими манерами! Почему вы ничего не делаете для меня в Нью-Йорке?

— А что вы хотите, чтобы я сделал в Нью-Йорке?

— Почему вы так скупы, имея такое состояние?

— Вы бредите! Вас интересует только телевидение. Я не хочу больше вас видеть!

— Я тоже не хочу больше вас видеть!

Разозленный Дэвид в одиночестве вернулся в отель. Слишком горячо мечтая об исчезнувшей Франции, он стал рабом психопатки. Пришло время открыть для себя настоящий Париж.

Не успел он войти в свою комнату в гостинице, как зазвонил телефон. Стефани де Лара, директор кастинга, позволила себе позвонить ему — не по поводу программы «Без семьи», а насчет передачи на канале «Культура», посвященной взгляду американцев на Францию. Она оценила его стиль, его легкий акцент и просит его принять участие. Он хотел повесить трубку, но передумал. Ведь это сулит новые знакомства. Он подумает. Женщина добавила:

— Только прошу вас, приходите без этой сумасшедшей.

Весь вечер молодой американец бродил по улицам Сен-Жермен-де-Пре. На террасе в кафе он завязал разговор с юными буржуа-революционерами, детьми прежних юных буржуа-революционеров. Поздно ночью, уже достаточно выпив, он разговаривал с голубоглазой немкой, любительницей кино. Рано утром он вышел из «Кастеля» вместе с неким Эдуардом, тот устроил на бульваре Сен-Жермен автомобильную корриду, а потом подвез его в отель.

Поздним утром в номер постучали. Дэвид приоткрыл один глаз, затем закрыл его, страдая от мигрени. Постучали сильнее, и он слабым голосом ответил:

— Войдите.

Вошел странный тип: среднего роста, с огромной головой и такой худой, что одежда на нем болталась. Около сорока лет, странного цвета лицо со следами позолоты, будто покрытое блестками. Несколько минут он смотрел на Дэвида, лежащего в постели. После чего зловеще произнес:

— Оставьте в покое Ванессу!

Страдая от головной боли, американец пролепетал:

— Какую Ванессу? Простите, но я не знаю никакой Ванессы. И не понимаю, что вы делаете в моей комнате…

— Вы прекрасно понимаете, что я хочу сказать!

Может быть, Офелию зовут Ванессой… Дэвид заволновался. Может быть, этот зловещий мститель и есть тот богатый ревнивый итальянец, о котором ему рассказывала Офелия? Но он скорее похож на бедного француза.

Дэвид слабо произнес:

— Уверяю вас, я ей ничего не сделал!

Тот был невозмутим:

— Перестаньте морочить ей голову с ее карьерой. Оставьте ее в покое! Предупреждаю вас в последний раз!

Дэвид не привык к угрозам. Тип хлопнул дверью, а парижский ученик счел его предупреждение еще одним доводом в пользу того, чтобы забыть свою нимфу.

Выступление Дэвида по телевидению — в качестве молодого американца, открывающего для себя современную Францию, — имело большой успех. Его пригласили в другие программы. Один иллюстрированный журнал напечатал его фотографию, и он стал любимчиком на вечеринках. Ему протягивали визитки, назначали встречи. Прошел слух: Дэвид готовит репортаж о современной Франции для известной нью-йоркской газеты. Все хотели быть там упомянутыми. Люди критиковали Америку, но только о ней и думали. Он пил много шампанского, посещал ночные кабаре. Но через несколько недель он заметил, что живет в Париже, как золотая молодежь в Нью-Йорке или в других городах. Только там он никому бы не был интересен. Здесь же ему оказывали благосклонный прием благодаря тому, что он американец, любящий Францию.

Пригласившая его киностудия входила в группу масс-медиа, одновременно ей принадлежал иллюстрированный журнал, который напечатал интервью с ним. Член редакционного совета издательства «Графоман» (филиал того же конгломерата), издатель Жан Руайом, пригласил американца на обед, чтобы обсудить с ним контракт. В ресторане «Липп» он представил Дэвиду шефа объединения, который в свою очередь являлся функционером в торговой империи, разрабатывавшей новые направления в прессе, издательском деле и Интернете. После обеда, слегка захмелевший, Дэвид спрашивал себя, как высоко простирается эта бесконечная пирамида, где сосуществуют деловые люди, артисты, политические деятели и издатели.

Он бесцельно бродил по площади Сен-Жермен-де-Пре. Под лучами майского солнца живые статуи позировали для туристов. Стилизованный автомат XVIII века перемещался рывками. Девушка, покрашенная зеленой краской, держала факел Свободы. Чуть дальше виднелась мумия Тутанхамона в своем саркофаге. Золотая маска с короной наполовину скрывала его лицо, но под ней можно было различить слегка дрожавшую кожу на подбородке и капли пота за ушами. Фараон лежал неподвижно рядом с корзинкой, куда бросали монеты. Он только моргал ресницами. Дэвиду показалось, что Тутанхамон пристально смотрит на него. Статуя выглядела сердитой и полной презрения к зевакам, разгуливавшим целыми днями. Дэвид решил вернуться в гостиницу и отдохнуть.

Ближе к вечеру, перед коктейлем в модельном агентстве, он принял ванну. Лежа в горячей воде, он спрашивал себя, зачем теряет время, встречаясь с людьми, которые мечтают жить как американцы, — ведь он приехал сюда, чтобы жить как французы. Зачем он старается узнать то, чем никогда не интересовался у себя дома. Он с грустью вспоминал свои первые дни в Париже, когда, встав рано утром, читал газету в бистро, прежде чем отправиться изучать город, а затем на встречу со своей поэтессой на могиле Бодлера.

Офелия тоже иногда бывала на светских тусовках. Не теряя надежды встретить продюсера, который обеспечит ей карьеру в шоу-бизнесе, она пробивалась на приемы. Но стоило ей появиться на пороге с решительной улыбкой, как продюсеры бежали от нее в соседнюю комнату. Она в своей накидке распугивала людей во время коктейлей, появляясь в наиболее людных местах и предлагая билеты на прустовские чтения или проект организации поэтического центра не автостоянке. Оказавшись на очередном сборище в одиночестве, Офелия высматривала новые жертвы среди вновь прибывших гостей. Люди собирались группами. Она просачивалась в них, бросая загадочные фразы.

Однажды вечером она нос к носу столкнулась с Дэвидом, который разговаривал с Жаном Руайомом, своим будущим издателем. Старые знакомые пристально посмотрели друг на друга. Дэвид хотел с ней заговорить, но побоялся новых неприятностей. Офелия, не желая сдаваться, отвернулась. Испытывая угрызения совести, Дэвид обратился к Руайому со словами:

— Я хотел бы представить вам свою знакомую.

Издатель потянул Дэвида за плечо и проворчал:

— Прошу вас, только не эту сумасшедшую!

Уходя, Офелия громко произнесла:

— Неблагодарность и хамство всегда рядом!

Через десять минут трое главных действующих лиц столкнулись в другом салоне. Молодая женщина бросила издателю:

— Это я создала Дэвиду имя. А вы его подобрали, подонок!

Руайом поспешил в гардероб. Через два дня Дэвид получил неприятное письмо от Офелии, которая упрекала его в измене; ее карьера в Нью-Йорке не сдвинулась с мертвой точки, несмотря на свои связи и состояние, Дэвид даже пальцем не пошевельнул ради нее. Она приложила к письму пачку фотографий, которые он мог бы показать продюсерам — если желает искупить свою вину. Дэвид роздал фотографии. Но ответ всегда был один:

— Нет, только не она! Мы ее знаем!

И американец мысленно произносил: «Хам»!

В начале июня Дэвид получил приглашение на вечер, посвященный женщинам-творцам, спонсором которого являлся один модный иллюстрированный журнал.

«XXI век будет феминистским» — значилось в шапке приглашения. Затем шел список женщин кинорежиссеров, скульпторов и писательниц, получивших премии в нынешнем литературном сезоне: Франсуаза Ф. («Я скучаю на кухне»), Эммануэль де П. («Я и мое смятение»), Жанна Ж. («Хочу оргазма»). На вкладыше объяснялось, почему организаторши — ради игры слов — выбрали слово «созидательницы» вместо отягченного политическим и лингвистическим мачизмом «создатели».

Вечер проходил в Национальном храме книги при поддержке министерства культуры. Раскрашенный фасад здания представлял собой огромную белую страницу, на которой были разбросаны подписи великих французских писателей. Надпись в холле на стене вопрошала посетителей: «А что если демократия — это книга?» На фреске были изображены различные книги: по истории, математике, информатике, ботанике, поэзии, политике, о театре, комиксы, издания по искусству, по кулинарии и тысячи других книг, шедшие разноцветной вереницей. На прилавках-витринах лежали брошюры и справочники: по литературным премиям, по книжным ярмаркам, конкурсам, новеллы, пособия для писателей моложе тридцати лет, справочник фонда социального обеспечения для авторов старше шестидесяти.

В актовом зале женщины-созидательницы с бокалами встречали гостей. Посещение светских вечеров способствовало формированию у Дэвида более демократичного стиля в одежде. В светлых брюках и футболке, он бродил с бокалом по залу, задавал вопросы, улыбался гостям, которые видели его по телевизору. Красивая женщина с бритой головой призналась ему, что очень смеялась над тем, что его поразило во Франции. Две шумные постановщицы видеофильмов, с крашеными волосами и в рваных кожаных куртках, завоевавшие известность своими работами о современном упадке нравов, переходили от одной группы к другой с миникамерой. Бледная юристка размышляла о том, как бороться с дискриминацией женщин. Ее собеседники мужчины соглашались с ней.

За ужином Дэвида посадили справа от облаченной в черное дамы искусствоведа. Он стал расспрашивать ее о последних тенденциях в современном творчестве, но та оторопело смотрела на него. Затем, ни слова не сказав, отвернулась. Сидевшая слева толстая двадцатипятилетняя, скорее симпатичная, девица в мужской куртке привлекала всеобщее внимание из-за скандала, вызванного ее романом «Хочу оргазма». С тех пор как один слабоумный депутат, не пользовавшийся особым влиянием, заявил в одной из провинциальных газет, что следует запретить такую похабщину, в прессе началась неистовая кампания против цензуры. Жанна Ж. считала себя символом художественной свободы, находящейся под угрозой. Она утверждала:

— Я работаю импульсивно. Когда я пишу, мне хочется выплеснуть тонны всего такого.

Подливая ей вина, Дэвид внимательно слушал, он дал себе слово как можно скорее прочесть этот роман. Жанна продолжала:

— Буржуи достали меня своим классовым искусством. Я хочу показать, что современная девчонка хочет спать с парнями, целоваться и бросать их. Я за сверхпровоцирующую литературу, затрагивающую темы секса, написанную классным языком…

Она развивала свою мысль, когда у входа в салон раздались выкрики. Сначала никто не придал этому значения, но шум усилился.

— Дайте мне пройти, хамы!

Все повернули головы в ту сторону, откуда донесся крик, и Дэвид узнал Офелию: в цилиндре и фраке, она напоминала ярмарочный персонаж, желающий прорваться в круг. Девушка пресс-атташе с рюкзаком за плечами пыталась задержать ее:

— Я же сказала вам по телефону, что вас не приглашали.

Привлекши к себе внимание всей аудитории, Офелия воспользовалась своим преимуществом и крикнула с пафосом:

— Дамы, приятного аппетита!

Ничего не понимавшие гости переглянулись. Офелия с пафосом продолжала:

— Приветствую вас, дамы! Я чтица на вольных хлебах! Офелия Богема, друг поэтов и ваша, созидательницы, тоже. Прошу уделить мне минуту внимания. Я актриса, чтица, поэтесса и рассмотрю любые предложения.

Растерявшаяся пресс-атташе наблюдала за реакцией зала. Прервав тишину, кто-то выкрикнул из-за стола:

— Пусть говорит!

— Спасибо, дорогая подруга. Я прочту вам стихотворение Верлена, которое изучала долгие годы в поисках верной жестикуляции.

Сказав это, она воздела руку к небу. Многие заулыбались. Как эта девушка попала сюда? Сидевшую слева от Дэвида искусствоведшу, не желавшую говорить, похоже, интересовала только ее тарелка. Сосредоточившись, Офелия начала дрожащим голосом, почти пианиссимо:

Закрыв глаза, она чертила в воздухе руками фразы. Перейдя на крещендо, она всхлипнула и продолжила дальше. За столами нарастал смех, но она хорошо держалась и не боялась саркастического отношения публики:

Очарованный ее апломбом, Дэвид ожидал громких аплодисментов. Но раздался раздраженный ропот:

— Довольно! Бездарь!

— Рембо, а не Верлена!

Автор романа «Хочу оргазма» вполголоса объясняла:

— К чему эта чушь?! Сейчас не время буржуазной поэзии и александрийского стиха. Если тебе нечего сказать, то лучше заткнись!..

По-прежнему устремив взгляд в свою тарелку, в которой остывала еда, искусствоведша насмешливо хихикнула. Офелия продолжала:

К концу вновь начавшиеся разговоры совершенно заглушили чтицу, которая, закончив последний стих, воскликнула:

— Подумать только, и вы считаете себя представительницами французской культуры!

Рядом с ней маленькая пресс-атташе с рюкзаком за плечами выкрикнула:

— Хватит, мадемуазель, вы добились, чего хотели, а теперь оставьте нас в покое!

Наконец дама искусствовед, молчавшая с самого начала ужина, встала, вся красная, и крикнула:

— И это поэзия?

После чего опять упала на стул под аплодисменты половины собравшихся.

Дэвид страдал. В Офелии во время этого выступления с Верленом перед собравшимися на официальном обеде было что-то героическое. Направляясь к выходу, она заключила:

— Прозябайте в своем убожестве, ничтожные создания!

Американец тоже встал. Оставив на столе салфетку, он пересек холл и вышел на улицу. Впереди, в нескольких метрах от него, Офелия в цилиндре решительной походкой уходила в ночь. Он позвал:

— Офелия!

Она замедлила шаг, но не обернулась. Дэвид бросился вдогонку, обогнал молодую женщину и вдруг заметил, что она плачет. Всхлипнув, она резко сказала ему:

— Самодовольные, презрительные, все вы одинаковые!

Ее покрасневшие веки на лице милой испанки припухли. Дэвид уверял ее:

— Да нет же, я люблю вас, Офелия…

Она отрицательно покачала головой. Он продолжал:

— Вы были правы, все — хамы!

Снова всхлипнув, Офелия проговорила:

— Но если вы преследуете меня из-за моей славы или денег, то вы ошибаетесь, у меня ничего нет!

Последовали и другие чистосердечные признания:

— У меня нет мастерской, у меня небольшая квартирка в пригороде. У меня нет богатого покровителя-итальянца, я замужем за бродячим акробатом. Я не аристократка, мои родители — португальцы, они служат консьержами, и меня зовут Ванесса. Но Рембо указывает мне путь, и я не сверну с него.

Дэвид взял ее за руку, пытаясь успокоить. Она повернулась к нему и с достоинством произнесла:

— Я вас прощаю… Но скажите, Дэвид, почему мне не везет?

Он молчал, потом произнес:

— Потому что вы слишком хорошая.

Они шли молча. Она решила:

— Давайте зайдем за Жозе, он уже закончил работу. Вот увидите, он очень милый!

Они дошли до площади Сен-Жермен-де-Пре. Под фонарями около церковной паперти Дэвид узнал статую Тутанхамона, которая так злобно смотрела на него в тот день. Царь Египта лежал в своем погребальном саркофаге. Но при виде Офелии, направлявшейся в его сторону, черты лица его оживились. Покрытый золотом Тутанхамон поднялся из саркофага и бросился к молодой женщине со словами:

— Здравствуй, дорогая! Я так рад тебя видеть, я устал от всего этого.

Он снял головной убор, вытер лицо тряпкой, и под золотым макияжем Дэвид узнал в нем человека, приходившего к нему в отель.

— Я заработал триста франков. Ты хорошо провела день, мое сокровище? — благоговейно спросил он.

— Я почтила своим присутствием вечер созидательниц. Видел бы ты их рожи! Дэвид как верный рыцарь был там.

Тутанхамон подозрительно посмотрел на американца, а затем доверчиво улыбнулся, как будто доверился рекомендации жены:

— Простите меня за тот день, но я не выношу, когда мою дорогую Ванессу заставляют страдать.

Но поэтесса перебила фараона:

— Никакой Ванессы, друг мой. Мы не дома!

— Простите меня, Офелия!

И затем Дэвиду:

— Вы выпьете с нами стаканчик?

Они шли бок о бок под деревьями бульвара Сен-Жермен. Муж Офелии нес чемодан со своим египетским скарбом. Офелия во фраке держала его под руку и разговаривала сама с собой:

— На моих выступлениях всегда находится пара кретинов, которые пытаются меня освистать. Но остальные обалдевают. Они меня обожают…

Спустившись по узким улочкам к Сене, они вышли на набережную к кафе с грязными стеклами, светящимися желтоватым светом, и к табачному киоску. Ванесса с мужем часто приходили после работы во Двор Чудес выпить стаканчик. На террасе несколько туристов ели горячие бутерброды с сыром и ветчиной. В зале между баром и игровыми автоматами теснились рабочие-иммигранты, шоферы такси, студенты, неудачники. Другие клиенты стояли в кассу со своими карточками лото. В витринах размещались статуи Жанны д’Арк, портреты Людовика XVI и знамена шуанов.

Офелия с мужем направились в тихий уголок, к столику из искусственного мрамора. Их ждали двое друзей в средневековых костюмах: усталый Фредерик в расшитом ромбами трико и вспотевшая Мари-Лор, в платье знатной дамы и в остроконечной шляпе. Вид у них был усталый, они курили. Тутанхамон всех представил. Его друзья по двадцать раз за день пели на речном трамвайчике историю Парижа. Они поставили этот спектакль после долгих лет работы в любительском театре, а вообще собирались создать свой театр. Фредерик считал, что общество к нему несправедливо. Он жаловался на отсутствие работы для актеров. К сорока годам им с Мари-Лор стало полегче, но работать приходилось много и тяжело. Это общество когда-нибудь лопнет. Очень мало мест для самовыражения. Мало денег. Поэтому он не видит ничего позорного в том, что работает для туристов.

Его речь затянулась. Наступала ночь. Около бара люди, подняв головы, смотрели на экран, каждые пять минут сообщавший результаты розыгрыша «Рапидо». После второй кружки пива Тутанхамон повернулся к жене и попросил ее что-нибудь спеть. Фредерик все твердил о положении актеров, когда Офелия встала, провожаемая влюбленным взглядом мужа. Подойдя к бару, она объявила свой номер под безропотным взглядом патрона. После чего запела старую народную песню:

Немцы туристы отбивали такт. Группа пакистанцев, уборщиков метро, хором подхватила припев. Огромный негр в шапочке имитировал ударные. Один хулиган в бейсбольной кепке осмелился свистнуть. Офелия во фраке мрачно посмотрела на него и, подойдя к нему вплотную, подбоченилась и во все горло спела строфу ему прямо в ухо. Он не осмелился продолжать. Посетители были в восторге, и актриса пошла по кругу, собирая деньги. Под гром аплодисментов она вернулась к столику с пятьюдесятью франками:

— Вот видите, стоит мне только начать!

Дэвид поздравил ее:

— У вас действительно комический дар…

Это было бестактно. Офелия оборвала его:

— Я настоящая актриса, месье, а не массовик-затейник. Моя стихия — поэзия, трагедия и меланхолия. Вот что вы должны объяснить в Нью-Йорке!

Рассерженный последней репликой, Жозе сказал:

— Дорогая, ты устала, нам пора домой.

Она вопросительно посмотрела на него и сказала:

— Да, ты прав, пошли спать.

Оставив Дэвида одного во Дворе Чудес, четверо бродячих актеров с костюмами и с инвентарем вышли из-за стола. Они отправились домой спать и набираться сил для завтрашнего дня.

Около полуночи Эстель отвозит меня назад. Она тормозит около моего дома. После красного вина она в хорошем настроении. Ей кажется, что ужин был очень милым и что я оценил ее друзей с богемным загородным особняком. По ее мнению, директор рекламного отдела отметил меня, хотя не сказал мне ни слова — это как раз доказывает, что он передо мной робеет! Он, конечно же, даст мне ход. Эстель сияет, и мне не сразу удалось убедить ее отпустить меня домой. Теперь она знает, что мы можем спать вместе, и ей этого достаточно, а мне это дает некоторые преимущества: например, возможность спать дома одному, и как минимум неделю передышки до следующего раза. Она согласится, чтобы я сохранил независимость, если ее убедить, что это будет способствовать гармоничному развитию нашей связи.

Перед тем как выйти из машины, я легким поцелуем касаюсь ее губ. Она машет мне через ветровое стекло, и я ей отвечаю выразительной мимикой. С сегодняшнего утра жизнь представляется мне уже не ужасной скачкой к смертельному финалу, а скорее сладострастной потерей времени. Реакцией на несчастье была волна счастливой глупости, хлынувшая в мою кровь; я каждую минуту наслаждаюсь ее красотой, ее безобразием, отсутствием красоты или безобразия, и мне хочется любить мир таким, каков он есть, мне кажется, что я скольжу меж временем и миром вещей.

Жарко. Пока Эстель отъезжает, я стою на тротуаре. Люди компаниями направляются в сторону Les Halles, собираясь повеселиться в душных переполненных погребках; они идут тратить свои деньги в ночные клубы, где им будет хамить обслуга. Швейцар, обращаясь к ним на «ты», впустит их не сразу, заставив ждать; теснимые толпой, они с трудом протиснутся в бар. Не реагируя на их жалкие улыбки, бармены будут третировать их как голодных псов; десять минут им придется ждать жалкую порцию виски с кокой, прежде чем с извинениями заплатить. Самые бедные ограничатся тем, что останутся на улице, на углу улиц, где корейцы, не имеющие лицензии, продают блины туристам, представителям криминального мира, полицейским, психопатам, алкашам и прочей публике Les Halles, которая каждое утро просыпается на помойках Парижа. И все это кажется мне замечательным.

Перед тем как открыть дверь подъезда, я проверяю свой мобильный телефон, который отключил на время ужина. За последний час четыре раза звонил один и тот же абонент. Мне не знаком номер, но я узнаю голос на автоответчике:

«Привет, Сверчок (прозвище, которое он мне дал). Это Паскаль Блез. Я в твоем районе. Хотел выпить стаканчик. Если услышишь это сообщение, перезвони мне».

В обычный день я бы выключил телефон и пошел спать, решив, что неразумно продолжать пить, да и какая польза в еще одном разговоре с уже известным человеком, чтобы утром не быть усталым. Но мое хорошее настроение заставляет меня нажать на кнопку «Вызов». После нескольких гудков я различил в гуле голос своего товарища. Мы быстро договорились встретиться в кафе на набережной.

Паскаль Блез — это мой товарищ антилец, с которым я познакомился незадолго до депрессии. Мне было тридцать лет, и я пробовал себя в кино в различных амплуа: ассистент, сценарист, автор короткометражек, кинокритик… Не сумев профинансировать свой полнометражный фильм о себе самом, который должен был принести мне славу, я тратил оставшиеся деньги в обществе полуночников-кокаинистов, любителей завтраков в Довиле. Однажды вечером, когда мы танцевали в мастерской под неизданное старье Джеймса Брауна, я пошел поговорить с ди-джеем. Это был огромный негр со стрижкой растафари[11] — это все, что он сохранил от своего культа. Мы трепались до самого утра и нюхали героин, обнаружив общую склонность к пассивным удовольствиям. С тех пор мы видимся два-три раза в год.

Сегодня вечером ди-джей Паскаль ждет меня во Дворе Чудес. Я часто заходил в здешнюю табачную лавочку, которая работает допоздна; здесь собираются бродяги и шоферы такси. Еще с улицы я заметил, что стекла помутнели от дыма. Когда я открыл дверь, мне показалось, что я попал в старую таверну где-нибудь в Лондоне или в Амстердаме, поскольку около бара толпились не посетители, там собирался паноптикум кривых, распухших, изувеченных шрамами и изможденных рож. Там, в удручающей жаре, играли на деньги и при скудном освещении толпились пьяные. Беззубый подонок из Бретона размахивал карточками лото; два африканца с приплюснутыми носами следили за розыгрышем тиража «Рапидо»; толстый китаец заказал кружку пива и поднял ее, чтобы чокнуться, но на него никто не обратил внимания.

Над дверью в туалет красовалась статуя Жанны д’Арк с лилиями на знамени. На стене, напротив, около кассы PMU[12], — бюст Людовика XVI на фоне плакатов, прославляющих Людовика XX. Бюст был покрыт жиром и копотью. Шум кофеварок заглушал музыку: религиозный гимн сторонников шуанов. Бедолага-алжирец со скверно выбритой физиономией улыбается, глядя на меня, и я любуюсь этой мешаниной: в самом центре Парижа этот клубок противоречий, где перемешались азартные игры, ностальгия по монархии, иммигранты из третьего мира и ди-джей Паскаль Блез в углу слева, разговаривающий с абсолютно пьяным коммивояжером. Мой друг сбрил свою шевелюру и ходит в шапочке. Молодой человек в костюме, облокотившись о стойку, с интересом слушал разговор.

Я незаметно подошел к ним. Они спорили, кто из музыкантов лучше — Джеймс Браун или Джонни Холлидей. Коммивояжер пил «Рикар» и был за Джонни. Возмущенный, Паскаль заказал пиво, он не считал Холлидея артистом, поскольку Джеймс, по его словам, был истинным гением второй половины XX века.

— Это потому, что ты черный. Для вас в музыке важен только ритм, и ничего больше!

— Я метис, а мои предки были аристократами — фехтовальщиками! — возразил антилец, в то время как любитель анисового ликера, кривя рот, спел куплет своего идола, а потом залпом проглотил содержимое своего стакана.

Сидевший рядом с ними молодой человек улыбался. В стороне от них двое трансвеститов в кожаных юбках ждали у табачного киоска. Патрон обслуживал клиентов в обрамлении сигарет, карточек лото, статуэток Девы Марии. Длинная седая борода усиливала ощущение первобытности. Прихлебывая кофе, он сохранял спокойствие среди этих чокнутых полуночников, но его глаза загорелись от счастья, когда клиент стал расспрашивать его о различных ветвях королевской семьи.

Паскаль Блез, которого не интересовали эти вопросы, повернул ко мне свое симпатичное лицо с едва наметившимися морщинами:

— Привет, Ман, как дела, хорошо?

Он шепнул мне на ухо, что завязал с торговлей гашишем. И намекнул, что если мне немного надо, то… Сейчас он работает на стройке, красит квартиры в пригородах, подрабатывает ди-джеем на вечеринках и вместе со своей подружкой собирается открыть шляпный магазин. А вообще-то он хочет уехать из Франции в Америку, там у его кузена ресторан в Чикаго. Он спросил, знаю ли я этот город.

— Да, я был однажды в Чикаго, во время своего кругосветного путешествия. Представь себе областной центр с населением в восемь миллионов жителей.

— Вы правы. Но не думайте, что там лучше! — скромно сказал молодой человек с американским акцентом. Протянув кружку пива, чтобы с нами чокнуться, он с улыбкой добавил: — Вот я, к примеру, приехал из Нью-Йорка. Я три месяца во Франции, и мне очень жаль, что французы все время подражают американцам, думая, что это оригинально.

— Это Америка бедных, — вздохнул Паскаль.

Оказалось он считает эту страну провинциальной, зациклившейся на своих воспоминаниях и боящейся новых веяний. Ему хочется самому посмотреть, что там происходит, вместо того чтобы ждать, когда это дойдет до тебя через третьи руки.

Я задумался, имеют ли до сих пор значение эти различия — в мире все так быстро меняется. Когда мне было пятнадцать лет, я гулял по гаврскому пляжу, насвистывая мелодии Джима Моррисона. Я представлял себе бесконечные бульвары Лос-Анджелеса, задымленные перекрестки Нью-Йорка. Помню осень на Манхеттене во время моей первой поездки. Я прибыл в страну кино, будучи на пороге жизни, полной приключений. А через двадцать лет я занимаюсь профессиональной деятельностью, близкой к абсурду, как любой житель Нью-Йорка моего возраста. И здесь и там механическая жизнь современного человека кажется невыносимой. И здесь и там, прежде чем умереть, все хотели бы ощутить новизну и радость открытия.

Пока я так думал, во Двор Чудес вошел новый посетитель. В непромокаемом плаще и с саквояжем. Он раздраженно заметил, что повсюду искал отель. Завязав с нами разговор, он сообщил, что приехал из Франкфурта, но через некоторое время уже говорил, что прибыл из Брюсселя. Скорее всего, его выгнала из дома жена. Но мне понравилось, с каким достоинством он выдавал себя за заблудившегося путешественника; вскоре он ушел с багажом в руках, проклиная отели.

Мы решили пойти ко мне, чтобы выпить напоследок. Я предложил американцу присоединиться к нам, и мы, пошатываясь, втроем вышли на улицу. Дэвид пришел в восторг, узнав, что ди-джея зовут Паскаль Блез:

— Это невероятно! В Соединенных Штатах ди-джей никогда не взял бы имя философа. Французы действительно странные!

Паскаль ответил ему, что на самом деле у него антильское имя. Войдя в дом, мы еле втиснулись в крохотный лифт. Раздвижная дверь закрылась. Кабина медленно стала подниматься. Внезапно в записи прозвучал голос робота:

«Ускоренный ход».

Я узнал компьютерный голос, который смутил меня сегодня утром. Вышедшая из строя электроника в произвольном порядке перечисляла свои команды, вызывая наше беспокойство:

«Блокировка систем».

Паскаль Блез с тревогой посмотрел на меня. Мы продолжали подниматься. Мой друг страдал клаустрофобией и плохо переносил эту ситуацию. А я удивлялся, почему лифт продолжает подниматься, хотя я нажал кнопку третьего этажа. Но когда-нибудь он должен остановиться. При этой скорости подъема мы должны были уже оказаться на крыше дома… Но я воспринимаю эту поломку, как и все, что случается со мной сегодня, как счастливый знак. Американец улыбается; он немного напоминает меня в этом возрасте. Паскаль тоже успокоился, и в этот момент лифт затормозил. Он остановился медленнее, чем обычно, и объявил:

«Проверка закончена».

После чего дверь открылась, и мы увидели перед собой крыши Парижа, освещенные звездной пылью.

Лифт поднялся на самый верхний этаж. Я и не знал о существовании двери, ведущей на асфальтированную террасу, возвышавшуюся над кварталом с его трубами и водостоками. Вдалеке в ночи светится Эйфелева башня. Мне хочется подышать воздухом, мои гости выходят вместе со мной в ночь. Американец, кажется, наверху блаженства:

— Вот тот город, который я люблю!

Вдали слышится гул машин. Кошка прыгает на соседнюю крышу. С сегодняшнего дня моя жизнь течет как в сказке, со своим сюжетом и волшебством. Может быть, так и надо было жить, скользя от одной ситуации к другой в соответствии с загадочной чередой обстоятельств. Стоя на крыше в самом сердце Парижа, я вижу золотую нить Сены, скользящей на запад меж домов. И вспоминаю бассейн Гавра в двухстах километрах отсюда.

— А там Америка, — тихо пробормотал ди-джей Паскаль.

После чего сел и принялся набивать косяк.

Дэвид с увлечением говорит о 1900-х годах. Подобная ностальгия у француза насторожила бы меня. Некоторые юные обыватели, притворяясь, что ненавидят свою эпоху, выдают себя за маркизов. Они говорят на вычурном языке и вдохновляются лучшим прошлым. Но несбыточная мечта во взгляде этого грезящего иностранца, путешествующего по Франции, куда более уместна. Мне, пребывающему в радостном настроении в течение всего дня, хочется показать ему другие уголки этой страны, которой он бредит. У меня возникла идея:

— Хочешь поехать со мной завтра к одной пожилой француженке? Тебе понравится. Она живет на берегу моря, на вилле, полной книг и картин.

Дэвид улыбнулся:

— Правда? И на книгах пыль?

— Да, пыли полно. Если тебе это интересно, приходи в одиннадцать на вокзал Сен-Лазар к поезду на Дьепп. Встретимся на платформе.

В одиннадцать часов, как мы договорились, я стою в начале платформы, понимая, что принятые ночью решения осуществляются нечасто: поэтому — среди бела дня — у меня мало шансов увидеть этого американца, с которым я спьяну познакомился в два часа ночи. Разумеется, он не пришел, и я сажусь в вагон, радуясь, что избавился от его компании. Все кажется мне легким: я взял с собой работу, которую не успел вовремя сделать (следующий номер «Такси Стар»), но такая перспектива меня совершенно не угнетает. Сев, я сразу же включаю свой ноутбук и начинаю писать редакционную статью, посвященную проблемам парковки.

Из-под моих пальцев слова слетают на клавиатуру, как пассажи у пианиста-виртуоза: «Когда наконец префектура полиции начнет считаться с красными линиями?» Клавиатура отзывается пулеметной очередью: «Здесь интересы шоферов такси совпадают с интересами всех автомобилистов. И те и другие выиграют от внимания регулировщиков…» В упоении я вполголоса импровизирую фразы. Мой мотор разогрелся, и идеи бьют ключом. Закончив первую полосу, я перехожу ко второй — тонкое различие между ответственностью государства и парижского муниципалитета, — не замечая, что кто-то сел на соседнее сиденье с другой стороны от прохода.

Мои пальцы бегают по клавиатуре, и я испытываю настоящее ликование. При такой интенсивной отдаче мой талант наконец вырвется из узкого круга профессиональной прессы. В этом преимущество работы в «Такси Стар»: на такси ездят руководящие кадры. Когда-нибудь моя редакционная статья попадет на глаза специалисту по набору высококвалифицированных кадров. Я выпускаю залп: «Не подсчет ли результатов голосования правительством объясняет некоторое ослабление контроля за движением в Париже, ведь мэр принадлежит к другому политическому лагерю?!» Моя полемическая смелость вызывает у меня улыбку. Я поворачиваю голову, надеясь увидеть, что остальные пассажиры разделяют мое удовлетворение. Но вижу лишь ошеломленное лицо молодого американца, с которым познакомился вчера вечером. В светлом костюме, с соломенной шляпой на коленях, он, посмотрев на меня как на сумасшедшего, произносит:

— Извините, я не хотел вам мешать.

— Что ты, напротив. Я искал тебя!

— Я сел в поезд в последний момент. Но не обращайте на меня внимания, продолжайте работать.

Я ценю его деликатность, но опасаюсь, что столь редкое вдохновение пройдет. Надо ловить момент. Поблагодарив Дэвида, что он позволил мне закончить эту «важную» статью, я лихорадочно поворачиваюсь к клавиатуре компьютера, чтобы сформулировать вопрос в философском смысле: «Как связать воедино неотложные потребности каждого и усилия города ради всеобщего блага?»

Читка и корректура занимают у меня еще полчаса. Когда я оглянулся, чтобы продолжить разговор, то обнаружил, что американец заснул, На подъезде к Дьеппу я стал его трясти. Он поднял взлохмаченную голову и вяло произнес:

— Простите…

— Перестань обращаться ко мне на «вы» и все время извиняться. Я познакомлю тебя с Соланж, она моя лучшая подруга — хотя на тридцать лет старше меня. Это очень образованная женщина. Когда я учился, я все время скрывался у нее.

Разглагольствуя, я в сопровождении своего чудаковатого спутника в походном костюме вхожу в здание вокзала. Над фуражками и шиньонами виднеется морщинистое лицо Соланж, ее тело напоминает высокое сухое дерево. Я подаю ей знак, Дэвид собирается поцеловать руку Соланж, полагая, что так надо обращаться со светскими женщинами. Но она вскидывает руки с восклицанием:

— Погода прекрасная, вы правильно сделали, что приехали!

Американец, не ожидавший ее жеста, так и остается стоять, согнувшись пополам. Соланж удивляется:

— Странный у вас друг.

Затем Дэвиду:

— Выпрямитесь, дружище! И в машину…

Маленький автомобиль едет вдоль портовой гавани Дьеппа, где покачиваются мачты яхт. Мы поднимаемся на плоскогорье со стороны Варанжвиля. День теплый, предвещающий начало лета. Через открытые окна машины доносится запах цветов. В просвете между двух скал светится томное, подернутое дымкой синее море. Соланж обращается к Дэвиду:

— Похоже, вас это интересует. Я все вам расскажу. Только не перебивайте меня. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году мой прадед построил эту виллу, куда приглашал художников и музыкантов. Он сделал состояние в промышленности и надеялся прослыть меценатом.

Дэвид внимательно слушает. Какая-то машина идет справа на обгон. Соланж в ярости поворачивается к лихачу, грубо показывая ему средний палец, и прибавляет газ. Дэвид не верит своим глазам.

— Так вот, молодой человек, в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году…

Я познакомился с ней, когда мне было семнадцать лет. Мои дед с бабкой отдыхали летом на соседней вилле. Они познакомили меня с Соланж во время одного приема, и мне сразу же понравилась в ней смесь утонченности и грубости, не имевшая ничего общего с чопорными манерами гаврской буржуазии. Соланж была очень начитанной, но ругалась как извозчик. Когда я переехал в Париж, она часто приглашала меня на выходные в свое нормандское поместье. Она меня ободряла, верила в мой талант. Мы беседовали в ее салоне, выходящем на море, как в убежище, освобождающем от всех страхов и тревог.

Машина въезжает в парк. За цветущей лужайкой возвышается вилла с фахверковыми стенами, окруженная приморскими соснами. Дом уступами переходит во флигели, небольшие пристройки, покрытые шифером и увитые плющом. Терраса возвышается над лесом, спускающимся к пляжу.

Соланж прекрасно играет свою роль. Она заводит Дэвида в темный вестибюль, украшенный фресками с изображением курорта в конце XIX века. Потом мы выходим на веранду, на высоте ста метров нависающую над морем: всюду, насколько хватает глаз, перед нами светло-голубой Ла-Манш, тихий и теплый, как южное море. Слева склон меловой скалы ведет на плоскогорье. В зарослях кустарника виднеется разрушенный дом. Дэвид воскликнул:

— Это невероятно! Можно подумать, что это вид с картины Моне… с хижиной таможенника на утесе.

Соланж смотрит на него, нахмурив брови:

— Разумеется, дурачок! Говорю же вам, что он писал свои картины в этом доме. Я покажу вам его письма, если вы будете вести себя благоразумно.

Дэвид совершенно одурманен. Мы садимся за стол, и хозяйка продолжает рассказывать. Чувствуется запах гари. Соланж чувствует его последней, внезапно она замолкает, вздохнув, с упреком говорит:

— Не надо меня отвлекать, когда я готовлю!

Словно фурия, она исчезает и спустя несколько минут возвращается, держа в руках обуглившееся блюдо:

— Какая подлость! — огорченно восклицает она.

Американец слегка расслабляется. Внезапно на него нападает смех, и Соланж, пристально посмотрев на него, спрашивает:

— Что на вас нашло? Я рассказываю вам об очень серьезных вещах.

После обеда мы пьем кофе у заброшенного теннисного корта. Чуть сгорбленная-пожилая дама, скрестив руки за спиной, увлекает своего нового протеже по дорожке, усыпанной гравием.

— А теперь вы расскажите мне свою историю… — требует она.

В глубине сада показался силуэт. К нам идет домработница с корзиной. Забыв о Дэвиде, Соланж бросается к ней, обнимает за плечи, они шепчутся:

— Знаете, что произошло вчера вечером? Этот дурак торговец заявился к несчастной мадам Дюжарден, вымогая у нее мебель. Та в полной панике позвонила мне. Я велела ей предупредить меня, если он еще раз туда сунется!

Она возвращается уже в ином настроении. И поскольку мы вросли в посыпанную гравием дорожку, она с тревогой восклицает:

— Пойдемте скорее, а то кофе убежит! Послеобеденное время мы проводим около теннисного корта. Обрывок сетки валяется среди луговых цветов. Мы дремлем, сидя на стульях в саду под яблонями. Дэвид рассказывает Соланж о своих жизненных успехах. Он говорит о своем отце, студенте-французе. Это напоминает мне мою поездку в Нью-Йорк, но мне не хочется поддерживать разговор. Жарко, и я зеваю, убаюканный ароматом сада. Приближается время отправления поезда, и Соланж спрашивает:

— Вы останетесь ночевать?

Дэвиду надо возвращаться. Завтра утром у него встреча в Париже по поводу телефильма, в котором ему предложили предстать в роли американского Кандида, открывающего для себя современную Францию; он хочет заработать немного денег. Соланж приглашает его приехать летом. Он почтительно благодарит ее. Она добавляет:

— И не манерничайте, расслабьтесь, малыш!

Мне же отдых на природе пойдет на пользу. Пока я дремлю, моя старая подруга везет Дэвида на вокзал в Дьепп. Машина шуршит по гравию. Через четверть часа, почувствовав приятную вечернюю свежесть, я решаю пойти прогуляться по берегу моря.

Я часто гулял по этому обрыву вдоль берега моря. Тропинка вьется среди травы, нависая над морской гладью с ее изменчивым цветом: зеленые катящиеся волны во время шторма, маленькие белые барашки при морском бризе, небо и море одного и того же серо-стального цвета или нежно-голубая вата, как сегодня. В самом низу видны следы нескольких лодок, которые направились в море, чтобы поднять верши. Дорога местами становится опасной, потому что меловой край тропинки грозит вот-вот обрушиться. В недоступных горных карнизах гнездятся чайки, высокомерно глядящие из гнезд. Ста метрами ниже тянется большая каменистая плита, которую видно при отливе.

Воскреснув на солнце, выздоровев от всех недугов, я иду по цветам над спокойным морем. Несколько птиц парят около меня. «Такси Стар» теряет всякое значение, и мне кажется, что я парю в бесконечном пространстве. Мое тело на вершине утеса, слившегося с небом и морем, кажется мне более реальным, чем то, парижское, с его малопонятными переживаниями. Линия крутого обрывистого берега уходит вдаль, и к белизне мела примешиваются красные и землистые тона. Пасущиеся на плоскогорье нормандские коровы все те же — коричневые с белыми пятнами. Коренные жители рыжеволосые и с белой кожей как будто все сделаны из одного теста.

Ближе к обрыву дорожка становится уже. Пастбища окружены мощными ограждениями, чтобы коровы не упали в пропасть. Я иду по узкой полоске земли между проволочным заграждением и пропастью. Вдали послышался выстрел из карабина. Я наслаждаюсь пейзажем, левым глазом следя за тем, куда я ступаю по краю обрыва, правым глядя на коров; мое тело созвучно природе. Мне хорошо.

Но через несколько секунд сказка оборачивается кошмаром. Сначала доносится лай. Я оглядываюсь и вижу, как из чащи на луг выскакивает овчарка и бросается ко мне. Я не знаю, приветствует она меня или собирается потрепать как сторожевой пес. Я надеялся, что ее окликнет гуляющий с ней хозяин, но собака на лугу одна. Подбежав к изгороди, она злобно смотрит на меня, будто собирается напасть. Вдали снова раздается выстрел, и собака просовывает в изгородь свою злобную пасть и лает громче, обнажив клыки. Она пытается схватить меня за ногу, и я оборачиваюсь. Прямо рядом со мной ограда нависает над морем.

Узкая тропинка идет прямо по рушащемуся краю обрыва. Раз на меня напала злая собака, главное — не показывать ей, что я боюсь. Если я побегу, она на меня бросится, и мы вместе упадем и скатимся в пропасть. Надо постараться потихоньку от нее уйти. Через триста метров тропинка станет шире и выйдет к деревне.

Снова раздается выстрел. Овчарка с удвоенной злобой пытается просунуть пасть под оградой. Она хватает меня за икру и рвет брюки. Мой взгляд теряется в пиках скал. Вот она, смерть, совсем рядом, кошмар среди бела дня. Обезумев, я пытаюсь понять, что происходит. Похоже, от выстрелов собака совсем взбесилась, как параноик, она считает, что это я виновен в боли, которая пронзает ей голову. Я должен объяснить ей, что я не враг, и спокойно идти, не реагируя на ее атаки, и даже тихо разговаривать с ней. Несколько слов вырываются из моего онемевшего горла:

— Успокойся, не бойся. Я не хочу тебе зла.

Продолжая идти не останавливаясь, я повторяю эти слова, чтобы самому успокоиться. Огромный возбужденный пес следует за мной вдоль ограды. Наконец ему удается пролезть под оградой и догнать меня на тропинке, ведущей вдоль пропасти. Он лает и пытается схватить меня за икры, а я тихо говорю ему:

— Не бойся, я твой друг.

Каждая секунда кажется вечностью. Коровы на пастбище безразлично смотрят на нас. Вдали снова раздается выстрел. И будто реагируя на него, пес хватает меня за ногу и кусает во второй раз.

Внизу между горными карнизами и свисающими комьями земли виднеется море. Сейчас пес прыгнет и вцепится мне в руку. Мы упадем на траву — прокатимся по откосу несколько метров и с грохотом свалимся на острые камни штранда. И никто ничего не узнает об этом кошмаре. Подумают, что я сорвался по неосторожности. Смерть за спиной проверяет меня на вшивость: ей известно, что рано или поздно я свалюсь в эту пропасть. А пока что мой единственный шанс — продолжать идти и разговаривать с псом. Он немного успокаивается. Вдали виднеется поле.

Тропинка разветвилась, и я отошел наконец от края пропасти. Пес идет за мной. Моя нога кровоточит. Пасть у моих ног злобно лает и жаждет драки. На лугу до самого горизонта никого нет. Новый выстрел разрывает тишину, и я чувствую приближение катастрофы. Но, вместо того чтобы броситься на меня, пес от боли испускает вой и внезапно поворачивает обратно. Он снова протискивается под оградой и бросается к лугу, откуда появился. Обезумев, я продолжаю идти не останавливаясь. Овчарка, пробежав между расступившимися коровами, скрывается в зарослях. Я ничего не понимаю. Мне страшно. Я смотрю на свою окровавленную ногу со следами клыков и на свои брюки, превращенные в лохмотья. Что произошло?

Мое сердце сильно бьется. В поисках человеческого присутствия я замечаю около пруда среди свекольного поля джип 4x4. Мне необходимо с кем-нибудь поговорить, объяснить, что со мной случилось, найти эту бешеную собаку и ее неразумного хозяина. Я, хромая, подбегаю к машине и вижу несколько человек, сидящих на деревянных ящиках перед входом в уцелевший от Атлантической стены заросший бетонный дот, оборудованный под укрытие для охоты на уток. В пруду плавают пластмассовые утки то в одну, то в другую сторону, в зависимости от ветра. Один из мужчин в военной фуражке цвета хаки размахивает ружьем. Приставив ружье к плечу, он целится и стреляет. Его пуля разнесла одну из приманок. Охотники хохочут. Я, запыхавшись, подхожу к ним, но три типа в брезентовой камуфляжной форме не обращают на меня никакого внимания. Или же делают вид, что не замечают меня. Тот, что стрелял, худощавый, двое других покрепче. Я воскликнул:

— Со мной случилась ужасная вещь!..

Они медленно поворачивают ко мне свои рожи. Самый высокий в черных очках. Стрелявший совершенно пьян, как после воскресного обеда. Одутловатые щеки с фиолетовым отливом отвисли. Он смотрит на меня остекленевшими глазами.

— На меня на обрыве напал бешеный пес. Надо предупредить жандармов!

Мужчины не отвечают. Черные очки наклоняются, рассматривая мои порванные штаны. Стрелявший еле сдерживается от смеха, в то время как третий, молодой и наполовину облысевший, притворяется обеспокоенным. Я показываю им на тропинку вдалеке:

— Вон там, на краю обрыва. Вы не слышали, как лаяла собака? Ваши выстрелы возбудили ее. Она бросилась на меня. Посмотрите на мою ногу.

Они переглядываются, после чего худощавый бормочет:

— Мы ничего не видели.

У молодого на шее бинокль. Мне вдруг показалось, что они развлекались и специально дразнили собаку, надеясь, что я упаду. Похоже, мне лучше уйти. Ни слова больше не говоря, я отправляюсь домой, волоча ногу.

На лугу, на окраине деревни, несколько семей запускают бумажного змея. Присутствие родителей с детьми успокаивает меня. Подволакивая ногу, в разорванных в клочья штанах, я подхожу к отцу с мальчиком, увлеченным змеем.

— Будьте осторожны, здесь бродит бешеная собака. Она на меня напала! — говорю я.

Молодой отец бессмысленно уставился на меня. Он принимает меня за сумасшедшего. Ни слова не говоря, он поворачивается к сыну, больше интересуясь летными характеристиками змея, который, войдя в штопор, рухнул недалеко от меня.

Наверное, у меня безумный вид. Я снова двинулся к дому Соланж, которая еще не вернулась. Домработница уже ушла. Я один, звоню в жандармерию: эта собака опасна, она может кого-нибудь загрызть. Дежурный все записал. Но, кажется, он тоже меня не понял. Я настаиваю:

— На краю обрыва! Немецкая овчарка!

Раздраженный, я направляюсь в ванную, чтобы промыть свою рану. Я жду Соланж, хочу с ней поговорить, рассказать о своем злоключении. В семь часов звонит телефон. Я бросаюсь к нему. Снова жандармерия. Дежурный спрашивает, здесь ли живет Соланж.

— Да, я ее знакомый. Это я только что вам звонил.

Мужчина, сдерживая эмоции, произносит:

— Ваша знакомая попала в серьезную аварию при въезде в поселок. «Скорая» отвезла ее в местную больницу.

Я стою как идиот. Все смешалось у меня в голове: разбившаяся машина, «скорая», несущаяся к больнице, бешеная собака, охотники-садисты… Но сообщение не похоже на продолжение кошмарного бреда, несчастный случай с Соланж заставляет меня действовать. Выйдя из прострации, я звоню в справочную, чтобы узнать номер телефона ее дочери. Та говорит, что приедет из Парижа последним поездом; затем я вызываю такси, чтобы ехать в больницу Дьеппа.

Жандарм сказал, что авария серьезная. Значит, она в коме. Моя нога болит, но я больше не обращаю на это внимания. Шофер меня расспрашивает, но я отвечаю ему уклончиво. Собака бредет вдоль шоссе. Я вздрагиваю, подумав, что она сейчас бросится на ветровое стекло, но это голодная дворняга, которая грустно посмотрела на нас. Июньское солнце по-прежнему сияет над морем, когда я вхожу в службу неотложной помощи, где пахнет дезинфекцией. Моя знакомая в операционной. Ее нельзя видеть. Я еду на вокзал встречать ее дочь, потом мы вместе отправляемся в больницу, а затем возвращаемся на виллу. Полночи я ворочаюсь в постели, прислушиваясь к отдаленному лаю. Мне мерещится эта собака с оскаленной пастью. Мне следовало поехать вместе с Соланж, а не гулять по обрыву.

На следующее утро мы навещаем; она, чуть живая, лежит в постели, тяжело дыша. Из носа и изо рта у нее торчат трубки. Ее приоткрытая грудь с трудом вздымается и опускается. Ее дочь в стерильном халате берет ее за руку и нежно говорит с ней. Я робко выдавливаю из себя несколько слов, чтобы успокоить свою старую подругу и сказать, что мы ждем ее выздоровления. Врач выглядит смущенным. По возвращении домой мы узнаем, что все кончено.

Внезапно, как при оборванной беседе, я понимаю, что мы уже никогда не сможем поговорить, что ее больше нет рядом со мной. Вчера мы были вместе, а сегодня нас разделяет даль; я плачу.

Накануне похорон я не в силах заснуть, спускаюсь в парк. Полночь. Глядя на этот ночной дом и вспоминая себя в семнадцать, двадцать пять, тридцать лет рядом с Соланж, я опять рыдаю. Мне хочется поговорить с ней, но она все больше отдаляется от меня.

Утром на следующий день похоронный кортеж двигается от церкви в сторону кладбища. Люди обнимают друг друга, некоторые улыбаются. Обычные привычки пересиливают. Пока священник отпевает ее над могилой, я смотрю на голубые поля льна, колышущиеся под теплым ветерком. За ними виднеется обрывистый берег из мела и краснозема, луг, рядом с которым я вчера гулял, роща, откуда выскочила собака в тот момент, когда грузовик расплющил машину Соланж, и море, что молча смотрит на нас.

Париж опустел. Солнце раскалило пустынные улицы; туристы толпятся около памятников. Дэвид много раз звонил своему новому другу журналисту, но попадал на автоответчик. Он вернулся на площадь Сен-Жермен-де-Пре, где Тутанхамон попросил его не встречаться больше с Офелией, у которой начинается кризис после каждой встречи со своим «американским поклонником». Офелия нашла работу в «Богеме», в туристическом ресторане на Монмартре, где она до конца лета будет петь романсы.

Дэвид читает книги, сидя на террасах кафе. Он гуляет по городу, бродит по музеям. Вчера вечером он был в мюзик-холле. На афише стояло «Ревю на французский лад», но голые танцовщицы напоминали красоток из Лас-Вегаса. Они пели по-английски куплеты диско, сопровождавшиеся видеокадрами из жизни динозавров.

Вечером он бродит в районе Сите. Вдоль набережной, на нескольких колесных пароходах с Миссисипи идут спектакли о Париже. Уйдя от берега, Дэвид поднимается по лестнице к собору Парижской Богоматери. Полночь, но у собора толпа народа. Около готической паперти виднеется огромная металлическая эстрада, освещенная прожекторами. Пройдя еще несколько метров, Дэвид выходит к паперти, черной от толпы. Сидя на земле или на корточках у подножия двух колоколен, тысячи молодых людей смотрят на подиум, откуда льется песня, скандируемая гитарами и клавишными инструментами с усилителями:

На сцене вереница священников в белых стихарях поет куплеты на всех языках: на французском, английском, испанском, немецком, китайском. В толпе горят миллионы глаз, и молодежь всех стран подхватывала куплет: заирские бой-скауты, девушки из Вьетнама, одетые монашками, и просто молодежь — чистенькие обыватели, студенты, футболисты. На некоторых крестики, на других футболки с надписью «Че Гевара». Они размахивают свечами, горящими в ночи перед Нотр-Дам. Иногда пламя дрожит от ветра, но молодежь руками прикрывает тысячи свечей. В конце куплета женщина в длинном сиреневом платье подходит к микрофону, разносится ее голос:

Она говорит звучным роковым голосом опытного лидера. Дэвид движется в толпе, а ее голос вопрошает, обращаясь к тысячам молодых христиан:

От ее слов дрожит стена, на которой подвешены акустические колонки, стена, возведенная около собора, как во время фестивалей поп-музыки. После чего хор вновь начинает свою молитву новой эпохи. Возвращается неизменный припев с умопомрачительной фразой:

Дэвид усаживается на пристенок, чтобы лучше видеть паломников. Разбросанные по стратегическим точкам полицейские в зеленых футболках (молодые христиане обоего пола), стоят небольшими группами около машин Красного Креста, готовые прийти на помощь, если кому-то станет плохо. Они исполняют свой долг по оказанию первой помощи и поют, направляя движение толпы в нужную сторону. Но им не стоило беспокоиться, поскольку собравшиеся настроены миролюбиво, все как один молятся. Сзади на футболках службы общественной безопасности крупными буквами написано:

И ниже, помельче:

На сцену поднимается священник в белом стихаре. На него направлено пятьдесят прожекторов. Он, как стюардесса, объясняющая правила безопасности, машет руками, чтобы скандировали припев. В глубине эстрады, под средневековыми скульптурами портала, епископы в митрах напоминают трибунал инквизиции. Толпа, накачанная наркотиками, как на фестивале хиппи, ревностно подхватывает:

Дэвид переходит на другую сторону паперти. Парни с мотоциклами, стоя под деревом, молятся вместе со всеми. Высокий блондин курит сигарету и поет. На белой майке с надписью, рекламирующей презервативы, висит деревянный крест. Рядом стоит брюнет с длинными волосами; из-под его куртки виднеется воротничок служителя культа. Видимо, это семинарист. Прислонившись к своей «ямахе», он наклоняется к третьему парню и что-то шепчет ему на ухо, нежно держа его за руку.

Толпа все поет. Отставив ногу, священник, как какой-нибудь фанат, отбивает ритм. Толпа раскачивается налево, затем направо. Несколько спокойных скинхедов поют вместе со всеми. В наступившей тишине снова раздается голос лидерши, она зачитывает несколько страниц о призвании свыше:

Блондин с сигаретой, улыбнувшись, говорит спутникам:

— Это из Святой Терезы.

Толпа, прочесываемая лучами прожекторов, подхватывает куплет. Затем по сигналу священника собравшиеся молодые люди одновременно встают, чтобы вдвое громче повторить куплет. Мать баюкает на руках четырехлетнего ребенка. Последователь хиппи с повязкой на голове экзальтированно распевает, размахивая бутылкой кока-колы. Осветители подсвечивают Нотр-Дам розовым, зеленым и голубым светом. Речитатив становится громче. Воодушевленный таким рвением, священник говорит о Деве Марии, после чего сообщает:

— Святой крест года сейчас будет передан будущему центру международных конгрессов, на набережную Бранли.

Дан сигнал к отправлению. Двенадцать молодых священников, спустившись со сцены по лестнице, входят в толпу, потрясая огромным деревянным крестом. Они сияют. Мир больше не существует. Париж больше не существует. Священники, миряне, молодежь пребывают в стране любви, в стране Святой Терезы, в стране умопомрачительной музыки и крупных магазинов «Ошан». Кортеж трогается, священник подходит к микрофону, чтобы жреческим, немного высокомерным голосом уточнить:

— Тем, кто не принимает участия в процессии, предлагается сесть на метро и вернуться домой. RER[13] и метро работают до часа ночи.

Лучи света сопровождают движение креста, который колышется над движущейся толпой, поющей последний куплет, подхваченный вслед за священниками:

Французы в шортах поют «Магнификат». Мексиканские монахини собирают складные стулья и поют «Магнификат». Хрупкий студент из службы охраны общественного порядка пытается руководить движением и одновременно поет «Магнификат», но никто не выполняет его инструкций. Священник-организатор возвращается к микрофону, чтобы деловым тоном добавить:

— Уточняю: RER заканчивает работу в полночь, а метро в час ночи. Если кто-то из вас потеряется, вы можете встретиться около статуи Карла Великого.

Дэвид решил отдаться течению. Толпа хлынула на мост к левому берегу. Опираясь на свой мотоцикл, семинарист в кожаной куртке продолжал держать за руку своего друга. Но высокий блондин шел за паломниками, рядом с Дэвидом и группой улыбающихся филиппинских монахинь. Задрав вверх безбородое лицо, он пел «Магнификат» и улыбался, глядя на американца. Дэвид тоже улыбнулся ему, и блондин схватил его за руку и потащил в гущу народа. Он был счастлив. Во все горло пропев стихи из Библии, он сильно сжал пальцы своего товарища и, дружелюбно посмотрев на него, провозгласил:

— Жизнь прекрасна, Иисус хранит нас!

Они шли вместе со всеми следом за крестом священного года в сторону Дворца конгрессов. Дэвид, обычно стыдившийся физических контактов, не испытывал никакого стеснения, держа его за руку. Он проворно шел за своим новым товарищем, крестом и короткой стрижкой напоминавшим молодого христианина пятидесятых годов. Они оказались зажатыми среди скаутов и католиков, а потом толпа вынесла их на бульвар Сен-Жермен. Дэвид не знал этих литургических мотивов, но верил в красоту вековых обрядов. Поскольку француз продолжал петь, настойчиво глядя на него, он тоже запел, слегка фальшивя:

— Магнификат, Магнификат.

Но тут же осекся, боясь показаться смешным.

Но француз еще сильнее сжал его руку:

— Ну же, не бойся!

Они по-братски держались за руки под покровительственным взглядом китайского монаха в бифокальных очках. Продолжая двигаться в самой гуще толпы, они на ходу назвали свои имена:

— Меня зовут Арно. Мне двадцать лет, и я решил служить Господу. Я собираюсь поступить в семинарию. А ты?

— Я американец, приехал в Париж на несколько месяцев. Вообще-то меня скорее интересует французское искусство.

— Знаешь, Церковь делает много заказов художникам и скульпторам. Искусство — это другой способ вознестись к Господу.

Пока Арно произносил эти слова, его волосатые ноги, торчавшие из белых шорт, шли по тротуару за крестом священного года. Около станций метро толпа редела, но сотни паломников и монахов продолжали путь до палаточного лагеря, устроенного городскими властями на месте будущего центра конгрессов в связи с проведением Дней христианской молодежи. Прибившиеся к толпе бомжи стреляли сигареты; курящие христиане услужливо отдавали им свои пачки. Арно спросил Дэвида:

— У тебя есть подружка?

— Нет, нет…

— Может быть, у тебя есть друг?

— Тоже нет…

— Знаешь, меня это не смущает. Несмотря на заявления Папы, французская Церковь далеко продвинулась в этом вопросе.

На улицах Ист-Вилидж Дэвид видел много геев, но они его не интересовали. Но в Арно было что-то экзотическое: смесь старого мира и современная горячность. Дэвид допоздна сидел вместе со всеми в большой палатке, где лежал крест. Ничего не понимая, он слушал, как все молились. Когда священник предлагал тему для размышлений, Арно обнимал за плечи американца и склонял к нему голову, чтобы медитировать вместе с ним. Толстые девушки оборачивались и с завистью смотрели на них. После службы блондин немного смутился. Христиане расходились по палаткам, где были приготовлены спальные мешки. Арно извинился:

— Я должен вернуться в монастырь Сент-Бернадет, где я живу вместе с будущими семинаристами.

Он покраснел. Резко оборвав двухчасовое нежное общение, он протянул Дэвиду руку и сказал:

— Пока!

Американец пожал ему руку, немного огорчившись, что их встреча закончилась. Он уже выходил из палатки, когда услышал:

— Дэвид!

Арно вернулся и порывисто предложил:

— Знаешь, сейчас каникулы! В Париже очень жарко. Если хочешь — на следующей неделе я еду в аббатство, — поедем со мной. Тебе это ничего не будет стоить. Ты увидишь деревни, которые совсем не изменились.

Дэвид записал его номер телефона.

На следующей неделе он сошел с автобуса на дороге департамента Валь-де-Луар. Арно, прибывший на несколько дней раньше, дал ему необходимые инструкции: следовало пройти около километра в сторону деревни до ворот монастыря.

Дэвид, в джинсах, клетчатой рубашке и соломенной шляпе, волочил за собой свой чемодан на колесах. Он шагал по дороге среди холмов, поросших тутовником, и высохших лугов. Вокруг его лица вились мухи. На лугу возвышалась старая разрушенная стена, и путешественнику показалось, что он наконец прибыл к уцелевшим истокам. Такой же пейзаж можно было видеть на картинах эпохи Возрождения. Разглядев среди поля руины готической церкви, под поросшими мхом сводами которой угадывались трансепт и боковые нефы, американец почувствовал блаженство.

В ложбине долины текла река. Дэвид перешел мост, глядя на прозрачную воду с зелеными водорослями. Каменная стена теперь виднелась вдалеке, и Дэвид понял, что удалился от ограды монастыря в сторону садов и домов. Он взобрался на вершину холма, и ему открылось аббатство, а за ним лес. Главное здание в центре напоминало замок, оба крыла которого были покрыты шифером. Дальше виднелись конюшни и склады. Дэвид двинулся вдоль стены и, к своему неудовольствию, вышел на автостоянку. Робкие туристы тихо захлопывали дверцы машин, а проходя на территорию монастыря, открытую для посетителей, понижали голос.

Дэвид вошел в первое здание, магазин сувениров, где пахло воском и ладаном. На прилавках покупателям предлагалось множество религиозных товаров: жития святых, четки, иконы, образки и молитвенники — все это было направлено на удовлетворение спроса духовного рынка, а также потребности монастыря в наличных деньгах. Три ханжи, отобрав дорогие безделушки, гордо расплачивались за них. Обычные туристы ограничивались открытками. Монах в черной рясе с профессиональной сдержанностью забирал кассовую выручку, в то время как два тридцатилетних служителя отвечали на вопросы покупателей, упаковывали покупки, обновляли ассортимент товаров. Поскольку Дэвид неподвижно стоял возле чемодана, один из послушников направился к нему, скользя в своих сандалиях, с услужливостью продавца магазина готовой одежды:

— Могу я вам помочь?

Американец объяснил ему, что приехал на несколько дней к своему другу семинаристу. Послушник покраснел:

— Ах! Ты друг Арно? Добро пожаловать в аббатство. Сейчас я позвоню батюшке, принимающему путников.

Через пять минут невысокий, юркий как мышонок пятидесятилетний монах, с выбритой тонзурой, вошел в комнату и засеменил к Дэвиду. Подняв свой заостренный нос, он представился:

— Отец Мюзар. Очень рад. Пойдемте со мной.

И пустился в обратный путь, Дэвид следовал за ним. В глубине магазина дубовая дверь вела в тщательно ухоженный сад. Дорожки, посыпанные гравием, сходились у фонтана. По обеим сторонам стояли постройки.

Дэвид оценил, что попал в мир, закрытый для туристов. Несколько монахов парами шли к лесу, другие быстро пересекали двор, как будто спеша по неотложным делам. Не было слышно ни гула машин, ни музыки, ни шума — ничего, кроме журчания фонтана. Здесь продолжался ход истории, безразличный к современным политическим и социальным потрясениям. Мысль, что здесь все происходит так же, как в Средние века, заворожила юношу. Вдруг зазвонил мобильный телефон. Отец Мюзар быстро сунул руку в карман своей рясы и, достав аппарат, произнес:

— Отец Мюзар, слушаю… Здравствуйте, отец Троншар, чем могу служить?

Сказав несколько слов, он решил финансовую проблему и, сунув телефон в карман, извинился:

— Мы все время бегаем, слишком много работы. А с телефоном очень удобно связаться с человеком в любом месте аббатства… — И, подняв свой лисий нос, уточнил: — Раньше мы использовали колокола. По количеству ударов каждый монах знал, кого вызывают в приемную. Но эта система устарела!

Отец Мюзар повел нового пансионера в монастырское здание, предназначенное для приема гостей. Они поднялись на третий этаж по каменной резной лестнице. Увидев келью с деревянной кроватью, с окном, выходящим в парк, с рабочим столом, умывальником и унитазом, американец пришел в восторг. Монах слегка замялся:

— Скажите, Дэвид… Вы крещены?

Он признался, что нет. Монах, похоже, обрадовался:

— Никогда не поздно. Я дам вам несколько книг.

Дэвид предпочел бы просмотреть старинные книги в библиотеке, но у отца Мюзара были свои соображения:

— Отец библиотекарь только что приобрел замечательную, очень актуальную для молодежи серию: я дам вам почитать «Крест и кинжал», историю дилера, который встретился с Господом. Мило, не правда ли?

Не смея ему противоречить, Дэвид кивнул. Отец Мюзар побежал за бесценной книжкой, сообщив, где комната Арно:

— Ваш друг в двенадцатой келье.

И исчез.

Дэвид постучал в двенадцатую комнату. По-христиански учтивый голос произнес:

— Войдите!

Он повернул ручку. Арно сидел за столом — с голым торсом, с карандашом в руке, склонившись над грудой книг по теологии. При виде Дэвида его лицо прояснилось. Он встал, подошел к нему и сжал в своих объятиях как любовника. Смутившись от такой интимности, Дэвид присел на край кровати. Он рассказал, как доехал, признался, что его удивили мобильный телефон и книги отца Мюзара. Арно расхохотался. Действительно, священник, принимающий паломников, стремясь понравиться «молодым», следит за современными тенденциями.

— В монастыре можно встретить удивительных людей!

В этот момент монах заглянул в приоткрытую дверь. Он выложил кипу книг для Дэвида, после чего с нервным смешком улизнул.

Через десять минут Арно потащил друга осматривать аббатство. Дэвид оценил древние красоты: строгую трапезную романского стиля с цилиндрическим сводом, тенистые внутренние монастырские галереи, кладбище под деревьями, бельведер, откуда можно было любоваться Луарой. Казалось, что тропинки в лесу вытоптаны поколениями монахов. Но американец испытал сильное разочарование, узнав, что конюшни и курятники пусты. Старый монах садовник, постригавший розы, объяснил, что уже десять лет как аббатство перестало заниматься сельским хозяйством и животноводством, закупая все в соседнем супермаркете. Он вздохнул:

— Похоже, это более рентабельно, с точки зрения руководства.

Дэвид считал, что монастырь не должен действовать вне принципа автаркии, благодаря которому он существовал на протяжении веков, пережив войны и голод. Брат-садовник пожал плечами, но Дэвид стоял на своем:

— Вам ничего не будет стоить производить все самим, ведь у вас нет заработной платы!

— Объясните это дирекции! Дело в том, что, работая в поле, монахи не смогут трудиться в цехах. А цеха приносят больше.

Дэвид не подумал о художественных промыслах. Он представил себе перегонные аппараты, в которых отцы Церкви производят настойки из трав. Можно посмотреть? Монах отрицательно покачал головой и повернулся к кустам. Приятели продолжили прогулку. Арно старался объяснить Дэвиду:

— Он не осмелился тебе сказать, но уже около десяти лет в аббатстве есть передовые цеха по сборке персональных компьютеров… Это очень кропотливая работа, приносящая большой доход. Современное аббатство работает как настоящее предприятие.

Колокол вдали возвестил начало очередной службы. Арно повлек Дэвида в церковь.

Все три дня они подолгу болтали. Гуляя по саду, сидя в комнате у одного или другого, Дэвид и Арно делились мыслями о монастырской жизни, отстаиваемой одним с религиозной, другим с эстетической точки зрения. Сообща они наблюдали за поведением служителей культа, которые все время сновали из сада в цех и из бухгалтерии в церковь. Дэвиду больше нравились пузатые старики, которые, казалось, жили для того, чтобы есть, как монахи у Рабле. У молодых чувствовался мистический невроз. Они теряли голову от запаха ладана, а затем, встретившись на «переменке», пересмеивались, как девушки. Под влиянием Дэвида Арно тоже смеялся от чистого сердца, не проявляя должного уважения к религиозности:

— Знаешь, в церкви тоже любят валять дурака!

Но стоило им очутиться на скамье монастырской церкви, где монахи пели псалмы, как будущий семинарист вновь обретал свой пыл, окунал пальцы в святую воду, протягивал их соседу, преклонял колени, сложив руки и подняв голову к кресту, а затем закрывал глаза и просил отпущения грехов.

Арно родился в семье разорившегося буржуа, который после мая 1968 года встал на сторону рабочего движения. Его родители, левые христиане, склонялись к новым церковным веяниям. В своем пригородном приходе они устраивали рок-службы и поддерживали движение иммигрантов, что вызвало у их сына непредсказуемую реакцию. Он с детства любил традиционную литургию. Огорчив родителей, он отказался от прогрессивных идеалов под влиянием священника ретрограда. В разговорах он яростно отстаивал семью, брак и даже позицию Церкви против абортов. Его братья и сестры видели в этом только провокацию, но его сообщение о поступлении в семинарию стало последним ударом. Расстроившись, они наконец решили, что христианская терпимость должна вынести все, даже будущего священника.

Дэвид не разделял этих консервативных идей, но понимал ностальгию Арно по утраченному миру. Ему только казалось немного странным, что в его друге сочетаются религиозный догматизм и гомосексуальные наклонности.

С первой же встречи Дэвид и Арно испытывали друг к другу взаимное влечение, ограничиваясь уклончивыми жестами. На третий день после обедни они направились в свои кельи в тот час, когда монахам уже запрещено разговаривать. Идя по гравиевым дорожкам парка, они слушали вечерний звон колоколов. Вдруг Арно схватил Дэвида за руку; проглотив слюну, он пылко спросил его, немного смущаясь:

— Дэвид, скажи мне… Ты гей?

Американец, ненавидевший это слово, сделал над собой усилие, чтобы ответить:

— Гей? Конечно же нет… Но мне кажется, что иногда во мне просыпается педик.

Застыв посреди аллеи, Арно воскликнул:

— Не оправдывайся, Дэвид, ведь быть геем — это замечательно! Это проявление свободы, когда ты можешь образовать пару с другим мужчиной. Поверь мне, я долго колебался. Передо мной стоял выбор — жить с другом или посвятить себя Богу.

У американца не было ни малейшего желания «образовывать пару» с кем бы то ни было. Но через несколько минут на лестнице Арно поцеловал его в губы, и Дэвиду это понравилось. Но когда они подошли к своим кельям, Арно нахмурился и холодно произнес:

— Нам лучше остановиться. Спокойной ночи. — И удалился.

Остыв, Дэвид открыл свою дверь с мыслью, что христианская вера очень сложная штука. Он почистил зубы, лег, прочел несколько страниц историческою трактата, который в конце концов выдал ему отец Мюзар, удивленный интересом молодого человека к археологии. Едва он погасил свет, как дверь скрипнула. В лунном свете появился огромный силуэт Арно в трусах с кармашками. Семинарист проскользнул к нему в постель и сказал:

— Прости, Дэвид, я тебя люблю.

Он лихорадочно обнял его и застонал. Скрипнула кровать, Дэвид не сопротивлялся. После сексуального акта они собирались тихо заснуть. Но Арно с криком тут же вскочил с кровати:

— Как глупо, что мы это сделали!

Ища помощи, он рухнул на колени перед висевшим на стене распятием. Он начал бормотать «Отче наш» и «Дева Мария, тебе кланяюсь». После чего, ни слова не говоря, вышел.

Сексуальность никогда не занимала большого места в жизни Дэвида, хотя, нарциссически неосознанно, его больше привлекали мальчики его возраста. Арно ему нравился, но они уже столкнулись с тем, что желание и чувство вины взаимоуничтожают друг друга. На следующее утро они молча завтракали в трапезной. Во время обедни Арно молился с удесятеренным рвением. После причастия он, сияя от радости, обернулся к Дэвиду, будто желая сообщить ему, что Бог им покровительствовал в этой пытке.

Обед под сводами трапезной обычно проходил в тишине. По периметру зала сидели монахи, а в центре, за большим столом, их гости. Стоя на кафедре, священник монотонно читал тексты. Вначале шло послание апостола Павла. Мемуары Черчилля сопровождали основное блюдо, и монахи ждали эти главы, как другие ждут дневной телефильм. Дэвид внимательно слушал, хотя его раздражали настойчивые взгляды молодых послушников, сидевших за столом напротив. Они, краснея, смотрели на него, а затем прыскали со смеху, делая греховные и непристойные жесты.

Несколько раз за ночь ему казалось, что по саду бесшумно снуют какие-то тени. Прижавшись к нему на узкой скрипучей кровати, Арно объяснял:

— Ну, конечно, это ребята, они тоже хотят!

Но после оргазма он тут же падал на колени у распятия и просил отпущения грехов. Дэвида это раздражало. Он попробовал отреагировать:

— Арно, если тебе стыдно, то мне лучше вернуться в Париж.

Терзаясь еще больше, Арно просил двойного прощения у Дэвида и у Бога, пока американец пытался заснуть.

На четвертый день около восьми часов утра Арно как сумасшедший влетел к нему в комнату со словами:

— Дэвид, я всю ночь думал. Ты прав: надо превозмочь этот стыд! Я хочу жить с тобой. Я оставляю семинарию. Господь защит нас: мы поедем венчаться в Голландию.

Спавший американец приоткрыл один глаз и ошеломленно посмотрел на своего товарища. В сознании Арно гомосексуальные влечения и религия были неотделимы. Казалось, вся его жизнь была посвящена одной цели: гармоничной интеграции геев в лоно Церкви. Зевавший Дэвид его плохо понимал, но семинарист был без ума от своего кудрявого мечтателя:

— Собирай вещи, мы уезжаем!

Американец пытался объяснить ему, что он совершенно не нуждается в брачном благословении, что роман, начавшийся у собора Парижской Богоматери, скоро кончится. Потом он вспомнил, что приехал в этот монастырь по приглашению Арно, поэтому если Арно уходит, то надо уходить вместе с ним.

Через два часа молодые монахи из сувенирного магазина, стоя в воротах монастыря, меланхолично махали руками, желая им скорого возвращения. Арно и Дэвид вышли на шоссе, первый в шортах и футболке с надписью «Предохраняйтесь», второй — волоча за собой чемодан на колесах. Они сели в автобус, и Арно продолжал ему пылко нашептывать:

— Я чувствую настоятельную потребность соединиться с тобой! В твоих объятиях я становлюсь ближе к Богу.

— Но, Арно, я путешествую. Рано или поздно я уеду.

— Нет, я поеду за тобой куда угодно. Мы будем мужем и женой, или женой и мужем…

Арно рассмеялся. Дэвид побледнел. В ближайшем городе они сели на поезд до Парижа. Пока американец смотрел на окрестные холмы, француз достал из сумки книгу под названием «Новая христианская святость». Он внимательно читал; его лоб морщился от дум. Он схватил Дэвида за руку и нежно гладил ее.

В Париже идиллия обернулась катастрофой. Сразу по прибытии Арно съехал из своей комнаты в семинарии и с бесчисленными сумками перебрался к Дэвиду в отель «Бонапарт». Чтобы успокоить его, он сказал:

— Я поживу у тебя несколько дней, а потом мы найдем жилье.

В ванной комнате он повесил изображение святого Себастьяна. В углу комнаты он поставил распятие и положил на бархатную подушечку Библию, предупредив:

— Это моя маленькая часовня. Мне необходимо молиться несколько раз в день.

Закончив эти приготовления, он кинулся к Дэвиду, опрокинул его на кровать и набросился с поцелуями.

Возбудившись, Дэвид отдался ему. Но обстановка последующих дней стала более тягостной. По утрам Арно ходил к обедне в часовню XVI округа. Он обращался к Богу, веря, что его любовь к мальчикам сближает его с любовью Христа. Потом он объяснял своему исповеднику, почему ушел из семинарии. После обеда он встречался с группой студентов, готовивших манифест «Христианская Франция», призванный реабилитировать некоторые ценности, которые господствующая идеология считала вредными. Девушки в матросках, ратовавшие за возрождение семьи, долго спорили с Арно, который настаивал на включении параграфа о геях-христианах.

К шести часам вечера, покончив с общественными делами, он забегал в отель, чтобы переодеться и провести часок в баре в квартале Марэ. Приняв душ, он надевал свои драные джинсы и майку, поверх которой всегда висел деревянный крест. Дэвид, вернувшийся из кино, радовался встрече с этим высоким румянощеким блондином. Но Арно порой обнимал его на улице; американец плохо переносил подобный эксгибиционизм, и их прогулки часто заканчивались ссорой. Особенно когда бывший семинарист в завершение вечера тащил своего друга в злачные места, где он испытывал особое возбуждение. Арно обожал смотреть, как мужчины трахаются в темноте: эта смесь стыда и его преодоления в кабаре, по его словам, приближала его к вечности.

Дэвид, находивший мерзкими эти заведения, оставался в баре, в то время как Арно спускался по лестнице. Неужели ради такого убожества стоило пересекать Атлантику? — спрашивал себя путешественник. Он наблюдал, как любители любовных приключений взглядом выбирали или отшивали друг друга. Возможно, настоящее распутство с весельем и с шампанским, как в некоторых романах XVIII века, доставило бы ему удовольствие. Но здесь соискатели разврата выходили из подвала еще более неудовлетворенными. Только Арно, поднявшись наверх, сиял:

— Зад имеет форму евхаристии! Это жертвоприношение, которое приближает нас к Богу!

На следующее утро он шел исповедоваться. Безумство греха и его отпущение расстраивали его рассудок, это утомляло Дэвида, которому не было дела до этих тревожных противоречий.

Однажды вечером, когда Дэвид сидел один в номере, погрузившись в роман Ж. К. Гюисманса, Арно театрально ворвался к нему:

— Дорогой, это невероятно! Пошли скорее. По-моему, я встретил твоего отца!

Американец оцепенел. На днях он, между прочим, рассказал Арно свою историю о французе, бывшем проездом в Нью-Йорке, о том, что тот переспал с его матерью, а потом исчез. Дэвид, с детства привыкший к неизвестности, думал, что никогда не увидит своего отца. Но в отличие от Дэвида, все его друзья жаждали его отыскать. Сначала Офелия, теперь Арно. Заявление последнего все же шокировало Дэвида:

— О чем ты говоришь?

— Это невероятно, но я уверен, это прекрасно. К тому же это один из наших!

— Что значит «из наших»?

Действуя решительно, Арно скатился с лестницы, ошеломленный Дэвид следом за ним. Без лишних слов друг потащил его в метро, они доехали до станции Реомюр-Севастополь. На улице встревоженный американец начал задавать вопросы, но, обычно прямолинейный, Арно несся по улицам Марэ, ни слова не говоря. Они подошли к входу в бар «кожаных курток», вокруг которого стояли мотоциклы. Внутри толпились усатые мужчины в кепках и черных тельниках без рукавов с глубоким вырезом. Они держали бутылки пива и курили сигареты, изображая из себя настоящих мужчин. Дэвид с Арно напоминали двух растерянных девушек, пробирающихся сквозь толпу самцов, готовых положить им руку на ягодицы. Они прошли в полумрак в глубине прокуренного зала к телевизору, по которому показывали порнофильм. Вдруг, повернувшись лицом к Дэвиду, Арно взял его за плечи и посмотрел ему в глаза. Коснувшись его губ легким поцелуем, он повернулся к стойке бара и крикнул:

— Люсьен!

За стойкой Дэвид заметил субъекта, подававшего напитки клиентам. Это был субъект лет сорока, пузатый и лысый, с серьгами в ушах. Он широко улыбнулся; Дэвид обратил внимание на кольцо в его левой ноздре. На ослабевших ногах странный бесполый тип подошел к молодым людям. Продолжая смотреть на Дэвида, Арно воскликнул:

— Вот твой отец!

Бармен на минуту замер, а потом замяукал:

— Так это ты, мое солнышко? Как трогательно! Иди поцелуй своего папу!

Дэвид отпрянул. Он не мог поверить, чтобы это существо было человеком, много путешествовавшим по свету, который двадцать лет назад гулял с его матерью по Нью-Йорку. Люсьен попробовал оправдаться:

— Раньше мне казалось, что люблю девочек. Я не думал, что стану гомиком. — И, хихикнув, добавил: — И все же, как трогательно!

Арно ликовал, пьяный от счастья:

— Мы все гомики, и это прекрасно: отец, сын, муж… Это так. Эти гены в нас от Бога.

Застыв на месте, Дэвид поцеловал Люсьена, тот подставил ему щеку и тут же убежал в другой конец бара на зов липового водителя грузовика:

— Иду, цыпочка…

Вернувшись к двум друзьям, он пробормотал:

— Мог ли я подумать, что у меня родится такой красивый парень?!

Затем он спросил Дэвида:

— Сначала скажи, как поживает Розалин?

— Какая Розалин?

— Да твоя мать… Мы провели вмести только две ночи, но я помню ее имя.

Дэвиду полегчало. Наверно, здесь какая-то ошибка. Вздохнув, он задал несколько вопросов о месте, дате и обстоятельствах их встречи в Нью-Йорке. Через пять минут он убедился, что Люсьен не мог быть его отцом. Арно же воодушевила эта история, которая не имела к Дэвиду никакого отношения. Выслушав все это, Дэвид посмотрел обоим в глаза и холодно заявил:

— Вы оба чокнутые! Во-первых, мне наплевать, кто мой отец, и к тому же это не вы. Мне очень жаль, Люсьен. А ты, Арно, достал меня со своими историями об отце, о матери, о Боге и сексе. Тебе лучше вернуться в свою семинарию. Я оставлю твои вещи у портье. Забери их сегодня вечером, я не хочу больше тебя видеть!

Он в бешенстве направился к выходу, а оба гея, растерявшись, кричали ему вслед:

— Дэвид, дорогой!

— Лапочка, ты уже покидаешь своего папу?

Дэвид шел по улицам Марэ вне себя от этих клише, вечно связанных с одним и тем же: педики, переодетые фараонами или военными, психи, переодетые в кюре, темные, отвратительные кабаре, предназначенные для сексуальной фрустрации, религия, власть, семья, отпущение грехов; груз исступления и стыда, отягчающий жизнь; вечная борьба с плотскими наслаждениями, которые так легко можно получить с мужчинами, с женщинами, с молодыми и старыми, если относиться с пренебрежением к этой смертельной пытке и последующему искуплению.

Взбешенный, он, задыхаясь от рыданий, наконец уселся на террасе кафе и задумался о судьбе Арно, который станет священником и тогда сможет всю свою жизнь глазеть на юных скаутов, бичуя себя за греховные помыслы, которые он время от времени сможет воплощать в злачных местах, переодевшись нацистом. Да будет так! Дэвид предпочитал свои собственные мечты. В этот момент он обратил внимание на современную молодую девушку за соседним столиком, которая возилась с видеокамерой. Очень бледная и очень светлая блондинка попросила у Дэвида разрешения несколько минут поснимать его на камеру для учебного задания по видеоинсталляции. Склонившись над камерой, словно робот, она отрегулировала ее и сняла несколько кадров. После чего поставила ее, и между ними завязалась беседа.

Ее звали Сериз. Американское происхождение Дэвида вызвало у нее двойственное чувство. Студентка тотчас же спросила, не удручает ли его культурный уровень американцев. Но по крайней мере она, похоже, жила в эпоху, далекую от древних евхаристических и чувственных конфликтов. В лицее учитель литературы помог ей найти свое призвание. А теперь она уже второй год изучала визуальные искусства.

Перед кафе сновали прохожие, посетители открытого ночью магазина BHV[15]. Некоторые искали ресторан, бар геев или бар бисексуалов. Вдруг Дэвид увидел на улице того самого журналиста, который в конце июня пригласил его за город. Тот шел, опустив голову. Когда американец окликнул его по имени, он испуганно обернулся. После чего, улыбнувшись Дэвиду, подошел к ним, согласился присесть и заказал кружку пива.

Первое явление Сериз на террасе кафе: я отмечаю, что этой бледненькой и беленькой студентке совсем не идет ее имя. Но, по правде сказать, я почти не обращаю внимания на ее лицо, скрытое цифровой камерой с нацеленным прямо на меня объективом. Сидящий рядом с ней Дэвид — тот молодой американец, с которым мы познакомились в начале лета, — помахал мне рукой, когда я проходил мимо, углубленный в свои черные мысли. Эта встреча мне скорее неприятна, поскольку у меня сегодня нет ни малейшего желания совершать некие усилия для общения. В том угрюмом состоянии, в котором я пребываю, измученный августовской жарой и горестями человеческого существования, этот дружеский жест кажется мне враждебным: это помеха если не радости, то депрессии.

К несчастью, мое душевное устройство заставляет меня инстинктивно маскировать свои истинные мысли наружной вежливостью. Когда я с отвращением взираю на бытие и с презрением — на человечество, на моих губах возникает добренькая улыбка, инстинкт положительного поведения в обществе контролирует мои поступки и толкает навстречу ближнему, и вот я — очаровательный субъект, который радуется встрече с видимым удовольствием. В тот момент, когда мне хотелось ответить Дэвиду: «Отстань, пожалуйста, мы с тобой едва знакомы», положительная сила рисует на моем лице обрадованное выражение. Он-то думает, что я действительно ему рад, не догадываясь, что единственно тираническая куртуазность заставляет меня пожать ему руку.

Я также не сопротивляюсь, когда он предлагает мне присесть рядом с девушкой, которая целится в меня своим объективом, этакая маньячка видеосъемки. Я пытаюсь подпортить им разговор, начав перечислять свои самые обыденные проблемы, зная, что проблемы эти никого не волнуют. Я подробно излагаю детали предотпускной полемики с моим главным редактором об ограничении времени стоянки, о его отказе — поскольку он, видите ли, знаком со свояченицей префекта полиции. Девушка не отрывает глаза от камеры. Не отвлекаясь от изображения на жидкокристаллическом экране, она просто произносит:

— Жутко интересно. Это ничего, что я снимаю? Это в рамках моей работы над видеоинсталляцией.

Какое-то мгновение мне кажется, что она надо мной издевается, но объектив поднимается, как мордочка домашнего животного, и я понимаю, что она говорит всерьез; у меня возникает стремление произвести еще худшее впечатление. Повернувшись к Дэвиду, я разозленным голосом говорю:

— К тому же, за несколько дней до того, как зарезали мою статью, моя лучшая подруга погибла в автомобильной катастрофе! Все несчастья за одну неделю.

Он, должно быть, уже жалеет, что пригласил меня за столик. Но я не останавливаюсь на достигнутом:

— Ты помнишь Соланж, у которой мы были на выходных? Так вот, как раз после того, как она отвезла тебя на станцию, она погибла на перекрестке.

Американец широко раскрывает глаза. Чтобы ему было понятнее, я разъясняю:

— Когда она умерла, я подумал, что это ты принес несчастье. Но это была случайность.

На глазах у Дэвида выступают слезы огорчения. Мне уже не хочется быть таким злым, но девица все держится за свою камеру, вынуждая меня доиграть роль мерзавца. Внезапно Сериз отрывается от нее и, глядя мне прямо в глаза, произносит:

— Как вы замечательно говорите, какой супер-мрачный взгляд на мир!

Только теперь я наконец разглядел ее лицо; молочная кожа, носик кнопкой и длинные волосы, как у героини немецкой сказки. На ней широкие одежды явно из гардероба шестидесятых годов: умопомрачительная рубашка, брюки с раструбами. На мгновение я окунаюсь в очень светлые глаза. Пока она прячет свою камеру, я, терзаемый совестью, оборачиваюсь к Дэвиду:

— Извини меня, но эта смерть так ужасна, неожиданна…

И тут я соображаю, что полуденная жара спала, — что газета закрыта до конца августа и что, вместо того чтобы брюзжать в одиночестве, я мог бы распить несколько бутылок пива в их компании.

Вечер заканчивается у меня, в квартире с настежь распахнутыми окнами, куда струится теплый летний воздух. Мы слушаем босса-нову. Сериз скручивает сигарету с травкой. Она спорит с рухнувшим в кресло Дэвидом, который уверяет ее, что раньше было лучше. Девятисотые годы представляются ему неиссякаемым источником воображения. Студентка возражает, что в те времена уже обличали декадентство, что художников-новаторов не замечали, а на шахтах эксплуатировали детский труд. Затем она сообщает, что голодна, и я веду ее на кухню. Она с улыбкой смотрит, как я готовлю ей бутерброд. Во втором часу ночи Дэвид заявляет, что идет спать. Сериз приближается и шепчет мне на ухо:

— Я могу остаться? А то метро уже закрыто. Меня бы это выручило.

Пораженный, я бормочу:

— Да, конечно… Разумеется…

Она довольно холодно отвечает: «Спасибо», после чего безмятежно целует американца, и за тем закрывается дверь.

Судя по всему, особо важное событие раз и навсегда определяет возраст города. Даже если он продолжает меняться, его стиль достигает своего расцвета в определенный исторический момент и любые последующие изменения уже не могут повлиять на его своеобразный характер: век Перикла для Греции, Возрождение для Флоренции, XIX век и бель-эпок для Парижа с его авеню, обсаженными деревьями, и шестиэтажными домами — бесконечная вариация одной и той же модели.

Конечно, можно сожалеть об уроне, который причинил Парижу барон Осман, вспоровший живот старому городу, чтобы построить буржуазные кварталы. Но век спустя образ Парижа и представление о нем ассоциируются с созданной им планировкой города. Аккуратный лабиринт связывает вокзалы с садами, сады с парками, площади с ресторанами. Гуляющий легко почувствует ритм этого города, который вырос одним махом вместе со своими бутиками на первых, с балконами на третьих этажах, с театрами на бульварах, со своими оцинкованными крышами и линиями метро, идущими параллельно проспектам. Тот же парижский стиль связывает старые паперти эпохи Реставрации, балюстрады стиля модерн и фасады ар-деко. Все, что было построено между 1800 и 1950 годами, в основном сформировало универсальный характер этого города. А то, что было сооружено во второй половине XX века, кажется второстепенным и лишним, не способным усилить своеобразие Парижа. Новые величественные сооружения играют второстепенную роль. Они пытаются занять свое место, но каждый уголок города напоминает жителям о руинах старого мира.

Современный европеец живет в состоянии шизофрении. Он вырастает в городе, полном воспоминаний. Он хочет жить одновременно прошлым и настоящим. Живя под сенью прошлого, он ищет примеры для подражания в новом, банальном образе жизни, который, словно плесень, распространяется по руинам.

Провинциальная Америка оказывает влияние на приходящую в упадок провинциализирующуюся Европу. Прежняя красота превратилась в специфическую культурную особенность…

Дэвид перечитал эти строки, написанные аккуратным почерком синими чернилами. Под двумя рукописными страницами лежала стопка белой бумаги, манившая его развить и аргументировать свои мысли, чтобы описать впечатления от поездки во Францию.

Задумавшись, он медленно перевел взгляд к окну и стал смотреть на картину, раскинувшуюся у него перед глазами. Слева мерцал в осеннем свете крутой склон белой скалы, поросшей красным кустарником. Вдали на плоскогорье поля обступили деревню с возвышавшейся над ней темно-серой колокольней. Внизу в сотне метров виднелся галечный пляж, на который щупальцами медузы наплывала, разливаясь и отступая, зеленая морская вода. Небо, затянутое тучами, постоянно меняло окраску. Белые птицы летели в одну сторону. Дэвид наслаждался, сидя за столом у раскрытого окна. Вернувшись к своим запискам, он вычеркнул последнюю фразу и заменил ее другой: «Красота остается…»

На лестнице раздался голос:

— Завтрак готов. Давай скорее, а то остынет!

Почему его друг так нервничает? На прошлой неделе он позвонил ему и пригласил на несколько дней на берег моря, на виллу Соланж:

— Ее дочь решила продать дом. Она предложила мне съездить туда в последний раз. Хочешь поехать со мной?

Дэвид колебался. Ему казалось бестактным в разгар осени попирать память подруги, умершей в начале лета. Затем он подумал, что эта обстановка будет благоприятствовать его работе, и явился на вокзал Сен-Лазар.

В пути он сразу же обратил внимание на лихорадочное состояние своего старшего друга, в котором тот пребывал после измены Сериз. Нервничая, француз всю дорогу звонил по мобильному, чтобы решить будто бы срочные дела. Чтобы не мешать пассажирам, он устроился между вагонами, на площадке, где ничего не было слышно, и кричал, чтобы его услышали, постоянно перезванивая собеседнику. Мечты о кино привели к лихорадочной деятельности, стимулируемой страхом потерять свое место.

Крыльцо виллы было занесено опавшими листьями. Надо было включить отопление, развести огонь в каминах. К вечеру Дэвид отыскал своего друга на теннисном корте в состоянии прострации. Это было очень поэтично. Все следующее утро француз, пытаясь успокоиться, провел спиливая сухие ветки, вскапывая и расчищая клумбы с удвоенным пылом, зная, что никогда больше сюда не вернется. С голым торсом, обливаясь потом и ворча, он предавался этой бесполезной работе под октябрьским солнцем. Дэвид спрашивал себя, почему этот сорокалетний человек постоянно переходит от эйфории к недовольству. Может быть, такой возраст?

После завтрака он взялся за дрова. Вооружившись пилой, он стал распиливать их. Дэвид, довольный своим творчеством, решил прогуляться до деревни.

Перед церковью стояли машины. Висевшие в переулках афиши сообщали о «празднике осени» и о «танцах на открытом воздухе». Идя на ритмичный звук, Дэвид вышел на площадь мэрии, где вокруг старых сельскохозяйственных машин собралась толпа неокрестьян. Вокруг паровых молотилок стояли ребятишки в традиционных костюмах и много женщин в кружевных чепцах, из-под которых виднелись пряди, обесцвеченные краской, купленной в соседнем супермаркете. Между аптекой и пунктом утильсырья стоял грузовик с акустическими колонками, откуда разносилась громыхающая ритмичная музыка. Мужской голос кричал в микрофон:

— Музыка на любой вкус от Пасифико!

Это было в Нормандии незадолго до 2000 года. В открытых дверцах фургона, как в передвижной бакалейной лавке, ди-джей, голый по пояс, танцевал, меняя диски. В бейсбольной кепке с козырьком, повернутым назад, он пел куплет и жестикулировал. На площадке скопилось много машин. Здесь собрались сельчане, а также жители пригородов, мечтавшие о Далласе в окрестностях Дьеппа — здесь недавно проложили автостраду. Парижане, прибывшие на уик-энд, танцевали; родители вслед за детьми. Несколько фермеров растерянно топтались поодаль.

Бар находился во внутреннем дворе школы. Дэвид заказал теплое пиво. В этот момент появилась группа умственно отсталых. Они пришли из расположенного по соседству специализированного центра в сопровождении воспитателей, подпрыгивая, в плохо сидевших на них костюмах. Больная трисомией[17] невысокая кривоногая женщина пыталась подтанцовывать под ритм басов, покачивая своим бюстом вперед-назад; другая механически поднимала руки. «Все на костюмированный бал…» — доносилось из передвижки.

Один полупьяный фермер, выкатившийся из бара, как трактор, тащил свою жену за руку. Круглый как бочка, он задирал вверх свое раскрасневшееся от вина и от ветра лицо. Его пунцовый двойной подбородок утопал в толстой шее, белая рубашка с короткими рукавами трещала по швам; из рукавов, как два фантастических окорока, торчали розовые руки. Рубашка была заправлена в воскресные брюки с подтяжками, отвисшие на заду. Его жена покорно шла за ним. Она была в белых брюках и в расстегнутой сверху кофточке, с разбитой физиономией и седеющими волосами. Муж делал знаки крестьянам, стоявшим около танцплощадки. А затем его толстые, несмотря на опьянение, уверенно стоявшие на земле ноги ускорили шаг и потащили свою пленницу в гущу танцев: «Все на костюмированный бал…»

Дэвид направился прочь из деревни. На автостоянке шпана в спортивной одежде курила сигареты и распивала бутылочное пиво. Трое охотников в камуфляжной форме — самый высокий был в черных очках — вышли из своего джипа и двинулись к танцплощадке.

Через десять минут американец оказался на крутом, обрывистом берегу, рядом простирались возделанные поля, на одном клочке из сырой земли еще торчала свекла. Вдали в лучах заката алело море. Несколько пасущихся коров смотрели на закат, не понимая, что происходит. Было ли это впервые? Они точно не помнили, что было в предыдущие дни. Они также не знали, что ветеринарная служба при префектуре собиралась приступить к массовому забою скота, чтобы удержать цены. Непригодные к переработке туши скоро послужат горючим на цементном заводе.

Дэвид пошел по тропинке среди поля. В легком тумане на берегу пруда виднелся старый заросший травой дот. На берегу на складных стульях сидели два человека с удочками. Старики в топорщившихся брезентовых накидках предпочли это занятие деревенскому празднику. Рядом с ними лежала немецкая овчарка. Один человек был в фуражке, другой в кепи, и эта деталь заинтриговала Дэвида. Тишину уходящего дня нарушала только доносившаяся издалека музыка.

Дэвид прошел еще немного. Немецкая овчарка вяло тявкнула, но не двинулась с места. По мере того как американец приближался к ним, эти типы казались ему все более странными, как пугала для воробьев. Время от времени человек в зеленом кепи поворачивался к другому, чтобы сказать ему несколько слов. Затем он тихо водил удочкой, и от поплавка расходились круги. В свою очередь человек в фуражке что-то бубнил другому на ухо. Дэвид тихо подошел к ним, чтобы не мешать. С криком пролетели чайки. С утра они устремились на юг, а теперь возвращались назад в поисках новой свалки.

Дэвид остановился в нескольких метрах от двух мужчин. Сначала те не обратили на него никакого внимания, но через десять секунд оба недовольно уставились на непрошеного гостя. А потом снова отвернулись к пруду. Впечатление было быстрое и ужасающее, поскольку Дэвид сразу же их узнал. Тот, что слева, в военной фуражке, с усами и с сумасшедшими глазами. У типа справа, в кепи, был ироничный и презрительный вид. Можно было подумать, что… Наверное, это был маскарад по случаю праздника осени. Слегка ошеломленный, Дэвид, чтобы развеять галлюцинацию, произнес:

— Простите, месье…

Первый рыбак круто повернулся к Дэвиду и хриплым голосом произнес по-немецки:

— Schéisse![18]

Другой, более спокойный рыбак снова поднял к Дэвиду свое вытянутое лицо и растерянно посмотрел на него. Он попросил более высоким важным голосом:

— Оставьте нас, пожалуйста, в покое!

Странное сходство не оставляло никаких сомнений. Перед Дэвидом с удочками сидели очень постаревший двойник Гитлера — в нацистской фуражке — и некто вроде генерала де Голля, которого можно было легко узнать по его кепи с двумя звездами. Масок на них не было. Но все, в том числе их мятые плащи, заставляло думать, что это именно они. Но знаменитые старики не собирались шутить. Герой французского Сопротивления снова заговорил:

— Молодой человек, вы же видите, что вы нам мешаете!

Канцлер рейха грозным голосом подтвердил:

— Действительно, фам здесь нечего делать, идите домой.

Дэвид спрашивал себя, не фарс ли это, как появление Клода Моне перед садом в Сент-Адрес; только у этих двоих были лица столетних старцев. Продолжая смотреть на чужака, они стали вместе увещевать Дэвида, и каждая их фраза, казалось, отвечала его мыслям:

— Европа, Европа! Что вы в ней нашли? — возмущался генерал.

— Europa ist fertig[19], — отвечал Гитлер.

— Вы гоняетесь за химерами, старина. Оставьте в покое свою идею о Франции.

— Как подумаю, что фаша мать ждет фас ф Нью-Йорке.

— Будьте благоразумны. Занимайтесь своими делами!

Пес смотрел на Дэвида, не шелохнувшись. Юноша не искал никакого логического объяснения ни присутствию этих двух исторических персонажей, ни их речам, ни тому, что они думали о его собственном существовании. Но он понимал их мысль.

— Нью-Йорк, старина! — сказал де Голль.

— Нью-Йорк, старина! — повторил Гитлер.

Наступило молчание. Перестав ломать себе голову, Дэвид решил принять очевидное и громко воскликнул:

— Господа, вы правы! Мне пора возвращаться домой!

— Ах, право, молодой человек! — воскликнул канцлер.

— Наконец-то хоть какой-то здравый смысл, — заключил генерал дрожащим голосом.

Завершив свою миссию и перестав интересоваться Дэвидом, они повернулись к своим удочкам и подергали поплавки, пока молодой человек удалялся по полю сахарной свеклы.

Вернувшись на виллу Соланж, он не стал рассказывать о своей галлюцинации, чтобы не сойти за сумасшедшего. Но в тот же вечер он заявил своему другу:

— Мое путешествие закончилось. Я возвращаюсь в Нью-Йорк в начале ноября.

Француз, стиравший тряпкой пыль с книг, замер с завистливым видом:

— Мне тоже надо уехать.

— Съезди туда на несколько дней, — ответил Дэвид. — Теперь я приглашаю тебя в путешествие.

Паром «Staten Island» плывет к Манхеттену в лучах заходящего солнца. Рядом с кораблем чайки выныривают из пены, планируют под носом у пассажиров, затем парят в восходящих потоках воздуха и снова ныряют в соленые волны.

Пять часов. Золотистый свет фар медленно скользит по стенам домов на Уолл-стрит. На мосту нелепый турист с рюкзаком — лет тридцати, высокий, лысеющий, напоминающий вечного студента — заметил пару соотечественников, разговаривающих по-французски. Он подошел к ним и попросил его сфотографировать, после чего облокотился о бортик и, широко улыбаясь, стал позировать на фоне небоскребов Всемирного торгового центра. После этого трое французов обменялись впечатлениями об Америке. Супружеская пара — обыватели на пенсии — уже долгие годы живет в Бостоне. Холостяк впервые приехал в Соединенные Штаты. Он утверждает, что Нью-Йорк очень напоминает ему Страсбург. Это первое его впечатление. Он говорит неторопливо, настаивая на этом сходстве, как будто бы именно эльзасские виды внезапно возникают перед его взором, когда он идет по Бродвею; как будто бы высотные здания Мэдисон сквер-гарден напоминают ему таверны с фахверковыми стенами. Супруги, слегка смутившись, любезно улыбаются:

— Неужели Страсбург?

— Да, именно Страсбург, стиль домов, краски.

Он силился выразить свою мысль, но казался искренним. Его собеседник ободряет его:

— Интересно, я слышал много сравнений Нью-Йорка, но такое впервые. А вы из Страсбурга?

— Нет-нет… Я из Меца. Но часто езжу в Страсбург по работе. И, право, здесь у меня такие же впечатления!

Несколько судов стоят на рейде около Верразано-бридж. Тихо плещется синий и теплый океан.

Лежа в шезлонге, я, закутавшись в свое пальто, смотрю на высотные здания, разбросанные в беспорядке. Несмотря на свой геометрический план, Нью-Йорк разрастается во все стороны как попало. Мне сразу же понравился этот беспорядок, начиная с зала прилета обветшалого аэропорта (не вылизанного и претенциозного — как европейские, которые стремятся заявить: «Мы современные аэропорты!» — а потрепанного, как транзитный пункт, где ежедневно проходят тысячи деловых людей); потом на автострадах, ведущих в Манхеттен, с выбоинами, с дырявыми сетками, защищающими невзрачные кварталы, с торчащими вывесками пиццерий. Америка относится к себе небрежно в своем эмблематическом ландшафте: Нью-Йорк с его хаотическим нагромождением зданий, его псевдогреческими храмами с фигурными фронтонами, с его небоскребами метрополиса, металлическими мостами, старыми кирпичными домами, с заброшенными складами, с новыми как с иголочки кварталами, с его пустырями.

Можно подумать, что это бесконечная горная цепь с возвышающимися пиками голубого алюминия и с пропастями более экстравагантными, чем провалы земной коры. Как любитель походов, взошедший на пик, я наслаждаюсь осенним послеполуденным солнцем, томно развалясь на крыше небоскреба. Эхо клаксонов поднимается ко мне с узких улочек; оно отскакивает в пропасть, между стен домов, прежде чем достигает моих ушей, как нежное послание, в котором скрыта тайна моей жизни.

Вот уже сорок лет как меня сопровождает эхо клаксонов нью-йоркских такси — в регистре контральто, с гнусавым голосом, с мягкой и вкрадчивой консистенцией. Вот уже сорок лет как оно «овладевает моими мыслями» через телесериалы и полицейские боевики на телевизионном экране. Эти звуки привычны мне, как раньше, в детстве, были привычны шум реки и крики точильщика. С той только разницей, что в детстве мне достаточно было выйти на улицу, чтобы увидеть точильщика. Что же касается меня, то я рос в атмосфере нью-йоркских клаксонов, передаваемых частотными волнами вглубь французской провинции. Они возникали на телеэкране как живая картинка, которая отличалась от реальности, которую я видел, выходя на улицу.

Но звук нью-йоркских клаксонов все же сохранился где-то в уголке моей памяти, как пропуск в реальный мир. И с тех пор как я приехал в Нью-Йорк, я в самом деле слышу его, как будто попал в сказочную колыбель, ставшую реальностью. Звук клаксонов резонирует между небоскребами. И у меня возникает ощущение, будто я дома. Теперь звук исходит не от экрана, а от этого города, близкого мне по духу и по воспоминаниям. Несмотря на то что Париж далеко, неповторимое эхо нью-йоркских клаксонов вызывает у меня знакомое чувство. Растянувшись на солнце перед экстравагантными храмами бизнеса, я слушаю эти предупредительные сигналы как материнский голос, доносящийся из моего детства. Я прислушиваюсь, как этот приглушенный, приятный легкий звук поднимается вверх по стенам, и мне хочется прыгать от радости, испуская примитивные крики, как будто я только что родился: «В Нью-Йорке. Я в Нью-Йорке!»

В тот же момент я вижу, как открывается дверь на лестницу. Дэвид в кепке и куртке вышел на террасу. Усевшись в другой шезлонг, он стал рассказывать мне, как провел день. Я спросил его, был ли он у матери.

— Да, я заходил с ней повидаться. Завтра вечером она приглашает нас на ужин. Она немного странная. Интересно, понравится ли она тебе.

Дэвид оставил свои вещи в отеле. Вместо того чтобы «вернуться к себе домой», он захотел заново открыть для себя Нью-Йорк, как полгода назад он открыл Париж. Для начала он отправился на 57-ю стрит, проходящую с запада на восток между высотными зданиями, как лезвие бритвы.

Целый день он ходил вдоль и поперек, поражаясь размерам города. Он шел, задрав голову вверх, пьянея от вертикалей, этого устремления ввысь, от этих падающих теней и скопления света. Он шел по авеню, как по глубоким долинам, останавливаясь, чтобы выпить бульона в лавочках, затерявшихся у подножия гор. Он шел прямо, просто созерцая: дым из труб городской теплоцентрали, высокие стены поперечных улиц без солнечного света, вид на небоскребы сквозь деревья парка. Он поднялся по 5-й авеню до катка Рокфеллеровского центра, где люди кружились на льду под звуки старой джазовой мелодии, транслируемой через репродукторы. Глядя на пары, скользящие под заостренной перспективой небоскреба Рокфеллер-центр, Дэвид представлял себе былую красоту Нью-Йорка, поэтичную зиму тридцатых годов: город, придумывавший дивные украшения в деревенском стиле, как Париж 1900 года с его Марсовым полем, кукольными театрами и берегами Марны.

С наступлением ночи он увидел черные дома в нижней части города, дымящие трубы, деревянные бочки для сбора дождевой воды, как пауки, поставленные на крыше, ржавые лестницы, спускающиеся по фасадам домов. Он нырнул в Кэнал-стрит, кишащую людьми у прилавков с гвоздями, винтиками, транзисторами. Идя по ухабистым шоссе, вдоль пустырей Ист-Хьюстона, мимо толкучек под открытым небом с подержанными вещами, мимо бистро, где можно перекусить за один доллар, он думал: «Ах, какой чудный беспорядок, ах, великая неизвестность!» Он любовался пластиковыми пакетами, разносимыми субботним холодным ветром, промасленной бумагой, висящей на ветвях деревьев, этой внешней небрежностью, этими признаками жизни и ее отбросами, которые, казалось, заполонили весь город. Тысяча судеб в толпе, которая спекулировала, брела, волновалась: население, вынужденно собравшееся в центре мира, подобно тому как в свое время провинциалы, рискуя всем, стекались по железным дорогам в бальзаковский Париж.

Проехав на такси 110-ю стрит, он углубился в неухоженные с разбитыми стеклами кварталы иммигрантов из стран третьего мира. Один негр в лохмотьях толкал другого в инвалидной коляске в бывшем квартале Спэниш Гарлем; мальчишки танцевали на улице вокруг ударной установки. Эти рушащиеся дома и кучи мусора перекликались с небоскребами и с роскошными магазинами, как другая правда о мире, в котором мы живем. Дэвид очнулся от долгого сна. В Париже цивилизация устояла, как сохранился на прежнем месте госпиталь. В Манхеттене все смешалось в спешном беспорядке. Раскаленные трубопроводы большого города повсюду лопались. Между Ист-Ривер и Гудзоном, в этом городе дня и ночи, среди клаксонов, разносчиков, пешеходов, среди смешения рас, цветов, языков; перед местными бакалейными магазинчиками, мелкими ремесленниками, спекулянтами различного рода в силу жизненной необходимости и постоянного кризиса он снова узнал городской шум.

Прекрасная кухня, превосходное обслуживание. Люди, с которыми мы встречаемся, кажутся нам умными, чувствительными, образованными. Наши разговоры часто затягиваются до полуночи. Но хорошее вино, фруктовый сок и слабые наркотики гарантируют нам восхитительные ночи. Мы засыпаем на рассвете в объятиях по своему выбору. Днем, витая в облаках, мы наудачу встречаемся с родственником или старым другом. Умершие взволнованно поздравляют нас. Мы плачем, радуемся, вспоминаем прошлое и говорим себе, что отныне нет ничего невозможного. Мы одновременно чувствуем себя детьми, взрослыми и стариками и благодаря этим ощущениям испытываем полноту жизни.

Вначале ощущение вечности пугало меня. Я боялся, что мне станет скучно, как этим рантье, что топят в вине отсутствие воображения. Здесь же алкоголь не убивает, не ранит, не обезображивает, не вызывает мигрени. Все субстанции растекаются по телу как стимуляторы, и с утра до вечера перед нами стоит только одна цель: удовольствие…

Я всегда любил рассказы о рае. В старом черно-белом фильме Фернандель внезапно выныривает из облаков с двумя белыми крыльями на спине. И разглагольствует о радостях вечной жизни. Каждый раз, когда я лечу на самолете, я смотрю в иллюминатор на это живописное дымчатое хлопковое море, где всегда светит солнце. Мне хочется верить, что рай находится именно здесь, на самом небе, как обсерватория. Блаженные резвятся и наблюдают в телескопы повседневную жизнь землян, которые когда-нибудь присоединятся к ним.

Сегодня днем я лежу в шезлонге на крыше нью-йоркского отеля, и мне кажется, что я парю над миром, охватывая взглядом все пространство и историю. Вон там, где океан, набережные Гавра и парижский поезд («единственный истинный рай — это Париж», как поется в куплете из оперетты); здесь, у моих ног, жизнь, которая неистовствует, рушится, строится.

Дремля в облаках, я смотрю на жизнь как на сон наяву, который ведет нас из одного места в другое, от одной встречи к другой, с некоторым сходством, с некоторыми продолжительными переживаниями. Наша жизнь похожа на ту, о которой мы мечтаем. Мой рассказ имеет соленый привкус моря; он перебирается с одного берега Атлантики на другой, ненадолго задерживается на парижских бульварах и бежит от бешеной собаки… Все эти приключения взаимосвязаны, и уходящее время кажется мне не таким трагичным, если смотреть на него как на рассказ, в котором я скольжу от одного эпизода к другому с любопытством путешественника.

Дэвид задумался.

И сказал себе: а что если мир, который он любит, больше не существует? Мир городов и сел, путешествий и утраченного времени, развивающегося искусства, открывающего новые способы очаровывать. Все это утрачено в современном поверхностном обществе, занятом лишь рационализацией, рентабельностью, производством и воспроизводством.

В этом смысле, думал Дэвид, Америка действительно является центром мира, потому что она всюду распространила этот образ мыслей. Как Европа прошлого века, она придумывает свою собственную историю, ставшую историей всего мира. Более примитивную, но отныне более жизненную, чем история древних цивилизаций, для которых она стала примером.

Дэвид заметил, что такие же перемены происходят повсюду. Но нигде эта игра не выглядит настолько интересной, как здесь, в самом ее центре. Это красота американского бардака: ее дешевые претензии, но главное — ее неспособность контролировать самое себя, ее склонность к противоречиям.

Дэвид знает, что американский бардак тоже под угрозой, что Манхеттен потихоньку очищается, чтобы обеспечить комфорт туристам. Здесь, как и везде, организация хочет контролировать все. Но мир продолжает оставаться настолько сложным, что красота постоянно возникает тут и там.

Дэвид пришел к выводу, что эти организационные вопросы не так важны, как кажется, по сравнению с прогнозом погоды, с людьми, с которыми мы каждый день встречаемся, с воспоминаниями, которые нами руководят, с нашими насморками и романами.

Перед тем как отправиться на ужин к матери, Дэвид повел меня на второй этаж Музея современного искусства. На стенах весь порыв зарождающейся, спонтанной, красочной, фантастической современности: Моне, Матисс, Пикассо, Боннар, Леже, Пикабиа, Кандинский, де Кирико… Порыв картин, кажется, отвечает размаху нью-йоркских улиц; здесь та же кипучая фантазия, та же уравновешенность XX века, самые нелепые надежды и самые ужасные катастрофы. Я заметил, что эта коллекция картин, такая свежая и «нью-йоркская» по своему духу, несет на себе парижский отпечаток. Американские студенты ходят по залам от одной таблички к другой, делая пометки: Пикассо, в Париже с 1904 года; Кандинский, французский художник, родился в России; де Кирико, в Париже с 1911 года; Грис, в Париже с 1906 года; Миро, в Париже с 1919 по 1940 год; Эрнст, французский художник, родившийся в Германии; Шагал, французский художник, родился в России; Дали, во Франции с 1929 года… Можно подумать, что в Париже происходило что-то невероятное; что-то, что продолжается здесь, в Манхеттене, в размеренном лабиринте небоскребов и авеню.

Через час мы снова движемся по 5-й авеню вдоль Центрального парка. Здания возвышаются над деревьями, как высокие утесы. Взобравшись по лестницам Метрополитен-музея, мы быстро прошли собрания старых художников. Зная музей, Дэвид безошибочно ведет меня в хорошо освещенный зал, где собралась большая толпа туристов и ньюйоркцев.

Не обращая внимания на помпезные фрески эпохи королей, современные посетители восторгаются импрессионистами. Среди этих картин Дэвид выглядит необычайно счастливым. Его глаз сразу же замечает малейшие вибрации: четыре тополя у дороги, Руанский собор в полдень. Повсюду он чувствует присутствие Моне. Но главным образом его взгляд буквально притянут к огромному, яркому, светлому и наполненному ветром полотну. Все его тело, кажется, охвачено морским ветром, красочными флагами, ароматами цветов «Сада в Сент-Адрес». Главные герои, недвижно, ждут его: отец художника, в канотье, по-прежнему сидит в своем плетеном кресле рядом с дамой с зонтиком; молодая пара разговаривает, опершись на балюстраду. Море волнуется. Парусники и пароходы входят и выходят из гаврского порта.

Нет ничего живее этого морского света. Перед этим пейзажем Сент-Адреса Дэвид восхищается, различая движение ветра и волн в бухте Сены, хотя цветущие сады у моря давно исчезли. Я же, отойдя на несколько шагов, наслаждаюсь, наблюдая за восхищенными взорами посетителей (американцев, азиатов, европейцев), смотрящих на этот гаврский пляж, как будто речь идет о квинтэссенции красоты. Мне хочется взять этих туристов за руку и сказать им: «Вы знаете, это место действительно существует; я родился рядом с ним». Я в восторге, что частичка Нормандии, в процессе истории, пересекла Атлантику, чтобы стать самым любимым пейзажем в большом музее города, олицетворяющего центр вселенной.

Оставив Дэвида, я вышел из Метрополитен-музея и направился в Центральный парк, где был еще больше взволнован, увидев, как вдалеке вырисовывается экстравагантная крепость Мид-таун, на крыше которой вертолеты казались стрекозами. Счастливый, я пошел к фасаду отеля «Плаза», огромного безе в стиле бель-эпок, прилепившегося к глыбе черно-белого небоскреба — огромного бисквита с кремом, который взмывает в небо, как весь этот город, возвышающийся над старинными домами; как будто нью-йоркский Нью-Йорк всем своим ростом защищает европейский Нью-Йорк, в котором хранятся ценнейшие картины конца XIX века, ставшие душой этого архаического и футуристического города; несколько ископаемых современного духа, найденных на гаврском пляже в то время, когда Париж был центром вселенной, а Нормандия — парижским садом.

Идя прямо, я спускаюсь по 5-й авеню к Даун-тауну, испытывая странное патриотическое чувство. Я мысленно повторяю себе: «Вот почему мне так хорошо в Нью-Йорке: потому что эта картина сохранилась здесь как гордость рода человеческого, эта картина была написана молодым Моне на пляже, по которому я ходил. Потому что век спустя я бежал из Гавра, мечтая пойти по стопам художников. Потому что сегодня, бежав из Парижа, я вновь нахожу Моне в центре Нью-Йорка, где все продолжается, где все начинается…»

Через час я достиг стрелки острова на месте морского порта у Саут-стрит, бывшего порта Нью-Йорка, превращенного в туристический базар. Именно вокруг этого прилавка в XVII веке образовался, а затем стал разрастаться город. Деревянные набережные соседствуют с красивыми устаревшими небоскребами Бруклина. У нью-йоркского залива, в точке соприкосновения Старого и Нового Света, я вдыхаю морской воздух с тем же соленым привкусом, как я вдыхал его в детстве, в гаврском заливе.

Я вырос на другой стороне морского пути между Парижем и Манхеттеном, в приморском городе, где забитые пассажирами поезда прибывали на пристань, откуда отправлялись трансатлантические пароходы. На протяжении ста лет пароходы, полные пассажиров, пересекали это море. И видимо, однажды один из пароходов перевез специальную посылку, охраняемую детективом: «Сад в Сент-Адрес», как будто то, что началось там, должно было продолжиться здесь. Идя вдоль берега моря, я поднимаю голову к черным небоскребам Уолл-стрит, в которых отражается зимнее солнце. Я снова вдыхаю запах моря и соли на оконечности Нью-Йорка, думая о старом агонизирующем Гавре и о живом континенте, который простирается передо мной, об этой новой жизни. Все только начинается.

И только теперь я вспомнил, что я в отпуске и с трудом говорю по-английски, что у меня в кармане осталось триста долларов и на послезавтра у меня обратный билет.

Новое удовольствие (англ. — фр.).

Впечатление, восход солнца (фр.).

Скай — искусственная кожа.

Движение Flower Power (Власть цветов), существовавшее в 1960-е гг. в западной молодежной среде, основанное на идее отказа от насилия.

Альянс Франсез — организация, созданная для изучения и распространения французского языка и культуры.

«Безумные годы» — 1919–1929 гг., предшествовавшие биржевому кризису.

Шутки Нормандии (фр.).

«Мир анархистов».

Завтрак по-английски.

Стихотворение Верлена дается в переводе В. Портнова.

Растафари — мистический культ и культурное течение на Антильских островах.

PMU (pari mutuel urbain) — парижский тотализатор.

RER (reseau extrarapide) — скоростные линии метро, заложенные глубже простых и пересекающие Париж за 10–15 минут и идущие на 50–70 км в стороны. Обозначены буквами А, В, С.

Magnificat (лат.) — магнификат.

BHV (Bazar Hotel de Ville) — большой магазин в центре Парижа, рядом с мэрией.

Настоящий Париж! (англ.).

Трисомия — болезнь, вызванная генетическими отклонениями.

Дерьмо (нем.).

Европа выбилась из сил (нем.).