© Шамбаров В., 2016

© ООО «ТД Алгоритм», 2016

Изменники существовали на Руси с самых ранних времен. Как говорится, в семье не без урода. Впрочем, их хватало во всех других странах. Но в нашей истории данное явление обладало важными особенностями. Ведь за русскими границами лежали не просто чужие страны. Там лежала чужая цивилизация. Западная, католическая, весьма алчная и агрессивная. Те, кто склонился на ее сторону, предавали не только правителей. Они предавали веру и весь свой народ. Самые яркие фигуры, вступившие на подобный путь в глубинах прошлого, я представил читателю в первой книге этой дилогии «„Пятая колонна“ Древней Руси».

Однако наша страна с Божьей помощью преодолевала удары внешних и внутренних врагов. В XV в. на развалинах Киевской и Владимирской Руси поднялось могучее Русское царство. Но «пятая колонна» при этом не исчезла. Наоборот, она пустила прочные корни в государственной верхушке. Обрела идеологию западничества, подкрепляющую и оправдывающую эгоистичные выгоды и амбиции. Из отдельных проявлений измены и заговоры превратились в постоянно действующий фактор российской политики. Об этом периоде рассказывает книга, которую вы сейчас держите в руках.

Во всех солидных учебниках и трудах по отечественной истории, в исследованиях о духовном прошлом нашего народа разбирается сюжет, как в конце XV – начале XVI в. православную церковь сотрясали споры между нестяжателями, которых возглавлял св. преподобный Нил Сорский, и иосифлянами под предводительством св. Иосифа Волоцкого. Споры жестокие, чуть ли не первый раскол! Нестяжатели требовали отказаться от церковной собственности, конфисковать церковные и монастырские земли, а священникам и монахам жить сугубо собственным трудом. Иосифляне, напротив, отстаивали обогащение монастырей. Разногласия касались и еретиков. св. Иосиф Волоцкий призывал казнить их, а нестяжатели возражали, что действовать надо мягкими мерами, убеждением.

История этого конфликта широко тиражировалась, анализировалась. Ученые и публицисты философски разводили руками – надо же, двое православных святых враждовали между собой! Однако современные исследователи, детально изучив документы, убедительно показали: вся информация о расколе нестяжателей и иосифлян в своей основе взята из одного-единственного источника! Ее автором был «старец» Вассиан Косой. В миру – Василий Патрикеев.

Он принадлежал к высшей аристократии, к Гедиминовичам и Рюриковичам. Его прадед, князь Патрикей Наримунтович, перешел на русскую службу из Литвы. Государь Василий I обласкал высокопоставленного эмигранта, пожаловал обширные вотчины. За его сына выдал собственную дочь. Этот сын, Юрий Патрикеев, и внук, Иван Юрьевич, занимали важнейшие должности московских наместников, воевод. Получали награды, преумножая владения. Иван Патрикеев стал богатейшим человеком в России. Ивану III он приходился двоюродным братом, возглавлял Боярскую думу.

Но в 1470-х гг. в нашу страну внедрилась ересь «жидовствующих». Сектанты целенаправленно старались захватить в свои сети верхушку общества. Среди тех, кто соблазнился, оказались и Патрикеевы. Ересь гнездилась при дворе Елены Волошанки, жены наследника престола Ивана Молодого. В 1490 г. его отравили. Строились планы возвести на трон малолетнего внука Ивана III – ребенка Волошанки Дмитрия Ивановича. Но ведь государь был женат вторым браком на Софье Палеолог, от нее тоже имелся сын, Василий.

В 1497 г. его оклеветали. Патрикеевы и их зять Ряполовский обвинили его, будто он готовит заговор против отца и Дмитрия. Доносили самые знатные, самые доверенные люди! Государь поручил им расследование – если они сумели что-то разузнать, пускай разберутся до конца. Патрикеевы рьяно взялись за дело и подтвердили: заговор существует. У нескольких приближенных Софьи под пытками вырвали признание. Двоих приговоренных четвертовали на льду Москвы-реки, четверых обезглавили. Знахарок, лечивших великую княгиню, объявили колдуньями и утопили. Многие дворяне попали в темницу. Иван Васильевич провозгласил наследником внука Дмитрия…

Однако насчет жены и сына он все-таки сомневался. Что-то не сходилось, совесть была не спокойна. Великий князь допускал, что их охмурили и втянули придворные смутьяны, обошелся с ними довольно мягко. Василия взял под домашний арест, «за приставы на его же дворе». Софью оставил в ее покоях, только не желал с ней видеться. Свои сомнения государь проверял, вел дополнительные розыски. Открывались новые факты. Миновал год, и всплыла истинная картина. Весь заговор Василия оказался клеветой! Иван III еще не знал о тайной организации еретиков. Расценил преступление только как дворцовую интригу: партия Елены Волошанки нейтрализовала соперников.

За клевету по русским законам полагалось такое же наказание, под которое подводились жертвы. Патрикеевых и Ряполовского Иван III приговорил к смерти. Но с ходатайствами за столь знатных особ выступил митрополит. А рядом с государем оставались еретики во главе с дьяком Курицыным, уговаривали смягчить кару. Все-таки двоюродный брат, племянник! Великий князь поддался. 5 февраля 1499 г. на Москве-реке, на том же месте, где год назад казнили мнимых заговорщиков, отрубили голову одному лишь Ряполовскому. Ивану Патрикееву и старшему сыну Василию казнь заменили пострижением в монахи. Одного отправили в Троице-Сергиев монастырь, второго в Кирилло-Белозерский. Младший сын, Иван Патрикеев, бояре Василий Ромодановский и Андрей Коробов отделались заключением.

Основная борьба с «жидовствующими» развернулась уже без их участия. Сектанты повели очередную подспудную атаку, и именно под флагом нестяжательства. Подталкивали Ивана Васильевича конфисковать церковные земли. Провокация была задумана хитро. Великий князь поссорится с церковью, разгорятся конфликты со священниками, монастырями. А еретики выступят опорой Ивана III, восстановят влияние. К тому же «жидовствующие» были связаны с высокопоставленными аристократами, которые рассчитывали хорошо погреть руки на конфискациях.

Но митрополит Симон, новгородский архиепископ Геннадий, преподобный Иосиф Волоцкий продолжали раскапывать темные дела сектантов. Да и в семье Ивана Васильевича положение переменилось. Василия он освободил, приблизил к себе, пожаловал ему титул государя. Сын и Софья стали деятельными союзниками борцов с ересью. Состоялось несколько церковных соборов, осудивших «жидовствующих». В 1502 г. Елену Волошанку и княжича Дмитрия взяли под стражу. Их было запрещено именовать великокняжескими титулами и даже, как еретиков, поминать в храмах. Враги пытались наносить ответные удары. Государыня Софья Фоминична умерла, отравленная мышьяком.

Преподобный Иосиф Волоцкий доказывал, что ересь – смертельная зараза. Если не уничтожать разносчиков, она будет охватывать здоровых людей, губить души. А покаяние от «жидовствующих» принимать нельзя, их мораль допускала и поощряла ложь. Но среди советников Ивана III у сектантов оставались свои люди. Удерживали его от крайних мер. Казнить сектантов он не решался. Лишь в 1504 г., когда он тяжело заболел, св. Иосиф и его сторонники доказали государю – ересь надо выкорчевать с корнем. Руководителей секты приговорили к смерти. В Москве сожгли главу Посольского приказа дьяка Волка Курицына, Дмитрия Коноплева и духовника Елены Волошанки Ивана Максимова. Еще нескольких еретиков казнили в Новгороде. Остальных осужденных разослали по тюрьмам и монастырям. Тогда же, в январе 1505 г. умерла в темнице Елена Волошанка. Может быть, заключение и переживания подорвали ее здоровье, но не исключено, что ее умертвили тайно. Ее сына Дмитрия содержали со всеми возможными удобствами. В заключении он имел большой штат прислуги, мог распоряжаться собственными владениями. Но на свободу его не выпустили, он преставился в 1509 г.

И вот тут стоит вернуться к конфликту нестяжателей и иосифлян. Факты красноречиво показывают, что истинная картина оказалась сильно искаженной. Во-первых, св. Иосиф Волоцкий никогда не выступал за обогащение монастырей – но земельные владения помогали монахам вести просветительскую работу, лечить больных, помогать бедным и сиротам, кормить голодающих во время неурожая (что и делал св. Иосиф). Во-вторых, преподобный Нил Сорский действительно основал в Вологодской земле обитель, где монахи жили своим трудом, в скитах. Но против церковной собственности он никогда не выступал! И не отрицал возможность спасаться в богатых монастырях.

И тем более св. Нил не был адвокатом еретиков. Когда открылась ересь, и новгородский архиепископ Геннадий воззвал к авторитетным церковным деятелям о поддержке, среди них был Нил Сорский. Он участвовал в расследовании и проклял ересь. А со св. Иосифом Волоцким он никогда не ссорился и не сталкивался! В настоящее время доказано, что преподобный Иосиф в своем главном трактате против «жидовствующих», «Просветителе» («Сказании о новоявившейся ереси»), использовал работы св. Нила. Но и Нил Сорский, в свою очередь, очень уважал его, держал в обители многие его труды, а «Просветитель» ценил настолько высоко, что собственноручно переписал половину книги.

Ожесточенные атаки на иосифлян повел вовсе не он, а Вассиан Косой, о котором мы уже упоминали. Его отец, Иван Патрикеев, был уже в преклонных летах и нервной встряски не перенес, вскоре после пострижения умер. А Василий отделался довольно легко. Превратившись в Вассиана, он неплохо устроился в большом и богатом Кирилло-Белозерском монастыре. В Москве у него остались высокопоставленные родственники, друзья. Да и секта «жидовствующих» не была уничтожена, она лишь затаилась. Покровители поддерживали Вассиана, подсказывали выигрышные ходы.

Из монастыря он ушел в скит недалеко от Ниловой обители, однако совсем ненадолго. В 1508 г. св. Нил Сорский преставился, и сразу же после этого, в 1509 г., Вассиан перебрался в Москву, в «элитный» Симонов монастырь. Причем начал представлять себя «преемником» преподобного, опираться на его имя! А покровители не сидели сложа руки. Протолкнули столь мудрого и праведного «старца» ко двору. Он сумел завоевать доверие Василия III, стал одним из ближайших советников. И первое, что он сделал, – вызвал охлаждение государя к врагу «жидовствующих», св. Иосифу Волоцкому. Доказал, что казнить еретиков нельзя, и их преследования свернулись. Впрочем, основные работы против иосифлян он написал позже, когда преподобный Иосиф умер и не мог уже ответить. Вот тут Косой не стеснялся, по своему разумению «цитировал» и «учителя», св. Нила Сорского, и св. Иосифа. Изображал, будто Волоцкий игумен одновременно нападал на св. Нила и на самого Вассиана, чего никогда не было и быть не могло!

Теперь учителя сектантов маскировались под обликом «заволжских старцев», и Косой формировал вокруг них церковную оппозицию. Он был прекрасным публицистом, пороки и недостатки отдельных священников и монахов распространял на всю церковь, критиковал государственные порядки, выдвигал идеи радикальных реформ. Опять напирал на необходимости конфисковать церковную собственность. Правда, на это Василий III все-таки не пошел. Но многие предложения Вассиана принимал.

А кроме церковной, в нашей стране имелась мощная светская оппозиция. Василий II Темный, Иван III и Василий III объединяли Россию, ваяли ее из россыпи удельных княжеств. Для этого держали курс на самодержавие, укрепление центральной власти. Подавляли феодальную анархию, в свое время погубившую Киевскую и Владимирскую Русь. Подтягивали дисциплину среди князей и бояр, государственная служба устанавливалась для них священным долгом. Хотя западный мир жил совершенно иначе, там аристократы кичились «свободами». Тянулись к роскоши, разгулу, наслаждениям – ведь царила эпоха Возрождения. Особенно широко расплескались подобные «свободы» по соседству, в Литве и Польше. Там магнаты диктовали свою волю монархам, бесконтрольно хозяйничали в стране.

Для русской знати это становилось ох каким соблазном! У великого князя было четверо братьев: Юрий Дмитровский, Симеон Калужский, Дмитрий Угличский, Андрей Старицкий. А верхушку бояр составляли Шуйские, Курбские, Кубенские, Ростовские, Микулинские, Воротынские и др. Не столь давно их предки тоже были самостоятельными князьями. Были и знатные перебежчики из Литвы. Князя Бельского Иван III женил на своей племяннице, Мстиславского на внучатой племяннице. Такие особы считали свое положение не намного ниже государева. Раздражались, что им приказывают, как слугам. Вели себя заносчиво. Конечно же, хотелось жить, как в Литве. Но для этого требовалось эмигрировать. Или переменить власть на родине.

А время были неспокойное. Римский папа-извращенец Александр VI Борджиа развернул очередное наступление на православие. В Литве был поставлен митрополитом смоленский епископ Иосиф Болгаринович, принявший унию. Он разъезжал по стране с католическим епископом, толпой бернардинских монахов и отрядом солдат. Отбирали у православных храмы, смещали священников, заменяя униатами. Нагрянув в город или село, заставляли людей перекрещиваться в католицизм. У тех, кто противился, отнимали детей, женщин и перекрещивали насильно. Папа бурно приветствовал подобные действия. Издал особую буллу, поздравлял литовцев: «Еретики наконец озаряются истинным светом».

Папа помог полякам и литовцам заключить союз с Ливонским орденом, подтолкнул к войне против Руси. Однако результат оказался плачевным. Неприятелей вдребезги разгромили в битве при Ведроши, отобрали приграничные области. Литовский король Александр был женат на дочери Ивана III Елене – он упросил жену стать посредницей, взмолился о мире.

Впрочем, неудача не образумила врагов. Когда преставился Иван III, паны снова осмелели. Принялись требовать, чтобы русские возвратили все завоевания, предъявили претензии даже на Псков и Новгород – поскольку новгородцы в свое время признали себя королевскими подданными. А в 1506 г. скончался король, которого жена хоть как-то удерживала от неосмотрительных шагов. Паны и католическая верхушка передали корону брату Александра Сигизмунду, и литовские отряды ринулись на Русь.

Ход войны определялся не только боями, но и изменами. На сторону Москвы перешел могущественный князь Михаил Глинский с родственниками – он был любимцем короля Александра, но при дворе Сигизмунда его обидели, оттерли от ключевых постов и пожалований. А на службе Василия III состояли Константин Острожский и Евстафий Дашкович. Острожский, талантливый полководец, был взят в плен в прошлой войне, но под поручительство митрополита принес присягу великому князю. Литовский воевода Дашкович переехал в Россию добровольно. Во время войны оба перебежали обратно. Сигизмунд их принял с распростертыми объятиями, дал Острожскому Киев, Дашковичу Канев и Черкассы. В результате Глинский пытался взбунтовать Украину, но Острожский и Дашкович удержали ее в повиновении. Обещали казакам милости короля, настраивали против русских.

Тем не менее литовцам доставалось очень крепко. Московские полки разоряли их землю, доходили до Минска и Вильно. В 1508 г. Сигизмунд опять обратился к вдовствующей королеве Елене, просил стать посредницей. Она не отказалась, написала брату Василию III. Вроде бы заключили мир. Но недруги нашей страны рассуждали по-своему: к войне просто плохо подготовились. В Риме папа сменился, на престол взошел Лев X из банкирского семейства Медичи. Однако политическая линия Ватикана осталась прежней – сломить Москву, оплот православия.

Папа деятельно взялся помогать полякам и литовцам. Подключились германский император Максимилиан, король Чехии и Венгрии Людовик – племянник польского короля. Удалось заключить союз с крымским ханом Мехмет-Гиреем. Велись и поиски изменников среди русской знати. В 1510 г. Сигизмунд сумел связаться с братом Василия III Симеоном Калужским. Этот удельный князь вполне «созрел». Принялся жаловаться королю на «засилье» государя. Дескать, ущемляет его права. Готовился с группой бояр перебежать в Литву, но заговор раскрыли. Василий III намеревался посадить Симеона в тюрьму, но остальные братья дружно выступили с ходатайством, подключили митрополита, и изменник был прощен.

В 1512 г. враги нашей страны сочли, что теперь-то они собрали достаточно сил. Королеву Елену, помогшую заключить мир, подвергли демонстративному поруганию. Ее начали оскорблять, унижать, воеводы Радзивилл и Остиков схватили ее прямо в церкви во время обедни и заключили под арест, отобрав ее казну и лишив всех слуг. Она сумела переслать письмо брату в Москву, сообщила, как с ней обошлись, но письмо стало последним. В январе 1513 г. Елена скоропостижно умерла. Литовцы писали, что «от горести». Но все русские источники единодушно утверждают – ее отравили. Кто? Очевидно, те круги, которые желали спровоцировать войну.

На западных границах снова заполыхали сражения. Русские полки взяли Смоленск и еще ряд городов. Правда, литовцы под командованием Острожского одержали большую победу под Оршей, но возвратить Смоленск не смогли и, в свою очередь, были разгромлены возле Опочки. Вмешались татары, их конница накатывалась на русские окраины. Мехмет-Гирей нагло провозгласил, что Крым унаследовал власть Золотой Орды, поэтому хан вправе распоряжаться русскими землями. От Василия III он потребовал платить дань и уступить Сигизмунду Смоленск, Брянск, Стародуб, Новгород-Северский, Путивль. В набеги вовлекли и Казанское ханство. И опять посыпались измены…

Михаил Глинский, в прошлой войне перешедший на сторону Москвы, оказался очень ненадежным подданным. О себе он был чрезвычайно высокого мнения и раскатал губы, что в награду за все заслуги Василий III должен отдать ему Смоленщину. Государь с такими претензиями не согласился, и Глинский оскорбился. Снесся с противником, заключили договор – Сигизмунд перечислил, какие города отдаст ему за предательство. Ну а в качестве «задатка» Глинский переслал важные сведения о русской армии. Именно они помогли Острожскому разбить государев корпус под Оршей. Но уехать к литовцам изменник не успел, задержали. Суд приговорил его к смерти, и спасло его лишь пожелание переменить веру. Он родился православным, потом перекинулся в католицизм, теперь просил вернуться в лоно православной церкви. Василий III заменил казнь пожизненным заключением и отдал осужденного под опеку митрополита.

В 1517 г. крамола обнаружилась в совершенно неожиданном месте. Рязань давно уже числилась в «подручниках» Москвы, ее обороняли московские войска. Княгиня Аграфена, правившая от лица малолетнего сына Ивана, во всем подчинялась государю. Но то ли внешние враги, то ли боярская оппозиция пристроили к Ивану соответствующих советников. Они настраивали князя сбросить зависимость. Повзрослев, он вздумал играть в самостоятельность. Начал сноситься с Литвой, а с крымским Мехмет-Гиреем заключил союз, посватал его дочку. Тут уж переполошилось московское правительство. Еще не хватало, чтобы на Руси началась междоусобица и развалилась вся система обороны на юге, открыв татарам дороги в глубь страны! Конечно, государь этого не допустил. Вызвал Ивана к себе и взял под стражу. Но у него имелись сообщники и в Москве. Помогли сбежать в Литву. Тогда Василий III забрал Рязань под собственное управление.

Папа Лев Х не скрывал, чью сторону он держит. По поводу победы литовцев под Оршей устроил пышные торжества и иллюминацию в Риме. Но войска Василия III, невзирая ни на что, били неприятелей. Литва и Польша выдыхались, их казна опустела. Папа и император Максимилиан предпринимали экстренные усилия, чтобы поддержать Сигизмунда. Для этого ему сосватали дочку герцога миланского Иоанна Галеаццо Сфорца. Он был могущественным кондотьером (прозвище Сфорца означает «сила»), поставлял всей Европе полки наемников. И он был сказочно богат, невеста принесла Сигизмунду крупное приданое, позволившее продолжить войну.

Но по отношению к русским Лев X и Максимилиан выступили вдруг миротворцами. Направили в Москву своих дипломатов, предложили посредничество. Послы императора Герберштейн, да Колло и де Конти доказывали пользу «благоразумной умеренности» и убеждали Василия III возвратить «хотя бы» Смоленск. А папа разъяснял, что с Литвой воевать вообще незачем. Когда Сигизмунд умрет, великий князь может выставить свою кандидатуру на выборах короля, получит всю Литву вместе с Польшей. За победу Василия Ивановича на выборах Лев X ручался, заверял, что сам посодействует. Для этого требовалась лишь одна «мелочь» – соединить русскую церковь с католической. Ну а сейчас надо помириться с Литвой, вместе с ней повернуть оружие на турок. Папа выражал готовность признать права Василия III на Константинополь, обещал короновать его «христианским императором».

В Москве такое «миротворчество» отвергли. Папе разъяснили, что в вопросах веры в его услугах не нуждаются. Что ж, Лев Х будто совсем не обиделся! Как ни в чем не бывало он прислал в Россию генуэзца капитана Паоло. Ему поручалось разведать пути в Индию через Волгу и Каспийское море. А русских просили посодействовать. Посланец объяснял великому князю, как будет выгодно русским, если итальянцы проложат себе дороги на Восток через нашу страну. Василий III был иного мнения и не позволил капитану вести разведку. Паоло уехал ни с чем, но вскоре вернулся – в качестве посла уже от другого папы, Климента VII. Кстати, он происходил из той же банкирской семьи Медичи. А Василия III пробовал соблазнить теми же перспективами, что его предшественник. Соединение церквей и война с турками – за это папа обещал королевскую корону.

Естественно, государя такие перспективы не воодушевили. Но в Рим с ответным визитом он отправил своего дипломата Герасимова. Папа чрезвычайно обрадовался. Правда, в грамоте Василия III оказались только вежливые реверансы, однако в Ватикане сочли, что самое главное посол должен передать тайно, на словах. А Герасимов, как нарочно, заболел. При папском дворе переполошились, очень переживали, как бы не помер. Но когда посол выздоровел, были весьма разочарованы. Выяснилось, что на переговоры о государственных, а тем более церковных делах он не уполномочен. Католические сановники не верили, подъезжали так и эдак. Нет, Герасимов подтверждал, что его задачей было только передать письмо с теми самыми реверансами.

Литве все-таки пришлось признать поражение, заключить перемирие. Но когда пришел срок продлять его, в Москве собралась целая конференция «миротворцев»! От папы прикатил епископ Иоанн Франциск, от императора – граф Леонард Нурогальский, от эрцгерцога австрийского вторично пожаловал барон Герберштейн. Дружным хором они принялись нажимать на русских, требуя уступок. Чувствуя такую поддержку, литовские паны воодушевились. Заикнулись о претензиях на русские земли вплоть до Новгорода и Вязьмы. Да только и царские дипломаты нажиму не поддались. Удержали занятые города и земли.

Но оппозиция в нашей стране по-прежнему существовала. Кто-то постоянно распространял слухи, порочащие политику великого князя. Когда он начинал войну с Литвой, нашептывали, что он «нарочно ищет врагов». Когда решил проучить Казань – что он напрасно злит татар и добром это не кончится. Во время казанских войн пытались подогреть недовольство, играя на перебоях с волжской рыбой, обвиняя в возросших ценах на восточные товары. Правда, настроить народ против государя не удавалось, на Руси Василия III любили. Он даже обходился без личной охраны, считал это лишним.

Но изменники гнездились рядом с ним. Например, посол императора Герберштейн, дважды посетивший нашу страну, привел в своих записках описание Сибири, дорог в Персию и в Среднюю Азию. В ту эпоху сведения о географических открытиях в любом государстве считались важнейшей тайной и строго охранялись. Вспомним, что папскому посланцу Паоло запретили исследовать пути на Восток. Но Герберштейн назвал информатора, который выложил ему драгоценные сведения, – князь Симеон Курбский (знаменитому предателю он приходился двоюродным дедом). В свое время он входил в окружение Елены Волошанки, был близок к Вассиану Косому.

А Вассиан возле государя стал важным временщиком. И если он защищал сектантов от гонений и казней, то к борцам за чистоту веры относился совсем иначе. Священник Серапион из Заволжья раскрыл, что среди «заволжских старцев» процветает ересь. Но его доклад попал к Вассиану. Отреагировал он жестоко, «старец Васьян попа просил на пытку». При истязаниях ему сломали руку, и он умер в мучениях. Впоследствии ересь обнаружил архиепископ Ростовский. Его нельзя было уничтожить, как безвестного Серапиона. Но Косой добился от Василия III грамоты о неподсудности «заволжских старцев» архиепископу. А у митрополита Даниила постепенно копились материалы, уличавшие в ереси самого Вассиана. Но «старец» набрал такую силу, что даже для предстоятеля Русской церкви оказался не по зубам. Он сам вел подкопы под митрополию, сеял у государя недоверие к ней.

Между тем измены продолжались и в мирное время. В 1523 г. был арестован северский князь Василий Шемякин, уличенный в тайной связи и переписке с Литвой. Перебежать к Сигизмунду готовился князь Мстиславский – тоже очутился в тюрьме. Еще один заговор организовали Шуйские и Иван Воротынский. Они планировали то же самое – перекинуться под крыло польско-литовского короля. Но их замысел раскрыли, и они удрали в Дмитров, в удел государева брата Юрия. Василий III добился их выдачи. Шуйских посадил, Воротынского после временной опалы помиловал. Но брат Юрий остался вроде бы ни при чем. Его вообще не наказывали. Хотя заговорщики, конечно же, не случайно искали укрытия у него.

К этому времени двое из братьев Василия III, Симеон и Дмитрий, ушли в мир иной. Но Юрий Дмитровский и Андрей Старицкий сохраняли особый статус: значительную удельную самостоятельность, собственные дворы, войска. Как ближайшим родственникам государя им прощалось то, что не прощалось другим. Но они оставались вечно недовольными, что отстранены от верховной власти, от московской казны, от главных источников доходов. Именно к ним всегда тянулась оппозиция, и надежды на Юрия с Андреем имели под собой вполне реальную почву.

Василий III был двадцать лет женат на Соломонии Сабуровой, но не имел детей. Конечно, обидно. Но для государства, казалось бы, это не сулило каких-то бедствий. В Европе да и на Руси такое случалось, бездетным властителям наследовали братья. Однако у Василия III имелись некие серьезнейшие основания не доверять Юрию и Андрею. И не только у Василия! Митрополит Даниил, значительная часть духовенства и бояр тоже полагали, что передавать власть братьям нельзя. Причина могла быть только одна – их связи с оппозицией. Серьезные опасения, что переменится политический курс страны, будут подорваны позиции церкви. Вокруг митрополита сплотилась мощная партия, предложившая великому князю пойти на чрезвычайные меры, только бы продлить его род, – развестись с супругой.

Что ж, по нормам XVI в. шаг был и впрямь чрезвычайным. Развод допускался лишь в случае, если жена или муж уйдет в монастырь. Мало того, при пострижении одного из супругов второй, как правило, тоже принимал постриг. Но митрополит заранее освободил Василия Ивановича от такой обязанности. И все это предпринималось ради попытки зачать наследника. Только попытки! Ведь никто не знал, по чьей вине брак бесплоден, никто не гарантировал, родится сын или дочь. Но опасения относительно Дмитрия и Андрея были настолько весомыми, что святитель Даниил, иерархи церкви и бояре выступили за столь рискованное решение.

Но выступили и противники, взявшиеся доказывать недопустимость развода. Главным из них оказался Симеон Курбский. Тот самый, который выложил государственные тайны иноземцам. Братья Василия III благоразумно остались в сторонке от обсуждений этой темы, но Курбский был с ними очень дружен. Однако и «старец» Вассиан Косой оказался вдруг принципиальным противником развода. Горячо агитировал, стращал последствиями греха. Причем мы располагаем убедительным доказательством, что оппозиция поддерживала связи с западными державами. Ведь примерно в это же время, в 1525–1526 гг., Москву посетили папские и императорские «миротворцы». Герберштейн, о котором мы уже упоминали, описал историю с разводом в самых черных тонах. Рассказал, будто митрополит постригал Соломонию насильно, она вырывалась, топтала ногами рясу и сдалась лишь после того, как дворецкий Иван Шигона ударил ее плетью. Передавал и слух, будто в монастыре обнаружилась беременность Соломонии. Она, к раскаянию мужа, родила сына Георгия, но никому его не показывала. Предрекала, что он явится «в мужестве и славе» и станет мстителем за нее…

Отметим, что Герберштейн – очень сомнительный источник. Его дипломатическая миссия дважды провалилась, и в своих записках, изданных на Западе, он густо полил Россию грязью. При этом не особо заботился о правдоподобии, абы помрачнее и померзее. Даже такой враг нашей страны, как иезуит Поссевино, указывал, что Герберштейн много наврал. А его рассказ о разводе содержит ряд нестыковок. Если государь стремился к рождению наследника, мог ли он гневить Бога откровенным беззаконием? Грубая сила, чтобы заставить Соломонию, вовсе не требовалась. Ведь ее обрабатывали митрополит, другие священники, разъясняли со своей точки зрения долг по отношению к государству и церкви. А уж легенда о том, будто монахиня родила и никому не показывала ребенка, абсолютно не соответствует реалиям русских монастырей. Как и где она смогла бы растить младенца? В келье? Кстати, Соломония, в монашестве София, впоследствии прославилась как настоящая подвижница, причислена к лику святых.

Но обратим внимание, от кого мог Герберштейн услышать сплетни о насилии над Соломонией, о ее мнимой беременности. Ясное дело, не в ходе переговоров. Он с кем-то встречался тайно. Скорее всего, это был тот же Симеон Курбский или кто-то из его товарищей. Оставалось собрать вместе всех, кто был заинтересован в пресечении государева рода. Боярская оппозиция, еретики, внешние враги России и православия. Силы разные, а цели получились общие. Между прочим, упоминание о «тайном» сыне Соломонии, который явится «в мужестве и славе», может свидетельствовать, что уже в те времена носилась идея использовать самозванца, хотя еще не была реализована.

Борьба развернулась не шуточная. Оппозиция распускала слухи, привлекала сторонников правдами и неправдами. Вассиан Патрикеев втянул в эти игры преподобного Максима Грека. Ученый афонский монах, получивший образование в Париже и Флоренции, был приглашен в Москву для разбора греческих книг, собранных великими князьями. Работая с несколькими русскими богословами, Максим перевел ряд книг, выправлял старые переводы, сам писал духовные труды. Но простодушного и неискушенного в московских делах Грека вовлекли в политику. Он искренне, по-православному, считал, что разводиться нельзя, а его мнение использовали для агитации. Под прикрытием преподобного Максима стал собираться кружок заговорщиков. Его просили ходатайствовать за опальных, осужденных, и он по своей доброте соглашался.

Но из-за этого на него самого пало подозрение, что он сообщник крамольников. Его арестовали, а он, по той же простоте, откровенно рассказал, какие разговоры велись вокруг него. Оскорбление монарха во всех средневековых странах считалось тягчайшим преступлением и строго каралось. Так было и на Руси. За хулу на великого князя дьяка Федора Жареного били кнутом и отрезали язык. А боярин Берсень-Беклемишев выступал организатором кружка, искал и вовлекал единомышленников – ему отрубили голову. Максима Грека отправили в монастырское заточение.

Вассиану Косому на этот раз удалось выкрутиться, но государь отверг его поучения относительно брака. Все русские источники (в отличие от Герберштейна) сообщают нам, что Соломония сама, добровольно попросилась уйти в монастырь (или уговорили). А для поисков невесты использовали византийскую методику, общегосударственные смотрины. Все знатные семьи должны были представить своих дочерей подходящего возраста и здоровья. Их оценивали, отсеивали в нескольких турах. Из нескольких оставшихся делал выбор великий князь. Те, кто не удостоился столь исключительной чести, тоже не оставались внакладе, государь выступал их сватом и выдавал замуж за придворных.

Но выбор Василия III многих удивил. Он пал на Елену Васильевну Глинскую. Глава этого рода, Михаил Глинский, сидел в тюрьме. Его брат Василий, отец невесты, в измене не участвовал и опале не подвергался. Однако он ничем себя не проявил и уже умер. Елена росла сиротой, и брак с ней никаких политических выгод не сулил. Летописи называют единственную причину, по которой государь обратил на нее внимание: «лепоты ради ея лица и благообразия». Елена была редкой красавицей. Пятидесятилетний Василий III по-простому, по-человечески влюбился.

На свадьбе гуляла вся Москва, радуясь за своего государя. Любя юную жену, Василий Иванович и сам «молодился», даже обрил бороду (что не приветствовалось церковными правилами). Однако с зачатием ребенка целых три года ничего не получалось. Видимо, возраст мужа все-таки сказывался, его с бородой не снимешь. Супруги совершали паломничества по святым местам, молились о наследнике в Переславле, Ростове, Ярославле, Вологде, на Белом озере. И снова оппозиция оживилась! Внедрялись слухи, что брак обречен на бездетность – из-за развода. Распространялись и грязные сплетни, силящиеся опорочить Елену.

В 1529 г. молитвы супругов были услышаны. Они зачали ребенка, и юродивый Домитиан предсказал Елене, что она родит «Тита широкого ума» – будущего Ивана Грозного. Но клеветники не унимались. Доказывали, что брак недействителен, Елена не иначе как колдует, да и от кого ребенок? Но великий князь жену в обиду не дал. Наоборот, круто осерчал, устроил интриганам настоящий разгром. В тюрьмы и ссылки попали князья Курбский, Щенятев, Горбатый-Суздальский, Плещеев, Ляцкий, боярин Морозов, дворецкий Шигона.

В ходе этих разборок закатилась и звезда Вассиана Косого. Государь наконец-то удалил его от себя. А митрополит Даниил давно собирал доказательства, что «старец» является тайным еретиком. До сих пор призвать его к ответу не получалось. Однако сейчас материалам дали ход. Косой предстал перед судом. Широкой огласке дело не предавали, как-никак, а Вассиан 20 лет был приближенным великого князя. Жизнь ему сохранили. Но место заключения определили в Иосифо-Волоколамском монастыре. Там братия хорошо помнила его нападки на св. Иосифа, на их обитель, так что поблажки исключались. В темнице он и умер.

Молодая супруга Василия III Елена Глинская родила ему двоих сыновей, Ивана и глухонемого Юрия. Но их семейное счастье продолжалось всего семь лет. Осенью 1533 г. государь поехал в Волоколамск на охоту, и у него вдруг обнаружился нарыв на бедре. При лечении в рану занесли заразу, началось воспаление. Василию становилось все хуже, и, наконец, он понял, что ему не выкарабкаться. Он был сильным и мужественным человеком, стойко переносил страдания. Но душа его была совсем не спокойна. Он подозревал, что в его собственном окружении затаились враги. Только и ждут подходящего момента нанести удар, перехватить власть. Сломать курс на созидание великой державы. Или даже пожертвовать верой…

В Волоколамске с Василием III находились младший брат Андрей Старицкий, князья Бельский, Шуйский, Кубенский, но государь скрывал от них свое состояние! В глубокой тайне отправил гонцов в Москву – привезти завещания своего отца и деда. Об этом знал лишь ближайший доверенный государя, Шигона. Дядя его жены Михаил Глинский долгое время провел в тюрьме за измену. После свадьбы Василий III освободил его, но важных постов не давал. Однако сейчас вызвал к себе. Рассчитывал, что родственник супруги не предаст, станет для нее надежной опорой. Гонцам запрещалось разглашать, что случилось и зачем они посланы. Но кто-то экстренно подсуетился известить другого брата великого князя, Юрия Дмитровского. Он примчался в Волоколамск, но Василий не желал, чтобы он находился рядом. Заверил его, что выздоравливает, и отослал обратно. Хотя он был уже обречен и знал это.

Кое-как больного доставили в Москву. Сразу же, едва государя принесли в его покои, он созвал у постели митрополита Даниила, бояр и продиктовал завещание. Назначал наследником сына Ивана, до 15-летнего возраста оставлял его на попечении матери и опекунского совета. Нет, не спокоен был Василий Иванович. Еще в 1531 г. он взял с братьев клятву быть верными не только себе, но и княжичу Ивану. Теперь заставил их повторить присягу. При этом заклинал Юрия Дмитровского и Андрея Старицкого, что надеется на их честь и совесть, убеждал исполнять крестное целование. То есть не был уверен, что исполнят. Племянников Бельских и прочих бояр тоже убеждал «блюсти крепко» сына и державу. Особо обращался к Глинскому, говорил, что тот должен за ребенка и Елену «пролить всю кровь свою и дать тело свое на раздробление».

3 декабря, чувствуя скорый конец, великий князь опять собрал бояр, четыре часа говорил с ними о предстоящем правлении. Когда обсудили все дела, позвал сына и жену. Елену привели под руки. Она билась в истерике, а Василий нашел силы успокаивать ее, уверял, что чувствует себя лучше. Но мамке Ивана, Аграфене Челядниной, великий князь приказал «ни пяди не отходить» от ребенка. Он боялся за наследника… Елена хотела остаться с мужем до конца, но он понимал, насколько это будет тяжело, жалел ее и приказал уйти. Еще раньше государь принял решение перед кончиной постричься в монахи, и сейчас для этого пришла пора. Он ненадолго забылся, а когда проснулся, стал рассказывать, что ему явилась св. великомученица Екатерина. Принесли ее икону, Святые Дары, чтобы причастить государя.

Но Василий III еще не успел уйти из жизни, когда его опасения начали сбываться. С ним уже перестали считаться! Он просил пострижения, а группа бояр во главе с Андреем Старицким воспротивилась, старалась не допустить этого. Хотя, казалось бы, какая им была разница, умрет Василий мирянином или монахом? Государь отходил, над ним читали канон на исход души, он шептал молитвы немеющими губами, целовал простыню, ожидая обряда. А рядом с ним разыгрывалась безобразная сцена. Бояре орали, спорили, не обращая внимания на умирающего. Старицкий и Воронцов вырывали у митрополита монашескую ризу, и Даниил усмирил их только угрозой проклятия: «Не благословляю вас ни в сей век, ни в будущий!..»

Великий князь Василий, ставший при пострижении иноком Варлаамом, ушел в мир иной. Но и митрополит отнюдь не был спокоен за судьбы государства. Он вывел в «переднюю горницу» братьев государя и снова, уже в третий раз привел их к присяге верно служить Ивану Васильевичу и его матери, не изменять ни словом, ни делом и «не искать великого княжения». Аналогичную клятву митрополит взял с бояр и дьяков и лишь потом пошел к Елене сообщить о смерти мужа… В регентский совет при ребенке-государе по воле Василия III вошли Андрей Старицкий, боярин Захарьин-Юрьев, князья Михаил Глинский, Василий Васильевич и Иван Васильевич Шуйские, Михаил Воронцов, воевода Тучков.

Вероятно, отец хотел объединить вокруг наследника представителей разных боярских группировок. Но этого не получилось. А всего через месяц после похорон Василия III обнаружился первый заговор. Организовал его Юрий Дмитровский. Покойный государь отнюдь не случайно не доверял ему, не случайно не включил в регентский совет. Хотя Юрий был старше Андрея Старицкого. Но если исчезнет малолетний Иван, именно он становился наследником. В московском доме Юрия стали собираться его бояре, дьяк Тишков. Говорилось, что присяга дана под давлением, что наследник и регенты должны были дать Юрию взаимную присягу о соблюдении его прав. А раз не дали, то клятва недействительна. Примкнул участник прошлых заговоров Андрей Михайлович Шуйский.

Но когда пытались вовлечь князя Горбатого-Суздальского, он доложил в Боярскую думу и Елене. В начале 1534 г. Юрия Дмитровского, Андрея Шуйского и их соучастников бросили в тюрьму. Отметим, что Андрей Старицкий ничуть не протестовал против заточения брата. Признал меры вполне оправданными. Впрочем, теперь на роль ближайшего кандидата на престол выдвигался он сам! Но он вознамерился еще и поживиться. Обратился к государю и Елене, требуя владения брата для себя. Нет, правительница опасалась усиливать потенциального противника. В компенсацию вместо городов и земель выделила золота, драгоценностей и прочих дорогих вещей из наследства мужа. Однако Андрей не удовлетворился, обиделся. Уехал в свою Старицу и принялся распространять обвинения в адрес Елены…

А ее положение было шатким. На Руси женщины управляли государством всего несколько раз – св. равноапостольная Ольга, Софья Витовтовна – мать Василия Темного. Поначалу бояре не видели в Елене полноправную властительницу. Но она стала ею. Умело лавировала между регентским советом и Боярской думой, играла на их противоречиях. Проявила и сильную волю, настаивая на собственных решениях. Ну а главной опорой великой княгини стал не дядя Михаил Глинский (которого она в своей жизни почти не знала). Ею стал Иван Федорович Телепнев-Овчина-Оболенский. Блестящий полководец, любимец военных, получивший за свои заслуги высший придворный чин конюшего.

Молва утверждала, что он стал фаворитом Елены. Что ж, государыне было лишь 27 лет. А Телепнев на войне всегда командовал передовыми частями, первым атаковал и неизменно одерживал победы. Это был лихой рубака, которому хотелось самому вести воинов в сечу, нестись в бешеные атаки, крушить неприятеля. В такого и впрямь можно было влюбиться. А сойтись Елене и Телепневу, судя по всему, помогла Аграфена Челяднина, мамка государя – она была сестрой Ивана Федоровича. Впрочем, рассматривая эти события, надо учитывать особенности русской морали в XVI в. Категорически осуждалась супружеская неверность, добрачные связи. Но на вдовьи романы смотрели куда более снисходительно. Это было грехом, влекло церковное покаяние, но не очень строгое. Ни митрополит, ни авторитетные церковные деятели той эпохи не считали нужным обличать Елену. Для государства ее любовь оказалась полезной. А если и не безгрешной, так кто из нас без греха?

Зато о «преступной связи» принялись трубить за рубежом. Хотя со стороны иностранцев это выглядело просто нелепо. В эпоху Возрождения по Европе гулял вообще необузданный и неприкрытый разврат. Это считалось нормальным» и для аристократии, и даже для католического духовенства. Знатные дамы и проститутки отличались только ценой. А положение королевских фавориток и фаворитов выглядело вполне официальным, котировалось выше королев. Но уж русскую властительницу постарались опозорить покруче. Да и в нашей стране боярская оппозиция получила отличный повод для сплетен.

Надо отдать должное – Елена стала мудрой и талантливой государыней. Она затеяла такое великое дело, как расширение Москвы. В дополнение к Кремлю, возводился второй обвод укреплений, Китай-город. При Глинской разрабатывались и внедрялись некоторые новые законы. Был организован централизованный выкуп пленных из татарской неволи. Но мирные дела и замыслы быстро скомкались. Со смертью Василия III опять зашевелились враги. На троне оказались ребенок и женщина, как тут не воспользоваться? В 1534 г. польско-литовский король Сигизмунд выставил претензии возвратить земли, отобранные у него в прошлых войнах. С ним заключил союз крымский Сахиб-Гирей, требовал огромную дань. Оба собирали армии.

Московское правительство тоже начало выдвигать полки на южные и западные границы. Но вскоре выяснилось – у неприятелей были и тайные союзники, внутри России. Заговор составили воевода Большого полка Иван Бельский и Иван Воротынский, т. е. главнокомандующий и его помощник. Участвовали сыновья Воротынского Михаил, Владимир и Александр. Вторую рать, против татар, формировали в Серпухове младший брат Ивана Бельского – Семен и окольничий Иван Ляцкий. Они тоже присоединились к крамольникам. Замышляли при наступлении противника открыть фронт и перекинуться на сторону Сигизмунда.

Но злоумышленников вовремя разоблачили, Ивана Бельского и Воротынских арестовали. Семен Бельский с Ляцким сумели ускользнуть, удрали в Литву. Правда, их не поддержали даже приближенные. Слуги и воины из их свиты, когда их привели на чужую территорию, взбунтовались. Заявили, что не хотят служить предателям. Ограбили своих начальников и ушли на родину. Но Сигизмунд чествовал беглецов как дорогих гостей, пожаловал богатые поместья. Они заверяли короля, что оборона России слаба, большинство знати и народа недовольны правлением Елены. Неприятель без объявления войны вторгся на нескольких направлениях. Пожгли предместья Смоленска, Стародуба, Чернигова, взяли Радогощ.

А в России после раскрытия заговора шли перестановки военачальников, время было потеряно, помощи приграничным городам оказать не успели. Государевы рати выступили лишь поздней осенью 1534 г. Фаворит Елены Иван Телепнев, конечно же, мог получить самый высокий пост. Но он уступил главное командование Михаилу Горбатому. Взял, по своему обыкновению, передовой полк. Лихо ринулись в глубь неприятельских земель. В осады городов не ввязывались, разоряли экономическую базу врага и сеяли панику. Прокатились по окрестностям Орши, Борисова, Полоцка, Витебска, хозяйничали в 15 верстах от Вильно, вогнав в ужас короля и его двор. По весне с большими трофеями возвратились на свою территорию.

Но для противника этих ударов оказалось недостаточно. В 1535 г. они умело сманеврировали. На Рязанщину напали крымские татары, отвлекли на себя основные силы русских. А Сигизмунд воспользовался. Его армии захватили Гомель, после жестокой осады и штурма овладели Стародубом – за стойкую оборону рассвирепевшие поляки и литовцы перерезали все население, 13 тысяч человек. В следующем году, кроме крымцев, на Россию обрушились набеги казанского хана. Татары, ногайцы, башкиры, черемисы полезли разорять окрестности Нижнего Новгорода, Галича, Костромы, Мурома.

Но литовские рати, обложившие крепость Себеж, потерпели сокрушительный разгром. Их загнали на лед Себежского озера. Под тяжестью облаченных в доспехи тысяч людей, коней лед треснул. Наши воины рубили неприятелей, расстреливали из пушек и пищалей. Бегущие тонули. Сорокатысячная армия погибла почти полностью. А наша конница под командованием Телепнева опять прокатилась лихим рейдом до Любеча и Витебска. После таких поражений литовцы уже не могли вести полноценную войну. Сигизмунд запросил мира. Спешил воспользоваться моментом, пока Россия сражается с крымцами и казанцами, – выторговать условия получше. В результате заключили перемирие на тех рубежах, которые достигла каждая из сторон. При этом Сигизмунд постарался сохранить лицо перед сенатом и сеймом – козлами отпущения он сделал предателей, Семена Бельского и Ляцкого. Объявил, что Литву втянули в войну именно они. Спровоцировали своей ложью, будто Россия слаба.

Ляцкий, спасшийся от русской тюрьмы, угодил в литовскую. Но Бельский опять ухитрился сбежать, на этот раз в Турцию. Причем показал себя уже хроническим, «идейным» иудой. По материнской линии он приходился племянником последнему рязанскому князю. Теперь добился приема у султана Сулеймана Великолепного, сообщил, что является законным наследником Рязани и просил помощи забрать свое наследство. Жители Рязанщины, наверное, ни сном ни духом не подозревали, что у них появился такой князь. И тем более им в головы не могло прийти, что Бельский в обмен на помощь отдает их землю… в подданство турецкому султану!

А Сулейман был себе на уме. Воевать с Россией он не собирался. Но от столь жирного подарка не стал отказываться. Признал права Бельского, отправил его в Крым и отписал хану – если появится возможность посадить его на рязанский престол, пускай подсобят. В Москве об этом узнали, встревожились. Бельского пытались выманить. Послали ему грамоту, что по молодости лет его прощают, приглашают вернуться. Обратились и к сопернику крымского хана Ислам-Гирею. Этого разбойника интересовали только деньги, и ему предлагали солидную плату, если он выдаст или убьет Бельского. Но не удалось. Пока деньги и письма везли в Крым, там прикончили самого Ислам-Гирея.

Однако и в Москве предателей меньше не становилось. Сажали одних, убегали другие, но появлялись новые. В конце 1534 г. был заключен в тюрьму самый высокопоставленный член регентского совета Михаил Глинский. Официально его обвинили в том, что он намеревался «овладеть престолом». Хотя, что случилось на самом деле, нам остается лишь гадать. Возможно, он силился подмять племянницу и ее сына под свое исключительное влияние – а для этого требовалось устранить от нее Телепнева, оттереть думских бояр. Или опять посчитал, что его обошли. Намеревался, как и в прошлую войну, передаться к противнику. Хотя нельзя исключать и третий вариант, что Глинского просто оклеветали. Причем оклеветали враги Елены – устраняя деятеля, который в будущем мог стать препятствием для их планов. В пользу этой версии говорит свидетельство одной из летописей, что Глинский пострадал «по слову наносному от лихих людей».

Ну а дядя малолетнего государя, Андрей Старицкий, продолжал сидеть в своем удельном княжестве. По-прежнему накручивал себя обидами, поносил Елену. До поры до времени она терпела. Но Андрей вел себя все более вызывающе. Отказывался приезжать в столицу на заседания Боярской думы, хотя это являлось его прямой служебной обязанностью. Симулировал, объявив себя больным. В войне против Литвы он со своим удельным войском не участвовал. Это выглядело вообще многозначительно. Получалось, что с Сигизмундом враждуют Елена и ее сын, а Андрей сохраняет «нейтралитет». Правительница, конечно же, знала об истинных причинах такого поведения. Объявила, что хочет помочь болящему, и послала к нему придворного врача Феофила. Он нашел князя абсолютно здоровым.

Но Андрей продолжал уклоняться от службы, не без издевки отписывал Елене: «В болезни и тоске отбыл я ума и мысли… Неужели государь велит влачить меня отсюда на носилках?» В 1537 г. правительство решило нанести удар по Казани. Готовили большой поход. Старицкому тоже приказали выступить со своими воинами. Государыня уже позаботилась, чтобы при его дворе имелись «глаза и уши». Соглядатаи доносили, что вокруг Андрея кучкуются недовольные, он поддерживает какие-то отношения с Литвой. А княжеские дружины, хоть и не участвуют в войнах, вооружаются и к чему-то готовятся.

Сперва напросилась версия, что Андрей собирается бежать к Сигизмунду. К нему послали с увещеванием крутицкого епископа Досифея, а одного из старицких бояр, приехавших в Москву, задержали для допроса. Но замышлялся вовсе не побег. Замышлялся мятеж и переворот. Вот только подготовку Старицкий завершить не успел. Арест боярина спугнул его. Он понял, что над ним нависло разоблачение, и выступил раньше времени. Со всем двором, семьей и воинскими отрядами он двинулся из Старицы на запад. Строил планы «засесть Новгород», где у него имелись связи и сообщники. К боярам и дворянам разослал грамоты: «Князь великий мал, а держат государство бояре. И вам у кого служити? А яз вас рад жаловати».

Некоторые откликнулись – в том числе видные воеводы князья Пронский, Хованский, Палецкий, бояре Колычевы. Съезжались к нему. Но, собирая сторонников, он упустил время. Елена же действовала без промедления. Боярин Никита Хромой-Оболенский помчался в Новгород, опередив мятежников и взяв город под контроль. А Иван Телепнев с конной ратью бросился в погоню за Андреем. Изменник заметался. Узнал, что Новгород для него уже закрыт, и повернул к литовской границе. Телепнев настиг его у села Тюхоли, развернулся к бою. Андрей растерялся. Среди его сподвижников пошел разброд. Одни не хотели драться с соплеменниками. Другие размечтались возвести князя на престол, получить награды – но роль изгнанников совсем их не прельщала.

Старицкий понял, что его войско слишком ненадежное, и вступил в переговоры. Соглашался сдаться, если ему гарантируют неприкосновенность. Между прочим, гарантии он просил только для себя. Те, кого он соблазнил и повел за собой, Андрея не интересовали. Ну а Телепнев отнюдь не горел желанием проливать русскую кровь. Дал требуемую клятву. Мятежников привезли в Москву. Хотя в столице Елена выразила гнев фавориту. Объявила, что он превысил полномочия и не имел права давать гарантий без ведома великой княгини и государя.

Действительно ли Телепнев предлагал простить заговорщика? Или он вместе с Еленой преднамеренно разыграл этот сценарий? Скорее всего, получилась «импровизация». Ведь от западных границ воевода никак не мог быстро снестись с Москвой, согласовать решение. Однако в Средневековье не только на Руси, но и в Европе нередко практиковалось, что клятва обходилась по формальным признакам. А формальности были вполне соблюдены. Андрей желал клятвы – и получил ее. Телепнев ее не нарушил. Но он и впрямь не мог предрешать волю государыни, не связанной никакими обещаниями.

В итоге все сложилось оптимальным образом. Опасность ликвидировали, и русские воины остались целы. Так что и гнев государыни на Телепнева вряд ли был искренним и быстро прошел. А вооруженный мятеж был очень серьезным преступлением. К самым знатным изменникам Боярская дума и государыня все-таки подошли помягче. Старицкого заключили в темницу, его жена Ефросинья и сын Владимир были взяты под домашний арест. Князей Пронского, Хованского, Палецкого били кнутом на Красной площади. Бояр и других знатных сообщников отправили по тюрьмам и ссылкам. А в полной мере расплатиться пришлось их подручным. 30 «детей боярских» (мелких дворян) повесили в разных местах на дороге от Старицы до Новгорода.

Для государства этот мятеж нанес колоссальный ущерб. Готовившийся поход на Казань пришлось отменить. В результате казанский и крымский ханы успели договориться друг с другом, начали действовать сообща. А для Елены выступление Старицкого продемонстрировало ненадежность знати. Вместо того чтобы разгромить казанцев, государыне пришлось начать с ними переговоры о мире. Хотя бы на самых легких условиях, только бы получить временную передышку, укрепить состояние страны. Подрастал и сын Иван Васильевич. По обычаям, в семилетнем возрасте мамку Аграфену Челяднину должен был сменить «дядька»-воспитатель. Им стал Иван Федоров-Челяднин – родственник Аграфены, племянник ее покойного мужа.

Когда дело касалось интересов государства и сына, Елена не останавливалась и перед крутыми мерами. Однако встречающиеся у некоторых историков обвинения, будто она тайно убивала заключенных противников, являются голословной клеветой. Заговорщики Андрей Шуйский, Иван Бельский, Воротынские, Пронский, Хованский, Палецкий остались в тюрьме живыми и здоровыми. Юрий Дмитровский умер через три года после ареста, Михаил Глинский – через два. Если правительница хотела убить их, зачем было так долго ждать? Скорее, сказались естественные причины. Оба находились уже в возрасте, а средневековая темница была далеко не курортом. И только Андрей Старицкий скончался через шесть месяцев заключения. Может быть, сказался стресс. Но не исключено, что ему-то действительно «помогли» уйти из жизни. Было ли это сделано по приказу Елены или Телепнева? И было ли вообще? Нам остается лишь гадать. Но если так, то мятежника устранили исключительно вовремя…

Потому что 3 апреля 1538 г. умерла Елена. Умерла внезапно, ничем не болела. А исследование ее останков однозначно установило причину смерти. Содержание мышьяка в них оказалось в 10 раз выше предельно допустимого уровня. И это было не просто убийство. Это был хорошо спланированный переворот. Организовали его бояре, чья фамилия уже неоднократно встречалась среди оппозиционеров и заговорщиков. Шуйские. Глава их клана, Василий Васильевич Шуйский с 1535 г. был главнокомандующим русской армией, вместе с братом Иваном верховодил в Боярской думе. Они подтянули в Москву своих сторонников, дружины слуг.

Переворот был верхушечным, быстрым, москвичи не подозревали, что же произошло. Елена скончалась «во втором часу дня» (время дня и ночи считали от восхода или заката солнца, т. е. она преставилась около восьми утра). В тот же день ее похоронили, без великокняжеского погребального чина, без прощания народа, оплакивания. Скоплений людей избегали, даже митрополита не пустили на похороны – заговорщики не доверяли ему, фактически взяли под арест. Правительницу России, мать государя поспешно вынесли из дворца и закопали!

Оставался любимец государыни Иван Телепнев, но… без правительницы он ничего не значил. Он был популярен в армии, но ведь он сам во время войны легкомысленно уступил пост главнокомандующего Шуйскому, увлекся подвигами в передовом полку. Переворот застал Телепнева врасплох, он был оторван от своих удалых рубак. Еще вчера он был могущественным воеводой, третьим лицом в государстве. А сейчас его единственной опорой остался ребенок, великий князь Иван! Конюший укрылся в его покоях, утешал после смерти матери, но и сам видел в нем хоть какую-то защиту. Очевидно, пытался связаться с друзьями. Но Шуйские оцепили дворец, никого не пропускали.

Им понадобилась неделя, чтобы договориться с остальными боярами, кого-то подкупить, перетянуть на свою сторону, остальных припугнуть. А потом и защита маленького государя не помогла. Победители бесцеремонно явились в его покои, схватили Телепнева вместе с мамкой Аграфеной Челядниной. Великий князь Иван Васильевич плакал, умолял, но на него не обращали внимания. Телепнева без суда бросили в темницу, и вот он-то умер очень быстро. Его уморили голодом. Аграфену постригли в монахини и сослали в Каргополь. Но «дядька» Федоров-Челяднин не пострадал. Мало того, при новых правителях он возвысился. Только перестал быть «дядькой» при Иване – его купили другими должностями и пожалованиями, чтобы не путался под ногами.

Эти события позволяют ответить на некоторые неясные вопросы. Почему Андрей Старицкий так упорно и, на первый взгляд, бессмысленно отсиживался в своем уделе? А когда начался его преждевременный мятеж, почему хотел засесть в Новгороде? Победить в междоусобице для него было совершенно не реально. Но он надеялся дождаться, пока сообщники в Москве сумеют отравить Елену… Если бы к моменту переворота Старицкий был еще жив, дальнейшее решалось автоматически. Он стал бы государем, а Иван с братом Юрием сгинули вслед за матерью и приближенными. Однако Андрея уже не было. Чуть-чуть не дождался. Поэтому заговорщикам пришлось сохранить ребенка, чтобы править от его имени.

Но стоит особо подчеркнуть немаловажный факт. Боярская оппозиция по-прежнему была связана с Западом! Ни один русский источник не сообщал, что Елена отравлена. Иван Грозный впоследствии так и не узнал об этом. В своих разборках с боярами он никогда не выдвигал обвинений в убийстве матери. Однако за границей о ее убийстве знали! Мало того, одобряли! В прошлой главе мы рассказывали про барона Герберштейна, дипломата и шпиона, добывавшего у бояр географические секреты и политические сплетни. В своих записках он указал, что Елена была отравлена, и назвал злодеяние «справедливой местью». Отметим, что в России он побывал в 1517 и 1525 гг. В 1538 г., когда совершился переворот, Герберштейн жил далеко от нашей страны, в Вене. Значит, каким-то образом получал информацию из боярских кругов. А заговорщики почему-то считали нужным делиться с чужеземцами столь страшными тайнами. Только ли делиться? Или их действия регулировались из-за рубежа?

Шуйские происходили из суздальских князей, Рюриковичей. Причем они были из старшей ветви, а московские государи из младшей. Так сложилось исторически, и традиция уже прочно закрепила престол великого князя за потомками Калиты и св. Дмитрия Донского. Кстати, старшая ветвь Шуйских вела свой род от давнего предателя Василия Кирдяпы. В 1382 г. он был одним из тех, кто навел хана Тохтамыша на Москву, помог уговорить защитников открыть ворота, в результате чего было вырезано 24 тыс. человек. Кирдяпе пришлось поплатиться за это. Сын Дмитрия Донского Василий отобрал у него и его родных их княжество – Суздаль, Нижний Новгород, Городец, а на «прокормление» дал городок Шую.

Князья, превратившиеся в Шуйских, обозлились, сбежали в Орду, налетали на Русь с татарами. Поучаствовали в заговоре и перевороте Шемяки, командовали войсками мятежного Новгорода в его конфликтах с государем. Потом Шуйские вроде бы угомонились, вошли в состав московской знати, но никогда не забывали – они тоже имеют права на великое княжение! В 1538 г., отравив Елену, они наконец-то дорвались. Старший в их роду, Василий Васильевич Шуйский присвоил себе давно забытый титул наместника московского. Власть он приобрел такую, что в летописи его называли на первом месте: «Того же году был на Москве наместник князь Василей Шуйский, а князь великий тогда был мал».

Но амбиции Шуйского заносились еще выше. Совершив переворот, он сразу освободил из тюрем и ссылок участников прежних заговоров: Ивана Бельского, Андрея Шуйского и др. Но после смерти мятежника Андрея Старицкого оставались под арестом его жена Евдокия и сын Владимир. Их Шуйский оставил под стражей. Лишний претендент на престол временщику не требовался, а палаты Старицких он захватил для себя. Он был уже в летах, овдовел. Но через три месяца после захвата власти женился на молоденькой Анастасии – дочери крещеного татарского царевича Петра. А матерью невесты была родная сестра Василия III! Боярин породнился с правящей династией, стал дядей малолетнего Ивана Васильевича.

Дальнейших шагов к престолу он пока не делал. Понимал, что может получить мощную конфронтацию со стороны других бояр, церкви, народа. Но ребенок до поры до времени ему не мешал. Наоборот, давал легитимное прикрытие власти. Вот его и не трогали, пусть числится великим князем, а дальше видно будет. Но с осиротевшим государем совершенно не считались. Впоследствии Иван Грозный вспоминал, что их с братом Юрием даже кормили плохо, «яко убожейшую чадь», а то и забывали дать поесть. Впрочем, победители не считались ни с кем. По собственному усмотрению раздавали назначения, ставили на все теплые места собственных клевретов.

Зато Шуйские пошли на серьезнейшие уступки внешним противникам. Собирать войска они опасались, как бы не повернули оружие против них. Вместо этого предпочли любой ценой мириться с Крымом и Казанью. Согласились на требования крымского хана Сахиб-Гирея заключить с ним «союз» – это значило крупные выплаты и обязательство русских «не воевать Казани». Но шайки крымских «союзников» как ни в чем не бывало продолжали нападать на южные районы. А казанцы узнали, что их не будут воевать, и вообще обнаглели. Прервали переговоры, начатые при Елене. Полезли на Русь, грабили окрестности Нижнего Новгорода, Мурома, Мещеры, Вятки, Перми, появились в районах, которые считались внутренними и безопасными, – возле Вологды, Устюга, Тотьмы, Кинешмы, Костромы.

Народ зароптал. Возмущались и многие бояре. Недовольных возглавил Иван Бельский. Он сам был изменником, только что вышел из тюрьмы. Но он приходился племянником покойному государю Василию III, двоюродным братом маленькому Ивану. Сейчас Шуйские откровенно обошли его, оттерли от власти. Бельский собирал вокруг себя недовольных. Его союзником стал митрополит Даниил, он постоянно имел доступ к великому князю. Бельский и митрополит попытались действовать через державного ребенка. Обращались к нему напрямую, без Шуйских, получали нужные им распоряжения, назначения для своих сторонников.

Но им не позволили перехватить Ивана Васильевича под свое влияние. Осенью 1538 г. Василий Шуйский одним махом раздавил оппозицию. Причем обошелся даже без формального согласия государя! Составил приговор от имени «наместника московского» и Боярской думы. Ивана Бельского отправили обратно в тюрьму, его помощника дьяка Мишурина обезглавили, их единомышленников сослали по деревням. А Даниила свергли с митрополии и отправили в Иосифо-Волоколамский монастырь. На его место возвели Троицкого игумена Иоасафа.

Правда, Василию Шуйскому не довелось насладиться плодами победы. В разгар расправ он скончался. Может быть, пожилого боярина отправили на тот свет вспышки собственного гнева и нервные перегрузки. Или жена оказалась слишком молодой для него. А может, свели счеты соперники. К вершине власти выдвинулся его брат, Иван Васильевич Шуйский. Он во многом отличался от Василия. Не был политиком, не вынашивал далеко идущих замыслов. Он проявил себя просто вором. Принялся грести из казны золото и серебро, якобы для жалованья войскам. А чтобы «отмыть» ценности, их переплавляли в чаши, кувшины, сосуды, на которых ставилось фамильное клеймо Шуйских – вроде как наследственное, от предков досталось.

Остальные Шуйские и их клевреты тоже распоясались. Под их начало раздавали наместничества, города, волости, и они ударились обогащаться без всякого стеснения. Придумывали дополнительные налоги в свой карман. Обирали богатых людей, обвиняя их в мнимых преступлениях. Слуги таких администраторов входили во вкус безнаказанности, хулиганили, задарма хватали на рынках и в лавках понравившиеся товары. Особенно «отличились» Андрей Михайлович Шуйский и Василий Репнин-Оболенский, наместники в Пскове – летопись сообщала, что они «свирепствовали, аки львы», выискивали поживу даже в храмах и монастырях, и жители окрестных мест боялись ехать в город.

Искать управу было негде. Временщики ввели в русские законы новшество по образцу Польши и Литвы. Так же как в этих странах постановления сената, решения Боярской думы стали иметь равную силу с указами государя. А решения Думы контролировали Шуйские. Теперь они могли обходиться совсем без ссылок на великого князя. Иван и его брат Юрий жили сами по себе, нужные только для торжественных церемоний. Воспоминания Грозного сохранили яркую сцену, как они с братом играют, а Шуйский по-хозяйски заходит в спальню, разваливается, облокотясь на царскую постель и взгромоздив сапог на стул. Ему ли, всесильному, было считаться с детишками, копошащимися на полу?

Но положение страны быстро ухудшалось. Подати разворовывались. Жалованья, переплавленного в «фамильные» драгоценности, воины не получали. Дворяне и «дети боярские» разъезжались со службы по поместьям, чтобы прокормиться. Строительство крепостей и засек по границам прекратилось. Вся система обороны, кропотливо создававшаяся Иваном III, Василием III и Еленой, поползла по швам. Литовцы, ливонцы, шведы вели себя все более дерзко. Поняли, что Русь ослабела, не стеснялись нарушать пункты мирных договоров. А крымцы и казанцы вообще разгулялись по русским землям.

Летописец рассказывал «не по слуху, но виденное мною, чего никогда забыть не могу»: «Батый протек молнией Русскую землю, казанцы же не выходили из нее и лили кровь христиан, как воду… Обратив монастыри в пепел, неверные жили и спали в церквях, пили из святых сосудов, обдирали иконы для украшения жен своих усерязями и монистами; сыпали горячие уголья в сапоги инокам и заставляли их плясать; оскверняли юных монахинь; кого не брали в плен, тем выкалывали глаза, обрезали уши, нос, отсекали руки и ноги…» Другая летопись констатирует: «Рязанская земля и Северская крымским мечом погублены, Низовская же земля вся, Галич и Устюг и Вятка и Пермь от казанцев запусте».

Дошло до того, что казанский Сафа-Гирей счел себя победителем России и требовал платить ему такую же дань, как когда-то Золотой Орде. А Шуйские вместо того, чтобы проучить хищников, по-прежнему ублажали их. Униженно обращались к крымскому Сахиб-Гирею, увеличивали «дары», согласились признать Казань его владениями. Приводили доказательства своего миролюбия: дескать, казанцы разоряют нас, но мы в угоду Крыму «не двигаем ни волоса» против них.

К турецкому султану временщики отправили на переговоры Федора Адашева с сыном Алексеем. Они тоже унижались, ублажали османов уступками. Адашевы были верными помощниками Шуйских, поэтому их за поездку в Стамбул щедро наградили. Хотя на самом-то деле их миссия дала сугубо отрицательные результаты. Уступки и отказ московского правительства от претензий на Казань султан Сулейман воспринял так же, как татарские ханы. Россия ослабела и не может защищаться! А к султану казанцы обратились уже давно, просились в подданство. В Крыму сидел изменник Семен Бельский, отдавший ему Рязань. Вместо того чтобы запретить набеги крымцам и казанцам, Сулейман приказал готовить поход, забрать Рязанщину для перебежчика. Выделил для этого янычар, артиллерию.

Но тем временем на Руси копилось возмущение. Многие бояре отдавали себе отчет, что страна покатилась к гибели. Оппозиция стала складываться вокруг нового митрополита, Иоасафа. Но вела себя куда более осторожно, чем в прошлый раз. Недовольные не встречались вместе, ничего не обсуждали. Но митрополит по своему положению общался с боярами, с великим князем Иваном – и связывал их между собой. Выработали общую позицию, лидером определили того же Ивана Бельского. В 1540 г. устроили переворот, мирный и бескровный. Иоасаф и бояре вдруг явились к государю, ходатайствовали простить Бельского. Получив согласие, дружно двинулись в тюрьму, освободили его, привели в Думу и усадили на высшее место.

Ошеломленный Иван Шуйский был поставлен перед фактом. Страшно оскорбился и отказался участвовать в заседаниях Думы. А его противникам этого и требовалось! Получилось, что прежний временщик уступил власть. Вокруг Бельского составилось новое правительство. Начало предпринимать меры по выходу из кризиса. Смещало проворовавшихся наместников и чиновников. Изыскивало средства на жалованье военным. Возвращало на службу «детей боярских», созывало и нанимало казаков, пушкарей, городских пищальников, усиливались гарнизоны крепостей.

Нет, Бельский не желал восстановления самодержавной монархии. Он мечтал, чтобы в России установилось правление аристократов, как у литовцев и поляков. Но он стремился сохранить сильную державу, не допустить развала, пресечь татарский разбой. Новый временщик полагал, что для этого должны сплотиться и объединиться все знатные роды. Искренне верил, что это возможно и закономерно. Ведь аристократы должны понять, что оздоровление государства в их интересах! Они укрепляют и защищают собственное достояние!

Бельский амнистировал всех политических преступников, освободил Ефросинью Старицкую с сыном Владимиром. Им вернули прежний удел, разрешили иметь дружину. Но не преследовали и Шуйских с их приближенными. О допущенных безобразиях никто не вспоминал, к ответственности их не привлекали. Иван Бельский обеспечил амнистию даже для своего брата-предателя, Семена. От имени юного государя ему послали прощение, приглашали вернуться на родину, обещая почести и боярство. Перед ним еще и извинялись за прошлые обиды – виновным объявили покойного Телепнева. Правда, получилось так, что гонец из Москвы и Семен Бельский разминулись. Когда грамоту везли в Крым, «обиженный» вместе с ханом вел татар на Русь.

Да, меры по укреплению обороны оказались исключительно своевременными. Как раз в это время два ханства готовили совместный удар. У них лишь случился разнобой. Крымцы ходили на Русь через степи, коням нужен был подножный корм. А для казанцев лучшими дорогами служили замерзшие реки, и лошадей они кормили сеном, заготовленным в русских селениях. Они вторглись в декабре 1540 г., докатились до Мурома. Но гарнизон и жители стойко отбивались. На выручку быстро выступили две рати, Дмитрия Бельского из Владимира и служилого царя Шах-Али из Касимова. Узнав об этом, хан Сафа-Гирей ринулся прочь, наши воины гнали его, уничтожали рассыпавшиеся банды.

Правительство начало готовить ответный поход на Казань. Во Владимире собиралась большая армия, командование Бельский благородно уступил своему врагу Ивану Шуйскому – протягивая ему таким образом руку для примирения. Но весной 1541 г. стали поступать известия, что гроза надвигается с юга. Крымский Сахиб-Гирей поднял в поход всех подданных, присоединились ногайцы, турецкие янычары с артиллерией, отряды из Кафы, Азова. Полчища превышали 100 тыс. человек. Шли сокрушить нашу страну и утвердить в Рязани султанского вассала Семена.

Войско Шуйского было оставлено во Владимире, прикрывать Русь со стороны Казани. А командование на юге принял сам Иван Бельский. Формировались полки в Серпухове, Коломне, Туле, Рязани. А в Москве Дума и митрополит решали, что делать. Увозить ли десятилетнего государя на случай осады? И выяснилось, что на Руси… нет больше безопасных мест! Псков и Новгород «смежны с Литвой и немцами». Было ясно, что при удобном случае они не преминут ударить. Кострома, Ярославль, Галич находились под угрозой казанцев. Великий князь, волей-неволей оставленный в столице, делал единственное, на что был способен. Вместе с братом на глазах людей со слезами молился перед Владимирской иконой Пресвятой Богородицы, перед гробницами св. митрополитов Петра и Алексия.

В войска повезли письмо Ивана Васильевича. Великий князь призывал ратников грудью преградить врагу путь к Москве, а тех, кто падет в битве, обещал вписать в поминальные книги, и «того жена и дети будут моими ближними». Послание ребенка вызвало колоссальное воздействие. Видавшие виды бойцы, слушая его, плакали. Кричали: «Мы не бессмертны, умрем же за Отечество!», «Хотим пить чашу смертную с татарами за государя!». 30 июля хан вышел к Оке. Но попытки с ходу форсировать реку были отражены. Как только обозначилось место переправы, к нему двинулись полки с других участков. Сахиб-Гирей видел, как против него выстраиваются массы войск, сверкающих доспехами. Русские пушкари установили на высотах батареи и принялись бойко отвечать на турецкий огонь. Пищальники и лучники отогнали татар от берега, воины смеялись и кричали: «Идите сюда, мы вас ждем!»

Хан обругал Семена Бельского и своих советников, кричал, что его обманули, заверив в беспомощности Руси. Ночью по огням, по шуму в русском лагере поняли, что подходят все новые отряды, и Сахиб-Гирей испугался битвы. Под покровом темноты снялся с места и стал уходить. За ним кинулись в преследование, гнали и трепали до Дона. Победа была полной. Служились благодарственные молебны. Русь снова показала себя великой державой, а Иван Бельский, ее избавитель, находился на вершине славы. Но… мечты об идеальной и дружной аристократической державе обернулись бедой для него.

Рать Ивана Шуйского оставалась во Владимире. Предполагалось, что она выступит на Казань. Но свергнутый временщик поил и угощал подчиненных, соблазнял радужными обещаниями. Жаловался, как несправедливо обошлись с ним враги. Дворяне и «дети боярские» восхищались щедрым начальником, давали ему тайную присягу. К заговору примкнули родственники из клана Шуйских, Кубенские, Палецкий, казначей Третьяков. Поддержала верхушка Новгорода, давно связанная с Шуйскими. Она под разными предлогами посылала в Москву своих людей, в столице тайно накапливались отряды.

Среди ночи 3 января 1542 г. из Владимира примчались всадники во главе с Петром Шуйским, сыном Ивана. Был подан сигнал. Заговорщики, отряды их слуг и новгородцев ринулись по заранее намеченным адресам. Ивана Бельского и его приближенных сразу схватили. Ворвались в покои великого князя, разбудив и перепугав мальчика. Но сам он никого не интересовал, связали и уволокли находившегося при нем князя Щенятева. Вломились и в резиденцию митрополита, перебив окна. Иоасаф бежал сперва на подворье Троицкого монастыря, потом к великому князю. Куда там! Заговорщики второй раз вломились в спальню государя, митрополита едва не убили.

На рассвете прибыл Иван Шуйский. Он «пришел с ратью», вступил в город как победитель. Арестованных противников заточил по разным городам. Ивана Бельского отправил в Белоозеро. Но Шуйский учел прежний опыт, что заключенного могут освободить, и послал убийц. Недавнего победителя татар без всякого суда прикончили в тюрьме. Митрополит Иоасаф был лишен сана и сослан в Кирилло-Белозерский монастырь. Кем его заменить, узурпатор определился далеко не сразу. Те иерархи, которых предлагало духовенство, Шуйского не устраивали – дважды обжегшись с митрополитами, он не хотел получить третьего оппозиционера.

Наконец, остановился на кандидатуре архиепископа Новгородского Макария. Он тоже не слишком нравился временщику. Хоть и из Новгорода, но не примкнул к мятежникам. Но Макарий славился как ученый книжник. Сформировал вокруг себя настоящую «академию» из лучших умов той эпохи. Вел грандиозную работу по созданию «Великих Четий-Миней» – книг, которые должны были обобщить весь круг православного чтения. Эта работа шла 12 лет и завершилась созданием Софийского свода «Великих Миней» из 12 томов (28 тыс. страниц). А по натуре святитель Макарий был человеком мягким, и Шуйский счел его менее опасным, чем другие кандидаты. Рассудил, что он и в Москве займется своими изысканиями, в политику не полезет.

Действительно, на посту митрополита перед Макарием открылось поле деятельности гораздо шире, чем в Новгороде. Он принялся собирать памятники православной литературы по разным городам, монастырям, и за 10 лет был создан еще более полный, Успенский свод «Великих Миней», настоящая энциклопедия, где были «все святые книги собраны и написаны, которые в Русской земле обретаются». Однако насчет лояльности святителя Шуйский ошибся. Макарий был учеником и последователем св. Иосифа Волоцкого. Полностью разделял его учение о православной монархии, о сильной государевой власти.

Но он не стал связываться ни с какими заговорами и оппозициями. Нет, святитель Макарий избрал другой путь, чем Даниил и Иоасаф. Он начал готовить православного царя! Юный Иван по-прежнему находился в полном пренебрежении у властителей, рос с братом как придется. Ни одна придворная роспись не упоминает, что у них вообще были воспитатели и учителя! Именно этим митрополит и занялся. Вместе со специалистами своей «академии» взял на себя воспитание великого князя. Впоследствии все исследователи признавали Ивана Грозного одним из самых образованных людей своей эпохи – это заслуга святителя Макария.

Что ж, таким занятиям Шуйские не мешали. Проводит государь все дни за «поповскими» книгами – ну и ладно. А делами будут заправлять другие. Правда, Ивану Васильевичу Шуйскому довелось наслаждаться властью недолго. Он расхворался, перестал появляться в Думе, а потом умер. На главные роли выдвинулись Андрей Михайлович Шуйский (грабитель Пскова), его брат Иван Михайлович и Федор Скопин-Шуйский. Они стали такими же всесильными временщиками, как покойный родственник. Иностранцы почтительно именовали их «принцами крови» (это звание означало не только высокое положение, но и права на престол).

Ну а политика государства вернулась на круги своя – если раздрай и развал можно было назвать политикой. Поход на Казань отменили. Правители снова соглашались мириться с ней на любых условиях. Сафа-Гирей, видя такое дело, даже в переговоры вступать не стал. Возобновил набеги. В России опять пошло повальное хищничество. Раньше наместнику выдавали особую грамоту, в ней оговаривались права и обязанности, «доходные списки» – на какие сборы и пошлины он имеет право. Теперь эти грамоты перестали выписывать. Приближенные Шуйских получали «кормления» без всяких ограничений. Выжимай, сколько сможешь. Расхватывали и земли. Например, в Тверском уезде за пару лет правления Шуйских было роздано в поместья больше земли, чем за предыдущие 40 лет! Временщики такими способами расплачивались с участниками переворота, покупали сторонников на будущее.

Разумеется, не забывали и себя. Вынуждали других хозяев продавать владения по дешевке или просто отнимали. Насильно перегоняли в свои имения крестьян из чужих поместий. Округляли вотчины за счет казенных земель. Крестьяне «черносошных», т. е. свободных, деревень оказывались вдруг во власти боярина и его присных. Выписывалось множество тарханных грамот, освобождавших вотчины от налогов. Подобные беззакония вызвали волнения в народе. Крестьяне бежали, вспыхивали бунты в обираемых городах, росло количество «разбоев».

Подрастающего государя властители удерживали под неусыпным контролем. Например, в его окружении появился Федор Воронцов, понравился мальчику. Временщики сразу насторожились, хотели прервать их контакты. Но Воронцов не внял предупреждениям, а Иван Васильевич его «любил и жаловал», приказал свободно допускать к себе. Тогда Шуйские продемонстрировали силу. 9 сентября 1543 г. на заседании Думы они со своими сторонниками Кубенскими, Палецким, Курлятевым, Пронским, Басмановым набросились на Воронцова. Ничуть не стесняясь присутствия государя и митрополита, вытащили «провинившегося» в соседнюю комнату, избивали и хотели прикончить.

Иван Васильевич в ужасе плакал, просил Макария защитить любимца. Митрополит и бояре Морозовы пошли к разбуянившимся «принцам крови», именем государя стали заступаться за Воронцова. Шуйские смилостивились, пообещали, что не убьют, и поволокли его в тюрьму. Великий князь вторично послал митрополита и бояр. Молил – если уж нельзя оставить Воронцова в Москве, пусть его вышлют в Коломну. Бояр, явившихся с ходатайством, Шуйские и их клевреты «толкали в хребет», выгоняя вон. Грубо обругали самого митрополита, казначей Фома Головин изорвал его мантию и топтал ее. А Воронцова с сыном Иваном решили сослать в Кострому, причем заставили государя утвердить приговор.

Но, кроме Воронцова, рядом с Иваном Васильевичем возник Алексей Адашев. Мы уже упоминали о нем, он принадлежал к лагерю Шуйских, был награжден за позорное посольство к турецкому султану. С государем Алексей подружился, завоевал его доверие, и против их знакомства временщики не высказывали никаких возражений. Отсюда можно сделать однозначный вывод – Адашев был фигурой совсем не случайной, ему предназначалось присматривать за великим князем.

Однако присмотреть получалось не всегда. Государю исполнилось 13 лет. Он сам кое-что начал понимать, задумываться о выходе из положения. Миновала неделя после скандала с Воронцовым, и юный Иван отправился на обычное ежегодное богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Но объявил, что он уже подрос. Хочет ездить осенью на охоты, как покойный отец. Из монастыря отправился в Волоколамск. Его сопровождала свита бояр. Но Шуйские остались в Москве, у них имелись более важные дела – без лишних свидетелей было куда удобнее проворачивать свои махинации. Они жестоко просчитались. Для великого князя тоже было удобнее без столичного окружения.

В путешествии и на охоте проще было избежать чужого внимания. Бояре, недовольные Шуйскими, смогли переговорить с ним. Нашли общий язык, выработали план действий. В Москву вернулись в ноябре. А после Рождества на заседании Думы Иван Васильевич впервые проявил себя Грозным. Он неожиданно приказал арестовать предводителя Шуйских, Андрея Михайловича. Отметим, что государь не мог опереться ни на придворных, ни на военных! Это было ненадежно и слишком опасно. Для переворота сформировали команду из холопов-псарей. Видимо, там же, где охотились. Псарям передали Андрея Шуйского, и они князя до тюрьмы не довели, убили по дороге. А уж потом, задним числом, были оглашены его вины – ограбление дворян, насилия над крестьянами и горожанами, бесчинства его слуг.

Был ли Шуйский убит по приказу государя? Или бояр? Или сами псари отыгрались на ненавистном временщике? Неизвестно. Но в любом случае сценарий представляется многозначительным. Великий князь и поддержавшие его бояре считали себя не в силах легитимными средствами избавиться от узурпатора! И только после того, как клан «принцев крови» обезглавили, стало возможным наказать остальных преступников. Посадили в тюрьму Ивана Кубенского, сослали в разные города Федора Скопина-Шуйского, князя Юрия Темкина, Фому Головина и других клевретов вчерашних правителей. Афанасию Бутурлину за поносные слова на государя урезали язык. А летописец расправу над Андреем Шуйским и его присными прокомментировал с откровенным одобрением: «От тех мест начали боляре боятися, от государя страх имети и послушание».

После того как 13-летний Иван IV избавился от Шуйских, его опорой стали бояре, помогавшие в перевороте, – Захарьины-Юрьевы, Морозовы. Он возвысил братьев матери, Михаила и Юрия Глинских. Пожаловал в бояре своего любимца Воронцова. Но рядом с ним оставался и другой любимец, Адашев, подсунутый ему Шуйскими. Впоследствии изменник Курбский пустил слух, будто бояре нарочно развращали молодого государя, приучали к разгулу, и он проводил время в праздных потехах. Либеральные историки распространяли именно эту версию, но факты показывают, что она абсолютно недостоверна. Оставим клевету на совести авторов, если совесть у них существовала.

Адашева тот же Курбский нарисовал чуть ли не ангелом во плоти: крайне религиозный, высоконравственный, он очень строго постился, отдавал все свободное время и деньги благотворительности, организовал в своем доме приют для нищих… А ведь он постоянно находился рядом с государем! Если хотел сохранить его близость, должен был подражать ему. Можно смело утверждать, что Адашев как раз и подстраивался к натуре Ивана Васильевича. Великий князь очень дружил со св. Василием Блаженным, приглашал к себе во дворец. Известно, что св. Василий открыто обличал его грехи. Но какие? Указывал, что во время церковной службы Иван Васильевич мысленно отлучился из храма, думал о строительстве загородного дворца в Воробьеве. Если бы за ним числились более серьезные пороки, неужели юродивый не обличил бы их? Но этого не было.

Государь по-прежнему был близок со святителем Макарием, под его руководством продолжал образование. Со стороны митрополита никаких нареканий тоже не было. Что же касается «потех» государя, то последующие историки допустили подтасовку. Если мы внимательно почитаем летописи, то увидим, что под «потехами» понимались всего лишь охоты. Это было единственное развлечение, которое оставил себе Иван Васильевич. Государевы охоты были и отдыхом, и спортивными занятиями для поддержания здоровья, и воинскими тренировками для его дружины.

Но указание летописи, что бояре после разгрома партии Шуйских начали «страх имети и послушание», осталось лишь благим пожеланием. Знать своевольничала, распоряжения выполняла кое-как. В декабре 1544 г. крымский царевич Иминь напал на Белевский и Одоевский уезды. А воеводы Петр Щенятев, Константин Курлятев и Михаил Воротынский поссорились по поводу своего старшинства, не желали подчиняться друг другу. Войско простояло на месте, а татары ушли, угнав множество пленных. В 1545 г. замыслили поход на Казань. Князь Микулинский, назначенный командовать, не желал идти на войну и фактически сорвал операцию.

Новое правительство, сформировавшееся вокруг государя, оказалось слишком слабым. Глинские никогда не занимали важных постов, в государственных делах были совершенно неопытными. А Воронцов, очутившись в фаворе, зазнался, стал претендовать на роль нового временщика. Вокруг великого князя шли склоки и интриги за влияние на него. А положение в стране ничуть не улучшилось. Раньше к выгодным кормушкам дорывались приближенные Шуйских. Теперь – приятели тех, кто возвысился после их падения. Но и прежние преступники никуда не делись. Боярские роды были переплетены между собой, и за наказанных находились заступники. В прошлой главе мы отмечали, что один из главных соучастников воровства Шуйских, князь Иван Кубенский, попал в тюрьму. Но отсидел лишь пять месяцев. За него подавали многочисленные ходатайства, и его простили.

А народ стонал, сыпались жалобы. Некоторые из них доходили до государя. Когда стали разбираться и искать виновных, в опалу угодил тот же Кубенский. Вместе с ним Петр Шуйский, Горбатый, Палецкий. Но и Воронцов попал вдруг в компанию своих прежних противников. Выяснялось, что доверие государя он использовал далеко не в лучших целях. В том числе покрывая и выгораживая провинившихся за хорошую мзду. Впрочем, и эти наказания были недолгими. Родственники ринулись к митрополиту, молили заступиться. В результате все опальные получили прощение.

Прорвалось в Новгороде. В 1545 г. собирали войска против казанцев и крымцев, и из Москвы туда спустили разнарядку, 2 тыс. пищальников. Цифра была явно непосильной – все население Новгорода составляло 26 тыс. Очевидно, в правительстве рассчитали, что богатый город наймет воинов. Однако состоятельная верхушка не пожелала раскошеливаться. Бросали жребий, и те же толстосумы откупались взятками. Перекидывали воинскую службу на бедноту. Это вызвало возмущение, беспорядки.

А в 1546 г. ожидали нападения крымцев, и в Новгород пришел указ снова прислать пищальников. Местная элита опять переложила повинность на простонародье, и выплеснулся открытый бунт. Его усмирили. 25 человек, признанных виновными, посадили в тюрьму. В это время армия разворачивалась на рубеже Оки. Приехал 15-летний государь, расположив ставку у Голутвина монастыря. Татары не появились, но и без сражений летние выходы войск на Оку играли важную роль. Проводились смотры, учения. Великий князь и его чиновники проверяли укомплектование полков, боеготовность, вооружение.

В промежутках между делами Иван Васильевич поехал на охоту, но ему преградили путь 50 новгородских пищальников. На лесной дороге неожиданно появился целый отряд, с оружием! Государь, конечно, встревожился, «велел их отослати». Новгородцы не послушались. Дворяне из свиты попытались отогнать их силой, но пищальники вступили в бой. Загремели выстрелы, стали рубиться саблями. С обеих сторон было убито около десяти человек, многие ранены. Бунт в армии, человеческие жертвы – это было серьезно. Началось расследование. Его возглавил дьяк Василий Захаров Гнильевский, активное участие принял Алексей Адашев.

Оказалось, что пищальники хотели жаловаться на свои обиды. Государь потребовал выяснить, «по чьему науку быть сему супротивству» – ведь откуда-то знали, где перехватить его, приказа разойтись не послушались. Следствие обвинило Ивана Кубенского, Федора и Василия Воронцовых и Ивана Федорова-Челяднина. Судили их бояре. Федоров покаялся, его оправдания сочли удовлетворительными, и он был прощен. А троих осудили на смерть, великий князь утвердил приговор, и их обезглавили. В чем конкретно был виноват каждый из казненных, остается неизвестным. Кто-то из них подучил ратников пробиваться к государю (с заряженными пищалями!). Возможно, кого-то осудили за безобразия, допущенные по отношению к новгородцам.

Стоит обратить внимание, что самих пищальников Иван Васильевич простил. В перестрелке он подвергался нешуточной опасности, но оставил их безо всякого наказания. Он искренне, всей душой стремился улучшить жизнь своих подданных. Однако навести порядок в стране можно было лишь тогда, когда он сам возьмет на себя государственные дела. Митрополит Макарий готовил к этому Ивана Васильевича. Когда ему исполнилось 16 лет, святитель счел, что пора пришла. Начало самостоятельного правления должно было стать глубоко символическим. По наставлениям Макария, великий князь принял два решения – жениться и венчаться на царство. По русским традициям, «взрослым» считался только женатый человек, глава семьи. А венчание на царство задумывалось впервые.

Сам титул царя иногда употреблял еще Андрей Боголюбский – он встречается в церковных службах. Впоследствии он мелькал в переписке с иноземцами. Но официально на Руси величали царями императоров Византии и ханов Золотой Орды. Заявка была более чем серьезной. Приняв этот титул, Иван Васильевич объявлял себя духовным преемником греческих императоров, главой православного мира. А с другой стороны, он претендовал быть преемником ордынских царей, наследником их бывших владений. св. Макарий сам разработал чин венчания на царство. Взял за основу византийские образцы, но переработал их применительно к русским условиям.

Митрополит верил, что великое дело должно объединить и примирить всех, поможет преодолеть вражду и разногласия. На торжества он собрал всех бояр, как верных государю, так и вчерашних крамольников, находившихся в опале. 16 января 1547 г. в Москве зазвонили колокола «сорока сороков» церквей. В Успенском соборе Кремля на Ивана Васильевича возложили знаки власти: Честной Животворящий крест, бармы, шапку Мономаха. св. Макарий благословлял его укреплять «суд и правду» в родной земле, оборонять ее от врагов, быть милостивым к подданным и строго карать зло, а церковь объявлялась для царя «матерью».

Поддержать юного Ивана в его нелегком деле призывалась не только земная, но и Небесная церковь, святые заступники. Для этого в феврале митрополит созвал Освященный собор. В ходе своих трудов по составлению «Четий – Миней» он собрал сведения о жизни и подвигах многих подвижников, и теперь было официально канонизировано 23 русских святых – один из предков царя Александр Невский, крестители Муромской земли князь Константин с сыновьями Михаилом и Федором, митрополит Московский Иона, известные подвижники Пафнутий Боровский, Макарий Калязинский, Александр Свирский, Савватий и Зосима Соловецкие, Михаил Клопский, ученик Сергия Радонежского Никон и др.

А 13 февраля состоялось еще одно торжество – свадьба царя. Его невестой стала Анастасия Романовна из рода Захарьиных-Юрьевых. Это был один из самых знатных боярских кланов. И не только знатных. Захарьины-Юрьевы ни разу не участвовали ни в каких заговорах, не принадлежали ни к каким оппозициям! Этот род московской аристократии всегда был одним из самых верных государю! Свадьба была пышной. Раздавались милостыни, прощались осужденные, шумели веселые пиры. Хотя сами молодые праздновали недолго. Они оставили торжества и отправились в Троице-Сергиев монастырь. Зашагали пешком, по снегу молиться и просить благословения на свою семейную жизнь…

Казалось бы, эти события предвещали коренные перемены. Теперь царь начнет сам вникать в различные стороны государственной жизни, обеспечит дисциплину, прижмет воров. Но… не тут-то было. Нашлись силы, которые такой вариант не устраивал. Начало Великого поста Иван и Анастасия провели в монастыре, а когда они вернулись, стали твориться чрезвычайные происшествия. Способные показаться случайными, но странным образом повторяющиеся.

Летом планировали поход на Казань, заготавливали порох. Его складировали в одной из башен Кремля. Почему-то рядом с дворцом оказалось самое удобное место. А 12 апреля вспыхнул пожар. Башня рванула, часть стены рухнула в реку. С пожаром кое-как справились, но 20 апреля загорелось снова, огонь уничтожил слободы за Яузой. В мае царь вывел на Оку армию на случай нападения крымцев, сам находился в войсках, проверяя их. Адашев состоял при нем оруженосцем. Потом вернулся, но 24 июня полыхнул «великий» пожар.

Он «почему-то» начался сразу в нескольких местах, ветер разносил огонь. Пламя охватило центральную часть города. Кремль, Китай-город, Большой посад превратились в огромный костер. От жара трескались и рассыпались каменные стены, плавилось железо. Погибло несколько тысяч человек. Митрополита Макария полузадохнувшегося спасли из Успенского собора, на веревках спускали к Москве-реке. Веревка оборвалась, он сильно расшибся.

Царь в это время находился в своей летней резиденции, подмосковном селе Воробьеве. На следующий день, 25 июня он собрал бояр в Новоспасском монастыре у постели митрополита. Стали обсуждать, как ликвидировать последствия беды и помочь населению. Но неожиданно выступили князья Скопин-Шуйский, Темкин-Ростовский, бояре Федоров-Челяднин, Нагой, дядя царицы Григорий Захарьин. Утверждали, что пожар начался «злодейством» – поджигательством и волшебством. Удивленный царь приказал разобраться. А заговорщикам только этого и требовалось.

26-го они собрали в Кремле массу отчаявшихся и растерянных погорельцев. Громогласно задавали вопросы, кто поджигал Москву, а их агенты в толпе закричали: «Глинские!» Озвучивалась бредовая версия, будто бабка царя Анна «вынимала сердца мертвых, клала в воду», кропила этой водой город, а потом обернулась сорокой, летала и разносила огонь. Нервная и возбужденная людская стихия взорвалась… Анны и Михаила Глинских вообще не было в Москве, они на лето уехали в свои ржевские имения. А Юрий Глинский находился здесь же, на площади. Он был ошеломлен услышанным, хотел спрятаться в Успенском соборе, но его выволокли и забили камнями.

Заговорщики манипулировали толпами, нацеливая их на своих врагов. Москвичи кинулись ко дворам Глинских, разграбили, а их слуг «бесчисленно побиша». На летнюю службу в Москву прибыл отряд «детей боярских» из Северской земли. Организаторы мятежа сочли их помехой для своих планов, тоже объявили «виновными», и их растерзали. Причем из ссылок были вызваны Шуйские! Кем вызваны? А неизвестно! Вызвали те, кто уже знал – с царской опалой можно больше не считаться. В эти же дни взбунтовался еще один город – Новгород. Но он забузил без всяких пожаров. Архиепископ Феодосий писал в столицу о «великих убийствах», грабежах и указывал, что новгородцев подпоили. Вполне может быть, что и в Москве для «подогрева» настроений использовалось спиртное.

Ну а рядом с царем очутился вдруг некий священник Сильвестр. Он происходил из Новгорода. Известно, что он сам и его родственники вели очень крупную торговлю за рубежом. В Москву он перебрался незадолго до пожара и был назначен священником в Благовещенский собор. Хотя это была «семейная» церковь великих князей. Без протекции поступить туда было невозможно. Но к митрополиту он никакого отношения не имел. Их взгляды на церковные вопросы коренным образом различались. Святитель принадлежал к иосифлянам, позиция Сильвестра была близка к нестяжателям. На вопрос, кто помогал устроиться этому человеку, исследователи отвечают однозначно – Адашев.

А во время катастрофы он же провел Сильвестра к государю. К Ивану Васильевичу священник явился то ли в день пожара, на фоне дыма и зарева, то ли сразу после него. «С видом пророка», с горящим гневным взглядом, потрясая поднятым к небу перстом. Объявил, что Господь карает Москву за грехи царя. Сослался на угрожающее видение, якобы бывшее ему от Бога. Позже Иван Грозный вспоминал, что Сильвестр напугал его «детскими страшилами». Но в тот момент «страшила» подействовали, и еще как! Царь признавался: «От сего убо вниде страх в душу мою и трепет в кости моя и смирися дух мой».

Напугать царя было совсем не трудно. Москва бушевала, лилась кровь. 29 июня заговорщики сделали новый ход. Пустили слух, будто Глинские призвали крымского хана, а сами прячутся в Воробьеве. Толпы двинулись к Ивану Васильевичу требовать их выдачи. А режиссеры мятежа позаботились подвезти оружие, раздавали людям копья. Их слуги формировали отряды, вели «боевым обычаем». Москвичей науськивали, будто царь знал о планах Глинских, а сейчас прячет их. Впоследствии Иван Васильевич подтверждал: «Бояре научили были народ и нас убити».

Вот в этот момент «верного» Адашева почему-то рядом не было. Под рукой царя не нашлось и никаких воинских сил. Некому оказалось даже увезти его подальше от восставшей столицы! Когда пришли мятежники, царь «удивися и ужасеся», но «не учини им в том опалы». Вступил в унизительные переговоры, обещал разобраться. Хотя и подстрекатели просчитались. Видимо, рассчитывали, что разбуянившаяся чернь убьет Ивана, а там и спросить будет не с кого. Однако народ вовсе не был настроен против царя. Москвичи любили его, шли карать лишь «измену» Глинских. Убедились, что их нет в Воробьеве, и стали расходиться. А сами заговорщики поднять руку на царя не рискнули – народ на копья поднимет.

Что ж, уничтожить Ивана Васильевича не получилось – зато как нельзя лучше удался другой вариант. Захватить его под свое влияние. На царского духовника Бармина тут же выплеснули клевету, будто он был одним из главных смутьянов, подстрекал народ к мятежу. Его отстранили с поста настоятеля Благовещенского собора и отправили в монастырь. Место опального занял Сильвестр. Он «ковал железо, пока горячо». Насел на государя, устрашал карами – дескать, за грехи Ивана Васильевича они обрушатся на всю страну. Призывал к покаянию и «исправлению».

Дожал, добился своего. Царь принялся упрашивать Сильвестра, чтобы тот стал его духовным наставником. А священник еще и кочевряжился, делал вид, будто колеблется. Наконец, милостиво согласился. Но потребовал от Ивана Васильевича полного и безоговорочного послушания. Государь со слезами принял условие… Что ж, метод был уже опробованным. Напомним, Василию III подсунули в советники «старца» Вассиана Косого. И точно так же к Ивану IV протолкнули Сильвестра. Но охомутали царя гораздо сильнее, чем его отца.

Курбский и поверившие ему историки нарисовали очень красочную картину, насколько благотворно Сильвестр и Адашев повлияли на властителя России. Заставили его отказаться от пороков, изменить образ жизни. Новые советники установили на Руси мудрые и справедливые порядки, начали проводить реформы. Но если мы сопоставим эти рассказы с реальными фактами, во многом можно усомниться. После встречи с Сильвестром Иван IV и впрямь изменил образ жизни, «потехи царские, ловы и иные учреждения, еже подобает обычаем царским, все оставиша». Не беспутство, а те развлечения, которые были приняты для государей, «еже подобает обычаем царским». Иван Васильевич вообще отказался от отдыха, отдавая себя только делам и молитвам.

А серьезных пороков за ним, по сути, и не было! Не лишним будет обратить внимание: проповедь Сильвестра могла оказать воздействие только на очень набожного и чистого душой государя. Так в чем же ему пришлось каяться? Нет, грехи были связаны вовсе не с жизнью монарха, а с его царским служением. Он допустил, что в его государстве творились беззакония и несправедливости! В то время на Руси знали, что бедствия приходят не случайным образом, а являются Божьим наказанием. Но в народе понимали, что государь по своему возрасту не мог отвечать за них. Все летописи видели причину напастей в том, что что умножилась «неправда от вельмож». И лишь Сильвестр допустил подтасовку. Возложил вину персонально на Ивана Васильевича.

Для покаяния государя существовало еще одно важное основание. О нем свидетельствуют несколько фактов. В сентябре 1547 г. Адашев отвез в Троице-Сергиев монастырь царский вклад, 7 тыс. руб. Колоссальную сумму! Для сравнения, заупокойный вклад по Василию III составлял 500 руб. По какой же причине вносились деньги? Откупиться от Бога, умилостивить его? Нет, православие не знало практики индульгенций. Вклады были платой монахам, которые в последующие годы, десятилетия (или столетия!) будут молиться о чем-либо. Но никаких условий, сопровождающих огромный вклад, в монастырских архивах не отмечено! Зато проговорился Курбский. Он процитировал высказывание, сделанное царем в то время: «Аз от избиенных от отца и деда моего, одеваю их гробы драгоценными оксамиты и украшаю раки неповинные избиенных праведных».

Ивана Васильевича убедили, что действия Ивана III и Василия III по собиранию державы и наведению твердого порядка были неверными! Заговорщики и мятежники, казненные и умершие в опалах, пострадали невиновно! Были «праведными»! А великий «грех» предков ложился тяжким грузом и на самого царя. Поэтому он посмертно амнистировал всех, кого постигли наказания, давал вклады о их упокоении и хотел отмолить «вину» отца и деда. В таком случае становится ясно, почему отсутствует запись о причине вклада. Она была тайной, передавалась Адашевым устно. Или запись была изъята позже, когда государь разобрался в обмане.

На самом же деле в России произошел очередной переворот. Кардинально поменялся состав правительства. Высший придворный чин, конюшего, носил Михаил Глинский. Получив известия о мятеже в Москве и убийстве брата, он переполошился, что его тоже прикончат. Вместе с близким к нему князем Турунтаем-Пронским вознамерился бежать в Литву. Но противники присматривали за ними, сразу организовали погоню, и они сдались. Царь и бояре судили их. Учли, что они удирали не ради измены, а со страха, и серьезных наказаний они избежали. Но Глинского лишили чина конюшего и отправили с Пронским в ссылку, конфисковав значительную часть их имений.

В Боярской думе возвысились все те же Шуйские, Ростовские, Федоров, Палецкий и др. Сильвестр на словах выступал горячим поборником самодержавия, но сводил эту идею не к полномочиям царя, а только к его ответственности перед Богом. Принялся регулировать Ивана Васильевича и в духовных, и в светских делах, взял под контроль даже его семейную жизнь, диктуя, как и когда ему общаться с женой. Подтверждалось, что царь должен защищать «правду», но одновременно внушалось, каким грехом являются гнев и ненависть, во главу угла выдвигались кротость и смирение.

Вместо единовластия Ивану IV вбивали в голову необходимость «согласия», уговорили поделиться властью с Думой, с братом Юрием и двоюродным братом Владимиром Старицким. Указы стали издаваться коллективные, от всех вместе: «Мы с братьями и боярами уложили…» Хотя Владимир был еще мальчишкой, им полностью руководила мать, вдова мятежника Ефросинья Старицкая. А Юрий, глухонемой от рождения, не мог развиваться нормально – методик обучения глухонемых еще не существовало. Но его женили на дочери князя Палецкого, участника многих заговоров. Этот крамольник стал определять «голос» царского брата.

Ну а ближайшие советники Ивана Васильевича выдвигались по рекомендациям Сильвестра и Адашева. Вокруг государя формироваться круг людей, как предполагалось, честных и мудрых. Курбский назвал их Избранной радой. Он писал свои сочинения для иностранцев и применил польское обозначение. По-русски это соответствовало ближней думе. Как назывался этот орган в действительности, никто не знает, он был незаконным и в официальных документах не упоминается. А вошли в него Курлятев, Курбский – друзья Адашева, Шереметевы, Воротынский, Одоевский, Серебряный, Горбатый, Лобанов-Ростовский.

Но этот «неофициальный» орган превратился в теневое правительство, присвоившее себе огромные полномочия. Избранная рада фактически стала высшей судебной инстанцией, осуществляла назначения воевод и наместников, распределяла награды, вотчины, жаловала в боярство, изгоняла со службы, и Пискаревский летописец прямо указывал, что Сильвестр «правил Русскую землю… заодин с Адашевым».

В исторической литературе можно встретить утверждения, будто Избранная рада развернула прогрессивные реформы, улучшила положение народа. Факты этому противоречат. Первым делом в 1547 г. были резко повышены налоги. Вышел указ «дань имати с сохи по 12 рублев». В общем-то деньги были нужны – для восстановления Москвы, на военные расходы. Но сумма была очень высокой, и летописец жаловался, что «крестьяном была тягота великая». А в административной и судебной системе не изменилось ничегошеньки. Разве что ставленников Глинских разогнали с выгодных мест – наместничества и прочие «кормления» передавали ставленникам Избранной рады. Но они набросились хищничать еще и похлеще, чем предшественники. Грабили не только горожан и крестьян, а даже мелких дворян, разоряли их «продажами» (штрафами), отбирали поместья.

Что же касается коренных преобразований страны, то Избранная рада их действительно замышляла. В России долгое время жил некий саксонец Шлитте. Откуда он взялся, чем занимался и в каких кругах вращался, остается неизвестным. В 1547 г. Сильвестр и Адашев с приятелями вытащили его ко двору, представили царю и назначили посланником к германскому императору. Ему ставилась задача набрать на русскую службу 120 специалистов. Но крайне любопытен список мастеров, которых ему поручалось нанять! В нем были врачи, литейщики, архитекторы, «рудознатцы». А кроме них, обнаруживаются два юриста, четыре теолога, портной, восемь парикмахеров, певец, органист. Правителей Избранной рады явно интересовали европейские моды, развлечения. Им требовались специалисты в области западного права – очевидно, для реформ российского законодательства по зарубежным образцам. А теологи могли понадобиться лишь в том случае, если замышлялись реформы православия!

Шлитте прибыл в Аугсбург, на имперский сейм, получил аудиенцию у Карла V, и тот разрешил вербовать желающих. Но выяснилось, что посол имел еще и тайные полномочия. Он провел переговоры с Карлом, и был выработан проект союзного договора против Турции. Причем союз предусматривался неравноправный. Согласно проекту царь должен был помогать императору людьми и деньгами, а для обеспечения своей верности прислать в Германию заложников, 25 князей и дворян. Кроме того, предлагалось, чтобы Иван Васильевич организовал почтовую связь от Москвы до Аугсбурга (стало быть, вступил в союз с Польшей и Литвой), учредил совместный русско-германский рыцарский орден, а для войны с турками нанял 6 тыс. немецких солдат.

Мало того, миссия Шлитте не ограничилась Германией! От императора посланник отправился в Рим. Его принял папа Юлий III и передал в Москву очередной проект подчинить православную церковь Ватикану. За это папа обещал Ивану Васильевичу титул короля… Неужели безвестный саксонец на собственный страх и риск вел переговоры, принимал на себя такие поручения папы и императора? Конечно нет. За самоуправство в столь ответственных вопросах в Москве можно было поплатиться головой. Следовательно, посланник Избранной рады получил соответствующие инструкции, был уверен в высоком покровительстве.

Однако случилась накладка, и письма, отправленные со Шлитте, как и нанятые им специалисты, до России не доехали. В это время Ливонский орден и Ганза совсем обнаглели, перечеркнули мирные договоры с нашей страной и перекрыли ей связи с Европой. Не желали пропускать ни товаров, ни западных мастеров. А папа и император были им не указ – они ударились в Реформацию и воевали с католиками. Шлитте неосторожно держал путь через ганзейский город Любек, его арестовали и упрятали в тюрьму. В Москву он сумел вернуться лишь через 10 лет. Но ситуация во власти успела перемениться, и реализация проектов, которые он вез, стала невозможной.

Правление Избранной рады не принесло России ни порядка, ни укрепления законности, никаких благ для народа. Наоборот, множились злоупотребления. И тогда-то Иван Васильевич начал реформы. Все данные говорят о том, что идеи выхода из кризиса ему подавал не Сильвестр или Адашев, а его старый наставник – св. митрополит Макарий. Этот искренний идеалист еще верил в возможность общего согласия. В феврале 1549 г. впервые в русской истории был созван Земский собор. В Москву было велено приехать всем чинам Боярской думы, иерархам церкви, представителям разных сословий от других городов. Избранная рада в таком широком собрании была абсолютно не заинтересована. Она-то уже находилась у власти. Но теперь было очевидно, что смена боярских группировок у руля государства никаких перемен к лучшему не дает, и царь решил обратиться ко «всей земле».

У историков этот Собор получил название «собор примирения» – целью ставилось объединить разные слои населения, забыть взаимные счеты и выработать меры для оздоровления державы. Открытие было совсем не парадным. Иван Васильевич перед митрополитом и священниками принес покаяние в своих грехах и в том зле, которое творилось во время его правления. Вышел на Красную площадь и с лобного места каялся перед собравшимся народом. Признавал, что бояре, правившие в его малолетство, притесняли людей, а он оставался «глухим и немым, не внимал стенанию бедных». Боярам пришлось изрядно попотеть. Иван Васильевич прилюдно вопрошал их: «Какой ответ дадите нам ныне? Сколько слез, сколько крови от вас пролилось? Я чист от сей крови, а вы ждите суда небесного». Но жестокости царь не хотел, объяснял народу: «Нельзя исправить минувшего зла, могу только впредь спасать вас… Оставьте ненависть, вражду, соединимся любовью христианской. Отныне я ваш судия и защитник».

На заседаниях Собора говорили о беззакониях и обидах, которые чинились «всем христьянам», о бесправии простых людей перед власть имущими. Бояре винились и просили прощения. Царь обещал положить конец такому положению, но суровые наказания грозили только на будущее. Прошлое предавалось забвению, все опальные прощались. Отныне же все обиженные получали право подавать челобитные царю, рассматривать их требовалось быстро и без волокиты. Для укрепления законности началась разработка нового Судебника. А чтобы государственное управление не замыкалось в узкой группе лиц, была значительно увеличена Боярская дума, c 18 до 41 человека. Во исполнение решений Собора возникли первые в России постоянные правительственные учреждения – избы, они же приказы. Для приема челобитных учреждалась Челобитная изба.

Судебник был завершен и принят в июне 1550 г. Он не только обобщил существующие законы и указы. Внедрялись важные новшества, причем они нацеливались на защищенность простых людей. Четко определялись статьи дохода, на которые имели право наместники и волостели. В судах вместе с ними теперь должны были заседать выборные земские старосты и целовальники. Мало того, Судебник впервые в Европе обеспечивал неприкосновенность личности! (Британский закон о неприкосновенности личности, Нabeas Corpus Act, был принят только в 1679 г.) Наместник не имел права арестовать человека, не предъявив доказательств его вины земскому старосте и двум целовальникам. В противном случае староста мог освободить арестованного и по суду взыскать с администрации штраф «за бесчестье». Подтверждалось право освобождать человека от наказания при надежном поручительстве.

Расследование уголовных преступлений тоже должен был осуществлять не наместник – для этого по городам и волостям избирались губные старосты. В перечень преступлений впервые в России (и в Европе!) включались взятки. А вопрос о тяжких преступлениях решался только в Москве. Без доклада царю наместники не имели права «татя и душегубца и всякаго лихого человека… ни продати, ни казнити, ни отпустити». Судебник предусматривал и налоговую реформу, облегчавшую положение простонародья.

Еще одной сферой, где важно было навести порядок, являлись дела церкви. Для этого несколько раз созывались Освященные соборы. На одном из них канонизировали еще 16 святых – князя Всеволода-Гавриила Псковского, мучеников князя Михаила Черниговского и боярина его Феодора, святителей Нифонта, Евфимия, Стефана Пермского, преподобных Савву Вишерского, Ефросина Псковского, Григория Пельшемского и др.

Но потом начали готовить Собор о проблемах и недостатках церковной жизни, и опять вдруг разгорелся спор о церковной собственности. И если в царствование Василия III ярым апологетом нестяжательства выступал Вассиан Косой, то сейчас аналогичную позицию занял Сильвестр. Впрочем, сам он был весьма увертливым царедворцем, от конфликта с митрополитом уклонялся. Он лишь настраивал царя соответствующим образом. А для подкрепления привлек «старца» Артемия Пустынника, личность странную и сомнительную. Сперва он подвизался в Псковско-Печерском монастыре, ездил в Ливонию, имел какие-то беседы с заграничными богословами. А после этого ушел в «заволжские обители». Сильвестр откуда-то знал о нем, извлек из «пустыней» и представил государю.

По протекции Избранной рады никому не ведомого «старца» одним махом возвели на высокий и почетнейший пост, игуменом Троице-Сергиева монастыря! Вместе с Сильвестром он принялся поучать царя «села отнимати у монастырей». Но Иван Васильевич впервые нарушил безоговорочное повиновение Сильвестру. Слушал не только его и Артемия, а беседовал с митрополитом. В результате выработали компромисс. Церковная и монастырская собственность сохранялась, признавалась неприкосновенной. А в казну изымались земли, переданные боярами во время малолетства Ивана, а также взятые монастырями у «детей боярских» и крестьян «насильством», за долги (это было незаконно, земли «детей боярских» и черносошных крестьян принадлежали государю).

Возможно, половинчатое решение стоило бы Ивану Васильевичу скандалов со стороны Сильвестра, но очень некстати оскандалился Артемий Пустынник. Игуменом Троице-Сергиева монастыря он пробыл всего полгода. Монахи заподозрили его в ереси, и он поспешил удалиться. Объявил царю в нестяжательском духе, что намерен «питатися от рук своих». Но ушел отнюдь не в скит, а в богатый и многолюдный Порфирьев монастырь. Церковный собор прошел без его давления, получил название Стоглавого (его постановления составили 100 глав). Были выработаны общие правила церковной жизни, обращалось внимание на исправление изъянов. Кроме того, решениями Собора в России создавалась система образования – сеть школ в епархиях и монастырях.

Государь взялся и за военную реформу. Учредил первые части профессиональной пехоты, стрельцов. Переформировал полки поместной конницы, налаживал обеспечение дворян и «детей боярских» земельным и денежным жалованьем. Усиливалась артиллерия. Военные походы Иван Васильевич возглавлял сам, подтягивал дисциплину. Неудачи сменились успехами, нашествия крымцев завершались для них серьезными взбучками, удары обрушились на Казань. Казалось бы, жить да радоваться! Россия начинала превращаться в «царство правды», перед ней открывались дороги к могуществу и процветанию.

Но благие замыслы искажались, преобразования смазывались. Расширили Думу – в нее вошли те же деятели Избранной рады: Курлятев, Шереметев, Палецкий, сам Адашев получил чин думного дворянина. В Судебнике постарались юридически закрепить права Боярской думы, которые она себе присвоила при Шуйских, – ее решения становились законами без царского утверждения. А то, что не нравилось, спускалось на тормозах. Так, Иван Васильевич решил завести персональную гвардию, «лучшую тысячу» – отобрать самых надежных и доблестных «детей боярских», чтобы постоянно находились под рукой. Был издан указ, его приняли к исполнению. В «лучшую тысячу» зачислили 1078 человек. Но… во всех районах, прилегающих к Москве, для них «не нашли» земли. Указ о государевой гвардии похоронили.

Вроде бы теперь за любое беззаконие виновный должен был поплатиться, обиженные могли подать челобитные царю. Но… во главе Челобитной избы царь поставил «добродетельного» Адашева, которому полностью доверял. А рядом с ним тут как тут оказался Сильвестр. Летописец даже указывал, что они в Челобитной избе «вместе сидели». Определяли, каким жалобам давать ход, каким нет. Но ведь наместниками по городам и уездам сидели их клевреты! Они по-прежнему могли вытворять, что им вздумается. Выборным земским старостам оспаривать их решения получалось слишком опасно.

В семейной жизни Ивана Васильевича добавлялись свои проблемы. У него рождались дочери Анна, Мария. Обе умерли во младенчестве, и Сильвестр играл на этом. Пугал царя, что над всем его родом тяготеет проклятие. Надо по-прежнему каяться, искупать грехи предков. А для этого безоговорочно выполнять наставления Сильвестра…

В октябре 1552 г., после долгих и жестоких боев царь овладел Казанью. Россия наконец-то избавилась от жутких набегов, терзавших ее чуть ли не каждый год, угонов десятков тысяч невольников. Иван Васильевич собственноручно воздвиг крест над поверженным городом. Чествовали героев, хоронили погибших. Но сразу же после победы стали твориться весьма странные вещи. Адашев, Курбский и некоторые воеводы принялись убеждать царя, что он не должен возвращаться в Москву. Доказывали, что ему со всей 150-тысячной армией надо остаться в Казани на зиму, до полного покорения здешней земли. С военной точки зрения эта идея была не просто неумной. Она была гибельной. В разгромленной Казани и разоренной стране зимовать огромному войску было негде! Как его снабжать, когда начнется распутица, ледоход, а потом дороги завалит снегом? Половина ратников вымерли бы от болезней и голода. Или могли взбунтоваться.

Действительно, война еще не завершилась. По селениям и лесам бродили враждебные отряды. Но разве нужны были все русские полки и присутствие царя, чтобы гоняться по зиме за мелкими шайками? Нет, приближенным почему-то очень не хотелось, чтобы Иван Васильевич вернулся на Русь в славе победителя! Зачем-то требовалось, чтобы величайший успех обернулся бедой… Но против таких предложений выступила другая часть окружения Ивана Васильевича, родственники его жены, Захарьины и Морозов. Взвесив доводы тех и других, царь во второй раз не пошел на поводу у Избранной рады. Он принял оптимальное решение. Наместником Казани назначил князя Горбатого-Шуйского, выделив ему несколько тысяч воинов. Такой корпус мог без труда разместиться и прокормиться в городе, а по весне нетрудно было прислать дополнительные контингенты. Крупный гарнизон во главе с Петром Шуйским был оставлен и в Свияжске.

Государь отбыл в Москву. В Нижнем Новгороде встречало все население, и «благодарственный плач» заглушил пение священников! Люди, рыдая, благодарили Ивана Васильевича, спасшего их от постоянно нависавшего ужаса. То же самое происходило в Балахне, Владимире. А в Судогде навстречу прискакал боярин Траханиот с известием – Анастасия родила сына. Иван Васильевич одновременно стал победителем и получил наследника! Многотысячные толпы ждали государя и в Москве, люди протискивались поцеловать ему руку или сапог, славили «избавителя христиан». Встречали митрополит и бояре, служили благодарственный молебен в Успенском соборе.

Но в Москве справлялись торжества, а в Казанском крае и впрямь возобновились бои. Победа России встревожила соседей. К отрядам разгромленных казанцев пришли на помощь астраханцы, ногайцы. Подстрекнули племена вотяков и черемисы перебить государевых сборщиков податей. А воеводы усугубили положение грубыми ошибками. Выслали на подавление совершенно недостаточные силы. Отряд из Казани, 800 человек, был окружен и уничтожен. Отряд из Свияжска потерял 500 человек. Известия, как лихо побили русских, быстро разносились по казанским селениям, разгорелось общее восстание.

И тут-то опять подали голоса советники из Избранной рады». Тыкали царя носом, что они были правы, предвидели! Виноват сам Иван Васильевич, не послушался. Ну а теперь надо… вообще отказаться от завоеванного края! Доказывали, что уже ничего нельзя поделать, казанская земля чужая, «бедственная» и удержать ее не получится. Из-за нескольких проигранных стычек царя понуждали перечеркнуть все усилия, все жертвы (да еще и опозориться после победных празднований)! Зачем? Именно из-за того, что взятие Казани чрезвычайно повысило авторитет Ивана Васильевича! Укрепляло его власть, возвышало в глазах народа. Значит, требовалось подорвать его успехи. (Кстати, удивляться этому нечего. Примерно так же вела себя французская, германская, венгерская знать, не желавшая усиления своих монархов.)

Однако государь снова отверг мнения советников. Ведь на самом-то деле никакой катастрофы не произошло! Если бы казанские и свияжские воеводы не распыляли подчиненных, дождались в крепостях подхода свежих войск, не было бы и поражений. Да и сейчас вместо паники следовало снарядить и послать туда армию… Но не послали. Потому что в марте 1553 г. царя вдруг свалила болезнь. Непонятная и внезапная. Ивану Васильевичу стало настолько худо, что его сочли безнадежным. Речь зашла о завещании. Государь метался в горячке, терял сознание, а в минуты просветлений продиктовал свою волю – присягать наследнику Дмитрию.

Однако неожиданно открылось, что у многих бояр уже имеется другой претендент. Владимир Старицкий. Правда, он был очень молод, но руководство взяла на себя его мать Ефросинья. Она и ее сын вели себя настолько откровенно, словно были уверены – царь уже не поднимется. Их дом наполнился вооруженными людьми. Они вызвали из удела свои дружины, собирали «детей боярских», подкупая их деньгами, щедро поили. Сторону Старицких приняли Иван Шуйский, Петр Щенятев, Иван Пронский-Турунтай, Дмитрий Немой-Оболенский, Семен Ростовский, Булгаковы и еще целый ряд сановников. Их подручные в полный голос славили по Москве Владимира Андреевича, а служить «пеленочнику» отказывались.

Когда Владимир Воротынский, принимавший присягу Дмитрию, сунулся к Старицкому, тот грубо обругал его и сыпал угрозы. Тесть царского брата Юрия, военачальник Палецкий, присягу Дмитрию все-таки принес, но в это же время договаривался со Старицкими – если они дадут Юрию большой удел, Палецкий поможет возвести Владимира на престол. Часть знати изменников не поддержала, но и от присяги царевичу уклонялась, объявив себя больными. Выжидала. А Адашев и Сильвестр оставались около царя, но даже их почитатели признают – они тайно подыгрывали Владимиру Андреевичу.

Народ был в ужасе, скорбно молился. Говорили: «Грехи наши должны быть безмерны, если Небо отнимает у нас такого царя». А противостояние накалялось. Иван Васильевич понимал, что умирает, но страшился не за себя, а за семью. Какова будет ее участь, он представлял вполне отчетливо. Умолял, когда его не станет, спасти царевича, если даже придется бежать с ним за границу. Обращался к родственникам жены: «А вы, Захарьины, чего испужались? Али чаете, бояре вас пощадят? Вы от бояр первые мертвецы будете. И вы б за сына моего и за его матерь умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Партия, сохранившая верность Ивану Васильевичу, – Мстиславский, Воротынский, Шереметев, Захарьины, Морозовы – заняла оборону во дворце…

Но произошло чудо. Народные молитвы были услышаны, царь почувствовал себя лучше. А коли так, на его сторону стали переходить колебавшиеся и выжидавшие развития событий. Тогда и заговорщики поджали хвосты. Поняв, что дело проиграно, во дворец явился каяться Владимир Андреевич. Бояре, охранявшие царя, не пускали его. Однако вмешался Сильвестр! Во время болезни царя он вел себя на удивление скромно. Ни разу не вступился в поддержку Анастасии и ребенка. Зато Старицкого взялся защищать очень горячо. Владимира обязали клятвенной грамотой «не думать о царстве». Но его мать еще не сдавалась. Не желала приложить к этой грамоте княжескую печать, хранившуюся у нее. Лишь после настойчивых требований митрополита пришлепнула печать, однако не удержалась от комментария: «Что значит присяга невольная?»

Состав преступления был налицо: неповиновение царю, подготовка вооруженного мятежа. На законном основании можно было покарать виновных. Но Иван Васильевич не желал никому зла… Он до сих пор стремился быть таким, как учили его святитель Макарий, Максим Грек (и Сильвестр тоже): являть подданным мир, любовь, «милосердие согрещающим». Оправившись от болезни, он всех бунтовщиков… простил. Обласкал Владимира Андреевича. Оставил на прежних местах своих советников. Адашева еще и повысил, пожаловал в окольничие, а его отца в бояре. Царь действовал истинно по-христиански: «И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должником нашим…»

Увы, Избранная рада была настроена совершенно иначе. Она очень быстро осмелела. В болезни Иван Васильевич дал обет, если останется жив, совершить паломничество по святым местам. Но опять начались странности. Сильвестр и его товарищи с какой-то стати взялись отговаривать царя. Он не согласился и в мае 1535 г. со всей семьей отправился в путь. Начал с Троице-Сергиева монастыря, посетил там престарелого св. Максима Грека. Но когда поехали дальше, Адашев и Курбский предприняли еще одну попытку остановить царя! Солгали, будто преподобный Максим передал через них страшное пророчество. Если Иван Васильевич не повернет назад, погибнет царевич Дмитрий.

Государь прерывать поездку не стал. Добрались до Дмитрова, побывали в Николо-Пешношском монастыре. Здесь Иван Васильевич увиделся и беседовал с бывшим епископом Коломенским Вассианом Топорковым. Возможно, именно эту встречу старались предотвратить Адашев с Курбским. Топорков был племянником св. Иосифа Волоцкого, советником Василия III, а в монастырь его сослали Шуйские, когда захватили власть. Он очень многое мог рассказать государю об истинной политике его отца, о прежних оппозиционерах, еретиках.

Но как бы то ни было, жуткое пророчество исполнилось. Из Дмитрова по рекам отплыли в Кирилло-Белозерскую обитель. На одной из стоянок, поднимаясь по сходням в струг, кормилица каким-то образом уронила младенца в реку, он утонул. Совпадение? Ох, не верится в такие совпадения! Что же это за кормилица, которая так небрежно держала царского сына? И почему люди, находившиеся рядом, сразу не кинулись в воду за ребенком? Кстати, и в само «пророчество» позволительно не верить. Зачем стал бы св. Максим передавать столь деликатное предупреждение через Курбского и Адашева, если перед этим беседовал с царем и мог ему все сказать лично?

Зато «пророчество» очень четко совпало с желаниями Сильвестра и его товарищей. А чтобы понять истинную подоплеку, следует вспомнить, что перед этим умерли во младенчестве две дочери Ивана IV. Их-то в реку не роняли. Они были отравлены. Родители этого не знали, это выяснилось лишь при современном химическом анализе останков. Мамкой девочек была боярыня Курлятева, супруга одного из членов Избранной рады. А их смерть помогала Сильвестру подавлять волю царя, удерживать его под контролем. Теперь Иван Васильевич явно начал выходить из повиновения, вести себя самостоятельно. Вот и требовалось сломить его новым тяжелым ударом.

Хотя на этот раз замысел удался лишь отчасти. Авторы плана не учли великую любовь Ивана и Анастасии. Они поддержали друг друга, смогли перенести свалившееся на них горе. Но они были не просто мужем и женой, они были царем и царицей. Погиб не просто ребенок, погиб наследник! Значит, требовалось затаить и подавить свою беду, стрессы, переживания. Собрать волю и дать стране нового наследника. На обратном пути они остановились в Переславле, в крохотном монастыре св. Никиты Столпника, где жило всего шесть монахов. После молитв у мощей святого царственная чета сумела зачать ребенка. Это было никак не легкомыслие, не бездумный порыв плоти, это был высший долг. Ради державы, ради будущего…

28 марта 1554 г. родился царевич Иван. Радость отца и матери была искренней и безмерной. Но царь хотел дополнительно укрепить мир и согласие в стране. Было составлено новое завещание, объявлявшее наследником Ивана Ивановича. На случай, если государь умрет, а царевич будет еще малолетним, Иван Васильевич назначил его опекуном… Владимира Старицкого! И не только опекуном. Если царевич тоже умрет до совершеннолетия, Владимир Андреевич назначался наследником престола! На вражду царь отвечал доверием. На интриги и подлость – дружбой. Конечно, двоюродный брат благодарил за оказанную честь. Принес новую присягу верно служить государю и его сыну, не замышлять зла против них и царицы. Но намеревался ли он выполнять свои клятвы?

Среди тех, кто сомневался в этом, была Анастасия. В страшные дни мятежа 1553 г., когда муж метался в беспамятстве, она видела или слышала нечто такое, что убедило ее – против их семьи действует мощный заговор. И не кто иные как Сильвестр с Адашевым являются тайными врагами. Она поделилась подозрениями с супругом, но Иван Васильевич не придал им значения. Считал, что его советники допустили временную, вполне простительную слабость. А жена преувеличивает, увлеклась собственными фантазиями. Но Анастасия была уверена: лидеры Избранной рады целенаправленно вредят им и готовятся погубить. Только доказательств она не имела. Но она повела собственную борьбу.

Что ж, подходящий случай представился очень быстро. Обнаружилось, что в России по-прежнему процветает ересь «жидовствующих». При дворе служил дворянин Матвей Башкин, его втянули сектанты, но он оказался полным дураком. Взялся доказывать своему духовнику, священнику Благовещенского собора Симеону, что православие заблуждается. Тот ужаснулся, доложил настоятелю собора – всемогущему Сильвестру. Но Сильвестр попытался спустить дело на тормозах. Велел Симеону шума не поднимать, просто наблюдать за Башкиным. Однако еретик был слишком глуп. В болтовне хулил Христа, Священное Писание, называл иконы «окаянными идолами», а Симеону принес книгу «Апостол», где пометил места, казавшиеся ему неправильными.

Оставить это без внимания было уже невозможно. Доложили митрополиту, царю. Башкина взяли под стражу, его допрашивали ученые старцы, специалисты по ересям, и выяснилось, что речь идет именно о ереси «жидовствующих». Сохранились записи, что государь и митрополит в это время перечитывали «Просветитель», основной труд св. Иосифа Волоцкого, направленный против «жидовствующих». А в октябре 1553 г. Иван Васильевич посетил Ростовский Богоявленский Авраамиев монастырь – в годовщину взятия Казани там освящали храм. Здесь государь взял великую реликвию, посох. Тот самый посох, с которым мы видим Ивана Грозного на картинах. Но он был не обычным изделием. По преданию, он принадлежал св. Авраамию. А святому достался от св. Евангелиста Иоанна Богослова, явившегося по его молению. Этим посохом св. Авраамий сокрушил бесовских идолов в Ростовской земле. Очевидно, и царь взял его, чтобы укрепиться для схватки с ересью.

Следствие выявило, что Башкина завербовали выходцы из Литвы, аптекарь Матюшка и Андрюшка Сутеев. В секте состояли Иван и Григорий Борисовы-Бороздины, монах Белобаев, они были связаны с рязанским епископом Кассианом. Впрочем, весьма интересными представляются и другие связи. Борисовы-Бороздины являлись родными братьями Ефросиньи Старицкой, приходились дядями Владимиру Андреевичу, поддерживали его во время бунта. Судя по всему, на их стороне был и Башкин. Кроме того, он был близок к Адашеву и Шуйским, они вместе выступали поручителями за князя Турунтая-Пронского, пытавшегося сбежать в Литву.

Осенью 1553 г. состоялся Освященный собор. Башкин то ли симулировал сумасшествие, то ли действительно впал в прострацию, плел околесицу. Впрочем, Иван IV даже к еретикам проявил милосердие (против смертной казни выступал и его наставник Сильвестр). Всем сохранили жизнь, разослали по монастырям. А престарелого епископа Кассиана, которого разбил паралич, вообще оставили в покое. Однако на процессе Башкин проговорился, что видным наставником «жидовствующих» являлся Артемий Пустынник. Тот самый «старец», которого Сильвестр навязывал царю в качестве «учителя»!

Как стало известно, уйдя в Порфирьев монастырь, он успел создать там общину еретиков. От нее отпочковалась группа Феодосия Косого, понесла заразу в Новоезерский монастырь. Когда Артемия вызвали на Собор, он вел себя довольно независимо, отвечал уклончиво. Но после первого допроса попытался сбежать из Москвы. Его задержали и взялись уже более строго. Открылось, что он искажал учение о Святой Троице, о загробной жизни, даже был повинен в каких-то «блудных грехах» (может быть, гомосексуализме). В январе 1554 г. Артемия отлучили от церкви и сослали на вечное заточение в Соловецкий монастырь.

А в Москву вслед за ним доставили еретиков из Порфирьева и Новоезерского монастырей. Тут уж выявили «полный набор». Феодосий Косой считал Христа не Богом, а лишь «наставником», утверждал, что мир существует «безначально», живые существа «самобытны», а за Богом оставил лишь функции художника, «подновляющего» мир. Не признавались Святые Таинства, церковь называлась «кумирницей». Отрицались святые, монашество, даже само христианство. Доказывалось, что «все веры в всех землях одинаковы». И царство отрицалось! Управлять людьми и заменять церковь должны были «соборы верных» – таких, как сам Феодосий и Артемий.

Анастасия и партия ее родственников Захарьиных попытались использовать процессы против еретиков, чтобы разделаться с Сильвестром. Против него выступил глава Посольского приказа дьяк Висковатый. Действовал он не сам по себе, материалы для обвинения ему представили Василий Захарьин-Юрьев и Михаил Морозов (свояк Захарьиных). Висковатый подал митрополиту «писанье», что «Башкин с Артемьем советовал, а Артемий с Сильвестром». Но удар был нанесен неумело. Обвинители хотели поразить противника посильнее, и свалили «до кучи» все что можно. В том числе то, что Сильвестр поместил в Благовещенском соборе неканонические иконы. А это легко опровергалось. К тому же получалось, что Висковатый три года видел иконы и молчал, а сейчас вдруг выступил.

Но у Сильвестра хватало сторонников среди церковников, бояр. Они дружно нажали на митрополита, и наряду с иконами все обвинение в целом было признано клеветой. На Висковатого наложили трехлетнюю епитимью. Хотя стоит обратить внимание на еще один красноречивый факт. Из сектантов пострадала лишь мелкая сошка. Главные еретики, Артемий Пустынник и Феодосий Косой, ускользнули от наказания! Казалось бы, как должны везти и содержать преступника, осужденного самим царем и Освященным собором? Но Артемий сбежал, не доехав до Соловков. Пробрался в Литву. А Феодосий и несколько его единомышленников сумели удрать прямо из Москвы! Тоже очутился в Литве – причем в протестантской среде Косого признали выдающимся мыслителем. Отсюда видно – у еретиков остались покровители в высших эшелонах власти.

Между прочим, факты показывают, что к «жидовствующим» принадлежали не только Сильвестр и Адашев, но и Курбский. В своих последующих работах он вовсю нападал на православную церковь, на «злых иосифлян», но выступал искренним почитателем Вассиана Косого и Артемия Пустынника. Иван Грозный позже напишет Курбскому: «Я хотел подчинить вас своей воле, и вы за то святыню Господню осквернили и поругали! Осердясь на человека, на Бога восстали». Впрочем, в этом не было ничего необычного. В средневековой Европе все люди так или иначе были верующими. Поэтому политическая оппозиция часто смыкалась с религиозной. Присяга являлась священным актом, а переход в ересь позволял нарушить ее, давал изменникам идеологическую опору. Точно так же на Западе аристократы подхватывали гуситские, лютеранские, кальвинистские учения.

На Руси временщики не позволили себя разгромить. Дьяк Висковатый, получив суровый урок, переметнулся на их сторону – пристроился к Адашеву. И только Анастасия по-прежнему была настроена бороться. Она сама взялась организовывать охрану младенца Ивана и родившегося вслед за ним Федора – это дало результаты, череда детских смертей прекратилась. С помощью родственников и сторонников царица развернула собственное расследование делишек Избранной рады. Одним из тех, кого оно коснулось, стал князь Семен Ростовский.

Он участвовал в мятеже 1553 г., был не только прощен, а даже получил боярский чин. Однако многие важные подробности бунта еще не были известны царю. А летом 1554 г. Ростовский вдруг обнаружил – следствие продолжается и приближается к нему. Он запаниковал, что «не удастся это дело укрыть». Могли раскрыться настолько опасные детали, что князь Семен вместе со всей родней Ростовскими, Лобановыми, Приимковыми, Катыревыми переполошились и вознамерились бежать в Литву. Готовы были бросить обширные вотчины, доходы, абы самим уцелеть. К королю Сигизмунду II отправили Никиту Лобанова-Ростовского договориться, чтобы принял высокопоставленных эмигрантов.

Но не получилось. Посланца задержали в Торопце, он раскололся. Изменников арестовали, и они предстали перед судом Боярской думы. Семен Ростовский действительно выложил много нового о прошлом мятеже. Назвал организаторов, планы, признался, что царевича Дмитрия (а значит, и царицу) хотели умертвить. Сообщил, что в заговоре, кроме известных царю лиц, участвовали Куракины, Семен Микулинский, Петр Серебряный «и иные многие бояре, дети боярские и княжата». Но, как отмечает академик Р.Г. Скрынников, разбиравший материалы процесса, судьи «намеренно не придали значения показаниям князя Семена насчет заговора». Дело замяли, не стали раскручивать.

Правда, обвинений и без того хватило. Открылось, что крамольники были связаны не только с еретиками, а уже давно поддерживали контакты с Литвой. Ростовские вели переписку с Сигизмундом II, договаривались о переходе к нему в подданство. А летом 1553 г. в Москве Семен Ростовский тайно встречался с литовским послом Довойной, выдал секретные решения Боярской думы, хулил свою страну и царя. Рассказав о восстании, охватившем Казанский край, советовал королю и панам использовать ситуацию и ударить на Россию. Боярский суд приговорил Ростовского «со товарищи» к смерти.

Теперь царь знал, что планировалось уничтожить его семью. Был законный приговор, вынесенный самими же боярами. Но… и на этот раз кары не последовало. С ходатайством выступили митрополит, бояре. Сильвестр в очередной раз напомнил царю о греховности гнева и пользе «кротости». Да и сам Иван Васильевич все еще надеялся править добром и лаской. Он помиловал осужденных. Вместо плахи их выставили «на позор» и отправили в Белоозеро – традиционное место ссылки знатных особ, где они могли жить со значительными удобствами, семьями, слугами. А временщики помогли, чтобы условия наказания были еще мягче. Впоследствии Грозный писал Курбскому, что после осуждения Ростовского «поп Селивестр и с вами, своими злыми советниками, того собаку учал в великом бережении держати и помогати ему всем благими, и не токмо ему, но и всему его роду».

В общем, вторая атака Анастасии тоже окончилась ничем. Сильвестр и Адашев остались в полной силе. Да еще в какой! Наместник Казани князь Горбатый-Шуйский, один из самых знатных и могущественных аристократов, счел нужным обратиться не к царю, а к Сильвестру, просил у него инструкций, как управлять краем. Священник, не имеющий никаких официальных постов, кроме настоятеля придворного собора, направил ему подробные указания! Мало того, велел прочесть свое послание «прочим государским воеводам… и священному чину». Горбатый-Шуйский не возмущался, не протестовал, воспринял как должное. А Адашев широко пользовался правами, которые открывало перед ним руководство Челобитным приказом. Инспирировал жалобы на неугодных. Обвинял противников, что они «волочат» челобитные, переданные на их рассмотрение – по закону, за это полагалось наказывать. Летописцы отмечали: если кто-либо посмел вызвать неудовольствие Адашева, такому человеку «бысть в тюрьме или сослану».

Сразу после суда над Ростовскими Избранная рада нанесла ответный удар по партии Анастасии. Данила Захарьин-Юрьев был отстранен от должности дворецкого Большого дворца, Владимир Захарьин-Юрьев снят с поста тверского дворецкого, сослан в Казань. Опалам и ссылкам подверглись родственник Захарьиных казначей Головин, близкий к ним хранитель государственной печати Никита Фуников Курцов… Партия царицы подверглась разгрому! Зато возвышались другие. Получили боярские чины Курбский, Катырев-Ростовский – один из вчерашних подсудимых, не сумевших сбежать в Литву. Да и Семена Ростовского через год вернули из ссылки ко двору. Только чин боярина ему не восстановили. Видимо, за то, что на суде не держал язык за зубами.

В 1550-х гг. в России установилось странное двоевластие. Ивана IV почитали как царя, но реальную власть подмяла Избранная рада. О Сильвестре современники сообщают, что он правил, «аки царь», разве что не сидел на троне. Он не забывал и свой кошелек, сына Анфима устроил на «золотое дно», во главе Таможенной избы. И куда, спрашивается, подевался смиренный юноша Адашев, простаивавший ночи в молитвах и ухаживавший за больными нищими? Он превратился в могущественного сатрапа. Сам налагал опалы, сажал в тюрьмы, докладывал царю проекты законов, формулировал решения, раздавал назначения – сохранились жалованные грамоты, выданные по приказу не царя, а Адашева! Себе он нахапал огромные земельные владения.

А положение страны ухудшалось. С 1547 г., с появления Сильвестра, и до середины 1550-х гг. налоги выросли в 4,5 раза. Но это было еще не худшей бедой. Ключевые посты распределялись между клевретами Избранной рады. Поборы, вымогательства, штрафы дошли до беспредела. А законы, призванные защитить людей, не работали. Кому подавать жалобы, если в Москве заправляют покровители преступников? Разорялось не только простонародье, а даже «дети боярские». Влезали в долги, а Боярская дума приняла драконовский закон – те, кто не уплатил в месячный срок, превращались в холопов. Бедноту обращали в неволю и без долгов. Просто заставляли работать на себя или объявляли беглыми. Попробуй докажи, что это не так.

Безобразия дошли до такой степени, что произошло несколько бунтов в Москве, люди возмущались «оскудением жизни». Беспорядки происходили и в Новгороде, Владимире, Рязани, других городах. Даже Адашев признавал причину восстаний: наместники и волостели «грады и волости пусты учиниша», а в ответ на притеснения «тех градов и волостей мужичья многие коварства содеяша и убийства их людем». Отметим, это пишет временщик, который сам же назначал таких администраторов.

Но и царь узнавал горькую правду – через жену, ее родственников. В походах и на богомольях он лично общался с простыми людьми (именно из-за этого Сильвестр всегда противился его поездкам в паломничества). Иван Васильевич взвешивал, обдумывал – и выход все-таки нашел. Он начал вторую полосу реформ. На этот раз нацеливался не против отдельных нерадивых воевод, наместников. Нет, он принялся ломать всю систему боярского управления! Согласно прежним указам в городах и волостях для расследования уголовных преступлений избирались губные старосты. Теперь было установлено избирать их в каждом уезде, а руководство ими централизовывалось, для этого учреждалась Разбойная изба. В России создавалась единая структура полиции, подчиненная Москве. Причем губным старостам поручалось расследовать не только разбои и воровство, а самоуправство «сильных людей».

А в 1556 г. царь вообще упразднил существовавшую систему администрации, наместников и волостелей (кроме пограничных и недавно завоеванных городов). Вся власть на местах передавалась «излюбленным старостам», которых выбирало из своей среды городское и сельское население. Они получили огромные права. Вместе с выборными сотскими, десятскими, целовальниками они заведовали всем муниципальным хозяйством, осуществляли раскладку и сбор налогов. Судить (кроме уголовных дел) тоже должны были старосты. Но при таких правах налагалась и строгая ответственность. За злоупотребления и беззакония земских старост ждали суровые наказания вплоть до смертной казни.

Иван Васильевич озаботился и защитой подданных, которых охомутали долгами. Снижались «росты» (проценты), продлевались сроки возврата долгов. В 1558 г. было запрещено обращать в холопство служилых людей. А простолюдинов ограждали от насильственного порабощения. Отныне человека можно было считать холопом только на основании кабалы, оформленной в земском или губном учреждении. И беглым признавался лишь тот, чей хозяин мог предъявить такую кабалу. Все эти реформы сопровождались созданием новых правительственных учреждений. Кроме Разбойной избы, появились другие аналоги министерств и ведомств – Поместная, Разрядная, Стрелецкая, Холопья, Ямская, Конюшенная, Бронная избы. Для приема налогов, собираемых земскими властями, в Москве были образованы другие ведомства, «четверти».

Иван Васильевич выводил все важнейшие вопросы из ведения бояр! Передавал их дьякам, профессиональным чиновникам. Аппараты приказов были небольшими, по пять-шесть дьяков и подьячих и несколько писцов. Но они принялись кропотливо и компетентно наводить порядок по порученным направлениям. Начальники ведомственных учреждений получили доступ к царю. Через них к государю стали поступать жалобы и заявления по их профилю. Челобитная изба Адашева утрачивала монополию на расследование всех вопросов. При этом государь вернулся к практике своего отца – лично судить тех, кто не смог найти удовлетворения в низших инстанциях. В целом же реформы Ивана Васильевича превращали Россию в новый, доселе не существовавший тип государства, земскую монархию. Сильная и централизованная вертикаль власти, а наряду с ней – развитое самоуправление на горизонталях.

Это дало прекрасные результаты. Быстро стало развиваться предпринимательство, торговля, повысились доходы казны. Продолжались и победы над внешними противниками. После Казанского ханства было покорено Астраханское. Россия закреплялась на Кавказе. Против Крыма оказались очень действенными рейды флотилий с Дона и Днепра. Видя такие успехи, в подданство Ивана Васильевича перешли днепровские казаки во главе со своим гетманом, князем Вишневецким. А хан пребывал в панике. Взывал к султану, что его раздавят вслед за казанцами и астраханцами. Помериться силами попытался шведский король, однако и его вразумили несколькими походами, он взмолился о мире.

Но враждебно вел себя Ливонский орден. Нарушил прежние договоры, пресек русскую торговлю через свою территорию, не пропускал товары, иностранных специалистов. Порушил православные храмы. За такие действия следовало наказать. Правда, не завершилась война с крымцами. Сражаться на два фронта было тяжело и опасно. Прежние русские государи всегда старались примириться с одним из неприятелей, хотя бы на время. Кроме того, Ливония была слишком уж лакомым куском, обеспечивала выход к Балтике. В борьбу за нее могли вмешаться та же Швеция, Литва, Польша, Дания.

Однако правительство Избранной рады настояло, что надо одновременно вести две войны. Операции против Крыма следовало продолжать до полной победы, прогнать хана и превратить полуостров в христианское княжество. Адашев вскружил голову гетману Вишневецкому, что сделает его удельным князем на отвоеванных землях, может быть, и в самом Крыму. Что же касается Ливонии, царя убедили – война будет легкой и скоротечной. Орден слаб. Одна экспедиция, и он согласится на любые уступки. Битая Швеция не рискнет вступиться. А чтобы не вступились литовцы с поляками, временщики разработали комбинацию: в качестве компенсации предложить королю Сигизмунду союз против Крыма. Ханство досаждало обеим державам, его разгром всем принесет облегчение. А за это благодарный король признает интересы русских в Прибалтике.

Избранная рада принялась действовать по своему плану так уверенно, будто договоренности уже достигнуты. Ливонцы, в общем-то, осознали, что им угрожает. Задергались, просили извинений, соглашались восстановить храмы, торговлю, даже платить дань царю. Хан Девлет-Гирей тоже прислал делегатов, предлагал мириться. Но Адашев сорвал те и другие переговоры. С ливонцами разругался после формальных придирок. А обращение из Крыма вообще не стал рассматривать и выносить на обсуждение Боярской думы. Были высланы отряды Вишневецкого и Ржевского «воевать Крым». Им также поручалось отбивать литовских подданных, которых татары угоняли с Украины.

А к Сигизмунду поехала московская делегация. Извещала, что Россия по собственному почину уже начала помогать ему и его людям. Предлагала совместными усилиями сокрушить ханство. Мало того, московское правительство выражало готовность заключить «Вечный мир». А эта проблема была давней и непростой. Польские короли до сих пор считали «своими» русские земли, отвоеванные у них предками Ивана Васильевича. Но и московские государи объявляли себя наследниками земель Древней Руси, захваченных поляками и литовцами. Теперь было объявлено – царь ради братского союза готов «поступиться своими вотчинами», отказаться от наследственных прав на Белоруссию и Украину.

Татары и впрямь настолько терроризировали Литву, что шляхта и население восприняли предложение о союзе с восторгом. Наших послов носили на руках, в их честь устраивались пиры и праздники. Король, казалось, был просто счастлив. В Москву поехали ответные делегации. Произносились пылкие речи о «христианском братстве». Сигизмунд в своих письмах к Ивану Васильевичу рассыпался в выражениях любви, соглашался на союз, обещал прислать полномочное посольство для его заключения. Но… это было не более чем ложью.

Как выяснилось позже, король был вовсе не заинтересован в крушении Крыма. Ханство считалось необходимым противовесом России (литовские вельможи проболтались об этом русским послам). Да, татары разоряли Литву. Но они угоняли простых мужиков, баб, девок – а много ли стоят судьбы каких-то крестьян в большой политике? Зато татар можно было использовать против русских. Уступать царю Ливонию Сигизмунд и подавно не собирался. Его послы в Москве всего лишь пускали пыль в глаза. В это же время король заключил тайный союз с Девлет-Гиреем.

Велись секретные переговоры с ливонцами, шведами. К альянсу примкнули папа римский и германский император – он согласился отдать Ливонию «под защиту» Сигизмунда. Против нашей страны составлялся грандиозный международный заговор. А в случае наступления на Крым по планам Адашева и Сильвестра в войну против России вступала еще и Турция. Кстати, в это же время, в 1557 г. в России вдруг появился Шлитте – тот самый саксонец, которого Избранная рада 10 лет назад посылала на Запад. Просидев долгое время в тюрьме Любека, он каким-то образом бежал. Привез в Москву давние предложения папы и императора об унии и союзе против Турции. Царь подобные поползновения, естественно, отмел. Но мы видим, что политика Избранной рады очень хорошо совпадала с западными пожеланиями.

Россия шла в расставленную для нее ловушку! Что это было со стороны временщиков? Головокружение после прошлых побед? Грубые дипломатические ошибки? Или?.. Впрочем, поначалу казалось, будто советники государя были правы, предложили самый выигрышный сценарий. В 1558 г. ливонцев разбили вдребезги, взяли у них 20 городов. Орден балансировал на грани полного падения. Крымский хан пробовал ударить в спину, но его отбросила русская конница, а морозы в степях довершили катастрофу. Девлет-Гирей понес огромные потери, снова направил послов мириться. Но тут-то подали голоса другие державы.

В марте 1559 г. в Москву пожаловало посольство Литвы. Ждали, что оно прибыло заключать «Вечный мир» и союз. Но вместо этого послы потребовали… вернуть Смоленск! А король в своем послании указал, что он «запрещает» русским «воевать Ливонию», отданную императором под его покровительство. Узнав о таких претензиях, царь прервал переговоры. Указал, что ливонцы данники России, а не Литвы, их наказывают «за неверность, обманы, торговые вины и разорение церквей».

Вслед за литовцами прислал вдруг дипломатов император Фердинанд. Требовал не трогать Прибалтику. Появились шведские послы, предложили посредничество в примирении с Ливонией. Их отшили, но тут же возникли другие миротворцы, датчане. Послы короля Фридерика II объявили, будто он хочет «дружить», но требует отступиться от Эстонии, якобы издревле принадлежащей датчанам. Московские дипломаты выразили удивление и объяснили, что владения Фридерика «Дания и Норвегия, а других не ведаем», поэтому королю лучше не вступаться в российские сферы интересов. Но послов отрицательный ответ ничуть не смутил. Оказалось, что в Дании предвидели отказ, и послы имели вторую, запасную инструкцию. Предложили свое посредничество в ливонском урегулировании.

Все, в общем-то, было понятно. Но совсем непонятным стало поведение русской стороны. Адашев, возглавлявший переговоры, с какой-то стати… согласился. Вместе с датчанами взялся вырабатывать условия мира. Были повторены прежние требования: орден должен признать себя вассалом царя, платить дань, открыть свободу торговли для наших купцов, в нескольких прибалтийских городах размещались русские гарнизоны. Датчане обязались уговорить ливонцев на эти пункты. А чтобы все утрясти и оформить, Россия объявляла перемирие с мая по ноябрь 1559 г. В Ливонии в данное время царили полный разброд и паника, многие орденские чины и города склонялись к капитуляции. И вдруг им подарили передышку на целых полгода! Верная победа была упущена…

Но и во внутренней политике бояре не смирились с попытками государя ограничить их полномочия. Дума действовала в обратном направлении, ведь ее приговоры были равноценны с царскими указами. А Избранная рада подбирала под себя и новые структуры управления. Расставляла в руководство приказов своих людей. Продвигала их на командные посты в армии. Она чувствовала себя до такой степени уверенно, что сама предприняла атаку на права государя!

Мы уже отмечали, что у Ивана Васильевича и Атастасии вслед за царевичем Иваном родился второй сын, Федор. Как полагалось, для ребенка был составлен «двор», на его содержание отвели земельные угодья. А вскоре князь Прозоровский возбудил иск по поводу спорных земель. Ответчиком выступал князь Сицкий. По княжеским меркам, иск был пустяковым, на 150 четвертей (около 250 гектар). Но… дело в том, что Сицкий был женат на сестре царицы и представлял не свои интересы, а младенца Федора! И при этом Боярская дума запретила царю рассудить тяжущиеся стороны! Составила собственный суд. Мало того, обязала Ивана Васильевича быть ответчиком и дать показания перед судьями. Выиграл, разумеется, Прозоровский…

Спрашивается, так ли важны были 150 четвертей? Нет, важен был прецедент! Царь должен подчиниться закону. Не духу самодержавного русского права, а букве, как на Западе. Разумеется, Прозоровский не осмелился бы затевать столь необычное для России дело без мощной поддержки. Его иск являлся преднамеренной провокацией. Именно на «пустяках» следовало утвердить правило, что царь всего лишь должностное лицо. Закон выше царя, а принимает законы и следит за их исполнением Дума, которая, таким образом, становится аналогом польско-литовского сената. А дальше уже она будет руководить государем и управлять государством.

Избранная рада тихой сапой подвела Россию к перепутью! К той точке, за которой самодержавие выхолащивалось, а государство сворачивало к совершенно иной форме правления, аристократической олигархии. Но чтобы осуществить такой поворот, имело важное значение – как дальше пойдет война? Ведь победы укрепляли авторитет царя. Значит, и его власть. Но поражения могли подорвать ее…

Сейчас правительство Адашева и Сильвестра доказывало, что война с Ливонией фактически уже выиграна. А перемирие требуется для того, чтобы сосредоточить все силы против Крыма. Даже возможность переговоров с ханом демонстративно отвергли. Прибывших от него послов арестовали и отправили в ссылку. Войска из Прибалтики перебрасывались на юг. Под руководством Адашева составлялись и зачитывались воззвания о крещении св. князя Владимира, о восстановлении креста над древним Херсонесом…

К чему это привело бы на самом деле? Мы с вами можем точно ответить на данный вопрос – на примерах катастрофических крымских походов Голицына в 1687 и 1689 гг., когда десятки тысяч воинов полегли в бескрайних степях без всяких боев, от зноя, жажды, болезней. А ведь при Голицыне граница России лежала на 400–500 км южнее, чем при Иване IV. Крепости и базы снабжения продвинулись гораздо ближе к Крыму, идти требовалось меньше. В 1559 г. авантюра неизбежно завершилась бы гибелью армии.

Ко всему прочему, наступление на Крым вело к столкновению с Османской империей. А война с ней была для России абсолютно бесперспективной. Сломить огромную державу, раскинувшуюся в трех частях света, наша страна в любом случае не могла. Она завязла бы в череде новых и новых войн, а плоды взаимного ослабления русских и турок пожинали бы западные державы… Советники царя не учли подобных проблем. Почему-то не позаботились досконально разведать, какие трудности ожидают впереди.

Полки собрались на Оке, оставалось дать команду «Вперед!». И все-таки Иван Васильевич не дал ее. У него уже не было прежнего доверия к Избранной раде. Ему доказывали – дело совсем не трудное. Казаки на лодках запросто громят крымские города. Неужели ханство устоит против всей русской армии? Но царь не спешил соглашаться с доводами, вроде бы безупречными. Решил проверить лично, вызвал «для совета» казачьих атаманов и воевод, повоевавших в степях. А в результате понял, что вести армию через Дикое поле нельзя.

Он выбрал тактику, которая уже показала свою эффективность. Приказал днепровским и донским казакам продолжать нападения на Крым. А сам использовал их удары для дипломатического давления. Потребовал от хана мириться, угрожая ему: «Видишь, что война с Россией уже не есть чистая прибыль. Мы узнали путь в твою землю…» Но следует отметить еще одно обстоятельство. Царь даже не сумел официально отменить поход! Его советники и воеводы опирались на постановление Боярской думы, и по закону получалось, что Иван Васильевич не может перечеркнуть это постановление! В течение лета, как признавал Курбский, приближенные наседали на монарха, снова и снова «царю стужали и советовали: или бы сам потщился идти, или бы войско великое послал». А ему пришлось уклоняться, просто спускать операцию на тормозах.

Дотянул до осени, и тут-то выяснилось – дипломатические комбинации Адашева обернулись чрезвычайными неприятностями! Перемирие на полгода очень пригодилось врагам нашей страны. Магистр Ливонского ордена Кеттлер сумел провести обстоятельные переговоры с Литвой, 31 августа 1559 г. был подписан договор о переходе Ливонии в «клиентелу и протекцию» Сигизмунда II. Причем магистр согласился на гораздо большие уступки Литве, чем требовал от него царь! Отдал «в залог» королю шесть крепостей, а за услуги по защите своей страны обещал после войны выплатить невероятную сумму в 700 тыс. гульденов. Но деньги надеялись добыть за счет трофеев. Литва и Ливония готовились не обороняться, а наступать! Одним из пунктов договора они обязались «по-братски» разделить будущие завоевания в России!

Германский император успел за время перемирия созвать сейм. Подвластные ему князья и города выделили Ливонии 100 тыс. золотых. Большой заем магистру предоставил также герцог Прусский. Вовсю собирали деньги ливонские купцы и магистраты. Коадъютор Рижского епископа Кристоф Мекленбургский выехал в Германию, целыми отрядами вербовал наемников и оправлял в Прибалтику. Шведы взялись финансировать и вооружать Ревель (Таллин). Да и «посредники» датчане себя не забыли. 26 сентября под власть Дании перешел Эзельский епископ со своими владениями – Моонзундским архипелагом и западной Эстонией. Россия очутилась лицом к лицу против нескольких держав… Вот и прикиньте, от какой беды спас страну Иван Васильевич, отказавшись идти на Крым? Каковы были бы последствия, если бы русская армия погибла в степях?

Осенью наконец-то отказались от похода, в октябре государь с семьей отправился на богомолье. Паломнические поездки оставались у него единственными «отпусками». Да и где можно было лучше и полнее восстановить здоровье, душевные силы, как не в благодати русских монастырей? В этот раз международная обстановка оставалась неясной, и царь поехал не в северные обители, а поближе, в Можайск. Но отрешиться от дел, помолиться и отдохнуть вместе с близкими не получилось. Тяжело заболела Анастасия. А следом пришли тревожные вести из Прибалтики. Войск там было мало, ведь их забрали на юг, потом на зиму распустили по домам. Но ливонцы нарушили дарованное им перемирие. Вероломно напали на корпус Плещеева и разгромили его, осадили русские гарнизоны в крепостях.

Царь велел поднимать армию. Однако началась «беспута великая» – осенняя распутица, когда невозможно было проехать «ни верхом, ни на санях». Ратники не могли попасть к местам сбора, полки завязли, не в силах добраться до Ливонии. А Иван Васильевич застрял в Можайске из-за «беспуты», из-за болезни жены. В тесном пространстве деревянного дома, поливаемого дождями, среди морей грязи накалялись страсти. Государь посылал гонцов к воеводам, понукал их, требуя всеми мерами ускорить движение. Но и Анастасии было совсем худо. Царь вызвал к ней немку Шиллинг, искусную лекаршу, недавно приехавшую в Москву, обещал огромную награду за лечение.

А в это время появился Сильвестр. Принялся грызть и пилить государя, как он умел. Болезнь жены, поражение в Ливонии, распутицу – все это, как обычно, представлял проявлениями Божьего гнева. За что? За то, что государь не последовал его советам, не пошел на Крым, на «врагов Христа». А теперь уже трудно что-то исправить. Точнее, выход есть. Надо оставить Ливонию. Этой ценой примириться с Литвой, заключить с ней союз и сосредоточить силы против хана. Ведь ливонцы и литовцы «христиане». Православному царю правильнее сражаться не против них, а вместе с ними. Получалось, что Россия разгромила Ливонию только для того, чтобы подарить ее Литве! После этого требовалось любезно раскланяться с Сигизмундом, с императором, и ради «христианской» дружбы схватиться с татарами и турками.

Мы не знаем подробностей споров. Вероятно, Иван Васильевич возражал, винил своих дипломатов за то, что они натворили. Но его обрабатывали другие советники, Сильвестр шантажировал небесными карами, о чем вспоминал сам государь – «аще ли не так, то душе пагуба и царству разорение». А рядом, за стеной, в душной постели лежал самый дорогой для царя человек, Анастасия. Задыхалась в горячке, колотилась в ознобе, молилась на глядящие со стен образа, крестясь слабой, истаявшей рукой. Но когда появлялся муж, собирала всю волю и шептала высохшими, обметанными лихорадкой губами. Убеждала ни в коем случае не поддаваться, твердо противостоять натиску и уговорам. Не имея сил для себя, она отдавала их государю, чтобы помочь ему.

Переубедить Ивана Васильевича Сильвестр не смог. Государь был уже не тем перепуганным юношей, как после московского пожара. А потом в их споре добавились два весомых аргумента. Казаки перехватили на Днепре литовских гонцов, везших в Крым грамоту от Сигизмунда. Ее доставили царю. Король писал, что посылает к Девлет-Гирею «большого посла с добрым делом о дружбе и братстве» и обещает платить ежегодные «поминки», чтобы хан «с недруга нашего с Московского князя саблю свою завсе не сносил». Вот такого «союзника» предлагалось ублажать! Вместе воевать против «врагов Христа»!

Второе донесение поступило из Москвы. Там оставался Адашев, и казначей Сукин сообщил – без царя временщик самовольничает в сношениях с литовцами, берет курс на тесное сближение с ними! В конце ноября Иван Васильевич выехал в столицу. Анастасия чувствовала себя лучше, хотя еще не поправилась. Но царь не желал, чтобы государством продолжали «рулить» без него. Сильвестр понял, что над его приятелем собирается гроза, и в дороге пытался выгородить его, восстановить контроль над царем. Опять разыгрывал из себя «пророка», стращал смертью жены. Что произошло дальше, в точности не известно. Возможно, священник где-то проговорился. Или перегнул палку.

Но у государя давно копилось негодование. Какая-то капля стала последней. Иван Васильевич сразу, одним махом разорвал отношения с приближенными, севшими ему на шею. Вернувшись в столицу, он первым делом реабилитировал родственников жены, очутившихся в опале. Вернул ко двору и возвысил ее братьев Данилу Романовича и Василия Михайловича. Вызвал из ссылок прочих людей из их партии. Хотя лидеров Избранной рады наказывать не стал. Просто отстранил их от себя. После этого Сильвестр уехал в Кирилло-Белозерский монастырь, постригся в монахи. Может быть, Иван Васильевич «намекнул» ему на такой вариант. Но вполне вероятно, что он ушел в монастырь сам, демонстративно. Ведь пострижение отнюдь не означало «политической смерти». Если изменятся обстоятельства, из монастыря можно было вернуться, даже с повышением. Допустим, на кафедру епископа.

Дипломатию взялся выправлять сам государь. Литве он порекомендовал не лезть в прибалтийские дела. А в военной кампании на следующий год Иван Васильевич изменил приоритеты. Крымцев нейтрализовали испытанным способом, нацелили на них казаков. Главные силы в мае 1560 г. выступили на Ливонию. Как раз с этой армией царь отправил на фронт своих бывших советников и их приближенных – Алексея и Данилу Адашевых, Курбского, Вешнякова и др. В битве под Эрмесом была разгромлена последняя армия Ливонского ордена. Русские взяли Феллин и еще ряд городов.

Но в эти же дни побед и торжеств исполнилось мрачное «пророчество» Сильвестра – насчет Анастасии. После осенней болезни она сумела оправиться, молодой и сильный организм преодолел недуг. Но в июле ей опять стало худо. Снова привлекли лучших лекарей, всюду служили молебны о здравии, муж проводил бессонные ночи в молитвах у ее постели. Однако 7 августа царица умерла. В скупых строчках летописей мы можем увидеть, какое страшное горе навалилось на Ивана Васильевича. На похоронах он не мог сам идти, «царя и великого князя от великого стенания и жалости сердца едва под руки ведяху». Рыдал и весь народ. Люди запрудили улицы, мешая траурной процессии, старались прикоснуться к гробу, называя покойную «матерью». Правительство пыталось раздавать милостыню – нищие ее не брали. Говорили, что в такой день не хотят никакой радости…

Точный «диагноз» Анастасии был поставлен в ХХ в. при химическом исследовании останков. Содержание мышьяка – в 10 раз, содержание ртути в костях в 4 раза, а в волосах в 100 раз выше максимально допустимого уровня. Ее травили не один раз, несколькими способами. Осенью не сумели извести, а летом все же добили. В XVI в. химических анализов не делали, но признаки отравления знали, и обстоятельства смерти заставили заподозрить неладное. Началось расследование по поводу «чародейства» (в это понятие входило и отравительство).

Исполнителей нашли. Были арестованы уроженка Польши некая Мария по прозвищу Магдалина и пять ее сыновей. Кстати, прозвище для русских должно было звучать кощунственно. св. равноапостольная Мария Магдалина, близкая ученица Христа, глубоко почитается православными. Это на Западе было принято иронизировать насчет кающейся блудницы. Очевидно, прозвище полячки намекало на ее образ жизни. Но подобная сомнительная особа оказалась близкой к Алексею Адашеву! Нити следствия потянулись к нему и к Сильвестру. Тут уж сопоставили – Анастасия оставалась главной противницей Избранной рады. Но ведь и вчерашние временщики знали, кто укрепляет государя против них! Многие вспоминали, что они относились к царице враждебно, допускали грязные высказывания. Например, после отставки Сильвестра называли ее Евдоксией, по имени византийской императрицы, развратницы и гонительницы св. Иоанна Златоуста – как видим, лидеры Избранной рады скромностью не страдали.

Был составлен суд Боярской думы, царь включил в него и представителей духовенства. Адашев в это время оставался в Эстонии, в Дерпте (Тарту). Узнав о выдвинутых обвинениях, он и Сильвестр просили вызвать их в Москву, чтобы оправдаться лично. Но Захарьины и некоторые другие бояре настояли, что присутствие в столице вчерашних могущественных вельмож, сохранивших многие связи, может быть опасно. Суд подтвердил целый ряд их преступлений: незаконное управление делами от имени царя, злоупотребления, раздача своим «угодникам» чинов и назначений, причастность к попытке переворота в 1553 г., злословия в адрес царицы. Монахи Вассиан Беский и Мисаил Сукин дали показания, ставящие под сомнение православие Сильвестра.

Но главный пункт обвинений, были ли временщики заказчиками убийства, остался недоказанным. Точнее, бояре сочли его недоказанным. «Чаровницу и Алексееву согласницу» Марию с сыновьями казнили. Относительно Сильвестра и Адашева многие судьи считали, что даже известная их вина заслуживает смерти. Но царь на это не пошел, остался выше личной мести. Впоследствии он писал, что за зло, сотворенное ему Сильвестром, намерен судиться с ним не в этом мире, а перед Богом.

Адашев не дожил до окончания суда. Внезапно «в недуг огненный впаде и умре». Скончался от болезни или не перенес стрессов. Хотя можно высказать еще одно предположение. Ведь на самом-то деле среди боярской оппозиции ранг Адашева был невысоким, его величие обеспечивалось только близостью к царю. Теперь он стал практически «никем», но вскрылась его связь с «Магдалиной». Адашева вполне могли устранить свои же соучастники. Оборвали нити дальнейшего расследования.

Ну а с Сильвестром приключилась вообще странная история. Он был сослан в Соловецкий монастырь и… современный историк Б.Н. Флоря нашел однозначные доказательства, что ни в какую ссылку он не поехал! Продолжал с удобствами жить в Кирилло-Белозерском монастыре. Сюда в 1561–1566 гг. ему присылал книги сын Анфим (его царь тоже не репрессировал, ограничился переводом из Москвы в Смоленск). Сильвестр отправил из Кириллова монастыря в Соловецкий большой вклад, 219 рублей и 66 книг. Вроде собирался туда перебраться. Но настолько «не спешил», что вообще не собрался. В конце 1560-х гг. душеприказчики дали посмертный вклад по нему не в Соловецкий, а в Кириллов монастырь. Поразительно, правда? Царь и боярский суд выносят приговор, а осужденный игнорирует! Объяснение может быть лишь одно: в структурах власти у Сильвестра остались очень влиятельные друзья, которые и позаботились спустить исполнение приговора в «долгий ящик».

Если Шуйские происходили от суздальских князей, то Курбские – от ярославских. Рангом пониже, победнее, но тоже – Рюриковичи! В прошлых главах мы уже рассказывали о Симеоне Курбском, который дружил с «жидовствующим» Вассианом Косым, навел тайные мосты с западными дипломатами, передавая им государственные секреты, возглавил оппозицию второй женитьбе Василия III. Были и другие Курбские – доблестно защищавшие Россию, погибавшие в боях. Но герой этого рассказа – Андрей Михайлович Курбский. В литературе можно встретить рассуждения, что он был одним из лучших военачальников Грозного, героем взятия Казани. О том, что царь послал его в Ливонию вместо себя, назначил главнокомандующим. Но он не выдержал разгула тирании. Узнав, что над ним тоже нависла угроза расправы, ушел в Литву…

Однако учтем, что источник всех этих сведений – мемуары самого Курбского. К действительности они имеют весьма отдаленное отношение. Если же рассмотреть факты, то окажется, что никаких воинских достижений за нашим героем не значилось. В 1552 г. крымцы осадили Тулу. Курбский с князем Щенятевым был послан на выручку, но опоздали, врага прогнали без них. Вместо того чтобы организовать преследование, воеводы засели праздновать победу. Под Казанью отличился не Андрей Курбский, а его брат Роман, умерший от ран. А Андрей со своими воинами, ворвавшись в город, увлеклись грабежами, и казанцы принялись громить их, они в панике побежали – спасал их и выправил положение сам царь. Зато впоследствии Курбский известен гибельными советами государю: оставить всю армию зимовать в Казани, идти в поход на Крым.

Впрочем, и другие члены Избранной рады проявляли себя в сражениях не с лучшей стороны. Так, в конце 1558 г. магистр Ливонского ордена Кеттлер напал на замок Ринген, где оборонялись всего две-три сотни стрельцов. Они сражались отчаянно, держались пять недель! Неподалеку стояла рать Дмитрия Курлятева – помощи он так и не оказал. Замок был взят, всех защитников зверски перебили. Но Курлятев был близок к Сильвестру, Адашеву, Курбскому и наказания избежал.

В прошлой главе мы рассказывали, как в 1560 г. царь двинул в Ливонию большую армию и в ее рядах отослал на фронт своих бывших советников. Но главнокомандующим стал отнюдь не Курбский, а Мстиславский. Члены Избранной рады получили посты достаточно высокие, но не первого ранга. Андрей Курбский и Данила Адашев возглавили сторожевой полк. Под Вайсенштейном они столкнулись с корпусом Фюрстенберга, и Курбский решил атаковать. Не разведав дороги, повел 5 тыс. воинов через болото и завяз, не мог выбраться целый день. От разгрома его спасло лишь то, что Фюрстенберг действовал еще хуже. Так и не ударил, ждал на сухом открытом поле. Полк перебрался через болото уже в темноте, не стал ждать утра, открыл огонь по ливонскому лагерю, освещенному кострами. Немцы всполошились, побежали, под ними обрушился мост через реку, и грубая ошибка действительно обернулась победой.

Хотя эта битва не была решающей. Основной вклад в победу внесли воевода передового полка Барбашин, разбивший главные силы рыцарей под Эрмесом, и начальник артиллерии боярин Морозов, обеспечивший взятие Феллина и других крепостей. Кампанию выиграли. Орден посыпался, как карточный домик, города стали сдаваться. Но в это время вмешались новые противники. Литва, Дания, Швеция. Что ж, дипломатия Ивана Васильевича поработала очень неплохо. Создания единого антироссийского фронта не допустила. Расколола и перессорила противников, со шведами и датчанами удалось заключить перемирия.

Но магистр ордена Кеттлер окончательно передал Прибалтику под власть польского короля Сигизмунда. В конце 1561 г. литовский гетман (главнокомандующий) Ходкевич и князь Радзивилл, назначенный наместником Ливонии, без объявления войны ринулись в наступление. И при этом выяснилось, что неприятели рассчитывают не только на свои силы, но и на… измены среди русских. Радзивилл распространял воззвание, где Ивана Васильевича называли «бездушным государем без всякого милосердия и права», который «горла ваши берет», а посему дворян приглашали «из неволи» переходить под власть короля.

Вражеская рать подступила к городку Тарваст. Защитники на соблазны не прельстились, приняли бой. Однако надежды литовцев на боярскую оппозицию в полной мере подтвердились! Осада продолжалась пять недель, и в Прибалтике хватало русских войск. Возглавляли их те же Курбский, Курлятев и князья Серебряные. Вроде бы между собой они были в прекрасных отношениях, но теперь вспомнили о «чести». Затеяли местничать, кто из них старше. Так и спорили, Тарваст помощи не получил и был взят. Хотя у Радзивилла сил было совсем не много. Вмешался царь, поставил командовать Василия Глинского – и едва он выступил на врагов, как неприятели бросили Тарваст, отступили, их арьергард был разбит…

У Литвы в начале войны дела вообще обстояли не лучшим образом. Дисциплина среди панов и шляхты была отвратительной. Они лихо отплясывали на балах, в пьяном виде бахвалилась перед дамами, но на поле брани не спешили. Знали, как царские войска громили татар и ливонцев, опасались очутиться на их месте. Многие шляхтичи отсиживались по домам. Армии собирались жиденькие, и растрепать их можно было запросто. Но русские воеводы действовали отвратительно. Приказы царя не выполняли. От столкновений с противником уклонялись, предпочитали грабить деревни.

В августе 1562 г. Курбский, имея 15 тыс. воинов, встретился под Невелем с 4 тыс. литовцев. Вместо того чтобы решительно атаковать и смять врага, он остановился, принялся маневрировать, да так безграмотно, что сам был атакован и разбит в пух и прах. Впрочем, его огрехи имели под собой простое объяснение. Курбский в это время уже состоял в тайной переписке с Радзивиллом, подканцлером Воловичем и самим королем. Документы, подтверждающие его измену, сохранились и были опубликованы академиком Р.Г. Скрынниковым. А для Сигизмунда победа оказалась очень кстати. Королевская пропаганда раструбила о ней, не стесняясь преувеличивать масштабы боя, потери царских войск. Объявлялось о слабости русских, неумении воевать. После этого шляхта воодушевилась, потекла сражаться.

Но Курбский был не единственным предателем. Недавний перебежчик гетман днепровских казаков Вишневецкий был разочарован сворачиванием наступления на Крым. Перспективы, которыми увлекал его Адашев, стать «князем крымским» или «днепровским», рушились. Он попросился обратно на службу Сигизмунду. Король его обласкал, дал во владение несколько городов. Но все-таки Вишневецкий, послужив под царскими знаменами, не захотел участвовать в войне против русских. А вслед за ним перекинулись к врагу знатные вельможи Алексей и Гаврила Черкасские. У них моральных препятствий не возникло. Они повели литовцев на вчерашних земляков и сослуживцев.

И при этом неожиданно обнаружилось, что царь… не может наказать своих высокопоставленных подданных! В соответствии с законами, которые успели протащить те же аристократы и его недавние советники Избранной рады! Судить знатное лицо имела право только Боярская дума. Существовало и право заступничества, взятия на поруки. А боярские кланы были переплетены родством, дружбой. В итоге Иван Васильевич столкнулся с натуральным саботажем.

Первый раз это проявилось в деле Василия Глинского. Чем конкретно он провинился, нам неизвестно. Возможно, двоюродный брат царя возгордился своим возвышением после падения Избранной рады, допустил злоупотребления. Или не выполнил какой-то приказ. Царь не заключал его под стражу, не предавал суду, просто наложил опалу. Но сразу нашлись заступники, с ходатайством обратились церковные иерархи, и в июле 1561 г. Иван Васильевич опалу снял.

А в январе 1562 г. арестовали Ивана Бельского, собиравшегося бежать в Литву. Среди аристократии он был первым по рангу! Родственник государя возглавлял Боярскую думу. Ох, каким подарком он стал бы для Сигизмунда! Вокруг такого деятеля можно было создать «альтернативное правительство», агитировать его именем к новым изменам. Он переписывался с королем, уже получил «опасную грамоту», пропуск для перехода линии фронта. За такое отправляли на плаху. Но куда там! Дело даже до суда не дошло. С «печалованием» выступил митрополит, а пятеро бояр выразили готовность взять Бельского на поруки.

Конечно, государя не обрадовало столь дружное выгораживание изменника. Он назначил огромный залог, 10 тыс. руб. Однако инициаторы тут же собрали больше ста представителей знати, согласившихся войти в состав поручителей, – сбросились по сотне, и все. Тогда царь включил в поручную запись еще одно условие, раньше подобное не практиковалось. Указывалось, что поручители отвечают за Бельского не только деньгами, а собственными головами. Нет, даже такое не остановило бояр. Подписали запросто. Неужели казнят сто с лишним человек из самой верхушки? В марте 1562 г. Бельский был освобожден, снова возглавил Думу.

В сентябре того же года царь наложил опалу на Михаила и Александра Воротынских «за их изменные дела». В чем именно состояли «изменные дела», мы опять не знаем, документы до нас не дошли. Наказанием была ссылка Михаила на Белоозеро, Александра в Галич. Но уже вскоре большая группа бояр выступила поручителями за Александра Воротынского. Царь увеличил залог – 15 тыс. руб. Хотя взаимовыручка знати легко преодолела «барьер». Опять присоединилось больше ста человек, и сумма получилась посильной…

А в октябре 1562 г. арестовали Курлятевых. И вот их дело было совершенно необычным. В принципе Курлятев многократно заслужил суровый приговор – за участие в махинациях временщиков, за гибель гарнизонов Рингена и Тарваста, но все сходило ему с рук. Теперь же кара обрушилась на всю его семью. За что?.. Царское окружение продолжало разбираться с делишками Избранной рады, обстоятельствами убийства Анастасии, всплывали новые факты. Ответ на вопрос, в чем состояла вина Курлятева, Иван Васильевич дал через много лет в послании Курбскому: «А Курлятев был почему меня лучше? Его дочерям всякое узорочье покупай, а моим дочерям проклято да за упокой?» Речь шла о тех самых дочерях царя, которых отравили во младенчестве для игры Сильвестра в «проклятия». Жена Курлятева служила «мамкой» царевен и была причастна к их смерти.

Уж такую вину царь никак не хотел оставлять безнаказанной. Но… он заранее понимал, что Боярская дума откажется судить преступников или оправдает, соберется когорта поручителей. Иван Васильевич нашел единственный выход – Курлятева с супругой, сыном и двумя дочерьми постригли в монахи и разослали по монастырям. Они вину за собой знали, протестовать не осмелились. А из монашества на поруки не освободишь. Впрочем, даже пострижение не для всех оказывалось бесповоротным. Стрелецкий голова Пухов-Тетерин, уличенный в предательстве и отправленный в Антониево-Сийский монастырь, удрал в Литву, да еще и писал оттуда издевательские письма верному слуге царя Морозову.

Для того чтобы преодолеть саботаж военачальников, Иван Васильевич тоже нашел единственный выход. Осенью 1562 г. он лично возглавил поход на Полоцк. Результаты стали блестящими. Неприступная крепость пала. Литва была ошеломлена. Она лишилась самого большого и богатого города в Белоруссии, развалилась вся система ее обороны на востоке. Было ясно, что следующий поход русских может нацелиться на Минск или Вильно. Сигизмунд взмолился о мире. Русь славила царя, праздновала еще одну его великую победу. Он возвращался триумфатором, а навстречу летели гонцы – вторая супруга Ивана Васильевича, Мария Темрюковна, родила сына, Михаила.

Государь в своей радости готов был примириться со всеми. Неужели такой грандиозный успех не сблизит, не объединит? Ведь свои же, русские! Он преднамеренно подчеркивал заслуги давнего крамольника, двоюродного брата Владимира Старицкого (на самом деле очень незначительные – он проделал поход в царской ставке, и не более того). На обратном пути царь специально заехал к нему в Старицу, гостил и пировал с братом и его матушкой Ефросиньей…

Увы, радости быстро рассеивались или затмевались новыми проблемами. Михаил прожил всего пять недель. Может быть, умер от естественных причин, а может, и его спровадили на тот свет, как дочерей, младенца Дмитрия? Да и измены не прекращались. Пока продолжался полоцкий поход, перебежали к врагу дворяне Сарыхозин, Непейцын, а воеводы Стародуба князь Фуников и Шишкин-Ольгин (родственник Адашевых) сговаривались с литовцами, чтобы сдать им город. Правда, их козни раскрылись, обоих арестовали.

Но и Владимир Старицкий с матерью отвергли протянутую им руку дружбы. Наоборот, победы государя и выказанное им доверие всколыхнули у них новую волну злости. Тон задавала, как и прежде, Ефросинья. Вот она-то примиряться не собиралась, о правах сына на престол не забывала. В 1560–1561 гг. подарила Троице-Сергиеву монастырю покрывало с надписью, что «сей воздух» изготовлен «повелением благоверного государя князя Владимира Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича, правнука великого князя Василия Васильевича Темного». Заявка, прямо скажем, не слабая. Не только выпячивалось происхождение, но и сам Владимир производился в «государи», да еще и «благоверные».

Летом 1563 г. дьяк Старицких князей Савлук Иванов узнал, что они плетут очередной заговор. Хотел сообщить в Москву. Но Евросинья с Владимиром пронюхали о его намерении. Опасного свидетеля бросили в тюрьму, только прикончить не успели. Возможно, рассчитывали выпытать, кто еще среди их окружения сохраняет верность царю. А у дьяка среди дворовых нашлись друзья, он сумел переслать письмо Ивану Васильевичу. Государь срочно послал гонцов в Старицу, потребовал Иванова к себе. «По его слову» начались «многие сыски». Сразу же раскрылись «великие изменные дела». Попутно посыпались неизвестные факты из прошлого. Например, всплыла давняя попытка побега в Литву Семена Ростовского. Теперь выяснили, что Ростовский в тот раз действовал не сам по себе, а был связан со Старицкими. То есть еще семь лет назад Старицкие через него навели контакты с Сигизмундом!

Владимира и Ефросинью взяли под стражу. Но опять включились «защитные механизмы». Последовало ходатайство митрополита и духовенства. А Дума откровенно не желала судить заговорщиков. Если оказалось невозможным наказать Бельского, то царского брата тем более. Да и Ивану Васильевичу при подобном раскладе получалось неудобно требовать наказания родственников. В итоге выработали весьма мягкий компромисс. Старицкие покаялись перед Освященным Собором, и царь «гнев свой им отдал». А после этого Евросинья, как бы по собственному желанию, постриглась в монахини в Воскресенском монастыре на Белоозере. В обители ей определили щедрое содержание. Ее сопровождали слуги, 12 ближних боярынь, которым дали поместья около монастыря. А брату царь вернул удельное княжество, только заменил его бояр и чиновников своими людьми.

По сути, заговор остался безнаказанным. Иван Васильевич разве что постарался застраховаться на будущее, изолировал главную смутьянку и удалил от Владимира верное ему окружение. Что же касается стародубских изменников-воевод Фуникова и Шишкина, то и они были помилованы. Но ведь и в Литве знали – на Руси неладно! Есть на что надеяться! Католическая церковь подталкивала Сигизмунда продолжать войну, вела широкую агитацию, без ограничений слала деньги, и в Германии набирали полки наемников. Выпрошенное перемирие враги использовали лишь для передышки. Затягивали переговоры, а в конце 1563 г. вообще сорвали их.

Что ж, Иван Васильевич предусматривал подобный вариант. Если Полоцка оказалось недостаточно, надо было подтолкнуть неприятелей к миру еще одним ударом. Из Полоцка выступила рать Петра Шуйского, из Вязьмы – князей Серебряных. Им предписывалось взять Минск и Новгородок-Литовский. Но 26 января 1564 г. под Улой армия Шуйского была разгромлена. Погибли командующий, князья Семен и Федор Палецкие, литовцы захватили весь обоз и артиллерию. А армию Серебряных Радзивилл ловко нейтрализовал. Направил гонца с донесением о битве такой дорогой, чтобы его наверняка перехватили русские. Воеводы, узнав о судьбе Шуйского, повернули назад. Победа праздновалась по всей Литве и Польше. Труп Шуйского привезли в Вильно, демонстрировали публике. Шок Полоцка был преодолен. Шляхта воспрянула духом, бряцала саблями. И сейчас-то о мире даже речи не было.

А в Москве начали разбираться в причинах трагедии и обнаружились явные признаки предательства. Войско Радзивилла было маленьким. Он не рискнул вступить в бой с ратью Серебряных, да и Шуйского не одолел бы. Но наши воины не знали, что рядом враг. Они шли по территории, которую контролировали русские. Доспехи везли в санях. Двигались налегке, без строя, растянувшись по дороге среди лесов и болот. Зато Радзивилл прекрасно знал маршрут армии, устроил засаду в удобном месте. И удар нанес точный, прямо по ставке воевод. Потери-то оказались ничтожными, 200 человек! Остальные 20 тыс., одним махом лишенные командования, просто бежали – и все вернулись в Полоцк. У Радзивилла не хватило воинов даже для того, чтобы преследовать их… По подозрению в измене были арестованы боярин Иван Шереметев и его брат Никита, наместник Смоленска. Но сразу подали голос заступники. Набралось 80 поручителей, готовых внести залог, и Шереметевых освободили.

И тогда-то, в начале 1564 г., в Москве стали твориться дела загадочные и чрезвычайные. Были убиты без суда бояре Михаил Репнин и Юрий Кашин. Рассказ Курбского, будто Репнин поплатился жизнью, отказавшись на царском пиру плясать в маске со скоморохами, не более чем клевета. Иван Васильевич никогда не был склонен к подобным развлечениям. И если таким образом «провинился» Репнин, почему пострадал Кашин? Да и сам Курбский запутался. То писал, что Репнина убили на пиру, а Кашина на другой день, когда он шел в церковь. Позже сообщал, что их убили вместе. Но исследователи выявили истинную причину. Именно Репнин и Кашин, двоюродные братья из рода Оболенских, каждый раз выступали инициаторами поручительства за опальных и изменников! Они являлись организаторами саботажа.

Спустя какое-то время к ним добавился третий убитый, Дмитрий Овчина-Оболенский. Еще один родственник и соучастник Репнина и Кашина. Картина получается, мягко говоря, своеобразная. Царь получал информацию о заговорщиках, но не мог покарать их по закону! Понимал, что Боярская дума «своих» не выдаст. А безнаказанность вызывала все более тяжкие последствия. Государю пришлось самому нарушать законы, отдавать тайные приказы покарать виновных. Но и аристократы смекнули, откуда ветер дует. Разразился скандал. Бояре устроили коллективный демарш, подключили митрополита, духовенство, и Ивану IV пришлось объясняться. Что ему говорили, что он отвечал, осталось за кадром, но больше подобные акции не повторялись.

А между тем главным виновником разгрома Шуйского являлся Курбский. Стоит подчеркнуть, что к этому бывшему советнику Иван Васильевич относился весьма лояльно. Сохранял о нем какие-то хорошие воспоминания, не смешивал с другими деятелями Избранной рады. Курбского не привлекали к ответственности за преступления Адашева и Сильвестра, не наказали за позорное поражение под Невелем. В походе на Полоцк государь назначил его воеводой сторожевого полка. Потом послал в Дерпт – наместником Ливонии. Хотя в этой должности он отметился новыми предательствами. По поручению царя он вступил в переговоры со шведским наместником графом Арцем, чтобы тот сдал русским замок Гельмет. Граф очень любил денежки и согласился. Но Курбский через литовцев заложил Арца, и шведы его колесовали.

А в 1564 г. изменник сообщил Радзивиллу маршрут армии Шуйского, выдал свои рекомендации, как лучше напасть (эти письма сохранились, они приводятся в трудах академика Скрынникова). Но царские слуги продолжали расследование, и Курбский понял, что попал под подозрение. Участь Репнина, Кашина и Овчины-Оболенского очень встревожила его. Оказалось, что высокое положение уже не гарантирует безопасность. В апреле Курбский решил спасаться. Головоломных побегов придумывать не пришлось, уехал он без помех. Кто задержит наместника? Захватил с собой крупную сумму денег. Литовские воины, встретившие князя, ограбили его, и он жаловался королю, что у него отобрали 30 золотых дукатов, 300 золотых и 400 серебряных талеров и 44 серебряных рубля.

Добавим и такой характерный штрих. Курбский послал слуг занять денег у Псковско-Печерского монастыря. Очевидно, хотел воспользоваться моментом, пока его считают наместником, не знают о бегстве. Но монахи уже знали, денег не дали. Однако самое любопытное – вывозя сумки с золотом и серебром, князь «забыл» в Дерпте жену и девятилетнего сына! Курбский совершенно не опасался за их жизнь и судьбу. Он был уверен, что царь на его родных отыгрываться не станет. Причем он оказался прав. Женщину и ребенка Иван Васильевич не тронул, отпустил в Литву к главе семьи. А убытки Курбского Сигизмунд возместил с лихвой, дал ему город Ковель, Кревскую старостию, 28 сел и 4 тыс. десятин земли. В знак признательности князь выдал всю русскую агентуру в Литве и Польше и активно подключился к вражеской пропаганде.

Так появилось первое послание Курбского царю. Ивана Васильевича он ославил «тираном», купающимся в крови подданных, истребляющим «столпы» собственного государства. К этому времени лишилось жизни только трое «столпов». Но ведь послание и не предназначалось Ивану IV. Оно распространялось по европейским дворам, среди шляхты (чтобы не передавалась на сторону царя), засылалось для русских дворян, чтобы следовали примеру князя и вместо «рабства» выбирали «свободы».

С легкой руки Карамзина пошла гулять история, как Курбский послал с этим письмом к государю верного слугу Ваську Шибанова. Тот предстал перед Иваном Васильевичем, разгневанный тиран пронзил ему ногу посохом. Велел читать послание, а сам слушал, опершись на посох, торчавший в ступне. Но этот сюжет Карамзин целиком выдумал, от первого до последнего слова. Документы говорят лишь о том, что Шибанов на самом деле существовал, во время следствия об измене Курбского был арестован и казнен как его соучастник. Никаких иных данных о делах этого человека нет. Что же касается письма, то оно пересылалось никак не Шибановыми, его тиражировали в Литве и распространяли военными разъездами.

Но и Ивану Васильевичу нельзя было не отреагировать на пропагандистский ход. В ответ он написал послание Курбскому. Большое, целую книгу. Но оно тоже не предназначалось персонально для изменника. Личным стало второе, короткое письмо, где царь перечислил конкретные преступления Курбского, Сильвестра, Адашева и др. А первое было типичной контрпропагандой: рассматривались тезисы о «рабстве», «свободах», сути предательства, принципах царской власти. Разбирать переписку государя и Курбского мы не будем, это делалось много раз и с разных позиций. Хотя любой, кто без предвзятого настроя прочтет тексты, сможет увидеть, кто прав, – насколько письма царя честнее, логичнее, а вдобавок ярче и лучше написаны.

Король использовал перебежчика не только для пропагандистских баталий. Высокопоставленный воевода выложил ему военные секреты, вскрыл систему обороны. Сигизмунду эти сведения очень пригодились, осенью 1564 г. его армии обрушились на Полоцк и Чернигов. Но ведь и царь представлял, какие именно сведения выдаст врагу Курбский, правильно рассчитал, куда нацелятся удары. Усилил эти направления. Массированное наступление противника завершилась полным провалом. Но Сигизмунд еще не желал угомониться, дал Курбскому 15 тыс. солдат и направил на Великие Луки. На королевской службе князь особой доблести тоже не проявил. В бои не вступал, городов не брал, зато разграбил и выжег вокруг Великих Лук все села, храмы, монастыри. Набег отличался исключительной жестокостью. Курбский и его орда наемников даже в плен крестьян не угоняли, терзали и резали всех подряд…

И в такой обстановке Ивану Васильевичу вдруг стало известно, что среди знати зреет еще один заговор! Он знал, кто в нем состоит. Узнал и о том, что готовится убийство всей его семьи… Что ему оставалось делать? Арестовать? Снова это кончится ничем. Устранить врагов без суда? Один раз он уже получил конфронтацию со всем боярством. Да и сколько можно? Неужели он не государь в своем государстве? Нет, он решил… уехать. Куда глаза глядят. Царский двор засобирался на богомолье. Но сборы были необычными. В обозы грузили всю казну, святыни. Объяснений не давалось. Куда? Гадайте сами. С собой царь позвал некоторых бояр и дьяков «з женами и з детьми» и 3 декабря, благословясь у митрополита, покинул Москву.

В Коломенском остановились на две недели – грянула оттепель, распутица. Это было одно из любимых мест Ивана Васильевича. Место, наполненное светом и прозрачной благодатью чистого воздуха. Высокий берег Москвы-реки, откуда перед государем открывалась необъятная ширь родных лугов, перелесков. Здесь белокаменным шатром вздымался храм Вознесения Христова, построенный в честь его рождения. Здесь, в Коломенском, глядя на эту красоту, прощалась с мужем и умирала Анастасия. И здесь же он переживал накопившееся на душе. Это были очень трудные, болезненные раздумья.

Это был рубеж, обрывающий прошлую жизнь. Предстояло сделать шаг в другую сторону. В какую?.. У Ивана Васильевича убили жену, нескольких детей. Кстати, вполне вероятно, что и в 1564 г. имела место попытка цареубийства. Упоминается, что у царя в данное время наблюдалось выпадение волос на голове и бороде. Это признак отравления ртутью – так же травили Анастасию. Известно и другое: после своего отъезда из Москвы государь стал принимать лекарства только из рук нового приближенного, Вяземского. Значит, получил основания для опасений. Да и лекарства ему раньше не требовались, здоровым был.

А выбор перед Иваном IV лежал двоякий. Первый путь – отречься от престола, и разбирайтесь сами. В конце концов, царь еще и человек, его силы не безграничны. Но Иван Васильевич знал, чем это обернется. Засилье олигархов, развал – и гибель России, разрушение православия. А он отвечал за страну перед Богом. Хотя существовал и второй путь… Когда позволила погода, государь выехал в Троице-Сергиев монастырь, оттуда в Александровскую слободу. И к этому моменту выбор был уже сделан. С дороги царь начал рассылать приказы, призывал съезжаться к себе «выборных» дворян «изо всех городов… с людми, с конми и со всем служебным нарядом». Под рукой Ивана Васильевича собиралось внушительное войско.

3 января 1565 г. митрополиту и боярам привезли грамоту. Царь перечислял вины знати и чиновников со времен своего детства – расхищения казны, земель, притеснения людей, пренебрежение защитой Руси, называл и измены, покрывательство преступников. Объявлял, что он, не в силах этого терпеть, «оставил свое государство» и поехал поселиться, где «Бог наставит». Но он не отрекался от престола! (Оппозиции только этого и требовалось, вмиг бы возвела на царство Старицкого.) Нет, такого подарка Иван Васильевич заговорщикам не сделал. Он остался царем – и своим царским правом наложил опалу на всех бояр и правительственный аппарат. Все дела останавливались, учреждения закрывались.

Но одновременно дьяки Михайлов и Васильев привезли другую грамоту, зачитывали ее перед горожанами. В ней царь тоже разбирал вины знати, но заверял, что простые люди могут быть спокойны, на них он гнева не держит. И Москва взбурлила, поднялась за своего царя! Люди требовали от бояр и духовенства ехать к государю, уговорить вернуться. Москвичи и сами обратились к нему, просили, чтобы он «их на разхищение волком не давал, наипаче же от рук сильных избавлял». Обещали, что готовы своими силами «потребить» лиходеев и изменников, пускай только царь укажет кого.

К Ивану Васильевичу снарядили делегацию от церкви. За ней двинулись бояре, дьяки, дворяне. А куда деваться? Вот-вот народ растерзает! Добрались до Александровской слободы – она уже напоминала военный лагерь. Это была капитуляция. Делегаты молили Ивана Васильевича вернуться на царство, соглашались, чтобы «правил, как ему, государю, угодно», а над изменниками «в животе и казни его воля». Государь смилостивился. (В самом деле смилостивился, ведь к Александровской слободе вслед за боярами хлынули десятки тысяч людей, грозя им расправой.) Но Иван IV продиктовал свои условия. Отныне царь получал право наказывать виновных без суда Боярской думы. Духовенство в его дела не вмешивалось. А для искоренения расплодившегося зла вводилось чрезвычайное положение – опричнина.

Да, царь стал Грозным. Хотя масштабы репрессий были чрезвычайно преувеличены зарубежной пропагандой и последующими либеральными историками. При введении опричнины было казнено пять человек. Хронический участник всех прошлых заговоров Александр Горбатый-Шуйский, его сын Петр, Головин, Сухой-Кашин, Шевырев. Вина – связь с Курбским, подготовка переворота и убийства царской семьи. Двоих бояр постригли, четверых заставили принести повторную присягу и освободили под поручительство с денежным залогом. Такой ценой был выкорчеван заговор, который подтолкнул царя к экстраординарным мерам.

А одним из тех, кто порождал и раздувал мифы о массовом терроре, стал Курбский. У неприятеля он занял очень высокое положение, вошел в королевский совет. Огромные владения обеспечили ему богатство. Он продолжал плодотворно трудиться на пропагандистском поприще, множил труды против царя. Особенно активно расплескалось его творчество в 1572–1573 и 1574–1576 гг. Умер Сигизмунд, Польша и Литва дважды выбирали своего короля (дважды, поскольку первый преемник, французский принц Генрих Валуа, вскоре сбежал). Среди шляхты сформировалась многочисленная партия, желавшая пригласить на престол Ивана Грозного или его сына. Спрашивается, неужели они захотели бы посадить себе на шею тирана и убийцу? Конечно нет. Но поляки и литовцы постоянно общались с русскими, знали истинное положение. Они высоко оценили, как царь окоротил своих бояр. Мечтали, чтобы у них сделал то же самое, прижал распоясавшихся магнатов, захвативших власть, подмявших и разорявших мелких дворян.

Но Курбскому, по понятным причинам, никак не хотелось, чтобы Иван Васильевич стал вдруг королем. Он примкнул к противоположной партии, антироссийской и католической. Именно в рамках избирательных кампаний рождались его произведения, изображавшие царя кровожадным монстром. Между прочим, еще в начале XIX в. видный историк Н.С. Арцыбашев подробно разобрал и доказал крайнюю недостоверность работ Курбского. Другие исследователи также выявляли в них многочисленные нестыковки. Люди, названные среди казненных, значительно позже оказывались живыми. В перечнях репрессированных фигурируют и лица, умершие своей смертью. Судя по всему, автор собирал любые слухи, щедро дополняя их собственными фантазиями, абы погуще полить грязью Ивана Васильевича и всю Россию. А заодно и православную церковь – мы уже упоминали, что Курбский примыкал к «жидовствующим», восхвалял «старцев» Вассиана Косого, Артемия Пустынника, новгородского архиепископа Пимена.

Но польская и литовская знать князя очень не любила. Его считали склочником, подлецом, доносителем. Да и кому приятно общаться с предателем? Круги высшей аристократии сторонились его, соседи-магнаты не желали с ним знаться. Он доживал век в атмосфере отчуждения. После его смерти наследники решили возвеличить отца, доказать его великие заслуги перед королевством. Представили в Сенат те самые письма, которые свидетельствовали, как Курбский, еще находясь на царской службе, вовсю предавал собственную родину. Но власти с такими заслугами не посчитались. Под разными предлогами почти все обширные владения были конфискованы. Наследники обнищали, жили в долгах, род Курбских захирел и затерялся.

В 1563 г. умер брат Ивана Грозного, Юрий. Он был недееспособным, но его смерть приблизила к трону двоюродного брата, Владимира Старицкого. А вслед за ним преставился святитель Макарий, и в дополнение к боярским заговорам закрутились интриги вокруг престола митрополита. Оказалось, что к борьбе за этот пост уже изготовился архиепископ новгородский Пимен. Его престол считался вторым по рангу после московского. Причем выяснилось, что Пимена поддерживает Старицкий. Но в отношении этого иерарха царь имел какие-то основания для недоверия. Он провел в митрополиты своего духовника, старца Чудова монастыря Афанасия.

А в 1565 г. в России произошли большие перемены, была введена опричнина. Иван Васильевич выдвигал новых людей, которые были бы верными ему. Перенес свою резиденцию в Александровскую слободу. Ключевые посты заняли Басмановы, Вяземский, Плещеевы, Колычевы, Бутурлины. Формировалось особое опричное войско из тысячи дворян. Это была давняя идея Грозного о царской гвардии, «лучшей тысяче». В свое время Избранная рада провалила ее, «не найдя» земли. Теперь созвали «детей боярских» из Вязьмы, Суздаля, Можайска. Они проходили тщательную проверку. Принимали лишь безупречно «чистых», не замеченных ни в чем предосудительном, не имеющих связей с участниками прошлых измен.

Они стали охраной царя и первой в России спецслужбой. Число их со временем увеличилось до 6 тыс., была введена черная форма. Знаками отличия являлись метла и изображение собачьей головы – быть верными, как псы, охранять страну и выметать ее от нечисти. Любой человек, желающий сообщить об изменах, злоупотреблениях, неправдах, мог прийти в Александровскую слободу и на заставе объявить, что у него государево «слово и дело». Его доставляли в канцелярию, записывали показания. В 1565 г. крупный заговор был раскрыт в Дерпте. Часть горожан сговаривалась с Литвой сдать город. Ливонских изменников царь казнить не стал, просто переселил по разным русским городам. В 1566 г. очаг оппозиции обнаружился в Костроме, где проживало много родственников Адашевых. Казнили двоих, многих сослали.

Но режим опричнины означал не столько репрессивные, сколько профилактические меры. Основной базой оппозиции служили обширные вотчины бояр, где они были полновластными хозяевами. Обросли слугами, помощниками. Окрестные дворяне привыкли считать их своими лидерами, переплелись родством, и сложились группировки, вместе выходившие на службу, но выступавшие и политической силой, готовые поддержать предводителя. Грозный взялся разрушать такие анклавы. Он систематически, шаг за шагом, развернул переселения князей и бояр, так или иначе связанных с оппозицией.

На новых местах им давали уже не наследственные вотчины, а поместья – за службу. Расселяли по разным уездам и дворян, «детей боярских», входивших в княжеские группировки. За четыре года переселили 12 тыс. семей, и задача была в основном решена. Брату Владимиру Андреевичу царь сохранил самостоятельный удел, но «выменял» его города. Прежние владения Старицу, Верею, Алексин взял себе, а взамен дал Дмитров, Боровск и Звенигород. В материальном плане брат государя выиграл, получил города значительно больше и богаче. Но и его оторвали от тех мест, где население признавало его господином, где дворяне привыкли служить лично ему. Чрезвычайное положение не отменяло российских законов. Сохранялся суд Боярской думы – но царь определял, кого предавать ему, а кому вынести приговор самостоятельно. Сохранялись и права заступничества. Но государь оставлял за собой решение, удовлетворить просьбу или нет.

Так, по ходатайству митрополита он простил опального боярина Яковлева. А конюший Федоров-Челяднин организовал поручительство за Михаила Воротынского, талантливого полководца, но замешанного в изменах Ивана Бельского. Кстати, Курбский расписал, как царь в 1565 г. собственноручно замучил его пытками. На самом же деле он находился в ссылке на Белоозере, получал от казны очень солидное содержание. В 1566 г. Федоров-Челяднин собрал 111 поручителей, Иван Васильевич вызвал Воротынского, пригласил обедать за своим столом и решил, что его можно простить. С князя взяли дополнительную присягу не сноситься с врагами России, не переходить в Литву, к папе, императору, султану и Владимиру Старицкому (да, в тексте он упомянут наряду с чужеземными властителями). После этого вернули прежние владения и назначили на высокую должность казанского наместника.

И все-таки оппозиция не исчезла. Она лишь притихла. А новая опора, которую создал себе царь, оказалась далеко не такой надежной, как он рассчитывал. Большинство опричников были честными служаками, искренне восприняли возложенную на них великую ответственность. Но даже в ближайшем окружении Грозного снова нашлись люди, связанные с крамольниками. Алексей Басманов, его сын Федор и Афанасий Вяземский. Конечно же, это было не случайно. Ведь после падения Сильвестра и Адашева оппозиция силилась продвигать к царю новых ставленников или обрабатывала его любимцев. А Басмановы и Вяземский вошли в большую силу. Государь полностью доверял им, внимательно относился к их советам. Они руководили следствиями по жалобам и доносам. Они ведали кадрами опричников. Принимали в их ряды вовсе не безупречных – например, соучастника прошлых заговоров князя Темкина-Ростовского.

Между тем снова всколыхнулись духовные проблемы. Митрополит Афанасий был стар, не выдерживал атмосферы склок и подсиживаний. В 1566 г. он тяжело заболел и ушел в монастырь. А в церкви уже сформировалась мощная партия, проталкивавшая новгородского Пимена. С ним сомкнулись епископы Филофей Рязанский, Пафнутий Суздальский. Но царь во второй раз не допустил его избрания. Выдвинул архиепископа казанского Германа. Он был постриженником Иосифо-Волоколамского монастыря, вместе со своим отцом, старцем Филофеем, вел в 1553–1554 гг. следствие над «жидовствующими». Герман полностью поддерживал необходимость оздоровить государство, его родственники служили в опричнине. Казалось бы, самая подходящая фигура.

Но подключились вдруг Басмановы. Принялись клеветать царю на Германа. Уверяли, что он мечтает быть «новым Сильвестром». Аргументы у Басмановых и церковников были разные, но действовали они в одном направлении, Грозный засомневался и снял кандидатуру. Однако Пимену государь все равно не дал ходу! Назвал игумена Соловецкого монастыря св. Филиппа (Колычева). Он-то действительно был подвижником, квалифицированным богословом. Филипп являлся одним из ученейших людей своего времени. В архиве сохранились десятки его изобретений, которые он внедрял в своем монастыре. Это и гигантские гидротехнические сооружения с хитрыми трубопроводами, когда вода из 52 озер подавалась к мельницам, приводила в движение меха и молоты кузниц. И механическая сушилка, веялка, и устройство для разминки глины при изготовлении кирпичей, и даже оригинальные устройства, ускоряющие изготовление кваса.

Царь знал о его благочестивой жизни, учености. Кроме того, его деятельность проходила далеко от столицы, политики, борьбы церковных группировок. В этой борьбе он был заведомо «нейтральным», мог объективно разобраться, что же творится в церкви. Но… еще по дороге против св. Филиппа была организована провокация. Он был всего лишь скромным игуменом, и официально государь пригласил его только для «совета духовного», однако новгородская верхушка откуда-то знала, на какой пост его прочат! Выслала к нему делегацию, вывалила кучу жалоб и просила ходатайствовать перед царем об отмене опричнины. Почему-то подобные просьбы не передавались через своего архиепископа – находившегося в Москве. Потребовалось загрузить проезжего игумена.

Он был человек доверчивый, искренний. Раз его просили, добросовестно выложил государю поручение новгородцев. Но Пимен и его партия подставили на этом св. Филиппа. Они вдруг оказались горячими сторонниками царской политики, а соловецкого игумена изобразили врагом. Обратились к Ивану Васильевичу и «просили царя об утолении его гнева на Филиппа»! Они просчитались. Государь никакого гнева на него не держал и на поводу у интриганов не пошел. Дружелюбно побеседовал с игуменом и понял – его втягивают в грязь. Разъяснял, зачем нужна опричнина. Филипп отказывался от высокого сана, но Грозный уговорил его ради блага церкви. А чтобы не возникало больше недоразумений и чтобы Филиппа не впутывали в провокации, царь и митрополит разграничили сферы влияния: Иван Васильевич не вмешивается в церковное управление, а святитель не касается государственных дел. Такое разделение было официально утверждено в грамоте об избрании Филиппа митрополитом.

Но ведь и война продолжалась. Причем неприятели по-прежнему возлагали немалые надежды на «пятую колонну» в России. В 1567 г. король Сигизмунд и гетман Ходкевич заслали некоего Ивана Козлова с письмами к Бельскому, Мстиславскому, Воротынскому и Федорову-Челяднину. Им выражали сочувствие, что они терпят от царя «неволю и бесчестье», приглашали перейти на сторону Литвы, обещая пожаловать уделы и прочие блага. Козлова перехватили. В измену своих сановников царь не поверил. Да и Козлов на допросе под пыткой (в XVI в. это было узаконено во всех странах) показал лишь то, что должен был передать письма.

Шпиона казнили, а над Сигизмундом и Ходкевичем Грозный подшутил. Сам написал им ответы от имени адресатов. Поддел короля, что он манит бояр «свободой», но является рабом собственных вельмож. Напомнил, что они «и королеву твою Барбару отравою с тобою разлучили, какие тебе про нее укоризны от подданных были». Намекнул, что короля тоже пытались извести, и он «от панов твоих повольства» «повсегда прихварывал и есть не доброго здравия». От лица Мстиславского и Бельского, имевших права на литовский трон, Сигизмунду сообщалось: дескать, мы согласны получить уделы, если ты отдашь нам всю Литву, а сам уйдешь в Польшу, и будем все вместе жить мирно под властью царя, он будет защищать нас с тобой и от турок, и от татар, и от немцев.

Словом, Иван Васильевич весело поиздевался над недругом. Но… он ошибался. Не все адресаты были невиновными. Заговор возглавлял Федоров-Челяднин. Что ж, предавать ему было далеко не впервой. Он еще 30 лет назад, после убийства Елены Глинской, будучи «дядькой» государя, предал Шуйским и его, и свою благодетельницу, «мамку» Аграфену Челяднину. За это унаследовал имения Челядниных, стал одним из богатейших бояр России. Был замешан в нескольких изменах, но всякий раз избегал наказания, достиг высшего придворного чина конюшего. Благодаря заступникам в окружении царя опричные преобразования не коснулись его огромных вотчин.

Бывший опричник перебежчик Шлихтинг свидетельствовал, что «много знатных лиц, приблизительно 30 человек» во главе с Федоровым «вместе со своими слугами и подвластными» связали себя круговой порукой и «письменно обязались» совершить переворот. Наметили схватить царя во время боевых действий и выдать Сигизмунду, а на трон возвести Владимира Андреевича. Осенью 1567 г. Грозный повелел собирать армию в Великих Луках. Намечал лично возглавить поход вдоль Двины на Ригу. Иван Васильевич прибыл в Новгород и 24 октября выехал к своим полкам. Но к нему вдруг стали поступать сведения, что король еще раньше, в сентябре, вывел большое войско. Хотя ведет себя странно, маневрирует вблизи границ, ничего не предпринимая…

А от пленных и агентуры узнали, чего именно ждет Сигизмунд. Переворота в России! Царь мгновенно сориентировался – если существует заговор, то его нити в любом случае должны вести к Владимиру Старицкому. Двоюродный брат находился здесь же, в его ставке. Грозный нажал на него. Тот перепугался и заложил Федорова со товарищи. После того как открылась измена, продолжать поход было безумием, его пришлось отменить. Иван Васильевич выехал в Москву. И надо же, какое «совпадение»! Когда король узнал об отъезде царя, он тоже распустил армию, укатил в свою столицу.

В сентябре 1568 г. Федоров был казнен. Байки о том, будто Грозный вызвал его к себе, заставил нарядиться в царские одежды, сесть на трон, а потом пырнул ножом, мы оставим для слишком «легковерных» любителей чужеземного вранья. Боярин провел в тюрьме более полугода. А казнили его на Козьем болоте. Иностранные очевидцы сообщали, что труп оставили там на несколько дней – продемонстрировать участь изменников. Кроме него, лишились жизни воеводы Владимир Курлятев и Григорий Сидоров, царский казначей грек Хозин или Ховрин, дьяк Дубровский. Впрочем, вина Дубровского была иной. Он за взятки «косил» от службы мобилизованных «посошных» людей, освобождал боярские хозяйства от выделения подвод для воинских перевозок. «Откосил» так, что в походе 1567 г. катастрофически не хватало обозной прислуги и недоставало транспорта даже под артиллерию.

Опричники прошлись и по вотчинам Федорова. В коломенских селах казнили 20 человек, в Губине Углу – 39, в Бежицком Верху – 77, а всего около 200. Разумеется, это не крестьянское население обширных владений и даже не дворовые – у бояр холопы исчислялись тысячами. Это были военные слуги. Участники отрядов, готовившихся для переворота. Но список «знатных лиц» никак не дотягивает до 30, о которых писал Шлихтинг. Владимира Андреевича, выдавшего сподвижников, добывавших ему корону, царь опять простил. А многих соучастников Федорова сумели выгородить их тайные единомышленники. Между прочим, это опровергает еще один миф – будто Иван Грозный сам пытал арестованных или хотя бы присутствовал при допросах. Уж наверное, пытками из Федорова и его подельщиков вытянули бы гораздо больше имен. Но их не прозвучало. Обеспечили это Басмановы и Вяземский. Они возглавляли следствие, вели допросы. В результате у заговора была отсечена только одна ветвь.

Когда распутывали и уничтожали узел измены, в поддержку государевой политики выступил митрополит, публично обличал епископов, которые сочувствовали крамольникам. А это было чрезвычайно опасно для них. Как свергнуть царя, если первосвятитель осудит переворот, обратится к пастве? Поэтому заговорщики принялись вести подкоп под святителя Филиппа. Его настойчиво силились поссорить с царем. Вываливали ему жалобы на опричников, их мнимые беззакония. А Грозному внушали, будто митрополит организует противников государя. Использовались разные предлоги. Например, во время одной из служб кто-то из опричников забыл снять тафью. Тафья – маленькая матерчатая шапочка, перенятая у татар. Ее носили под шапкой и «настоящим» головным убором не считали. Только Стоглавый собор уточнил, что в тафьях находиться в церкви все же нельзя. Митрополит заметил нарушение, указал царю. Но опричник успел сдернуть тафью, а Ивану Васильевичу «подсказали», что Филипп нарочно нападает на его слуг. (Историки потом переврали эту сцену – описали, будто сам царь и его свита вошли в церковь в шапках.)

Басмановы и группировка Пимена сумели вовлечь в интриги царского духовника Евстафия, и он начал «непрестанно явно и тайно носить речи непотребные» на Филиппа. Вольно или невольно Грозный охладевал к митрополиту, сеялись семена подозрений. Тем не менее спровоцировать разрыв между царем и Филиппом не удавалось. Государь не спешил принимать наветы за чистую монету – он же знал, что часть духовенства ведет игру в пользу Пимена.

Но, ко всему прочему, св. Филипп вдруг обнаружил – в церкви сохраняется ересь «жидовствующих»! Начал собственное расследование. Впоследствии открылось, что к еретикам принадлежал не кто иной, как Пимен. Они пронюхали, задергались. Чтобы не допустить разоблачения, обвинили в ереси самого св. Филиппа, а заодно и в измене. Царь не поверил, потребовал доказательств. Что ж, враги митрополита создали «совместную» комиссию. От духовенства поехали в Соловецкий монастырь Пафнутий Суздальский, архимандрит Феодосий, а Басмановы послали с ними князя Темкина-Ростовского. Комиссия набрала десять монахов, недовольных прежним настоятелем или подкупленных, игумена Паисия, которому пообещали сан епископа. Они и наговорили «доказательств».

Созвали Освященный собор. Филиппа судила не светская власть, а церковная. Конечно, царь мог бы взять его под покровительство. Но не взял. Он же сам обязался не вмешиваться в церковные дела. Сыграли свою роль и постоянное наушничество, клевета. Если митрополит в самом деле оппозиционер, враждебно относится к царю, с какой стати его выгораживать? Однако и судить его Иван Грозный не стал. В заседаниях он не участвовал. Обвинителями св. Филиппа выступили те же Пимен Новгородский, Филофей Рязанский, Пафнутий Суздальский, и Собор постановил низложить митрополита. А Басмановы постарались оформить это как можно более унизительно – в Успенском соборе, во время службы, зачли какие-то «ложные книги», сорвали облачение святителя и увезли его в темницу. Впоследствии была придумана сплетня, будто царь в гневе казнил всех Колычевых, а заключенному послал отрубленную голову его брата Михаила. Но это уж вообще голословная ложь. Двое Колычевых даже остались в окружении государя, в опричной Думе. А брат Михаил с «отрубленной головой» жил еще три года и умер своей смертью.

Но для самого св. Филиппа Освященный собор потребовал смертной казни. Иван Грозный приговор не утвердил. Не духовенство смягчало гнев царя, а наоборот! Государь повелел сослать митрополита в Тверской Отрочь монастырь. Тогда Басмановы отправили со св. Филиппом своего человека, пристава Стефана Кобылина. Он «подправил» режим содержания, превратил ссылку в строгое заключение, пресек святителю контакты с внешним миром. И все же Пимену митрополичий престол не обломился. Грозный еще не знал, что он – один из двигателей заговора. Просто видел в нем карьериста и интригана. На пост митрополита он провел архимандрита Троице-Сергиева монастыря Кирилла.

1569 г. выдался для России очень тяжелым. Литва и Польша объединились в одну огромную державу, на их сторону перешла Швеция. Вступила в войну еще и Турция, двинула полчища из Азова на Астрахань. Заволновались казанские и астраханские татары. Царь приказал формировать армию в Нижнем Новгороде, а командующим, по совету Басмановых и Вяземского, назначил Владимира Старицкого. Военными талантами он не обладал, но Грозному доказали, что важно имя царского брата. Это должно повлиять на волжские народы, удержать их от восстания. Но спас Астрахань не Старицкий. Ее спас гарнизон во главе с воеводой Карповым и казаки, развернувшие войну по турецким тылам.

Владимир Андреевич так и застрял в Нижнем, устраивал пиры, щедро угощал воевод и воинов. Завоевывал популярность, такого начальника хвалили и чествовали. А причина была простой. Именно сейчас, когда России приходилось труднее всего, «пятая колонна» наметила решающий удар. Заговор разросся, к прежним крамольникам присоединились некоторые высшие чины государства: бывший помощник Адашева, глава Посольского приказа Висковатый, казначей Фуников. Старицкий заново навел связи с Сигизмундом, а новгородские бояре во главе с Пименом заключили с королем письменный договор, за помощь обещали передать ему Новгород и Псков.

Предполагалось в первую очередь устранить царя. У Владимира Андреевича была под рукой армия, он шел к Москве и свергал наследника. Его должны были поддержать поляки и новгородцы. В случае реализации этих планов Россию ожидала грандиозная катастрофа. Она теряла западные области, весь Север (принадлежавший Новгороду), отпадали Астрахань и Казань, страна оказалась бы отрезанной от Урала и Сибири. Но персонально все участники оказывались в выигрыше! Владимир получал корону, бояре – «свободы», как в Польше, Пимен – престол митрополита (и возможность насаждать в церкви ересь). Ливония тоже доставалась Польше, однако новгородские толстосумы, перейдя под власть Сигизмунда, получали свободный выход на балтийскую торговлю.

Правда, произошла утечка информации. Новгородский дворянин Петр Волынский, близкий двору Старицких, доложил царю, что в его городе зреет предательство. Сообщил о копии договора с Сигизмундом, хранящейся в тайнике в храме св. Софии. Грозный решил проверить, негласно послал с Волынским своего человека, чтобы убедиться в подлинности улики и снять копию. Но пока раскручивалось дознание, заговорщики начали действовать. 9 сентября 1569 г., в самый напряженный момент военной кампании, когда турки как раз приближались к Астрахани, умерла царица Мария Темрюковна. Была здоровой, ничем не болела и внезапно скончалась, как отмечали на церковном Соборе, «в муках, в терзаниях».

Подобные симптомы хорошо знали, и причину смерти установили сразу. Яд. Мы не знаем, почему не пострадал сам царь. Может быть, в этот день не было аппетита или решил попоститься. Или отвлекли дела. Но позволительно выдвинуть еще одну версию. Мария пылко любила мужа, всячески помогала ему и силилась защитить. Она лично организовывала охрану царя. По безграничной преданности Ивану Васильевичу она могла тайком от него взять на себя еще одну миссию. Пробовать блюда, приготовленные для него. Встать на пути предназначенной ему смерти…

А расследование выявило подкупленного царского повара, получившего яд для государя. Откуда получил, тоже выяснили. След вел к Владимиру Андреевичу. В конце сентября Иван Васильевич вызвал брата к себе. Курбский и другие клеветники расписали картину, как Владимир доверчиво ехал к царю со всей семьей, как на село налетел Грозный с опричниками, как князя, его жену и детей заставили выпить яд, а многочисленную женскую прислугу княгини расстреляли из луков, зачем-то раздев донага (интересно, зачем. Чтобы у читателей слюнки потекли?). Мать князя Ефросинью, шесть лет жившую в монастыре, также повезли к царю и по дороге то ли утопили, то ли удушили дымом. А с ней – «12 стариц», ни в чем не повинных служанок.

Действительность была несколько иной. Старицкого вызвали к царю из армии, он ехал без жены и детей. Иностранцы подтверждали, что он прибыл к Грозному один, и в русских летописях сообщается, что 9 октября Владимир Андреевич умер. В последних почестях государь ему не отказал, он был погребен в фамильной усыпальнице, Архангельском соборе. Хоронили его одного. Что касается Ефросиньи, то ее не топили и не душили. Ее останки сохранились, и химический анализ показал причину смерти – содержание мышьяка в 150 (!) раз выше максимально допустимого уровня. Это дает ответ на многие вопросы.

Властолюбивая княгиня даже в монастыре не унялась, строила козни, по-прежнему руководила действиями сына (Иван Васильевич в послании к Курбскому назвал Владимира просто «дураком», которого настраивали другие). Судя по всему, сам Владимир выдал свою мать. Точно так же, как он раньше выдавал сообщников, рассчитывая заслужить прощение. Но прощали их уже много раз, и мягкость оборачивалась все новыми бедами. Заговор был направлен не только против царя, а против России. Поэтому Владимиру и Ефросинье предложили скушать то же самое, что они предназначали для царской семьи и передали повару. (Чтобы получилось 150-кратное превышение, мышьяк и впрямь надо было есть чуть ли не ложками.)

«12 стариц» были не служанками Ефросиньи. Это были 12 ее ближних боярынь, ушедших с княгиней в монастырь. Через них обеспечивалась связь с сыном, боярами, согласовывались планы. Они были полноправными участницами преступления и понесли наказание. А дети Владимира Андреевича остались живы. Сыну царь позже вернул отцовские владения, двух дочерей самолично выдавал замуж. Судьба жены Старицкого Евдокии неизвестна. Достоверных данных о ее смерти нет. Но стоит отметить, что ее брата, Никиту Одоевского, Грозный через три года назначил командовать армией. Конечно, такой пост не доверили бы брату казненной. Скорее всего, княгиня была пострижена в монахини или сама ушла в монастырь.

Заговор был обезглавлен, но от Владимира Андреевича, повара, «стариц» потянулись другие нити. Разрозненные факты складывались в единую мозаику. Теперь стало ясно, что даже тщательный отбор слуг не гарантирует от измены, и царь лично контролировал расследование. Прикрыть виновных уже не удавалось. И лишь сейчас обнаружилось, что заговорщиков «идейно» объединяла и подпитывала секта «жидовствующих», устроившая гнездо в Новгороде под эгидой Пимена. Иван Грозный подготовил операцию, чтобы раздавить гнойник.

В ходе следствия открылась и клевета на св. митрополита Филиппа, государь отправил к нему в Тверской Отрочь монастырь своего доверенного, Малюту Скуратова. Зачем отправил, признал даже Курбский, – просить святителя о благословении и возвращении в Москву. Одновременно Иван Васильевич оповестил духовенство о созыве Освященного собора против Пимена и прочих еретиков. Но у заговорщиков оставались люди рядом с царем. св. Филипп был слишком опасным свидетелем, он и сам многое узнал о сектантах. А охранял его клеврет Басмановых, пристав Стефан Кобылин. Кто-то дал знать… Когда Малюта прибыл к св. Филиппу, он застал его только что умершим – вроде бы от печного угара. Опричнику ничего не оставалось делать, кроме как арестовать Кобылина за плохое содержание митрополита.

А Грозный уже выступил из Александровской слободы. Мы не будем здесь подробно разбирать несуразицы, будто он собрал огромное войско, по пути зачем-то погромил города от Клина до Вышнего Волочка, а в Новгороде казнил то ли 700 тыс., то ли 70 тыс. человек. Будто людей жгли, посыпая неким самовоспламеняющимся порошком, массами топили в Волхове, а опричники ездили на лодках и добивали желающих выплыть… «Ездили на лодках» в январе, очевидно, по льду. Столь эффективных зажигательных веществ русская военная наука еще не изобрела. Общее население Новгорода насчитывало лишь 26 тыс. А с царем участвовали в походе всего 1,5–3 тыс. человек.

По той же самой дороге в ближайшие годы много раз ездили иностранные посольства, в том числе недружественные России. Но ни одно из них не сообщало о разоренных городах, не заметило следов «погромов». А основой всей операции была секретность. Требовалось нагрянуть внезапно, захватить преступников с поличным. Но посудите сами, какая могла быть тайна, если собирать армию да еще и опустошать Клин, Городню, Тверь, Медное, Торжок, Вышний Волочок? Все заговорщики успели бы разбежаться.

Удержать поход в тайне все равно не получилось. Новгородскую верхушку предупредил Вяземский. Но она ничего не сумела предпринять, даже в своем городе изменники были в подавляющем меньшинстве. Видимо, сохраняли и надежды, что царь о многом не знает, очередной раз пронесет. 2 января 1570 г. в Новгород прибыл отряд Скуратова из 1000 человек, перекрыл заставами ворота и произвел аресты по заранее намеченным спискам. 8 января приехал царь со свитой в 500 человек. Между прочим, собирать большое войско вообще не требовалось. В Новгороде располагался крупный гарнизон. Никаких столкновений между опричниками и военными не было, гарнизон привлекли к операции.

А в Москве уже начал заседать Освященный собор, созванный государем. Прибыв в Новгород, он не принял благословения у еретика Пимена, сказал: «В руке твоей не крест животворящий, а орудие убийственное». Но даже в этом случае царь не превысил своих полномочий, дозволил архиепископу отправлять службу. Однако в тот же день привезли решение Собора о низложении Пимена и лишении священства, и лишь тогда царь арестовал его. Начался суд. Главных преступников отправили в Москву. Пимена перед этим посадили на кобылу задом наперед, дали в руки волынку и бубен и провезли по улицам – аналогичным образом в прежние времена возили осужденных «жидовствующих».

Рядовых изменников и еретиков покарали на месте. Всего было казнено от 1490 до 1505 человек. На этой цифре сходятся все исследователи, как уважительно относящиеся к Грозному, так и его противники. Из храмов, оскверненных еретиками, были изъяты иконы и святыни. У монастырей, где они устроили свои секты, конфисковали казну. Ряд других монастырей и священников, не впавших в ересь, но знавших о ней и предпочитавших помалкивать, были наказаны крупными штрафами. Царскому суду пришлось разбираться не только с этим. При покровительстве Пимена и его соучастников земскую власть захватили богатые купцы. Вскрылась масса злоупотреблений, притеснения бедноты, контрабанда, подпольное винокурение. Государь навел порядок, рассмотрел жалобы. Виновных, согласно закону, приказывал «грабить», т. е. конфисковывать имущество, налагал штрафы.

12 февраля Иван Васильевич отправился в Псков. Основания для этого имелись. В описи царского архива упоминается «извет про пскович… что они ссылались с литовским королем с Жигмонтом». Но, как видно из названия, это был именно извет. В отличие от Новгорода, царь не был уверен в обвинениях и строго предупредил опричников, чтобы они «притупили мечи» – здесь карательных акций не предвиделось. Псковичи, конечно же, были наслышаны о казнях в Новгороде. Но они прекрасно знали, что карают вовсе не невиновных. Иначе разве стали бы они дожидаться царя? У них граница была рядом. Но за собой они такой вины не чувствовали.

20 февраля царя торжественно встретило духовенство во главе с игуменом Печерского монастыря св. Корнилием, горожане выставили столы, преподнесли хлеб-соль. Правда, радость была омрачена. В этот же день 69-летний преподобный Корнилий умер. По-видимому, сказалось нервное напряжение, волнения. Он скончался на руках государя, глубоко почитавшего старца. В «Повести о начале… Печерского монастыря» и в летописи отмечается: «От тленнаго сего жития земным царем предпослан к Небесному Царю в вечное жилище в лето 1570 февраля в 20-й день…»

Доносы об измене псковичей не подтвердились. Самое серьезное прегрешение, которое обнаружил царь, – вечевой колокол. Еще отец государя, Василий III, повелел ликвидировать его, но Псков отлил такой же, повесив в храме св. Троицы. По этому колоколу созывались земские сходы. Иван Васильевич счел это нарушением отцовского указа, распорядился снять колокол. Однако за него заступился юродивый св. Никола Псковский, потребовал не трогать. Предупредил, что при непослушании падет царский конь. Государь пренебрег словами св. Николы, и предсказание исполнилось. Ивана Грозного это заставило устыдиться. Но он, как и в Новгороде, рассмотрел жалобы горожан. У некоторых местных влиятельных людей, виновных в злоупотреблениях, было конфисковано имущество. Причем такие наказания, в отличие от колокола, никаких возражений со стороны юродивого не вызвали.

По возвращении царя в Москву возобновилось следствие. Допрашивали новгородцев, были арестованы Висковатый, Фуников, руководители приказов Степанов, Булгаков, Шапкин. Открылось и то, что новгородские изменники «ссылалися к Москве с бояры с Алексеем Басмановым, с сыном его Федором… да с Афанасьем Вяземским». Клубок разматывали полгода. 25 июля состоялась казнь. На пустырь на Поганкином болоте вывели 300 приговоренных. Царь лично обратился к собравшимся массам москвичей и приезжих, рассказал о вине осужденных и испросил подтверждения: «Народ! Увидишь муки и гибель, но караю изменников. Ответствуй, прав ли мой суд?» Тысячи людей единодушно поддержали его.

Но и после такого народного одобрения Иван Грозный помиловал 184 осужденных, почти две трети. Только главных виновников предали смерти. Даже Пимену царь сохранил жизнь, заточил в Веневский Никольский монастырь. Чуть позже были казнены еще несколько бояр, связанных с заговорщиками, – Петр Серебряный, Плещеев. Государь покарал и тех, кто был виновен в низложении и гибели св. Филиппа. Хотя о его убийстве Иван Васильевич так никогда и не узнал, он наказывал лишь за клевету и дурное обращение со святителем. Пафнутий Суздальский и Филофей Рязанский были лишены сана, игумен Паисий сослан на Валаам, пристав Кобылин пострижен в монахи и отправлен на Соловки.

Казни в Новгороде и Москве стали самой масштабной кампанией репрессий за время правления Грозного. Но ведь и заговор был грандиозным, опутывал государство. Конечно же, западная пропаганда широко использовала эти факты. Представляла как доказательства дикой тирании. Но… дело в том, что в Европе в XVI в. тысяча с лишним жертв не могла никого ужаснуть и впечатлить! В западных городах смертные казни были частым и излюбленным зрелищем для обывателей, на них приходили поглазеть с семьями, с детишками. А при подавлении мятежей, в кампаниях инквизиции, на смерть отправляли не в пример больше осужденных.

Чтобы убедить читателей в «зверстве» царя, авторам «обличений» пришлось ломать голову, выдумывать что-нибудь совсем неординарное – как Висковатого резали по кусочкам, Фуникова окунали то в кипяток, то в холодную воду. Хотя иностранные очевидцы свидетельствовали, что казни в России «обычные», т. е. привычные для них: повешение, обезглавливание, утопление, иногда, за особо тяжкие преступления, сажали на кол. Организаторы информационной войны силились хоть как-то увеличить и количество жертв. Писали, что были и другие расправы, тайные. Например, над Басмановыми и Вяземским – на место казни их не приводили. Федору Басманову царь якобы предложил отрубить голову отцу, но и самого не помиловал. А жен казненных изменников «числом 80» будто бы негласно утопили.

Однако известно, что вдов главных осужденных, Висковатого и Фуникова, государь отправил в монастыри. Почему бы он стал топить вдов второстепенных преступников? А Вяземского и Басмановых не оказалось среди других осужденных по другой причине. Царь все-таки учел их заслуги и даровал им жизнь. Шлихтинг и Штаден признавали, что Вяземский умер в тюрьме «в железах». О Басмановых сохранилось свидетельство их потомков: они были сосланы на Белоозеро и скончались там.

Курбский объявил казненным и преподобного Корнилия. Расписал, что его в 1577 г. (через семь7 лет после смерти) раздавили некой «мучительской» машиной вместе со старцем Вассианом Муромцевым. Да так раздавили, что их останки перемешались, их уже невозможно было разделить, и похоронили вместе. Хотя на гробнице св. Корнилия стоит та же дата смерти, что в летописи, 20 февраля 1570 г. И погребен он один, без Муромцева. В документах Псковско-Печерского монастыря такой старец вообще не упоминается. Но, как ни парадоксально, многие историки предпочитают доверять не объективным фактам, а Курбскому. Глубокомысленно рассуждают, что дата на гробнице и в летописи «ошибочная» – ведь 20 февраля 1570 г. св. Корнилий и царь встретились вполне ласково.

Что же касается св. митрополита Филиппа, то его первое Житие составлялось при Борисе Годунове. Источниками информации, как указано в самом Житии, стали соловецкие монахи, присутствовавшие на суде над св. Филиппом, и «старец Симеон» – бывший пристав Кобылин. Именно те люди, кто оклеветал святителя, и его вероятный убийца! Но даже они не осмелились возложить вину на царя, свалили на одного Малюту. Об Иване Васильевиче, наоборот, Житие отзывалось похвально: когда он узнал, «яко лукавством сложишася на блаженного Филиппа», то «вскоре месть сотвори», наказав виновных.

В 1653 г., когда мощи св. Филиппа переносили из Соловков в Москву, царь Алексей Михайлович тоже ставил в заслугу Грозному кару над клеветниками. Писал: «Где ложный совет, где обавники и соблазнители?.. Не все ли зле погибоша; не все ли исчезоша во веки; не все ли здесь месть восприяли от прадеда моего царя и великого князя Ивана Васильевича?..» И только Карамзин, откровенно подделав тексты, запустил версию, будто св. Филипп был убит Малютой по «воле государевой». Ее без всяких доказательств подхватили другие историки, литераторы, даже церковные деятели.

Кстати, подлинное дело о новгородской измене, грамота об учреждении опричнины и ряд других важных документов сохранялись до XIX в., они перечислены в описи Московского архива. Но после того как в архивах потрудились масоны Карамзин и Бантыш-Каменский, они исчезли.

Почему эпоха Ивана Грозного была так плодовита заговорами? К этому имелись весомые причины. Под его властью территория Руси увеличилась вдвое, она стала одной из могущественных мировых держав, пробивала путь для равноправного участия в западной торговле. Такие достижения вздыбили против нашей страны всех ее недругов. Кроме того, по Европе в XVI в. бурно растекались реформаторские учения. Но и Рим активно развернул католическую экспансию, создал для этого весьма эффективную и разветвленную спецслужбу – орден иезуитов. А государь выступал главным защитником православия, мешал как католикам, так и сектантам. Наконец, Россия возвышалась через утверждение самодержавия, чему резко противились набравшие силу аристократы. А внешние враги неплохо находили общий язык с внутренними.

Не успевали искоренить одно гнездо измены, как возникали новые. В 1569–1570 гг. удалось раздавить крупнейший в те времена заговор в верхушке государства и Новгороде, но некоторые участники сумели остаться в тени или скрылись. В 1571 г. крымский хан Девлет-Гирей со всей ордой двинулся в набег на Козельск. К нему явилась большая группа перебежчиков во главе с галицким дворянином Башуем Сумароковым и сыном боярским Кудеяром Тишковым. Рассказали, что в России «два года была меженина великая и мор», что войска «в Немцех», а с государем «людей мало». Советовали идти на Москву, подсказали броды через Оку, чтобы обойти государевы войска. В результате Москве была сожжена, в пожаре погибла армия Ивана Бельского и множество жителей, татары угнали 60 тыс. пленных.

В 1575 г. раскрыли еще один заговор. О нем сообщают англичанин Горсей, австрийский посланник Принц. Судя по количеству репрессированных (15–20 человек), он был довольно узким. Известно, что крамольники намеревались убить государя и его сыновей. Кого предполагали возвести на трон, мы не знаем. В августе был казнен один из приближенных Ивана Грозного, Борис Тулупов с несколькими соучастниками, позже предали смерти еще девять человек. Боярина Петра Куракина, окольничих Бутурлина, Бороздина, четверых священнослужителей, в том числе архиепископа Новгородского Леонида (отсюда напрашивается версия, что заговор опять был связан с еретиками).

Тогда же, осенью 1575 г. произошло еще одно событие, над которым до сих пор ломают головы историки. Иван Грозный неожиданно объявил «великим князем Всея Руси» Симеона Бекбулатовича. Он был потомком последнего хана Золотой Орды Ахмата, служилым царем над касимовскими татарами. Участвовал в походах Грозного, проявив себя прекрасным военачальником и верным помощником царя. В 1573 г. он принял крещение, женился на дочери князя Мстиславского. Теперь же государь вдруг посадил его на трон, а сам принял титул «князя московского, псковского и ростовского». Вот и гадают исследователи: что же это было? Одни называют случившееся «новой опричниной». Другие квалифицируют как «антиопричнину».

Высказывалось предположение, что государь хотел руками Симеона Бекбулатовича изъять церковные богатства. Но оно не подтверждается. Когда возникала острая нужда в деньгах, Грозный сам обращался за помощью к церкви. Это случалось и до «великого княжения» (зимой 1574/75 гг.), и после (в 1580, 1581 гг.). В литературе гуляет версия, будто волхвы и астрологи предсказали – в этом году царь умрет. Вот и пошел он на хитрость, назначил фиктивного царя. Хотя такое объяснение вообще не лезет ни в какие ворота. Государь, будучи глубоко верующим, гаданиями не занимался никогда. Еще в 1551 г. по его инициативе в решения Стоглавого собора был включен пункт, грозивший «великой опалой» за астрологию и прочие аналогичные увлечения.

Подобные догадки опровергаются даже тем, что период «великого княжения» не совпадал с календарным годом. На Руси год начинался и заканчивался 1 сентября. Симеон Бекбулатович «княжил» с октября 1575 г., а в августе 1576 г. Иван Васильевич «свел» его с престола – без всяких опал, без обвинений и назначил великим князем тверским. Кстати, «фиктивным царем» Симеон Бекбулатович вообще не был. Не только года, но и единого дня! Этого звания ему не передавали. Царь был Помазанником Божьим, становился таковым в таинстве венчания на царство, и царский титул все время оставался за Иваном Грозным. Он сохранил за собой и реальную власть. Изображал внешнее почтение к своему ставленнику, кланялся ему, но «челобитные» Грозного имели силу приказа. Во внешней политике переговоры велись и договоры заключались не от имени Симеона Бекбулатовича, а от имени Ивана Васильевича.

Истинное объяснение странного политического зигзага было простым и логичным. После очередного покушения государь задумался о судьбах России. Что будет, если какие-нибудь изменники все же сумеют убить его и сыновей? Грозный взвесил качества Симеона Бекбулатовича, его верность, патриотизм и… дал ему права на престол! Сам престол уступил фиктивно, а права – реальные. Симеон происходил из царственного рода Чингизидов, через жену породнился с Рюриковичами и Гедиминовичами. И уже побывал на российском троне, значит, мог снова занять его. Иван Васильевич показывал потенциальным заговорщикам: даже если вы уничтожите мой род, по вашему не будет. Царствовать станет не ваш претендент, а вот этот, выдвинутый мною. Чтобы обеспечить за Симеоном такие права, государь восстановил давно упраздненный титул великого князя тверского, дал большой удел.

А последний заговор против Ивана Васильевича был очень узким. Его организаторы учли ошибки прошлого. Чем больше соучастников, тем вероятнее провал. На этот раз в окружении Грозного действовали всего двое, но это были люди, самые близкие к нему, – Богдан Бельский и Борис Годунов. Они не пытались стать «серыми кардиналами», подобно Адашеву и Сильвестру. Не подыгрывали оппозиции, как Басмановы и Вяземский. Они демонстрировали безусловную преданность царю, укрепляя его доверие к себе.

Судя по всему, инициаторами заговора были не бояре, а зарубежная агентура. Ее в России хватало, 1 октября 1583 г. данному вопросу было посвящено специальное заседание Боярской думы. На нем отмечалось, что «многие литовские люди» приезжают в Москву и живут «будто для торговли», а на самом деле являются шпионами. Было принято решение не допускать в столицу приезжих из Польши, назначить им торговать в Смоленске. Но к этому времени связи заговорщиков с Западом были уже установлены.

Бельскому и Годунову играть в пользу бояр было незачем. Оба являлись выдвиженцами «снизу», обязанными своим положением только царю. Богдан Бельский не имел никакого отношения к князьям Бельским. Он происходил из мелких «детей боярских», возвысился как племянник Малюты Скуратова, а потом и личными деловыми качествами, стал думным дворянином, оружничим. Годунов был из старого московского боярства, но далеко не высшего ранга. Его карьеру обеспечили протекция дяди, государева приближенного, а потом брак с дочерью Малюты. В 1575 г. младший царевич Федор женился на сестре Годунова Ирине. Это еще больше упрочило позиции ее брата, он стал членом царской семьи, получил чины кравчего, боярина.

Ключевой фигурой в «дуэте» являлся Бельский. Он был главным советником царя, возглавлял внешнеполитическое ведомство, вел переговоры с иностранцами. Но при всем могуществе он не мог по «худородству» претендовать на боярство, на важнейшие военные и административные посты. После стремительного взлета он, еще молодой человек, достиг своего «потолка». Больше ему ничего не светило, только быть при государе и удерживать обретенные позиции. А хотелось большего. При польских порядках это было возможно – титулы, города, замки. Веселая и широкая жизнь вместо того, чтобы отстаивать с царем на долгих церковных службах, отдавать себя делам и изображать, будто мечтал только об этом.

Изменники начали действовать в 1579–1580 гг. С помощью клеветы и подброшенных улик был устранен личный врач царя немец Елисей Бомелий. Его обвинили в связях с поляками и казнили. А вместо него при дворе появился новый врач, Иоганн Эйлоф. Личность загадочная. В то время дипломированных медиков готовили лишь несколько европейских университетов – Лейден, Йена, Кембридж и Оксфорд. Но, по данным М.В. Унковской, среди выпускников этих учебных заведений Эйлоф не значился. По вероисповеданию он представлялся анабаптистом, но являлся тайным католиком. Причем в разных местах, где появлялся доктор, зафиксировано его «сотрудничество с иезуитами» (см. монографию Т.А. Опариной «Иноземцы в России XVI–XVII вв.». Российская Академия Наук, Институт Всеобщей истории. М., 2007).

По национальности Эйлоф был вроде бы фламандцем. Но на его родине шла жестокая религиозная война, в 1576 г. испанцы взяли штурмом и вырезали центр Фландрии, Антверпен. А в 1579 г. Южные Нидерланды, в том числе Фландрия, вернулись под власть Испании. При этом провинция стала полностью католической, анабаптиста там ждал бы костер. А Эйлоф прибыл в Россию отнюдь не нищим беженцем. Он сразу развернул масштабный бизнес, имел собственный корабль, его сын и зять бойко торговали, возили на Запад ценные грузы.

В 1582 г. корабль Эйлофа был захвачен датскими пиратами, и пропало товаров на 25 тыс. руб. Это была фантастическая сумма (для сравнения, английская Московская компания, торговавшая по всей России, платила в казну налог 500 руб.). Но доктор после такой потери не был разорен! Он остался очень богатым человеком, а его сын – крупным купцом. Если применить к нынешним масштабам, то Эйлоф оказался бы мультимиллионером! И «мультимиллионер» зачем-то поступает врачом к царю… Какие капиталы стояли за ним, не выяснено до сих пор. Но устроить его к государю мог лишь один человек. Бельский. Именно он отвечал за охрану здоровья Ивана Васильевича. Сохранившиеся документы свидетельствуют, что лекарства для Грозного приготовлялись «по приказу оружничего Богдана Яковлевича Бельского». А принимал их царь только из рук Бельского.

В 1581 г., как раз после приезда в Москву Эйлофа, заговорщики предприняли дальнейшие шаги. Продолжалась война, и к противникам перебежали два брата Бельского. Давид к полякам, Афанасий – к шведам. Установили связи, получили возможность договориться о взаимодействии, обсудить условия. Но хотя историки израсходовали море чернил, доказывая «болезненную подозрительность» Грозного, на самом деле ничего подобного не наблюдалось. На положении Богдана Бельского измены не сказались. Царь по-прежнему видел в нем племянника верного Малюты и переносил на него полное доверие, которое питал к Малюте. А что братья предали, так он за них не ответчик. Впрочем, может быть и так, что государя убедили, будто Бельских заслали преднамеренно, шпионить, внедрять врагам дезинформацию.

Что ж, Иван Васильевич и сам был мастером разведывательных и дипломатических игр. Россия устала от долгой войны, требовалась передышка. А за польским королем Стефаном Баторием стояли силы всей католической Европы. Ему рекой лилось финансирование от папы, императора, западных банкиров, он вербовал по разным странам наемников. Тогда царь задумал хитроумный ход. Направил своего посланца Шевригина в Рим. Обратился к папе Григорию XIII, что мечтает быть с ним в дружбе, поманил надеждой заключить союз против турок – дескать, только война с поляками этому мешает. Вот и пускай папа вмешается, поможет примириться. Попутно царь поинтересовался деяниями Флорентийского собора, принявшего унию. В одном из писем отметил – на этом соборе папа Евгений IV и византийский император Иоанн VIII «уложили», что «одна вера греческая и латинская», и там присутствовал «из Руси Исидор митрополит».

Ватикан клюнул. Зашелся от радости, что Грозный готов признать унию. В Россию срочно отправилась миссия высокопоставленного иезуита Антонио Поссевино. О, это было не случайное лицо. Это был как раз один из тех деятелей, кто организовывал «крестовый поход» на нашу страну. В 1578 г. он побывал в Швеции, склонил короля Юхана III к переходу в католичество и помог ему заключить союз с Польшей. Две державы стали согласовывать операции, наносить совместные удары. В нынешней миссии Поссевино тоже действовал далеко не искренне по отношению к русским. По пути «миротворец» провел переговоры с Баторием, благословил его на войну.

Здесь же, в Польше, Поссевино никак не мог не повидаться с Давидом Бельским. Он не был бы иезуитом, да и просто дипломатом, если бы упустил возможность поговорить со вчерашним царским придворным. Следовательно, получил выходы на его брата. А когда миссия прибыла в Старицу, где находился Грозный, один из четверых иезуитов, входивших в состав посольства, объявил себя заболевшим. Царь послал к нему своего врача Эйлофа. Как отмечал сам Поссевино, с ним были установлены очень хорошие контакты.

Ну а Иван Васильевич сделал вид, будто он в восторге от папских посланий, однако от разговора об объединении церквей уклонился. Озаботился, что сперва надо прекратить кровопролитие, а уж потом, мол, решим все дела. Отправил делегатов обратно к Баторию. Нет, Поссевино отнюдь не помог русским. Наоборот, он вовсю подыгрывал полякам, подталкивал царских дипломатов к уступкам. Неприятеля склонила к миру героическая оборона Пскова. Поражения и огромные потери отрезвили панов. Но и дипломатический ход Ивана Грозного сыграл свою роль. Батория перестала поддерживать католическая церковь. Победы кончились, значит, надо было поскорее заключать мир и приводить царя к унии – пока он под влиянием своих успехов не передумал. Сейм отказал королю в субсидиях, финансирование из Рима тоже пресеклось. В результате было подписано Ям-Запольское перемирие.

Однако пока продолжались бои под Псковом и переговоры, разыгралась другая драма. Для достижения целей заговора решающее значение имело не только убийство царя. Важен был вопрос, кто заменит его на престоле. В прошлые времена крамольники ориентировались на двоюродного брата государя, Владимира Старицкого. Теперь столь удобной кандидатуры не было. Но изменники сделали ставку на царевича Федора. Сам он об этом даже не подозревал. Он был слабым, болезненным, а по своему душевному складу не годился на роль самостоятельного правителя. Его можно было захватить под влияние.

Но для реализации данного плана обязан был погибнуть старший царевич, Иван. Причем его требовалось убить раньше, чем отца. Во-первых, Грозный еще нужен был живым – ведь Рим надеялся через него привести Россию к унии. А во-вторых, если бы первым умер царь, престол доставался Ивану Ивановичу. Он сменил бы окружение, выдвинул собственных друзей. Нет, последовательность должна была стать только такой – сперва старший сын, и после его смерти Федор уже станет законным наследником.

Версию, будто Иван Грозный убил сына, распространили либеральные историки XIX в., некритично (и преднамеренно) использовавшие зарубежные клеветнические источники. О сыноубийстве не сообщает ни одна из русских летописей (в том числе неофициальных, далеко не дружественных к Ивану Грозному). Французский капитан Маржерет, долгое время служивший при русском дворе, писал, что смерть царевича от побоев – ложный слух, «умер он не от этого… в путешествии на богомолье». А в XX в. были вскрыты гробницы и исследовались останки. Волосы царевича очень хорошо сохранились, но ни химический, ни спектральный анализ следов крови на них не обнаружил. Хотя, когда обмывали покойного, полностью удалить их было нельзя, какие-то частицы должны были остаться.

Зато выявлено, что содержание мышьяка в останках втрое выше максимально допустимого уровня, а ртути – в 30 раз. Царевич был отравлен. Между прочим, накануне трагедии он и его отец вообще находились в разных городах. Царь всю осень провел в Старице, где расположил свою военную ставку, а его сын был в Москве, где оставались правительственные учреждения. Далековато, посохом не дотянешься. Очевидно, царевич занимался формированием пополнений и другими вопросами. В Москве он и заболел. Потом, согласно сообщению Маржерета, почувствовал себя лучше, поехал на богомолье, но по дороге, в Александровской слободе, слег окончательно. И лишь тогда, в ноябре, царь примчался из Старицы в Слободу. А «лечили» царевича доктор Эйлоф и Богдан Бельский. Документы, подтверждающие это, уцелели и дошли до нас.

Но мы знаем и другое: кто был первым автором версии о сыноубийстве. Не кто иной как Поссевино. Тут уж поневоле напрашивается сравнение – кто первым кричит «держи вора»? Заодно иезуит таким способом отомстил Ивану Грозному, ловко обставившему Ватикан. Потому что миссия Поссевино провалилась. Когда он после подписания перемирия приехал в Москву, предложил поговорить о главном, о соединении церквей, царь удивленно развел руками – ни о чем подобном он папе не писал. И впрямь не писал, он лишь констатировал факт Флорентийского собора и обратился о «дружбе» и посредничестве. Рим сам купился, увлекшись собственными иллюзиями.

Поссевино все-таки настоял организовать диспут о вере. Ему требовалось отчитаться, что он хотя бы предпринял попытку. Диспут состоялся 21 февраля 1582 г. В нем участвовал и Эйлоф, единственный иностранец с российской стороны. Возможно, его привлекли как переводчика и консультанта по западному богословию. Накануне, как сообщает Поссевино, врач увиделся с иезуитами и «тайно сообщил нам, чтобы мы не подумали о нем дурно, если из-за страха во время диспута скажет что-нибудь против католической религии». Как видим, секретные контакты продолжались, и Эйлоф счел нужным извиниться, что вынужден будет изображать их противника.

Ясное дело, диспут окончился ничем. А Поссевино, покинув Россию, в августе 1582 г. выступил перед правительством Венецианской республики и заявил, что «московскому государю жить не долго». Иезуит не был частным лицом. Он являлся дипломатом, в том числе представлял интересы Венеции (договаривался в Москве о венецианской торговле). Его выступление было официальным отчетом. Откуда он мог знать, что случится через полтора года? Царю исполнилось всего 52, он был здоров, и сил у него еще хватало (чему имеется красноречивое подтверждение: 19 октября 1582 г. царица Мария Нагая родила совершенно здорового сына Дмитрия). Предвидеть гибель Грозного Поссевино мог лишь в одном случае – зная о планах заговорщиков. А скорее всего, он же утвердил эти планы, находясь в Москве.

Кстати, очень может быть, что смерть царя отсрочил… упомянутый захват датскими пиратами корабля Эйлофа. В плен попали его сын и зять, в июле 1582 г. Иван Васильевич направил по этому поводу гневную ноту датскому королю Фредерику II. Указывал на высокий ранг пострадавшего купца: «А отец его, Иван Илф, дохтор при дверех нашего царского величества, предстоит перед нашим лицем…» После переговоров пленные были возвращены в Россию (или выкуплены). Разумеется, до этого момента царь был нужен, чтобы спасти родственников.

Иван Васильевич прекрасно себя чувствовал вплоть до первых месяцев 1584 г. В феврале он вел переговоры с английским посольством Боуса, в начале марта беседовал на духовные темы с диаконом Исайей, ученым книжником из Каменец-Подольска. Исайя записал, что встреча происходила «перед царским синклитом», и государь с ним «из уст в уста говорил крепце и сильне», т. е. был здоров. Лишь 10 марта навстречу польскому послу Сапеге был послан гонец с предписанием задержать его в Можайске, поскольку «государь учинился болен».

Существует два подробных описания смерти Ивана Грозного – и оба недостоверные. Одно составил ярый русофоб пастор Одерборн, никогда не бывавший в России, но выливший на нее столько злости и лжи, что даже тенденциозные авторы к его опусам предпочитают не обращаться. Другое описание – англичанина Горсея. Он творил мемуары в расчете на сенсацию, вовсю фантазировал, изображал себя чуть ли не другом и советником царя, блестяще выполнявшим его тайные поручения. В действительности Горсей приблизился к московским высшим кругам позже, при Годунове. А в данное время он был всего лишь приказчиком-практикантом, писал по слухам и реальные факты перемешал с домыслами и нелепостями.

Например, передавал, будто Бельский по приказу Грозного собрал волхвов из Лапландии, чтобы предсказали день смерти государя. Хотя этот сюжет Горсей слово в слово передрал из «Жизни двенадцати цезарей» Светония. В нашем распоряжении есть документы, с лапландскими шаманами совсем не стыкующиеся. Последнее личное письмо царь послал вовсе не к шаманам, а в свой любимый Кирилло-Белозерский монастырь, просил «молиться соборне и по кельям», чтобы Господь «ваших ради святых молитв моему окаянству отпущение грехов даровал и от настоящия смертныя болезни освободил».

Что это была за болезнь, сейчас установлено. Содержание мышьяка в останках в 2 раза выше максимально допустимого уровня, ртути в 32 раза. Травили по той же методике, как сына. Ртуть накапливается в организме, действует медленно, мышьяк – быстро. Подобная схема позволяла вызвать картину тяжелой болезни, а потом добить другим ядом. И подозрений нет: умер от болезни. Согласуются с диагнозом и известия, что у государя распухло тело и дурно пахло «из-за разложения крови» – это признаки отравления ртутью, которая вызывает дисфункцию почек и прекращаются выделения из организма. А «лечили» царя те же люди, что «лечили» его сына, – Бельский и Эйлоф.

Несмотря на маскировку, правда просочилась. Дьяк Тимофеев и некоторые другие летописцы сообщают, что «Борис Годунов и Богдан Бельский… преждевременно прекратили жизнь царя», что «царю дали отраву ближние люди», что его «смерти предаша». В 1621 г., при патриархе Филарете Романове, Иван Грозный был внесен в святцы с чином великомученика (с таким чином он упоминается в сохранившихся святцах Коряжемского монастыря). Следовательно, факт его убийства признала церковь. О том, что его убили Годунов и Бельский, рассказал и Горсей, хотя он, по собственным догадкам, писал, будто Ивана IV «удушили» (удушить царя было трудно, он никогда не бывал один, при нем постоянно находились слуги – спальники, постельничие). Голландец Исаак Масса, живший в Москве несколько позже, но имевший какие-то очень хорошие источники информации при дворе, записал, что «один из вельмож, Богдан Бельский, бывший у него в милости, подал ему прописанное доктором Иоганном Эйлофом питье, бросив в него яд». А француз де Лавиль, находившийся в России в начале XVII в., допустил ошибку только в фамилии, он прямо сообщал об участии в заговоре против царя «придворного медика Жана Нилоса».

17 марта Иван Грозный принял горячую ванну, и ему полегчало (ванны способствуют частичному освобождению организма от вредных веществ через поры кожи). В Можайск послали разрешение Сапеге продолжить путь в Москву. В последний день жизни, 18 марта, царь снова принял ванну. Он собрал бояр, дьяков и в их присутствии составлял завещание. Объявил наследником Федора. Помогать ему должен был совет из пяти человек: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романовича Юрьева, Годунова и Бельского. Царице и царевичу Дмитрию выделялся в удел Углич, опекуном ребенка назначался Бельский.

Завещание было очень важно для заговорщиков. Оно утверждало их собственное положение. Вероятно, ради этого государю и помогли немножко поправить здоровье. А как только завещание было подписано, дали еще «лекарства». Наступило резкое ухудшение. Духовник царя Феодосий Вятка только успел исповедовать и причастить государя. Исполняя его последнюю волю, вместе с митрополитом Дионисием совершил пострижение в схиму. Как писал св. патриарх Иов, «благоверный царь и великий князь Иван Васильевич… восприят Великий ангельский образ и наречен бысть во иноцех Иона, и по сем вскоре остави земное царство, ко Господу отъиде».

Роль доктора Эйлофа в этом преступлении подтверждают его дальнейшие действия. Через четыре месяца после смерти царя, в июле, он встречался в Москве с польским послом Сапегой, передал ему ценные сведения. А в августе он сам оказывается в Польше, и не где-нибудь, а в окружении виленского кардинала Радзивилла, представляет ему исчерпывающий доклад о положении в России. Историк Т.А. Опарина отмечает: «Таким образом, Иоганн Эйлоф продолжил сотрудничество с иезуитами и информировал орден о политических разногласиях в российских верхах». Врач вовсе не бежал из нашей страны, он выехал легально. В России остался его сын, преуспевающий купец Даниэль.

А появление в Польше его отца вызвало переписку в очень высоких католических кругах. Папский нунций кардинал Болоньетти, находившийся в Люблине, 24 августа счел нужным послать об этом донесение в Ватикан, причем называл Эйлофа «очень богатым человеком» и докладывал, что он отправился в Ливонию. Но дальнейшие его следы теряются. «Очень богатого» доктора не обнаруживается ни среди известных врачей, ни среди крупных предпринимателей и купцов. Возможно, он и впрямь превратился в «Нилоса» или кого-то еще…

Какой сценарий предполагался после убийства Грозного? Мы можем судить об этом по событиям 1585 г. Баторий начал приготовления к новой войне с Россией, деньги на нее выделил папа – 25 тыс. золотых скуди в месяц. Но одновременно Польша вдруг предложила русским избежать сражений и заключить «Вечный мир» на условиях… объединения двух держав. Если первым умрет Баторий, пускай общим королем будет Федор, а если первым уйдет из жизни Федор – пускай царствует Баторий. Если даже допустить, что Федору после подписания такого договора позволили бы пережить короля, Россия в любом случае погибала. В нее хлынули бы католики, еретики, евреи, банкиры, «свободы»… А соавтором плана являлся все тот же Поссевино, именно он осуществлял в это время связи между Римом и Польшей.

Но зарубежные режиссеры допустили серьезный просчет. Несмотря на то что заговорщики составляли узкую группу, они не были единомышленниками. Бельскому Годунов требовался позарез – через его сестру регулировать царя. Однако Годунову Бельский был абсолютно не нужен. Борис являлся просто беспринципным карьеристом с безграничными амбициями. Его влекла только власть. Союзником Бельского он выступал лишь до определенного момента. Сразу после убийства Грозного, в апреле 1584 г. он организовал бунт москвичей и избавился от компаньона, отправил его в ссылку. Иезуиты, поляки, уния Годунову тоже не требовались. Он сам становился хозяином великой державы! Зачем же разрушать и подрывать ее? Православную церковь он принялся задабривать и поддерживать – чтобы, в свою очередь, обрести ее поддержку. Что ж, тогда понадобился Лжедмитрий…

Во второй половине XVI в. католицизм находился на пике своего могущества и активности. Западные банкиры прекрасно осознали, насколько выгодным предприятием является Ватикан. С папским двором переплелись крупнейшие банковские дома Европы: Фуггеры, Медичи, Сакетти, Барберини и др. На Тридентском соборе латинское духовенство приняло программу Контрреформации – наступления на протестантов. Была реорганизована инквизиция. По Европе смрадно закоптили костры, истребляя инакомыслие. С 1540 г. начал действовать орден иезуитов – первая в мире профессиональная международная спецслужба, раскинувшая сети на разные континенты.

В католических странах члены ордена становились советниками и духовниками королей, подправляли их политику в нужное русло. В протестантских государствах выступали шпионами, организовывали мятежи. Неугодные фигуры устранялись руками убийц. В Африку и Азию поехали отряды миссионеров – вовлекать здешние народы в подданство папе. Испанцы огнем и мечом продолжали крестить Америку, Филиппины. На православных обращалось особое внимание. Для римского клира они представлялись не в пример ниже протестантов, их приравнивали к язычникам. В 1577 г. в Риме открылась коллегия св. Афанасия, которая должна была готовить проповедников для православных стран.

На Востоке плацдармом воинствующего католицизма оставались Польша и Литва. А Россию требовалось сломить военными ударами, чтобы она тоже согласилась подчинить свою церковь папе. Правда, подобные задумки нарвались на серьезные препятствия. Армии Ивана Грозного раз за разом громили Литву. Своевольная польская шляхта плохо поддерживала ее, уклонялась от войны. Но Рим и иезуиты спланировали операцию по объединению Литвы и Польши.

До сих пор в этих странах был общий монарх, но государства оставались разными, со своими правительствами, законами. В Польше пост короля был выборным, великого князя Литвы – наследственным, и единство обеспечивалось тем, что польские паны выбирали на свой престол литовских властителей из династии Ягеллонов. Теперь предстояло слить оба государства. Причем слить таким образом, чтобы католическая Польша поглотила Литву, где значительная часть населения оставалась православной. Но для этого требовалось подчинить литовцев польским законам, прервать династию.

Супруга короля Сигизмунда II Барбара была отравлена. А рядом с ним невесть откуда вынырнул проходимец Юрий Мнишек. Этот тип сосредоточил усилия на том, чтобы овдовевший король не задумывался о новой женитьбе. Непрестанно тащил ему на забаву самых красивых девиц, не стеснялся даже похищать монахинь. Когда Сигизмунд стал изнашиваться и слабеть, Мнишек подогревал его страсть к прекрасному полу, привозил знахарей и колдуний. А католические прелаты и инквизиция (свирепствовавшая в это же время, во множестве сжигавшая ведьм) почему-то упорно не замечали вопиющих безобразий во дворце. Себя Мнишек тоже не забывал, получал щедрые награды, вдобавок обворовывал короля и стал одним из богатейших панов. Но цель была достигнута. Сигизмунд, истощенный чрезмерными бурными удовольствиями, остался бездетным, расхворался. В 1569 г. на Люблинском сейме польские магнаты заодно с католическим духовенством добились объединения двух государств в одну республику, Речь Посполитую.

К альянсу постарались подключить протестантскую Швецию. Против короля Эрика XIV, склонного мириться с русскими и подписавшего с ними союз, польская и католическая агентура помогли организовать заговор. Его свергла собственная знать, он умер в темнице. А на трон возвели его брата Юхана III, ярого врага Москвы. Мы уже рассказывали, что координацией операций против России занялся один из высокопоставленных специалистов ордена иезуитов Антонио Поссевино. Он ездил в Швецию, сумел обратить Юхана в католицизм и вовлек в союз с поляками.

Что же касается самой Речи Посполитой, то в ней католическая партия протолкнула на престол Стефана Батория, мелкого трансильванского князька, но одного из лучших полководцев в Европе. Помогать ему выступил чуть ли не весь западный мир. Кроме открытых союзников, Швеции и Крымского ханства, поляков взялись поддерживать Германская империя, Дания, Венгрия, Турция. Из Рима везли золото и серебро, Баторий получил возможность нанимать сколько угодно немецких и венгерских солдат. Итальянские инженеры предоставили ему новейшее секретное оружие, мортиры, способные стрелять бомбами и поджигать деревянные русские крепости. Турецкие и крымские эмиссары подбивали к набегам ногайцев, возбуждали восстания в Поволжье.

Массированный «крестовый поход» на Россию начался в июле 1579 г. Под ударами западных полчищ пали Полоцк, Сокол, Великие Луки, Заволочье, Невель, Холм, Себеж, Остров, Красный, Изборск, Старая Русса, Гдов, Нарва, Ям, Копорье. В сражениях погибли несколько русских корпусов. Своей цели интервенты не скрывали – не просто победить, а вообще уничтожить Россию. Баторий объявлял на сейме: «Судьба предает вам, кажется, все государство Московское!.. Дотоле нет для нас мира!» Сейм воспринял его призывы с чрезвычайным воодушевлением, объявлял мобилизации и сборы дополнительных налогов.

В прошлой главе уже разбиралось, что враги делали ставку и на «пятую колонну» в России. Сам Поссевино в разгар боевых действий отправился в нашу страну, силился склонить царя к унии, а заодно навел связи с участниками заговора Богдана Бельского и Бориса Годунова. Однако русские выдержали чудовищный удар западных держав. Неприятели захлебнулись кровью под стенами Пскова, Печерского монастыря, Ржева, Орешка. А на «заманчивые» предложения унии Ватикан получил твердый отказ. Что ж, тогда в дело вступили изменники. В марте 1584 г. Грозного не стало. На престол, как и намечали заговорщики, взошел царевич Федор Иоаннович. Очень болезненный и не способный властвовать самостоятельно, он целиком отдавал себя молитвам и делам церкви. А Годунов стал царским шурином, ближайшим родственником, мог контролировать государя и влиять на него.

И все-таки планы врагов России расползлись по швам. Годунов тайно вынашивал собственные замыслы, и они уже исполнились. Перед ним открылась дорога к самым вершинам власти. Делиться достигнутыми плодами со вчерашним сообщником он не собирался. А тем более править под диктовку иезуитов и поляков. Зачем? В Москве были спровоцированы волнения, и Годунов, как бы по требованиям населения, отправил Бельского в ссылку. А Россия ничуть не ослабела, готова была дать отпор захватчикам. Возобновить войну поляки не рискнули.

Но для подготовки грядущих ударов их организаторы постарались учесть слабые места Речи Посполитой. А самым уязвимым оказывалось то обстоятельство, что большинство населения Белоруссии и Украины симпатизировало русским! Впрочем, здесь необходимо сделать поправку. Мы применяем термин «Украина» в привычном для нас значении, но в XVI в. он употреблялся только в прямом смысле – «окраина». В географических описаниях отмечали «Московские украины», «Сибирскую украину». А Поднепровье и Левобережье Днепра называли «Польской украиной». Эти земли соседствовали с владениями Крымского ханства, жизнь здесь была опасной из-за постоянных набегов. Но свободной земли сколько угодно, и панского гнета не было. Люди из внутренних областей Польши и Литвы уходили сюда. Сложилась каста казаков – вольных воинов, прикрывавших границу.

Но местные жители помнили, что их предки жили в Киевской Руси, именовали себя «русскими». Львовщину в составе Польши официально называли «Русским воеводством». А православие обозначали «русской верой». Если польско-литовские короли периодически устраивали гонения на православие, то московские государи выступали его защитниками! Это вызывало соответствующее отношение, и во время войн оно проявлялось очень ярко. Крестьяне встречали царских ратников как братьев. Многие города без боя открывали ворота. С 1556 г. на службу к Ивану Грозному перешли днепровские казаки, признали его «своим» государем. Получали от него жалованье, исполняли его приказы.

В 1582 г. Антонио Поссевино, вернувшись из поездки в Польшу и Россию, представил папе Григорию XIII обстоятельный доклад. Озабоченно доносил, что на Львовщине, в Подолии, на Волыни, в Литве «многие жители упорно держатся греческой веры, хотя имеют господ католиков», и во время войны молятся за московского государя, желают ему победы. Отсюда следовал вывод – для торжества католицизма необходимо в первую очередь оторвать Украину и Белоруссию от России, от православия. Первые акции в данном направлении не заставили себя ждать. Отбив у русских Полоцк, Баторий отобрал собственность православной епархии, передал ее иезуитам. В 1584 г. накануне Рождества Христова католики устроили как бы «стихийный» захват церквей и монастырей во Львове. Врывались с оружием, выгоняли священников и монахов.

Но у иезуитов возник еще один глобальный замысел. Чтобы сокрушить Россию, объединить Польшу не только с Литвой, а еще и со Швецией. Инвалид-полководец Баторий сыграл свою роль, и прикинули, что его следует заменить более перспективной фигурой. Убрали его обычным способом – ядом. А на престол протащили шведского принца Сигизмунда III. Этот король вообще стал марионеткой Рима. Главным советником при нем пристроился иезуит Скарга. Рядом обретался и Поссевино. Он помог королю жениться на внучке германского императора Фердинанда Анне и сам стал ее духовником.

Планы успешно исполнялись, Сигизмунду после смерти отца достался шведский престол. А иезуиты под его эгидой принялись действовать. Cреди православного духовенства была раздута кампания по «исправлению нравов». Выискивали компромат на священников, и под обвинения попал киевский митрополит Оницифор Девочка, он оказался двоеженцем. Луцкого епископа Кирилла Тарлецкого привлекли к суду за насилие над девушкой. В 1589 г. через Киев проезжал константинопольский патриарх Иеремия. Ему постарались подобрать скандальные факты, и он низложил митрополита, поставил вместо него безвольного Михаила Рагозу. Но другой замаранный иерарх, Тарлецкий, дал согласие сотрудничать с иезуитами. Поэтому судебное дело замяли, а перед Иеремией его кандидатуру представили в самых радужных красках. Он был назначен экзархом (наместником) киевского митрополита.

Кроме того, по польским законам короли имели право назначать епископов. В 1593 г. Сигизмунд III вдруг поставил на Луцкую епархию бывшего сенатора Поцея. Это был пройдоха, успевший побывать в нескольких протестантских сектах. Потом разорился, влез в долги и принял православный постриг с именем Ипатия. Тарлецкий с Поцеем взялись опутывать Рагозу и уговорили подписать «грамоту об унии», повезли ее в Рим. Об этом узнали православные, забушевали. А король как будто бы решил разобраться, кто прав. В 1596 г. созвал в Бресте Духовный собор. При его организации верховодил Скарга, делегатов подтасовали. Православные на собор все-таки попали, но их не слушали, глушили криками или выгоняли с заседаний.

В результате собор разделился. Одна часть приняла унию. Другая предала униатов анафеме. Но верховным арбитром выступал король! Ему представили два противоположных решения, и он, конечно же, утвердил первое. А уж дальше униаты опирались на постановления «собора». Принялись громить неподчинившиеся храмы, захватывать церковные земли и здания. Доходило до того, что луцкий староста Симашко ввел особый налог на посещение церквей православными, а в Страстную субботу и св. Воскресенье устроил в притворе храма танцы, приказывал гайдукам стрелять в иконы.

Ватикан не оставлял попыток запустить свои щупальцы и в Россию. К Федору Иоанновичу папа Климент VIII направил своего посланца Комулео. Манил его такими же предложениями, как его отца и деда, – заключить союз с Римом и германским императором, воевать против Турции. За это Москву даже соглашались признать «Третьим Римом», обещали ей отдать Константинополь, подсказывали, что присоединение «единоплеменных и единоверных» славянских народов Балкан – не только право, но и «прямое назначение» Москвы. Впрочем, оговаривали еще одну деталь. Русскую церковь надо подчинить папе. А уж он обеспечит для нашей страны небывалые победы, вознаградит царя византийской императорской короной. Федор Иоаннович был таким же ревностным поборником православия, как его отец. Соблазны отверг.

Хотя в России накапливались свои проблемы. Здесь кипела подспудная борьба за власть. Напомним, что Грозный учредил при слабом Федоре регентский совет из пяти человек: Ивана Шуйского, Ивана Мстиславского, Никиты Романова, Годунова и Бельского. Но вместо дружной работы по управлению страной этот орган стал эпицентром раздоров. Как отмечалось выше, Бельского свалили сразу же – для этого Годунов предложил альянс аристократам и получил их дружную поддержку. Романов умер сам, от болезни. Но прочие представители высшей знати отнюдь не горели желанием подчиняться выскочке Годунову.

Сперва оппозицию возглавил Мстиславский. Куда там! Борис сам зубы съел на придворных интригах. Он не забыл обзавестись соглядатаями, а едва почуяв опасность, предпринял экстренные меры. Доложил царю о заговоре, добавил клеветы, и Мстиславского постригли в монахи. Но эстафету подхватили Шуйские, организовывали недовольных. Готовили коллективный демарш – обратиться к Федору Иоанновичу от лица боярства, просить его развестись с бесплодной Ириной Годуновой и взять в жены младшую дочь Мстиславского. Однако Годунов разнюхал и об этом. Ивана и Андрея Шуйских обвинили в измене и отправили в ссылки. Вместе с ними загремели их единомышленники Татевы, Колычевы, Быкасовы, Урусовы, несостоявшуюся невесту Мстиславскую заставили принять постриг. А в темницах братья Шуйские очень быстро умерли. По слухам, были тайно убиты. Из пяти регентов Годунов остался один.

Тем временем подрастал младший сын Грозного, Дмитрий, жил в Угличе с матерью, Марией Нагой. А в Риге на положении полупленницы содержалась еще одна родственница покойного царя, двоюродная племянница Мария Владимировна – в свое время Иван Васильевич выдал ее замуж за датского принца. Сама по себе она вряд ли представляла угрозу для Годунова, но он опасался, что через нее и ее дочь кто-то еще сможет получить права на престол. С помощью англичанина Горсея Марию выманили в Россию, наобещали ей золотые горы. Но на родине взяли под стражу и постригли в монахини. Ее дочь, привезенная вместе с ней, вскоре скончалась, и мать подозревала убийство. А в 1591 г. был зарезан царевич Дмитрий. Кто стоял за преступлением? Годунов? Или зарубежная агентура сработала под Годунова, уже намечая использовать самозванца?

Однозначного ответа мы дать не можем. В любом случае, убийство четко легло в русло действий и чаяний временщика. В 1598 г. умер Федор Иоаннович, и прямых наследников у него не оказалось. В общем-то, права на престол имели несколько человек. Двоюродный брат царя Федор Романов, глава Боярской думы Федор Мстиславский, Василий Шуйский, Симеон Бекбулатович. Но аристократы оказались не готовы и не способны объединиться вокруг какого-то одного кандидата! Другие считали себя не менее знатными. Соглашались, что нельзя допускать к трону Бориса, но нашли только один вариант, удовлетворявший всех, – предложили народу присягать на имя Боярской думы.

Ну уж тут люди возмутились. Они слышали о безобразиях боярского правления в юности Ивана Грозного, знали о разгуле аристократов в Польше. Годунов этим возмущением не преминул воспользоваться. Он готовился заранее, завоевал немалую популярность у москвичей, поддержку церкви. Столица выступила за Бориса. А высшим органом России являлся Земский собор из представителей разных сословий, разных городов и уездов. Когда его созвали, Годунов оказался единственным кандидатом и был избран вполне законным царем.

На его потенциальных соперников сразу же посыпались удары. Симеону Бекбулатовичу Борис прислал в подарок вино, и он в одночасье ослеп. А против Романовых инспирировали дело о колдовстве. Пятерых братьев подвергли пыткам, старшего, Федора, бывшего щеголя и удалого вояку, постригли в монахи под именем Филарета, постригли и его жену, отправили в ссылку сына Михаила. Остальных братьев разослали по тюрьмам, трое из них умерли в заточении. Опалы и ссылки постигли кланы, близкие к Романовым, – Черкасских, Сицких, Шестовых, Репниных, Карповых, Шестуновых. Мстиславского и братьев Шуйских Годунов счел менее опасными и трогать не стал. Но держал под надзором и запрещал им жениться, чтобы их роды пресеклись.

Воспользоваться раздорами в России Польша, к счастью, не могла. «Сверхдержава», которую конструировали иезуиты, развалилась. Шведы увидели, как Сигизмунд прислуживает Ватикану, и встревожились – как бы король и у них не реставрировал католицизм. В 1599 г. совершили переворот, возвели на трон его дядю, Карла IX. При этом Польша и Швеция смертельно рассорились.

А в самой Речи Посполитой в ответ на преследования православия заполыхали восстания. Сперва – Косинского. Мятежники захватили Белую Церковь, войско их достигло 20 тыс. Но поляки предложили заключить мир. Косинский был приглашен для переговоров, вероломно схвачен и казнен. Однако через несколько лет последовало восстание Наливайко. Его удалось разгромить, Наливайко и его полковников изжарили в Варшаве в медном баке, специально предназначенном для мучительных казней. Возобновлялись мятежи в Добровнице, Остре, Брацлаве, Корсуни. Сейм издал постановление «О своеволии Украины», предписывающее «беспощадные кары» за любые «эксцессы». Сигизмунд запретил продавать простонародью оружие.

Но православные защищали веру не только оружием. Они стали создавать братства: Львовское, Виленское, Киевское, Могилевское. Открывали собственные школы в противовес иезуитским, организовывали типографии для выпуска литературы, брали под покровительство гонимых священников, готовили квалифицированных проповедников. А московское правительство и патриархия не отказали им в помощи, деятельно поддерживали братства. Слали деньги на печатание книг, строительство храмов. Получалось, что одно цепляется за другое. Россия становилась помехой даже для того, чтобы уничтожить православие внутри Речи Посполитой.

Когда на трон взошел Годунов, Рим не преминул прощупать и этого царя. В Москве побывали папские послы Коста и Миранда. Повторяли старые предложения унии, посулы короновать царя императором, признать его права на Константинополь. Успеха они не имели. Иезуиты в своих донесениях сетовали: «И при таком изобилии духовной рыбы (т. е. потенциальных обращенных) нельзя протянуть рук, чтобы взять ее…»; «О, если бы наши отцы с самого начала пришли в эту страну не под своим, а под чужим именем! Многое тогда было бы в лучшем положении». Да, именно так – не под своим, а под чужим именем…

Горючий материал для грядущего взрыва обеспечил сам Годунов. Он по убеждениям был западником и взялся за реформы по европейским образцам. В частности, закрепостил крестьян. До него люди на Руси свободно переходили от одного землевладельца к другому на Юрьев день. Борис переходы отменил. Мало того, был принят закон, что любой человек, прослуживший по найму полгода, становился вместе с семьей пожизненным и потомственным холопом хозяина. Это ударило по городской бедноте, подмастерьям, мелким ремесленникам. Породило массу злоупотреблений – богатые и власть имущие обманом и силой захватывали людей в холопство.

А на всех теплых местах очутились родственники и клевреты нового царя. Спешили обогатиться и пустились во все тяжкие, безоглядно хищничали. Опасаясь потенциальных очагов вольности и пытаясь перекрыть лазейки для беглых, Борис вознамерился ликвидировать казачество, направил на Дон карательные экспедиции. Подати по сравнению со временами Ивана Грозного возросли в 20 раз. Простонародье застонало от такого гнета – ну что ж, Годунов открыл для него отдушину – кабаки. В прежние времена свободная продажа спиртного на Руси запрещалась. А кабаки оказались очень выгодными. Они позволяли дополнительно выкачивать прибыли, а заодно выявлять недовольных, проболтавшихся в пьяном виде, их тащили в тюрьмы и на пытки.

Добавилась Божья кара – засуха, несколько голодных лет. Множество людей вымирало, разбредалось по стране в поисках хлеба. Бояре и дворяне распускали холопов, не в силах их прокормить. А когда голод миновал, принялись разыскивать их. Возвращаться в крепостное состояние, разумеется, не хотелось. Возле самой Москвы появились и бесчинствовали многочисленные банды разбойников. Их отлавливали, казнили. А на юге раскинулось военное приграничье – крепости, засечные черты. Здесь жили трудно, с оружием в руках, в постоянных стычках с татарами. Людей всегда не хватало, и воеводы смотрели сквозь пальцы, откуда и кто появился. Сюда стекались и голодающие, и опальные казаки, и беглые, и разбойники. Южные города превратились в настоящую пороховую бочку.

Тогда-то и появилась «спичка» – Лжедмитрий. Откуда? Кем он был? Исчерпывающего ответа нет до сих пор. Немоевский, Олеарий и Костомаров приводят весьма убедительные доводы, что он все-таки не был расстригой Гришкой Отрепьевым. Москвичи заметили, что крестное знамение он клал не совсем так, как было принято на Руси. Вроде правильно, но в каких-то неуловимых мелочах движения отличались. А это впитывалось с молоком матери, отвыкнуть за три года бывший монах не мог. Не совсем так он прикладывался и к иконам. Не ходил регулярно в баню (а русские, в отличие от западноевропейцев и поляков, были очень чистоплотными, мылись не реже двух раз в неделю). Не отдыхал после обеда (русские вставали рано, с восходом солнца, поэтому ложились днем на часок вздремнуть). Да и речи, произносимые Самозванцем, выдают следы польского воспитания. Отсюда Костомаров приходил к выводу, что он был русским, но родился и вырос в Речи Посполитой.

Впрочем, был ли он Отрепьевым или нет, не суть важно. Гораздо более показательными представляются факты, что вокруг Самозванца обнаружились те же самые личности, которые и раньше были задействованы в тайных операциях Рима. «Первооткрывателем» и главным покровителем Лжедмитрия выступил не кто иной, как Юрий Мнишек. Принял у себя в имении, представил к королевскому двору, выступил ярым поборником похода на Россию. А в успехе был настолько уверен, что сосватал «царевичу» собственную дочь.

Опекать Лжедмитрия взялись иезуиты. Он пересылался с Ватиканом, подписал обязательства подчинить папе русскую церковь, а полякам отдать приграничные области со Смоленском. В нашу страну он вторгся с жиденькими отрядами, у него было всего 5 тыс. разного сброда. Но рядом с ним постоянно находилась группа иезуитов, которые маскировались под русских священников. То есть готовились задолго – успели изучить язык, православное богослужение, отрастить бороды. И в это же время, когда Самозванец вступил на русскую землю, в Венеции вышла книга «Повествование о замечательном, почти чудесном завоевании отцовской империи юношей Дмитрием». Она слово в слово пересказывала легенду о «спасении царевича», которую озвучивал сам Лжедмитрий.

Это сочинение было мгновенно переведено с итальянского языка на немецкий, французский, испанский, польский, латынь, распространялось рекордными для того времени тиражами. Автором книги был… Поссевино. На Западе была развернута вообще беспрецедентная информационная кампания. Даже великий испанский драматург Лопе де Вега получил заказ на пьесу «Великий князь Московский» – на ту же тему, о чудесном спасении Дмитрия и его успехах в возвращении «законного» престола.

Имеются и другие косвенные свидетельства, где лежали истинные корни Смуты. В 1606 г., уже после крушения авантюры, папа Павел V сетовал, что «надежда приведения великого княжества Московского к святому престолу исчезла». А на польском сейме в 1611 г. прозвучали выводы: «Источник этого дела, из которого потекли последующие ручьи, по правде, заключается в тайных умышлениях, старательно скрываемых, и не следует делать известным того, что может на будущее время предостеречь неприятеля». Выходит, ясновельможные паны кое-что знали.

Что ж, психологический расчет оказался точным. Народ был сбит с толку, видел в Лжедмитрии сына Грозного, продолжателя его политики. Весь юг России взорвался… Пока Борис Годунов был жив, он еще удерживал ситуацию под контролем. Его воеводы действовали не лучшим образом, но все-таки одолевали Самозванца. Однако 15 апреля 1605 г. царь скоропостижно скончался. Повиноваться его родственникам и приближенным не желали ни бояре, ни народ. Войска стали переходить на сторону Лжедмитрия, он победоносно двинулся к Москве. Сын и наследник Бориса, Федор, силился организовать оборону, но взбунтовалась столица. А возглавил мятеж давний заговорщик Богдан Бельский. Как вы считаете, не слишком ли много совпадений? Бельский, Мнишек, Поссевино…

Правда, торжество Самозванца оказалось недолгим. Он слишком откровенно проявил себя в Москве. Стал перестраивать государство на польский манер, Думу переименовал в сенат, ввел польские моды, ударился в разгул, пиры, охоты. Окружил себя поляками и проходимцами, за полгода растранжирил из казны 7,5 млн руб. (при доходной части годового бюджета 1,5 млн). Приказал сделать опись богатства и владений монастырей, не скрывал, что хочет конфисковать их. Устраивал оргии в царской бане, позже в Москве насчитали свыше тридцати баб, оказавшихся после этих развлечений непраздными. Самозванец наломал дров и в политике, в угоду папе и Польше затеял воевать с турками и шведами. Будущему тестю Мнишеку широким жестом подарил Новгород и Псков.

А бояре вовсе не для того свергали Годуновых, чтобы посадить себе на шею безродного авантюриста. Заговор возглавил Василий Шуйский. Он не удался, раскрыли. Однако Лжедмитрий опасался ссориться с высшей аристократией. Опять поступил, как в Польше – магнаты там оставались неприкосновенными. Шуйский был прощен. Но весной 1606 г. множество поляков понаехало на свадьбу Самозванца и Марины Мнишек. Они вели себя, будто в покоренной стране. Обнаглевшие толпы пьяной шляхты задирали москвичей, хулиганили, хватали и бесчестили женщин. Шуйский не преминул воспользоваться закипавшим возмущением, ночью 17 мая поднял народ. Русские откликнулись очень охотно. Лжедмитрию пришел конец. Перебили и многих чужеземцев, других взяли под стражу.

И все-таки главная цель диверсии была уже достигнута. Россию взбудоражили и раскололи, столкнули в Смуту – а подпитывать ее оказалось не столь уж сложно. Появились новые самозванцы, к ним пристраивались польские паны с отрядами, русская голытьба, военные. В общем, искусители добились своего. Наша страна соблазнилась. Соблазнились почти все. Бояре грызлись за власть. Дворяне ради наград и пожалований перелетали то на одну, то на другую сторону. Города и волости ради собственных выгод присягали самозванцам. Казаки, крестьяне, холопы ошалели от возможности погулять и пограбить.

А когда Россия обвалилась в полный хаос, тут-то выступили на сцену крупные хищники. Уже не сборища авантюристов, а короли с профессиональными армиями. Польские войска хлынули на Смоленщину, Черниговщину, двинулись на Москву. Шведы захватывали Ижорскую землю, Карелию, Новгородский край. При дворе Сигизмунда III открыто провозглашалось, что Россия должна стать «польским Новым Светом». То есть покорение нашей земли приравнивалось к испанскому завоеванию Америки, а русским отводилась судьба индейцев. Их предстояло перекрещивать и обращать в рабов. Рухнули структуры государственной власти. Города и села превращались в пепелища, по разным оценкам, было истреблено от четверти до трети населения.

И все-таки Господь, несмотря на все грехи и преступления, не оставил растерзанную и испоганенную Русь. Причем стоит обратить внимание на еще одну череду «совпадений». Как уже отмечалось, «крестовый поход» Запада начался отнюдь не в 1604 г. Старт был дан в 1579-м. Смута явилась лишь продолжением давних планов католического наступления на Россию. Но в том же году (и в те же самые дни!), когда Стефан Баторий начинал этот поход, в июле 1579 г., в Казани случился большой пожар. А на пепелище, по видению девочки Матроны, была явлена Казанская икона Божьей Матери. Та самая икона, которая освятит поворотный пункт борьбы! Освятит русскую победу, освобождение Москвы.

Причем обрел Казанскую икону, правил перед ней первую службу священник Ермолай. Он примет постриг с именем Гермогена и станет патриархом. Ни разу никого не предаст, не изменит. Не склонится перед оккупантами, примет мученический венец. Но он из заточения успеет разослать свои воззвания, поднимет народ на подвиг во имя веры и Отчизны.

Тогда же, за несколько месяцев до явления Казанской иконы, в семье князя Пожарского родился сын Дмитрий. Тогда же, в 1579 г., в Ростовском Борисоглебском монастыре принял постриг крестьянин Илья, будущий преподобный Иринарх Затворник. Тот самый святой, который прославится в годину Смуты, будет предупреждать царя о грядущих бедствиях, благословит воеводу Михаила Скопина-Шуйского на разгром Лжедмитрия II. А в 1612 г. благословит Пожарского и Минина идти на врагов, освобождать Москву. Впрочем, преподобный Иринарх благословлял и интервентов – благословлял их убираться с русской земли, предрекая в противном случае позор и смерть.

Как считаете, возможно ли такое количество случайных совпадений? Те, кто владеет теорией вероятностей, могут на досуге посчитать… Нет, международный заговор против России был, конечно же, не случайным. Но и явление иконы, святых угодников и героев случайно ли совпали с ним по времени? Страшная буря поднималась на нашу страну. Господь ведал, как и когда она не выдержит, сломается. Ведал, что она соблазнится. Но ведал и о том, что Русь еще способна покаяться. Поэтому одновременно с началом вражеского натиска Он расставил ключевые фигуры, которым предназначено будет спасти страну и православную церковь. Уже не было правительства, кроме чужеземцев и изменников, не было армии, но народ сохранил веру! Она и стала знаменем, объединяющим русских людей и зовущим на борьбу.

Проявила огромную жизнеспособность и система земской монархии, созданная Иваном Грозным. В России была разрушена вся вертикаль власти, но сохранились выборные земские структуры на горизонталях. Они продолжали функционировать. Воевода Шеин руководил обороной Смоленска вместе с земским советом. Предводитель Первого ополчения Прокопий Ляпунов был не просто дворянином, а лидером рязанской земщины. А для развертывания освободительного движения никаких чрезвычайных органов создавать не пришлось, они уже существовали и были вполне легитимными.

Воззвания патриарха Гермогена, Ляпунова, Троице-Сергиева монастыря читались в земских избах, колоколом скликался мир, принимались решения. Воззвания размножали земские писари, а штатные «посыльщики» развозили их в другие города с приложением грамот о собственных решениях. Козьме Минину для формирования Второго ополчения вовсе не требовалось, подобно Жанне д’Арк, убеждать людей в своем исключительном предназначении. Он был обычным земским старостой, какие выбирались до и после него. Он действовал в рамках своих полномочий – вынес предложение о созыве ополчения на общий сход, получил от мира одобрение и начал выполнять земский «приговор».

Переворотом против Лжедмитрия руководил Василий Шуйский, он и стал кандидатом на царство. Боярская дума высказалась за него. Правда, по закону избирать государя должен был Земский собор. Но против Самозванца поднялась только Москва. Другие города и уезды совсем недавно поддерживали его поход против Годуновых, радовались его воцарению. На юге находилась армия, готовилась к походу на Крым – а военных Лжедмитрий богато одарил при вступлении на трон. Во избежание эксцессов медлить и созывать Собор не стали. Василия вывели на Лобное место перед толпами людей, собравшихся на Красной площади. Спросили, хотят ли они такого царя. Москвичи любили боярина, бурно приветствовали. Вот и было объявлено, что толпа – это и есть Собор. Купцов и служилых из других городов, находившихся в столице, засчитали как бы делегациями «всей земли».

Но Шуйские почти во все времена принадлежали к боярской оппозиции. Стояли за ограничение самодержавия, за расширение полномочий аристократии. Теперь Боярская дума напоминала об этих чаяниях. То ли под влиянием собственных убеждений, то ли под давлением Василий начал реформы в данном направлении. Фактически разделил власть с Думой, принял обязательство все важнейшие вопросы решать только вместе с ней, никого не карать без ее санкции. А духовенство созвали на Освященный собор. Низложили патриарха Игнатия, который благословлял Самозванца.

На Собор приехал и Филарет Романов – Лжедмитрий вернул из ссылок всех, кто был репрессирован Годуновым. Настоящему царевичу Дмитрию Романов приходился двоюродным братом, поэтому авантюрист возвысил его, он был поставлен ростовским митрополитом. Проявил он себя достойно, его уважали, и Собор выдвинул его на патриарший престол. Но переполошился Шуйский. Новый царь считал Филарета опасным конкурентом, у него подрастал сын Михаил. Василий отправил Романова в Углич перенести в столицу мощи маленького страстотерпца св. Дмитрия. А в его отсутствие развернул среди духовенства бешеную агитацию. Добился, что от кандидатуры Романова отказались. Хотел продвинуть своего приближенного, крутицкого митрополита Пафнутия, но тут уж Собор воспротивился. Избрал строгого ревнителя веры казанского митрополита Гермогена – даже в царствование Самозванца святитель смело и открыто обличал его.

Но опасения относительно народных настроений довольно скоро стали сбываться. Лжедмитрий успел проявить свою натуру только в столице. А по стране помнили его щедрые обещания при вступлении на престол. Люди ждали от него отмены крепостного права, снижения податей, защиты от злоупотреблений. А теперь вдруг получали известия от Боярской думы, что прежний «царь» – вор, и Земский собор избрал Шуйского. Хотя в каждом городе знали – Собор не созывался, они делегатов не посылали. Обманули! Что же получалось? Бояре убили «доброго царя» и посадили своего ставленника! Народ заволновался.

Шуйский принялся снимать с руководящих постов ненадежных начальников, выдвинувшихся при Самозванце. Но не придумал ничего лучшего, как отсылать их все туда же, на южные границы. Одним из них стал князь Шаховской, его назначили воеводой в Путивль. А в московской темнице содержался клеврет Лжедмитрия и убийца семьи Годуновых Михаил Молчанов. У него остались друзья и сообщники, помогли сбежать. Он даже сумел прихватить с собой похищенную печать Лжедмитрия. По дороге присоединился к Шаховскому, и они начали будоражить народ. Шаховской представлял своего спутника как «царя», вторично спасшегося от убийц.

В Путивле Лжедмитрия хорошо знали, и Молчанов туда не поехал. Отправился в Польшу и занялся там откровенным мошенничеством. Собирал деньги якобы на войско, отомстить за избиение поляков в Москве. На самом деле, он неплохо жил на эти пожертвования. Но Шаховской взбунтовал Путивль, рассылал воззвания от имени Дмитрия. И опять заполыхало. На Рязанщине восстание возглавили местные дворяне, братья Ляпуновы. В Ельце собирались полки для похода на татар – мятеж поднял Истома Пашков. Шуйский отправил туда рать Воротынского, но воинам лгали, будто они идут на крымцев. Когда открылось, что предстоит драться не с татарами, а со своими, они возмутились, стали разбегаться или перекинулись к Пашкову. Воротынского разбили, и восстания в порубежных городах покатились цепной реакцией – Оскол, Борисов, Ливны.

А из Польши прибыл Иван Болотников. Он был военным холопом князя Телятевского (т. е. служил в его персональной дружине), попал в плен к татарам, был продан в рабство на галеры. Его освободили в бою венецианцы. По дороге на родину он присоединился к украинским казакам, отличился в войне с турками. Возвращаясь с поля брани, Болотников заехал в Самбор, замок Мнишеков, где гостил Молчанов. Его представили как Дмитрия, и он воодушевил атамана борьбой против изменников-бояр. Выдал грамоту, назначив своим воеводой. Болотников набрал украинской вольницы, привел в Путивль к Шаховскому. Появление человека, лично видевшего «спасшегося царя», подлило масла в огонь. На Москву с разных направлений двинулись три рати, Болотникова, Пашкова и Ляпунова.

Но к Болотникову во множестве присоединялась чернь: холопы, крестьяне, бродяги. Он развернул борьбу с «изменой» в верхах по своему разумению. Распространял воззвание: «Вы все, боярские холопи, побивайте своих бояр, берите себе их жен и все достояние их, поместья и вотчины! Вы будете людьми знатными, и вы, которых называли шпынями и безыменными, убивайте гостей и торговых людей, делите меж собой их животы! Вы были последние – теперь получите боярства, окольничества, воеводства! Целуйте все крест законному государю Дмитрию Ивановичу!» Путь его орды сопровождался жуткими погромами. Истребляли дворян и зажиточных горожан, грабили, пускали по рукам их жен и дочерей.

Армии Пашкова и Ляпунова состояли из дворян, «детей боярских», стрельцов. Узнав о безобразиях болотниковцев, они призадумались. Узнали и о том, что самого Дмитрия нет, фигурирует только его грамота. В ноябре 1606 г. предводители дворянских повстанцев сочли за лучшее вступить в переговоры с Шуйским и перешли на сторону правительства. Болотникова разбили вдребезги, его воинство уничтожали и казнили. Воевода мнимого Лжедмитрия долго оборонялся в Калуге, потом ушел в Тулу, слал в Польшу отчаянные письма, звал «царя» наконец-то приехать. Доказывал – как только он появится в России, дела сразу переменятся, его поддержит весь народ. Но Молчанов по понятным причинам не спешил приезжать.

Шуйский объявил по стране мобилизацию, поднял огромную армию и осадил Тулу. У него нашелся умелец, предложивший запрудить реку Упу. Город и без того голодал, вдобавок его залило наводнение. Жители согласились сдаться, если им сохранят жизнь. Царь принял такое условие и туляков действительно помиловал. Но Болотникова отправили в Каргополь и тайно утопили. Рядовых повстанцев разослали по разным городам, и тех, кто очутился в московских тюрьмах, тоже втихаря умертвили. На юге восстание еще полыхало, но царь недооценил опасность. Счел, что основной очаг ликвидирован, а второстепенные постепенно усмирят. Собранную армию распустили по домам.

Хотя в это время уже появился второй Лжедмитрий. В отличие от первого, его происхождение известно. Им стал нищий еврей Богданко, учитель из Шклова. Священник, содержавший школу, прогнал его за блудливость, и он бродяжничал, перебиваясь случайными заработками. В Польше как раз завершилась собственная смута. Король Сигизмунд III подавил «рокош» взбунтовавшейся шляхты. Участники мятежа искали, куда бы скрыться. А дворяне, выступавшие на стороне короля, быстро пропили жалованье и поглядывали, где бы еще подработать. Те, кто ходил на Москву с Самозванцем, рассказывали легенды о богатствах нашей страны, о легкости побед над «московитами».

Идея носилась в воздухе – эх, если бы найти нового Дмитрия! Первыми додумались паны Меховецкий и Зеретинский: взяли за шиворот подвернувшегося им бродяжку и объявили – тебе и быть «царем». Он пробовал удрать. Поймали и посадили в тюрьму. Пригрозили обвинением в шпионаже и вынудили согласиться. Отправили через границу со своими людьми, чтобы присматривали за «царем», и кликнули всех желающих в войско – таких оказалось сколько угодно. Лжедмитрий II вынырнул в Стародубе и встретил там донского атамана Заруцкого. Тот отлично знал первого самозванца, но предпочел принародно «узнать» второго, за это стал его приближенным, был из казаков пожалован сразу в «бояре». В войско им удалось набрать лишь 3 тыс. человек.

Но стали приходить польские паны с отрядами солдат и шляхты, присоединились запорожцы. Намеревались идти выручать Болотникова, но не успели, Тула уже пала. Лжедмитрий, узнав об этом, счел дело проигранным и сбежал. Его догнали люди Меховецкого и вернули, он опять дал деру. Но по Польше уже разносилась молва о втором Дмитрии, и многие шляхтичи ринулись в авантюру. На дороге беглого «царя» встретили появившиеся отряды и возвратили. Некоторые из поляков были близки к первому Лжедмитрию, но их ничуть не волновало, что «царь» стал другим. Войско разрасталось. Стекались украинские и донские казаки, разгромленные болотниковцы. Наконец, появился очень популярный среди шляхты князь Ружинский – он промотал состояние, влез в долги и в Польше занимался открытым разбоем. Даже его жена во главе отряда гайдуков совершала грабительские набеги на соседей. Сейчас он заложил свои имения и завербовал 4 тыс. гусар.

Ходить под руководством Меховецкого Ружинский не желал. Собрал «рыцарское коло» (круг), и его избрали гетманом. Казачью часть воинства возглавили польский полковник Лисовский и атаман Заруцкий – он с панами отлично поладил. А со вторым Дмитрием никто не считался. Самозванец пробовал протестовать против замены Меховецкого Ружинским, но его чуть не отмутузили и грозили убить. Поляки презрительно называли его «цариком», заставили подписать «тайный договор» – им заранее уступали все сокровища из Московского Кремля. А когда новые добровольцы, едущие из-за границы, сомневались, тот ли это Дмитрий, что был раньше, им отвечали: «Нужно, чтобы был тот, вот и все». Самозванец-то был «не тот», но при нем очутилась та же самая команда иезуитов, которая сопровождала первого Лжедмитрия. Они тоже не преминули заключить с «цариком» договор – о внедрении на Руси унии.

А у Василия Шуйского дела обстояли все хуже. Он не мог подавить мятежи не только в приграничных городах, а даже в близкой Калуге. Ратники и казаки из его полков дезертировали, уходили к противнику. Аристократам Василий и подавно не доверял. Ставил командовать своих братьев, Ивана и Дмитрия Шуйских. Но оба были совершенно бездарными полководцами, проигрывали бои даже повстанцам Болотникова. А у Лжедмитрия и Ружинского ядро составляли профессионалы – польская конница, наемная пехота, казаки.

Весной 1608 г. Дмитрий Шуйский со значительно превосходящими силами встретил неприятеля под Болховом. Но разведки не вел, пассивно выжидал. А потом попался на элементарную хитрость. Поляки в отдалении начали гонять туда-сюда телеги обоза, подняв тучи пыли и выставив над возами знамена и значки. Воевода счел, что подходит большое войско. Велел увозить пушки и сам снялся спасаться. За ним побежали полки, а враги навалились, рубили и крушили. После такой победы к Самозванцу хлынули новые сторонники и перебежчики. Он двинулся на Москву.

Несколько раз атаковали столицу. Но оборону возглавил сам царь, в боях выдвинулся единственный его талантливый родственник, Михаил Скопин-Шуйский. Ворваться в город неприятелям не позволили. Тогда они разбили лагерь по соседству, в Тушине, из-за этого Лжедмитрия II прозвали Тушинским вором. Под его знаменами собралось более 100 тыс. разношерстного воинства, точное число не знали даже начальники – одни уезжали, другие приезжали. Самозванец заново раздувал пламя гражданской войны. Издал указ, по которому имения дворян, служивших Шуйскому, конфисковывались, их могли захватывать холопы и крестьяне. Завихрилась новая волна погромов и насилий.

Недовольство царем зрело и в Москве – дескать, восстановил против себя «всю землю», довел столицу до осады. А часть знати враждовала с Шуйскими или завидовала им. Считала, что царь затирает их. Сорганизовался заговор. Его вовремя разоблачили. Предводителей отправили в ссылки – князей Катырева, Юрия Трубецкого, Ивана Троекурова, рядовых участников казнили. Но их родичи и сообщники перебегали к Лжедмитрию – Дмитрий Трубецкой, Дмитрий Черкасский, князья Сицкий, Засекины. Самозванец принимал их с распростертыми объятиями, жаловал чинами бояр, окольничих.

Из тушинского стана высылались отряды приводить в повиновение российские города. Лисовский нагрянул в Ростов, вырезав 2 тыс. человек. Митрополита Филарета Романова ради потехи нарядили в серьмягу, посадили в телегу с полуголой шлюхой и отправили в свой лагерь. Но «царик» постарался сыграть тонко со столь знатным лицом (ведь Филарет и для него числился двоюродным братом!). Встретил со всеми любезностями и назначил собственным патриархом. Но и Романов повел себя осторожно. Обличать самозванца не стал, однако и на первые роли при нем не лез. Стал окормлять православных казаков в войске, выступал защитником их интересов перед «цариком» и поляками.

Что ж, со стороны тушинская власть выглядела куда более солидно, чем бунт Болотникова. Польские паны казались вполне респектабельной публикой. При Лжедмитрии, вдобавок к названному патриарху, возникла «боярская дума» во главе с Михаилом Салтыковым и Дмитрием Трубецким. Появились и «перелеты» – дворяне перекидывались от Шуйского к Вору, чтобы получить от него поместья, чины, жалованье. А потом перекидывались обратно, получить награды от Шуйского. Города стали присягать Лжедмитрию один за другим – Кострома, Вологда, Ярославль, Астрахань, Владимир, Суздаль, Псков. Впрочем, зачастую присягали только для того, чтобы избежать погромов восставшей черни или панских набегов. Даже бояре, оставшиеся верными Шуйскому, писали в свои вотчины, чтобы их старосты признали Лжедмитрия во избежание разорения.

В короткие сроки изменила царю почти вся Россия. На стороне московского правительства остались лишь отдельные районы. Рязань, где верховодил Прокопий Ляпунов, Коломна, Новгород, Нижний Новгород, Смоленск. А с давним заговорщиком Богданом Бельским судьба сыграла злую шутку. Он был воеводой в Казани, и горожане взбунтовались, требуя перейти к Лжедмитрию. Бельский в свое время активно поддержал первого Самозванца. Но он-то знал, что прежний ставленник иезуитов убит. Пытался отрезвить бушующую толпу, и его растерзали.

Шуйский отчаянно лавировал. Он боялся, что бедственным положением страны воспользуется Сигизмунд III, бросит на Россию армии Речи Посполитой. Во время переворота против Лжедмитрия в Москве задержали польских послов Гонсевского и Олесницкого. Теперь царь вступил с ними в переговоры, только бы подтвердить мирный договор. Соглашался на любые уступки, но и послы соглашались, лишь бы их выпустили домой. В результате подписали договор, обязались соблюдать мир, а король должен был отозвать из России своих подданных. За это царь готов был выплатить жалованье шляхтичам Ружинского и освобождал всех поляков, захваченных при свержении Самозванца. В их числе были и Мнишек с дочерью, несостоявшейся царицей. С них взяли клятву не поддерживать второго Вора.

Но и этот шаг царя лишь усугубил проблемы. Юрий Мнишек сразу снесся с Сигизмундом. Отписал ему, что проходимец – «истинный» Дмитрий. Отправил тайные письма и в тушинский лагерь, призывал воссоединить дочку с «супругом». Вместе с Мариной они всячески задерживали движение конвоя, везшего их к границе, и погоня настигла их. Правда, князь Мосальский, служивший «царику», и один из шляхтичей пытались предупредить Марину, что Дмитрий «не прежний», но она сама выдала переживавших за нее доброжелателей. Мосальский вовремя удрал к Шуйскому, шляхтича посадили на кол.

А Юрий Мнишек три дня торговался с Ружинским, претендовал на роль «маршала» при Самозванце. Гетман уступать первенство не собирался. Сошлись на том, что «царик» выдал папаше жалованную грамоту, обещал 1 млн злотых и 14 городов. Мнишек при этом пытался оговорить, что Марина воздержится от супружеской жизни до взятия Москвы, однако дочь рассудила иначе. Поддержали ее иезуиты, уверяя, что «для блага церкви» все дозволено. Тайно обвенчали Марину с Лжедмитрием, и она разыграла комедию встречи с «мужем». Ее отец понял, что больше ему здесь ничего не светит, убрался домой.

Тушинское воинство перекрыло дороги вокруг Москвы. Корпус Сапеги и Лисовского подступил к Троице-Сергиеву монастырю, надеясь разжиться собранными там богатствами. А Лжедмитрием польское «рыцарство» вертело как хотело. Само определяло себе фантастические оклады. Денег у Вора не было, а ждать захвата столицы шляхта не желала. От «царского» имени выправляла себе указы о сборе жалованья в тех или иных городах. Вылилось это в грабежи и кровавые кошмары. Например, в добровольно покорившемся Ярославле «грабили купеческие лавки, били народ и без денег покупали все, что хотели». Некоторые города трясли и обирали по несколько раз. С одинаковыми указами наезжали отряды и от Ружинского, и от Сапеги.

Приближалась зима, и из окрестных деревень в тушинский лагерь увозили избы, выгоняя хозяев на холод. Опустошали запасы крестьян, обрекая их на голодную смерть. При этом еще и хулиганили – ради забавы пристреливали скотину, рассыпали зерно, насиловали баб или похищали их, требуя выкуп. Порой поляки «заживались» в селах, заставляли гнать для себя вино, тешились с девками. А грамоты своего «царика» они и в грош не ставили. Сохранились челобитные Лжедмитрию от русских дворян, что в поместьях, пожалованных от его же лица, угнездились чужеземцы, издеваются над крестьянами, над женами и дочерьми самих помещиков. Дошли до нас и жалобы духовенства, что «вотчины, села и деревни от ратных людей разорены и пограблены и многие пожжены». Поляки в монастырях пытали монахов, вымогая «сокровища», заставляли обслуживать себя, подгоняя палками. В хмельном угаре монахиням приказывали плясать и петь «срамные песни», грозя за отказ смертью.

И ситуация на Руси стала меняться. Города, совсем недавно присягавшие Лжедмитрию, уже в конце 1608 г. начали от него отпадать. В ответ последовали карательные экспедиции. Лисовский разорил Ярославль, Кинешму, сжег Галич и Кострому, нагрузив обозы колоссальной добычей. Людей сажали на кол, распинали, отбирали одежду и гнали нагими на мороз, матерей и дочерей насиловали на глазах детей и отцов. Но это лишь усиливало озлобление против пришельцев – едва каратели уходили, восстания возобновлялись. Чиновников и воевод, поставленных от лица Лжедмитрия, истребляли без всякой жалости.

Но панским слугам, украинским казакам и всевозможному сброду, примкнувшему к тушинцам, тоже хотелось пограбить и потешиться. Они составляли собственные банды и гуляли по районам, которые сохраняли верность Самозванцу! Ведь здесь они не рисковали нарваться на сопротивление. Атаман Наливайко во Владимирском уезде умертвил 93 помещиков вместе с семьями. Сам «царик» жаловался Сапеге, что он «побил до смерти своими руками дворян и „детей боярских“ и всяких людей, мужиков и жонок». Очевидцы писали: «Переменились тогда жилища человеческие и жилища диких зверей» – в деревнях кормились трупами волки и воронье, а народ разбегался по лесам, прятался в чащобах. Современники называли это «лихолетьем».

Ну а Сигизмунд III смотрел на мирный договор с Шуйским как на никчемную бумажку. Успехи самозванцев показывали, что русские слабы, справиться с ними будет просто. Россия лежала в руинах. Казалось, что ее трехвековой спор с Польшей приблизился к завершению. Да и уния восторжествует по всей Восточной Европе. На местных сеймиках шляхта горячо поддержала призыв к войне. Король расторг мир, созывал армию. А Шуйский нашел единственный выход – обратился к другим иноземцам. К врагам поляков, шведам. Просил выделить их войска, славившиеся по всей Европе. В Новгород для переговоров и командования объединенной армией выехал Скопин-Шуйский. Но и шведы видели масштабы катастрофы нашей страны. Они постарались облапошить русских. Потребовали уступить им город Карелу с уездом, выплатить огромную сумму денег, взять на содержание присланные контингенты. Но своих отборных полков шведы не дали. Вместо этого насобирали по Европе бродячих наемников, грузили на корабли и отправляли в Россию. Такая помощь почти ничего не стоила Швеции, кроме перевозки.

Весной 1609 г. Скопин выступил вызволять Москву из осады, и иностранцы проявили себя отвратительно. В боях отнюдь не геройствовали, норовили укрыться за русскими, зато охотились за добычей. А в царской казне было пусто. Когда наемникам задержали жалованье, они вообще вышли из повиновения и повернули обратно. Поход по кратчайшему направлению, через Тверь, сорвался. Но Скопин придумал решение, он начал формировать собственную армию. Двинулся кружным путем, через северные города, собирая ратников. Отряд лучших шведских офицеров и солдат удержал при себе. Сделал их инструкторами, обучавшими русских новейшим приемам воинского искусства. В августе он наголову разгромил поляков у стен Калязина монастыря. Дальше стал продвигаться постепенно, закрепляя за собой каждый рубеж. Одержал победу у Александровской слободы, заставил отступить от Троице-Сергиева монастыря.

А между тем в Россию вторгся Сигизмунд III. В его манифесте поводом войны выставлялась давняя измена – некогда польский король Болеслав посадил на киевский престол князя Изяслава Ярославовича. Правда, Болеслава с Изяславом русские быстро выгнали, но такую «мелочь» опустили. Сажал на престол – и все. Значит, русские князья стали вассалами польских королей. Нынче род вассалов пресекся, и Сигизмунд имеет право распорядиться «выморочным имуществом». Словом, подводилась юридическая база для полного завоевания России. Но ожидаемых легких успехов врагам не обломилось. Отчаянно оборонялся Смоленск, взять его не удавалось. А сил у короля набралось не густо. Шляхта, как обычно, проявила отвратительную дисциплину, на службу не являлась. Хотя множество поляков оставалось в Тушине с Лжедмитрием.

Сигизмунд отправил туда своих послов. С «цариком» они даже увидеться не пожелали. Принялись уговаривать панов ехать на службу к королю. Но те распалились от собственной алчности. Высчитали, что Самозванец должен им аж 7 млн руб. Соглашались идти к Сигизмунду, если он оплатит такую сумму. Послов подобная цифра вогнала в шок. Они умоляли сбавить требования до разумных пределов. «Рыцарство» перессорилось, дошло до драк и перестрелок. Лжедмитрия хаяли и угрожали ему. Он перепугался, что им пожертвуют, переоделся в крестьянское платье и сбежал в Калугу. За ним двинулась часть казаков – они давно были недовольны панами, державшими их на положении воинов «второго сорта». Ружинский и Заруцкий объявили это изменой, напали на уходивших и перебили около 2 тыс. В ответ и казаки начали истреблять поляков.

Но послы короля вступили в отдельные переговоры с «тушинскими боярами». Филарет Романов, Дмитрий Трубецкой, Михаил Салтыков, Рубец-Мосальский, дьяк Грамотин никакого уважения к «царику» не испытывали, но и к Шуйскому любовью не горели. Рассудили, что возможен компромиссный вариант, который мог бы и Смуту замирить, и Польшу удовлетворить: пригласить на царствование королевича Владислава. Причем речь отнюдь не шла о подчинении России чужеземцам. Выработали 18 пунктов. Королевич должен принять православие, править по русским законам, а если понадобится – изменить их, но делать это только по согласованию с Боярской думой и по решениям Земского собора. Россия должна была сохранить все свои земли, незыблемость православной церкви, подтверждался запрет строить в нашей стране костелы, пускать в нее евреев, вводить унию – «чтобы учители римской и люторской веры не учинили разорвания в церкви».

Салтыков и Андронов повезли этот проект к королю под Смоленск. А Сигизмунд там совсем завяз. Воевода Шеин со своим гарнизоном и горожанами отражал все приступы. Поэтому тушинских «бояр» встретили радушно. Польские сенаторы поспорили лишь по нескольким пунктам – вроде разрешения построить в Москве хотя бы один костел. Насчет крещения королевича в православие отвечали уклончиво. Но объявили, что в целом условия приемлемые, могут стать «предварительным» договором. Для агитации среди русских годилось, а потом видно будет.

В Тушине тем временем настал полный разброд. С севера победоносно приближался Скопин. 6 марта 1610 г. Ружинский объявил – кому куда угодно, пусть туда и идет, и зажег лагерь. 12 марта Скопин-Шуйский вступил в Москву, его встречали как героя и избавителя. Противники хлынули в разные стороны. Кто к Лжедмитрию, кто к Шуйскому, кто к королю. Марина Мнишек прибилась к Сапеге, пыталась вместе с ним играть какую-то самостоятельную роль. Но ничего не получилось, и они отправились в Калугу к «мужу». Заруцкий повел 3 тыс. казаков служить Сигизмунду. А основная часть поляков остановилась под Волоколамском. Попытались торговаться с королем, на общем круге окончательно переругались и передрались. При этом Ружинский получил тяжелую травму и умер.

Вместе с поляками находились Филарет и еще несколько русских аристократов. Они уже вообще не знали, куда деваться, ехали с отступающими в совершенно неопределенном положении. А Скопин-Шуйский направил отряды в преследование. Рать Одадурова и Валуева нагрянула к Волоколамску. Заставила неприятелей бежать, и на плотине через Ламу они угодили в засаду. Многих уничтожили, захватили все обозы и пушки. В Иосифо-Волоцком монастыре обнаружили Романова с несколькими боярами, отправили в Москву. В народе ростовского митрополита очень любили, а среди знати он был одним из первых по роду. Поэтому царь Василий предпочел избежать лишних проблем, признал Филарета освобожденным пленником, восстановил во всех правах и на прежней кафедре.

В Москве полным ходом шли военные приготовления. Скопин-Шуйский собирался идти на Смоленск, вышвырнуть Сигизмунда. Теперь в его распоряжении была 40-тысячная армия, отлично обученная, закаленная в боях. Но пока ратники стекались и снаряжались, непрерывной чередой разгулялись праздники, пиры. Молодого полководца всюду приглашали, чествовали. На крестинах у Воротынского ему внезапно стало плохо, и 23 апреля он скончался. Сразу же пошли упорные слухи об отравлении. В числе виновных называли царя, увидевшего в племяннике претендента на корону. Но особенно упорно подозревали Дмитрия Шуйского – его старший брат Василий был бездетным, и Дмитрий откровенно косился на престол. Популярный Скопин получался главным соперником.

Как бы то ни было, смерть военачальника снова вывела Дмитрия Шуйского на главные роли. Командовать армией поручили именно ему. Навстречу, от Смоленска, двигался польский корпус Жолкевского. Хотя сил ему выделили мало, всего 6 тыс. Присоединилось еще столько же бывших тушинцев. Но Жолкевский был умелым полководцем, а царский брат, по своему обыкновению, действовал из рук вон плохо. Неосмотрительно разделил армию на несколько частей, а сам задержался – снова позвали шведов с отрядами наемников, их долго ждали.

Однако противник ждать не стал, решительным ударом смял далеко оторвавшиеся авангарды. Дмитрий раскачался, пошел на выручку. Для очередного ночлега полки встали у деревни Клушино. Но вели себя крайне беспечно, дозоры не выслали, свое расположение не укрепили. Жолкевский дерзко прошел лесными тропами через болота и внезапно обрушился на рассвете. Русские растерялись, но все-таки укрылись за телегами, отстреливались. При этом наемники, стоявшие отдельно, оказались отрезанными от них. Жолкевский быстро сориентировался и просто перекупил иноземцев. Они изменили очень охотно, бросились грабить русский обоз. Дмитрий Шуйский запаниковал, приказал отходить и сам побежал первым. После этого и подчиненные покатились удирать. Главнокомандующий потерял в лесу коня, утопил в болоте сапоги. Появился в Можайске босиком на крестьянской кляче, на все расспросы отвечал, что все пропало.

Гибель Скопина и позорный разгром вызвали по стране волну возмущения против Шуйских. Многие города вновь стали переходить на сторону Лжедмитрия. Все прежние беды связывали с поляками – сейчас их возле «царика» заметно поубавилось. Его воинство вновь стало расти, воодушевилось и настолько осмелело, что вторично появилось под стенами Москвы. Впрочем, у Вора насчитывалось лишь 10 тыс. человек, и значительную часть из них составлял разный сброд. Штурмовать столицу с такими силами было слишком несподручно.

Но и Москва бурлила. Недовольных организовывал против Шуйского брат рязанского лидера Захар Ляпунов. В город пробрались и посланцы из-под Смоленска во главе с Иваном Салтыковым, подбивали народ за Владислава. А из стана Лжедмитрия к москвичам приехал «боярин» Дмитрий Трубецкой с несколькими предводителями. Предложили поладить миром. Дескать, вы «ссадите» Шуйского, а мы – Вора и кончим междоусобицу, вместе выберем нового царя. Для заговорщиков это стало прекрасным предлогом. Ляпунов и Салтыков вели агитацию в совершенно разных направлениях, но сейчас объединили усилия. Взбудоражили народ, привели толпы в военный лагерь за Серпуховскими воротами и провозгласили, что открывается Земский собор. Позвали бояр, патриарха, требуя низложить царя.

Голицыны, Мстиславский, Воротынский, Шереметев, Филарет Романов тоже прибыли на сборище, после обсуждений согласились с низложением. Святитель Гермоген возражал, говорил о нарушении присяги, однако настоять на своем не смог. К царю отправили делегацию и взяли под стражу. Об этом известили осаждающих. Мол, мы свою часть соглашения выполнили, теперь очередь за вами. Но они… только посмеялись. Свергли своего царя? Вот и молодцы. А сейчас отворяйте ворота перед истинным государем Дмитрием. Москва поняла, что ее обвели вокруг пальца, заволновалась. Многие заговорили, что надо бы вернуть Василия на трон. Но заговорщики этого не позволили сделать. Ляпунов и Салтыков привели к Шуйскому иеромонаха Чудова монастыря и силой постригли в монахи. Впрочем, патриарх пострижения не признал – он указал, что монахом стал князь Татев, который во время обряда произносил ответы за Шуйского.

Шуйского низложили, и был созван Земский собор для выборов царя. Выдвинулись три кандидатуры: Василий Голицын, 14-летний Михаил Романов (на его сторону стал склоняться патриарх Гермоген) и королевич Владислав. А на период междуцарствия составилось временное правительство, «Семибоярщина». В нее вошли Федор Мстиславский, Иван Воротынский, Василий Голицын, Иван Романов, Федор Шереметев, Андрей Трубецкой и Борис Лыков.

Однако Земский собор съехаться не успел. У стен Москвы по-прежнему стоял Лжедмитрий, а с запада подходил гетман Жолкевский. Он был не только отличным полководцем, но и хитрым дипломатом, распространял предварительное соглашение об избрании Владислава, и к нему переходили многие русские отряды – условия вроде бы выглядели приемлемыми. А перед москвичами поляки изобразили, будто готовы договориться с Лжедмитрием. Столица очутилась меж двух огней. Получалось, надо мириться или с Вором, или с гетманом. Вор уже обманул, и правительство повело переговоры с Жолкевским.

Бояре уточняли вопрос об обязательном переходе Владислава в православие, требовали запретить приезжать в Россию иезуитам, не назначать поляков на военные и административные посты. Словом, чтобы Владислав был русским царем, а не польским на русском престоле. Они не знали, что Жолкевскому тоже припекало. У него не было денег на уплату жалованья, солдаты и шляхта могли взбунтоваться. Он шел на уступки, чтобы привести Москву к присяге Владиславу, и тогда можно будет перевалить содержание армии на русских. Только формулировки договора делал округлыми, чтобы потом отказаться от них. Но ему чуть не испортил все дело король.

К Смоленску привезли осадные орудия, Сигизмунд считал, что он вот-вот падет. Прислал новые инструкции: приводить русских к присяге не королевичу, а ему самому, подчинить Россию по праву завоевания. Гетман понимал, что Москва на такое не согласится, и инструкции скрыл. Поскорее довел начатое до конца, и 17 августа 1610 г. подписали договор. Делегаты на Земский собор так и не съехались, но «Семибоярщина» объявила, что ждать нельзя. Набрала уполномоченных от разных сословий – духовенства, торговых людей, стрельцов, казаков, приказных людей, посадских. Дворяне, находившиеся в Москве, составили делегации от своих городов. На Девичьем Поле открыли Собор и принесли присягу Владиславу. Разослали гонцов приводить к присяге «всю землю». А к королю и королевичу сформировали Великое посольство, в него вошли дворяне 40 городов, 293 представителя других сословий.

Вообще слово «Семибоярщина» стала символом предательства, но это неверно. Часть ее оставалась патриотами. Но в полном составе правительство почти не действовало. Жолкевский отдавал себе отчет, что ложь скоро раскроется, и спешил обставить русских. В посольство он нарочно отправил самых видных деятелей, способных стать препятствием его замыслам: Василия Голицына, Захара Ляпунова, Филарета Романова. А сам он, согласно договору, должен был ударить по Лжедмитрию. Но сражаться с соплеменником Сапегой (и нажить врага в лице его дяди, канцлера Литвы) ему не хотелось. Он указал боярам, что поляков надо оторвать от Вора – уплатить им. Во главе «Семибоярщины» остался безвольный Мстиславский, он клюнул. Выделили денег и ценностей на 19 тыс. руб., и Сапега согласился уйти.

Впрочем, силы перетасовывались. Атаман Заруцкий увидел, что в новом раскладе с ним никто не считается, ни поляки, ни москвичи его «боярином» не признают, откололся от Жолкевского и снова перекинулся со своими казаками к Самозванцу. Но и от «царика» стали перебегать в Москву примкнувшие дворяне. Он отступил в Калугу. А гетман продолжал жульничать. Объявил боярам, что хочет продемонстрировать мирные намерения, распустить часть солдат. Но и им надо заплатить. Таким образом Жолкевский избавился от буйных наемников, которые перебежали к нему под Клушином. Правительство выделило деньги тем, кто изменил русским, и позволило им удалиться.

Хотя поляков гетман распускать не собирался. Перехватывал и демонстрировал воззвания «царика» и стращал бояр: если «рыцарство» уйдет, Вор вернется. Поэтому воинству надо тоже выплатить жалованье за русский счет и впустить в Москву польский гарнизон. Патриотическая часть руководства была против – Гермоген, Иван Воротынский, Андрей Голицын, Иван Романов. Но пересилили соглашатели и обманувшиеся. Интервенты вошли в Кремль. А Жолкевский только этого и добивался. Объясняться с «союзниками», когда всплывет вранье, он не стремился. Сразу засобирался уезжать, «поторопить Владислава на царство». Прихватил с собой низложенного Шуйского со всей его родней, а вместо себя оставил полковника Гонсевского. Тот продолжил исподволь готовить Москву к порабощению. Отправил из столицы воевать с Лжедмитрием русских дворян, разослал в дальние города 7 тыс. стрельцов.

Между тем Великое посольство, добравшись до Смоленска, оказалось в полной растерянности. Польские сенаторы не признали подписанного договора! Да и приехавший Жолкевский выкручивался так и эдак. Король требовал присяги себе, а не сыну. Об обращении королевича в православие поляки слышать не желали. А на послов насели, чтобы они от имени правительства приказали Шеину сдать Смоленск. Остальное, мол, потом утрясем. Но и русские делегаты сообразили, чем дело пахнет. Голицын с Филаретом твердо заявили, что не имеют права отойти от инструкций, полученных от Земского собора. Взбешенный король угрожал, но они упорно стояли на своем.

По всей стране присяга Владиславу лишь усугубила бедствия. Придрался шведский король Карл IX. Он находился в состоянии войны с Польшей – значит, и русские стали врагами. В России уже находились шведские контингенты под командованием Делагарди, к ним выслали подкрепления, они двинулись захватывать русские города. Но и польские отряды безобразничали повсюду. Сожгли Козельск, Калязин, подступали к Пскову и Новгороду. Сапега ушел от Лжедмитрия только для того, чтобы грабить южные уезды. Опустошил окрестности Новгорода-Северского, перебил тысячи жителей, детей продавал в рабство.

И даже покорность Сигизмунду не спасала. Тверь, Торжок, Старая Русса, Волоколамск впустили поляков, но гарнизоны обирали их и бесчинствовали. Смоленские и брянские дворяне изменили в надежде сохранить свои имения, поступили к королю на службу. Тем не менее их поместья разграбили, их семьи перерезали или угнали. Попытки добиться справедливости при дворе или хотя бы выкупить родных из неволи ни к чему не привели. Люди, поехавшие в Польшу искать жен и детей, «потеряли там головы».

В Москве первый месяц оккупации поляки вели себя подчеркнуто дружески. Но Сигизмунд начал бесцеремонно распоряжаться Россией как собственными владениями. Щедро жаловал послушных, Мстиславского и Салтыковых. Своего полковника Гонсевского произвел в бояре и назначил начальником Стрелецкого приказа, а в качестве доверенного лица прислал в Москву Федора Андронова – он стал главой Казенного приказа, а заодно и тайной службы. Рассылал шпионов и составлял для интервентов списки недовольных. В октябре поймали некоего попа Харитона, под пытками вынудили к нужным признаниям (от которых Харитон потом отрекся). Сфабриковали обвинение в заговоре и арестовали патриотическую часть правительства – патриарха, Воротынского и Андрея Голицына.

От московского гарнизона поехали отряды по городам собирать жалованье. Поляк Маскевич писал: «Наши ни в чем не знали меры; они не довольствовались тем, что с ними обходились ласково, но что кому понравилось, то и брали, хотя бы у помещика жену или дочь». Тут уж встревожились бояре – это был лучший способ взбунтовать народ. Выезды прекратили, стали платить из московской казны. Но поляки уже чувствовали себя в столице полными хозяевами, наглели. Мстиславский во всем шел у них на поводу. Да он больше и не котировался, делами заправляли Гонсевский, Михаил Салтыков и Андронов. «Боярин» Гонсевский казнил людей без суда, конфисковывал поместья и имущество, раздавая своим сторонникам. Прочие бояре очутились в положении заложников. Боялись и поляков, и восстания черни.

Мстиславский, Салтыков и иже с ними провели и утвердили через Боярскую думу новый наказ для Великого посольства – требовали, чтобы оно присягало Сигизмунду, а Смоленску приказало сдаться. Однако Филарет, Голицын и большинство делегатов, которые оказались в королевском лагере на положении пленников, отвергли такие поползновения. Указали, что послов направили не от Думы, а от Земского собора. Они примут лишь инструкции с подписями патриарха и земских сословий. Поляки настаивали, силились их застращать. А Салтыков с Гонсевским насели на Гермогена, заставляли подписать грамоту к послам и смолянам. Но и патриарх держался твердо, отказался.

Между тем по России растекались вести о польском коварстве. Из посольского стана хитростью сумел уехать келарь Троице-Сергиева монастыря Авраамий Палицын, разнося правду. А Захар Ляпунов притворно подружился и бражничал с поляками – а тайно пересылал брату Прокопию известия о намерениях интервентов и обращении с дипломатами. Рязанский лидер Прокопий гневно отписал московским боярам: пришлют ли обещанного «православного» Владислава на царство или весь договор ложь? Пригрозил «биться насмерть с поляками и литовцами» и начал рассылать собственные воззвания.

5 декабря Мстиславский, Салтыков, Андронов явились к Гермогену, чтобы он запретил Ляпунову восстание. Патриарх объявил – если прежний договор исполнен не будет, он восстание благословит. Салтыков бросился на него с ножом, однако Гермоген угрозе не поддался и проклял его. В храмы на службы его еще выпускали, и он произнес гневную проповедь. Тогда поляки ужесточили его арест, окружили стражей. Но смельчаки все равно пробирались к нему, и патриарх передавал с ними свои послания. Он освобождал Россию от присяги Владиславу и призывал: «Мужайтеся и вооружайтеся и совет между собой чините, как бы нам от всех врагов избыти. Время подвига пришло!»

Но в это же время исчезло препятствие, разъединявшее патриотические силы. Лжедмитрий казнил изменившего ему касимовского царя Ураз-Мухаммеда. А татары за это прикончили «царя Дмитрия» (в его вещах обнаружили Талмуд и письма по-еврейски). Попыталась было солировать Марина, она была беременной и вскоре родила сына. От кого – неизвестно, по словам ее дворецкого, она «распутно проводила ночи с солдатами в их палатках, забыв стыд и добродетель», а русский летописец выразился проще: «Маринка воровала со многими». Младенца она торжественно вручила казакам и калужанам, дескать, вот вам «царевич Иван Дмитриевич». Но ребенка и мать никто всерьез не воспринял.

А Ляпунов снесся с Заруцким, с «тушинским боярином» Трубецким – договорились действовать вместе. К ним присоединился воевода Зарайска Пожарский. Начали созывать Первое Земское ополчение. Гонсевский встревожился. Под страхом смерти потребовал от москвичей сдать оружие. Ввел комендантский час, ночью по улицам ездили патрули, на месте убивая нарушителей. На окраинах выставили заставы – у кого находили оружие, топили в проруби. Перехватили одно из воззваний патриарха, которое вез дворянин Чертов. Его казнили, а Гермогена заточили в келью Чудова монастыря, лишив бумаги и чернил. Но и сейчас гонцы ухитрялись проникать к нему, увозили его призывы на словах. Начали рассылать воззвания и архимандрит Троице-Сергиева монастыря Дионисий, келарь Палицын.

В марте 1611 г. земские отряды выступили на Москву. По тем временам наша столица считалась огромным городом. Иностранцы отмечали, что она «намного больше Лондона с предместьями», «больше Рима и Флоренции». В центре – мощная крепость Кремль, к нему примыкал Китай-город, тоже опоясанный стеной. С запада, севера и востока Кремль и Китай-город окружал Белый город, также укрепленный. Еще одним внешним кольцом раскинулся Земляной город, а с юга, в излучине Москвы-реки – Замоскворечье, их окружала деревоземляная стена.

Гонсевский всерьез опасался восстания населения. Но наступало Вербное воскресенье. По традиции в этот праздник устраивалось торжественное шествие, патриарх выезжал на «осляти» – специально подобранной смирной лошади, которую вел под уздцы сам царь, и посмотреть съезжались люди со всех окрестностей. Поляки были в затруднении, боясь и праздничных толп народа, но боясь и запретить праздник, чтобы не спровоцировать мятеж. Все-таки разрешили. Вместо «царя Владислава» вел «ослятю» боярин Гундуров. Это был последний выезд Гермогена на люди, как бы предваривший мученичество самого патриарха. А для Москвы Страстная неделя стала таковой в прямом смысле.

Люди знали, что приближаются освободители, происходили стычки с поляками. Во вторник, 19 марта, оккупанты стали хватать извозчиков, чтобы перевозить пушки. Те начали отбиваться, позвали на помощь. Тогда Гонсевский бросил на безоружный люд войска. Поляк Стадницкий вспоминал, что «они рассекали, рубили, кололи всех без различия пола и возраста» и сами были в крови с ног до головы, «как мясники». Толпы в панике бежали в Белый город. Но многие москвичи стали вооружаться чем попало.

А предводители ополчения действительно готовили восстание, для этого в Москву пробрался Дмитрий Пожарский. Он возглавил сопротивление на Лубянке, построили острожек, с Пушечного двора притащили орудия. Возникли центры обороны на Кулишках, в Замоскворечье. Поляки нарвались на крепкий отпор, покатились назад. Но Гонсевский велел поджигать Замоскворечье и Белый город. Жарко заполыхали дома, а каратели продвигались следом за огнем, спасающиеся толпы москвичей расстреливали из пушек и мушкетов. Заодно расправлялись с политическими противниками. Зверски убили содержавшегося под арестом Андрея Голицына.

На следующий день поджигатели и убийцы продолжили свою работу. Сломили оборону на Лубянке, Пожарский был тяжело ранен, и верные слуги увезли его. От Москвы остались лишь Кремль и Китай-город. Остальная часть выгорела. Множество людей погибло или разбежалось. Замерзали в снегах, умирали по лесам и полям от голода. Число погибших оценивали в 150 тыс. Между тем подходили земские полки. Но они были малочисленными. У Ляпунова собралось всего 6 тыс. бойцов. Лагеря разрослись за счет спасшихся москвичей, но в большинстве это были не воины. Земское ополчение сумело захватить часть стен Белого города. Однако в руки поляков попала сильнейшая русская артиллерия. Китай-город стал неприступной крепостью. Началась осада, бои на московских пожарищах.

Сигизмунд вполне мог раздавить ополчение, но его все еще связывал Смоленск. Он выстоял в осаде почти два года. В крепости был голод, людей косили болезни. Хоронили по 100–150 человек в день. Тем не менее город отбивал все приступы. Поляки предъявили Великому посольству очередной ультиматум: послать приказ Ляпунову снять осаду Москвы, а Шеину – сдать Смоленск. Филарет ответил: «Я все согласен претерпеть, а этого не сделаю, пока не утвердите всего, от нас поданного в договоре». Тогда «благородную» часть посольства взяли под стражу и отправили в Литву. А слуг и делегатов от низших сословий просто перебили. По польским понятиям, «хлопы» не стоили того, чтобы с ними возиться.

Но защитники Смоленска таяли. У Шеина осталось 300–400 воинов, они не могли прикрыть все стены. 3 июня враги ворвались в город, устроили дикую бойню. Шеин попал в плен, и Сигизмунд, вопреки легендам о «рыцарской чести», велел пытать его, узнать о мифических «сокровищах». Падение Смоленска пышно праздновалось всем католическим миром. В Риме устроили грандиозные торжества с фейерверками. Папа объявил отпущение грехов не только участникам кампании, но и всем, кто в назначенный день посетит иезуитскую церковь в Кампидолио. Там вел богослужение сам генерал иезуитов Аквила, провозгласил: «Даруй, Боже, яснейшему королю польскому для блага христианской церкви уничтожить коварных врагов московитян».

Однако героическая оборона Смоленска измучила поляков. Они понесли огромный урон, опустошили казну. Паны и шляхта стали разъезжаться, предпочитали как следует отпраздновать победу. Королю тоже хотелось пожать сладкие плоды своих успехов. Он поручил дальнейшее командование Ходкевичу, а сам направился домой. В Вильно он устроил триумфальное шествие, наподобие римских императоров. В процессии везли пленного царя Василия с братьями, Шеина, послов Голицына и Филарета, под восторженные вопли тащили трофейные пушки, повозки с награбленным барахлом. В Варшаве и Кракове тоже играла музыка, шли непрестанные балы. Во дворцах и на площадях шли театрализованные представления. Хотя на помостках «еретическую» Москву почему-то поражали… языческие юпитеры и марсы с полуголыми минервами и венерами.

Был созван сейм, и Сигизмунд провозгласил задачу окончательно «покорить грубый московский народ, который иначе может быть опасен Речи Посполитой, если усилится». Делегаты воодушевленно поддержали его. Подняли было вопрос, продолжать ли переговоры с русскими послами. Подканцлер Криский возбужденно возопил: «С кем вести переговоры? От кого эти послы? Какие тут переговоры, когда и столица, и государство Московское у нас в руках! Должны они принять такое правление, какое даст им победитель. Рабский дух только страхом может обуздываться».

Но в Москве-то поляки сидели в осаде. Земское ополчение создало свое правительство, «Совет всей земли». Возглавили его Ляпунов, Трубецкой и Заруцкий. Увы, единства между ними не было. Заруцкий уже успел упрятать в монастырь свою жену-казачку, сошелся с Мариной и вынашивал планы посадить на престол ее «воренка». А Ляпунов, лихой вояка и отчаянный борец за «правду», был никудышным политиком и дипломатом. Поляки обманули, русские бояре были в плену или предали. Поэтому Ляпунов додумался опять обратиться к шведам. Просить их о помощи и пригласить на трон их принца – на тех же условиях, что предлагались Владиславу. Для этого земский лидер отправил в Новгород посольство Бутурлина.

А новгородцам и псковичам приходилось туго. На них нападали отряды Ходкевича и Лисовского, вдобавок объявился Лжедмитрий III – проходимец Матюшка. Они и сами закинули удочки к шведам, нельзя ли договориться. Появился Бутурлин и подхлестнул переговоры. О, Карл IX и Делагарди в полной мере воспользовались. За гипотетическую помощь заломили крутую цену, отдать Ладогу, Орешек, Ивангород, Ям, Копорье и Гдов. Бутурлин соглашался на все – но это ошарашило новгородцев. Они вознегодовали, что уступают их города и земли, противились.

Но на самом-то деле Делагарди водил их за нос. Намеревался попросту захватить Новгород. Разбил рядом с городом стан для переговоров, задавал пиры. А к нему постепенно подходили полки, подвозили артиллерию. Наконец, Бутурлин почуял неладное, потребовал отвести войска. Делагарди насмешливо отказался. У него уже собралось достаточно сил, 9 июля шведы полезли на штурм. Их удалось отбить. Но единого командования в городе не было. Бутурлину больше не верили, а воевода Одоевский склонялся: не покориться ли в самом деле шведам? Горожане принялись отмечать победу, пьянствовать. Делагарди неделю стоял тихо, усыпляя бдительность. А в ночь на 17 июля предатель Иванко Шваль подвел шведов к Чудинцевым воротам, где от колес образовалась колея. Охрана спала. Шваль прополз по колее под ворота и открыл их.

Враги хлынули в город, убивая всех встречных. Множество новгородцев укрылось в неприступном кремле. Но вдруг выяснилось, что в цитадели нет ни пороха, ни продовольствия. Воевода и митрополит Исидор выслали делегатов, выражали готовность сдаться, если на царство пришлют шведского принца. Делагарди не рассчитывал запросто взять могучую твердыню и согласился. В итоге подписали договор, что шведский принц избран в цари «Новгородским государством». А если «Владимирское и Московское государство» захочет, пускай присоединяется к соглашению. По сути, Новгород откололся от России.

Псков не захотел покоряться чужеземцам, но в качестве альтернативы… призвал Лжедмитрия III. А шведы обманули примерно так же, как поляки. Вскоре Карл IX умер, на трон взошел один из принцев, Густав II Адольф, а отправлять в Новгород своего брата Карла Филиппа и дозволять перекрещивать его в православие он не спешил. Прислал манифест, что сам будет заниматься русскими делами, а губернатором назначил Делагарди. Словом, и он нацелился попросту захватить часть России. Но деятели «Новгородского государства» все равно подыгрывали интервентам. Рассылали письма к жителям Кольского полуострова, Двины, на Соловки, Белоозеро, уговаривали соединиться с ними.

А под Москвой в осадном лагере углублялся раздрай. Ляпуновым возмущались за грубую промашку со шведами. К тому же земское правительство оказалось не в состоянии наладить снабжение войск. Голодные казаки отправлялись добывать пропитание грабежом. Ляпунов пытался прекратить безобразия, приказал казнить за разбои, и воевода Плещеев утопил 28 мародеров. Казаки забурлили. А Гонсевский узнал о таких настроениях и устроил провокацию. Через своего агента забросил осаждающим грамоту, написанную от лица Ляпунова, – якобы предводитель хочет истребить всех казаков. Они разбушевались, вызвали Ляпунова на круг, оправданий не слушали и изрубили саблями. После этого дворяне стали разъезжаться из ополчения.

Но когда уже казалось, что все потеряно, в Нижнем Новгороде поднялось знамя Второго Земского ополчения. Стали распространяться призывы Пожарского и Минина. Вести об этом дошли и до польского гарнизона в Москве. Гонсевский озаботился новой опасностью. Он явился к заключенному Гермогену. Кричал на него – дескать, знаю, это твои происки. Потребовал, чтобы патриарх написал в Нижний увещевание распустить ополчение и сохранять верность Владиславу. Но Гермоген ответил: «Да будет над ними милость от Бога и от нашего смирения благословение, а на изменников да излиется от Бога гнев, а от нашего смирения да будут прокляты в сем веке и в будущем». 17 февраля 1612 г. патриарха не стало. Поляки уморили его голодом.

Хотя оккупантам тоже приходилось худо. Разоряя Москву, они награбили немало, но хватали золото, драгоценности, о продовольствии не подумали. Теперь голодали, ели кошек, ворон. Гонсевский удерживал их в повиновении лишь алчностью, то и дело повышал оклады. Например, указывал: «Гайдукам счесть по 300 рублей за месяц». В России такие оклады получали высшие бояре, и не за месяц, а за год. Мстиславскому предъявляли счета на непомерные суммы. Денег не было, и солдаты растаскивали кремлевские сокровища. Ободрали покровы на царских гробах, переплавляли в слитки ювелирные изделия. Статую Христа из литого золота разломали на части. Забрали несколько царских посохов, два трона, две шапки Мономаха (короны), украшенные редчайшими драгоценными камнями. Заявляли, что берут «в залог», до выплаты жалованья, но тут же все разломали, поделив драгоценности.

А у Первого ополчения оставалось слишком мало сил. Сплошной осады не было. В Москву прорвался Сапега, потом Ходкевич, привезли обозы с едой. Гарнизон сменили, его возглавил Струсь. Ходкевич отправился по России собирать продовольствие, а Гонсевский с подчиненными ушли домой, увозя сказочные богатства. Между тем Второе ополчение уже выступило. Изначально Пожарский планировал идти напрямую, через Суздаль. Но Заруцкий воспринял его враждебно. А казаки под Москвой узнали про псковского Лжедмитрия, забузили и на кругу провозгласили его «царем».

Возобновлять междоусобицу Пожарский не желал. Он двинулся вверх по Волге и надолго остановился в Ярославле. Умножал и формировал рати, намеревался созвать Земский собор, выбрать законного государя и сплотить вокруг него народ. Но объединить Россию было слишком сложно. Она разваливалась. Правда, псковский Лжедмитрий III удержался недолго. Он обчистил городскую казну, пьянствовал, его слуги хватали на улицах и тащили «на блуд» женщин. Псковичи не стали терпеть подобные выходки, свергли его и усадили в тюрьму.

Но в Астрахани объявился Лжедмитрий IV неизвестного происхождения. Новгород прислал вдруг ко Второму ополчению не делегатов, а… послов. От лица «Новгородского государства» предлагал на московский престол шведского принца. Взялось играть в самостоятельность и «Казанское государство» – сперва прислало рать, а потом отозвало ее. Однако под Москвой нарастало недовольство Заруцким. Он пытался опередить Пожарского, взять столицу до его подхода. Бросил подчиненных на штурм, но они захлебнулись кровью. И к тому же до ратников доходили известия о высокой дисциплине и прекрасной организации в Ярославле. Вторым человеком при Пожарском оставался купец Минин, ему присвоили необычное звание «выборный всею землею человек». Он взял на себя тыловое обеспечение, наладил сбор податей и пожертвований. Воинам регулярно платили жалованье, доставляли все необходимое, дворян и «детей боярских» наделяли поместьями.

Люди стали уходить из Первого ополчения во Второе. Тогда Заруцкий в озлоблении задумал убить Пожарского. Послал в Ярославль казаков Стеньку и Обрезка. В толпе у съезжей избы Стенька хотел пырнуть воеводу ножом, но его заслонил собой казак Роман, охранявший военачальника. Убийц поймали, на допросе они выдали «заказчика». Заруцкий лихорадочно заметался в поисках выхода. Поляки прослышали о его положении, не преминули отправить к нему некоего Бориславского, звали переметнуться к ним. Атаман гонца не арестовал, оставил при себе. Но православный поляк Хмелевский, служивший у русских, узнал и доложил Трубецкому. Заруцкий немедленно казнил Бориславского, замяв дело, но и Хмелевскому, спасая жизнь, пришлось бежать в Ярославль.

Трубецкой писал к Пожарскому, звал поскорее приходить – к Москве вновь выступил Ходкевич, собравший сильную армию и огромный обоз с припасами. Об объединении умолял и Троице-Сергиев монастырь. Оценив ситуацию, вожди Второго ополчения решили выступать. 24 июля их передовые отряды прибыли к столице. Но Заруцкий приказал казакам сниматься и уходить прочь. Послушались его лишь 2 тыс., в основном всякий сброд, удалились в Коломну, к Марине и «воренку». А донские казаки во главе с атаманом Межаковым остались с Трубецким.

Правда, поначалу два Земских ополчения смотрели друг на друга косо. Предводители не могли договориться между собой, встали отдельно, на разных берегах Москвы-реки. Но рати из Ярославля пришли вовремя, к столице приближалась армия Ходкевича. Сперва он атаковал боевые порядки Пожарского. Казаки Межакова увидели, что им приходится туго, и ринулись на выручку. Врага отбили, и на следующий день Ходкевич попытался прорваться через Замоскворечье, через расположение Трубецкого. Пожарский выслал на помощь свои отряды. В город успели проскочить несколько польских подразделений, но обозы отсекли от них и захватили. А затем оба ополчения ринулись в общую контратаку. Неприятеля растрепали, у Ходкевича осталась третья часть армии, и он отступил восвояси.

Битва сплотила войска Пожарского и Трубецкого, было установлено единое командование. А гарнизон Москвы был теперь обречен. Земское руководство несколько раз предлагало капитуляцию на почетных условиях, полякам разрешали свободно уйти. Но они отвечали грубо и оскорбительно. Ждали, что придет король и спасет их. Впрочем, стойкость защитников объяснялась отнюдь не доблестью, а жадностью. На их долю в кремлевских кладовых тоже достались невиданные богатства. Ведь их-то при капитуляции никто не позволил бы вывезти. От жадности грабили и частные дома. Ворвались даже к Мстиславскому, избили его и обобрали. Обчистили архиепископа Арсения Елассонского и, как он писал, «отняли у русских всякий провиант, вещи – серебро, золото, одежды златотканые и шелковые».

В Москве начался настоящий голод. Первыми стали вымирать роты прорвавшегося подкрепления – у них не было денег и припасов, а делиться «рыцарство» не привыкло. А чтобы продержаться, не лишиться похищенных драгоценностей, прибегли к людоедству. Командиры приказали вывести из тюрем и забить на съедение русских заключенных и пленных. Потом стали жрать своих умерших. Потом убивать друг друга, сожрали маркитанток, шлюх, похищали русских. Полковник Будила писал: «Пехота сама себя съела и ела других, ловя людей… Сильный зарезывал и съедал слабого». Мясо солили, заготавливая впрок. Человечиной торговали в открытую. Голову продавали по 3 золотых, ступни ног – по 2. Соглашатели из боярского правительства дрожали в ужасе, как бы до них не дошла очередь.

Сдавать город враги по-прежнему отказывались. Но 22 октября наши воины подняли, как знамя, Казанскую икону Божьей Матери и пошли на штурм, ворвались в Китай-город. Поляки оказались стиснутыми в Кремле. Им осталось только капитулировать. Теперь о свободном уходе уже речи не было, сдавались в плен. А русские, войдя в город, увидели жуткие картины загаженных церквей, разграбленных дворцов и гробниц. В жилых помещениях находили чаны с засоленной человечиной, недоеденные части трупов. Между двумя частями ополчения существовало соглашение о разделе трофеев и пленных. Те, кто достался войску Пожарского, уцелели. А казаки Трубецкого увидели, что сделали со столицей, и перебили большую часть своих пленных. Между прочим, даже перед сдачей защитники позаботились припрятать львиную долю награбленных сокровищ – тайники нашли, подвергнув пытке Андронова.

Стоит подчеркнуть, что в спасении России определяющую роль сыграл даже не воинский подвиг. Главным стал подвиг единения и покаяния. В данном отношении наши предки проявили себя куда более мудрыми, чем мы с вами. Нетрудно сопоставить – сейчас со времен Гражданской войны миновал почти век, но люди до сих пор готовы вцепиться друг другу в глотки, надрываться в спорах, кто был прав, а кто виноват – царь, белые, красные, зеленые. Для героев 1612 г. гражданская война была недалеким прошлым, она корежила страну уже восемь лет!

Восемь лет люди были разделены на враждующие лагеря. Среди них были свои «красные», свои «белые». С «красными», например, можно условно соотнести Первое Земское ополчение. Оно в значительной мере составилось из казаков и примкнувшей к ним голытьбы, успевших повоевать под знаменами Болотникова, Тушинского вора. А Второе ополчение можно обозначить «белыми». Не их деды и прадеды сражались друг с другом, а они сами! Сами резались, брали и жгли друг у друга города, у них погибли родные, друзья. Но что стало бы, если бы они принялись выяснять отношения? Россия исчезла бы с карты мира, превратившись в разодранные клочки чужеземных колоний. Однако они сумели объединиться – и победили. Два понятия перевесили все остальное: вера православная и Отечество. Все прочее по сравнению с этим ничего не стоило, оказывалось просто мелочью!

А если бы после освобождения Москвы русские люди начали разбираться, кто прав, а кто виноват в разыгравшейся трагедии? Закрутился бы новый виток Смуты, и Россия окончательно сверзлась бы в бездну… Нет, и этого не сделали наши предки. Разногласия не разбирали, не обсуждали, не старались как-то согласовать. Их просто отбросили! Сразу, одним махом. Признали – все были виноваты. А кто больше, кто меньше, не суть важно, это только Господу дано знать. Все признали себя виноватыми, все покаялись друг перед другом и перед Богом. Ну а если друг другу простили, то и Бог, наверное, простит.

Простили, покаялись, и снова стали одним целым, одним народом. Сумели созвать Земский собор и в 1613 г. «всей землей» выбрали нового царя, Михаила Романова. Но одновременно приняли и другое решение. Если кто-то не подчинится решениям Собора, будет намереваться и дальше мутить воду, он тем самым отсечет себя от «всей земли», станет отщепенцем. И подавлять таких, нераскаявшихся, постановили тоже вместе. Именно эти решения ознаменовали собой выход из Смуты.

Положение оставалось крайне тяжелым. Страна была совершенно разорена, всюду колобродили разношерстные банды. Поляки удерживали западные и южные районы. Сигизмунд и королевич Владислав еще несколько раз повторяли попытки походов на Москву. В «Новгородском государстве» верховодили шведы. Вели себя не лучше поляков. Голландские послы, посетившие эти края, застали картины опустошения, пожарища, руины церквей и монастырей. Писали: «Жители были умерщвлены, и все окрестные города опустошены».

Отказывалось присягать Романову и торговалось, пытаясь сохранить самостоятельность, «Казанское государство». Не признала царя и Астрахань с Лжедмитрием IV. А Заруцкий с Мариной и «воренком» старался раздуть новый пожар Смуты. Он со своими отрядами разграбил Коломну, пробовал захватить Рязань. Но вместе, объединив усилия, с внешними врагами кое-как справлялись, зачищали разбойников. Выслали войска и на Заруцкого. У него осталась всего тысяча сторонников. Он сунулся на Дон, но казаки его не приняли, и он подался в Астрахань. Судьба Лжедмитрия IV неизвестна, то ли Заруцкий с ним покончил, то ли его не стало раньше. А город в период безвременья избаловался, от центральной власти отбился и поначалу встретил атамана доброжелательно.

Но Заруцкий замыслил продавать Россию еще и Персии. Отправил послов к шаху Аббасу – обещал за помощь отдать ему Астрахань. Это возмутило воеводу Хворостинина. Хотя предпринять он ничего не сумел. Атаман убил воеводу и других начальников, арестовал архиепископа. Позвал ногайцев, запугал и заставил подчиниться кочевавших поблизости татар. А горожан принуждали повиноваться суровым террором, казнили любого, выказавшего недовольство. «Царица» Марина запретила даже звонить к заутрене – опасалась, что это может послужить сигналом к бунту. Заруцкий собирал лошадей и строил струги, чтобы весной 1614 г. идти на Москву. Разослал гонцов к волжским, яицким, донским казакам, на Терек, к калмыкам. Отправил грамоты к разбойникам и смутьянам, бродившим по России.

Однако Аббас не соблазнился возможностью приобрести Астрахань – ссориться с русскими, важнейшими торговыми партнерами Персии, было себе дороже. Терек тоже не поддержал, отписал Заруцкому: «Не быть нам с вами в воровском совете, не отстать нам от московских чудотворцев».

Не поддержал и Дон. Казаки не для того полтора года стояли в осаде под Москвой и не для того выдвигали на Земском соборе Михаила Романова, чтобы снова удариться в авантюры. Сейчас они каялись: «Много разорения причинено нашим воровством, а теперь Бог дал нам государя милостивого, так нам бы уже более не воровать, а преклониться к государю».

На призывы Заруцкого собралось лишь 560 человек волжской рвани. А царь и Освященный собор в последний раз сделали попытку примирения. Обещали атаману и его воинству прощение, если повинятся и прекратят военные приготовления. Он не ответил, и на него собрали рать боярина Одоевского. Она была жиденькой. Отряд стрельцов и по 20–30 ополченцев от разных городов Поволжья. Но этого оказалось достаточно. Народ настрадался от смут. На помощь царским ратникам отчалили струги со стрельцами с Терека. А Астрахань была доведена до предела бесчинствами «гостей». Узнав, что избавители приближаются, она восстала. Взбунтовались и татары, перебили назначенных к ним командиров Заруцкого.

Атаман и Марина с 800 сторонниками заперлись в астраханском кремле. Но осознали, что крепость станет для них ловушкой, вырвались, погрузились в лодки. Заметались то вверх, то вниз по реке. Астраханцы и подоспевшие терцы перехватили их, побили и потопили. Заруцкий с уцелевшими ускользнул в протоки волжской дельты. Прибывший Одоевский развернул поиски. Выяснилось, что беглецы ушли на Яик (Урал). Туда направили экспедицию. «Воров» обнаружили на Медвежьем острове. С властью Заруцкого уже никто не считался, в стане заправляли местные атаманы. С ними вступили в переговоры, и яицкие казаки тоже не захотели драться за смутьянов, выдали их.

Пленников отослали в Москву. Заруцкого посадили на кол. Одновременно были повешены доставленный из Пскова Лжедмитрий III, изменник Федор Андронов и четырехлетний «воренок». Жестоко? Может быть. Но после пережитого кошмара оставлять в живых претендента на престол, пусть и малолетнего, было слишком накладно. Марина вскоре умерла в тюрьме. Поляки утверждали, будто русские ее умертвили. Хотя это вряд ли. Царские послы приводили в ответ весьма убедительный аргумент: «Нам и надобно было, чтоб она была жива для обличения неправд ваших». Она слишком много знала об истинной подоплеке Лжедмитриев. Если ей посодействовали отправиться в мир иной, то уж, конечно, не русские.

Главной опорой православия на Украине являлись казаки, а также часть панов и шляхты. Впрочем, вероисповедание входило в число дворянских «свобод». Если благородный пан хочет быть православным, почему бы и нет? Эти аристократы становились и покровителями казаков – Вишневецкие, Острожские, Ляндскородские, Ружинские, Заславские. Давали им пристанище в своих городах и имениях, организовывали, вооружали. Нередко казаки выбирали таких панов гетманами, ходили в походы под их началом. Подобное положение оказывалось выгодным для всех. Украина получала защиту от постоянных татарских набегов. Но и магнаты в накладе не оставались. Казачьими саблями они отвоевывали обширные владения на пустующих приграничных землях, зазывали льготами беглых крестьян.

Мы уже говорили, что при Иване Грозном днепровские казаки предпочли перейти на службу к русскому царю. Стефан Баторий оценил опасность и задумал расколоть их. В 1576 г. он издал универсал о принятии казаков на королевскую службу. Вводился реестр на 6 тыс. человек. Им даровали официальные «клейноды» (регалии) – знамя, бунчук, печать. Реестровым платили деньги, выделяли землю и разъясняли, что они вошли в воинское сословие, со временем их уравняют в правах со шляхтой. Но те, кто не попал в реестр, не признавались казаками, обращались в крестьян. Не тут-то было. Вольные казаки повиноваться не спешили, и в противовес реестровым образовали Низовое войско – впоследствии оно стало Запорожским. Оно по-прежнему служило царю.

Что ж, Баторий не оставил без внимания и низовых казаков. К ним засылали агитаторов, соблазняли высоким жалованьем, манили надеждами, что тоже сделают реестровыми. В 1580 г. на очередную раду (круг, совет) нахлынули агенты короля. Сыпали деньги, подкупая атаманов, бочками выставляли вино, и, добились своего, гетманом был избран сторонник Батория Зборовский. Он увлек часть казаков на войну с русскими, захватил и сжег Стародуб. Правда, вскоре запорожцы раскусили, что их гетман сносится с королем, выполняет его указания. Такого предводителя скинули. Даже в 1593 г., при Федоре Иоанновиче, когда на Сечь приехали австрийские послы приглашать казаков воевать с турками, им было объявлено – войско служит русскому государю, а не польскому. Для войны потребовало приказ из Москвы.

При внедрении унии и развернувшихся гонениях на православие казаки стали ударной силой всех восстаний. Сигизмунд III принялся круто прижимать их. Сейм издал ряд постановлений. Запрещалось бегать с Украины «на низ» – за это предписывалось казнить, как и тех людей, которые будут возвращаться обратно из казачьих станов. Для надзора в украинские города назначали особых чиновников. Гетманом и старшинами было велено избирать только польских шляхтичей, их должен был утверждать король. Потом и реестр урезали с 6 тыс. до 1 тыс.

А за православных панов взялись иезуиты. Самих магнатов не задевали, нацелились на их детей. В Речи Посполитой расширялась сеть иезуитских школ – они считались лучшими в Европе. Давали великолепное образование, причем бесплатно. Туда принимали людей независимо от вероисповедания, а католицизм отнюдь не навязывали. В эти школы поступали сыновья тех же Вишневецких, Острожских, Заславских. Но рядом оказывались друзья, наставники, ненавязчиво подталкивали их к выводам, что православная вера «мужичья», вообще не к лицу благородному человеку.

Да и казаков расколоть все-таки сумели, стравили с русскими – и друг с другом. Способствовала этому провокация Смуты. Сперва запорожцы выступили поддержать Лжедмитрия. Вроде бы законный царь, еще не забыли, как благоволил к ним Иван Грозный. Возвращались с наградами и богатой добычей. Тут уж разгорелись глаза у других казаков и просто крестьян, городской голытьбы, бродяг. Тоже захотелось пограбить всласть. Много подобных добровольцев ринулись под знамена Сапеги, Лисовского. Участвовали в их опустошительных рейдах по России, осаждали Троице-Сергиев монастырь.

Банды Ширяя и Наливайко вызвали своими зверствами возмущение даже у Лжедмитрия II, разоряли районы, которые ему покорились. Поссорившись с «цариком», они ушли под Смоленск, передались на службу Сигизмунду III. А атаман Олевченко привел королю аж 30 тыс. «запорожцев». Такого количества казаков в Сечи никогда не было, численность настоящих запорожцев не превышала 8–9 тыс. Очевидно, Олевченко набрал по Украине кого угодно. В реестр это воинство не входило, вот и обозначало себя «запорожцами». Но другие вспоминали о вере, о родстве с русскими. В результате разделялись. Так, отряд запорожцев Тараса Трясило вместе с донскими казаками присоединился к Первому Земскому ополчению, участвовал в осаде Москвы, потом ушел к Пожарскому. А в армии Ходкевича, пытавшегося прорвать осаду, было 4 тыс. запорожцев Ширяя и Наливайко.

Однако и Сечь в это время не опустела. Часть казаков на Русь не пошли, стекались новые удальцы. Они продолжали традиционную борьбу с «басурманами». В данный период в Запорожье выдвинулся Петр Конашевич-Сагайдачный. Он родился в Галиции в семье шляхтича, окончил школу Острожского православного братства. Потом из-за каких-то домашних неурядиц подался на Сечь. Сагайдачный оставался твердым в православии, но считал, что веру и права казаков можно отстоять в рамках польского государства. Заслужить доблестью и кровью – неужели король и правительство не оценят, не пойдут навстречу? В составе польской армии он воевал с турками, шведами. Выдвинулся как талантливый командир. Запорожцы избрали его гетманом, и он год за годом возглавлял морские походы. Под его началом казаки брали Варну, Очаков, Перекоп, Измаил, Аккерман, Синоп, Кафу, эскадра его «чаек» появлялась возле самого Стамбула.

Но Польша продолжала войну с русскими, ополчение Пожарского и Минина отбило Москву, отразило несколько вторжений. В таких условиях задирать турок казачьими набегами было для короля совершенно ни к чему. А в России войск не хватало. Шляхта, потеряв многих товарищей, призывы Сигизмунда игнорировала. Возникла идея перенацелить запорожцев на нужное направление. Коронный гетман Жолкевский вступил в переговоры с Сагайдачным. Обещал за помощь серьезные уступки. Сошлись на том, что поляки признают права и неприкосновенность православной церкви, увеличат реестр, предоставят Запорожскому войску автономию.

В 1617 г. королевич Владислав возглавил поход на Москву. Но у него собралось лишь 15 тыс. «рыцарства», и русские зажали его под Можайском, обложили с нескольких сторон. Спас его Сагайдачный. Со своим авторитетом и польскими обещаниями он поднял 20 тыс. казаков и ринулся к Москве с юга. По пути разорял и сжигал города – Ливны, Путивль, Рыльск, Курск, Валуйки, Елец, Лебедянь, Данков, Скопин, Ряжск, Каширу, Касимов. Царское правительство принялось передергивать полки на новое направление, но это привело к тому, что к Москве прорвались и Владислав, и Сагайдачный. Пошли на штурм с двух сторон, ворвались в посады. Однако в уличных боях ратники Пожарского порубили и выкинули их. Королевич отступил, и после этого наконец-то завязались переговоры, было заключено Деулинское перемирие.

Но едва война завершилась, обо всех обещаниях, которые надавали казакам, было забыто. Никто не собирался признавать какие-то их права. Реестр увеличили только до 3 тыс. Гонения на веру возобновились с новой силой. Полоцкий униатский епископ Иоасаф Кунцевич позакрывал православные храмы в Восточной Белоруссии. А у короля не было денег, за долги он расплачивался с магнатами бенефициями – православными епископиями, монастырями, даже отдавал их в приданое за дочерьми. Паны-католики становились владельцами этих бенефиций, закрывали храмы, передавали униатам. Казаки забурлили, но Сагайдачный удержал их от восстания. Пытался все-таки договориться с польскими властями, они упирались. Тогда гетман отправил посольство в Россию, просил царя Михаила Федоровича принять Запорожское войско в свое подданство.

В Москве отнеслись к этому осторожно. Сагайдачному не доверяли, память о погроме южных городов была слишком свежей. Да и возобновлять войну с поляками для разоренной страны было невозможно. Послов заверили, что готовы дружить, но для решения вопроса о подданстве еще не пришло время. Не исключено, что Сагайдачный всего лишь пугал панов обращением к царю. Но он и сам предпринимал энергичные меры. Объявил, что Запорожское войско в полном составе вступает в Киевское православное братство, будет защищать его. А в Москву в это время приехал патриарх иерусалимский Феофан. Невзирая на тяжелое положение, царское правительство помогло единоверцам, выделило кое-какие средства. Казачьи послы по поручению гетмана обратились к Феофану с просьбой восстановить православные структуры в Речи Посполитой. Патриарх согласился. На обратном пути, в марте 1620 г., он остановился в Киеве, рукоположил в сан митрополита Иова Борецкого, пятерых епископов. Хотя при этом Феофан наложил на казаков запрет – никогда больше не ходить войной на Россию.

Дальнейшую уступчивость панов подхлестнула война с Турцией. В этом же, 1620 г. на Речь Посполитую двинулась османская армия, наголову разнесла поляков под Цецорой. А Сигизмунд усугубил положение – объявил, что православные священники шпионы, приказал хватать их. Запорожцы взорвались. Возмущались соглашательством Сагайдачного, поставили над собой другого гетмана, Бородавку. Он разъяснял, что враги-то – поляки, нечего за них вступаться. А в Польше царила паника, в 1621 г. турки двинули на нее 100-тысячное войско. Под Хотином королевич Владислав и гетман Ходкевич собирали армию, но наскребли всего 30 тыс. Тут-то снова вспомнили о Сагайдачном.

Он выставил условия: реестр – 12 тыс. Убрать польских начальников, контролировавших казаков. Они сами должны были избирать руководство, и гетману передавалась власть над всей Малороссией. Утверждалась свобода вероисповедания, поляки признавали недавно поставленных православных митрополита и епископов, не покушались на них. Королю пришлось согласиться. Правда, он постарался облечь свое согласие в самые неопределенные выражения. Но Сагайдачный счел, что этого достаточно. Под Белой Церковью он созвал казаков, кого смог. Провел раду, где его выбрали гетманом. Нагрянул к запорожцам, Бородавку низложил и казнил.

Кликнул по Малороссии всех казаков – запорожских, реестровых, просто добровольцев. Турки под Хотином уже готовились раздавить армию Владислава. Но Сагайдачный подоспел, привел 40 тыс. бойцов. Вместе с поляками они первыми обрушились на неприятелей. Те не ожидали удара, смешались и побежали. Преследование довершило разгром. Речь Посполитую спасли. Но казаки ожидаемых благ так и не получили. От договоренностей поляки снова увиливали. В реестровые полки набрали 12 тыс. казаков – но сражалось-то в три с лишним раза больше! Паны потребовали, чтобы остальные разоружились и вернулись в «хлопское» состояние. Те забушевали, и война с турками переросла в драки казаков с поляками.

Сагайдачный с трудом погасил конфликт, но под Хотином он был ранен, разболелся и вскоре умер. Ну а без него поляки сочли возможным забыть какие-либо обещания. По границе лежали плодородные земли, освоенные казаками и селившимися под их защитой крестьянами. Теперь король объявил их «ничейными» и раздавал панам. А Ватикан ни за что не позволил бы Сигизмунду свернуть атаки на православие. Папа Урбан VIII в 1622 г. в инструкции нунцию Ланцелотти открытым текстом требовал натравливать поляков против России и православной церкви.

Папский нунций Торрес составил записку «Об униатах и не униатах в Польше», предлагая программу дальнейшего распространения унии, в частности через подкуп низшего православного духовенства. Причем притеснять православных считали «хорошим тоном» не только католики, но и протестанты. Лютеранин Фирлей, во владения которого попала знаменитая Почаевская гора с монастырем, сперва запретил паломникам ходить туда, потом отобрал у обители земли, приказывал бить монахов. Наконец, налетел с вооруженным отрядом, разорил монастырь, захватил его богатства, увез утварь и чудотворную почаевскую икону Пресвятой Богородицы. Выставил ее на пирушке, а жена Фирлея плясала в церковных облачениях. Но ей вдруг стало худо, ею «овладел злой дух и страшно мучил». Фирлей счел за лучшее вернуть икону в монастырь.

Дошло до того, что перемышльский епископ Исайя Копинский обратился к царю, просил дозволения перебраться в Россию ему самому и монахам его епархии. Через некоторое время в Москву прибыло посольство от киевского митрополита, его возглавлял Луцкий епископ Исакий Борисевич. Тема переговоров обозначена в протоколах: «О принятии Малороссии и запорожских казаков в покровительство». Но Россия была еще не готова воевать с Польшей, да и не было уверенности в единодушной поддержке Малороссии. Михаил Федорович и его отец, патриарх Филарет, возглавлявший правительство, ответили: «Ныне царскому величеству того дела всчати нельзя», поскольку «та мысль и в самих вас еще не утвердилась, и о том укрепления меж вас еще нет».

Действительно, на Украине еще сохранялась вера, что справедливости можно добиться легитимными средствами. Ревностный поборник православия князь Острожский поднял на сейме вопрос о религиозных и гражданских правах малороссийского населения. Королевич Владислав был не лишен совести, а казаки дважды спасали его, он тоже заступился. Но подавляющее большинство депутатов провалило их предложения. В 1625 г. на сейм прибыла делегация казаков, требовала законодательно обеспечить права православных. Она получила грубый отказ – само обращение безродного «быдла» к сейму паны сочли вопиющей дерзостью. На Украине это вызвало бурю негодования, вспыхнуло восстание под предводительством Жмайла. Запорожцы отправили послов в Москву. Приносили повинную за все, что натворили в Смуту, просили помощи и перехода под власть России. Извинения у них приняли – царь «отпустил вины и велел впредь того не поминать». Но взять их в подданство Михаил Федорович пока был не в состоянии. Ограничился тем, что разрешил желающим переходить в свои владения.

Впрочем, пока послы ездили туда-сюда, на Украине все было кончено. Сразу же после сейма вместо «обеспечения прав» поляки двинули туда войска. Они покатились смертью и ужасом, устрашали народ расправами. Повстанцев, не успевших сорганизоваться, разбили, прижали в урочище Медвежья Лоза и вынудили подписать Кураковский договор. Все привилегии, данные Сагайдачному, отменялись. Реестр сокращался до 6 тыс., гетман и старшина должны были утверждаться королем, казакам запрещалось ходить в море, «проживать в панских имениях» – на землях, отданных магнатам. Или уходи, или превращайся в крепостного. Многие действительно уходили – на Дон, в Россию. Польские послы, прибывшие к Михаилу Федоровичу, предъявили претензии насчет беглецов: «Царь де их на службу принимает, а надобно было бы, чтобы и колы те уже подгнили, на которых они бы посажены были».

Ситуация усугублялась переменами среди малороссийских панов. Их предки с помощью казаков приобрели огромные владения, они стали самыми богатыми магнатами в Речи Посполитой. Но православные лихие рубаки умирали, а с их сыновьями хорошо поработали иезуиты, они ополячились, окатоличились. Превратились в более ярых врагов родной веры и родного народа, чем настоящие поляки. Раньше казаки были нужны панам для защиты от татар. Сейчас требовались послушные рабы, а в казаках видели источник бунтов и вольнолюбивых настроений. Предпочитали, чтобы от татар откупался король ежегодной данью. Он-то платил из казны, а в случае войны разорялись панские имения.

Казаков наметили взять под жесткий контроль, затеяли «перебор» реестровых. Исключали всех, кого подозревали в нелояльности, обращали в «мужиков». А в 1630 г. казаки избрали гетманом Тараса Федоровича (Трясило) – того самого, который воевал под знаменами Пожарского. Полякам это не понравилось, и король назначил другого гетмана, Грицька Черного. Оскорбленный Тарас поднял восстание.

К нему со всех сторон потекли недовольные. В битве под Переяславлем на его сторону перешли реестровые, и панов разгромили. Тарас тоже отправил делегацию в Россию, просил взять Украину в подданство. Но вокруг него нашлись предатели, поляки обманом схватили его и сожгли заживо. Навалились на мятежников, оставшихся без предводителя, и разбили.

А в 1632 г. умер Сигизмунд III, в Речи Посполитой настало «бескоролевье». Казаки попытались напомнить о себе, прислали на сейм выборных. Указали, что они тоже часть государства, поэтому просят участвовать в выборах короля и принять закон в защиту православия. Сейм надсмеялся над ними. Ответил: «Казаки хотя и составляют часть польского государства, но такую, как волосы или ногти на теле человека. Когда волосы и ногти слишком отрастают, их стригут». Вместо законодательного обеспечения православия сейм принял «Статьи успокоения греческой религии», грозящие карами за непокорство. Снова забурлили мятежи. В Путивле появились посланцы казаков, передали воеводе письмо с просьбой принять Украину «под государеву руку».

Россия к этому времени окрепла, оправилась от последствий Смуты. К схватке она уже готовилась, формировала новые полки, заключила союз со шведами, турками. Момент выглядел самым подходящим – Малороссия восстанет, поддержит. Царь объявил полякам войну. Но от союзников помощи не было. Наоборот, паны заплатили крымскому хану, он ударил по русским тылам, погромил, отвлек войска на юг. А в Речи Посполитой на престол был избран Владислав. На Украине не забыли, как он заступался за казаков, связывали с ним надежды на улучшение. Казалось, что он оправдывает ожидания, выдал казакам диплом о свободе вероисповедания. Вместо ожидаемого восстания 15 тыс. казаков пошло сражаться на стороне «своего» короля. Русская армия потерпела тяжелое поражение под Смоленском. Но и польское наступление было отражено, война завершилась «вничью».

Однако украинским казакам после этого пришлось кусать локти. По польским законам диплом от имени короля был ничего не значащей бумажкой. Владислав должен был расплатиться с магнатами за свое избрание, влез в долги на войну. Он стал всего лишь марионеткой в руках панов, им вертели как хотели. Король раздавал им еще оставшиеся «свободные» земли. Малороссийские крестьяне и без того терпели жесточайший гнет, но хозяева закручивали гайки все туже. Даже иностранцы ужасались, что положение украинских «хлопов» хуже, чем каторжников на галерах. С них драли непомерные подати, штрафы, обременяли работами, за малейшие прегрешения избивали, кидали в подземелья, запросто могли казнить – каждый землевладелец был судьей в своих владениях.

Сами магнаты хозяйством не занимались, у них были другие дела – заседания сената и сеймов, охоты, пиры, балы. Села и местечки они сдавали в аренду евреям. Получался взаимовыгодный симбиоз. Пан получал наличные и пускал их на ветер, а арендаторы могли выкачивать прибыли из населения благодаря покровительству пана. Подбирали к рукам торговлю, промыслы. Современник писал: «Жиды все казацкие дороги заарендовали и на каждой миле понаставили по три кабака, все торговые места заарендовали и на всякий продукт наложили пошлину, все казацкие церкви заарендовали и брали поборы». Ведь православные храмы были построены на «панской земле», значит, тоже считались панской недвижимостью. При попустительстве магнатов арендаторы совсем обнаглели. Кочевряжились и торговались, открыть ли церковь для службы и за какую сумму. Тешили самолюбие, заставляя христиан унижаться перед собой.

По законам Речи Посполитой отстаивать религиозные права могли только паны. Но прежний защитник веры старый князь Острожский умер, его наследники были уже католиками. Среди православных магнатов стал лидировать Адам Кисель, но по весу и богатству ему было далеко до Острожского. Да и по принципиальности. Вместе с киевским митрополитом Петром Могилой он повел переговоры о «новой унии» – подчинить украинскую церковь Риму с сохранением ее автономии и православного богослужения. Но католиков не заинтересовали даже такие компромиссы. Зачем «новая уния», если есть старая? Униатский митрополит Рутский запросто послал в 1635 г. людей, захватил в минском храме Святого Духа чудотворную минскую икону Богоматери и поместил в униатском монастыре. Во Львове православным вообще запретили вступать в ремесленные цехи, торговать, строить дома в городской черте, участвовать в суде и местном самоуправлении.

А Запорожскую Сечь было решено прижать к ногтю и ликвидировать. Рядом с ней на Днепре поляки взялись строить крепость Кодак. Казаки расценили это правильно, как конец своих вольностей. В 1635 г. Иван Сулима, возвращаясь из набега на турок, внезапно напал на крепость. Перебил гарнизон, захватил артиллерию. Его избрали гетманом, и он бросил клич подниматься казакам и крестьянам, истреблять и изгонять «ляхов, униатов и жидов». Заполыхало повсюду, полякам нанесли несколько поражений. Но они одолели коварством. Заслали эмиссаров к реестровым. Внушали, что они-то настоящие казаки, зачем им связываться с грязными «холопами»? Верность королю, конечно же, оценят, уравняют их в правах со шляхтой. Реестровые изменили, схватили Сулиму и выдали врагу, его четвертовали. Толпы плохо вооруженных крестьян разогнали, усмирили колами и виселицами. А реестровых обманули, никаких прав не предоставили, всего лишь похвалили. Дескать, исполнили долг, ну и ладно.

Но Украину уже довели до предела. За выступлением Сулимы покатилась сплошная цепь восстаний. Запорожцы избрали гетманом Карпа Гудзана (Павлюка). В 1637 г. он совершил поход на татар, а на обратном пути налетел на город Черкассы, овладел им и обратился к народу – подниматься на защиту православия и вольностей. Реестровые возмущались поляками, нарушившими свои обещания, и тоже перекинулись на сторону Павлюка. Восстание охватило оба берега Днепра. Но правительство собрало большую армию под командованием Потоцкого и Конецпольского. В таких случаях шляхта выходила дружно – защитить свои имения. В двух сражениях повстанцев серьезно потрепали, а в третьем, под Боровицей, разбили наголову. Среди казаков начался разлад. Конецпольский воспользовался и снова завязал переговоры с реестровыми. Сулил им не только амнистию, но и льготы, милости. Они клюнули и опять предали. Принесли повинную, а Павлюка и его помощника Томиленко выдали полякам. Их сторонники стали разбегаться. Обоих предводителей отвезли в Варшаву и обезглавили.

Однако армия с Украины не ушла. Чтобы предотвратить мятежи на будущее, было решено устроить беспрецедентный террор. Потоцкий прочесывал районы, поддержавшие восстание, казнил всех, попавшихся под руку. Заявлял: «Теперь я сделаю из вас восковых». Конецпольский приказывал подчиненным: «Вы должны карать их жен и детей и дома их уничтожать, ибо лучше, чтобы на тех местах росла крапива, нежели размножались изменники его королевской милости и Речи Посполитой». За поляками оставались пепелища с грудами трупов. Реестровых для расправ тоже привлекли, предоставляли вешать и резать соплеменников, а в награду забирать пожитки своих жертв. Хотя для них такая награда стала единственной. Сейм постановил лишить казаков всех привилегий, дарованных прежними королями, а в будущем вообще упразднить казачье войско, переведя на положение крестьян.

Но бесчинства карателей вызвали обратный эффект. Как сообщает украинский летописец, «видя козаки, что ляхи умыслили их всех вырубить, паки поставили гетманом Остряницу». Он поднял народ на Левобережье. Коронные войска и отряды магнатов двинулись на него. Остряница отчаянно сопротивлялся, но враги теснили его, обложили в лагере возле устья р. Сулы. Казаки укрепились окопами и шанцами, упорно отражали атаки, пока у них не иссякли припасы. Начался голод, это вызвало внутренние раздоры. Большинство заговорило о том, что пора сдаваться. Остряница собрал 3 тыс. человек, готовых на все, прорвал с ними окружение и ушел в Россию.

Участь остальных была печальной. Они выбрали новым гетманом Путивца. Но выбрали только для того, чтобы выдать его панам и такой ценой купить прощение. Потоцкий притворно согласился замириться, Путивца приказал расстрелять. Но и прочих повстанцев не помиловал. Едва они покинули укрепления, их разоружили и перерезали всех до единого.

Украинские казаки, не попавшие в эту мясорубку, были уже полностью деморализованы. Избрали гетманом Гуню, и он вступил в переговоры с Потоцким. Соглашался на любые условия, принял назначенных к нему поляков на должности казачьих полковников. Вроде бы договорились… Но когда сам гетман с большой свитой прибыл в Варшаву для принесения присяги, их схватили. Гуню, киевского сотника Кизима и его сына посадили на колья. А казаков свиты четвертовали, вешали на крючьях под ребро.

Последний рецидив восстания возглавил Полторакожух. Он собрал отряд на р. Мерло – уже на самой границе с татарскими владениями. Но казаки узнали, что на них идут поляки, и разбежались. А сейм принял «ординацию» – закон о чрезвычайном режиме управления Малороссией. Число реестровых сохранялось в 6 тыс., но они теряли право выбирать гетмана и старшину, их назначали поляки. На Украине размещались коронные войска, местное управление передавалось польским чиновникам. Восстанавливалась крепость Кодак, а в Сечи расположился польский гарнизон.

На Русь эмигрировало 20 тыс. человек. Их селили на «слободской Украине» – под Харьковом, Сумами. Здешние земли принадлежали не Речи Посполитой, а царю. А Малороссию настолько затерроризировали и обескровили, что она не осмеливалась поднять голову целых 10 лет. Молчала, терпела. Но паны восприняли ее молчание по-своему. Отбросили последние сдерживающие рамки, окончательно перестали считаться с достоинством и религиозными чувствами людей. Грубо глумились над верой, выжимали крестьян непосильными поборами. Даже казаков и мелких шляхтичей грабили, отбирали собственность, казнили, найти управу в польских судах или при дворе было невозможно.

Но народная ненависть копилась под спудом 10 лет – а в 1648 г. выплеснулась восстанием Богдана Хмельницкого. Потоцкий повел на него армию, но уже и реестровые, натерпевшись обманов и притеснений, не захотели драться за поработителей. Убили панских прислужников, полковников Барабаша и Ильяша, и перешли к Хмельницкому. Восстание разгорелось широко и неудержимо. Впрочем, даже сейчас далеко не все жители Малороссии примкнули к освободительной борьбе. Православные дворяне привыкли считать себя в первую очередь польскими шляхтичами. Восприняли случившееся как бунт черни. Верхушка киевского духовенства приноровилась подстраиваться к властям. Перепугалась повстанцев. Возмущалась, что они навлекут на страну репрессии и вместе с виновными пострадают они сами.

Адам Кисель с прочими православными панами очутился в польском лагере. Через них правительство вело переговоры, снова силилось расколоть поднявшийся народ, соблазнить и замирить казаков очередными обманами. Самым активным и жестоким предводителем карателей стал Иеремия Вишневецкий – потомок русских удельных князей, из Рюриковичей, а ныне один из богатейших магнатов, ярых врагов русского народа и православия. Да и его отряды в значительной мере состояли из украинских дворян и слуг. Они залили кровью Полтавщину, Подолье, Брацлавщину, поголовно уничтожали жителей независимо от пола и возраста. Людей распинали, распиливали пополам, обливали кипятком и горячей смолой, сдирали заживо кожу. А Вишневецкий при этом подзадоривал палачей: «Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают».

И даже митрополит Сильвестр Косов, когда Хмельницкий победоносно вступил в Киев, уклонился от благословения. Бежавшие поляки, паны, иезуиты выглядели для него ближе, солиднее, культурнее, чем собственная паства. Благо, в Киеве оказался проездом иерусалимский патриарх Паисий, направлявшийся с визитом в Москву. Вот он-то порадовался успехам православных, благословил их.

1 октября 1653 г. Земский собор в Москве единогласно постановил «против польского короля войну весть» и «чтоб великий государь… изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку». Еще раз повторюсь, термин «Украина» в то время не употреблялся. А поскольку все повстанцы Хмельницкого причислили себя к казакам, то и обозначили их «Войском Запорожским с городами и землями». На Украину отправилось посольство боярина Бутурлина, и в Переяславле была созвана рада с участием делегатов от всех городов и полков. 3 января прислала свое решение Запорожская Сечь, проголосовавшая за воссоединение: «Даемо нашу вийсковую вам пораду».

8 (18) января 1654 г. рада открылась и приняла постановление, «чтоб есми во веки всем едино быть». Приносили присягу царю, при этом «было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали». Да и было чему радоваться. Государь Алексей Михайлович даровал Украине все, чего она только могла пожелать. Она получила самоуправление, сама выбирала гетмана и старшину, в ее внутренние дела правительство России не вмешивалось. Гетману предоставлялось право даже сноситься с другими государствами, кроме Польши и Турции. Утверждался реестр в 60 тыс. казаков, а если без жалованья, то можно было записывать сколько угодно. Подати собирали местные власти, львиная доля доходов оставалась на Украине на содержание администрации и казачьих войск. Города, землевладельцы, крестьяне сохраняли свою собственность, права, обычаи. Украинцам предоставлялось судиться собственным судом.

После Переяславской рады дворяне Бутурлина разъехались принимать присягу по разным городам. «Летопись самовидца» рассказывала: «Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславле и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра». Правда, киевское духовенство во главе с Косовым присягать отказалось, но его никто не принуждал. Киевская митрополия еще полвека просуществовала независимо, подчинялась не Московской, а Константинопольской патриархии.

Русские войска двинулись на поляков. Нанесли им ряд поражений, заняли Смоленск, почти всю Белоруссию, Литву. Кстати, в это время официально утвердилось название Малороссия, Алексей Михайлович принял титул «всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержец». Но он не напрасно так долго готовился, откладывая принятие Украины в подданство. Воевать пришлось не только с Польшей. Панов взялись поддерживать Рим, германский император. Вмешались Швеция, Крымское ханство. Да и на самой Украине единства не было. Для простонародья воссоединение с Россией выглядело самым лучшим вариантом – сильная власть царя защищала подданных, обеспечивала им закон и справедливость. Но выделилась и казачья старшина.

В ходе восстания Хмельницкий разделил Украину на 16 полков, полки на сотни. Это были не только воинские части, но и административные единицы. Ими управляли полковники и сотники, а на войну каждый такой район выставлял соответственно полк или сотню. Новые начальники основательно поживились землями и богатствами панов, поселились в их замках и тоже почувствовали себя панами. Формировали и содержали воинские части, привыкшие повиноваться лично им. И старшину российские порядки совсем не устраивали. Вспоминали, как разгульно и роскошно жили магнаты, без всякого контроля сверху, вытворяли что душе угодно. Прикидывали, что для них-то жить в Речи Посполитой было бы куда слаще и выгоднее – если их уравняют в правах с польской верхушкой.

Лидером старшины стал Иван Выговский. По происхождению он был русским, мелким шляхтичем из-под Киева. Служил полякам в чине ротмистра, в битве на Желтых Водах попал в плен к Хмельницкому, но перешел к нему на службу. Втерся в доверие, занял пост генерального писаря – начальника штаба. Кроме сторонников России и Польши, были и просто самостийники, полагавшие, что смогут прожить независимо ни от кого. Наконец, украинское восстание, как любой бунт, выплеснуло изрядное количество мутной пены, разбуянившейся вольницы, для которой главное было пограбить и покутить.

Ставка Хмельницкого превратилась в клубок интриг. Старшина пыталась поссорить царя с гетманом, слала на Хмельницкого доносы в Москву. Одновременно Выговский и полковники юлили перед посланцами Алексея Михайловича, выклянчивали, чтобы государь утвердил «корысти» и «маетности», которые они себе нахватали. Но старшина старалась и Хмельницкого настроить против русских, подорвать симпатии украинцев к России и царю. Распускали слухи, будто Алексей Михайлович намерен помириться с Польшей, вернув ей Украину. Не сидели сложа руки и поляки. Наводили мосты со старшиной, распространяли клевету. Добавились раздоры среди духовенства. Когда умер митрополит Косов, оно разделилось на «московскую» и «антимосковскую» партии, заспорило о преемнике.

На лето 1657 г. царское правительство запланировало удары против Крымского ханства. Один намечался с Украины, другой навстречу, с Дона, туда послали князя Семена Пожарского с войсками. Но Хмельницкий заболел, слег в постель. Дела в ставке прибирал под себя Выговский. Это понравилось не всем. Казачья «голутва» (голытьба, низы) имела весомые основания не доверять старшине. В противовес «шляхетской» возникла «народная» партия, ее возглавил полтавский полковник Мартын Пушкарь.

Разладом в казачьей верхушке пробовали воспользоваться и поляки, прислали своих эмиссаров, чтобы уговорить Хмельницкого отпасть от России. Но он отрезал: «Я одной ногою стою в могиле и на закате дней моих не прогневлю небо нарушением обета царю Московскому». Гетман озаботился, кто же сменит его. Его старший сын Тимофей погиб в бою, младший умер от польских побоев. Остался средний, 16-летний Юрий. Богдан писал к Алексею Михайловичу, просил признать сына его приемником, уговаривал полковников. Что ж, царь не возражал. Отвечал: как сами решите, так и будет.

Возглавить поход на татар Хмельницкий уже не мог, поставил наказным (т. е. назначенным) гетманом миргородского полковника Лесницкого, вручил ему знаки власти, булаву и бунчук. Наступление с Дона началось, Пожарский с царскими ратниками подступал к Азову, разбил высланное на него татарское войско. Но основного удара, с Украины, так и не последовало. Хмельницкому становилось все хуже, вокруг его постели полковники готовились сцепиться между собой, и Лесницкий тоже боялся упустить момент, удерживал армию на месте.

В июле Богдан преставился, и началось! Старшина объявила о созыве рады для выборов преемника, Выговский и Пушкарь принялись мобилизовывать своих сторонников. Но Лесницкий опередил их. Объявил, что он заранее не признает никакой рады, Хмельницкий уже передал ему власть и гетманские регалии – значит, он и стал гетманом. Вместо похода на татар он повернул к себе в Миргород и начал рассылать универсалы, призывал казаков слушаться только его. При этом густо доливал клеветы, будто царь хочет закрепостить украинцев, и он порывает отношения с русскими.

Но на выходке туповатого Лесницкого хитро сыграла старшина. Подняла шум, что надо действовать без промедления, ждать, пока на раду приедут все делегаты, нельзя. А поскольку казачья верхушка была уже в сборе, она объявила, что гетмана можно уже выбирать. В своем кругу, без «голутвы», выкрикнула Выговского. Он не преминул использовать нападки Лесницкого на Россию – изобразил себя верным слугой царя и привлек «народную» партию. Нагрянул с войском в Миргород, отобрал у самозванца булаву и бунчук, а в наказание заставил поить и кормить пришедших с ним казаков.

Хотя Выговский был куда более серьезным врагом Москвы, чем Лесницкий. Полковникам он велел, чтобы присягу приносили лично ему. Сторонникам разъяснял, что царю-то присягал Хмельницкий, а не он. Со смертью прежнего гетмана исчезли прежние обязательства. Алексея Михайловича Выговский даже не известил, что казачьего вождя больше нет, и гетманом стал он. В Москве об этом узнали от русских воевод, и государь воспринял подобное поведение однозначно – готовится измена. Он решил серьезно предупредить Выговского. На Украину отправилось высокопоставленные послы – Трубецкой, Хитрово, Лопухин, Матвеев. Все четверо из ближайшего окружения царя. Гетману они сообщили, что за ними идет корпус воеводы Григория Ромодановского. Дескать, об этом просил еще Хмельницкий для защиты от татар.

Выговский задергался. Стал доказывать послам и отписал Алексею Михайловичу, что Богдан на смертном ложе «сына своего и все Войско Запорожское ему в обереганье отдал». Но полки Ромодановского уже вступили на Украину. Встали в Переяславле, Выговского вызвали туда для переговоров.

Он боялся, два месяца не являлся. Наконец, приехал. Русское правительство успело оценить, что доверять ему нельзя. Поэтому к прежнему договору о самоуправлении Малороссии добавило еще один пункт – в несколько украинских городов царь направлял своих воевод. Впрочем, им выделялись лишь маленькие гарнизоны и предоставлялись весьма ограниченные полномочия, ничем не ущемлявшие местной автономии. Но присматривать за гетманом было совсем не лишним. А Выговскому очень уж хотелось поскорее спровадить царских уполномоченных и войско. Он поспешил согласиться со всеми условиями и созвал раду для законных выборов.

Но Пушкарь повел себя не слишком умно. Отписал государевым послам, что рада будет подтасованной, просил назначить другую, а в Переяславль вообще не приехал. Выговскому только это и нужно было. Он кликнул верных ему полковников, те привели свои полки, вот и рада. А Пушкаря, не прибывшего на нее, Выговский оболгал – дескать, сами видите, он проигнорировал царских уполномоченных и их указания! Мятежник. Перед радой выступил Хитрово, от имени Алексея Михайловича подтвердил права Украины. Заверил казаков, что государь не стесняет их в выборе гетмана, а духовенство может свободно избрать киевского митрополита. Царь не возражает, а патриарх Никон заранее благословляет любую кандидатуру, которую местные иерархи сочтут достойной. Гетманом рада утвердила Выговского, он принес присягу государю. Киевские священнослужители избрали митрополитом архимандрита Печерского монастыря Дионисия Балобана. Вроде бы все вошло в нормальную колею. Полки Ромодановского получили приказ возвращаться в Россию…

Но как только они ушли, на Украине завертелись темные дела. Выговский стал хватать и казнить предводителей «народной» партии. Пушкарь жаловался в Москву, умолял царя и патриарха самим приехать и разобраться в здешней обстановке. Но сторону Выговского приняли киевские священники во главе с Балобаном. Они объявили Пушкаря изменников и предали анафеме – тем самым сбили с толку и русское правительство, и украинское простонародье. А гетман орудовал стремительно, пока царь не вмешался. Выяснилось, что он уже успел сговориться с крымским ханом, тот прислал татар. Вместе с ними Выговский осадил Пушкаря в Полтаве. В это время к нему приехал государев посол Кикин. Ужаснулся, обнаружив орду, заставил гетмана поклясться, что он не отдаст крымцам жителей. Но Полтава была взята приступом, Пушкаря убили, по городу покатился погром и резня. Кикин кричал: «Где же твоя клятва?» Выговский все-таки струсил, в каких тонах это будет доложено царю, велел казакам отогнать татар.

В Москве встревожились. Алексей Михайлович повелел Ромодановскому с войсками вернуться в Малороссию. Официально ему поставили задачу как бы «нейтральную», идти для защиты от татар. Но ведь татары были союзниками Выговского. Однако гетман и на этот раз выкрутился. Во всю прыть погнал к государю гонцов. Докладывал ему, что он, вернейший слуга, подавил мятеж изменников. Теперь обстановка нормализовалась, крымский хан Украине не угрожает, а с мелкими татарскими бандами казаки сами справятся. Что ж, царь честно соблюдал обязательства не вмешиваться во внутренние дела присоединенной страны. Судите своим судом, сами управляйте, как считаете нужным. Если измену искоренили и крымцев удалили, чего еще желать? Приказ Ромодановскому был отменен. Это оказалось серьезнейшим просчетом.

Польша к этому времени была совершенно разгромлена, молила о мире. В Вильно были назначены переговоры. Туда приехали царские дипломаты, но… делегация Речи Посполитой не появлялась. Слала отписки под разными предлогами, ее ждали несколько месяцев. Почему поляки тянули время, открылось позже. В глубокой тайне они вели другие переговоры, с Выговским. 6 сентября 1658 г. он подписал Гадячский договор, возвращал Украину под власть Польши. За это король Ян Казимир обещал отменить унию и прислать ему на помощь 10 тыс. войска. Самому Выговскому за измену пожаловал Киевское воеводство, Барское староство и достоинство польского сенатора. Гетман укреплял дружбу и с Крымом, пригласил татар.

В Москве об измене все-таки узнали. Правительство разослало призыв к казачьим полковникам – низложить Выговского и избрать нового гетмана. Переговоры с поляками прервались, возобновились боевые действия. Но Выговский считал, что он уже готов выступить. На Украину двинулась крымская орда. Гетман соединился с ней, вместе с татарами получилась 100-тысячная армия. Она подступила к Киеву. Полковники, поддержавшие заговор, ринулись на русские и белорусские земли – в тылы нашей армии, сражавшейся в Литве. Захватили Мстиславль, Рославль, Чаусы, готовился к обороне Смоленск. Однако измену одобрили далеко не все украинцы. Народ узнавал, что гетман отдает страну полякам, навел татар, и возмущался таким вождем. В Киеве гарнизон боярина Шереметева был весьма малочисленным. Но к нему стекались казаки, горожане. Собралось такое войско, что воевода решился выйти из города, ударить по осаждающим. Дрались целый день, Выговского и крымцев отогнали, взяли 20 пушек, 48 знамен.

А на выручку Киеву шли из России полки Куракина и Ромодановского. Города без боя открывали им ворота, встречали хлебом-солью. Казачья «голота» присоединялась толпами. Приезжали и полковники, сохранившие верность России. Войска встали недалеко от Киева. По предложению Ромодановского, украинская часть армии провела раду и выбрала «гетманом на время» генерального войскового судью Ивана Беспалого. Ну а король так и не выполнил обещание прислать Выговскому свою армию. Гетман нервничал, метался – и отправил посольство к царю, приносил повинную. Впрочем, каяться всерьез он не собирался. Напускал туман, лгал напропалую. А когда услышал, что Ромодановский и Беспалый стоят отдельными лагерями, послал наказного атамана Скоробогатенко налететь врасплох и погромить их. Замысел не удался, царские ратники и казаки отбили атаку.

Тем временем в России формировалась большая армия Трубецкого. 15 января 1659 г. она выступила к границе. Но… царь не хотел завоевывать Украину! Ведь и война-то началась ради спасения ее жителей, по их собственным призывам. Инструкция Алексея Михайловича требовала от воеводы «идти в Переяславль уговаривать черкас, чтобы они в винах своих ему, государю, добили челом, а государь их пожалует по-прежнему». Только в случае явной вражды и неудачи переговоров разрешалось «идти на них войною». 7 февраля вдогон Трубецкому были посланы новые инструкции. Государь соглашался даже на примирение с Выговским. Дозволялось пойти ему на уступки – утвердить за гетманом такие же привилегии, какие сулили ему поляки, убрать с Украины воевод и русские гарнизоны.

Трубецкой остановился в Путивле, к нему подошли и Ромодановский с Беспалым, собралось 150 тыс. ратников. Но правительство полагало, что внушительная армия понадобится только для демонстрации. Трубецкой писал к Выговскому, звал на переговоры. Не тут-то было. Гетман делал вид, что опять испугался, а сам лишь тянул время. Ждал татар, баламутил казаков и всякий сброд. Неожиданно он появился с 30-тысячным войском у Миргорода. В городе изготовились его сторонники и подняли мятеж. Заставили сдаться стоявший там отряд русских драгун.

Трубецкой двинул армию вперед. Но пока он стоял возле границы, гетман успел как следует укрепить Конотоп, перекрывающий дорогу от Путивля в глубь Украины. Буквально под носом у русских туда вошло большое войско полковника Гуляницкого. 19 апреля к Конотопу подтянулся царский передовой полк – не зная, что в крепости затаились более крупные силы. Предложили открыть ворота, получили отказ и с ходу кинулись на приступ. Но едва ратники приблизились к стенам, под ними взорвалась заложенная мина, из города выплеснулись казаки Гуляницкого, раскидали атакующих.

Подходили остальные русские части и взяли Конотоп в осаду. Трубецкой ждал, когда по весенней грязи подвезут тяжелую артиллерию, обозы с боеприпасами, при этом снова и снова пробовал вступить в переговоры с Выговским. А гетман как будто не отказывался. Писал, что он одумался, согласен покориться, со дня на день приедет к воеводе. Но чем дальше, тем отчетливее прояснялось, что он лжет. В мае Трубецкой отправил корпуса Ромодановского, Куракина и Беспалого «промышлять» неприятеля. В июне прибыла артиллерия, 30 крупнокалиберных пушек открыли огонь по Конотопу. Ратники насыпали земляной вал, придвигали его к стенам, готовясь к приступу.

Но было уже поздно. К Выговскому пришел хан Мехмет-Гирей со 100-тысячной ордой и турецкой артиллерией. Они выдвинулись к Конотопу и остановились поодаль, на р. Сосновке. Послали конный загон, чтобы выманить русских из лагеря. Ночью 27 июня гетманские казаки и татары побили караулы, ворвались в расположение армии. Наделали побольше шума, развернулись и поскакали прочь, угоняя табун лошадей и скот, пасшийся за лагерем. Трубецкой поднял в погоню всю конницу – 20 тыс. дворян и рейтар Семена Пожарского и Семена Львова. Понеслись во весь опор, без разведки, силясь настигнуть наглецов. Местные жители предупредили: за Сосновкой стоят огромные таборы татар и казаков, но Пожарский отмахнулся. Счел, что грабители оставили там свои обозы.

А отряд, за которым гнались, увел русских за 40 км от Конотопа и еще раз схитрил. Спешился и засел за лесной засекой, показывал, что собирается обороняться. Пожарский тоже спешил полки, послал в атаку. Казаки постреляли, бросили позицию, стали удирать за Сосновку. Русские сели на коней, рванули за ними на другой берег и тут-то угодили в засаду. Из кустов и перелесков ударили картечью пушки, засвистели тучи стрел. Татары, укрывшиеся в прибрежных зарослях, стали отрезать обратный путь к реке. Многочисленная конница собралась на поляне, каждая пуля и стрела находили цель. Лишь небольшая часть всадников сумела прорваться назад. Остальные очутились в кольце.

Бились несколько часов, их клевали наскоками и расстреливали со всех сторон. Пожарского, придавленного убитой лошадью, захватили в плен. Уцелевшие воины изнемогали и сдались. Но Выговский заранее договорился с ханом не брать пленных – пускай между украинцами и «москалями» нагнетается озлобление, ляжет кровная вражда. Пожарского привели к Мехмет-Гирею. Тот давно точил зуб на князя за разгром своих войск под Азовом. С издевкой предложил выбрать: или принять ислам, получить за это высокий пост и владения в Крыму, или умереть. Последний представитель рода Пожарских, племянник освободителя Москвы, плюнул в бороду Мехмет-Гирею и тут же был обезглавлен. Всех сдавшихся, 5 тыс. человек, перерезали. Сохранили жизнь лишь Львову, но он не вынес жуткого зрелища, сошел с ума.

Лавина крымцев и казаков Выговского покатились к Конотопу. Ускакавшие русские кавалеристы успели предупредить своих, пехота и артиллерия укрылись в укрепленном лагере, нахлынувших врагов покосили огнем. Но они перекрыли все дороги, блокировали лагерь. Трубецкой решил спасать армию, идти на прорыв. Чтобы защититься от атак конницы, он приказал строить таборы, подвижные укрепления из телег и двигаться внутри них. Как только полки покинули лагерь, татары и изменные казаки навалились на них. Но из таборов били легкие пушки, гремели залпы мушкетов, отгоняя нападающих. Таким способом войско медленно ползло по дорогам. Достигло пограничной реки Сейм, построило телеги полукругом. Под их прикрытием навело переправу, перешло на русский берег и укрылось в Путивле.

Трагедия на Сосновке ошеломила Россию. Царь оделся в траур, во всех храмах служили панихиды. Но он энергично взялся выправлять положение. Полетели приказы на Дон – напасть на крымские улусы. Под Калугой собиралась вторая армия Долгорукова, ей предписывалось «идти на помощь к боярину и воеводе князь Алексею Никитичу Трубецкому со товарищи на крымского хана и на изменника Ивашка Выговского». Хотя гетман и Мехмет-Гирей не рискнули подступать к мощной крепости Путивля. А донские казаки не медлили, их отряды налетели на татарские кочевья, лодки замаячили у Азова. Едва узнав об этом, хан оставил Выговскому 15 тыс. татар, а сам со всей ордой поспешил защитить собственные владения. На обратном пути крымцы грабили украинские села, угнали множество людей в рабство. Гетману это совсем не прибавило популярности.

Победу на Сосновке правители нынешней Украины объявили днем национальной славы, празднуют ее годовщины. Хотя реальное значение подлой провокации стало ничтожным. Корпуса Ромодановского, Куракина и Беспалого действовали отдельно от Трубецкого. Высланное против них войско разнесли в пух и прах, взяли в плен атамана Скоробогатенко. После этого и Выговский почувствовал себя совсем неуютно. С оставшимся у него воинством он отступил подальше от русских, в Чигирин. Кто воспользовался украинской изменой, так это поляки. Они сумели восстановить силы. Когда царские армии оказались отвлечены, перешли в наступление, отбивали обратно белорусские города.

А войско Трубецкого вновь выступило из Путивля, соединилось с Ромодановским. Четыре казачьих полковника, киевский Екименко, переяславский Цецюра, нежинский Золотаренко, черниговский Силин подтвердили, что признают власть царя, «а изменников заводчиков, которые были с Ивашком Выговским, всех побили». Шереметев выслал отряды из Киева, вместе с полковниками они громили города, державшие сторону гетмана. У него осталось только 10 тыс. казаков и корпус татар. Он отчаянно взывал к Яну Казимиру, напоминал об обещании поддержать. Король наконец-то откликнулся, прислал в Белую Церковь отряд Андрея Потоцкого, но у него было лишь 1,5 тыс. воинов.

Такая помощь вогнала Выговского в полное уныние. Он стал искать, за кого бы еще ухватиться, и написал турецкому султану. Просил, чтобы он принял Украину в свое подданство. Но об этом прознали казаки Чигиринского, Черкасского и Уманьского полков. До сих пор они сохраняли верность гетману, а теперь взбунтовались. Избрали своим предводителем Юрия Хмельницкого. Татары сообразили, что добычи им больше не обломится, зато под саблю попасть очень вероятно. Быстренько снялись и ускакали на родину. А Выговскому и податься-то было некуда, удрал к Потоцкому.

Казаки двинулись за ним. Их делегация явилась к полякам и настаивала, чтобы гетман сдал свои клейноды (знаки власти), булаву и бунчук. Сражаться Потоцкому совсем не улыбалось, казаков было в несколько раз больше. Да и за кого сражаться, за битого авантюриста? Потоцкий предпочел сделать хорошую мину при плохой игре. Нажал на Выговского, заставил отдать клейноды, а от казаков попросил обещаний, что они за это будут подчиняться Польше. Они согласились соврать, а Потоцкий изобразил, будто поверил им. Русские войска в это время вступили в Переяславль. Народ встречал их ликованием и колокольным звоном. Юрий Хмельницкий с правобережными полками тоже изъявил готовность вернуться «под государеву руку». Василий Шереметев ударил на поляков, и отряд Потоцкого, столь неосторожно торчавший на Украине, был разгромлен. Воевода его «побил и обоз взял и языки поимал». Выговский бежал в Польшу.

Но здесь он оказался никому не нужен. «Политической» фигурой его больше не признавали, никакой ценности он не представлял. Он поселился в пожалованном ему имении в городке Бар, пытался козырять сохранившимся за ним званием сенатора, сам себе придумал титул «Великого гетмана коронного». Околачивался в королевских и панских приемных, но с ним не считались, относились пренебрежительно. Правда, на Украине заварились новые смуты и измены. Но там выдвигались уже другие лидеры, поляки предпочитали наводить мосты с ними. Когда Выговский вздумал конкурировать с ними и объявить законным гетманом себя, паны грубо цыкнули на него, чтобы не мешался и не вносил раскола в ряды предателей. Откровенно предупредили, что пресекут подобные попытки «даже посредством его смерти».

В той части Украины, которую удавалось контролировать королевским войскам, они сделали ставку на зятя Выговского, Павла Тетерю, назначили его гетманом. Тестя он посылал подальше, не намеревался даже близко подпускать к своему управлению. Тогда оскорбленный Выговский задумал очередную авантюру. Отправил гонцов в Москву, предлагал взбунтовать казаков против Тетери и объединить Украину под властью царя – если его опять сделают гетманом. Но поляки пронюхали об этих пересылках. Выговского арестовали, лишили сенаторского звания и всех привилегий, 16 марта 1664 г. без всякого суда он был казнен.

В предыдущей главе уже отмечалось – из троих сыновей Богдана Хмельницкого пережил его только один, Юрий. Гетман в последние годы отдавал ему всю любовь, хотел сделать преемником. В отцовской слепоте он не замечал истинных качеств сына: жадности, лживости, полной беспринципности. Да и многие не замечали, видели в нем только наследника великого отца, как бы его продолжение. Но и Юрий с юных лет привык, что он важная персона. Пьянствовал с полковниками и казаками – ему нравилась лесть, застольные восхваления. Напропалую блудил с приглянувшимися девками, считал, что ему-то все позволено. А послушание служанок и слуг было приятно, утверждало его самолюбие.

Когда низложили Выговского, Хмельницкому было всего 18 лет, он не имел никаких заслуг. Но сыграла роль слава его отца. Вспоминали и о том, что Богдан хотел передать власть ему, а Выговский, таким образом, получался узурпатором. Это и определило его избрание во главе правобережных полков. Впрочем, у полковников имелась еще одна весомая причина. Молодым честолюбцем, совершенно неопытным в политических, административных, военных делах, можно было легко манипулировать.

В октябре 1659 г. в Переяславле собралась рада, и Хмельницкого избрали гетманом всей Украины. Рада утвердила и поправку к прежним договорам. Отныне русские воеводы с гарнизонами должны были нести службу в пяти городах – Киеве, Переяславле, Чернигове, Брацлаве и Умани. После гетманского мятежа жители Малороссии нисколько не возражали против такой меры. А Юрий сразу после рады постарался укрепить свой авторитет. Позвал казаков наказать татар за их вторжение, сам возглавил поход, погромил улусы. Подчиненные набрали большую добычу, славили его – ох какой достойный гетман!

На 1660 г. царское правительство запланировало нанести решающие удары по Польше, сокрушить ее и все-таки принудить к миру. Из Белоруссии наступала армия Долгорукова, с Украины – Шереметева с казаками. А чтобы не вмешался крымский хан, его наметили нейтрализовать уже испытанным способом, набегами донских казаков. Однако польские и западноевропейские дипломаты принялись науськивать на русских Турцию, и она неожиданно заявила о себе. Прислала к Азову флот из 33 кораблей, высадилась 10-тысячная армия. К ней подошли 40 тыс. татар. Вместе попытались захватить центр Войска Донского, Черкасск. Царские ратники и собравшиеся со всех сторон донцы отбили их и отогнали. Но турки засели в Азове. Принялись строить на берегах Дона две каланчи, перекрыли реку цепями и пушками. Сохранялась угроза, что они снова полезут на казачьи городки, и нападения на Крым сорвались. Хан Мехмет-Гирей, оставив под Азовом часть всадников, повел орду на помощь полякам.

А тем временем армия Василия Шереметева, 15 тыс. русских и 20 тыс. казаков полковника Цецюры, выступила на Волынь. Хмельницкий просил у царя прислать еще подкрепления, к нему отправили корпуса Скуратова и Щербатова. Но они не успели. Под Любартом Шереметев наткнулся на полчища Яна Казимира и хана, 90 тыс. поляков и татар. На русских обрушивались то панцирные гусары, то крымцы, атаковали колонны немецких наемников. Мастерством Шереметева и доблестью его воинов восхищались даже поляки и очевидцы французы. Он блестяще отбивался, умело организовал отступление. Полки прикрылись таборами из телег, ощетинились ружьями и пушками. Но до русских границ им было куда дальше, чем Трубецкому под Конотопом! Не дойдешь. Непрерывно сражаясь, тащились 30 км, переправились через р. Тетерев. Изнемогая от усталости, укрылись в крепости Чуднов. Приступы стойко отражали, валы и рвы были усыпаны вражескими телами.

Но… поляки уже вовсю вели секретные переговоры с Хмельницким. Сулили, как и Выговскому, обширные владения, высокое положение в Речи Посполитой, остаться на Украине полноправным гетманом, но уже под властью короля. Полковники из его окружения тоже были не против полноправной «панской» жизни, они подсказывали Юрию, насколько это выгодно, куда лучше, чем оставаться с «кацапами», т. е. «козлами», это прозвище прилепили к русским, носившим бороды, в отличие от украинцев (а русские прозвали казаков «хохлами» за чуб-оселедец). В результате Хмельницкий изменил настолько же легко, как Выговский. Цецюре он отправил приказ, и казачья часть армии покинула Чуднов, передалась к противнику.

Вот теперь-то положение осажденных стало безвыходным. Тем не менее они дрались отчаянно, сдаваться отказывались. Тогда король предложил переговоры, подписал с Шереметевым соглашение, что его полки могут свободно уйти на свою территорию. Вроде бы благородно, по-рыцарски. Однако Ян Казимир беспардонно обманул. Крымцы расположились в засаде. Когда русские покинули крепость и растянулись по дороге, на них налетели татары. Одних убивали, других забирали в плен. Шереметев помчался к полякам, возмущенно требовал выполнения договора, но паны издевательски разводили руками. Дескать, соглашение заключали с нами, а напали на вас не мы – татары. Впрочем, сами же поляки схватили Шереметева и выдали хану.

Победители разделились. Ян Казимир отправил свои войска в Белоруссию. Поляки там тоже перешли в наступление, обложили со всех сторон маленькую армию Долгорукова. Он с трудом сумел пробиться из окружения. А Мехмет-Гирей повел орду к Хмельницкому. Его казаки, соединившись с татарами, набросились на те корпуса, которые прибыли на Украину по просьбам самого гетмана и еще не подозревали о предательстве. Истребляли, забирали в плен, кто сумел – бежали.

Но левобережные полковники Золотаренко, Самко и Брюховецкий отказались повиноваться Хмельницкому. Запорожский кошевой Сирко поднял Сечь и ударил на татар, освободил часть русских пленных и наловленных по селам крестьян. На Украину двинулась и армия Ромодановского. Но это была единственная боеспособная армия, оставшаяся в распоряжении царя! Рисковать ею в клубке измен Алексей Михайлович не желал. Отозвал полки возвращаться в Белгород и прикрыть собственную территорию от вторжений. В Москве уже осознавали – далеко не все в казачьей верхушке борются за православную веру и родной народ. Под этой вывеской только рвутся к власти. Добывать русской кровью булаву для очередного гетмана Алексей Михайлович не хотел. Не хотел он и проливать украинскую кровь русскими руками.

Государь принял мудрое решение: пускай Малороссия сама разбирается с изменниками – авось поумнеет. Нет, Россия не оставила своих сторонников. Через Ромодановского им посылали оружие, порох, пушки, небольшие отряды воинов – они становились инструкторами, советниками, помогали организовывать оборону. Лучшей агитацией против гетмана стали бесчинства нахлынувших на Украину татар. Люди негодовали, отворачивались от Юрия, города садились в осады. А Мехмет-Гирею было, в общем-то, незачем задерживаться здесь. Его орда набрала бесчисленные вереницы полона и повела их продавать в Крым. Без татар и Юрий почувствовал себя очень неуверенно, отступил в Чигирин.

Весной 1661 г. хан с ордой пожаловал за новой добычей. Хмельницкий не преминул выступить к нему, опять вторглись на Левобережье. Золотаренко, Самко и Брюховецкий кое-как отбивались. А на Правобережье пошла полная мешанина. Сбитые с толку и запутавшиеся люди рубились между собой, одни стояли за Хмельницкого, другие против. Потоцкий доносил Яну Казимиру: «Не извольте, ваша королевская милость, ожидать для себя ничего доброго от здешнего края… Одно местечко воюет против другого, сын грабит отца. Страшное представляется столпотворение. Благоразумнейшие из старшин казацких молят Бога, чтоб кто-нибудь: или ваша королевская милость, или царь взял их в крепкие руки и не допускал грубую чернь до такого самоволия».

Полки Ромодановского по-прежнему стояли в пограничных городах, распылять их в войне, где «одно местечко воюет против другого», было бессмысленно и опасно. Противников Хмельницкого продолжали поддерживать вооружением, небольшими отрядами. Крымцев принялись клевать донские казаки, отвлекая их от Украины. Для нашей страны две катастрофы подряд отозвались чрезвычайно болезненно. Сосновка и Чуднов, подлые нападения на отдельные корпуса и отряды, вырвали из строя 40 тыс. воинов, погиб цвет дворянской конницы. А ведь дворяне обучались воинскому искусству с детства, заменить их первыми попавшимися новобранцами было нельзя. Да и прочие сражения не обходились без потерь. Тысячи ратников получили ранения, лечились. Два тяжелых поражения не позволили завершить войну, она тянулась уже семь лет. Казна издержалась, денег остро не хватало. У дворян, стрельцов, пушкарей, вынужденных год за годом уходить на войну, разорялись хозяйства, многие не могли вовремя снарядиться на службу.

В результате от гетманской измены выиграл отнюдь не украинский народ. Как и раньше, в крупном выигрыше оказались чужеземцы. Крымские рынки переполнились «живым товаром». Пленников и пленниц евреи скупали оптом, по дешевке. Но татары все равно были довольны. Они получали возможность порадовать жен новыми платьями, монистами, прикупить скот, поправить дома. А поляки восстановили силы после разгрома первых лет войны. Восполнять потери им было легче, чем русским. Они получали деньги от римского папы, из Франции, Германии, от еврейских ростовщиков, по всей Европе вербовали наемников. Шаг за шагом теснили царские войска, отбирая назад Литву и Белоруссию.

А у шведов Россия отвоевала половину нынешней Эстонии и Латвии, они уже готовы были мириться, уступали эти земли. Но в изменившейся обстановке канцлер Швеции Оксеншерна воспрянул духом. Прежние условия отверг. Взялся шантажировать русских, угрожая союзом с Польшей, засылал делегации к Яну Казимиру. Получить еще один фронт было бы полным бедствием. 21 июня 1661 г. царскому правительству пришлось подписать со Швецией Кардисский мир – очень обидный, на довоенных границах. Предательство Выговского и Хмельницкого лишило нашу страну всех приобретений в Прибалтике…

Но и следующий, 1662 г. выдался тяжелым. В январе Мехмет-Гирей и гетман двинулись в очередной поход. Причем нацелились уже не на украинские, а на русские земли. Однако армия Ромодановского не напрасно оставалась здесь. Хана отбросили от Путивля. Он отделил часть орды напасть на Севск и Карачев, но здесь татар крепко побили и разогнали, их предводитель хан Ширинский угодил в плен. После этого Мехмет-Гирей предпочел уйти в Крым. Без него и Хмельницкий не стал задерживаться поблизости от русских, убрался за Днепр.

Возмущение против него нарастало. Левобережные казаки сносились между собой и договорились низложить гетмана. Но как только заговорили, кого избрать вместо него, чуть не передрались. Выяснилось, что булаву жаждут получить все трое здешних лидеров, Самко, Золотаренко и Брюховецкий. Причем все трое звали на раду Ромодановского с войском – каждый надеялся, что русские примут его сторону. Наконец, охрипнув от споров, решили «отдаться на волю царского величества, кого он, великий государь, пожалует в гетманы». Однако и такой выход был слишком опасным. В Москве понимали – если поддержать одного кандидата, другие могут превратиться во врагов. Да и поляки с Хмельницким не преминут на этом сыграть: царь нарушил обещания о «вольностях» Украины, сам назначил гетмана!

Алексей Михайлович уклонился от вмешательства в эту грызню. Повторил, что определять гетмана – полное право казаков. Старшина обсуждала, собирала делегации от полков и сумела определить только «временного» гетмана, переяславского полковника Самко. А для полноценных выборов созвали раду в Переяславле, этот город стал уже традиционным центром украинских народных собраний. Но дошло и до Хмельницкого. Опасность переизбрания он оценил и решил отрегулировать раду по-своему. Захватить Переяславль, а его войско как раз и станет делегатами, само проголосует и других заставит.

Он подступил к городу и приказал штурмовать. Горожане и казаки Самко заперли ворота, встретили гетмана ядрами, картечью, кипятком. Обжегся он крепко, больше не полез, но и не ушел. Встал возле Переяславля, чтобы взять его измором. Левобережные полковники пробовали выручить осажденных, посылали отряды. Но к Хмельницкому прибыли несколько тысяч татар. Да и польский король надумал поддержать союзника, прислал корпус своей конницы. Что ж, в такой ситуации царь рассудил – пора сказать свое слово. Приказал Ромодановскому выступать.

Узнав, что приближается русская армия, Хмельницкий предпочел не встречаться с ней. Снялся и отступил к Каневу. Но теперь его уже не намеревались отпускать восвояси. Ромодановский повернул следом, из Переяславля вывел казаков Самко. Юрия прижимали к Днепру. Он остановился, окружил лагерь телегами, начал окапываться и укрепляться. Но его казаки, татары и поляки не доверяли даже друг другу, расположились тремя отдельными станами. Ромодановский этим воспользовался. Он послал Самко атаковать Хмельницкого, а полки русской конницы нацелил на поляков. Шляхта вела себя беспечно, рыть землю для укреплений не умела и ленилась. К ней подобрались скрытно, налетели и вырубили почти полностью.

Воевода сразу же перебросил своих рейтар и драгун на татар. Но до крымцев уже донеслось, что произошло с поляками. Заметив, что русские готовятся навалиться на них, они бросили союзников и поскакали прочь. Подчиненные гетмана укрепили свой лагерь гораздо лучше, чем шляхта. Казаки Самко два часа наседали на него и не смогли прорвать оборону. Тогда Ромодановский поднял в атаку свежие русские части. Неприятелей сбили с позиций, погнали к Днепру. Одни сдавались, другие прыгали в реку, многие тонули. Сам Хмельницкий едва сумел ускользнуть, спрятавшись в лесу.

Ромодановский отправил на Правобережье отряд полковника Приклонского. Он занял Черкассы, выслал разведку к Чигирину. Но там появился Хмельницкой. Отчаянно мутил казаков, что на них идут «кацапы». Воззвал и к хану. Мехмет-Гирей откликнулся без промедления, союзник был очень уж выгодный. Спасать Юрия помчалась вся крымская орда. Приклонский вовремя обнаружил ее, отошел за Днепр. А Ромодановский развернул полки и артиллерию, прикрыв переправы. Форсировать реку в таких условиях хан не отважился.

Но оказалось, что Мехмет-Гирей выступил единственной опорой Хмельницкого. После разгрома он утратил всякий авторитет. Под его знамена больше не хотел идти никто. Хан увидел, что помогать-то некому. Чтобы не возвращаться без добычи, повел татар грабить правобережные города и села. Это отвратило от Юрия последних сторонников. Поляки оценили – от подобной фигуры пользы больше не будет. Они поставили правобережным гетманом Тетерю, во всем послушного королю и панам. Хмельницкий совсем пал духом, отрекся от гетманства и постригся в монахи.

Как и в чем он каялся, не нам судить. Но его решимости оставить мир хватило на пять лет. В это время на Украине кандидаты в гетманы продолжали бодаться между собой. Начальственная смута дополнилась еще и церковной. Местное духовенство обвинило киевского митрополита Балобана в том, что он поддерживал Выговского и наводил мосты с Польшей, сместило и избрало вместо него черниговского епископа Лазаря Барановича. Но он открыто объявил, что не намерен подчиняться Москве, отправил послов в Стамбул. России такой деятель совсем не понравился. В патриархию вызвали нежинского протопопа Максима Филимонова, посвятили в сан епископа под именем Мефодия и послали в Киев местоблюстителем митрополичьего престола. Однако его не признало украинское духовенство.

А Россия ценой невероятных усилий формировала новые армии. В 1664 г. она вдребезги разбила войско самого короля Яна Казимира и присоединившегося к полякам Тетери. Страшное поражение прокатилось эхом среди казаков и населения Правобережной Украины. Против гетмана, погубившего в угоду панам множество своих подчиненных, поднялось общее восстание. Король пробовал заменить его, назначил другого гетмана, Хоненко. Но большинство казаков отказывалось принять польского ставленника. Однако и под власть царя Правобережье не вернулось. Здешняя старшина выдвинула в гетманы Петра Дорошенко. Поляков он не любил, да и видел, что они слишком плохо помогают своим сторонникам. Но и подданство Москве его не устраивало. Он задумал совершенно новый поворот – отдаться туркам.

Украина раскололась. Возобновлять наступление и отвоевывать Правобережье Днепра для царя теперь не имело смысла. Русские сражались ради спасения и освобождения единоверцев. Но если часть единоверцев отказывается быть в составе России, нужно ли заставлять их? Глядишь, со временем одумаются, дозреют. Это облегчило переговоры с поляками, и в 1667 г. было заключено Андрусовское перемирие. Области к востоку от Днепра и Киев оставались за русскими, к западу от Днепра возвращались под власть короля.

А в следующем году Дорошенко взялся сплетать грандиозный заговор. Его поддержали митрополит Баранович, полковники. Намечали выгнать русских с Левобережья, объединить Украину, но передать ее уже не королю, а султану. Вот тут не выдержал и Юрий Хмельницкий. Сбросил ради такого случая монашескую рясу, ринулся ловить рыбку в мутной воде. Рассчитывал, что его громкое имя будет востребовано, ему предоставят достойную роль. Если повезет, можно будет занять и главную. Но Дорошенко соперники не требовались. Хмельницкого он сразу поставил на место, оттер на задний план. Тот обиделся и отошел от него.

Юрий скитался где-то в неизвестности и снова всплыл в 1672 г. Дорошенко, поклонившегося султану Мухаммеду IV Украиной, османский властитель принял в свое подданство. А под предлогом его защиты объявил войну Польше. Но Речь Посполитая совершенно измоталась и ослабела в схватке с Россией. Казна пустовала. Паны не считались с новым королем Михаилом Вишневецким, шляхта бунтовала, качая свои права. Когда начали собирать армию, силенки оказались очень жиденькими. А Хмельницкий загорелся – если помочь полякам, король даст ему вожделенную гетманскую булаву!

Он принялся скликать казаков. Люди помнили знаменитое имя, да и от «басурман», хочешь или не хочешь, надо было отбиваться. Юрий сумел собрать значительный отряд, привел к панскому ополчению. Но лавина османских войск в первом же сражении раздавила поляков и казаков. Хмельницкий попал в плен. Его происхождение победители учли. Не убили, не продали в рабство. Отправили в Стамбул и посадили в Семибашенный замок – авось еще пригодится.

Действительно, он пригодился. В 1676 г. русские прижали Дорошенко в Чигирине, он сдался. Но ведь турки рассчитывали подмять Украину по договору с гетманом. Срочно требовалась замена, и великий визирь Кара-Мустафа вспомнил о Хмельницком. Его извлекли из тюрьмы, помыли, накормили и предложили гетманство. Юрий ухватился с превеликой радостью, без раздумий. Принес присягу султану, передавая под его владычество Украину – не только Правобережную, но и Левобережную, получил за это титул князя Малороссии.

В 1677 г. было объявлено, что он выступил для восстановления в законных правах. Правда, «войско» Хмельницкого состояло всего лишь из 150 проходимцев-перебежчиков. Но его хозяев это не смущало. Сопровождала Юрия, чтобы посадить на «отцовский престол», 150-тысячная армия Ибрагима-паши по прозвищу Шайтан. А «князю» отводилась вспомогательная задача. Он рассылал «универсалы», объявлял, что турки пришли как его друзья и не тронут города и селения, которые признают его гетманом. Представлялось, что серьезного сопротивления вообще не будет. Перед лицом огромной армии казаки передадутся к Хмельницкому, русским гарнизонам останется только уйти. За одну кампанию намечали овладеть Правобережьем и Киевом, в следующем году идти на Левобережье. Хотя аппетиты Стамбула не ограничивались Украиной. Вовсю обсуждались проекты времен Ивана Грозного – подчинить Северный Кавказ, Поволжье, восстановить Астраханское и Казанское ханства, подвластные султану. А Россия должна платить дань Крыму, преемнику Золотой Орды.

Подступили к Чигирину, и Юрий обратился к казакам, требовал сдать город ему, законному наследнику своего отца. Ибрагим-паша добавил свое обращение. Разъяснял, что султан прислал Хмельницкого, «властного дедича… чтоб он властвовал над всей Украиною», а войско пришло «его на гетманство посадить». Предлагал открыть ворота, а русским уйти без боя, сохранив жизнь и имущество. Половину 17-тысячного гарнизона составляли царские воины, половину украинские казаки, но решение у них было общим: «Отвечать не иначе как пушками». При осаде Чигирина и в сражениях с подошедшей армией Ромодановского Ибрагим-паша потерял третью часть своих войск, с позором покатился назад.

Впрочем, Юрий во взбаламученной Украине все-таки сумел набрать банду сторонников. В марте 1678 г. он присоединился к крымской орде хана Мурад-Гирея, вместе ринулись в набег, страшно опустошив окрестности Переяславля. А летом турки предприняли вторую попытку посадить «наследника» на место отца, 180-тысячную армию возглавил сам великий визирь. Но и она застряла под Чигирином. Русские и украинцы героически оборонялись плечом к плечу. На выручку двинулись полки Ромодановского и левобережного гетмана Самойловича. В итоге турки сумели овладеть пылающими развалинами Чигирина, но гарнизон ушел непобежденным и поджег пороховые погреба, взрыв поднял на воздух множество победителей. А в последующих боях у Днепра полчища великого визиря совсем измочалили. Они потеряли 60 тыс. человек и бесславно отступили в свои пределы.

От дальнейших походов на русских Османская империя благоразумно воздержалась, предложила переговоры о мире. Признала Левобережье и Киев владениями царя. А Юрий Хмельницкий со своей бандой и татарами рыскал по Правобережью. Захватил Корсунь и Немиров, где и устроил собственную резиденцию. Разбитым полякам спорить не приходилось. Они уступили значительную часть своих украинских областей под власть султана. Но этот край был совершенно разорен. Восстания, войны, нашествия поляков, татар, турок утюжили Правобережье 30 лет! Города и села лежали в пепелищах, жители погибли или были угнаны в рабство, уцелевшие переселялись за Днепр, под защиту русских.

«Гетмана» Юрия украинцы презрительно прозвали «Юрась небожчик» (т. е. дурак). Он еще пытался воевать, вместе с татарами делал вылазки на Левобережье и Киевщину. От боев уклонялся, налетал исподтишка: сжечь несколько сел, захватить пленных и продать. Но в собственных владениях совершенно распоясался. Терроризировал селян, умыкал женщин на забаву, казнил людей без всякой вины, требовал платить ему за перевозку товаров, строительство домов, выдумывал другие поборы. Однажды нагрянул в местечко, где играли свадьбу. Жениха убили, гостей ограбили и избили, над невестой надругались сам Юрий и его подручные. Но отец девушки был купцом – а в Османской империи купцы находились под покровительством султана. Отец поехал в Стамбул и подал жалобу. В отличие от поляков, турки не допускали столь вопиющих безобразий на подвластных землях. Война завершилась, политической ценности Юрий больше не представлял. В 1685 г. его арестовали, приговорили к смерти за разбой и удушили.

Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин был псковским дворянином. Он имел солидное состояние, вел торговлю с прибалтийскими и западными купцами, сам бывал за границей. На его связи с иностранцами обратил внимание Посольский приказ – внешнеполитическое ведомство царского правительства. Стал давать государственные поручения: о чем-то разузнать, на что-то обратить внимание. Ордин-Нащокин проявил прекрасные способности в данном направлении, и ему дали весьма ответственное задание.

В 1637 г. донские казаки захватили и пять лет удерживали Азов. В 1642 г. по приказу Москвы они оставили развалины, в которые превратилась крепость после осады, но отношения России с Турцией испортились, чуть не дошло до войны. Султан слал ультиматумы, требовал выселить казаков с Дона. Тут же окрылилась антироссийская партия в Польше. Бряцала оружием, звала к походу на Москву. Польские послы к царю выставили требование отдать спорные территории, их дипломаты в Стамбуле подталкивали турок воевать, обещали союз. Стараясь посильнее разозлить Османскую империю, паны устроили провокацию, перебили крымское посольство, возвращавшееся из Москвы.

Царское правительство решило направить агента в Молдавию, оттуда было удобно вести разведку как в Турции, так и в Польше. Лучшей кандидатурой сочли Ордина-Нащокина. Он появился при дворе господаря Василия Лупулла под видом частного лица, поступил к нему на службу. Сумел расположить к себе Лупулла и молдавских бояр, стал другом господаря. Через него забросил в Стамбул подлинную информацию об убийстве татарских послов. В короткое время Ордин-Нащокин создал разведывательную сеть в Речи Посполитой и Османской империи. «Цифирными письмами» (шифровками) доносил в Москву, что у султана Ибрагима Безумного и великого визиря положение шаткое, население недовольно ими, бунтует, янычары волнуются. А Польша воевать не готова. Она всего лишь берет русских «на пушку» и хочет натравить на них Турцию, чтобы самой остаться в стороне.

Сведения оказались бесценными. На переговорах с обеими державами Россия заняла твердую позицию, не позволила себя запугивать. Паны пошли на попятную, отказались от своих претензий. Великий визирь Мухаммед-паша узнал, что Польша обманывает, и заключил с царем договор о «мире и дружбе». Афанасия Лаврентьевича после выполнения задания отозвали. Отправили в родной Псков и поручили наладить разведку в Литве, Прибалтике, скандинавских странах. В 1649 г. случай помог ему зарекомендовать себя лично перед царем. В Пскове вспыхнул мятеж, Ордин-Нащокин первым прискакал оттуда в столицу с тревожной вестью. Его представили Алексею Михайловичу, и он докладывал про «бунтованье, отчего и какими обычаи то дурно учинилось».

В 1654 г. началась война с Польшей, и Афанасию Лаврентьевичу доверили командный пост. Правда, выделили всего 700 ратников, он должен был действовать на фланге, в польской части Лифляндии (Латвии), отвлекать неприятелей. Он напомнил о себе царю, доказывал – если ему дадут больше войск, он сумеет взять Лифляндию под русский контроль. Войск ему не дали, задачу оставили чисто вспомогательную. Но в следующем году, когда поляков разбили и измочалили, в войну вступила Швеция. Король Карл X Густав изображал из себя друга, чуть ли не союзника царя. Однако свежие шведские полки принялись теснить русских, захватывать литовские города, которые уже принесли присягу Алексею Михайловичу, ворвались в Белоруссию, разоряли православные храмы и монастыри. Были созваны конференции с польскими и литовскими панами, с ними заключили соглашения, что Речь Посполитая переходит под власть Швеции, а за это Карл выгонит русских.

Ордин-Нащокин был назначен воеводой на Двину. Вел переговоры со шведами, высылал отряды, не позволяя им занимать приграничные крепости. А в 1656 г. царь объявил Карлу Х войну, сам возглавил поход на Ригу. Афанасия Лаврентьевича командировали к герцогу Курляндии Якубу. Поручили договориться о дружбе или хотя бы о нейтралитете, упросить герцога выступить посредником между русскими и жителями Риги, склонить ее к сдаче. Посланник успешно справился с задачей, Якуб согласился. Хотя городские власти и шведский гарнизон не поддались на уговоры герцога.

При осаде Риги Ордина-Нащокина назначили командовать отдельным отрядом, но на воинском поприще он проявил себя не блестяще. Не сумел взять крепость Динамюнде, прикрывавшую вход в Двину, по реке к городу проходили корабли с подкреплениями и припасами. Овладеть Ригой царю не удалось. Но при отходе Афанасий Лаврентьевич возглавил конные арьергарды, отогнал шведов, пытавшихся преследовать. Невзирая на рижскую неудачу, русские заняли и удержали восточную часть Эстляндии и Лифляндии. В городах разместились наши гарнизоны, назначалась царская администрация. Учитывая знание Прибалтики и дипломатические таланты, Алексей Михайлович поставил наместником этого края Ордина-Нащокина, пожаловал ему высокий чин думного дворянина.

Что ж, на новом посту ему пришлось быть и военным, и дипломатом. Шведы несколько раз повторяли попытки контрнаступлений. Но государевы воеводы неизменно били их и отбрасывали. Завязались переговоры. В 1657 г. удалось заключить очень выгодное Валиесарское перемирие на три года. Под властью России оставались занятые ею области. Русским гарантировали беспрепятственный выход на Балтику, между двумя странами устанавливалась «вольная и беспомешная торговля», в Стокгольме нашим купцам предоставлялось право строить свои подворья и храмы.

Но… случилось непредвиденное. В своих поездках за рубеж, разведывательных и дипломатических миссиях Ордин-Нащокин полюбил западный образ жизни. Переговоры ему доводилось вести не только со шведами, но и с польскими панами. Он искал таких, кто симпатизирует России, подбирал информаторов. Однако и иезуиты давно подметили его. Причем шведов Афанасий Лаврентьевич ненавидел с юных лет. Сам торговал, а Швеция всячески мешала русской торговле. Но поляки были ее врагами. А паны умели преподнести себя. Он попал под обаяние польских обычаев, «шляхетских свобод». Считал, что наводит связи, выгодные для России, а на самом деле опутывали его самого. Шведы обнаружили это, предупредили царя, что Ордин-Нащокин – польский шпион.

Впрочем, дело обстояло не так просто. Он не был обычным платным предателем, поляки и иезуиты действовали тоньше. Паны заверяли его в искренней дружбе, убедили, что русские дворяне и шляхта – «братья». Им нечего делить, они должны выступать заодно. Можно даже объединиться под властью царя, но при этом распространить на Россию польские порядки. Такая держава станет непобедимой, сможет собирать вокруг себя другие славянские народы. У Ордина-Нащокина вскружилась голова от подобных проектов. Ему льстило, что высокопоставленные иностранцы обращаются к нему как к равному, как к единомышленнику. По роду деятельности он имел право поддерживать неофициальные контакты с поляками, переписывался с рядом магнатов, с французским послом в Варшаве Делюмбре. «По дружбе» стал делиться с ними секретными сведениями. Хотя был уверен, что этим он не вредит России, а подправляет ее политику к лучшему.

Мы уже рассказывали, как Швеция сыграла на украинских изменах. Отбросила прежние условия перемирия, принялась угрожать выступить в союзе с поляками. Это было бы катастрофой. Руководители внешнеполитического ведомства, бояре Одоевский, Прозоровский и дьяк Алмаз Иванов высказывались, что со шведами надо мириться любой ценой, сосредоточить усилия против Польши. Но Ордин-Нащокин предложил вдруг неожиданный вариант. С поляками заключить союз, и вместе с ними ударить на Швецию. А ради этого возвратить панам легкомысленную и неверную Украину. Имеет ли смысл ссориться из-за взбунтовавшихся «мужиков»? Он доказывал государю: «С польским королем мир надобен, нужнее шведского, потому что разлились крови многия, и уже время дать покой. А не уступивши черкас, с польским королем миру не сыскать».

Однако Алексей Михайлович с ним не согласился. Он прекрасно понимал разницу между изменами старшины и надеждами украинского народа. Уступки шведам означали материальные убытки, утрату ряда городов. Но уступить православных людей под иго католиков было бы страшным грехом. Царь так и ответил Ордину-Нащокину: «Какое оправдание примем мы, если допустим это?» В результате в 1661 г. со шведами был заключен Кардисский мир, русские уходили из Прибалтики. В договоре удалось сохранить только пункты о «вольной и беспомешной торговле», правах русских купцов в Швеции.

Но и для Польши затягивание войны стало весьма болезненным. Страна устала и обнищала, шляхта разорялась. Часть ее взбунтовалась, составила конфедерацию против короля. А в Москве мнения разделились. Некоторые бояре предлагали воспользоваться, наступать на поляков. Другие предлагали поддержать конфедератов – пускай они свергнут Яна Казимира и изберут на свой престол Алексея Михайловича. На доклад к царю напросился и Ордин-Нащокин, пытался снова убеждать, что надо отдать Украину и заключать с поляками союз. Но государь не принял ни одно из этих предложений. Он не хотел безоглядно жертвовать жизнями подданных. Видел, что народ устал от войны. Делать ставку на мятежных панов считал недостойным. А польская корона, которой манипулируют магнаты, была слишком сомнительным приобретением. Царь принял другое решение – попытаться заключить мир.

Он придумал послать в Варшаву Ордина-Нащокина с неофициальной миссией. Прозондировать настроения, поговорить об условиях примирения. В инструкции ему было дано три варианта. Первый – предложить границу по Двине и Днепру. Раз уж правобережные казаки не желают подчиняться царю, то и царь не считал нужным их удерживать. Если паны откажутся, допускался второй вариант, уступить им города по Двине. Третий вариант был дипломатической уловкой. Если поляков не устроит второй, Ордин-Нащокин должен был поманить их возможностью вернуть Левобережье. Но такое предложение ему разрешалось сделать только «от своего имени» и только устно, а не письменно. Отдавать Левобережье государь не собирался, но главное было – завязать переговоры, а уж потом поторговаться.

В апреле 1663 г. Ордин-Нащокин приехал к Яну Казимиру. О, в Речи Посполитой он почувствовал себя прекрасно. Его окружала столь любезная ему «культурная» атмосфера, его навещали «друзья», благородные паны. Ордин-Нащокин настолько тянулся к ним, что напрочь отбросил государевы инструкции. Сразу вывалил третий вариант, дополняя его собственными идеями. Соглашался, чтобы за Россией остались только земли, отнятые у нее в Смуту: Смоленщина, Черниговщина и Северщина, после этого Россия и Польша соединятся в братском союзе, отберут у шведов Прибалтику, побьют татар и турок, начнут наступление на Балканы… Не тут-то было! Поляки уже преодолели свои смуты, и над его проектами сенаторы посмеялись. Пояснили, что татары и турки – их союзники, это не Польше, а русским надо бояться «вечных вашего государства неприятелей». А для мира потребовали вернуть все без исключения территории и вдобавок выплатить огромную компенсацию за ущерб. Ордин-Нащокин уехал ни с чем.

Но в 1664 г. армию Яна Казимира разгромили под Глуховом. В Польше это отозвалось новыми сварами, мятеж шляхты возобновился. Только тогда король сообщил в Москву, что согласен на переговоры. Русскую делегацию возглавили Одоевский, Долгоруков и Ордин-Нащокин. Условия государь предложил очень умеренные – замириться на тех рубежах, которые занимали стороны. Но паны горделиво упирались, настаивали на восстановлении довоенных границ. В общем, разъехались ни с чем.

Ордина-Нащокина Алексей Михайлович пожаловал в чин окольничего, назначил воеводой в Псков. Хотя он возгордился и наломал дров. Принялся перестраивать городскую жизнь по-своему. Ограничил права иностранных купцов. Вместо государственной монополии на спиртное, действующей на Руси, ввел свободную продажу вина, как за границей. По Пскову покатилось пьянство, хулиганство. «Левое» вино отсюда повезли в другие города. В Москву посыпались жалобы духовенства, земских властей. А торговыми ограничениями возмутились шведы, это было нарушением мирного договора. Царю пришлось вмешаться, отменить распоряжения воеводы. Он указал, что в одном городе нельзя вводить особые законы, поскольку «будет от того смута большая». Но Ордина-Нащокина простил. Его инициативность даже понравилась государю, Алексей Михайлович все чаще привлекал его для обсуждения тех или иных вопросов.

А в Польше углублялся развал, и в 1666 г. в деревне Андрусово на Смоленщине продолжились переговоры. Они протекали очень трудно, прерывались боевыми действиями. Паны взбрыкивали, спорили, цеплялись за каждое изменение обстановки. Особенно воодушевило их нападение гетмана Дорошенко и татарского хана на Левобережье. Поляки сразу отбросили уже достигнутые договоренности. Выставили ультиматум, чтобы Киев и города, захваченные Дорошенко, тоже отдали им, иначе грозились воевать до конца. Ордин-Нащокин, возглавлявший делегацию, изворачивался так и эдак, устраивал «тайные» встречи с панами, уговаривая их поодиночке.

Но получалось наоборот. Он слишком уж сильно уважал магнатов, не желал обидеть их, а в итоге шел у них на поводу. Они важно надували щеки, расписывали собственный героизм и мужество. А Ордин-Нащокин и сам был о поляках высочайшего мнения. Нацелился сдавать позиции, отписал царю, что надо соглашаться на все требования, поскольку «польские и литовские войска безстрашны войну весть и мир становить как им надобен, в силе». Алексей Михайлович был немало удивлен такими заключениями, строго одернул Ордина-Нащокина, даже запретил ему частные встречи с королевскими дипломатами. Обсудил ситуацию с боярами, и кроме прежних уступок разрешил еще одну – отдать полякам Динабург (Двинск).

Хотя вскоре выяснилось, что русское правительство чуть-чуть поспешило. На Левобережье Дорошенко и хану крепко всыпали и выгнали. Соваться туда снова они не рискнули. Ну так что ж, ринулись в противоположную сторону, на Польшу. Какая разница, где грабить? Растеклись лавиной, опустошали подчистую. Король и паны были в шоке. Союзом с крымцами кичились, считали его главным козырем, а обернулось бедствием! В Андрусово поскакали гонцы с указанием срочно мириться. 30 января 1667 г. было подписано Андрусовское перемирие на 13 с половиной лет. Россия закрепила возвращение своих западных земель – Смоленска, Себежа, Велижа, Дорогобужа, Белой, Невеля, Красного, присоединила Левобережную Украину. Киев с прилегающим районом Правобережья отходил к царю на два года, а Запорожье признавалось совместным владением России и Польши, которое они будут использовать «на общую их службу от наступающих басурманских сил».

Окончание войны праздновалось по всей России. Ордин-Нащокин, заключивший договор, был пожалован и бояре и назначен в Посольский приказ. Пользуясь случаем, он предложил царю комплекс мер по дальнейшему развитию торговли – разработанные им «Новоторговый устав» и дополнявший его «Устав торговле». Алексею Михайловичу они очень понравились, государь созвал для их обсуждения совещание купечества. Проекты предлагали купцам объединяться в крупные компании, «лучшим» брать в пайщики «маломощных» и тем самым помогать им встать на ноги. Предусматривались серьезные барьеры для защиты отечественной торговли от иностранцев. Целым комплексом мер их подталкивали сбывать товар оптом, на границе. Для этого определяли несколько городов, устанавливали пошлины: в Архангельске 6 %, в Астрахани и Путивле 5 %, а внутри России – 10 %. Правительство пресекало отток средств за границу, ввоз предметов роскоши и всяких безделушек облагался повышенной «накладной пошлиной». Купцы горячо одобрили эти уставы, их утвердила Боярская дума. Но удачные торговые реформы возвысили в глазах царя самого Ордина-Нащокина. Глава Посольского приказа Алмаз Иванов понял, что удачливый дипломат подсиживает его. Дьяк уже состарился, болел и не стал бороться, подал в отставку. Афанасий Лаврентьевич занял его место. Он реорганизовал структуру приказа. Россия уже имела резидентов (постоянных послов) в Швеции, Персии и Голландии. Ордин-Нащокин обменялся постоянными представительствами еще и с Польшей. Решил наладить связи и с теми государствами, с которыми Россия мало контактировала. Отправил посольства в Испанию, Францию, Рим, Венецию. Их извещали об Андрусовском перемирии, предлагали «братскую дружбу и любовь». Только в Риме случилась накладка. Посол Менезиус на царской службе перешел в православие и отказался целовать папскую туфлю, а без этого не мог состояться прием у папы. Но Ватикану настолько важно было навести мосты с русскими, что папское окружение любезно предложило перенести переговоры в Москву, прислать свою делегацию туда.

А в ноябре 1667 г. к государю пожаловало польское посольство для ратификации Андрусовского договора. Встретили его чрезвычайно пышно. Но Ордин-Нащокин начал гнуть в международных делах собственную линию. Кроме ратификации, он взялся конструировать союз с поляками. Казалось бы, его польза была очевидной. Крымцы были врагами обеих держав, а Дорошенко втягивал в борьбу за Украину Турцию. Проведя переговоры, выработали и подписали Московское Союзное постановление. В случае нападения турок и татар на Польшу или Россию стороны обязались действовать сообща, совместными усилиями «привести непослушных к послушанию казаков» (имелись в виду казаки Дорошенко). Условились и о том, чтобы следующим летом организовать со Швецией конференцию о балтийской торговле, вместе нажать на шведов и принудить к уступкам.

После приема у царя Ордин-Нащокин позвал поляков для долгой неофициальной беседы. Изливал перед ними глобальные перспективы – дескать, на свете существует множество стран, населенных славянами, они занимают все пространство «от Адриатического до Германского моря»! Не пора ли России и Польше нацелить усилия «по славянскому делу»? Если бы две державы объединились – например, путем избрания одного из царевичей на польский трон, никакой враг не смог бы противостоять им… Для панов подобные откровения оказались неожиданными. Они уклонились от обсуждения, сослались, что не имеют для этого полномочий. Пообещали лишь передать предложения в Варшаву.

Победы над Польшей неизмеримо подняли авторитет нашей страны. Все чаще приезжали греческие, болгарские, сербские, молдавские, грузинские священники. Получали «милостыню», везли на родину книги, отпечатанные в Москве. Увозили и рассказы о русском могуществе, надежды на будущую помощь. Западных купцов прищемили Новоторговым уставом, однако торговля с Россией оставалась настолько выгодной, что их понаехало еще больше, чем до войны. А персидские армяне задумали через русскую территорию поставлять в Европу шелк. Создали государственную компанию под покровительством шаха Аббаса и обратились в Москву. Ордин-Нащокин смекнул, какие прибыли это сулит, предложил ступенчатую систему пошлин. Если шелк будут продавать в Астрахани – 5 %, если в Москве – 10 %, а если повезут в Новгород, Смоленск или Архангельск – 30 %. Армяне охотно согласились, на западе шелк стоил во много раз дороже, чем в России.

Но Ордину-Нащокину пришла еще одна мысль. Среднее и Нижнее Поволжье оставались малозаселенными. Там гуляли шайки кочевников и «воровских казаков», грабежи были обычным явлением. Афанасий Лаврентьевич подал идею, чтобы Россия за отдельную высокую плату взяла на себя сопровождение и охрану шелковых караванов. Для этого он замыслил создать на Волге и Каспийском море регулярный флот. Царь чрезвычайно заинтересовался. Такого в России еще не бывало! Свой флот! Как его не хватало под Ригой! 19 июля 1667 г. Алексей Михайлович издал указ об учреждении судоверфи в Дединове, у впадения Москвы-реки в Оку. Для начала наметили построить трехмачтовый 22-пушечный корабль «Орел», одномачтовую 6-пушечную яхту, две шнеки и один бот.

Наняли голландских судостроителей и 14 моряков, остальных набирали русских. Капитан Бутлер и Ордин-Нащокин разработали первый в России корабельный устав: «артикулы, как капитан должен меж корабельных людей службу править и расправу чинить». А голландцы подсказали – каждый корабль должен нести флаг своего государства. Единого флага в нашей стране еще не было. В 1669 г. государь вынес этот вопрос на Боярскую думу, она утвердила три цвета, белый, синий и красный. Выбрали их из-за того, что они преобладают на иконе св. Георгия-Победоносца. Все эти инициативы обеспечили дальнейший взлет Ордина-Нащокина. Под его начало, кроме Посольского, были переданы Малороссийский, Полоняничный приказы, Новгородская, Галицкая, Владимирская четверти, ему поручили курировать металлургические заводы. Алексей Михайлович пожаловал ему титулы ближнего боярина и еще один, особенный: «Царственной большой печати и государственных великих посольских дел оберегатель». Европейцы переводили – «канцлер».

Политику государства он взялся определять самостоятельно, и поляки с иезуитами могли считать свой успех фантастическим. Глава царского правительства, самый влиятельный человек в Москве, сохранял откровенные симпатии к Речи Посполитой, подыгрывал в ее пользу. Еще недавно об этом можно было только мечтать. Но… Польша скатилась в такой разброд, что уже не могла этим воспользоваться. Проигранная война, набеги татар, возбудили против короля и магнатов, и шляхту. Ян Казимир из последних сил удерживался на престоле. Уцепился за надежды на поддержку Ватикана, и додумался до наивной прямолинейной провокации. Предложил вдруг царь свое посредничество в заключении… церковной унии. Расписывал, что Алексей Михайлович или его сыновья смогут в подобном случае претендовать на польский трон, а патриарх Московский получит право занять престол папы римского. Заверял, что он, Ян Казимир, приложит все усилия для избрания патриарха на этот пост. Разумеется, государь не стал даже рассматривать подобный бред.

А Ордину-Нащокину мешали его безудержные амбиции и склочный характер. Он возомнил себя величайшим государственным деятелем, не считался ни с кем. В итоге перессорился со всеми боярами. Алексею Михайловичу приходилось вмешиваться, мирить приближенных, атмосфера в Боярской думе стала совсем не рабочей. Ордин-Нащокин нашел хитрый способ склонять царя на свою сторону. То и дело бежал к нему жаловаться, что аристократы ненавидят его за «худородство», нарочно затирают, мешают его начинаниям. Государь жалел любимца, брал под защиту.

Но противовесом канцлеру в окружении государя стал Артамон Матвеев. Уж он-то никак не мог похвастаться знатным происхождением. Был сыном дьяка, продвинулся на стрелецкой службе до командования полком, Алексей Михайлович отметил в походах его доблесть и ум, стал привлекать в совет. Матвеев тоже увлекался зарубежными новинками, покупал картины европейских мастеров, занимался математикой и химией, устроил домашний театр. Но он умел проводить грань, где кончаются полезные вещи и знания и где начинаются отнюдь не здоровые веяния. Несмотря на «худородство», он умел ладить с боярами, помогал царю урегулировать конфликты в Думе.

Между тем «красивые» начинания Ордина-Нащокина стали оборачиваться просчетами. Начиная строить флот, он не поинтересовался, что аналогичную попытку уже предпринимали 33 года назад. Тогда корабль построили голштинцы. Но для волжских условий навигации большие суда «европейского» типа совершенно не годились. Тяжелый корабль то и дело садился на мели, еле-еле дополз до Астрахани, а в Каспийском море поврежденное днище не выдержало, дало течь, и его пришлось бросить. С «Орлом» случилась похожая история. Он несколько месяцев тащился от мели к мели. В «Астрахани» встал на ремонт. А потом налетели казаки Разина. Корабль, по идее, предназначался как раз против таких банд. Но на реке он не мог маневрировать, оказался беспомощным против лодок и стругов. Его захватили и сожгли.

Московское Союзное постановление стало грубой политической ошибкой. Союз с измочаленной Польшей практической ценности не представлял. Но сами же паны разболтали секретные пункты, еще и приукрасили собственными выдумками – пугали казаков, что договорились усмирять их вместе с русскими. Антироссийские круги использовали это для клеветнической агитации, и в 1668 г. на Левобережье полыхнуло восстание Брюховецкого. Малороссийский приказ возглавлял Ордин-Нащокин, но никаких мер не предпринимал. Только разводил руками, дескать, он же предупреждал, Левобережье следовало отдать.

Канцлер в критический момент вообще отстранился от украинских дел. Куда более важной задачей он видел выполнение договора с Польшей, взялся организовывать Балтийскую торговую конференцию. Местом проведения определил Курляндию, ведь курляндский герцог был его другом. Туда пригласили делегации Польши, Бранденбурга, Швеции. Ордин-Нащокин планировал, что Бранденбург станет посредником между Варшавой и Москвой, они вместо перемирия заключат «Вечный мир». Общими усилиями надавят на шведов и вынудят к льготным условиям торговли.

Канцлер сам выехал в Курляндию с огромной свитой. Но затея с треском провалилась. Шведы отказались участвовать в конференции. Объявили, что правила их торговли с Россией и Польшей включены в мирные договоры, менять что-либо они не хотят, а кого не устраивает – можно и повоевать. Но и поляки не прислали делегатов, им было не до того. В августе 1668 г. король под давлением панов отрекся от короны, и в Речи Посполитой разбушевались выборные страсти. Вмешались Франция, Швеция, германский император, торговали своими кандидатами, мешками везли золото. Свистопляска заварилась настолько безумная, что даже Ордин-Нащокин пришел к выводу: России лезть в нее не стоит. Писал царю: «Корону польскую перекупят, как товар, другие».

Канцлер полгода проторчал в Курляндии без всякого результата. Умиротворять гетманские мятежи довелось не ему, а Ромодановскому и Матвееву. Но едва вернувшись из Прибалтики, Ордин-Нащокин задумал новую конференцию. На этот раз только с поляками, чтобы заключить с ними «Вечный мир» и союз. Назначил ее в Мигновичах, весной 1669 г. выехал туда. Однако в Речи Посполитой все еще не было короля, она прислала второстепенных чиновников, не имевших никаких полномочий. Канцлера это не смутило. Он очутился в своей среде, чуть ли не лез брататься с панами, развивал идеи объединения.

В это время резко обострилась международная ситуация – турецкий султан объявил, что принимает Украину под свое владычество. Царь вызвал Ордина-Нащокина для совета, но того настолько занесло, что он грубо отмахнулся от самого государя: «Не знаю, зачем я из посольского стана в Москву поволокусь?»

Вдобавок стало известно, что поведение канцлера явно выходит за допустимые дипломатические рамки. Он «по дружбе» показывал полякам секретную переписку со шведами и украинцами, жаловался перед панами, что Украину приняли в подданство напрасно. Самовольно, без ведома царя и Боярской думы, вступил в переписку с крымским ханом Аталыком о заключении мира. В измену Алексей Михайлович все-таки не поверил. Пришел к выводу, что его приближенный чересчур увлекся. Приказал прибыть ко двору, резко отчитал и велел дать письменное объяснение своих заскоков.

Хотя политическая линия канцлера становилась не просто ошибочной, а опасной. Потому что Польша к дружбе абсолютно не стремилась. Папские деньги и католическая поддержка обеспечили избрание королем непримиримого врага России Михаила Вишневецкого. Ни о каком союзном договоре он вспоминать не стал, а с ходу стал задираться, потребовал вернуть Киев – по Андрусовскому перемирию он отошел к русским лишь на два года.

Переговоры в Мигновичах возобновились осенью, и теперь польская делегация вела себя совсем не так, как прежде. Высокомерно выставляла претензии, угрожала. Но Ордин-Нащокин пошел навстречу панам. Для решения судеб Украины он предложил созвать в Киеве конференцию с участием всех заинтересованных держав: Польши, России, Турции и Крыма. Поляки охотно согласились. А канцлер составил и послал на Украину совместное русско-польское обращение – извещал о грядущей конференции и предупреждал: если жители Малороссии не будут повиноваться властям, царские и королевские войска выступят вместе подавлять их. Правда, паны были не в состоянии покорить казаков даже на своей территории, на Правобережье, но Ордин-Нащокин выражал готовность помочь им.

Это обращение чуть не вызвало на Украине новое восстание! Полетели слухи, что русский канцлер, сговорившись с поляками, уже ведет армию карать украинцев. Но и царь с боярами, узнав о принятых решениях, были в полном шоке. Алексей Михайлович послал в Мигновичи строгий приказ: переговоры прервать и перенести в Москву. А все, что успел наобещать Ордин-Нащокин, отменить. От руководства Малороссийским приказом государь его отстранил. На эту должность был назначен Матвеев и без труда нашел юридическое основание не возвращать Киев. Полякам указали, что они уже нарушили договор – не оказали русским помощь против Брюховецкого, Дорошенко и татар. С какой стати русские будут выполнять свою часть договора?

Тем не менее Алексей Михайлович видел в Ордине-Нащокине прекрасного дипломата. Надеялся, что выговоры образумят его. За ним сохранились посты канцлера и главы Посольского приказа. Разумные начинания государь одобрил, и в апреле 1670 г. Афанасий Лаврентьевич провел переговоры с Крымом. Подписал договор о мире, хан обязался прекратить набеги, освободить пленных. Но канцлер опять не обошелся без серьезного прокола. За мир и «дружбу» Россия уплачивала «поминки» за три года. Их и раньше-то платили неофициально, под видом подарков хану. А когда страна усилилась, о «поминках» больше речи не было. Теперь Ордин-Нащокин не только пожертвовал казенными деньгами, но и юридически закрепил, что Россия является данницей Крыма! А хан договор так и не выполнил, пленных не вернул.

Что же касается мира с татарами, то более важную роль сыграла не дипломатия, а русские войска на Украине. Ходить туда слало слишком опасно, и хан Аталык с казаками Дорошенко перенацелили набеги на польские владения. Тут уж спохватился новый король Михаил. Ненависть к России приходилось отложить до лучших времен. К царю прикатило польское посольство, напоминало о Московском Союзном постановлении и просило ударить по Дорошенко. Но Ордину-Нащокину больше не позволили самому заседать с панами. Вопрос обсудила Боярская дума и пришла к выводу – доверять королю нет ни малейших оснований. Отношение к русским он успел продемонстрировать. Если развернуть борьбу против Дорошенко, Россия получит войну с его покровителями, Турцией и Крымом. А поляки останутся в стороне, будут пожинать плоды. Ордин-Нащокин вынужден был дать послам не собственный ответ, а тот, который ему поручили озвучить: войска за Днепр царь не пошлет, и «обоим великим государям шатостных казаков лучше привесть в послушание милостиво, а не жесточью».

Канцлер не оставлял попыток восстановить пошатнувшееся положение, силился увлечь царя новыми проектами реформ. Предлагал упразднить обязательную службу дворян, вместо нее собирать денежный налог, а армию формировать из рекрутов, как в Швеции. Внезапно выступил и в защиту церкви. Выдвинул идею создать подобие инквизиции и уничтожать еретиков «по примеру Италии и Испании». Однако глупостей он натворил уже достаточно, безграничное доверие государя кончилось. Преобразования армии Алексей Михайлович продолжал и без подсказок Ордина-Нащокина – постепенно, без кардинальных встрясок. Формировал солдатские, драгунские, рейтарские части. Но и дворянское ополчение хорошо показало себя в войне, зачем же было его ломать? И куда потом пристроить дворян? Узаконить для них статус бездельников, как во Франции или Польше? Что же касается еретиков, то под ними подразумевались старообрядцы. Жечь их на кострах царь считал совсем не лучшим выходом.

А сближение Алексея Михайловича с Матвеевым закрепилось вдруг семейными отношениями. Овдовевший государь был в расцвете сил, ему исполнился 41 год, и в доме Матвеева он познакомился с воспитанницей боярина, Натальей Нарышкиной. Девушка пленила его с первого взгляда. Царь решил не нарушать обычаев, созвал по стране смотрины невест. Но заранее знал, кто будет его избранницей. При дворе тоже догадались, и началась жесточайшая грызня. Ордин-Нащокин объединился с родственниками первой супруги государя, Милославскими. Они правдами и неправдами старались заинтересовать царя другой невестой, редкой красавицей Беляевой. От Натальи силились отвратить, опорочить ее, распускали клеветнические слухи, на Постельном крыльце вывесили грязнейший пасквиль о ней. Виновных так и не нашли, но Алексей Михайлович разгневался и взял Наталью под защиту, 1 февраля 1671 г. они обвенчались.

Вскоре после свадьбы Посольский приказ наметил возобновить переговоры с поляками. Ордин-Нащокин замыслил вести их одновременно в двух столицах. Королевские послы прибудут в Москву, а русский канцлер поедет в Варшаву. Но царь пожелал заранее узнать, о чем он будет вести речь. Афанасий Лаврентьевич представил доклад, где упрямо отстаивал прежние идеи. Вопрос о том, кому принадлежит Украина, хотел вынести на русско-польско-турецко-татарскую конференцию. А с Польшей любой ценой заключить союз, за это отдать ей Киев, «чтобы успокоение между народы разорвано не было».

Нет, государь больше не позволил ему играть интересами России. Он отменил визит Ордина-Нащокина в Польшу и лишил его титула «большия печати и государственных великих посольских дел оберегателя». Точнее, совсем упразднил пост канцлера. От каких-то других наказаний Алексей Михайлович воздержался – не зря его прозвали Тишайшим. Афанасий Лаврентьевич остался «ближним боярином» и руководителем Посольского приказа. Но теперь его рекомендациям следовали не всегда, главным советником при государе стал Матвеев. Ордин-Нащокин воспринял это крайне болезненно. Десять месяцев кое-как терпел, не терял надежды, что Алексей Михайлович спохватится, снова возвысит. Но царь не изменил своего отношения. Позволял ему быть хорошим чиновником, и не более того.

Канцлер считал себя слишком ценным, незаменимым, внутри накипело, и с ним сыграло злую шутку собственное честолюбие. 2 декабря 1671 г. в Москву прибыло польское посольство, и Ордин-Нащокин попытался воспользоваться, разыграть при иностранцах вызывающий демарш. В самый день приезда послов он подал вдруг в отставку, в приступе красноречия написал: для него лучше уйти в монастырь, чем сносить «унижения». Словом, подумайте, как вы без меня договоритесь с панами! Но скандальная выходка обошлась ему слишком дорого. Царь публично, перед всеми придворными «уважил» его просьбу, принял отставку «и от всее мирские суеты освободил явно». А раз сам напросился, куда оставалось деваться? Ордин-Нащокин уехал в Псков и постригся в Крыпецком монастыре.

Изгнав и низложив Юрия Хмельницкого, левобережные полковники чуть ли не год продолжали споры, кому из них стать гетманом. Поили и уговаривали казаков, засыпали Москву доносами на конкурентов. Лишь в июне 1663 г. в Нежине удалось созвать раду, она избрала Ивана Брюховецкого. При этом Алексей Михайлович в очередной раз подтвердил дарованные «вольности», но считал необходимым более внимательно контролировать украинскую обстановку, учредил в Москве Малороссийский приказ.

Новый гетман происходил из семьи нищего шляхтича, примкнул к казакам, выделился удалью в боях, представительным видом, голосом. Но характер имел далеко не ангельский. Был корыстолюбивым, очень злопамятным и далеко не умным. Первым делом он обвинил в измене своих соперников, Самко, Золотаренко и их помощников. Осудил и казнил – быстренько, пока русские не вмешались. В окружении царя насторожились, но смолчали. Держали слово не нарушать автономию Украины, да и привыкли: если булава досталась одному, другие и впрямь могут перекинуться к врагу.

А Брюховецкий вроде бы сразу показал свою верность. Польша успела накопить силы и осенью развернула мощное наступление. Корпуса Сапеги и Паца атаковали в Белоруссии. Сам король с большой армией ворвался на Украину. Поднял в поход правобережных казаков Тетери, присоединился хан с ордой. Захватили 13 городов, Брюховецкий отчаянно отбивался и молил о помощи. К этому времени и Россия смогла сформировать значительные резервы, на границах сосредоточивались войска. Но углубляться на Украину значило увязнуть в боях за города и местечки. Основные силы оставались на своей территории, возле складов с припасами. Гетмана поддерживали отдельными отрядами, а полковника Косагова с драгунами, калмыками, донскими и запорожскими казаками послали по тылам противника. Они напали на Крым, сожгли Перекоп. Хан сразу переполошился и увел татар. Но конница Косагова уже умчалась дальше на запад, наказывала и разоряла селения правобережных казаков.

Яну Казимиру становилось ясно, что на Украине делать нечего. Покоряться она не собиралась, а снабжать войска в разоренной стране было слишком трудно. Он повернул на север, на соединение с армией Сапеги и Паца. Но тут-то вступили в дело свежие русские корпуса. Полки Черкасского и Куракина выступили к Брянску, отбросили поляков, шедших из Белоруссии. А король застрял под Глуховом, местные казаки и отряд стрельцов отразили несколько приступов. Из России подоспела армия Ромодановского, с Украины – войско Брюховецкого, и накрыли врагов. После упорного сражения загнали на лед Десны, расстреляли из пушек и потопили.

Огромные потери в походе и рейд Косагова восстановили против Тетери все Правобережье. Мы уже говорили, что Ян Казимир заменил гетмана на другого, Хоненко, но казаки отвергли его, выбрали Петра Дорошенко. В результате Украина раскололась уже не на две, а на четыре части. На западе верховодил Хоненко. В Чигирине – Дорошенко, наводивший мосты с турками. На Левобережье – Брюховецкий. Запорожская Сечь заняла независимую позицию, там заправляли кошевые атаманы, то Суховеенко, то Сирко. А в Киеве спорили два митрополита – избранный украинским духовенством Тукальский и назначенный из Москвы Мефодий.

Дорошенко пробовал подчинить и Левобережье, налетел со своими казаками и с татарами. Завязалась страшная резня. Причем успехи в противоборстве определялись не столько результатами сражений, сколько изменами. Полковники перекидывались то туда, то сюда. Перекидывались со своими полками и городами, отнюдь не спрашивая мнения горожан и селян. А потом на горожан и селян обрушивались противники их полковника. Кое-как Брюховецкому удалось выгнать врагов, но чувствовал он себя очень шатко. Задумал попрочнее опереться на Россию. В сентябре 1665 г. он, первым из гетманов, приехал в Москву.

Алексей Михайлович принял его радушно, пожаловал в бояре. Подправил и титул, вместо «гетмана Запорожского Войска» Брюховецкого стали называть «гетманом Русским». Прибывшие с ним представители казачьей старшины Филиппов, Цесарский, Забелло, Гречанин, Шикеев, Федяненко, Константинов, Романенко, Винтовка, Гамалея и Дворецкий были произведены в думные дворяне. Но гетман надеялся подольститься к царю, и делегация привезла «московские статьи» – сама просила ограничить автономию Украины.

В этих «статьях» подтверждались «стародавние казацкие права и вольности», но предлагалось киевских митрополитов ставить из Москвы, государю «пожаловать» украинские города, послать туда «воевод и ратных людей». И если раньше подати собирались местными властями в пользу гетмана, то теперь он просил направить русских чиновников, чтобы «денежные и всякие доходы собирать в свою государеву казну». Впрочем, это объяснялось просто. На самом-то деле разоренная Украина никаких доходов не давала, вот Брюховецкий и уступил их царю, а взамен хотел побольше войск. Но себя лично он не забыл. Бил челом, чтобы государь нашел ему невесту из знатного рода, подарил в вечное владение земли в Стародубском уезде, а невесте в «приданое» выделил вотчины около Новгорода-Северского.

Ну что ж, если казаки сами отказывались от некоторых прав, царь и бояре не возражали, приняли статьи. Алексей Михайлович удовлетворил и пожелание насчет женитьбы, сосватал Брюховецкому племянницу боярина Долгорукова. Мелкому дворянчику предоставили честь породниться с Рюриковичами!

Начались веселые пиры. Правда, вслед за царской милостью кое-кто испробовал царский гнев. В гостях у Долгорукова новоиспеченный думный дворянин войсковой писарь Шикеев вполне по-украински упился вдрызг, затеял безобразнейшую драку и за это отправился в ссылку. А Брюховецкий торопил столь выгодную свадьбу, уговаривал, чтобы его «не отпускали не женя». Однако невесте и ее родным эдакий жених вряд ли понравился. Девушка поставила условие – она выйдет замуж, когда на Украине установится мир и порядок. Но до мира и порядка там было далеко. На Левобережье опять ворвался Дорошенко, и Брюховецкому пришлось срочно уезжать, свадьба отложилась на неопределенное время.

Хотя война уже выдыхалась, в 1667 г. последовало Андрусовское перемирие. Мы уже упоминали, что раздел Малороссии предопределили сами украинцы. Если какие-то области не хотели быть под властью царя, зачем же было за них проливать еще моря крови? Но Брюховецкий обиделся, он-то рассчитывал с русской помощью получить всю Украину. А поляки стали заново осваивать Правобережье. Сюда поехали паны, шляхта. Требовали, чтобы крестьяне подчинялись им. Те сопротивлялись. Паны бросали на людей отряды слуг, вызывали войска, пороли, вешали.

Этим успешно воспользовался Дорошенко, распространял воззвания, что «москали продали ляхам наших братьев». По условиям мира царь выплатил Польше 500 тыс. злотых, компенсацию помещикам, утратившим собственность на Левобережье. Теперь распускались слухи, что русские сговорились с панами уничтожить казаков и дали королю 14 миллионов на наем войска. Добавило масла в огонь Московское Союзное постановление Ордина-Нащокина – поляки, стараясь поссорить украинцев с русскими, вовсю козыряли пунктом о совместном «приведении к послушанию казаков».

В общем, Дорошенко решил, что обстановка подходящая. К нему в Чигирин тайно съехалось большинство полковников, митрополит Тукальский, прибыли послы крымского хана. Заговорщики разработали план, как отобрать у России Левобережье руками самого Брюховецкого. Недалекого «гетмана Русского» окрутили, как ребенка. Полковники и Тукальский взялись убеждать его – если он поднимет восстание, то Правобережье тотчас подчинится ему, а Дорошенко отречется от гетманства. Изменил и второй митрополит Мефодий, возмечтал быть независимым от Московской патриархии. Он тоже присоединился к заговору и объявил, что разрешает казаков и Брюховецкого от присяги царю. Тот созвал в Гадяче секретную раду. Постановили изгнать русских, отправили делегации в Стамбул и Бахчисарай просить о покровительстве.

Начались провокации. Чтобы столкнуть Россию с Турцией, украинская старшина организовала убийство царского посла в Крыму Лодыженского. А Брюховецкий сам же выпросил у Алексея Михайловича, чтобы его подкрепили гарнизонами, отдал сбор налогов русским чиновникам. Сейчас без зазрения совести играл на этом, внушал украинцам – сами видите, «кацапы» нас закабаляют! По его негласным указаниям города отказывались платить подати, гетманские и полковничьи подручные избивали сборщиков, задирали ратников. В Москву посыпались тревожные донесения.

Царь отправил на Украину стольников Телепнева и Кикина расследовать, что там происходит. Повелел зачитывать по левобережным городам свое послание, разъяснявшее, зачем было заключено Андрусовское перемирие. А Ордин-Нащокин предложил, как ему казалось, выигрышный ход – самому царю поехать в Киев. Предлог выбрали нейтральный, для поклонения святым местам. Украинцы будут польщены, пускай привыкают, что Алексей Михайлович не только русский, но и их государь. Заодно смогут выразить ему жалобы, претензии. Визит назначили на лето 1668 г., заранее оповестили о нем Малороссию. Но это подхлестнуло заговорщиков – приедет царь, их замыслы могут раскрыться. Принялись нагнетать истерию, будто Алексей Михайлович приведет войско и лишит Украину ее «вольностей».

Брюховецкий наметил выступить в конце зимы, чтобы весенняя распутица дала ему выигрыш во времени. В своей резиденции, Гадяче, он 8 февраля неожиданно вызвал царского воеводу Огарева и потребовал от него убираться вон. Обещал свободно пропустить на родину, а при отказе грозил перебить всех русских. У Огарева было всего 280 воинов. Ему ничего не оставалось делать. А когда отошли от города, на отряд налетели пьяные гетманские казаки. В неравной схватке 120 человек перебили, 30 прорвались, но замерзли в поле. Воеводу и 130 избитых и раненых ратников захватили в плен. Один из сотников Брюховецкого потерял в бою ухо и отыгрался на жене Огарева. Несмотря на мороз, вывел ее нагую на площадь, стал резать куски от тела. Но зверство возмутило горожан, они отбили женщину.

А гетман подал сигнал, и мятеж выплеснулся по многим городам. Попали в плен воеводы Тихачев, Загряжский, Клокачев, Кологривов, их ратников истребили. В Стародубе погиб Игнатий Волконский со всем гарнизоном. В Новгороде-Северском отбивался Исай Квашнин. Его силы таяли, и заявились трое сотников. Предоставили выбирать – или сдаться, или ждать мучительной смерти, а молодую супругу Квашнина обещали отдать на потеху казакам. Воевода приказал их повесить. Перед последним боем хотел избавить жену от поругания, ударил ее саблей, а сам пал в рубке. Но слишком любил ее, рука дрогнула. Супруга выжила – единственная из отряда Квашнина.

От России отложились 48 городов и местечек, изменники захватили 14 тыс. руб., на 74 тыс. руб. пожитков русских чиновников и воинов, 183 пушки, 142 тыс. четвертей хлеба (посланного русским правительством подкормить бедствующую Украину!). Брюховецкий отправил посольство в Стамбул, и великий визирь согласился принять его в подданство. Гетман пытался взбунтовать и донских казаков, отправил воззвание: «Москва с ляхами постановила славное Запорожское Войско и Дон разорить». Но донцы повязали его гонцов, отослали к царю. Да и на Украине восстание, как и предыдущие измены, не было всенародным. Часть казаков Брюховецкий сбил с толку, но большинство населения просто растерялось от ошеломляющих событий, боялось что-либо предпринять против гетманских отрядов.

В Киеве горожане приняли сторону русских, и воевода Шереметев удержал город. Удержались и Нежин, Переяславль. Там были сильные гарнизоны, и на приманки «свободно уйти» они не поддались. В Чернигове воевода Толстой укрепился в старом городе, а на предложение капитулировать ответил вылазкой и побил многих осаждающих. Алексей Михайлович приказал Ромодановскому вести на Украину армию. Но расчеты заговорщиков на погоду оправдались. Весна в 1668 г. запоздала, в апреле еще лежал снег, потом дороги развезло. Царь гневался, что воевода не спешит на выручку осажденным. Писал такие письма, что мало не покажется! «Врагу креста Христова и новому Ахитофелу князю Григорью Ромодановскому. Воздаст тебе Господь Бог за твою к нам, великому государю, прямую сатанинскую службу…» Но даже в мае пушки и обозы вязли в грязи.

Ромодановский придумал иное решение. Остановился вблизи границ и выслал легкие отряды клевать казаков – выманивал противника к себе. Его тактика сработала. Брюховецкий загорелся сам идти на русских. К нему собрались полковники с Правобережья, якобы отпавшие от Дорошенко. Приехал мурза Челибей, посол Турции и Крыма, принял присягу на верность султану (гетман ничтоже сумняшеся принес ее на кресте и Евангелии). Пришла татарская орда. Хотя искренностью союз не отличался, Челибей вдруг предъявил счет – крымцы пойдут воевать лишь в том случае, если им заплатят 10 тыс. золотых. Сторговались на 7 тыс., отправились к месту сбора полков у Диканьки, и тут-то открылось, что изменника крупно надули.

Он неожиданно узнал, что к Диканьке идет Дорошенко с войском и отрекаться от власти не собирается. Наоборот, потребовал от Брюховецкого сдать знаки гетманского достоинства. Тот кинулся к Челибею, просил вмешаться именем султана. Но мурза знал, что так случится, не зря же он потребовал заплатить вперед. От Брюховецкого он отмахнулся – дескать, ваши внутренние разборки султана не касаются. Казаки вступать в сражение «за гетманов» отказались. А полковники давно ждали этого момента, схватили Брюховецкого и выдали сопернику. Дорошенко велел забить его насмерть дубинами и бросить без погребения.

Но и победитель просчитался – подлая расправа с гетманом возмутила рядовых казаков. Закричали, что Дорошенко вообще нехристь и «татарскую веру принял». Ему неделю пришлось поить все войско, и старшина все-таки уломала полки признать его гетманом обеих частей Украины. Но запорожцы на дармовое пойло не поддались, с омерзением называли Дорошенко «гетманом ханского величества» и ушли прочь. За ними потянулись другие казаки, в полках продолжалось брожение. Татары прикинули, что добычи здесь не светит, и повернули в Крым. Тогда и Дорошенко уехал в Чигирин, за стенами «столицы» было надежнее и безопаснее. Наказным гетманом на Левобережье он оставил Демьяна Многогрешного.

Ромодановский не стал вмешиваться в свару между двумя гетманами. И на территорию Украины по-прежнему не углублялся, только высылал помощь уцелевшим гарнизонам. Подавлять мятеж, покорять город за городом, как раньше делали поляки, значило вызвать ответное озлобление. Воевода давал украинцам самим осмыслить случившееся, увидеть, что из этого получается. Но в сентябре помощники Дорошенко все же сорганизовались, привели войска к осажденным городам. Вот теперь Ромодановский дождался своего часа. Стоявшие на месте полки вдруг «ожили» и стремительно ринулись на врагов. Сперва метнулись к Нежину, раскидав пришедших туда изменников. Сразу же повернули к Чернигову и захватили врасплох казаков Многогрешного, штурмовавших город. Прижали к стенам замка, стали расстреливать из орудий. Многогрешный прислал парламентеров, просил пощады. Что ж, воевода намекнул ему, что не поздно примириться. Тот оценил предложение, принес присягу царю, и его оставили начальником над казаками.

А как только на Украине возник второй центр власти, послушный Москве, мятеж стал угасать. Левобережные полковники занервничали, как бы не опоздать покаяться, как бы их не опередили собственные подручные. Один за другим присылали челобитные, чтобы их простили. Митрополит Тукальский обратился к Ордину-Нащокину, выспрашивал, на каких условиях ему дозволят сохранить свое положение. К началу 1669 г. обстановка на Левобережье почти успокоилась, и в Глухове была созвана рада. Государь и бояре уже хорошо уяснили, кто на Украине тянется к русским, а кто мутит воду, поэтому потребовали, чтобы рада была «черной» – с участием простонародья. Этого не получилось. Опять собралась только старшина и немногие представители городов. Тем не менее провели выборы гетмана, им стал Многогрешный. Он был не лучшим кандидатом, но гетман требовался побыстрее – подорвать позиции Дорошенко, восстановить структуры управления.

Но в это же время Турция победоносно завершила войну с Венецией за остров Крит, ее силы высвободились, и султан официально объявил, что принимает Дорошенко в подданство. Разумеется, не одного его, а вместе с Украиной. Однако сам гетман теперь остерегался соваться на Левобережье, набеги обходились слишком дорого. Вместо этого он раз за разом дожидался крымской орды и налетал на западные районы Украины. Поляки не торопились садиться на коней для защиты своих подданных, паны прятались по замкам. Пограбить можно было вволю. Сопротивление оказывали лишь малочисленные казаки Хоненко, да запорожский атаман Сирко приводил на помощь сечевиков.

А король Михаил присылал в Москву очередные посольства, умолял о союзе. Но вопрос был далеко не простым. Паны уже показали, какие они «друзья» – совсем недавно натравливали татар на Россию, запросто расторгали договоры, когда считали выгодным. Король просил о помощи, но в это же время развернул гонения на православных, много людей эмигрировали. А в проект договора о дружбе исподтишка включил пункты, чтобы в нашу страну пустили иезуитов и дозволили строить католические храмы. Однако бояре Матвеев и Долгоруков очень умело провели переговоры. Иезуитов и костелы отвергли. Заключить союз согласились, но за это Польше пришлось признать царскую власть над Киевом. А от конкретных обязательств уклонились, сохранили за Россией право действовать в зависимости от ситуации.

Между тем в Стамбуле война была предрешена. В марте 1672 г. султан Мухаммед IV прислал вдруг полякам резкий выговор за то, что они «беспокоят» владения Дорошенко, вступившего в число «невольников высокого порога нашего». Король оправдывался, отвечал, что Украина «от веков была наследием наших предшественников, да и сам Дорошенко не кто иной, как наш подданный». Для турок такого ответа было достаточно. На Речь Посполитую двинулась огромная армия.

Царь решил выяснить, как отнесутся к войне другие державы. Его посольства помчались в Англию, Францию, Испанию, Швецию, Австрию, Рим, уточняли, кто хотел бы действовать совместно против «общего христианского неприятеля – турского салтана и крымского хана». Нет, желающих не нашлось. Откликнулся лишь папа Климент Х, да и то уклонился от вопросов о войне, пытался повернуть переговоры в совсем другое русло: «о соединении церквей на некоторых условиях». В общем, становилось ясно – союзников не будет.

А на Левобережье Украины начало войны аукнулось новыми сварами. Теперь и Многогрешный задумался – не пора ли переориентироваться на турок? Но на гетманскую булаву косились его помощники, зорко следили, на чем бы его поймать. Генеральный писарь Мокриевич, войсковой обозный Забелло, судьи Домонтович и Самойлович, переяславский, нежинский и стародубский полковники представили обвинения, что Многогрешный сносится с Дорошенко, соглашается признать власть султана. Его арестовали, Боярская дума приговорила гетмана к смерти, но царь помиловал, ограничился ссылкой в Сибирь.

В Конотопе была назначена рада для выборов, и казачья старшина круто сцепилась между собой. Основным претендентом считали Мокриевича. Второй человек в казачьем войске, матерый интриган, он после Многогрешного сразу подмял под себя управление. Но решающее слово сказал царский воевода Ромодановский. Он изучил украинских лидеров, как облупленных, и протолкнул другую фигуру. 17 июня 1672 г. гетманом был избран генеральный судья Иван Самойлович. Человек честный, умелый, а главное – первый гетман со времен Богдана Хмельницкого, верный России.

Тем временем турки вовсю громили поляков. Овладели Каменцем, Львовом. Король и паны в панике просили мира, соглашались на любые требования. 5 октября в Бучаче подписали договор, признали Дорошенко подданным Османской империи, уступали ей южную часть Правобережной Украины, обязались платить дань. Пришел черед готовиться русским. Дорошенко-то выставлял себя гетманом всей Украины, и стекались сведения: турки нацеливаются на Левобережье.

Алексей Михайлович разослал по стране грамоты, оповещал народ, что после легких побед в Польше «салтан турский… возгорделся, приложил в то дело неуклонную мысль, что ему не токмо Польское государство разорить и завладеть, но и всеми окрестными христианскими государства завладеть. Паче же тщится на Московское государство войною и разорением». Но царь писал и о том, что «малороссийские города» он в обиду не даст. «Мы решили, не щадя своей казны, послать на защиту Украины свои конные и пешие полки».

Польский король тайно прислал доверенных лиц, уговаривал государя бросить армию на правый берег Днепра. Обещал, что поляки в таком случае возобновят войну, присоединятся. Хотя в Москве сразу раскусили – Михаил всего лишь пытается столкнуть лбами русских и турок, чтобы самому сыграть на этом. На 1673 г. план приняли сугубо оборонительный. Встать на Днепре, встречать турок, если полезут, но самим их не задевать. С Дорошенко пытались вести переговоры, манили перейти на свою сторону, обещая прощение и покровительство. Но он игнорировал все обращения. Зачем ему было русское покровительство? Под прикрытием османских ятаганов он чувствовал себя неуязвимым. Его «столица» Чигирин превратилась в огромный невольничий рынок. Сюда понаехали работорговцы, а татары гнали вереницы полона. Гетманские казаки тоже себя не обижали, толпами волокли на продажу соотечественников. Зато по всей Украине имя Дорошенко, наведшего «басурман», вызывало проклятия.

А турки на русских не пошли, резко изменилась обстановка в Польше. Позорный мир вызвал там бурю негодования. Сейм отказался его ратифицировать, оппозицию королю возглавил Ян Собесский. Его сторонников взялась организовывать энергичная супруга, Марыся д’Аркион. От первого мужа, магната Замойского, она унаследовала колоссальное состояние и взялась продвигать второго мужа. Ну а теперь прикинула обстановку и воодушевилась: у нее появились шансы стать королевой! Марыся использовала и свои деньги, и связи, и дамское обаяние – Собесского избрали коронным гетманом. На волне общего осуждения Михаил отрекся от престола.

Национальное оскорбление взбудоражило гонор шляхты. К Собесскому стекались воины. Он разбил турецкий корпус под Хотином, осадил Каменец. Впрочем, это были единственные успехи. В Варшаве открылся сейм для выборов короля, и пани Марыся срочно вызвала мужа из армии. Дергала его, что надо ковать железо, пока горячо, реализовать плоды побед. Она угадала. Ликующая шляхта вручила корону Собесскому. Хотя турки не стали ждать окончания выборов. Двинули свежие силы, снова отбили Хотин, прогнали из-под Каменца развалившееся войско Речи Посполитой.

Но возобновление войны поляками оценили в Москве. Царь рассудил, что сейчас и впрямь можно нажать на неприятелей с разных сторон. На зиму турки, как обычно, отвели свою армию в теплые края, за Дунай. А в январе 1674 г. полки Ромодановского и Самойловича начали переправу через Днепр. 2 тыс. казаков Дорошенко пытались помешать передовым отрядам, их порубили. «Турецкий гетман» заперся в Чигирине. Крепость была сильной, на стенах и башнях стояла сотня орудий. Штурмовать не стали, только выжгли городские посады. А Черкассы, Мошна, Канев без боя открыли ворота, принесли присягу царю. К русским пробился и гетман Хоненко. У него осталось всего 2 тыс. казаков, он в полной мере успел убедиться, что от польского короля украинцы не получают ни помощи, ни защиты. Объявил, что переходит в подданство Москвы. В марте 1674 г. в Переяславле собралась рада. В ней приняли участие и правобережные полковники, Самойловича избрали гетманом всей Украины.

Дорошенко очутился в изоляции. Его «армию» теперь составляли лишь 6 тыс. казаков и отряд татар, присланный ханом. Чигиринский гетман слал гонцов к туркам и крымцам, извещал об опасности. Беспокоился он не напрасно. На лето 1674 г. Алексей Михайлович поставил Ромодановскому задачу – брать Чигирин. Но летом и турки возобновили наступление. Их армия вступила на Правобережье Украины. Занялась городами, которые еще не покорились султану. А у короля после выборов и коронации в казне иссякли деньги, платить наемникам было нечем. Патриотический порыв шляхты быстро угас, она снова отсиживалась по имениям и крепостям. Украину бросили на растерзание, пускай сама отбивается как сумеет. Турки взяли 14 городов. Мужчин вырезали, женщин и детей продали в рабство. Потом великий визирь Кепрюлю повернул на восток, поддержать Дорошенко.

В это время русская армия уже осадила Чигирин, засыпала его ядрами и бомбами. Но узнали, что на выручку идут османские полчища, а из Крыма спешит хан со всей ордой. Ромодановский приказал отступить. Отошли за Днепр и развернулись, прикрыв переправы. Впрочем, для Дорошенко это обернулось лишь передышкой. В следующем году турки снова навалились на Польшу, рассчитывали добить ее и вынудить к миру. Под Львовом завязались жаркие бои. Собесскому очень хорошо помогли русские. Корпус стрельцов, донских казаков, калмыков и запорожцы атамана Сирко устроили масштабный набег на Крым. Татарская орда, как обычно, переполошилась, покинула турок и понеслась домой.

А армия Ромодановского и Самойловича снова выступила к Чигирину. Обошлось даже без сражений. Гетманские казаки не забыли полученной взбучки, бомбардировку. Едва на правом берегу появились передовые полки, они стали уходить от Дорошенко. Сирко взял на себя роль посредника, с Дорошенко завязались переговоры, и он сломался. Отдал знаки своей власти, полученные от султана, и отправил делегатов к царю, соглашаясь перейти в его подданство.

Увы, вскоре обстановка снова переменилась. В январе 1676 г. умер Алексей Михайлович, на престол взошел юный и болезненный Федор Алексеевич. А поляки совсем выдохлись, начали с турками переговоры о мире. И если Вишневецкий лишился короны за уступку нескольких областей, то Собесскому приходилось отдавать гораздо больше, почти все Правобережье. Но король и его правительство нашли способ обезопасить себя. Недовольство шляхты они стали перенацеливать против… России. О том, что сами же упрашивали царя выслать армию на правый берег Днепра, предпочли забыть. Теперь походы на Дорошенко объявляли нарушением Андрусовского договора. Раздували возмущение, что русские хотят захватить польскую часть Украины. А при таком раскладе выглядело совсем не обидным отдать ее туркам. Наоборот! Пускай османы дерутся с русскими, а Польша будет наблюдать и выжидать, когда ей вмешаться.

Ну а Дорошенко воспылал новыми надеждами, заартачился, приносить присягу царю «передумал». Это было очень опасно. Польша вот-вот подпишет мир, турецкие армии двинутся к «своему» гетману, утвердятся на Днепре, угрожая Югу России. Мало того, обладание Чигирином давало им политический козырь, город считался признанной казачьей столицей, говорили: «При ком Чигирин и Киев, при том и казаки». Надо было действовать без промедления, опередить турок, и Федор Алексеевич отправил приказ Ромодановскому: «Идти за Днепр к Чигирину!»

Воевода тоже понимал, насколько важно выиграть время. Пока собиралась армия, разбросанная по разным городам, он послал вперед форсированным маршем 15-тысячный корпус генерала Косагова и три казачьих полка генерального бунчужного Полуботка. Они налегке перемахнули через Днепр, вышли к Чигирину. Дорошенко пытался дать им бой, но его воинство сшибли с позиций одной атакой. Его сторонники стали разбегаться, у гетмана осталось лишь 2 тыс. казаков.

Он опять призывал на помощь турок и татар, но их армия была далеко. Конница Косагова и Полуботка окружила Чигирин, заслала туда царские увещевательные грамоты. А через Днепр уже переправлялись главные силы Ромодановского. Жители Чигирина замитинговали, требовали от гетмана покориться. Дорошенко понял, что удержаться до подхода «друзей» все равно не получится. Созвал горожан, и они постановили отдаться на милость царя. 20 сентября 1676 г. в Чигирин вошли русские войска. Дорошенко доставили в Москву, и Федор Алексеевич обошелся с ним великодушно. Он был «допущен к царской руке», его приняли в число русской знати, привезли к нему семью. Но на Украину не отпустили, лучше уж от греха подальше. Дали поместья в России и назначили на воеводство в Великий Устюг.

Зарубежная пропаганда в России во все времена находила благодатную почву. Уж больно привлекательными выглядели западные порядки! Дома – строгая православная мораль, многочисленные обязанности перед Богом, перед государем, перед городом или деревенской общиной, перед семьей. То нельзя, это нельзя. А в Европе оказывалось – то можно и это можно. Католическая церковь, в отличие от православной, практически не ограничивала свою паству в удовольствиях. Она сама заразилась соблазнами «красивой жизни». А уж власть имущим или толстосумам легко отпускались любые грехи. В общем, что можешь себе позволить, то и разрешается. Обязанности для черни. А для тех, кто чего-то добился в жизни, – права. Зарубежные гости рисовали свои страны в самых радужных красках, и русские доверчиво развешивали уши.

Как ни парадоксально, на опасность увлечений западничеством одним из первых указал шпион Юрий Крижанич. Он был хорватом, католическим священником, и Ватикан направил его в Россию под видом православного серба. Крижанич пересылал за границу всевозможный «негатив» о нашей стране, грязные сплетни. Но его разоблачили и сослали в Тобольск. Поневоле он долгое время прожил среди русских и очень зауважал их. А западничество характеризовал как «чужебесие». Поучал: «Ничто не может быть более гибельным для страны и народа, нежели пренебрежение своими благими порядками, законами, языком и присвоение чужих порядков и чужого языка и желание стать другим народом…»

Но после побед над Речью Посполитой в нашу страну широко хлынули польская культура, обычаи, нравы. Хлынули не из-за того, что были лучше и полезнее. Ведь это были культура и обычаи проигравших. Они сами по себе немало способствовали разъеданию Польши. Но европейские особенности оказались для русских людей чем-то новеньким, свеженьким. И соблазнительным… Они потекли в Россию с толпами пленных панов – те умели посверкать мишурой «рыцарской чести», образования. Потекли с русскими воинами, заглянувшими в чужую жизнь. Широкими воротами для распространения зарубежных новинок стала Украина. Здешняя казачья старшина воспитывалась на основе польской культуры, отдавала детей в западные университеты, иезуитские коллегии.

Но и враги нашей страны не остались в стороне от «культурных влияний». Специалистами ордена иезуитов уже давно были отработаны технологии воздействия на политику тех или иных государств. С одной стороны, следовало искать высокопоставленных лиц, попавших под зарубежное обаяние, обрабатывать их и превращать в свое орудие. С другой – продвигать своих людей в правительства и окружение монархов. Среди тех, кого обработали, был Ордин-Нащокин.

А рядом с царем появился Симеон Полоцкий. В миру его звали Самуил Петровский-Ситниакович. Он перешел из православия в унию, окончил Киево-Могилянскую академию и Виленскую иезуитскую коллегию. Принял постриг, вступив в Базилианский орден. Это униатский орден «византийского обряда», посвященный Василию Великому. (Небезынтересно отметить, что орден существует и сейчас, в 2014 г. он принял активное участие в украинской «майданной революции», пропагандировал и благословлял принятие законов о европейских «свободах» – ювенальной юстиции, однополых браках и прочих извращениях.) В XVII в. «свободы» еще не доходили до подобного уровня, но орден и в те времена занимал вполне определенную антироссийскую позицию.

В 1656 г. в Полоцке собиралась русская армия для похода на Ригу, ждали самого царя. И как раз незадолго до его приезда откуда-то вынырнул Симеон. Он объявил, что вернулся из униатства в православие. Учитывая солидное образование, его взяли преподавателем в школу Полоцкого православного братства. При встрече Алексея Михайловича он выступил со стихотворными восхвалениями, и государь обратил внимание на поэта. В 1660 г. Полоцкий приехал в Москву. Царь принял его, с удовольствием слушал стихи и назначил придворным литератором. В 1663 г. Симеон возглавил столичную Заиконоспасскую школу – а это было привилегированное заведение, готовило квалифицированных чиновников для государственного аппарата.

Полоцкий продолжал радовать государя парадными стихами, организовал первый в России театр. Алексей Михайлович высоко ценил его способности, назначил воспитателем собственных старших детей – Алексея Алексеевича, Федора и Софьи. А между тем Симеон остался тайным униатом! Он скрыл свою принадлежность к Базилианскому ордену. Сохранял и связи с иезуитами. В Москве Полоцкий воспитал себе помощника, одного из учеников Заиконоспасской школы Семена Медведева. Он был чиновником Приказа тайных дел – этот орган негласно надзирал за другими правительственными учреждениями. По окончании школы Полоцкий пристроил Медведева в окружение Ордина-Нащокина, он неизменно сопровождал канцлера на международные переговоры и конференции. Все данные говорят о том, что он работал на католическую разведку, сообщал секреты внешнеполитического ведомства. Как раз через него иезуиты подсказывали канцлеру нужные для них идеи.

Ранее мы рассказывали, что в 1671 г. карьера Ордина-Нащокина оборвалась, он постригся в монахи. Но если канцлер «всего лишь» чрезмерно увлекся польскими влияниями, то Медведев знал за собой куда более серьезную вину. Он перепугался, что откроются его делишки, и скрылся. Несколько лет прятался в монастырях Путивля и Курска, принял постриг с именем Сильвестра.

Между тем старший сын государя, Алексей Алексеевич, умер. Царь провозгласил наследником второго, Федора – болезненного инвалида. Хотя Алексей Михайлович был еще полон сил, ему исполнилось 47 лет. При дворе были уверены, что он переживет Федора, а там подрастет Петр – ребенок от второй жены, Натальи Нарышкиной. Но в 1676 г. царь сильно простудился на водосвятии. Болезнь усугубилась неправильным лечением – у государя начали пускать кровь, причем в лошадиных дозах. Он ослабел, и развилось воспаление легких. Могло ли быть так, что Алексея Михайловича уморили преднамеренно? Или просто проявилась медицинская безграмотность? Для той эпохи она была обычной. На Западе врачей называли «подручными смерти». А кровопускания и очищения кишечника европейская медицина считала общепризнанными средствами от всех болезней.

Как бы то ни было, государю становилось все хуже. Он благословил на царство Федора, но позаботился и о четырехлетнем Петре. Назначил опекунами его деда Кирилла Нарышкина, окольничих Прозоровского, Головина и Головкина. 29 января 1676 г. Алексей Михайлович отошел в мир иной. На троне оказался 16-летний Федор. У него опухали ноги, при ходьбе ему приходилось опираться на палку, он одевался с посторонней помощью, а во время приступов его носили на руках. Помогали ему двое сверстников, Иван Языков и Алексей Лихачев. Они росли вместе с Федором, постоянно были рядом – и стали ближайшими друзьями. Но теперь двое мальчишек очутились в роли советников царя! Третьим близким человеком стала сестра Софья. Энергичная, умная, властолюбивая. Их воспитывали вместе с Федором, они вместе сидели на уроках у Полоцкого.

К власти дорвались и родственники первой жены Алексея Михайловича, матери царя – Милославские. Родственников второй жены они ненавидели. Отца и братьев царицы Натальи отправили в ссылку. Главу правительства Матвеева оклеветали в колдовстве, отобрали все владения и сослали в Пустозерск. Конфискованные имения и руководящие посты расхватали победители. Одним из тех, кто возвысился при новой власти, стал Василий Голицын. Он служил при дворе уже 17 лет, но оставался в невысоких чинах, за ним не отмечали ни заслуг, ни талантов. Но был клевретом Милославских! А кроме того, в частном порядке обучался у Полоцкого. Голицын был ярым западником, а галантные европейские манеры, которые он усвоил, очень понравились Софье. Из стольников его одним махом пожаловали в бояре, передали под его руководство два приказа.

Но теперь пролезали наверх именно такие! Семена, посеянные Полоцким, бурно прорастали. Польскими влияниями оказались заражены сам царь, его сестра, их окружение. Они взялись переделывать всю Россию! Федор Алексеевич издал указ, рекомендовавший брить бороды. Для государственных служащих вводилось польское платье. В «старорусской» одежде вход в Кремль был вообще запрещен. В высшем свете распространялось польское вольнодумство, сомнительные учения, европейское изобразительное искусство, вечеринки с танцами. Это встревожило патриарха Иоакима, он предупреждал царя об опасности необдуманных преобразований. Но Полоцкий великолепно владел западным искусством богословских споров, опровергал перед Федором доводы Иоакима. А государю его близкие внушали, что патриарх попросту отстал от жизни и ничего не смыслит. В результате царь велел Иоакиму не вмешиваться в светские дела. Мало того, увеличил подати с церкви.

Реформаторы принялись рушить саму систему земской державы, созданную Иваном Грозным. Переделывали ее в аристократическую, как в Польше. Дворяне стали называть себя «шляхетством», а для черни переняли польское выражение «подлый люд». Налоги взвинтили. Вместо посошной системы (по количеству обрабатываемой земли) ввели подворную – с любого двора, богатого и бедного, стали брать одинаково. Земские самоуправления в городах лишили полномочий, передали их власть воеводам. А на воеводства и прочие выгодные места назначались любимцы царя и царевны, их друзья. Они ринулись правдами и неправдами удовлетворять собственные аппетиты. Прежде любой обиженный мог пожаловаться самому царю. Но немощный Федор почти не покидал дворец, а контакты с ним приближенные замкнули на себя.

В 1677 г. появился и прятавшийся Сильвестр Медведев. Полоцкий ввел его ко двору и наметил ему весьма ответственную задачу. Предложил назначить Сильвестра наставником царевича Петра, прихватить и его под католическое влияние. Но патриарх воспротивился. Он уже заподозрил, что обработка государственной верхушки осуществляется не случайным образом. Без патриаршего благословения оказалась мать Петра. Ну что ж, тогда для Сильвестра нашли другую должность – главного «справщика», то бишь редактора для издания богослужебных книг. Он вошел в круг друзей Софьи.

А царевна была дальновидной. Она понимала – брат не вечен. Да и Милославских с их мелочными амбициями только использовала. Софья постепенно утверждала свою самостоятельную роль в государстве, даже стала появляться на заседаниях Боярской думы. Вокруг себя она сформировала подобие западного королевского двора. Полоцкий выступал ее советником. Голицын стал не только помощником, но и фаворитом царевны. А молодой и учтивый Медведев вел себя как католический прелат – редко вспоминал о христианских устоях, зато оказался знатоком оккультных дисциплин, составлял для Софьи и царя гороскопы.

Между тем истекал срок Андрусовского перемирия с Польшей, надо было его продлять. И тут-то советники подсказали царю – имеется бесценный специалист, заключавший это перемирие! Ордин-Нащокин! Причем выяснилось, что бывший канцлер до сих пор не терял надежды вернуться в большую политику, сохранял в монастыре большой архив. По приказу Федора Алексеевича его быстренько переодели из монашеского платья в боярское, привезли в Москву. Он расцвел, загордился. Возомнил, что его мудрую линию наконец-то оценили. Выплеснул старые идеи, что с Польшей надо заключать тесный союз. Для этого необходимо вернуть ей Киев, а судьбу остальной Украины перерешить заново, на конференции России, Польши, Турции и Крыма. Но Федор Алексеевич, невзирая на увлечение польскими модами, оставался искренним поборником интересов Отечества! Услышав подобные предложения, он возмутился. Решил, что канцлер на старости лет повредился умом, и Ордина-Нащокина увезли обратно в монастырь.

Однако тайных друзей Польши и Ватикана в Кремле хватало без него. Перемирие продлили на очень своеобразных условиях. Речь Посполитая раньше уже признавала Киев владением царя. Да если бы и не признавала, что она могла предпринять? Разгромленная, разоренная. Тем не менее с ней достигли соглашения, что она подпишет перемирие, очередной раз «уступит» Киев, а ей в качестве компенсации отвалили 200 тыс. руб., да еще и отдали Невель, Себеж и Велиж с уездами. Три города с православным населением, которое уже четверть века жило в составе России! Федора Алексеевича сумели убедить, что это не преступление, не измена, а «успех» его дипломатов!

Реформаторы чувствовали себя настолько уверенно, что Полоцкий и Медведев возглавили партию «латинствующих» среди духовенства, отстаивали католические взгляды по некоторым богословским вопросам. Добились от царя разрешения открыть новую типографию, не подконтрольную патриархии. Увлекли Федора Алексеевича проектами создания Славяно-греко-латинской академии. Предполагалось, что это будет первый российский университет по западному образцу, а возглавит его Полоцкий. Нетрудно представить, каким рассадником чужеземных влияний могло стать такое заведение, но в 1680 г. Полоцкий умер. Медведев без него не обладал достаточным весом, и патриарх затормозил эти проекты.

Начали проявляться и угрожающие последствия преобразований. Западнические реформы вызвали массовый уход людей в раскольничьи скиты. А временщики и их присные обнаглели, разоряли народ, разворовывали деньги. Разваливалась армия. Жалованье не доходило даже до столичной гвардии, стрелецких полков. Начальники, имевшие «лапу» в правительстве, не стеснялись прибирать деньги в свой карман, заставляли подчиненных работать в личных хозяйствах. Стрельцы подали жалобу царю, и Федор поручил разобраться Языкову. Однако в деле были замешаны приятели Языкова, и он объявил челобитную клеветой. Досталось тем, кто ее подал, – их били кнутом и отправили в ссылку.

Но и любимцы государя беспокоились: если он умрет, их положение станет незавидным. В 1680 г. Федор женился на Агафье Грушецкой, у них родился сына. Но младенец сразу умер, и царица не оправилась от родов, тоже скончалась. Языков с Лихачевым запаниковали. Им позарез требовалось, чтобы Федор все-таки произвел сына, тогда они смогут зацепиться за ребенка в качестве опекунов. Сосватали государю 14-летнюю родственницу Языкова, Марфушу Апраксину. Всего через полгода после кончины Агафьи сыграли свадьбу. Но выяснилось, что крестным отцом Марфуши был опальный боярин Матвеев. Юная царица замолвила словечко, развеяла клевету. Федор Алексеевич признал Матвеева невиновным, повелел вернуть из ссылки, возвратить ему состояние.

Обозначились новые перемены, но здоровье царя ухудшалось, он слег. А ухаживать за братом взялась Софья. Она неотступно находилась возле ложа Федора, дежурила днями и ночами. Хотя при этом перехватила связи государя с внешним миром, передавала распоряжения от его лица. 27 апреля 1682 г. государь скончался. У него осталось два брата. 17-летний Иван, еще более недужный, чем Федор. Он был почти слеп, хром, косноязычен. Был и 10-летний Петр. Тут же, у гроба, партия Нарышкиных предприняла заранее подготовленный демарш. Патриарх обратился к присутствующим, кому быть царем, Ивану или Петру. Большинство бояр высказалось за Петра, но указывали, что для решения надо созвать Земский собор. Нет, Иоаким не хотел позволять Милославским опомниться. Объявил – зачем ждать? Вышел на Красную площадь и задал тот же вопрос собравшейся толпе. Кого хотят люди? Закричали – Петра. Софья возражала – если Иван недееспособен, то и Петр еще мальчик. Предложила: пусть будет два царя. Патриарх легко разбил ее доводы, указал, что многовластие пагубно, и Богу угоден един государь.

Но в Москве уже бузили обиженные стрельцы. 30 апреля 17 полков предъявили ультиматум – уплатить жалованье и наказать их начальников, иначе грозили бунтом. Наталья перепугалась и решила задобрить стрельцов. Без расследования, без суда она велела арестовать обвиненных командиров, бить кнутом или батогами, пустить их имущество на уплату жалованья. Хотя ничего хорошего это не принесло. Полки остались без командования, разбуянились пуще прежнего. У стрельцов выдвинулся свой лидер, князь Хованский. Он был тайным раскольником. Внушал, что дальше будет еще хуже, им не дадут «ни корму, ни денег», а «бояре-изменники» продадут Москву еретикам и искоренят православие. 11 мая в столицу прибыл Матвеев. Стрельцы уважали его, присылали к нему делегации, жаловались. Боярин обещал разобраться, когда войдет в курс дел. Однако ему не позволили выправить ситуацию.

Софья и Милославские сумели сговориться с Хованским, запустили по полкам агитаторов, готовили боевые отряды. Рано утром 15 мая стрельцов подняли по набату. Подстрекатели шумели, что Нарышкины с помощью лекарей-иноземцев умертвили Федора Алексеевича, а теперь убили Ивана, законного царя. Оглашали списки «изменников». Правда, в Кремле царица Наталья вывела на крыльцо Ивана с Петром – оба живы. Патриарх и Матвеев увещевали стрельцов, они стали успокаиваться, извиняться. Но по сигналу заговорщиков во дворец ринулись отряды убийц, покатилась резня по спискам. Остальным стрельцам открыли винные погреба, они перепивались, подключались к погромам.

Погибло более 100 человек – Матвеев, Языков, Долгоруковы, Ромодановские, брат царицы Афанасий. Другого брата Ивана Наталья спрятала, но Софья потребовала выдать его мятежникам. Стрельцы его пытали. Хотели, чтобы он подтвердил отравление царя и покушение на царевича Ивана. Однако Иван Нарышкин отказывался возводить напраслину на свою семью и был изрублен на куски. В общем, перебили именно тех, кто мог помешать Софье. После этого она вступила в переговоры со стрельцами, угощала их обедами, собственноручно обносила чарками вина. Соглашалась со всеми требованиями. Официально признала, что убитые были действительно виновны, а мятежники спасли страну. Полкам выдали похвальные грамоты, обещали выплатить колоссальную сумму, 240 тыс. руб.

Но за согласие стрельцы добавляли в свои требования пункты, нужные Софье. Она вела игру хитро, сохраняла «чистые руки». Все делалось только от имени стрельцов! Царевна как будто оставалась ни при чем, вынуждена была выполнять. По требованию стрельцов отправились по ссылкам враги Милославских, уцелевшие в резне, отца вдовствующей царицы Кирилла Нарышкина постригли в монахи. По требованию стрельцов был созван Земский собор. Его решения тоже были продиктованы от имени стрельцов – возвести на трон двух царей, Ивана «первым», а Петра «вторым». А при них поставить правительницу-регентшу. Софью. Земский собор такое решение принял безоговорочно. Кто посмеет противиться, если зал заседаний окружают банды с саблями и бердышами?

Мятежники еще не угомонились, чувствовали себя хозяевами в Москве. Но когда они выполнили все, чего хотела царевна, последовал резкий поворот. Софья выехала под видом богомолья в Троице-Сергиев монастырь, принялась собирать отовсюду войска, перекрыла дороги в столицу. Стрельцам пришлось капитулировать. Крайним сделали Хованского, казнили. Следствие возглавил Василий Голицын, отправил на плахи и виселицы еще несколько десятков человек. Тех, кто знал больше, чем нужно.

Софье исполнилось 25 лет, она была полноватой, но довольно миловидной дамой. Обретя почти полную власть, она стала жить вполне по-европейски. При дворе функционировал театр, царевна сама сочинила несколько пьес. Любила она и поэзию, писала стихи. Свою связь с Голицыным правительница фактически не скрывала. Отдала под начало фавориту ключевые посты во внешней политике, в армии. Он возглавил Посольский, Разрядный, Рейтарский и Иноземный приказы, для него был восстановлен высший в России титул канцлера – «Царственныя Большия печати и государственных великих посольских дел оберегателя». Но царевна в лучших традициях западной нравственности завела и второго любовника, Федора Шакловитого. Он стал начальником Стрелецкого приказа и командовал личной охраной Софьи. Вознесся и Медведев, теперь он выступал наравне с высшими церковными иерархами.

Среди простого народа Софья попыталась завоевать популярность. Снизила налоги, пошла на уступки городам, вернула им часть прав земского самоуправления. Но наряду с этим развернулось повальное закрепощение государственных крестьян: царевна награждала любимцев, силилась привязать к себе бояр, военных – раздавала им сотни и тысячи крестьянских дворов. А западнические преобразования царевна и канцлер взялись углублять. Ее покойный брат Федор все-таки чувствовал грань, за которую реформы переходить не должны. Сейчас ограничения ломались. Не считаясь с мнением патриарха, Софья и Голицын разрешили в России католическое богослужение, дозволили въезд иезуитам. Канцлер принимал их даже у себя дома, «часто беседовал с ними». О чем? У ордена могла быть только одна причина тянуться к русским правителям, и она известна. Медведев, как и покойный Полоцкий, тащил страну к унии. Иезуит де Невиль свидетельствовал, что Голицын был его единомышленником.

Впрочем, новые властители увлекались и другими учениями: магией, астрологией. Это в полной мере вписывалось в западные моды. В данную эпоху оккультными веяниями были заражены и французская, и итальянская, и польская знать. Как вспоминал князь Щербатов, Голицын «гадателей призывал и на месяц смотрел о познании судьбы своей». Появление возле Софьи Шакловитого встревожило канцлера. Он достал у некоего кудесника особые травы «для прилюбления» правительницы. А потом осудил этого кудесника и сжег – чтобы не разболтал. Софья тоже отдавала дань подобной моде, Голицын и Медведев набрали для нее целый штат астрологов и чародеев, вроде Дмитрия Силина, гадавшего по солнцу и другим знамениям.

Родные обычаи канцлер презирал. В 1683 г. готовилась к переизданию не какая-нибудь книга, а Псалтирь! Голицын поручил своему подчиненному Фирсову написать предисловие. Священную для каждого православного человека книгу предваряли слова: «Наш российский народ грубый и неученый». Среди русских на самом высоком уровне внедрялась мода на самооплевывание! Зато канцлер преклонялся перед… Францией. Заставил сына носить на груди миниатюрный портрет Людовика ХIV! Не святого, не царя или мыслителя, а чуждого короля!

Но спорить с Голицыным было трудно. Он вошел в огромную силу. Смещал и ссылал неугодных, осыпал милостями угодивших. Не забывал и собственный карман, честностью он никогда не отличался. Мало того, что Софья ублажала фаворита, он и сам хапал будь здоров. Отгрохал дворец, по описанию иностранцев, «один из великолепнейших в Европе», «не хуже какого-нибудь итальянского князя». Крышу покрыли сверкающими листами меди, покои украшало множество картин, статуй, гобеленов. Московская аристократия кинулась подражать ему. Потолки расписывали астрологическими картами, стены – голыми Дианами и Венерами. А верхом респектабельности стала покупка «иномарочной» кареты. Доставлять эти колымаги из-за рубежа было трудно, стоили они безумно дорого. Да и удобство по сравнению с русскими повозками и санями было сомнительным – тогдашние кареты не имели рессор, на ухабах в них кишки вытряхивало, они часто ломались. Но их приобретали за бешеные деньги для парадных выездов.

Канцлер требовал от знати, чтобы она нанимала для своих детей иностранных учителей. Возобновились проекты создания Славяно-греко-латинской академии, возглавить ее целился Медведев. Однако патриарх все-таки сумел переиграть реформаторов. Он благословил создание академии, но успел пригласить в Россию других руководителей, братьев Лихудов – очень образованных греков, твердых в православии. Что ж, если этот замысел не удался, то Голицын принялся отправлять русских юношей для обучения в Польшу, в Краковский Ягеллонский университет. Хотя стоит иметь в виду: это учебное заведение не готовило ни технических специалистов, ни врачей. Оно выпускало богословов и юристов. Нетрудно понять, что западное богословие и юриспруденция могли понадобиться временщику лишь в одном случае: он хотел подготовить кадры для грядущих церковных и государственных преобразований.

Проекты таких реформ уже существовали. Канцлер составил трактат «О гражданском бытии или о поправлении всех дел, яже надлежат обще народу», читал его Софье, приближенным, чужеземцам. Рукопись не дошла до нас, точного содержания мы не знаем. Но трактат вызвал восторги у де Невиля – иезуита и французского шпиона, которого направили в Москву Людовик XIV и руководитель его разведки маркиз Бетюн. Сам факт восхвалений со стороны подобного деятеля, а также очень любезное отношение к Голицыну римского папы, поляков (и последующих либеральных историков) представляются весьма красноречивыми. Новое правительство готовило именно такой поворот, которого уже два столетия добивались враги России, – разрушение национальных традиций и подрыв православия.

Но существовали и серьезные препятствия. Ведь Софья была всего лишь регентшей – законными царями оставались Иван и Петр. Правда, Нарышкиных оттеснили на задний план. Наталья с сыном переселились из Кремля в Преображенское. Но вокруг них группировалась патриотическая партия бояр, патриарх. Избавиться от Иоакима Софье очень хотелось. На его место имелась прекрасная кандидатура, Медведев. Однако сместить патриарха на Руси было слишком сложной задачей. Только тронь, и его поддержат бояре, войска, народ. Правительница не считала свое положение настолько прочным и предпринимать какие-либо меры против Иоакима даже не пыталась. Приходилось ждать, когда он умрет, и замыслы Голицына оставались не более чем рукописью для чтения в узком кругу.

Но в политике на первое место выходила отнюдь не государственная польза, а симпатии правителей. Почти полтора столетия «золотым дном» для казны оставалась торговля персидским шелком. Его перепродавали в Европу, там он стоил чрезвычайно дорого, в казну щедро текли пошлины и прибыли. Англия, Голландия, Франция много раз умоляли царей разрешить им торговать с Персией через Россию. Им твердо отказывали. Теперь Голицын спешил угодить чужеземцам, предоставил право транзитной торговли Польше. А заодно и Швеции (видимо, за взятку).

В 1694 г. приехали послы из Вены и Варшавы. Зазывали вступить в «Священную лигу» во главе с папой римским, в союзе с Австрией, Польшей, Венецией и Римом воевать против Турции. Большинство бояр и патриарх были против. Всего три года назад Россия подписала выгодный мир с султаном, наконец-то прекратились набеги крымцев. Поляки же вели себя отвратительно. До сих пор задирались, выставляли претензии на Левобережную Украину, Киев, Смоленск, отказывались заключать «Вечный мир». Имело ли смысл воевать за таких «союзников»? Но Софья и Голицын окрылились перспективами попасть в «Священную лигу» под патронажем самого папы!

Не поляки уговаривали русских помочь им, а московское правительство уламывало поляков заключить союзный договор! Лишь через два года, когда турки основательно побили Собесского, Польша согласилась подписать «Вечный мир». Отказалась от притязаний на области, отошедшие к царю. За это Россия выплачивала ей очередную «компенсацию», 1,5 млн злотых, и вступала в военный союз. В общем-то, это выглядело нелепостью. Государство вступало в ненужную для него войну и отвалило фантастическую сумму только за то, что соседи согласились с очевидным фактом утраты своих земель! Но Софья и Голицын знали, что делали. При поддержке иностранцев они надеялись упрочить собственную власть.

По России раздули шумиху, «Вечный мир» с Польшей представляли величайшей победой нашей дипломатии. Невиданным успехом объявляли и вступление в «Священную лигу» – сам папа и император признали нас достойными партнерами! А на волне этой пропагандистской кампании Софья присвоила себе титул «Всея великия и иных Россий Самодержца». Даже не самодержицы, а самодержца (титула самодержицы не существовало). Подправили русские монеты. На лицевой стороне начали чеканить, как и раньше, Ивана и Петра, но без скипетров, а на обратной стороне Софью в царском венце и со скипетром.

Польский художник создал ее портрет в шапке Мономаха, со скипетром, державой и на фоне двуглавого орла (все эти атрибуты принадлежали только царю). Изображение дополняли стихи Медведева, восхвалявшие правительницу. Она сравнивалась с ассирийской Семирамидой, византийской императрицей Пульхерией, английской Елизаветой. С портрета изготовлялись многочисленные оттиски на атласе, шелке, бумаге, их распространяли и по России, и в Европе.

Но правители отдавали себе отчет, что юридически их власть – временная. Подрастал Петр, а хилый Иван в любое время мог умереть. Искали выход, и обвенчали Ивана с Прасковьей Салтыковой. Если родится сын, можно было провозгласить его наследником. Но у «старшего» царя никак не клеилось с зачатием ребенка. Нет, Софью даже это не остановило. Царицу Прасковью убедили, насколько важно родить царевича, и приставили к ней стольника Юшкова, чтобы «помог».

Де Невиль привел в своих записках план, вызревший у Голицына и правительницы. Предполагалось дождаться, когда у царя Ивана родится наследник. После этого Петр окажется как бы «лишним», его можно будет отодвинуть от трона, убить или постричь в монахи. Но следующим этапом намечалось избавиться и от Ивана. Ему открыли бы глаза, что ребенок не его. Разыграется грандиозный скандал, и царя подтолкнут уйти в монастырь. На престоле останется Софья. Голицын тоже вынудит супругу к пострижению, женится на правительнице. А патриархом они поставят Медведева, «который немедленно предложит посольство в Рим для соединения церкви латинской с греческой, что, если бы совершилось, доставило бы царевне всеобщее одобрение и уважение».

Но для реализации такого плана требовалась серьезная опора – в первую очередь среди военных. Софья через Шакловитого пыталась разузнать, поддержат ли ее стрельцы, если она захочет короноваться. Тот поспрашивал и доложил – не поддержат. К реформам в народе относились настороженно. Ждали, когда же на престол взойдет настоящий царь. Но Софья и ее приближенные все-таки надеялись переломить ситуацию. Требовались победы! Триумфы, трофеи, награды! Армия будет славить их, встанет за них стеной.

Однако союзники намеревались всего лишь использовать русских. Они навязали нашей стране собственные планы войны – потребовали наступать на Крым, отвлекать на себя татарскую орду. Что ж, в Москве не спорили с западными авторитетными мнениями. Собирали все силы, бесчисленные армии. В 1687 и 1689 гг. Голицын лично возглавил два похода на Крым. Татар действительно отвлекли. Но для себя не добились ничегошеньки. Вместо ожидаемых грандиозных побед в переходах по безводным, выжженным степям, под палящим солнцем войска потеряли более 40 тыс. умерших от жары, изнурения, болезней, убитых при налетах крымской конницы, 15 тыс. пропали без вести.

Катастрофа второго похода подтолкнула развязку. Вместо поддержки армия возмущалась, патриотическая партия готовилась этим воспользоваться. На праздник Казанской иконы Божьей Матери правительница решила возглавить крестный ход. Но в прежние времена икону нес царь, и Петр бросил вызов сестре. Прилюдно и громко заявил, что «она, как женщина, не может быть в том ходу без неприличия и позора». А когда войска возвращались из похода, Петр отказался участвовать в торжественной встрече.

О том, что в Москве назревает столкновение, хорошо знали за рубежом. В решающий момент здесь очутились дипломаты из Дании, Голландии, Бранденбурга, Швеции. Под разными предлогами прикатили посольства от германского императора, из Польши. В составе польской делегации проник уже упоминавшийся французский и иезуитский агент де Невиль. С Украины примчался гетман Мазепа. В общем, клубок завязался еще тот. Поляки и Невиль навещали дом Голицына, тайно встречались с Мазепой. Договаривались, что Украина должна вернуться в состав Польши. Канцлер знал об этом и не возражал. Почему было не расплатиться Украиной за помощь в захвате престола?

Обстановка накалялась – и вдруг грянула весть. Супруга царя Ивана родила, но не мальчика, а девочку… Все планы перечеркнулись! Тогда окружение Софьи пошло ва-банк. Самый верный из ее фаворитов, Шакловитый, вызвался убить Петра. Другого варианта удержать власть уже не оставалось, правительница согласилась. Ухватились во второй раз разыграть «стрелецкий мятеж». Для этого группа сторонников царицы начала нападать на ночные караулы. Избивала постовых, и при этом не забывала представиться, будто они – Нарышкины. А в ночь на 17 августа стрелецкие полки подняли по тревоге. Объявили, что Петр со своими «потешными» солдатами, преображенцами и семеновцами, идет на Москву убить Софью. В поднявшейся неразберихе отряд Шакловитого поскакал в Преображенское.

Однако и Нарышкины позаботились обзавестись надежными людьми среди стрельцов. Двое из них опередили убийц, предупредили. У патриотической партии заранее был составлен план – в случае опасности двор Натальи и ее сына должен укрыться в Троице-Сергиевом монастыре. Юный царь сразу вскочил в седло и полетел туда. За ним снялись с места приближенные. Шакловитый с подручными застали лишь суету эвакуации. За стенами монастыря достать Петра было уже трудно, он стал рассылать грамоты, призывая к себе войска. Аналогичные приказы рассылала Софья.

Вот тогда и выяснилось, какая партия была в России более популярной. В каждый полк приходило два противоположных распоряжения, но все они выступали не в Москву, а в Троице-Сергиев монастырь. Туда стали уходить и воинские части, располагавшиеся в столице, потянулись бояре. Софья сникла, просила о посредничестве патриарха. Иоаким поехал, но только для того, чтобы тоже остаться в монастыре.

Царевна и Шакловитый обратились к Ивану, предлагали «да един он царствует». Но больной царь устал от интриг вокруг него. Ответил, что готов уступить власть брату, «вы же всуе мятетесь». А Медведев нашел колдуна Ваську Иконникова, он хвастался, будто в его власти состоит сам сатана, и, если ему дадут 5 тыс. руб., он восстановит прежнее положение, как было до кризиса. Но это уж было совсем глупо. Денег не дали, и Медведев сбежал.

Наступила агония прежней власти. Софью заставили выдать Шакловитого, и расследование полностью изобличило заговор. Шакловитый с двумя помощниками были приговорены к смерти, шестерых били кнутом и отправили в ссылку. За Голицына ходатайствовал двоюродный брат Борис, друг Петра. Поэтому канцлер отделался относительно легко, пожизненной ссылкой в Холмогоры. В его доме нашли неимоверное количество драгоценностей, 400 пудов одной лишь серебряной посуды, а в подвале под слоем земли обнаружили настоящие золотые россыпи – 100 тыс. червонцев.

От Софьи Петр потребовал добровольного пострижения в монахини, она не ответила на письмо. Тогда ее без всяких разговоров заключили в Новодевичий монастырь. 10 сентября 1689 г. двор торжественно вернулся в Москву. Петр обнялся с Иваном, и старший брат уступил первенство младшему. Оба царя подписали указ «ни в каких делах правительницы больше не упоминать». Какие силы боролись между собой, проявилось почти сразу. Уже на следующий день иезуитам предписали покинуть страну. Было запрещено католическое богослужение. Шведам и полякам пресекли транзитную торговлю через русскую территорию.

Медведева поймали, приговорили к смерти. Что же касается Софьи, то в монастыре ей определили весьма щедрое содержание. За ней ухаживали 12 служанок. На каждый день выделялось ведро меда, 3 ведра пива, 2 ведра браги. На Рождество и Пасху добавлялось ведро водки, 5 кружек анисовой, 10 стерлядей, 30 карасей и окуней, 2 щуки, 3 язя, 2 звена белорыбицы, икра, много хлеба, караваев, калачей, пирогов. Все эти яства и напитки предназначались не только для самой царевны и ее прислуги. Строгой изоляции не было. В гости к Софье пускали вдовствующих цариц Марфу и Прасковью, тетку, сестер. Пускали и их дворовых, родственницы обменивались письмами.

Но Софья не оставила политических амбиций, поддерживала связи с сочувствующими. В Москве хватало и иностранной агентуры, а прежняя правительница уже показала, насколько она предпочтительнее для западных держав. В 1696 г. стрелецкий полковник Цыклер, окольничий Соковнин и стольник Пушкин организовали заговор. Намеревались убить царя, вербовали соучастников. Их разоблачили и казнили. Хотя какие-либо нити, ведущие к царевне или чужеземцам, выявить не удалось. Но гнезда измены, которые начали создаваться в стрелецких частях, судя по всему, сохранились.

В марте 1698 г., когда Петр находился в Европе, взбунтовались полка, стоявшие на западных рубежах, в Великих Луках. Прислали в Москву делегацию из 175 человек, жаловались на тяготы, на задержку денежного содержания. Жалованье им выплатили, но они пришли не только за этим. Предводители стрельцов Василий Тума и Борис Проскуряков искали, как бы связаться с Софьей через ее прислугу или родственниц. Но и ей сестра Марфа сразу же сообщила о появлении делегации, она уже искала контакты. Нашли друг друга быстро, Софье передали «челобитную о стрелецких нуждах», а через Марфу и ее постельницу Туме переслали письмо царевны.

Вернувшись к местам расквартирования, крамольники принялись мутить стрельцов. Рассказывали, будто Петр за границей погиб, наследника Алексея бояре держат в неволе и хотят удушить. Поэтому надо сажать на царство Софью, она всегда была покровительницей стрельцов. В Москву рассчитывали прийти открыто, полки вот-вот должны были сменить. Но и до правительства дошли сведения, что в Великих Луках неладно. Вместо возвращения домой последовал приказ – делегатов, «бегавших» в столицу, арестовать, а полки развести в разные города: Вязьму, Ржев. Дорогобуж, Белую.

Стрельцы побуянили, но вроде бы согласились. Выступили к новым местам службы, только зачинщиков не выдали. Однако покорность была уловкой. Вожаки заранее условились, как действовать. Через день восстали, выгнали офицеров. Полки повернули и снова соединились вместе. Предводители выступали перед общими сборищами, Тума читал письмо Софьи. Впоследствии стрельцы показали: «Был от царевны приказ, чтобы он (Тума), пришед с Москвы в полки, прочел всем стрельцам и словесно б сказал, чтоб они шли к Москве для бунту и побиения бояр, и иноземцев, и солдат, а она де у них в управлении быть хочет».

Некоторые стрельцы не хотели нарушать дисциплину. Но их повели насильно, под угрозами. Правда, стрельцов было всего 2 тыс. Но кричали, что главное – прорваться в Москву, там поддержит чернь, присоединятся другие войска. Намечали, что полки встанут возле Новодевичьего монастыря и обратятся к Софье, призывая ее на царство. Но главнокомандующий Шеин поднял части, оказавшиеся у него под рукой, 2300 человек пехоты и конницы, 25 пушек. Мятежников встретили под Новым Иерусалимом. Уговаривали образумиться, они не желали ничего слушать, открыли огонь. Тогда и по ним ударили всерьез. Бунтовщики стойкости не проявили, хлынули наутек, сдавались. Бегущих переловили.

Следствие подтвердило: мятеж был не стихийным и не случайным. Но Шеин постарался побыстрее закрыть дело. Когда-то он входил в окружение Софьи, и не исключено, что хотел выгородить ее. Участие царевны осталось недоказанным, подлинник письма исчез. А главнокомандующий с ходу вынес приговоры, 122 главных заводилы повесили, 140 человек били кнутом, 1987 разослали в тюрьмы по разным городам. Но вскоре в Россию приехал царь. Поспешная расправа насторожила его. Он заподозрил, что зачинщиков устранили преднамеренно, прятали концы в воду. Возобновил следствие, сам взял его под контроль.

Стрельцов начали трясти «с пристрастием», и открылась куда более опасная картина, чем рисовалась ранее. Обвиняемые показали, что хотели «стать под Девичьим монастырем и бить челом царевне Софье Алексеевне, чтоб она по их челобитью вступила в правительство». Намеревались раздуть широкое восстание, поднять простонародье, вовлечь стрелецкие полки, расквартированные в Москве, Белгороде, Севске, Азове. Планировали убить царя, когда он вернется, уничтожить наследника Алексея, ряд бояр, всех солдат и офицеров Преображенского и Семеновского полков. Допрашивали и Софью, ее сестер, прислугу. Царевна все напрочь отрицала. Но показаниями свидетелей изобличили, что ее письмо к стрельцам существовало, зачитывалось в полках.

За вооруженный бунт, сражение с правительственными войсками, замыслы цареубийства по российским законам однозначно следовала смертная казнь. Около половины мятежников Петр помиловал, отправил в ссылки, 1091 человека предали смерти. Хотя гуляющее по литературе описание массовой бойни, залившей кровью Москву, – не более чем художественная и политическая фантазия. Бунтовщиков вешали партиями в разные дни, в разных местах. Одной из партий рубили головы. Троих стрельцов повесили перед окнами Софьи, одному вложили в руку лист бумаги – напоминание о письме. Саму царевну и ее сестру Марфу, через которую осуществлялась связь, постригли в монахини и взяли под строгий присмотр. Превратившись в инокиню Сусанну, Софья скончалась в 1704 г. Голицын пережил ее на 10 лет, умер в Пинежской ссылке.

Иван (Ян) Мазепа был польским шляхтичем. Окончил иезуитскую коллегию, служил при дворе короля Яна Казимира. Потом счел более выгодным перейти в свиту одного из магнатов. Но слишком увлекся супругой хозяина, тот поймал их в кровати. Пан оказался добродушным, убивать не стал. Приказал раздеть Мазепу догола, вымазать смолой, вывалять в перьях, привязать к коню задом наперед и пустить на дорогу. После такого позора оставаться в шляхетской среде было немыслимо, он ушел к казакам. Блестящее образование и полная беспринципность позволили ему возвыситься. У «турецкого» гетмана Дорошенко он занял пост генерального писаря (начальника штаба). В 1674 г. гетман послал его в Стамбул просить помощи. Но в степи его перехватили запорожцы. Важного пленника доставили в Москву, и боярин Матвеев перевербовал его.

Мазепа оказался полезным в операциях против Дорошенко, но проявил себя и мастером интриг. Помогал в этом гетману Самойловичу и стал у него генеральным есаулом (заместителем). В 1687 г. Голицын предпринял поход на Крым. С неимоверными трудностями армия тащилась по степям, а когда цель была близка, татары подожгли траву. Пришлось возвращаться. Без сражений, от изнурения, жажды, жары потеряли 24 тыс. человек. Чтобы оправдаться, канцлер придумал найти козла отпущения. Самойлович был его противником, указывал на грубые ошибки. Голицын привлек Мазепу, и он состряпал донос, будто гетман изменил, подыгрывал крымцам. Самойловича сослали в Сибирь, а плоды интриги соучастники разделили. Всемогущий канцлер без всяких выборов поставил Мазепу гетманом. Тот щедро отблагодарил покровителя – отдал ему богатства Самойловича да еще и украинскую войсковую казну.

В прошлой главе упоминалось, что Мазепа в 1689 г. поучаствовал в заговоре по устранению Петра, вел переговоры с иезуитом де Невилем и уже тогда был готов сдать Украину полякам. Но при падении Софьи гетман сумел остаться с тени. Иезуиты по понятным причинам о контактах с ним не распространялись, и Голицын счел за лучшее промолчать – иначе себе дороже. Мазепа поздравил победившего Петра. Выражал готовность служить ему верой и правдой. Показал он это в 1696 г. Царь безуспешно осаждал Азов. Вторая армия, Шереметева, куда вошли украинские казаки, действовала на Днепре гораздо лучше. Взяла турецкую крепость Кызы-Кермен. На Западе это расценили как крупную победу, в Польше издали брошюру на взятие Кызы-Кермена. Но основная заслуга принадлежала Шереметеву, Мазепа вообще не присутствовал при осаде. А в брошюре на заглавной картинке в ворота крепости въезжал Петр, вторым Мазепа, Шереметев скромно следовал за ними в толпе всадников. В закулисных кругах Польши уже знали, что гетман – друг, создавали ему репутацию героя…

Мазепа приезжал и в Москву. Не забывал появиться перед царем во время его поездок на юг. На государя он производил наилучшее впечатление. Демонстрировал свое образование, западную культуру. Умел подольстить – тонко, как бы искренне. А при удобных случаях напоминал, как хорошо он служит. Когда Петр уехал за границу, война продолжалась. В низовьях Днепра гарнизоны Кызы-Кермена и Тавана героически выдержали осаду, остановив и вынудив уйти армию Али-паши. Победы одержали русские воины и казаки, сидевшие в крепостях, но Мазепа преподносил это как свою заслугу. Его доклады были самыми яркими, убедительными. Да и в Польше царю нахваливали, какой у него замечательный гетман. По возвращении домой он учредил первый в нашей стране орден – св. Андрея Первозванного. Первым награжденным стал дипломат Федор Головин, вторым – Мазепа.

Его титул теперь звучал «гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского». «Кавалер» добавился после награждения орденом, а пресветлое величество вставил сам Мазепа, лишний раз подольститься. Ну а «Войско Запорожское» сохранялось традиционно – ведь попытка переименовать Брюховецкого в «гетмана Русского» перечеркнулась изменой. Хотя на самом деле Запорожская Сечь Мазепе не подчинялась, продолжала жить самоуправляемой республикой. Под его властью состоял ряд областей на Левобережье Днепра. «Гетманщина», как ее называли, сохраняла дарованную ей автономию, ее столицей был Батурин.

Но Киев был не казачьим, а торговым городом, духовным центром. Он проявил наибольшую верность царю, во всех мятежах и изменах держал сторону русских. На переговорах с поляками о нем спорили отдельно, и в подчинение гетману он не вошел. Здесь управлял русский воевода. Причем киевскому воеводе, а не гетману подчинялась «Слобожанщина», территория нынешних Харьковской и Сумской областей. Напомню, что эти земли Польше никогда не принадлежали, их осваивала Россия, селила там украинских беженцев.

А Правобережье Днепра вернулось к Речи Посполитой. Мы уже рассказывали, как паны и шляхта пытались заново покорять здешний край, народ оказал им жестокое сопротивление. Но почти сразу начались войны с Турцией. В таких условиях с казаками приходилось считаться. Их зазывали защищать Польшу, Собесский водил их спасать осажденную Вену. Поэтому варшавское правительство притормозило нападки на православие, не жалело для казаков радужных обещаний. На Правобережье у них сохранился осколок самоуправления, структуры четырех полков, был свой гетман – правда, «наказной», его утверждал король. Сюда переселялись крестьяне, под властью казачьих начальников жилось куда легче, чем у панов.

Однако дальновидные люди понимали, насколько непрочно подобное положение. В 1688 г. полковник Семен Гурко по прозвищу Палий обратился в Москву. Просился со своими городами и землями перейти в подданство России. Польша в то время была не в состоянии помешать. Но в нашей стране заправляли Софья и Голицын, паны были их друзьями и союзниками. Предложение Палия с негодованием отмели. Хотя предчувствия полковника оправдались. В 1699 г. Польша подписала мир с Турцией, возвратила утраченную часть Украины. А всего через полгода сейм принял постановление ликвидировать казачьи полки. Мотивировали откровенно: война закончилась и надобность в них отпала.

Наказной гетман Самусь, полковники Палий, Захар Искра и Абазин отказались подчиняться. Поляки двинули на них войска. На малороссийские земли полезли и наследники прежних хозяев. Казаки с крестьянами стали отбиваться. Палий засел в Фастове, собирал отряды. Полковники направили протесты в Варшаву, напоминали о прежних обещаниях. Но сейм ничего не хотел слушать. А на троне Польши сидел новый король, курфюрст Саксонии Август Сильный. За свое избрание он наобещал шляхте золотые горы, намеревался в союзе с Россией и Данией воевать против Швеции. Восстание казаков было совсем некстати. Но и паны со шляхтой грозили мятежом, если им не отдадут на поживу казачью область.

Король принял их сторону. Казаков он снова стал охмурять, призывал послужить на поле брани. Убеждал, что после победы их заслуги оценят самым благоприятным образом. Наказной гетман Самусь и полковники согласились. В 1700 г. началась Северная война. Петр выступил к Нарве, Август осадил Ригу, к нему прибыла казачья конница и пехота. Но… в войну вступил только король, а не Польша! В Прибалтику он послал свою саксонскую армию, сейм его не поддержал. Казачье воинство рыло траншеи в Лифляндии, а в это же время польский командующий Любомирский с корпусом из 4 тыс. шляхты и наемников попытался захватить Фастов. Не получилось, но круто пожгли украинские села. Это оборвало мирные отношения.

А между тем Карл XII разбил русских и саксонцев, в следующем году двинулся на Речь Посполитую. Тут уж панам хочешь не хочешь пришлось вооружаться. Но шведы раскидывали их рыхлые ополчения, взяли Вильно, Варшаву, Краков. Август метался от них туда-сюда. Многие шляхтичи потянулись подстраиваться к победителям. Держава рушилась. А правобережные казаки уже убедились, что поляки не намерены договариваться по-хорошему. В 1702 г. в Фастове собралась рада и приняла решение: настал самый подходящий момент поднимать народ и передаться России.

Восстание разлилось мощно и широко. За несколько месяцев было освобождено Правобережье Днепра, Поднестровье, часть Подолии и Волыни. Гетман Самусь распространял воззвание. Дескать, он принес присягу «за весь народ малороссийский» быть верным московскому царю. Пришла пора соединиться с братьями на Левобережье, и он, Самусь, уступает первенство Мазепе, признает себя подчиненным. К левобережному гетману прислали посольство, просили принять под покровительство.

Но… его совершенно не прельстило объединять Украину под властью России! Он не только категорически отказал, но и запретил под страхом смерти своим подданным ездить на Правобережье, возить туда товары и вообще оказывать любую помощь. А перед царем он постарался оклеветать повстанцев, выставлял их смутьянами, злодеями, бездельными пьяницами. Петру в данное время тоже было не с руки принимать мятежную область. Август и поляки были плохими, но единственными союзниками, оттягивали на себя шведов. Однако царь уже успел понять, что паны отнюдь не друзья нашей страны. Восставшие казаки вызвали у него симпатии, он решил наладить связи. А со временем, глядишь, и впрямь притянуть к себе Правобережье. Петр отправил письмо к Самусю и Палию, предложил свой вариант урегулирования – занятые города сдать полякам, а казакам уйти в Россию.

Палий сокрушенно объяснил, что это невозможно – если здешние города останутся без защиты, поляки вырежут православное население. Он оказался прав. Ради подавления мятежа паны даже «забыли», что по их стране разгуливают шведы. Против Карла выступали реденькие отрядики, а на усмирение казаков собралась 15-тысячная армия с 44 орудиями. Главнокомандующий Сенявский попросил помочь и соседей: крымского хана, Петра и Мазепу. Татары охотно прислали конницу, сколько невольников наберут! Но царь приглашение отклонил и Мазепе вмешиваться запретил. Каратели нагрянули в январе 1703 г., когда повстанцы разошлись зимовать по разным городам. Громили разношерстные толпы, пленных не брали. Истребляли и жителей, если признавали причастными к бунту. Взяв Ладыжин, посадили на колья все население, 2 тыс. стариков, женщин, детей. У людей, не участвовавших в мятеже, но обвиненных в «сочувствии», отрезали уши – такому наказанию подверглись более 70 тыс. человек.

Однако основные силы Самуся, Палия и Искры укрепились в Белой Церкви, Фастове, Корсуни и Богуславе. Поляки не смогли подавить этот район. А Петр направил в Малороссию своего посла при дворе Августа Паткуля. Он вел переговоры с Сенявским, приехал в «столицу» Правобережья, Белую Церковь, изложив Палию предложения царя – заключить перемирие на три месяца, обменяться пленными, дозволить беженцам с обеих сторон вернуться по домам. А казакам вместе с русскими включиться в борьбу со шведами. Палий доказал ему, что такие условия невыполнимы. Но подчиняться царю он не отказывался. Соглашался даже сдать Белую Церковь, если получит приказ Петра. Государю Паткуль доложил: вина за восстание целиком лежит на поляках. А казаки – сторонники России, могут быть очень полезны. Открыто под покровительство Петр их все-таки не брал, но направил им денежную помощь. Это окрылило повстанцев, вселяло надежды на будущее.

Тем временем Карлу XII надоело гоняться за Августом по всей Речи Посполитой. Он решил дополнить военные меры политическими. В январе 1704 г. по его указанию польские сенаторы созвали сейм, постановили низложить Августа и возвели на трон марионетку шведов, Станислава Лещинского. Хотя Карл просчитался. Многие паны возмутились, что их «свободами» распоряжается чужой король, да и себя считали не хуже Лещинского. В Сандомире созвали конфедерацию, объявили делегатов Варшавского сейма изменниками, а их решения незаконными. Польшу расколола гражданская война.

Теперь и Петр решил вмешаться в эти дрязги. Августу он послал на помощь 11 полков конницы и пехоты. А Мазепа получил предписание перейти границу, занять своими частями Правобережье Днепра. Здешние казаки и крестьяне радостно встречали левобережных братьев. Предводители явились к Мазепе. Самусь передал ему свои регалии – булаву, бунчук, королевскую грамоту на пост гетмана. В Мазепиных казаках видели освободителей. Разлетались слухи, что Россия пришла спасать единоверцев. Забурлили районы, которые поляки считали уже усмиренными. Услышав, что восстал Немиров, туда поскакал Палий с отрядом, ворвался в город. Но Мазепа переполошился. Издал универсал, что его казаки прибыли вовсе не для поддержки бунтовщиков. Они явились защищать Польшу от шведов и их сообщников. Угрожая карами, требовал покориться польским властям.

Гетман разослал сердюков, своих личных гвардейцев, занять центры мятежной области – Белую Церковь, Фастов, Корсунь. Немиров возвратил полякам. Послушный Самусь понравился ему, бывшего гетмана Мазепа поставил во главе Богуславского полка. А Палия арестовал. Царю налгал, будто тот сносился со сторонниками Лещинского. Хотя на самом деле Мазепа увидел в нем подлинного народного лидера, он мешал играть собственные игры. Палий почти год просидел в подземелье гетманского замка в Батурине. Там обрывалось немало жизней. Но о нем помнил Петр, и Мазепа не рискнул убить полковника. А царь все-таки не считал Палия врагом. Его мнимую переписку с противником считал не настолько опасной, зато Палий был сторонником воссоединения с Россией. Петр затребовал его в Москву и сослал в Сибирь, но не очень далеко, в Тобольск. Если понадобится, возвратить будет не трудно.

Ну а Мазепа нацелился подмять под себя всю Малороссию. Он даже титул себе подправил. Стал называться «Гетман и кавалер царского пресветлого величества Войска Запорожского обеих сторон Днепра». Левобережья и Правобережья! Действовал уже как хозяин. На Правобережье оставалось четыре казачьих полка, Мазепа учредил еще три. Но при этом поощрял поляков. Под эгидой гетмана дворяне Подольского воеводства в декабре 1704 г. созвали местный сеймик и постановили – свободные крестьяне, три года прожившие на панской земле, становятся пожизненными и наследственными крепостными. Это коснулось тех людей, которые заселили брошенные поместья в период смут. Подобные постановления начали принимать паны и в других воеводствах. Мазепа закрепощение поддержал, он и сам под шумок захватил на Правобережье обширные владения! Вместе с прежними его имениями он стал владельцем 100 тыс. крестьян! Таким образом, Украина объединилась! Причем объединилась под властью Мазепы! Оставалось лишь оторвать ее от России…

Сигналы об измене гетмана поступали в Москву уже давно, с 1690 г. Появлялись анонимные письма, челобитные. Но Мазепа в таких случаях разводил руками – конечно, у него есть враги, копают под него. Он даже придумал самому составлять доносы на себя. Такие, чтобы ложь легко опровергалась. Царь привыкал – жалобы на Мазепу не более чем злопыхательство. А в 1703 г. гетман установил первые контакты с Лещинским. Кстати, Станислав еще не был королем, и мало кто догадывался, что он станет королем. Но ведь гетман был связан с иезуитами, а в ордене знали то, что недоступно «простым смертным».

А потом на сцену выпорхнула княгиня Анна Дольская. Она дважды была замужем, за князьями Вишневецким и Дольским, оба супруга оставили вдове сказочные состояния, больше она браками не интересовалась, окружала себя 16-летними «пажами». Но страстно полезла в политику. Польский главнокомандующий Сенявский был поклонником княгини, его заместитель Вишневецкий – родным сыном, а Лещинский – дальним родственником и одним из прежних «пажей». Однако ее сила состояла не только в богатствах и сохранившихся дамских прелестях. Анна была одним из лучших агентов иезуитов.

Она приезжала в русскую ставку, завела знакомства с фельдмаршалом Шереметевым, генералами. А в 1705 г. княгиня устроила крестины своей внучки. Почему-то понадобилось организовать их на Украине, в Белой Церкви, и на церемонию Дольская пригласила Мазепу. Авторы XIX в. породили романтическую историю, будто очаровательная княгиня вскружила голову гетману и любовь довела его до измены. Это полная чепуха. Мазепе стукнуло 60, да и Анна была уже бабушкой. В распутстве оба друг друга стоили и не преминули испробовать взаимный опыт в данной области. Но Дольская приехала не за этим. Она передала устное обещание Лещинского – если Мазепа изменит, его ждут великие награды.

Княгиня еще несколько раз приезжала к нему или присылала иезуита Заленского. Они привозили письма Лещинского. Король предложил сделать Мазепу князем Черниговским, гарантировать «вольности» запорожцам. Гетмана это не удовлетворило, он запрашивал больше. Обсуждали и вопрос, как втянуть в союз крымского хана. Что же касается пылкой любви, то гетман в данное время закрутил роман с юной Матреной, дочкой генерального судьи Василия Кочубея. Поначалу они были близкими друзьями, старшая дочь Кочубея вышла за племянника Мазепы Обидовского. Но гетман принялся ухлестывать за младшей и посватался к ней. Кочубей с женой в ужасе отказали – пожилой жених приходился Матрене крестным, подобный брак считался кровосмесительным. Но Мазепа продолжал обхаживать ее. Девчонке, видимо, льстило, что у ее ног оказался первый человек в Малороссии! Да еще такой обходительный, готовый завалить подарками. Она настолько потеряла голову, что сбежала к гетману. Опозоренный отец взывал к совести Мазепы. Через какое-то время дело утряслось, по неизвестным причинам Матрена охладела к любовнику. Ее отец продолжал служить под началом обидчика, пытался выдать оскандалившуюся дочку замуж.

В 1707 г. один из сторонников Лещинского, пан Тарло, не подозревая, что Мазепа уже связан с поляками, прислал ему письмо, уговаривал перекинуться на сторону противника. Посредничество Тарло гетману совершенно не требовалось, и он использовал случай для очередной демонстрации верности. Переслал письмо канцлеру Головкину, спрашивал, как лучше ответить. Дошло до царя. Петр настолько доверял Мазепе, что оставил ответ на его усмотрение. Тот сочинил высокопарное послание – дескать, «раньше звезды упадут на землю, а небо будет вспахано сохой», чем он отлучится «от любви пресветлейшего всемилостивейшего государя». Разумеется, копии были отправлены Головкину и царю. Не лучшие отношения сложились у Мазепы только с царским любимцем Меншиковым. Гетмана возмущало, почему он должен выполнять распоряжения безродного выскочки. Конечно, он не давал воли чувствам. Наоборот, обращался к Меншикову льстиво. Но тот почувствовал неискренность и Мазепу недолюбливал.

Однако рядом с гетманом находился Кочубей. Он многое узнал. В августе 1707 г. Кочубей и его свояк, полтавский полковник Искра, отправили в Москву двоих курьеров с жалобами на Мазепу. Кроме того, рассказали об измене ахтырскому полковнику Осипову – он доложил своему начальнику, киевскому губернатору. Но у гетмана всюду были «свои» люди, предупредили. Мазепа состряпал послание царю – сетовал, что изнемогает в трудах и болезнях, но клеветники не оставляют его в покое. Просил выдать доносителей ему. Обосновывал – если другие враги увидят наказание злоумышленников, то впредь остерегутся пакостить. Царь и сам был уверен, что на Мазепу опять возводят поклеп. По закону за это полагалось такое же наказание, под какое хотели подвести оклеветанного. В данном случае смертная казнь.

Петр поручил расследование канцлеру Головкину и вице-канцлеру Шафирову. Причем оба они были заранее убеждены, что Кочубей и Искра оболгали гетмана. Очень вероятно, что Мазепа еще и подогрел их убеждения взятками (Шафиров греб денежки весьма охотно, а гетман потом горячо благодарил именно его). Кочубея и Искру вызвали в Витебск, в расположение царских войск. Свидетелей не привлекали. А доносителей уличили, что в их показаниях были разногласия, постановили пытать. Искру били кнутом, и он смалодушничал. Закричал – «никакой измены за гетманом не знает». Кочубею только показали орудия пытки, и он скис. «Принес повинную», что никакими данными про измену не располагает, хотел лишь отомстить за соблазненную дочь. Сами же перечеркнули свои обвинения. Царь в это время находился в Петербурге, ему доложили – «воры» сознались. Петр согласился с уговорами Мазепы выдать их, Кочубея и Искру привезли на Украину и обезглавили.

А в 1708 г. Карл XII начал поход на Москву. В Белоруссии к нему явились посланцы гетмана. Продолжались и пересылки с Лещинским, с ним заключили договор. За предательство Мазепа получал Витебское и Полоцкое воеводства. При этом он сохранял владения на Украине, становился самым могущественным и богатым из польских панов! Но о должности казачьего гетмана в договоре умалчивалось – ведь само казачество в Польше предстояло ликвидировать. Конечно, казакам об этом не сообщали. Мазепа осторожно вербовал сообщников – генерального писаря Орлика, полковников. Его агенты распускали слухи среди запорожцев, будто царь хочет их истребить, отдать Украину Меншикову. Подбрасывали манифесты Карла, призывавшего местных жителей под свое покровительство.

Но план короля идти на Москву через Смоленск сорвался. Русские, отступая, давали бои на удобных рубежах. Царская кавалерия и казаки уничтожали вокруг шведской армии все припасы. Угоняли скот, вывозили или сжигали хлеб, овес, сено. Шведы вошли в Могилев и застряли там, солдаты голодали, падали кони. Карл понял: если дальше углубляться на территорию противника, его армию попросту выморят. Но существовал другой вариант! Идти на Украину. Мазепа обещал заготовить все необходимое, выставить 40 тыс. казаков. Там можно будет перезимовать со всеми удобствами, туда подойдет польская армия, и по весне, опираясь на украинские ресурсы, они ударят на Москву с юга. В сентябре неприятели повернули к изменнику.

Петр тоже спешно менял планы. Развернул армию вслед за шведами, бросил кавалерию обогнать их. А от Мазепы требовал выслать казачьи полки, клевать врагов и не давать покоя. Гетман вроде бы готовился к схватке. Приказал крестьянам сдавать зерно, сало и прочее продовольствие. Все это свозили в Батурин, якобы для снабжения своих войск. Из разных украинских городов в Батурин собирали запасы пороха, снимали со стен пушки. Говорили – отправят туда, где нужнее. В гетманском замке скопилось около 300 орудий! Но приказы царя прислать полки Мазепа всячески спускал на тормозах. Тянул переписку, просил уточнений, куда конкретно направить их. Потом придумал отговорку, что Украина неспокойна, по ней бродят банды вооруженных «гультяев», громят кабаки и бьют начальников. Озаботился, что из Польши может напасть Лещинский, если уйдут полки, то Украина останется беззащитной.

Петр разъяснял, что держава-то одна. Если Малороссия подвергнется нападению, защищать ее придут великороссийские войска. Но Мазепу он ни в чем не подозревал. Когда шведы вступили на Украину, поведение жителей даже укрепило доверие к гетману. Никто не изменял, не поклонился врагу! Сами прятали и уничтожали припасы, укрывались по лесам. Вооружившись чем попало, убивали шведских фуражиров. В Стародубе казаки полковника Скоропадского сели в осаду, не поддались неприятелям. В этом видели несомненную заслугу Мазепы! Правда, поступили сведения от некоего рейтара Мирона – он откуда-то узнал, что гетман обязался выступить против русских. А под Стародубом поймали шляхтича Улашина, везшего Мазепе письмо от Лещинского. Впрочем, письмо было составлено умело. По тексту нельзя было понять, что гетман уже давно связан с поляками.

Но и эти факты восприняли однозначно – враги хотят погубить ложью столь ценного человека. Хотя от приказов Петра прислать войска и самому прибыть в ставку государя Мазепа продолжал уклоняться. Объявил, что тяжело болен – скорее всего, приходит конец. Ему верили, сочувствовали. Однако болезнь болезнью, а война войной. Петр подтвердил категорическое повеление: собрать казачьи части и привести их к Меншикову, командующему русской кавалерией. Если же Мазепа не в состоянии возглавить полки, пускай назначит вместо себя «наказного гетмана». С кем изменник меньше всего хотел встречаться, так это с ненавистным Меншиковым, которого подозревал во взаимных чувствах. Но шведы уже приближались, и гетман прикинул, что выкрутится.

Кликнул поднимать полки, а к Меншикову вместо себя отправил племянника, Войнаровского. Тот сообщил, что Мазепе совсем худо, он передает «едва ли не последний поклон». Думает уже только о душе, и его повезли в Борзну, где митрополит Иоасаф должен соборовать больного. Хотя на самом деле в эти же дни управитель гетмана Быстрицкий скакал к шведам. Предатель подготовил с Карлом еще один договор, отдельный от Лещинского. Уступал во владение шведскому королю Стародуб, Новгород-Северский, Брянск и Мглин, обязался снабжать его армию. А к войне против царя склонить еще донских казаков, калмыков.

Но он слишком переиграл. Настолько красочно расписал свои страдания, что русским вельможам стало его жалко! Меншиков вызвался поехать в Борзну и проведать старика. Пояснял царю, что если и не получится решить накопившиеся вопросы, то надо хотя бы попрощаться. Было ли здесь только сострадание? Нельзя исключать, что собственные информаторы доложили Меншикову что-то тревожное. Но он был опытным царедворцем, знал мнение Петра и не стал бы озвучивать недоказанных подозрений. В любом случае он не подозревал, какой грандиозный заговор уже созрел! Сказал Войнаровскому, что собирается навестить больного.

А тот перепугался, вообразил, что тайна раскрыта, Меншиков нагрянет схватить виновных. Перевозбудившись собственными страхами, он ближайшей ночью сбежал, поскакал к дяде. Узнав, что Меншиков через несколько часов пожалует в Борзну, Мазепа тоже запаниковал. Если измену еще не обнаружили, то вот-вот обнаружат. Племянник напакостил своим побегом! И неужели трудно проверить, что гетман не лежал на смертном одре? Но как раз возвратился Быстрицкий, известил – Карл подписал договор, ждет гетмана. При Мазепе состоял русский представитель, полковник Анненков. От него избавились, послали к Меншикову с извинениями за самовольный глупый отъезд Войнаровского.

Мазепа заехал к себе в Батурин. Приказал коменданту полковнику Чечелю и своему генеральному есаулу немцу Кенигсеку удерживать замок во что бы то ни стало. А сбор полков был назначен в местечке Короб возле Десны, там уже ждали 16 тыс. казаков. Мазепа прибыл к ним 26 октября. Переправившись за Десну, он построил воинство, и только сейчас большинство казаков узнало, что их ведут не против шведов, а наоборот! К шведам, чтобы сражаться против русских! Гетман в своей речи выплеснул ушаты грязи на Россию и царя. Расписывал, будто Карл обязался соблюдать их «права и вольности» и переход на шведскую сторону продиктован только заботой о благе «казацкого народа». «Что за народ, когда он о своей пользе не радит»? Мазепа доказывал, что шведы наверняка победят Петра и «разрушат царство». Пугал, что они могут отдать Украину в рабство полякам. Но выход есть – стать равными союзниками со шведами!

Правда, он умалчивал, что сам уже отдал Украину Польше. Хотя казаки и без того были ошарашены, некоторое время пребывали в шоке. Мазепа вызвал к себе старшин, уговаривал их поддержать. Они мялись, озираясь на казаков. А полки оправлялись от неожиданности, возмущенно зашумели. Гетман предпочел не ждать дальнейшей реакции. Он резво поскакал дальше, и с ним было уже не 16 тыс., а 4–5 тыс. казаков. Увлек за собой кого смог, кто привычно выполнил приказ. Но и они не остались с изменником, по дороге разбегались. 29 октября Мазепа явился к Карлу – вместо обещанного войска с ним было 2 тыс. его личных сердюков. Гетман произнес пышную речь на латыни. Но шведы с трудом скрывали разочарование. Они-то ждали правителя союзной державы! И вся Украина склонится перед ними. А к ним прибыл отряд беженцев! Впрочем, Карл и Мазепа не унывали. Через несколько дней дойдут до Батурина, и все надежды исполнятся…

Но Меншиков, как и намеревался, выехал в Борзну. Встретил посланного к нему полковника Анненкова и узнал, что гетман вовсе не собирается помирать, из Борзны уехал в Батурин. Меншиков встревожился – дело нечисто. Повернули в Батурин и поймали гонца от прилуцкого полковника Горленко. Он извещал сообщников, что уже соединился со шведами! Соединился по приказу «ясновельможного пана гетмана». 25 октября Меншиков подъехал к Батурину. На стенах стояли пушки, ворота были не только заперты, но и засыпаны землей. Приехавших не впустили.

Светлейший князь доложил Петру: Мазепа действительно изменил, ушел к шведам. Известие поразило царя! Он даже сейчас не исключал, что его любимец ошибается, писал о «безвестно пропавшем» гетмане. Но сразу разослал повеление казачьей старшине собираться к нему в Глухов. Обсудить ситуацию и, если нужно, выбирать нового гетмана. А Меншиков привез сбежавшего из Батурина канцеляриста, тот сообщил о колоссальных складах в гетманской резиденции. Вот теперь поняли, насколько важен Батурин и куда направляется Карл.

Меншиков вызвался опередить врага. 31 октября он прискакал к Батурину с корпусом конницы. Объявил, что гетман изменил, предъявил царский указ сдать крепость. Чечель и Кенигсек отказались. Потом все же выслали гонца, написали, что допускают возможность предательства, а сами они верны царю. Ворота откроют, но просят на размышления трое суток. Меншиков без труда догадался, что его водят за нос. В этот же день царь прислал предупреждение – шведы вышли на Батуринский тракт, медлить нельзя. Получив отрицательный ответ, мазепинцы 1 ноября открыли огонь из пушек. Они были уверены, что продержатся. Спасение было совсем близко! Карл сбил русское прикрытие и переправлялся через Десну.

2 ноября от Петра прилетело предостережение – в распоряжении осаждающих этот день и ночь. Дольше утра 3 ноября оставаться возле Батурина слишком опасно. Но Меншиков успел, подготовил штурм. А в Батурине далеко не все были изменниками. Казаки Прилуцкого полка во главе с Иваном Носом драться с братьями не пожелали. Выбрались и рассказали о тайной калитке, ведущей в замок. Драгуны ринулись на приступ, лезли на стены, а отборный отряд проник через калитку. Через два часа крепость пала. Победители быстро отсортировали, что можно вывезти – казну, орудия. Остальное подожгли. Рванули запасы пороха.

Шведы и Мазепа опоздали на день. Смотрели на дымящееся пожарище. Огромных складов больше не существовало. Мазепа рыдал. Сгорело все, что он строил и лелеял… 5 ноября в Глухове повесили Чечеля и чучело, изображавшее Мазепу. Предварительно с него сорвали ленту ордена св. Андрея Первозванного, а духовенство предало изменника анафеме. Съехавшаяся рада выбрала нового гетмана – стародубского полковника Скоропадского, на деле показавшего верность России.

За рубежом измену Мазепы восприняли вполне определенно – сочли, что от царя отпала вся Украина. Британский посол в Москве Витворт в своих донесениях начал величать бывшего гетмана очень уважительно, «мистер Мазепа». В Польше шляхта стала переходить к Лещинскому. А в Германии была издана ода, где к шведскому королю обращалась река Днепр! Россия виделась уже разгромленной, Днепр благодарит короля, выражает уверенность, что русских прогонят до моря и утопят. Мечтает, чтобы его воды «поднялись от русской крови». Карл получит на Днепре «державное обладание», а его солдаты вознаградят себя московскими сокровищами.

На самом деле население Малороссии и раньше-то не любило своего властителя, а сейчас вообще отшатнулось от него. Разоряло дома начальников, примкнувших к гетману. Свои главные богатства он хранил на польской территории, в Белой Церкви. Но гарнизон сердюков, охранявший их, без боя сдал город русским. Царь надеялся образумить и казаков, ушедших с гетманом. Гарантировал им неприкосновенность, сохранение чинов и владений, если вернутся в течение месяца. Обратно стали перебегать не только рядовые, но и полковники Апостол, Галаган. Даже сам Мазепа начал было прощупывать, нельзя ли дать обратный ход. Передавал через перебежчиков, что готов заслужить прощение, захватить в плен Карла XII.

Что ж, Петр не отверг переговоры. Вдруг и впрямь поможет завершить войну? Мазепе ответили, что готовы рассмотреть его предложения. Но его устных обращений недостаточно. Ведь неизвестно, уполномочены ли посыльные делать такие предложения? Пускай изложит письменно. Нет, гетман был слишком опытным интриганом, на удочку не попался. Письмо отдавало его в руки царя, стоит передать его Карлу – и Мазепу казнят шведы. А вскоре стало ясно: никаким раскаянием даже не пахнет. Старый крамольник морочил головы и прорабатывал запасные варианты на всякий случай.

Он вовсе не считал свое дело проигранным. Строил расчеты, что шведов поддержат турки, крымцы, поляки. В декабре перехватили еврея Феско Хлюса, везшего его послание к Лещинскому. Мазепа призывал его поскорее прийти с польской армией, а подписался «вашей королевской милости верный подданный и слуга нижайший Ян Мазепа, гетман». Это письмо царь размножил и разослал по всем украинским городам. В народе оно стало лучшим средством агитации, вызвало бурю негодования.

Невзирая на эти неудачи, предательство Мазепы оказалось для Карла крайне важным. Гетман лучше других знал свою страну. Как укреплены города, как охраняются, где находятся склады, запасы. Он подсказал шведам захватить Ромны и Гадяч. Внес разброд среди местных казаков, послал им приказы открыть ворота. Кто-то заколебался, кто-то оробел. Зацепившись в этих городах, шведы смогли кое-как перезимовать. Оставшихся у него полковников и старшин Мазепа заставил перевезти в Ромны жен и детей – так было надежнее, чтобы мужья не сбежали. Но и ему самому Карл не слишком доверял, позаботился о «безопасности» союзника, его повсюду сопровождала шведская охрана.

Последним успехом Мазепы стало совращение запорожцев. В начале XVIII в. состав Сечи очень изменился. Ведь сюда принимали всех желающих. С 1700 г. с турками и татарами был мир, удалые походы прекратились. Но исчез и «естественный отбор», когда множество таких пришлых погибало в боях или не выдерживало, уходило. В Сечи скапливался самый пестрый люд. Государево жалованье прибирала старшина, голытьба жила рыбными ловами, батрачила у начальников. В царскую армию, под командование «регулярных» генералов запорожцы идти не желали. Охраняя границу, подрабатывали контрабандой, а то и разбоем. В 1702 и 1707 гг. турки выставляли Москве огромные счета за разграбленные купеческие караваны.

В период восстания на Правобережье запорожцы ходили на помощь, взяли большую добычу в городах Поднестровья, нахватали в плен поляков с евреями и продавали их татарам. Ходили и на Дон к восставшему Булавину, но многие там сложили головы, а уцелевшие принесли озлобление против царя. Верховодил в Сечи кошевой атаман Костя Гордиенко. В отличие от Мазепы, он не разбирался в политике, не вынашивал далеко идущих планов. Он был просто дураком и тупо ненавидел «москалей». К гетману запорожцы относились презрительно. Но осенью 1708 г., когда он предал, в Сечь привезли два манифеста – от Петра и Мазепы. Обсуждали их очень бурно. Сторонники России все-таки удержали казаков не нарушать присягу царю.

В ноябре государевы послы привезли в Сечь жалованье, гораздо больше, чем обычно. Но увидели, что настроения шатнулись в другую сторону. Деньги-то взяли, но послов ругали и бесчестили, чуть не избили. А в январе 1709 г. вдруг стало известно – делегаты Гордиенко от имени Мазепы ведут в Перекопе переговоры с крымским ханом. Убеждают, что сложилась самая лучшая ситуация напасть, предлагают действовать вместе. К тому же, убедившись в подлинной сущности гетмана, Петр вернул из ссылки Палия, направил его на Правобережье. Многие казаки сразу засобирались к популярному лидеру – причем к нему двинулись идейные борцы за православие, за единство с русскими.

В Сечи осталась противоположная партия и всякий сброд. В феврале Гордиенко с тысячей казаков выступил в Переволочну. А буйная вольница увидела возможность поживиться. Рассыпалась отрядами по Украине, принялась грабить деревни якобы в наказание за непокорность Мазепе. Гордиенко в Переволочне созвал раду, поставил вопрос: с Москвой идти или с гетманом? На раду приехали послы крымского хана. Уверяли, что готовы выступить. Правда, более проницательный предводитель мог бы раскусить, что татары лукавят, всего лишь провоцируют запорожцев. Обещания они давали только устно, ни разу не подтвердили на бумаге. Но Гордиенко на это не обратил внимания. Он зачитал универсал Мазепы, будто Петр намерен ликвидировать их «вольности», выслать всех казаков за Волгу. Звучало не слишком убедительно. Но бочки с вином обеспечили энтузиазм, и запорожцы заорали: идти с Мазепой и шведами.

Они исподтишка налетели на отряд русских драгун бригадира Кэмпбэла, 100 человек перебили, 154 захватили в плен. Часть из них «подарили» крымцам, а 19 марта Гордиенко со свитой приехал к Карлу. Передали ему 90 пленных и принесли присягу. Король наградил их, выделил по 20 талеров на казака. Мазепа добавил по 10 талеров. Итого получилось по 30 серебряников. Молву о победе над Кэмпбэлом запорожцы фантастически преувеличивали. К Гордиенко стали стекаться всякие ватаги, раскатавшие губы на погромы и грабеж.

Царь и Скоропадский понадеялись, что он увел из Сечи своих верных сторонников. Нашли среди старшин соперников Гордиенко, подбросили денег, обещали поддержку. Один из них, Сорочинский, взбудоражил казаков, оставшихся в Сечи, созвал внеочередную раду и произвел переворот. Кошевого низложили и выбрали Сорочинского. Петр знал его и считал «добрым человеком». Но… «добрый человек» только рвался к власти и получил ее. Он сидел в Запорожье, обстановку представлял по искаженным слухам – Карл и Мазепа побеждают, осадили Полтаву, вот-вот возьмут. А провокация крымцев удалась в полной мере. Запорожцы поверили – со дня на день появится хан с ордой. Вместе с татарами и шведами их ждет фантастическая добыча – русские города! Сорочинский тоже изменил.

Тогда из Киева выслали экспедицию Волконского и Яковлева, три полка пехоты на лодках. У Переволочны они перекололи и разогнали двухтысячную толпу запорожцев и присоединившихся смутьянов. Еще один отряд, 1,5 тыс. сечевиков, разгромили в Кереберде драгуны и донские казаки. 11 мая экспедиция добралась до Сечи. Она ощетинилась сотней пушек, заперла ворота. Царь до последнего момента не терял надежды образумить изменников, прислал увещевательные письма, обещал прощение. Запорожцы согласились на переговоры. Вроде бы склонялись сдаться. Но отчаянно спорили об условиях, то и дело уходили для совещаний. Неожиданно открылось, что они лгут, тянут время – Сорочинский сбежал в Крым, чтобы привести на выручку татар.

14 мая полки Яковлева пошли на приступ. Их отшвырнули шквалом огня и яростной контратакой, 300 человек было убито, несколько десятков защитники захватили. Пленных вывели на вал и умерщвляли после страшных мучений. Таким способом сечевое начальство силилось запугать русских, а собственных товарищей повязать намертво, отрезать возможность капитуляции. Но солдаты разъярились. А к вечеру подошли полки драгун и украинские казаки полковника Галагана. Он когда-то сам был запорожцем, знал слабые места укреплений. С его помощью спланировали второй штурм, и войска ворвались в Сечь. Ожесточившиеся солдаты пленных не брали. Только нескольких «знатнейших воров» уберегли от расправы для расследования и публичной казни. Сечь сожгли, «дабы оное изменническое гнездо весьма искоренить».

Другим запорожцам, разошедшимся по Украине, тоже припекло. Крестьяне разобрались, что они не представляют никакой власти, а всего лишь грабители. Взялись истреблять их без всякой жалости. Отряды и банды побежали под защиту шведов, стоявших под Полтавой. У Карла и Гордиенко собралось 8 тыс. запорожцев. Хотя иноземцы с ними не считались. Жалованья не платили – пусть едят, что сами добудут. Ответственных задач король им не доверял, направил на осадные работы. Чтобы сберечь кровь и жизни шведов, запорожцы под пулями рыли траншеи и апроши вокруг полтавских стен. Роптали, стонали. Некоторые удирали. Но это было опасно. Теперь запорожца могли прикончить в любой украинской деревне. Большинство вынуждено было смиряться, отираться у шведов в качестве чернорабочих.

А 27 июня грянула Полтавская битва… Мазепинцы и запорожцы находились в тылу, прикрывали обоз, поэтому смогли вовремя удариться в бега. Покатились прочь вместе с разбитыми и поредевшими шведами. Остатки армии собрались в Переволочне на берегу Днепра. Средств для переправы не было. Приближенные уговаривали Карла оставить войска и уезжать. Мазепа тоже доказывал, что надо перебираться за Днепр. Широкая река прикроет, и можно будет укрыться в Очакове, в турецких владениях. Он удрал даже раньше своего покровителя. Его казаки обшарили берег, нашли лодки, перевезли не только гетмана, но и его телеги с барахлом. Конные запорожцы форсировали реку вплавь вместе с лошадьми. Пешие пользовались бревнами, досками.

Королю, поломавшись и поупрямившись, пришлось последовать за Мазепой, с ним переправились 729 офицеров, драбантов, драгун. А через пару часов появился Меншиков с конницей. Деморализованные и измученные шведы сдались. За Днепр выслали отряд Волконского. Киевский губернатор Дмитрий Голицын тоже отправил драгун на перехват короля и Мазепы. Турецкое начальство в Очакове уже получило известия, что случилось под Полтавой, с русскими ссориться боялось и не пустило беглецов. Но и погоню задержала переправа через Днепр, потом стали выбиваться из сил лошади, было плохо с фуражом и продовольствием.

А Карл и примкнувшие украинцы повернули к Бугу. Запорожцы с запозданием сообразили, куда их завела измена. В изгнание. Они взбунтовались против Мазепы. Намеревались разграбить телеги с имуществом, которые гетман сумел уберечь. Кто-то запустил идею выдать Мазепу царю. Это понравилось, зашумели, что Петр за такой подарок наверняка простит их, еще и наградит. Но с королем находился посол Лещинского, Понятовский, Карл попросил его вмешаться. Дипломат ловко оплел казаков речами. Внушил, что сейчас не подходящий момент для разборок, надо держаться вместе. В результате запорожцы упустили свой шанс. А нового им уже не представилось. Король и Мазепа быстренько перемахнули через Буг, паша города Бендеры предоставил им убежище и охрану.

И тут же подоспела погоня, порубила не успевших скрыться за рекой. С королем спаслось всего 350 шведов. Запорожцев и мазепинцев уцелело гораздо больше, но они окончательно разругались. Гордиенко вздумалось возродить «новую Сечь» под эгидой крымского хана, в Каменке. Но это было слишком близко от границы, Петр послал туда драгун, и изменникам снова пришлось разбегаться. «Новую Сечь» устроили возле устья Днепра, в Алешках. Запорожцам досталось здесь очень туго. Татары помыкали ими, обирали, без платы гоняли в походы, на тяжелые работы. В казачьих песнях эмиграцию вспоминали печально: «Ой, Олешки, будемо вам знаты и той лихой день и ту лиху годыну, ох будемо довго помятаты тую погану вашу личину». Маялись запорожцы четверть века – пока царица Анна Иоанновна не простила их и не позволила возвратиться на родину.

Но это будет позже, а пока в России праздновали победы, награждали героев. Для Мазепы учредили особую награду, «Орден Иуды». Он был изготовлен из серебра весом 10 фунтов (4 кг) на цепи весом 2 фунта (800 г). На нем был изображен Иуда, повесившийся на осине, рядом мешочек с 30 серебряниками и надпись: «Треклят сын погибельный Июда, еже за сребролюбие давится». Предполагалось «наградить» изменника, когда он попадет в руки государя. Турки Мазепу тоже презирали. Он остановился в шатре возле Бендер, просил пашу выделить ему какой-нибудь дом. Тот ответил: если гетмана не удовлетворили дворцы, которыми жаловал его царь, то здешние дома ему и подавно не подойдут.

Поэтому русские дипломаты полагали, что османские власти не будут держаться за него. Петр назначил за его выдачу 300 тыс. руб. Посол в Стамбуле Толстой подтверждал – перед такой суммой вряд ли устоят, пожертвуют ненужным им гостем. Опасались лишь, как бы предатель не «обасурманился», не принял ислам. Единоверцев Турция не выдавала. Помощник Мазепы Орлик подсуетился, «обрезался», объявив себя мусульманином. Но для бывшего гетмана обрезание не понадобилось. Крушение планов, утрата блестящего положения и богатств стали для него слишком болезненными. На чужбине он прожил меньше трех месяцев, 22 сентября 1709 г. он умер.

Русское царство набирало силу, прирастало новыми областями и переродилось в великую Российскую империю. Но и «пятая колонна» трансформировалась. Она стала размытой, многоликой, разноплановой. Иезуитам со временем все-таки удалось внедриться в нашу страну, их школы считались весьма престижными у отечественной знати. Появились и сепаратисты. Правда, украинцы слишком ярко показали свое отношение к измене Мазепы, после этого целых два столетия их даже не пытались нацеливать против русских. Но Франция взялась возбуждать и подстрекать поляков, Англия и Турция – кавказских горцев.

В России начали плодиться масонские ложи. Исподволь опутывали ее своими сетями, подтачивали устои самодержавия, веры, патриотизма. Масон Радищев написал грязную карикатуру на свою страну – такой материал требовался для западных пропагандистских кампаний. Масон Новиков сеял вольнодумство под флагом просвещения, создавал для этого журналы, школы, библиотеки, книжные магазины, типографию. Масоны Бантыш-Каменский и Карамзин капитально редактировали родную историю. Одно за другим рождались тайные общества, и грянул путч декабристов, обманутых солдат подняли в столице и Чернигове, полилась кровь. Декабристы «разбудили Герцена». Окопавшись в Лондоне, он на субсидии Ротшильдов штамповал «Колокол», рассылая на родину. Честно отрабатывал деньги. В период очередного восстания в Польше, когда там устроили массовую резню «москалей», гневно писал: «Всю Россию охватил сифилис патриотизма», призывал западные державы к «крестовому походу» на свое Отечество.

Но находились и деятели, ничего не имевшие против собственной страны и ее порядков. Они были просто взяточниками, за мзду проталкивали политические решения, выгодные для Англии, Франции, Австрии. А дворянство попадало под зарубежное культурное влияние. Нанимало отпрыскам иностранных гувернеров, французский они усваивали раньше и лучше, чем русский. Пушкинская Татьяна с «русскою душою» не умела даже письмо написать на родном языке. Общество черпало мнения из иностранных газет. Проливало слезы по декабристам, симпатизировало тем же полякам и «свободолюбивым горцам». В период кавказских войн петербургский высший свет устраивал обструкции Ермолову, Евдокимову и другим героям.

Царя Александра II его масонское окружение нацелило на либеральные реформы. Провозглашались «устность, гласность, народность». Тут-то вообще прорвало. «Гласность», как водится, продолжилась жульническими «приватизациями». Литераторы соревновались, кто лучше оплюет Родину. Доморощенные земские политики качали права перед властями. А государевы дипломаты заключали самые невыгодные для России договоры, сдавали Аляску, Курилы. Космополитизированные аристократы, разбогатевшие купцы, интеллигенция ездили отдыхать в Париж, Ниццу, Италию, на германские курорты. Восхищались «свободами» откровенных зрелищ, нарядов, танцев, ассортиментом скандальных книг и журналов. Оставляли за границей русское золото и чувствовали там себя как дома.

Многие состоятельные родители предпочитали отдавать детей в западные университеты. Вместе с науками они набирались атеизма, модных либеральных и социалистических теорий. Специалисты с оксфордским, кембриджским, сорбоннским, берлинским образованием становились профессорами российских учебных заведений, передавали подхваченные новинки молодежи. В результате студенчество превратилось во взрывоопасную бунтарскую среду. Одна за другой появлялись революционные и террористические организации. Нигилисты, «вертепники», народники, «Рублевское общество», чайковцы, долгушинцы, «москвичи», «Земля и воля», ишутинцы, «Молодая Россия», «Народная воля», «Народная расправа», «первомартовцы», «Черный передел». Потом заявили о себе социалисты, социал-демократы, социал-революционеры…

Но и те интеллигенты, студенты, гимназисты, кто остался в стороне от разрушительных кружков и движений, косвенно примыкали к «пятым колоннам». Внедрилось весьма своеобразное «общепризнанное» разделение. Все, что противоречило государственному порядку и духовному фундаменту России, признавалось «прогрессивным». А все, что укрепляло и поддерживало их, – «реакционным». Конечно, никому не хотелось выглядеть «реакционером» в кругу знакомых, друзей, собственной семьи. «Прогрессивные» господа и дамы жаждали «свобод», сочувствовали революционерам, укрывали их, на судебных процессах устраивали овации террористам. «Прогрессивные» судьи и присяжные оправдывали их.

Российская культура вырождалась в извращенные умствования, проповеди эгоизма и богоборчества, выпячивание плотских страстей. А те же студенты и гимназисты становились учителями, воспитывали рабочих и крестьянских детишек. Растлевали их души всей заразой, которой нахватались сами. Разные группировки ниспровергателей искали покровителей и за рубежом. Например, почтенные либеральные толстосумы вовсю боролись с правительством, поскольку им мешали безоглядно хищничать. Они сочли лучшими друзьями и наставниками «солидных» англичан и французов. Ну а радикальные революционеры готовы были подсобить любому, кто выступит против России, – японцам, немцам, австрийцам, туркам.

А враги нашей страны действовали не поодиночке. Они и раньше выступали мощными коалициями. Ну а к началу ХХ в. финансовые, политические, антихристианские круги Запада переплелись в глобальную систему «мировой закулисы». К операциям против России целенаправленно подключились спецслужбы европейских держав и Америки. Революционерам лились деньги, оказывалась квалифицированная методическая помощь. На окраинах империи разжигался сепаратизм, искусственно создавались украинские, прибалтийские, грузинские, исламские организации. А разрозненные действия течений и группировок «пятой колонны» теперь координировались, направлялись в одно русло.

Что ж, Российская империя оказалась на удивление прочной державой. Двести лет она выдерживала удары неприятельских коалиций и сопротивлялась внутреннему расшатыванию. Но в 1917 г. заговорщики в Государственной думе и в окружении царя исполнили замыслы западных держав, сумели устроить переворот. «Прогрессивная» общественность бурно радовалась. Офицеры, студенты и чиновники цепляли на шинели красные банты. Но радоваться оказалось рано. Зарубежные режиссеры знали, что делали, – народ раскололся, и Россия обвалилась в хаос новой Смуты. Причем буря смела всех, кто так или иначе способствовал ее подготовке. Самих заговорщиков, банкиров с промышленниками, общественность, студентов, журналистов.

Далеко не сразу, после немыслимых жертв и разрушений, на пепелищах и кладбищах империи стало оживать обновленное государство, Советский Союз. И… сразу обозначилась «пятая колонна»! Тоже обновленная. Теперь она выступала в лице троцкистов, всевозможных «уклонистов». В годы Великой Отечественной попытались играть какую-то роль генерал Власов с группой оппозиционных военных, мельниковцы, бандеровцы, прибалтийские фашисты. Но советская система была посуровее, чем в империи. С изменниками расправлялись без долгих разговоров.

Однако и противники России накопили колоссальный опыт закулисных операций. На смену отработанным фигурам находили другие. Появились диссиденты, невозвращенцы, в эфире зазвучали зарубежные голоса. Интеллигенцию и весь народ, как и прежде, увлекали западными «свободами». Говори, что хочешь, читай и смотри, что тебе угодно. Все можно, все дозволено и доступно! Марева рекламных огней, выпивка, стриптизы, шмотки, порнографические фильмы, жратва, иномарки. Но разворачивались и другие процессы. В союзных республиках подспудно создавались те или иные культурные, общественные организации со скрытым националистическим уклоном. Возле детей советской элиты возникали соответствующие наставники и друзья, обрабатывали их – готовили кадры на будущее. А в партийных верхах сплетались заговоры, проталкивались нужные фигуры.

Инерцию спокойной и относительно благополучной жизни оборвали перестройкой. Окончательно опустошались прилавки магазинов, нагнетая возмущение. Одновременно были открыты идеологические шлюзы, на людей хлынули гниль и грязь. Опять внедрялась мода на самооплевывание, выворачивалась наизнанку отечественная история. Под предлогом гласности спустили с поводков смутьянов всех мастей – антикоммунистов, сепаратистов, провокаторов, ненормальных. Ну а советская идеология оказалась явно послабее православной. Продержалась не веками, а всего 70 лет… Сверхдержава рухнула и рассыпалась на части.

И вот тут-то «пятая колонна» выступила открыто. Рванулась захватывать руководящие посты и теплые места. Делить в своих кругах общее достояние. Растаскивать, разворовывать, распродавать. Запустила на поживу и своих иностранных покровителей. Расплачивалась за их поддержку, сдавая позиции на международной арене, уничтожая армию, отечественную промышленность, науку, сельское хозяйство. Ошеломленное население разоряла в калейдоскопах реформ, усугубляла общий шок разгромом системы здравоохранения, образования, социальной сферы.

Но Россия все-таки очень богатая страна. Хватило на четверть века, и еще что-то не доломали, не доворовали. За это время «пятая колонна» успела вырастить себе прослойку слуг – послушных и совершенно слепых. Они не видят бедствий и разрухи, прилежно трудятся на хозяев и получают взамен иллюзию красивой жизни по зарубежным образцам. К данной прослойке прилепились воры более низких рангов, слуги слуг, слуги воров, всякого рода прихлебатели, посредники, перекупщики, мишура сферы развлечений. Выделившаяся таким образом часть общества ощущает себя вполне приспособленно, уютно, и ее силятся представить народом.

Что же касается основной массы людей, то временщики и их подручные хорошо научились отвлекать недовольство – то громкими патриотическими заявлениями, то мыльными пузырями показных политических акций, нереализуемых программ, бездействующих законов. Эту массу гипнотизируют парадными мероприятиями, спортивными шоу, скандалами из жизни эстрадных звезд, пустопорожними передачами и сериалами. Самым же удобным способом оказалось заливать ее реками водки и пива. Сплошная выгода! Возмущение сглаживается, пьянчужки не опасны. А народ вымирает сам, без всяких войн и потрясений, да еще и оплачивает собственное убийство.

«Пятая колонна» чувствует себя уверенно, прочно. Так же бодро она намерена шагать и дальше, в будущее… Пока Господь очередной раз не остановит ее. Конечно, иуды могут предавать даже Самого Христа. Но неужели они могут надеяться, что Христос позволит им восторжествовать?