Америка жила ожиданием перемен: из Белого дома уходил Линдон Джонсон, а его место, победив на ноябрьских выборах 1968 года, готовился занять Ричард Никсон. Он долго и настойчиво рвался к президентскому креслу. Во время предвыборной кампании он обещал, что с его избранием окончится эра конфронтации и начнется плодотворный период разносторонних переговоров. Это было как бы девизом его будущего правления. Франклин Рузвельт провозгласил в свое время «новый курс» во внешней и внутренней политике. После «великой депрессии» тридцатых годов, потрясшей Америку снизу доверху, выбросившей за ворота заводов и фабрик миллионы безработных, Рузвельт пытался ввести жизнь страны в привычные рамки, уменьшить «гроздья гнева», разраставшиеся в американском обществе и грозившие невиданным взрывом. Начавшаяся вторая мировая война, в которую Америка вступила на стороне антигитлеровской коалиции, помогла стушевать, но не ликвидировать острые противоречия.

Джон Кеннеди выдвинул программу «новых рубежей», проводя политику ограниченных социальных и экономических реформ, не решающих присущих строю проблем, но несколько успокаивающих бурные волны социальных потрясений, которые захватывали страну в конце пятидесятых и начале шестидесятых годов. Его умеренный радикализм во внутренней политике и попытка найти более реалистический курс в отношениях с Советским Союзом, что определялось решительным изменением соотношения сил в мире, вызвали недовольство настоящих хозяев Америки, владеющих рычагами управления страной, и привели к роковым выстрелам в Далласе. Его не спасли даже настойчивые выступления за укрепление военного могущества США, открывающие богатые перспективы перед военно-промышленным комплексом, — этот термин впервые употребил президент Эйзенхауэр, сделавший так много для проникновения торговцев оружием во все сферы американской жизни. Под маской усталого после войны генерала, которого чуть ли не против его воли заставили занять кресло в Овальном кабинете Белого дома, Эйзенхауэр скрывал твердый характер. Свою идею поставить Америку во главе мира, опираясь на временное монопольное владение атомным оружием, он проводил во всех частях света. Под добродушной улыбкой старика крылась решимость воспрепятствовать ходу истории по какому-либо иному пути, чем тот, который определяют Соединенные Штаты. Он любил шутку, рожденную когда-то в могущественном концерне Форда. Короля автомобилей обвиняли, что он слишком консервативен и не хочет выпускать машины другой окраски, кроме черной. Сдавшись под давлением потребителей, концерн дал объявление: «Со следующего года покупатели могут выбирать наши автомобили любого цвета, при условии, что этот цвет будет черным».

Эйзенхауэр первым из президентов Америки настойчиво требовал думать не только о военных проблемах борьбы с потенциальным противником, но и об идеологических. «Почему мы не можем сегодня понять, что происходит в мире? — спрашивал он слушателей на пресс-конференции летом 1953 года. — Кто из вас серьезно изучал Маркса и проследил развитие марксистской теории от ее возникновения до нынешнего дня, ну?» И его слушатели смущенно опускали глаза. Через несколько месяцев Айк, как по-свойски называли президента американцы, дал ответ на этот вопрос, отлитый в законченную теорию: «Тот, кто не видит, что великая борьба нашего времени носит идеологический характер… не понимает ничего». Через двенадцать лет после смерти Эйзенхауэра вышли в свет его дневники. «Рассекреченный Эйзенхауэр» — определили это издание рецензенты. «Мы должны находиться в полной готовности причинить врагу куда больший ущерб, чем он может надеяться нанести нам. В этом состоит сдерживание, — писал Эйзенхауэр Джону Фостеру Даллесу — своему государственному секретарю. — Но если состязание за сохранение такого положения затянется, материальные издержки заставят нас либо пойти на войну, либо ввести у нас диктаторское правление. В этих условиях мы должны будем вынести решение и во исполнение долга перед грядущими поколениями начать войну в самый удобный для нас момент».

Один из близких к Эйзенхауэру людей писал по поводу дневников покойного президента: «Стоит ему только улыбнуться вам, — признавал язвительный фельдмаршал Монтгомери, — как вы сразу доверяете ему. Но эта улыбка, ставшая столь же известной, как у Моны Лизы, была столь же загадочной. За лицом постаревшего Гекльберри Финна скрывался острый и расчетливый ум. Дуайт Дэвид Эйзенхауэр, свидетельствуют его «Дневники», мог бы преподать Макиавелли немало уроков ведения государственных дел». Добродушная улыбка «постаревшего Гекльберри Финна» маскировала жесткую руку президента-генерала, ставшего отцом политики «с позиции силы», которую взяли на вооружение все президенты, сменявшие его в кабинете Белого дома.

Бесславно ушедший с политической сцены Линдон Джонсон, ввергший страну в хаос войны во Вьетнаме, с гибелью тысяч и тысяч американских солдат, с невиданными расходами, тяжело обрушившимися на плечи народа и усилившими перекос экономики в сторону военного бизнеса, приобрел к концу своего правления славу самого непопулярного президента. На волне недовольства прежней администрацией, широко используя политическую демагогию и заведомо невыполнимые обещания, шел к Белому дому Ричард Милхаус Никсон. Он — юрист большого бизнеса — умел проникновенно беседовать со своими слушателями, пуская в ход самые необычные доводы, играть якобы на родстве душ и материальном равенстве с простым народом. На одно из предвыборных выступлений он привез с собой леди Никсон, одетую в старое потертое пальто.

— Я понимаю проблемы и заботы рабочего и фермера, — говорил он, — потому что никогда не считал деньги на миллионы, которых у меня нет. Я, наверное, единственный кандидат в президенты последних десятилетий, у которого жена не имеет норковой шубы. Среди вас я тоже не вижу одетых в дорогие меха.

Претендент на кресло в Белом доме, конечно, скромничал: на его счету лежали капиталы, превышающие миллион долларов, но перед Джоном Кеннеди и особенно Линдоном Джонсоном он выглядел бедняком, которому только совесть мешала обратиться к государству за материальной помощью.

— Но не в наших американских обычаях, не в обычаях народа самой богатой страны в мире жаловаться, — проникновенно говорил он. — У нас есть куда более важная проблема, чем благополучие каждого из нас, — проблема благополучия Америки, которая стоит перед самыми тяжелыми испытаниями. И они меньше всего зависят от материальной обеспеченности. Мы видим, что мы богаты, но мы бедны духом. С изумительной точностью мы достигаем Луны, но являемся жертвами яростных разногласий здесь, на Земле. Мы в плену у войны и нуждаемся в мире. Мы страдаем от раскола и нуждаемся в единстве. Я знаю, у вас у всех вертится на языке вопрос: когда же мы кончим жертвовать жизнями наших парней во Вьетнаме? Отвечаю: я покончу с периодом противоборства, приведу Америку на путь переговоров и положу конец самой долгой и самой тяжелой войне в нашей истории.

Это звучало убедительно и обнадеживающе, тем более что каждый день газеты писали, что в Париже уже заканчивается подготовка к четырехсторонним переговорам и скоро Соединенные Штаты вместе с сайгонскими представителями сядут за стол с представителями Ханоя и Фронта освобождения Южного Вьетнама. Газеты, правда, не писали, что, пытаясь выиграть время и заранее обеспечить лучшие для себя условия, американская делегация всячески уходила от обсуждения главных вопросов. Семьдесят семь дней она настойчиво ставила вопрос, от которого будто бы зависели результаты переговоров, — о форме стола в зале заседаний: круглый, овальный или прямоугольный. Когда другая сторона говорила, что она согласна на круглый, американский делегат Портер усматривал в этом что-то коварное. Он брал перерыв, а на следующей встрече вместе с малозначащими процедурными вопросами снова всплывало его беспокойство о форме стола.

Пока делегация США испытывала муки по поводу того, не будет ли круглый стол хуже для американской политики стола прямоугольного, не подорвет ли он ее престиж и не создаст ли он какие-нибудь преимущества противнику, американская военная машина продолжала двигаться по заданному курсу.

На третий день после нового, 1969 года армады американских бомбардировщиков «B-52» обрушились на район дельты Меконга. 24 часа беспрерывно они бомбили места предполагаемого расположения военных формирований сил национального освобождения. За одни сутки они сбросили три тысячи бомб крупного калибра, вылили из баков десятки тонн напалма и отравляющих веществ. Более пятидесяти раз самолеты стратегической авиации совершали бомбежку городов и селений севернее демаркационной линии, проходящей по реке Бенхай. Восемьсот самолето-вылетов было предпринято с разведывательными целями.

Бомбовыми ударами и напалмом американское командование хотело повлиять на ход переговоров в Париже, сломить «несговорчивых» вьетконговцев, заставить их принять абсурдные предложения, лишить представителя Фронта освобождения статуса равноправного партнера на переговорах. Усиленно разжигаемое пламя войны грозило испепелить не только стол переговоров, о форме которого так много проявляли заботы американцы, но и сами переговоры.

Но время уже давно работало на другую сторону. В декабре противник потерял только в Южном Вьетнаме 21 самолет, более 50 танков и бронемашин, свыше пяти тысяч солдат, треть из них составляли солдаты США и Южной Кореи. Десятки самолетов были сбиты над Северным Вьетнамом.

Чтобы успокоить тревогу Америки, Никсон, еще не приняв присяги, предпринял отвлекающий маневр: он заменил назначенного Джонсоном главу делегации на переговорах в Париже Портера. В столицу Франции срочно был переброшен один из творцов вьетнамской политики Генри Кэбот Лодж, занимавший к тому времени пост посла США в Бонне. Имя Лоджа было хорошо известно и в Америке, и во Вьетнаме. Он давно примелькался на экранах телевизоров, обещая утвердить во Вьетнаме идеалы американской демократии и вернуть американских парней на родину победителями над «красной опасностью».

Еще находясь на берегах Рейна, Лодж в интервью журналистам сказал, что он приедет в Париж с предложениями, на которые противная сторона не найдет разумных возражений, потому что они исходят из гуманных принципов, возвышающих Америку, — «обеспечить право южновьетнамского народа самому решать свое будущее и идти дорогой прогресса и свободы».

Министр обороны Клиффорд позвонил государственному секретарю Дину Раску, готовящемуся к сдаче дел.

— Дин, не вы ли напоследок посоветовали выступить с таким интервью Лоджу? Надеюсь, вы читали его оптимистическое заявление?

— Старый конь Генри всегда был слишком самоуверен в себе, — ответил Раск, — но теперь он залезает в такую глубокую колею, из которой ему вряд ли удастся выбраться без ущерба. Впрочем, он достаточно часто находился в таком положении и раньше, но бог миловал его.

Раск был не совсем в хорошем настроении. Сегодня он покидал свой обжитой кабинет. Уже были вынесены личные бумаги, картины, книги, безделушки. Кабинет стал от этого каким-то пустым и неуютным. Неуютно было и в душе. Предстоял обстоятельный разговор с Уильямом Роджерсом, уже назначенным Никсоном на пост государственного секретаря. Разговор будет не из легких. И прежде всего для самого Раска. Будет тягостно рассказывать опытному дипломату о той топкой трясине, в которую с головой залезла американская военная политика. Со всех сторон, даже из лагеря ближайших союзников Америки, шел поток резких замечаний — открытых и завуалированных вежливыми словами.

Раск поправил массивные очки в темной оправе и постарался сосредоточиться. Что скажет он, передавая бразды правления государственным департаментом Роджерсу, что посоветует, если и сам не представляет, что ожидает политику Белого дома завтра? Новый президент много говорил, как он собирается выводить Америку из внешнеполитического тупика, но это только слова. Их надо соединить с практическими шагами. А как? Пока Никсон идет по проторенной Джонсоном дороге и даже обостряет положение. Джонсон объявил прекращение бомбардировок Северного Вьетнама, но эта пауза продолжалась всего тридцать семь дней. Никсон, еще не заняв официально кабинет президента, уже отдал приказ возобновить бомбардировки, ужесточить военный нажим на Вьетконг и Ханой, надеясь заставить своих противников пойти на уступки за столом переговоров. Впрочем, пусть теперь об этом думает сам Роджерс, решил Раск.

Уильям Роджерс появился в кабинете элегантно одетым. На его лице играла улыбка, в голосе звучала теплота и доброжелательность: ведь встретились не противники, а союзники, меняющиеся ролями.

— Дин, я рад этой встрече, — протягивая руку, произнес Роджерс. — Надеюсь, ты не смотришь на меня как на соперника, выживающего тебя из этого кабинета?

— Что ты, Уильям! — в тон Роджерсу ответил Раск. — Мы все в этой жизни только камешки, перекатываемые бурным потоком времени.

— Теперь тебе быть этой глыбой, Уильям. И хочу надеяться, что тебе удастся сделать больше моего, дружище, хотя ноша, которую тебе придется взвалить на свои плечи, очень тяжела. Может, мы поговорим с тобой по-дружески за чашечкой кофе, а?

— С удовольствием, Дин. У меня как у неофита будет к тебе много вопросов. Твой опыт, твои знания могут помочь мне.

Бесшумно вошла девушка с пышной прической, отливающей красной медью, и быстро разлила черный кофе по маленьким чашечкам дорогого старинного фарфора.

— Я не знаю, с чего начинать разговор, — признался Раск, отхлебнув кофе, — так много проблем, которые я оставляю тебе, что трудно сразу определить, какая из них главная. Но если быть откровенным, то следует начать все-таки с основной мысли, которую высказывал не раз во время предвыборной кампании президент Никсон: действительно надо кончать с конфронтацией и переходить на другие рельсы. Америка устала от войны, жертв, раскола, непонимания. Куда нас может завести военное противостояние?

— Президент считает, что необходимо начинать серьезные переговоры о делах мира с русскими, — сказал Роджерс, — будут у нас с ними хорошие деловые отношения, Америка только выиграет от этого, не поступаясь при этом своими внутренними и союзническими принципами.

— Что ж, эта мысль витает в нашей атмосфере, — согласился Раск, — но для этого надо перешагнуть через высокий порог.

— Ты имеешь в виду Вьетнам?

— И Вьетнам тоже. Накопилось много вопросов, решить которые, ведя тяжелую войну, не было возможности. Может быть, новая администрация, если, конечно, ей удастся с почетом выйти из сложного вьетнамского тупика, окажется в более благоприятной позиции, чем администрация Джонсона. Я хочу верить в это. Президент Никсон прав, сказав, что это самая тяжелая война в нашей истории. Она породила недовольство нации. Фермеру из Кентукки или рабочему из Питсбурга нет никакого дела до демократии в Южном Вьетнаме. За погибших сыновей они обвиняют нас, а не вьетнамских партизан. Яд вьетнамской войны отравляет кровь американского народа.

— А есть что-нибудь обнадеживающее из Парижа?

— Если не считать очень оптимистического заявления Лоджа, будто он знает, как решить вьетнамскую проблему, — другого пока не видно, — скептически улыбнулся Раск.

— Я прочитал его интервью, но, откровенно говоря, ничего конкретного не узнал. Может быть, есть что-то в его портфеле конфиденциальное?

— Ничего конкретного, уверен, не знает наш старый друг Генри. Обычная реклама патентованного средства. Ты знаешь, что чем бесполезнее лекарство, тем шумнее реклама вокруг него. А средство от болезни — пусть это не звучит для тебя абсурдно — спрятано в джунглях и болотах Вьетнама. Если нашему командующему Крейтону Абрамсу удастся сломить сопротивление Вьетконга, в чем я совершенно не уверен, — переговоры пойдут на наших условиях. Если он будет терпеть одну неудачу за другой, условия будет диктовать противник. И тогда нам ничего не останется, как уйти из Вьетнама, заплатив дорогую цену за нулевой выигрыш.

— Президент Джонсон, соглашаясь на переговоры, видимо, рассчитывал на благоприятный исход событий. Не так ли?

— Видишь ли, Уильям, скажу тебе по секрету, министр обороны, директор Центрального разведывательного управления, старый, как вся дипломатия, Аверелл Гарриман и твой покорный слуга были за переговоры. Только Линдон Джонсон был против них. Он не хотел, как говорят на Востоке, терять своего лица и уходить со сцены потерпевшим поражение. Но обстоятельства были сильнее его желания.

— Но почему же переговоры не продвинулись ни на шаг?

— Когда-то китайский философ Конфуций сказал, что очень трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. А мы, Уильям, последнее время только этим и были заняты. Но теперь, как говорят, время истекло. Теперь каждая унция активных дел будет цениться дороже фунта проповедей. Нашу позицию осуждают даже наши союзники. Поэтому решение нового президента сменить главу делегации может быть воспринято как новый, более конструктивный подход к самой идее переговоров. Как говорят французы, очень много делающие, чтобы сдвинуть камень с мертвой точки, «если вино откупорено, его надо выпить». Разливать вино по рюмкам придется уже тебе, Уильям. Тянуть дальше становится уже некорректно.

— Скажи, Дин, а каковы настроения по этому вопросу в Москве и Пекине?

— Русская позиция твердая. Они ее не скрывают: поддерживали и будем поддерживать Вьетнам, Америка должна уйти из этой страны. Они помогают Вьетнаму оружием и продовольствием. Русские ракетные установки в Северном Вьетнаме причиняют нам большие неприятности. Мы несем большие потери в самолетах. Начиная с событий в Тонкинском заливе, русские безоговорочно на стороне Вьетнама. Это тебе хорошо известно. От наших дипломатов в Москве мы получаем подробный анализ настроений в Советском Союзе. Там вопрос о помощи Вьетнаму ставится однозначно: помогать всеми силами. Нравится нам это или не нравится, но считаться с этим надо. Военная и экономическая мощь Советов достаточно убедительная субстанция.

— Судя по твоему изложению советской позиции, можно предположить, что точка зрения Пекина несколько другая? Или я ошибаюсь?

— Нет, не ошибаешься. Но позиция Пекина мне напоминает двуликого бога Януса. Если говорить коротко, то Пекин заинтересован в том, чтобы и мы и вьетнамцы еще глубже увязли в войне. Они не против войны до последнего вьетнамца.

— Но такие мысли ведь не высказываются открыто. Может быть, это обычная хлесткая фраза? Китай все-таки помогает Вьетнаму.

— Да, помогает. Шлет продовольствие, стрелковое оружие, медикаменты. Но мы располагаем информацией от наших друзей за Великой китайской стеной, показывающей противоречивую позицию Пекина. Ну хотя бы вот такую. При встрече с египетским президентом Насером китайский премьер говорил, что чем больше США направляют своих войск во Вьетнам, тем отраднее для Китая: американцы залезают в ловушку, из которой трудно выбраться. Если вы стремитесь помочь Вьетнаму, говорил премьер Насеру, то следует способствовать привлечению туда американских войск, чем больше, тем лучше. Нам известно, что Пекин рекомендовал вьетнамским руководителям вести партизанские действия, избегать больших сражений и поэтому ограничил помощь только стрелковым оружием и снабжением тыла. Секретное соглашение, по которому во Вьетнам должны быть направлены китайские летчики, так и не было выполнено. Пекин дал Вьетнаму объяснение по этому поводу: подходящий момент еще не наступил и посылка летчиков не помешает врагу усиливать бомбардировки. Китай не имеет достаточно возможности для защиты Ханоя с воздуха. Еще в начале наращивания нашего присутствия во Вьетнаме Пекин отверг предложение русских проложить воздушный мост через Китай для организации защиты Северного Вьетнама. Китай был против вьетнамо-американских переговоров и убеждал, что решение вьетнамской проблемы — на поле сражения. Позже эта позиция станет известна всему миру, который узнает, что 9 октября 1968 года, когда пресса сообщила, что в Париже скоро начнутся вьетнамо-американские переговоры, один из руководителей китайского правительства встретился в Пекине с ответственным представителем Вьетнама и потребовал доложить правительству, что прекращение бомбардировок севернее 20-й параллели Китай считает «сговором Ханоя и Вашингтона», крупным поражением и большой потерей для вьетнамского народа.

— Мы считаем, — говорил китайский представитель, нисколько не смущаясь жестокостью своего предложения, — что Вьетнам должен позволить США возобновить бомбардировки всего Северного Вьетнама, заставив их распылить свои удары с воздуха, приняв на себя часть основной мощи США, предназначенной для Южного Вьетнама.

— Но мы стремимся обеспечить возможности для своего мирного строительства и восстановления разрушенной американским империализмом нашей экономики, — отвечал представитель Ханоя. — В отражении агрессии и в мирном строительстве мы рассчитываем получить помощь всех наших друзей в мире. Прекращение бомбардировок, от которых страдают наша страна и наш народ, переговоры отвечают жизненным интересам Вьетнама.

— Вы действуете по указке Советского Союза. Поэтому я прошу передать вашему правительству: «Либо для победы над США порвать отношения с Советским Союзом, либо, идя на сговор с Соединенными Штатами, чтобы добиться своего на переговорах с ними, используя при этом помощь Китая, — вы поставите Китай в такое положение, когда у нас не будет смысла оказывать помощь Вьетнаму».

Через несколько дней в Париже при посредничестве Франции было достигнуто соглашение, что переговоры будут четырехсторонними: США и сайгонской администрации, с одной стороны, ДРВ и Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, с другой. Бывший тогда министр иностранных дел Китая Чэнь И передал представителю Вьетнама почти ультимативное заявление своего правительства: «Соглашаясь на четырехсторонние переговоры, вы… обрекаете население Южного Вьетнама на дальнейшее существование под игом американского империализма и его приспешников, делаете невозможным освобождение, создаете предпосылки для еще более крупных поражений… О чем же, таким образом, мы можем с вами говорить?»

Это была угроза разрыва отношений между двумя странами, сопровождавшаяся значительным сокращением помощи. Ровно через год правительство Китая задало еще более категоричный вопрос: «Скажите, на что ориентируется Вьетнам: на войну или на мир? В соответствии с этим нам надо решать проблему помощи».

Вьетнам решил: оказывая сопротивление агрессору, добиваться на переговорах всеобъемлющего решения вьетнамской проблемы. В ответ на это уже в следующем году Китай вдвое сократил свою помощь.

Никто в Америке точно не знал, как складываются отношения между двумя странами, но там понимали, что китайское правительство ведет двойную игру. Оно хотело за счет Вьетнама обеспечить укрепление своих позиций в важном для него стратегическом районе. Впрочем, это не особенно скрывалось. За месяц до выдвижения ультимативных требований к Вьетнаму премьер-министр Китая на совещании нескольких коммунистических партий Азии в Гуаньжоу (Кантоне) прямо сказал: «Наша страна огромна, но она не имеет выхода на Юг. Поэтому мы очень надеемся, что Партия трудящихся Вьетнама откроет нам новую дорогу в Юго-Восточную Азию».

Бывший президент США в своем последнем послании о положении страны, которое назвали «Прощание Джонсона», отмечал:

«К сожалению, уход правительства не означает, что вместе с ним уйдут и проблемы. Я призываю бога помочь найти их решение, достойное Америки».

Входя в Белый дом, Джонсон провозгласил символом своего правления идею «великого общества». «Великое общество» было убито войной во Вьетнаме, в которую президент бросил страну, не думая, что она принесет ей такие потрясения. Он снова обращался к богу, делая его соучастником своих непопулярных дел, и передавал ему заботу о будущем страны. Это было в его стиле.

— Уповая на бога, — сказал Раск своему преемнику на прощание, — вашей администрации, Уильям, придется действовать все-таки на земле, среди людей, которые будут оценивать вас по земным меркам.

— Это понятно, Дин. Наше ведомство, к сожалению, не имеет своего посла на небе. Спасибо тебе за дружескую и полезную беседу.

— Боюсь, что я не нарисовал полной картины, Уильям. Но ты дорисуешь ее сам, когда оденешь на себя амуницию и повезешь нелегкий воз нашей внешней политики, тяжесть которого я прочувствовал в полной мере. От тебя будут требовать такого, что и сам господь бог неспособен совершить. И будь готов всегда к тому, что именно в тебя будут бросать, бросать незаслуженно, увесистые камни.

— Если мне будет больно, Дин, не откажи в совете и утешении, — улыбнулся Роджерс, довольный беседой с уходящим со сцены коллегой. — Мы ведь с тобой старые чиновники нашего трудного ведомства.

— Сочту за честь, если смогу быть тебе полезен когда-нибудь, Уильям. А сейчас, прощаясь, хочу посоветовать тебе не забывать про вот этот маленький шкафчик, — с улыбкой показал Раск в сторону. — Он может здорово помочь тебе в трудную минуту.

— Что же в этом шкафчике, Дин? — удивленно спросил Роджерс.

— Таблетки от головной боли, дружище.

Генерал Крейтон Абрамс, командующий американским экспедиционным корпусом в Южном Вьетнаме, был мрачен. Он осунулся за последние месяцы, часто ловил себя на том, что стал легко раздражаться, терять невозмутимое в любой ситуации олимпийское спокойствие, которое считал сильной стороной своего характера. Он старался понять, объяснить хотя бы самому себе, что же в конце концов происходит в подчиненных ему войсках, почему неудачи преследуют почти все его начинания. Наступления срываются, настроение солдат падает. Последняя ночь прошла без сна, он вымотался, принимая снотворные таблетки, но так и не мог сомкнуть глаз. Наконец, не выдержав, он встал с постели, вышел в кабинет и устало опустился в глубокое удобное кресло, закрыл ладонью глаза. Перед ним вновь прошли картины минувшего дня.

Часов в пять он выехал из штаба, намереваясь встретиться с послом, больше для вежливой, протокольной беседы, чем для дела, а потом заехать к командующему военно-воздушными силами, поговорить о предстоящих воздушных операциях. Абрамс придерживался принципа чаще самому бывать у своих подчиненных, чем вызывать их к себе. Это придавало отношениям большую теплоту и доверительность и поднимало в глазах подчиненных престиж командующего.

На бывшей улице Катина́, переименованной в Тызо, что значило Свобода, прямо перед входом в отель «Континенталь» происходило что-то странное. Посреди улицы, собрав большое число улыбающихся зевак, стоял человек в форме генерал-лейтенанта сайгонской армии, громко кричал, размахивая руками.

— Что это за маскарад? — спросил Абрамс сопровождающего офицера, владеющего вьетнамским языком. — Что он кричит?

Переводчик опустил стекло, и машину, оборудованную кондиционером, заполнил влажный горячий воздух улицы, от которого генерал почувствовал удушье.

— Он ругает, господин командующий, президента Тхиеу и американцев. Самыми непристойными словами. Даже неудобно переводить, господин генерал.

— А вы переводите, я не барышня из благородного пансиона, ко всему привык.

Переводчик замялся.

— Вы что, не понимаете его слов? — недовольным тоном спросил командующий.

— Он говорит, что президента Тхиеу надо поставить к стене и расстрелять, а американцев вытолкнуть из Вьетнама, извиняюсь за выражение, хорошим пинком в зад.

Беснующийся генерал увидел машину командующего и хотел было рвануться к ней, но почему-то остановился, разразился новым потоком слов, обращаясь то к собравшимся зевакам, то показывая рукой на машину Абрамса.

— Теперь он ругает генерала Уэстморленда, — сказал переводчик. — Говорит, вон он сидит в машине. Его-то и надо в первую очередь выбросить из Вьетнама. Он принимает вас за Уэстморленда.

Абрамс на какое-то время потерял дар речи. Он видел смеющуюся толпу, улыбающихся полицейских, даже не пытавшихся успокоить разбушевавшегося генерала. Нелепость ситуации, в которой он оказался, выводила из себя.

— Вот он, очевидный пример разложения, — возмущенно произнес командующий. — Подумать только! Среди бела дня, напившийся до невменяемого состояния, генерал-лейтенант собирает антиамериканский митинг, и на это никто не обращает внимания, даже находят для себя в этом развлечение.

— Он не пьяный, господин генерал, он сошел с ума. С полгода назад. Когда-то он командовал корпусом, а потом его части потерпели поражение в нескольких операциях подряд, и генерал Уэстморленд настоял, чтобы его не только сняли с корпуса, но и уволили из армии. Президент Тхиеу поддержал нашего командующего, хотя многие вьетнамские генералы ходатайствовали за своего коллегу, говорили, что никто не застрахован от поражения, — война есть война.

Абрамс не стал слушать дальнейших объяснений и приказал шоферу возвращаться в штаб. Ему уже не хотелось ехать на пустую беседу в посольство, а командующего ВВС он решил вызвать к себе.

— И что же произошло дальше? — спросил он, когда машина рванулась вперед и генерал немного успокоился.

— Генерал стал сильно пить, а потом сошел с ума.

Когда машина, свернув на бульвар Ле Лоя, скрылась из виду, к отелю «Континенталь» подъехал сверкающий серебристой краской «форд-президент». Из него вышли молодые мужчина и женщина и остановились напротив генерала, все еще произносившего угрозы и ругань в адрес Тхиеу и Уэстморленда. Увидев их, генерал пытался скрыться в толпе, но перед ним не расступились, и он, сникнув, снова вышел на середину улицы и стал громко кричать, показывая теперь уже на мужчину и женщину, — это были его дочь с зятем:

— Вот они, лакеи Уэстморленда, держите их, бейте их!

Никто не тронулся с места, а родственники, спокойно дождавшись конца приступа, взяли обмякшего генерала, посадили в машину и уехали в сторону площади имени президента Кеннеди.

Толпа расходилась медленно, обсуждая увиденное.

Вернувшись в штаб, генерал Абрамс пригласил к себе полковника Мэрфи из аппарата Центрального разведывательного управления и поделился с ним увиденным на улице. Мэрфи уловил в голосе командующего и неудовольствие, и даже так не свойственную ему растерянность.

— Ничего страшного в этом нет, господин командующий. Обостренный психоз стал самой распространенной формой заболевания среди офицерского состава армии президента Тхиеу. Самое неприятное в том, что и в нашей армии растет число психических заболеваний и на этой почве самоубийств.

— И чем же вы объясняете эту эпидемию?

— Как ни печально, но я считаю это результатом неверия в победный исход войны. Это наблюдается и среди части наших солдат. Особенно в тех частях, которые находятся на самых трудных участках, где стычки с Вьетконгом держат их в постоянном напряжении. Действует не только военная обстановка, но и, если можно так сказать, природный фактор. На Тэйниньском направлении, сэр, каждый третий американский солдат переболел малярией, а она сильно подавляет и расстраивает психику.

— Значит, надо сделать так, чтобы солдаты имели больше возможностей для отдыха. Надо сократить сроки их пребывания на опасных участках.

— Я здесь уже почти пять лет, господин командующий, и все время наблюдаю, как штаб пытается добиться этого, но всякий раз мы сталкиваемся с непреодолимыми препятствиями: только задумали сменить какую-то часть, как оказывается, что отвод ее на отдых может ухудшить или резко ослабить позиции.

— К нам прибыл новый заместитель командующего генерал Макрейтон, придется поручить ему заняться этим. Должны же мы найти выход из положения.

Через полтора часа в этом же кабинете появился генерал Джексон Макрейтон, только прилетевший в Сайгон.

— Я рад, Джек, твоему прибытию, — сердечно приветствовал его Абрамс. — Хорошо ли устроился, как настроение, что нового в Вашингтоне? — засыпал он вопросами своего заместителя.

— Я тоже рад, господин командующий, что снова буду служить вместе с вами. Постараюсь быть полезным вам.

— Что ты так официально, Джек? — упрекнул Абрамс. — Мы все-таки старые друзья, однополчане.

— У вас такой пост, господин командующий, что я должен постоянно поддерживать его авторитет, и прежде всего потому, что глубоко ценю и вашу дружбу, и ваш опыт.

— И все-таки, Джек, когда мы вдвоем, пожалуйста, давай быть такими же друзьями, какими были все предыдущие годы.

— Хорошо, Крейтон, мне это и лестно, и приятно. Спасибо.

— Ну, расскажи о своих первых наблюдениях здесь.

— Для этого у меня еще не было времени, а вот в Гонконге мои впечатления были омрачены до крайности.

— Гонконг для нас — почти другая планета.

— Видишь ли, Крейтон, там я увидел, наверное, кусочек того, что придется наблюдать здесь, — серьезно произнес Макрейтон.

— Что же тебя так обеспокоило?

— Я видел там офицеров, отдыхающих после Вьетнама, и они навели меня на грустные размышления.

— Пьют? Хватают китаянок? Курят марихуану? Скандалят? Неприятно, конечно, но после пережитого они могут немного расслабиться.

— Может быть, и пьют, и курят, но меня удивило не это, а разговоры, которые ведут офицеры.

Генерал Макрейтон по пути в Сайгон сделал трехдневную остановку в Гонконге, чтобы, как он говорил в Вашингтоне, войти в азиатскую атмосферу еще до прибытия во Вьетнам. В один из вечеров он решил посетить танцевальный зал, превращенный в клуб для американских военных, приезжающих в Гонконг на короткий отдых. Генерал пришел в клуб в гражданской одежде и сразу почувствовал не очень доброжелательное отношение: его приняли за одного из чиновников, которые не пользуются особым уважением военных и считаются чуть ли не главными виновниками их бед и страданий.

Макрейтон подошел к стойке бара и заказал коктейль. Не успел он сделать и двух глотков, как к нему, расталкивая танцующих, пробрался молодой капитан и, ткнув пальцем в грудь, агрессивно спросил:

— Ваша профессия?

Генерал опешил от напористости капитана.

— Не надо ничего говорить, — продолжал тот, — я и так вижу, что большой босс Белого дома. Не из Вьетнама ли, случайно?

— Наоборот, во Вьетнам, — стараясь не отвечать на резкий тон офицера, произнес генерал.

— Оружие поставляете или гробы для нашего брата?

— Я совсем по другой линии, капитан, — как можно более мирно ответил генерал.

— По другой линии, — с саркастической улыбкой, исказившей лицо, произнес капитан, — значит — делать доллары на нашей крови. Угадал? Дело верное и прибыльное. Тут не прогадаешь.

Капитан был выпивши, и генералу не хотелось обострять обстановку. Чего доброго, произойдет скандал. А быть замешанным в него заместителю командующего было ни к чему. Он постарался успокоить капитана.

— Понимаете, капитан, война во Вьетнаме не только забота военных, но и правительства Америки.

— Правительство! — лицо офицера снова исказила гримаса. — Плевать я хотел на правительство. Да знает ли ваше правительство, что такое тонуть в болотах среди змей и умирать в джунглях?! Загнать бы это правительство туда, где сидят сейчас мои парни, и посмотреть, как оно себя будет чувствовать.

— Простите, капитан, вам, видно, здорово досталось в последнее время? Вы устали, нервы у каждого не железные. Я вас понимаю, сам воевал в Корее. Знаю, что выпадает на долю нашего брата.

Капитан энергично встряхнул головой, в его глазах погас огонек первоначальной злости, взгляд стал твердым и осмысленным.

— Говоришь, воевал в Корее? Ну, знаешь, Корея — это совсем другое, — уже миролюбиво, медленно выговаривая каждое слово, сказал он. — В Корее воевал мой брат, он мне рассказывал, как там было. А наш отец воевал в Германии. Я теперь думаю, что мой старик не имеет и представления о настоящей войне.

— Как вас зовут, капитан? А то как-то неудобно разговаривать, не зная имени собеседника.

— Пит. Питер Саймон из Покателло, штат Айдахо, — сообщил он.

— А меня можешь называть Джон. Джон Кэмпбэлл, округ Вашингтон, — на ходу придумал Макрейтон. — Коктейль? Виски?

— Спасибо, Джон, — уже спокойно сказал капитан, — предпочитаю виски. Но следующая порция за мной, Джон.

— Хорошо, — генерал заказал виски и пригласил капитана за пустой столик рядом с баром.

— Извини, Джон, что я так накинулся на тебя. Ты прав, нервы не железные. А во Вьетнаме, даже будь они железные, не долго бы выдержали.

Генерал не обращал внимания на фамильярность капитана, ему хотелось получить информацию из первых рук о настроении военных, которыми ему предстоит командовать.

— Что, Пит, действительно трудно приходится там, во Вьетнаме?

— Сказать трудно значит сказать не всю правду. Невыносимо. Невыносимо, — произнес он, ударив ребром ладони по мраморному столику.

— Но ты же военный человек, Пит. Разве ты готовился к легкой жизни?

— Эх, Джон, как ты не поймешь, что ни один военный и подумать не мог, в какую переделку нас втянут. Ты знаешь, что мы там наделали? Когда я думаю, что мне снова возвращаться во Вьетнам, мне кажется, что я сойду с ума раньше, чем сяду в самолет. Понимаешь, Джон, Вьетконг воюет с нами, нас убивает и калечит, а мы убиваем всех подряд, без разбору. Убиваем, конечно, и солдат Вьетконга, не без этого, но больше убиваем тех, кто никогда и оружия-то не держал в руках.

— А не кажется тебе, Пит, что ты замахиваешься на самые высокие наши принципы? — попробовал генерал сбить направление мыслей собеседника.

— Принципы?! К черту тебя с твоими принципами. Много ты в них понимаешь. Одень вот мою шкуру да полезай в болото, тогда поймешь свои принципы лучше.

— Ты, наверное, неправильно меня понял, Пит, — Макрейтон решил смягчить тон, чтобы получше узнать направление мыслей капитана, — я имел в виду, что не следует жаловаться на судьбу, а принимать ее такой, какой дал ее всевышний.

— А мне, Джон, совсем не хочется лишать себя хоть маленькой слабости. Скажи, почему это может жаловаться на судьбу какой-нибудь мешок с деньгами, когда проигрывает на бирже, а тот, кто по его вине проигрывает свою жизнь, жаловаться на эту даму не может? Я видел столько смертей и крови, что не жаловаться, а проклинать судьбу должен.

— За твою счастливую судьбу, капитан, — мягко сказал Макрейтон, поднимая стакан. — За твое благополучие. Война, Пит, — добавил он, — всегда связана со смертью и кровью. Бескровных войн не бывает.

— Это верно. Только кто мы такие, чтобы быть там? По какому праву мы там? Мы что — боги, чтобы решать, кому как жить и кому как молиться? — спрашивал капитан. — Что у нас, дома мало забот?

Макрейтон заметил, что к разговору прислушиваются и другие офицеры. И, судя по выражению на их лицах, они целиком на стороне его собеседника.

— Может быть, ты считаешь, что мы зря впутались в эту историю? — спросил генерал, ожидая, что на этот немного провокационный вопрос офицер ответит отрицательно.

Однако он не ответил. Поднял стакан с виски, посмотрел его на свет и сделал несколько небольших глотков. А потом с глубокой тоской в голосе проговорил:

— Эх, Джон, если бы ты знал, сколько моих знакомых ребят нашли свою смерть там. Ребят, которых я знал со школьной скамьи. Их послали во Вьетнам, а на родину отправили в гробах. За что, во имя чего?

— Мы помогаем нашим союзникам отстоять идеалы свободы и демократии, — произнося эти слова, генерал понял, что с такими парнями, как этот уставший и издерганный офицер, так говорить неприлично. И ответ капитана не заставил себя ждать.

— Да наплевать нашим, как ты говоришь, союзникам на эту войну, солдатам, я имею в виду. Знаешь, как они воюют? Заберутся куда-нибудь в укромное местечко и отсиживаются, если нет поблизости наших советников, а потом возвращаются в расположение части и докладывают, что убили много вьетконговцев. Они даже не забывают израсходовать запас патронов и гранат, чтоб все выглядело натурально. А что творится в Сайгоне? Прилетишь туда, сам увидишь. Наш полковник рассказывал, что там все прогнило, министры и президенты всех мастей ведут войну только между собой, кто больше заграбастает наших долларов.

Капитан говорил искренне и возмущенно. «Впрочем, — подумал генерал, — о разложении сайгонской верхушки постоянно идут сообщения и из посольства, и от военных».

— Это омерзительная война, — прервал его размышления другой офицер. — Сказать правду? Иногда мне жить не хочется, потому что я стал частью этой войны. И поэтому я ее ненавижу. А иногда и самого себя.

— Что же нам делать в таком случае? — спросил Макрейтон.

Но ответил на его вопрос майор из-за соседнего столика:

— Убираться оттуда, убираться куда угодно, хоть к черту! Надо кончать с этой войной, дорогой сэр, прекратить губить наших парней. Это самое лучшее, что может сделать наше правительство.

Спор стал беспорядочным, тяжким, и генерал, сославшись на то, что ему надо рано вставать, поблагодарил офицеров и вышел из клуба в мрачном настроении.

Об этом он и рассказал командующему.

— Хочется верить, Крейтон, что такое настроение лишь у небольшой части наших военных. Может быть, я встретился с очень уставшими людьми, на долю которых выпали тяжелые испытания.

— Вполне возможно, Джек, — медленно произнес Абрамс, вспомнив разговор с полковником Мэрфи. — Наша задача трудная. Поэтому я попрошу тебя, Джек, не откладывая, изучить вопрос, составить четкий график смены частей, стоящих на самых острых участках. Нельзя допускать, чтобы одни все время были в пекле боев, а другие в тылу. Тяжелые нагрузки надо распределять равномерно на всех, не создавать для кого-то более легкую жизнь. Побеседуй на эту тему с полковником Мэрфи из ЦРУ, совет его может быть полезен.

— Хорошо, господин командующий, — перешел на официальный тон Макрейтон, — я займусь этим сразу же.

Через три дня Крейтон Абрамс предпринял поездку по напряженным участкам. Вашингтон в самой решительной форме требовал добиться крутого перелома, ощутимых побед над Вьетконгом. Командующий понимал, что победы, как хорошие козыри при игре в бридж, будут нужны на переговорах в Париже.

Первым пунктом, который он выбрал для посещения, был город Плейку, где находилась одна из важнейших военно-воздушных баз, державшая под постоянными ударами большой район, контролируемый Вьетконгом. По донесениям выходило, что здесь Вьетконг несет тяжелые потери.

Выйдя из самолета, Абрамс увидел у взлетной полосы солдат, разлегшихся на выжженной солнцем траве. Два дня назад вертолеты буквально вытаскивали их из безвыходного положения. Это был батальон 4-й пехотной дивизии. Командующий в сопровождении встречающих его генералов и офицеров направился к палатке, около которой стоял с белозубой улыбкой, хорошо выбритый высокий майор со значком выпускника военной академии Уэст-Пойнт.

— Я вижу, у вас хорошее настроение, майор, — обратился генерал.

Майор подтянулся, одернул униформу, поправил галстук, щелкнул каблуками.

— Да, сэр, — произнес майор. Он не знал в лицо командующего, подумал, что это кто-нибудь из проверяющих, они всегда налетают, когда часть выходит из боя.

— Есть повод для такого настроения?

— Конечно, сэр. Мы выбрались из гиблого места, отправляемся отдыхать. А это очень хороший повод, чтобы жизнь снова показалась прекрасной.

— Ваша должность, майор?

— Был командиром «Нью-йоркской» роты, сэр, вон она разлеглась на траве, а когда убили командира батальона, назначен на его место. Правда, временно исполняющим обязанности. Пока нет приказа штаба.

Абрамс, посмотрев на четыре полоски орденских ленточек, заметил, обращаясь к стоящему рядом командиру дивизии:

— Надеюсь, что такой заслуженный офицер достоин быть командиром, не временно исполняющим.

— Конечно, господин командующий, — ответил тот, — мы послали вам представление на присвоение майору очередного воинского звания.

Майор вытянулся в струнку, поняв, с кем удостоен чести разговаривать.

— Это правильно, генерал, — и снова к майору: — Как настроение в батальоне, майор?

— Вы хотите, господин командующий, чтобы я сказал правду?

— Конечно, майор. Разве от вас требует кто-нибудь розовых донесений?

Майор не ответил на прямо поставленный вопрос.

— Так вот, если говорить правду, то настроение не очень высокое, но оно, надеюсь, поднимется после отдыха. Солдаты измотаны. За десять месяцев было много тяжелых боев, много потерь. Люди переболели малярией и дизентерией, их руки изрезаны острой, как бритва, травой джунглей. Приехали во Вьетнам заработать, но многие не рады заработкам. В этой дьявольской жаре они скучают о снеге, мечтают о пляже и ванне. Да, вы, господин командующий, поговорите с солдатами, они вам сами все расскажут.

Абрамс направился к солдатам. Кто-то из них встал, другие сели, но большинство осталось лежать. Их внешний вид произвел на командующего неприятное впечатление: грязные, неопрятные, со ссадинами и незаживающими небольшими ранками на руках и лицах.

— Ну как, герои, страшно было под пулями Вьетконга? — спросил генерал высокого солдата с двумя медалями — «Пурпурное сердце» за ранение и «Бронзовая звезда» с начальной буквой слова «доблесть».

— Страшна не та пуля, господин генерал, которая адресована тебе, ты ее не услышишь, а другая, которая отправлена to whom it may concern[1], — спокойно проговорил солдат. — А они жужжат, как слепни в жаркую погоду. Эти-то и действуют больше всего на психику. Все время ожидаешь, что вопьется в тебя.

Рядом с этим солдатом на мешке с песком сидел худой курчавый парень, у него шесть боевых медалей.

— А что ты думаешь, герой? — обратился к нему генерал.

Парень медленно поднялся.

— Ей-богу, не знаю, — проговорил он со вздохом. — Посмотрите на это место, господин генерал, нужно оно кому-нибудь там, дома? — он махнул рукой за спину, где, по его мнению, была Америка. — Здесь ребята гибнут, каждый день гибнут. Есть кому-нибудь дело до этого? Вот я пробыл тут десять месяцев, получил ранение, сто раз мог погибнуть. На кой черт все это нужно? Мне, во всяком случае, не нужно.

— Пулеметчик Ричардс, — вставил командир батальона, — представлен к награде «Почетная медаль конгресса»[2].

— Она пригодилась бы мне, если бы я оказался дома. Только ведь никто не знает, выберусь ли я отсюда, — отозвался солдат. — Унести бы отсюда ноги подобру-поздорову — вот это была бы награда.

На взлетную полосу с воем сирен подкатывают сразу три машины и направляются к санитарному самолету. Раненых выносят на носилках и поднимают по трапу в самолет, напоминающий внутри пульмановский вагон с койками. Слышны стоны, ругань, бессвязное бормотание. Врач в форме капитана проверяет, надежно ли закреплены носилки, не сорвутся ли с крючьев брезентовые койки. В самолет вносят огромного солдата-негра, и врач, закрепляя у него над головой бутыль для переливания крови, пытается шутить:

— Ну, Джим, и доставил ты хлопот санитарам. Тебя не на носилках, а на автопогрузчике надо было поднимать.

Солдат делает попытку ответить улыбкой на шутку, но вместо улыбки лицо искажает боль.

— Не дай вам бог, капитан, оказаться в моем положении, — хрипит он. — Впрочем, там, где мы были, вам делать нечего.

Последним вносят совсем молодого парнишку. Он лежит на боку, скорчившись, подтянув колени к животу. На глазах толстая повязка. Он уже никогда не увидит ни зеленой травы, ни лица матери, ни солнца над головой.

— Господин командующий, — говорит командир дивизии, — не заглянете ли в полевой госпиталь? Всего в трех-четырех милях отсюда. Палаточный госпиталь. Заодно вручите лично боевые награды раненым. Им будет приятно, и произведет хорошее впечатление на всех солдат.

Командующий молча кивает головой и направляется к машине.

Но скоро Абрамс пожалел, что согласился на необдуманный шаг: командир дивизии навязал ему неприятную миссию — вручить награды четырем солдатам с ампутированными ногами. Врач-хирург, встретивший командующего, начал объяснять состояние раненых:

— Множественные ранения — в лицо, в руки, в ноги — состояние скверное. Бог мой, до чего они плохи. До приезда сюда я и представления но имел, что это будет так выглядеть.

Генерал бросил на него суровый, осуждающий взгляд, и врач, смутившись, умолк.

— Вы тоже здесь, святой отец? — проговорил Абрамс, заметив капеллана с расстроенным лицом.

— Да, господин генерал, многие из этих ребят впервые за много месяцев видят священника. Когда видишь этих раненых, хочется не просить, а кричать богу о помощи. Это ужасно, ужасно! Бывают дни, когда весь пол залит кровью. Врачи и санитары работают без отдыха. Иногда кажется, что они ненавидят свою работу. Кому приятно видеть искалеченными совсем молодых ребят? Это ужасно, ужасно! — снова повторил капеллан. — Вы извините, господин генерал, мне нужно идти, сейчас будут служить панихиду по четырем умершим.

Командующий прибыл в штаб базы глубоко задумчивым, молчаливым, и было видно, что увиденное и услышанное угнетающе подействовало на него, хотя в разговоре он был по-прежнему корректен, спокоен, внимательно выслушивал генералов и офицеров, быстро схватывал их мысли, отдавал четкие и взвешенные указания. Однако испытания его на этом не кончились. Вечером офицеры штаба военного гарнизона встретились в дружеской, если не учитывать разницы служебного положения собравшихся, обстановке. Были тосты за командующего, который найдет путь к победе, за американских парней, несущих свою нелегкую миссию на передовых позициях, за нового президента и за то, чтобы через какое-то время ветеранов вьетнамской кампании триумфально, как победителей в древнем Риме, встретила благодарная Америка.

Абрамс, навсегда сохранивший уважение к молодым офицерам, и особенно к таким, как здесь, уже познавшим, что такое война, оказался в центре большой группы лейтенантов и капитанов, завел с ними неофициальную беседу, стараясь понять настроение и состояние духа этих молодых людей, сразу после офицерских училищ вступивших на тернистую тропу войны.

— Вот вас послала сюда Америка, — говорил генерал офицерам, — чтобы вы несли наши идеалы, чтобы с оружием в руках — противостояли натиску коммунизма. По долгу молодости вы должны быть наблюдательны, замечать и хорошее, и плохое, что надо развивать или из чего надо делать выводы. Я слышал много об этой стране и ее людях, многое читал в официальных донесениях, разговаривал, сегодня в том числе, с генералами и солдатами, даже с армейским капелланом. Впечатление, признаюсь вам, эти разговоры оставили самое противоречивое, больше пасмурное, чем ясное. А вы что думаете? Вот вы, например, — указал генерал на лейтенанта, сидящего напротив него. — Что вы можете сказать, например, об отношении вьетнамцев к нам, американцам, и к нашей стране?

— Может быть, господин командующий, указав на меня, вы сделали не самый лучший выбор. Я знаю вьетнамский язык и два года работал по программе «умиротворения» вьетнамской деревни. А это не самая лучшая точка, с которой можно судить о проблеме. Мы строили «стратегические деревни», отрывая гражданское население от влияния Вьетконга. Все было: и казни, и расстрелы, и карательные акции в крупных масштабах.

— Это тоже неплохой наблюдательный пункт, лейтенант. Самый острый.

— Острее некуда, сэр, это верно. И если судить с этого пункта, то я вам должен сказать, что они нас ненавидят! Они всегда улыбаются, очень вежливы и следят за тем, чтобы не сказать лишнего. Но, бог мой, как они нас ненавидят! Я был свидетелем, когда даже южновьетнамский офицер, — правда, он был сильно пьян — во всеуслышание распространялся, что гордится своими соотечественниками, которые бьют американцев. Друзья стали уговаривать его: «Тише, говорят, ты же восхищаешься Вьетконгом». «Ну и что? — еще громче стал кричать он. — Они тоже вьетнамцы, как и мы, и они показали американцам, что мы не дети».

— Отношения наши с союзниками, — вступил в разговор другой офицер, — очень испортились в последний год. Они нам не доверяют. Американцы, говорят они, потешаются над вьетнамцами, над полицией, армией и правительством, янки грубы, заносчивы и бесчувственны. И знаете, господин командующий, не только наши солдаты, но и многие офицеры дают для такого настроения достаточно пищи.

Оркестр заиграл «Гимн любви», одну из популярных мелодий среди военных во Вьетнаме. Разговор на какое-то время оборвался. Кое-кто стал подпевать, кто-то выбивал мелодию на крышке стола.

Музыка кончилась, и лейтенант, с которым начал беседу командующий, как бы подвел итог:

— Здесь, господин командующий, нет ничего прочного, все зыбко и неустойчиво. Только одно постоянно: чувство, что живешь, работаешь и воюешь во враждебной обстановке. Вьетнамцы, — может, среди высокопоставленных деятелей другая картина, не знаю, — ведут себя так, что не остается никаких сомнений, что они ждут не дождутся, когда мы уберемся из их страны.

— Что ж, — мрачно проговорил, поднимаясь из-за стола, Абрамс, — я думал, что вы — цвет нашей армии и ее будущее — развеете мои опасения, а вы их усилили.

Когда Абрамс отошел к столу, где сидели штабные генералы, кто-то из офицеров сказал:

— А жернова войны перемалывают нас. Мы потеряли уже тридцать тысяч человек. А сколько искалеченных? Хочется знать, сжимаются ли сердца у американцев там, дома, когда они слушают сообщения из Вьетнама? Или это проходит, не задевая сознания? Вот недавно убили моего дружка, с которым мы в детстве вместе играли в войну. Разве мы могли думать, какую войну готовит нам судьба? А ему оставалось дослужить всего три недели. Их-то ему и не хватило, чтобы вернуться домой и рассказать о войне своим будущим детям и внукам, чтобы ночью, просыпаясь от кошмара, облегченно вздохнуть, поняв, что это только сон. Нет, наверное, никому из нас память о Вьетнаме не даст спокойно спать. Даже много лет спустя.

В ноябре ушедшего 1968 года по многим городам Западной Европы прошли массовые митинги. Колонны с лозунгами: «Американцы, кончайте жевать резинку, начинайте говорить внятно!», «Прекратите двуличную политику, кончайте войну во Вьетнаме!» — скапливались у американских посольств и часами стояли под окнами, через решетки ограды забрасывали дворы петициями, письмами, требовали встречи с представителями посольств, чтобы высказать им все, что думают в Европе об их политике во Вьетнаме.

В Стокгольме демонстрацию протеста против грязной войны возглавил министр просвещения. В петиции правительству США, которую он подписал вместе с тысячами своих сограждан, высказывалась самая резкая критика политики Вашингтона. «Не с помощью бомб и ядов, а путем честных, конструктивных переговоров вы должны решить вьетнамскую проблему, иначе кровь, которую вы проливаете в десятках тысяч километров от Америки, будет долго оставаться позорным пятном на стране Линкольна и Вашингтона». В донесении посла Белому дому прозвучала открытая тревога в связи с ростом антиамериканских настроений в Скандинавских странах, которые имеют большой вес в европейской политике США.

Посол был срочно вызван в Вашингтон для консультаций. После беседы в государственном департаменте с ним встретился помощник директора Центрального разведывательного управления Виктор Марчетти, в ведении которого было наблюдение за «подозрительными» государственными деятелями во всех странах — от Латинской Америки до Скандинавии. Марчетти дотошно расспрашивал посла о всех крупных политических фигурах Швеции, вызывающих сомнение в своей лояльности к США. О встрече с послом Марчетти доложил директору ЦРУ Ричарду Хэлмсу.

— Придется повнимательнее следить за всеми шагами этого шведского парня, — заканчивая разговор, предложил Хэлмс. — Такой может вылезти и в премьер-министры, и тогда он доставит нам хлопот еще больше.

Через пятнадцать лет председатель социал-демократической партии, став главой шведского правительства, соберет представителей печати и скажет:

— Вот уже много лет меня постоянно преследуют агенты ЦРУ. Где бы я ни появился, я всегда без труда, как свою тень, замечаю, что за каждым моим шагом внимательно следит кто-нибудь из породы парней Лэнгли. Вы знаете, что я имею в виду…

Париж, веселый, шумный, украшенный иллюминацией и еще более яркой светящейся рекламой, готовился к встрече рождества и Нового года. Но даже в праздничную суматоху настойчиво врывалось эхо событий, происходящих во Вьетнаме. На Больших бульварах появились тысячи студентов. Построившись в колонны, они направились к американскому посольству. Полиции стоило немалого труда удержать их и не допустить, чтобы накануне рождества посольство оказалось без окон, заляпанное чернилами и грязными потеками краски.

В резиденции французского правительства, взявшего на себя роль посредника, специальной группой изучались все дипломатические ходы, которые могли бы помочь сдвинуть с места застрявшую в трясине американских маневров машину переговоров. Начавшиеся еще в мае 1968 года встречи представителей двух стран не приводили к желаемому результату. Старый американский дипломат, сподвижник президента Рузвельта Аверелл Гарриман отказался от своего поста представителя Белого дома на этой встрече. Его временно заменил посол с чрезвычайными полномочиями Сайрус Вэнс. Выданные ему инструкции были нацелены на затягивание конструктивного решения: американская администрация ждала убедительных побед своей армии во Вьетнаме.

Премьер-министр Франции Мишель Дебре пригласил к себе Сайруса Вэнса.

Они поговорили о предпраздничном Париже, о хорошей солнечной погоде, поднимающей настроение парижан.

— Я полагаю, господин посол, — сказал премьер-министр, — что яркое солнце Парижа вам помогает в лучшем свете видеть и вашу нелегкую миссию, не так ли?

— Погода для дипломатов, господин премьер-министр, к сожалению, определяется не атмосферными явлениями. Если бы зависело все от них, то в вашей солнечной стране никогда не возникало бы никаких осложнений.

Премьер понял, что Вэнс говорит не только об осложнениях с переговорами, но и о массовых забастовках, прокатившихся по стране, и о выступлениях левоэкстремистских элементов. Дебре сделал вид, что не заметил намека.

— Мы как причастная к переговорам сторона, — продолжал он, — делаем все, чтобы ваша миссия, господин посол, увенчалась успехом. Думаю, таково же желание правительства и народа Соединенных Штатов.

— Успех переговоров, господин премьер, зависит и от того, какой позиции придерживается другая сторона. У нас, как вы знаете, было много пунктов, по которым точки зрения на процедуру и характер переговоров не совпадали. Каждая встреча сопровождается появлением новых нюансов, на их изучение требуется время и поиск путей сближения. Но теперь мне кажется, что наш дилижанс уже тронулся с места.

За день до этого у главы французского правительства была встреча с представителем Ханоя, который подробно, без дипломатических туманностей обрисовал положение во Вьетнаме, прямо сказав, что американцы предприняли на всех фронтах наступательные операции и, ожидая, что им удастся на поле боя склонить чашу весов в свою пользу, прибегают к тактическим маневрам на переговорах.

— Они под разными предлогами не хотят признать Фронт освобождения Южного Вьетнама равноправной стороной на переговорах, — отмечал и представитель Ханоя. — А с этим ни мы, ни представители Фронта согласиться не можем. Соединенные Штаты потому и вынуждены разговаривать с нами, что армия Фронта освобождения поставила полумиллионную армию США и восьмисоттысячную армию сайгонского правительства в тяжелое положение. Американцы с трудом обороняются, а хотят представить дело так, будто держат инициативу в своих руках.

— Мы стоим, господин премьер, — продолжал ханойский дипломат, — на том, чтобы переговоры строились на реальной почве, а не на иллюзиях. Затягивая обсуждение коренных вопросов урегулирования проблемы, Соединенные Штаты лишь залезают глубже в трясину. Если говорить серьезно, то переговоры — это единственный для них путь выбраться из этой трясины. Наращиванием военных акций они ничего не добьются. Вьетнамский народ имеет все необходимое для успешного ведения боевых операций любого масштаба. На его стороне помощь друзей и прогрессивное общественное мнение. Мы благодарны, господин премьер-министр, народу Франции за симпатии и помощь нашей борьбе. Мы готовы в любой день, хоть в будни, хоть на рождество обсуждать любые разумные предложения. Но, как говорят у нас, одной рукой в ладоши не захлопаешь. Хотя я должен отметить, что американская сторона начинает понемногу понимать истинное положение вещей.

Именно об этом вспомнил премьер-министр Франции, продолжая беседу с Вэнсом.

— Ваше заявление, господин Вэнс, вселяет оптимизм. Мы надеемся, что ухабы на дороге дилижанса остались позади. Желаю, чтобы ваши усилия принесли в новом году ощутимые результаты.

На второй день нового года представители ДРВ и Соединенных Штатов провели очередную встречу. Они поздравили друг друга с наступившим Новым, 1969 годом и пожелали, чтобы он был счастливым для народов обеих стран.

— От нас с вами в немалой степени зависит это счастье, — сказал представитель Ханоя. — Первый день — первый шаг в этом направлении, господин посол.

— Я не вижу причин, которые могли бы помешать нам прийти к общему решению о начале четырехсторонних переговоров в самые ближайшие дни, — сказал Вэнс.

— От своего имени и от имени представителя Фронта освобождения я предлагаю первую встречу назначить на 6 января. Как вы к этому относитесь?

Вэнс немного подумал. Ему надо было связаться с Вашингтоном, который дал команду начать четырехстороннюю встречу, но не указал сроков. Вполне возможно, что там его согласие оценят как поспешное. Но все-таки он не мог уклониться от ответа.

— В принципе я не возражаю против шестого января, хотя у нашей делегации остается слишком мало времени, чтобы подготовиться к этой дате. Вы понимаете, господин посол, что надо будет проанализировать все предыдущие события…

Будто не было полугодового отрезка на анализ и размышления. Собеседник Вэнса хорошо понимал, что американская сторона все еще не решается ответить без обиняков, хотя, видимо, получила инструкции приступить к переговорам. Она уже не ставила под сомнение законность участия в них Фронта освобождения.

— Что ж, — ответил он, — впереди еще целых четыре дня. Хочу сказать, что мы готовы начать переговоры в любой день.

На этом и закончили короткий обмен мнениями.

Пятого января пресс-секретарь американской делегации сообщил, что, к сожалению, по ряду причин шестого января встреча состояться не может.

На следующий день было объявлено, что президент Никсон, официально еще не приступивший к президентским обязанностям, назначил нового главу делегации на четырехсторонних переговорах: Генри Кэбота Лоджа. Сменил главу своей делегации и южновьетнамский президент Нгуен Ван Тхиеу: генерал Нгуен Као Ки, некогда всесильный премьер сайгонского правительства, покинул Париж, заявив корреспондентам, что он считал бы позорной страницей своей жизни участие на пиру, где в качестве десерта подавали бы его страну. Французские газеты писали, что бывший премьер решил укрыться в своей резиденции в курортном Далате, потому что его вражда с президентом Тхиеу приняла самые острые формы. «Видимо, — писала газета, близкая к министерству иностранных дел, — до президента Тхиеу дошли слухи о непопулярности генерала Ки в Париже и он решил убрать его с переговоров, а потом, если подвернется удобный случай, окончательно разделаться с ним».

37-й президент США Никсон занял кресло в Овальном кабинете Белого дома 21 января 1969 года. Американские газеты откликнулись на это событие по-разному. Одни приветствовали его приход к власти, другие предрекали провал, третьи сомневались, сможет ли «такой неуравновешенный, склонный к принятию необдуманных и поспешных решений человек вывести американский корабль, погрязший в трясине вьетнамской войны, на морской простор, где всегда будет семь футов под килем». «Нью-Йорк пост» писала о трудностях, которые ожидают нового президента. «Те, кто наблюдал за Ричардом Никсоном ранее и склонен сравнивать его с президентами Вильсоном, Рузвельтом, Трумэном, Кеннеди и Джонсоном, должны помнить, что его отделяет от них глубокая пропасть. Он вступил на пост президента в канун новой эры, когда перед Америкой встают сложнейшие проблемы. Его предшественники могли давать обещания, зная, что за ними есть достаточно сил, богатств, доброжелательства и времени, на которые они могут рассчитывать и опираться. Ричард Никсон вступает в Белый дом, когда Америка переживает кризис доверия. Общество расколото, вьетнамская война отравила его кровь и душу, заразила американцев неверием в способность администрации восстановить былые позиции Америки в мире. У Никсона слишком слаб фундамент, на котором он будет строить свою политику».

В день вступления в свою новую должность президент Никсон отдал приказ командующему войсками в Южном Вьетнаме «продолжать максимальное военное давление». «Примите все меры, — писал он Крейтону Абрамсу, — чтобы в ближайшие месяцы довести численность армии наших союзников до одного миллиона восьмидесяти тысяч человек, обеспечить ее новым оружием, заставить эффективно вести боевые действия и тем самым сократить потери американцев, которые трагическим образом воздействуют на моральный дух нации».

Через несколько дней собрался совет старейших государственных деятелей Америки, в который входили бывший командующий американскими войсками в Корее Риджуэй, бывший государственный секретарь Дин Ачесон, судья Эйб Фортас, крупные дипломаты Аверелл Гарриман, Артур Дин, Джордж Болл и еще многие известные в прошлом люди. С докладами перед ними выступили эксперты ЦРУ Карвер, государственного департамента Хабиб и новый помощник президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджер.

— В сороковых и пятидесятых годах, — говорил Киссинджер, — для американской внешней политики проблема всеобщего мирового порядка заключалась в основном в противостоянии и споре с коммунизмом. Сейчас мир стал намного сложнее, чем двадцать лет назад. Поэтому стало сложнее при наличии огромного числа государств создать всемирный порядок. Сейчас даже в своей собственной стране мы должны думать об установлении необходимого порядка. Самая острая проблема и самый острый вопрос, который ставит перед нами нация: как быть с Вьетнамом? Решим мы эту больную проблему или война будет продолжаться вечно?

— И что же вы думаете по этому поводу? — не выдержал Ачесон.

Вопрос не смутил самоуверенного помощника президента. Все годы — и в этой должности, и потом, на посту государственного секретаря, он будет вести себя так, будто он единственный человек, которому известны решения любых вопросов, выдвигаемые обстоятельствами.

— Вьетнам представляет собой очень трудную и, даже трагическую картину. У нас болит голова от того, как обеспечить независимость Южного Вьетнама без постоянного присутствия американских войск.

В этом высказывании Киссинджера, как покажет время, уже было заложено в самом общем виде будущее американской политики правительства Никсона, которая на первых порах будет воспринята как смелое и динамичное начинание нового президента, а потом снова окажется еще одним извилистым ходом в лабиринте, ведущим в тупик, потому что она по-прежнему будет рассчитана на решение вьетнамской проблемы только военными средствами.

— Это старая, неразрешимая на практике ситуация, — снова произнес Ачесон, — сделать так, чтобы и овцы были целы, и волки сыты. Над ней ломали голову люди, когда еще ходили в звериных шкурах.

В своих докладах Хабиб и Карвер доложили о том, как они, а вернее, их ведомства видят вьетнамскую проблему завтра, не представили четких и определенных выводов. В завуалированной форме они по-прежнему видели только один путь: добиваться победы на полях сражений, сломить Вьетконг, укрепить режим сайгонской администрации и передать усмиренный Вьетнам под ее управление.

— О каком укреплении администрации может идти речь, — возразил Джордж Болл, — когда войска Вьетконга стоят под самыми стенами Сайгона, а наше правительство дало согласие на переговоры, в которых на равных будут участвовать представители не только Ханоя, но и того самого Вьетконга, чью силу вы рассчитываете сломить?

— Имеется мнение, — ответил на это генерал Карвер, — укрепить наши военные силы, добиться решающей победы, то есть разгромить основные формирования Вьетконга, а затем на переговорах заставить его пойти на подписание соглашения, которое гарантировало бы невмешательство Северного Вьетнама во внутренние дела Республики Вьетнам.

Эта мысль вызвала бурную реакцию.

— Вы, генерал, считаете сидящих здесь людей ничего не смыслящими в политике? — возмутился Джордж Болл. — А, кстати, почему бы не прийти сюда самому директору ЦРУ? Передайте, генерал, шефу, что вы плохо подготовились к своему выступлению.

— Я высказал свое предположение, — обиженно произнес генерал, — как идею для обсуждения. Ведь мы и собрались здесь, чтобы рассмотреть любые варианты и найти наиболее верный, который можно рекомендовать правительству.

— Для обсуждения абсурдных предложений, — ответил на это Макджордж Банди, — у нас нет времени. Идея абсурдна, во-первых, потому, что в нынешней ситуации Америка не сможет послать во Вьетнам ни одного солдата. Во-вторых, президент Джонсон дал согласие на переговоры не из-за того, что не хотел усиления нашего военного присутствия во Вьетнаме, а потому, что война там грозит нашей стране, помимо растущих жертв, угрозой полной потери престижа в мире. Она разлагает общество, и спасти положение, выйти из нее без еще большего ущерба можно только через переговоры. Президент Джонсон хотел послать во Вьетнам еще двести тысяч солдат, на чем настаивал генерал Уэстморленд, но ему убедительно доказали, что они не спасут положение в джунглях Вьетнама, но зато загонят Америку в катастрофический тупик.

Здесь, в кругу хорошо знакомых друг другу людей, не было нужды прибегать к обтекаемым фразам и формулировкам, как было принято в открытых беседах или на пресс-конференциях. Тут называли вещи своими именами, поскольку каждый чувствовал и свою долю ответственности за положение, в котором оказалась Америка, и свою обеспокоенность за ее авторитет. Политики и военные, годами занимавшиеся утверждением и укреплением принципов, считавшихся фундаментом американского превосходства над кем бы то ни было в мире, отбрасывали ложные, по их мнению, пути и искали такие, какие могли изменить обстановку. Пусть даже где-то посчитают это и временным отступлением, но зато этот путь приведет в конце концов к возвышению Америки. Причастные в той или иной мере к политике, приведшей в тупик, они в своем узком кругу не искали, на кого можно свалить ответственность. Это не предвыборная борьба, в ходе которой пускались в ход самые крайние обвинения, а глубокая тревога за то, что продолжение ошибочно выбранного направления может привести к еще большим потрясениям тех основ, на которых они думали перестроить весь мир. Поэтому, как ни трудно было мириться с этим, участники совещания, исходя из высших интересов своего класса, приняли рекомендацию отказаться от еще владеющей кое-кем идеи о посылке новых войск во Вьетнам — возможности для этого давно потеряны — и приступить к переговорам, чтобы другим способом добиться наиболее приемлемых решений для интересов Соединенных Штатов.

25 января 1969 года в доме Международных конференций на авеню Клебер в Париже состоялось первое заседание представителей четырех сторон — Демократической Республики Вьетнам, Национального фронта освобождения Южного Вьетнама, с одной стороны, США и сайгонской администрации, с другой. Переговоры открылись выступлением главы делегации Фронта освобождения, который спокойно и решительно заявил, что для урегулирования вьетнамской проблемы существует один путь: США должны прекратить какое бы то ни было вмешательство во внутренние дела Вьетнама и вывести свои войска из этой страны, признать свою ответственность за тяжелые разрушения экономики и бесчисленные человеческие жертвы, причиненные их беспрецедентным военным вмешательством.

— Мы участвуем в четырехсторонних переговорах, — поддержал его глава делегации ДРВ, — с такими же серьезными намерениями и доброй волей, с какими принимали участие в предварительных информационных беседах, проходивших в Париже с мая прошлого года. Мы рассчитываем, что и другая сторона отнесется к ним с такой же ответственностью и серьезностью, поскольку быстрейшее урегулирование вьетнамской проблемы важно как для Вьетнама, так и для Соединенных Штатов.

Такое начало спутало план Лоджа, который думал, что он будет хозяином положения за столом переговоров и если не диктовать условия, то умело направлять ход рассуждений в нужное ему русло. Но, оказавшись в обороне, он стал призывать «отказаться от ошибочной критики по адресу Соединенных Штатов».

— Мы не ищем для себя никаких интересов в Южном Вьетнаме. Нам не нужны там ни морские, ни воздушные базы, — нисколько не смущаясь, говорил он, хотя как бывший посол в Сайгоне прекрасно знал, сколько и каких баз построили США во Вьетнаме.

Он, кажется, забыл даже, что находится не перед прессой, а на серьезной встрече, на которую пойти Америку вынудили обстоятельства. Поэтому, когда он патетически воскликнул: «Только миролюбие привело американскую армию во Вьетнам», — неудобство почувствовали даже члены его делегации.

Пройдет долгих почти четыре с половиной года, прежде чем переговоры завершатся принятием решения о прекращении войны во Вьетнаме и выводе всех американских войск, вплоть до последнего солдата. Состоится более 170 заседаний, и каждое из них будет насыщено напряженной борьбой, порой не менее напряженной, чем на поле сражения. Между этими датами проляжет неимоверно трудная война, в которой Соединенные Штаты потерпят и молчаливо признают свое поражение от народа, который они хотели поставить на колени.

Все эти годы незримыми участниками переговоров в Париже были солдаты армии освобождения и часто имели на них веский и решающий голос.

На втором заседании на авеню Клебер 30 января Лодж снова начал свою речь в патетическом ключе.

— Весь мир, — говорил он, — смотрит сейчас на Париж. Он и впредь будет следить за тем, что происходит в этом зале, в надежде, что наши усилия увенчаются успехом.

А потом, отбрасывая реальность фактов, стал говорить, что трудность, в которой оказался Вьетнам, объясняется тем, что Ханой и Вьетконг ведут агрессивную войну против правительства президента Тхиеу, вмешиваются во внутренние дела Республики Вьетнам, мешают установить там спокойствие и мир, принести благоденствие и демократию измученному народу.

— Цель Соединенных Штатов во Вьетнаме, — сказал он, заканчивая речь, — заключается в том, чтобы обеспечить возможность народу Южного Вьетнама самому решать вопрос о своем будущем, без какого бы то ни было вмешательства или давления извне.

— Посол Лодж, — начал свое выступление представитель Фронта освобождения, — нарисовал здесь своими красками картину вьетнамских событий, но эта картина искажает действительность. Он пытается представить черное — белым, изобразить тех, кто борется против агрессии агрессорами, а лакеев — предателей родины — патриотами. Глава американской делегации делает вид, будто не знает, что не какие-то пришельцы с других миров, а американская полумиллионная армия терзает землю Вьетнама бомбами, снарядами, напалмом, ядами, убивает тысячи неповинных людей, ведет себя на вьетнамской земле как армия оккупантов, старающихся изменить даже социально-экономические традиции нашей страны, насадить новые отношения между людьми, изменить традиции общежития, существующие во Вьетнаме более трех тысяч лет. Я хотел бы посоветовать господину Лоджу не забывать, что не вьетнамцы уничтожают города и села в Калифорнии, бомбят долину Колорадо или Вашингтон, а американская армия бесчинствует на земле Вьетнама, уничтожает жизнь в долине Меконга, разрушает Ханой и Хайфон. Только тогда будет польза от переговоров, когда американская сторона признает известный всему миру факт: Соединенные Штаты вторглись в нашу страну, ведут в ней себя как агрессоры, не считаясь ни с какими нормами международного права. И выдать ложь за правду, черное за белое никому не удастся, к какому бы фантастическому смешению красок ни прибегал посол Соединенных Штатов.

Сдержанной, но твердой была речь и представителя Ханоя.

— Мы собрались в Париже, чтобы найти пути решения вьетнамской проблемы. Еще несколько месяцев назад мы поставили вопрос прямо: намерена ли американская сторона использовать и впредь встречи в Париже для маскировки своих целей или отнесется к переговорам серьезно? Если она за последнее, то она должна прекратить бомбардировки ДРВ. Президент Джонсон, как известно, отдал соответствующий приказ. Но спокойствие в небе над ДРВ продолжалось чуть больше месяца. Новый президент снова бросил на Северный Вьетнам армады бомбардировщиков, включая стратегические «B-52». Мы еще раз задаем вопрос: на что рассчитывает новая администрация в Вашингтоне? Не думает ли она превратить переговоры в ширму, а на деле продолжать прежнюю политику? Сегодня мы решительно и без маскировочного камуфляжа говорим: если Соединенные Штаты действительно желают достижения почетного мира, они должны принять логичную и разумную позицию вьетнамского народа. Еще никому никогда не удавалось идти сразу в двух направлениях. Не удастся это и Соединенным Штатам. Мир будет установлен, как только США прекратят свою войну. Другого пути к миру нет.

— Кажется, добрался, — тихонько произнес человек с реденькой черной бородкой на молодом, покрытом капельками пота лице и устало опустился на гранитный валун, но тут же вскочил с него: камень был огненно-горяч, будто его долго нагревали в костре.

Человек вытащил из висевшей на коромысле корзины небольшую циновку, постелил ее на камень и, подозрительно ощупав его, устало опустился. Камень припекал даже сквозь циновку.

— Ну, жара, — проворчал человек, убрал циновку с камня и расстелил ее на земле рядом с валуном. — А ведь только апрель.

Он снял островерхую шляпу, вытер лицо и голову махровым полотенцем, шарфом висевшим на его шее, расстегнул пуговицы поношенной куртки и почувствовал некоторое облегчение. Осмотрелся. Километрах в двух слева виднелся зеленый квадрат. Даже отсюда можно было легко представить, какие большие, старые деревья окружают невидимые строения. Он знал там каждый уголок и рассчитывал скоро попасть туда. А перед ним были тоже хорошо знакомые стены высокого забора, теперь основательно разрушенные. Вот главные ворота, по обеим сторонам которых уцелели тяжелые бетонные прямоугольники с бойницами для пулеметов. А дальше с небольшого холмика, на котором он расположился на отдых, хорошо была видна бывшая военно-воздушная стратегическая база Фусань, лежащая в развалинах. Искореженная взрывами тяжелых бомб стальная взлетная полоса, сильно поврежденные здания штаба базы, электростанции, диспетчерской, складов, жилых помещений. Сохранились остовы сгоревших самолетов. То в одном конце, то в другом опытный глаз замечал оставленные за ненадобностью машины, броневики, бульдозеры, тяжелые грузовики. К моменту эвакуации базы эта техника требовала ремонта, на который из-за поспешной эвакуации не хватило времени. Если бы сейчас вышел кто-нибудь из американских офицеров, причастных к снабжению, он бы мог узнать в этом человеке, присевшем отдохнуть после долгой дороги, того добродушного, словоохотливого поставщика рыбы Фам Ланя, через день приносившего свежих или уже хорошо прожаренных золотистых карпов, пользующихся среди старшего офицерского состава доброй славой. Фам Лань вспомнил, как майор-снабженец пригласил его однажды в свой служебный дом, вел с ним обстоятельную беседу о пожеланиях потребителей его продуктов.

— Понимаешь, Лань, — говорил он, даже не задумываясь над своими словами и не считаясь с элементарной вежливостью и тактом, так глубоко почитаемыми на Востоке, — понимаешь, вьетнамцы не имеют понятия о гигиене. Наши люди не станут и смотреть на самое вкусное блюдо, если ты принесешь его завернутым в банановые листья. Фу, — брезгливо поморщился он, — какая гадость! С такой упаковкой можно подцепить любую болезнь, их у вьетнамцев такой набор, что хватит отправить на тот свет весь гарнизон базы.

— Мы бедный народ, господин майор, — ответил Фам Лань. — Где нам взять такую посуду, какая есть у вас?

— Вот-вот, я и говорю, — бедный и неопрятный. Это нехорошо. Поэтому я хочу помочь тебе. Пойдем-ка на склад.

Майор привел его в большое помещение, где на полках, в ящиках, коробках, в пластиковой упаковке было множество посуды, кухонных машин, термосов, ножей, вилок, ложек и еще таких предметов, о назначении которых Фам Лань не имел представления.

— Джек, — позвал майор кладовщика, — отбери-ка для нашего нештатного повара, — майор улыбнулся своей шутке, — тарелки, судки, термосы, кастрюли, сковородки и всякую другую дребедень, чтобы он не таскал нам свою рыбу в банановых листьях.

Через полчаса Фам Лань уходил с базы, неся на коромысле такое количество всякой всячины, что ее хватило бы, чтобы открыть небольшой магазинчик.

Фам Лань улыбнулся, вспомнив, какое оживление вызвало в отряде разведчиков, которым он руководил, его появление.

— Ну, теперь, товарищ майор, вы можете угодить даже самому Макнамаре, если вас пригласят обслуживать его.

— Мы и так его хорошо обслуживаем, — пошутил Фам Лань, — вон сколько вас работает для базы. Только вот в штат вас пока не зачисляют.

— А вы, товарищ майор, поговорите с командующим базой генералом Райтсайдом, может быть, он это сделает, — пошутил один из разведчиков.

— Не надо торопиться, друзья, — продолжал Фам Лань в том же тоне, — сегодня майор Вуд рекомендовал меня своему кладовщику как нештатного повара базы.

— Когда вас сделают штатным, товарищ майор, вы уж похлопочите, чтобы меня определили мыть посуду или убирать кухню. Я буду очень стараться, чтобы не было ни одного пятнышка, ни одной пылинки.

Майор вдруг посерьезнел, обдумывая внезапно пришедшую мысль.

— А что, лейтенант Дык, твое предложение не такое уж плохое. Если встречу еще раз майора Вуда, попрошу его устроить куда-нибудь своего младшего брата. Как тебя рекомендовать-то, чтобы выглядело правдоподобней?

— Да назовите меня Нам Лань, им ведь все равно ничего не говорят наши имена, а все-таки звучит по-родственному — Фам Лань, Нам Лань…

Фам Лань покорил сердце майора Вуда, когда принес аппетитно приготовленные и хорошо сервированные в новой посуде рыбные блюда.

— Молодец, Лань, — хлопнул он разведчика тяжелой ладонью, — это — то, что понравится всем.

Вот тут-то Фам Лань и закинул удочку насчет своего младшего брата:

— Я вам откровенно скажу, господин майор: боюсь, заберут его в армию, попадет к такому человеку, как подполковник Тхао, — пропадет. А парнишка он дельный, вежливый, услужливый и за вами будет как за каменной стеной.

— Да, Лань, ваш Тхао еще тот фрукт! Он у всех у нас сидит вот здесь, — хлопнул себя майор по шее. — Что ж, твоя рекомендация меня вполне устраивает, ты ведь почти свой человек на базе. Как зовут твоего братишку-то?

— Нам Лань, — ответил Фам Лань.

— Ладно, присылай его, одним бездельником больше, одним меньше, какая разница.

Глядя сейчас на разрушенную базу — после ее эвакуации над ней поработали даже стратегические бомбардировщики, чтобы ничего не досталось Вьетконгу, — он с теплотой вспомнил лейтенанта Дыка, так много сделавшего за год работы на базе.

Фам Лань поднялся, скатал циновку, перекинул через плечо коромысло и направился к базе, как делал это раньше, так что, встреть его кто-нибудь случайно, не заподозрил бы чего-либо необычного: одинокого, бедного торговца рыбой, которому прилично жилось, когда здесь были американцы, потянуло на старое место, связанное с самыми добрыми воспоминаниями. А если бы взялись проверять документы, у Фам Ланя была подписанная майором Вудом карточка-пропуск на базу. Значит, торговец пользовался полным доверием американского командования.

Но никто не встретил Фам Ланя, никто не потребовал документа. Да и некому это было делать, все американские и сайгонские подразделения отступили из беспокойного района, обосновавшись в основном в районе Дананга и на базах Центрального плато — Плейку, Теорео, Буонметхуоте. Майор прошел к электростанции. Ее корпус рухнул, завалив машинный зал, находившийся в галерее под землей, и он не мог определить, сохранилось ли что-нибудь из оборудования.

Штаб базы тоже выглядел печально. Видно, несколько тяжелых бомб было специально сброшено на него. Сквозь проломы в стенах майор увидел разбитые осколками аппараты связи, телефонный коммутатор, беспорядочную путаницу проводов, битое стекло. Нет, тут, видимо, тоже не было ничего полезного. Конечно, будь тут специалист по радио, он, может быть, нашел бы какие-нибудь аккумуляторы, батареи, лампы, микрофоны, перечислял про себя Фам Лань.

«Надо было бы захватить с собой кого-нибудь из специалистов», — подумал он.

За углом штаба Фам Лань заметил человека, уткнувшегося под капот бронетранспортера, и насторожился. Укрывшись за обломком стены, он стал внимательно наблюдать за парнем, одетым в зеленую американскую куртку: может быть, кто-нибудь из местных ребят, подумал он. Возможно, потребовались детали для машины. Прошло несколько минут, прежде чем парень вылез из-под капота и стал искать обо что вытереть руки, и тут Фам Лань узнал его. Он вышел из-за укрытия.

— Куок, братишка мой! Ты ли это?

Нгуен Куок вздрогнул от неожиданности, а потом с широкой улыбкой на загорелом до черноты лице бросился навстречу старому другу:

— Товарищ Фам Лань! А я уж думал, что никогда и не встречу вас больше. Ох, как я рад, как я рад! — радостно повторял Куок.

Они обнялись и долго стояли, разглядывая друг друга, стараясь увидеть, как изменили каждого эти месяцы, прошедшие после их последней встречи.

— Ты возмужал, Куок, — сказал наконец Фам Лань, — и загорел вон как, с трудом узнал тебя.

— Знаете, как часто я о вас думал, товарищ Фам Лань? Первое время казалось, что вот-вот встречу, но время шло и шло… — с грустью произнес Нгуен Куок. — А мне так нужны были ваши советы, ваша помощь.

— Ну, вот и встретились, как говорится, на старом пепелище, — хлопнув по плечу товарища, сказал Фам Лань. — Ты по-прежнему обитаешь в этих краях?

— Нет, товарищ Лань, теперь совсем в другом месте. Только вчера прибыл сюда, меня отпустили на десять дней по печальному поводу.

— Что за беда обрушилась на тебя? — с тревогой спросил Фам Лань.

— Не стало мудрого Дьема, товарищ Фам Лань, убили его.

Фам Лань почувствовал, что ноги у него задрожали, к горлу подкатил тугой комок. Он хотел что-то сказать, но его будто парализовало, слова не шли с языка, так ошеломила его новость. С трудом поборов волнение, он вдруг неузнаваемым голосом спросил:

— Как же это произошло и когда?

— Десять дней назад. После того как на территории пагоды убили подполковника Тхао, местные жители увели дядю в горы. Сначала ему дали приют партизаны, а потом дядю позвал к себе его старый приятель, настоятель другой пагоды. Но община, в которой она находилась, была объявлена сочувствующей Вьетконгу, против нее была предпринята карательная акция. Дядя, конечно, не выдержал, встал на защиту жителей общины, и кто-то из американцев выпустил в него очередь из автомата. Его друг советовал ему не вмешиваться в мирские дела, не лезть в петлю, но вы же знаете дядю? Он очень переменился в последнее время, отбросил мысль об отрешенности от земных дел и стал ближе к ним.

— А как ты узнал о несчастье?

— С нового места я послал письмо дяде, сложным путем узнав о его пребывании, и по моему адресу друг дяди сообщил мне о случившемся. А уж вчера я узнал подробности. Дядю похоронили с подобающими почестями в той пагоде, где он жил последние месяцы. Теперь я думаю перенести его прах в пагоду Пурпурных облаков. Это будет лучшее место для его успокоения. Ну, а если сделать сейчас не удастся, очень уж хлопотно, то оставлю на будущее.

— А чего ты явился сюда?

— Думал, может, смогу поставить на колеса какую-нибудь машину, чтобы перевезти гроб в пагоду Пурпурных облаков, но, видно, ничего не получится: нужны инструменты, запасные части, а где их взять сегодня?

— Как же ты собрался осуществить свой план под самым носом у американцев? Они же тебя сразу к стенке поставят. За рискованное дело ты взялся, Куок, — с сомнением сказал Фам Лань другу, который уже несколько лет работает в окружении врагов.

— Да не такое уж рискованное, товарищ Фам Лань. У меня есть письмо полковника Смита к американским военным властям. Он и ходатайствовал о моем отпуске. Очень подействовало на него известие о смерти дяди, я видел, как он искренне переживал.

— Вот как, оказывается, обстоят дела, — с радостью в голосе сказал Фам Лань. — Значит, ты снова у американцев и даже рядом с нашим старым знакомым Юджином Смитом. И где же вы обретаете теперь?

— Я опять на военно-воздушной базе, только в Плейку. Туда же получил назначение и мой бывший начальник подполковник Коннэлл, который, как вы знаете, всегда благоволил ко мне. Теперь он начальник ремонтной службы в Плейку.

— А что делает полковник Смит? Я, признаться, пытался найти его след, но не пойдешь ведь к американцам спрашивать о нем.

— Полковник Смит… — замялся с ответом Куок, — ничего не делает, ждет назначения. Будто бы предлагают ему переехать в Сайгон, но он, кажется, твердо решил вернуться домой. «Хватит с меня и того, что я увидел за эти годы, — сказал он мне. — Поеду домой, там буду полезнее для Вьетнама». Не знаю, что уж имеет он в виду?

— Что-нибудь знаешь о генерале Райтсайде, Куок?

— Знаю. От того же полковника Смита. После эвакуации базы Фусань генерал вернулся на родину и ушел в отставку. Как сказал полковник Смит, генерал решил посвятить себя бизнесу.

— Ты где нашел себе крышу над головой, не в пагоде ли Пурпурных облаков?

— Конечно, там. С моим хозяйством можно остановиться где угодно, но в пагоде лучше. Там остались последователи дяди, они очень хорошо меня встретили и даже про вас спрашивали. Они будут очень рады и вам, товарищ Фам Лань. Или у вас какие-то другие планы?

— Планы мои теперь совсем ясные. Ты даже представить себе не можешь, насколько важна наша встреча! — сказал Фам Лань. — Ведь я получил задание командования перебраться в район Плейку: видно, наш опыт работы здесь оценили хорошо. Задание прежнее: искать надежных людей и вести разведку. Надо полагать, этому району американцы отводят важную роль. Они ведь будут держаться за Центральное плато всеми силами, потому что плато — это путь на Сайгон.

— Через связного, который нашел меня, я получил точно такую же ориентировку. Вот почему я так мечтал найти вас, товарищ Фам Лань. Без вашей помощи мне очень трудно. Теперь другое дело, — признался Нгуен Куок.

— Хорошо, — сказал Фам Лань, — но как ни пустынно это место, нам все-таки надо уходить отсюда, вдруг кто-то случайно увидит нас, могут заподозрить, а то и задержать. Трудно будет объяснить, что мы случайно оказались вместе. Итак, решили: ты возвращаешься сейчас в пагоду, а я пережду до темноты здесь, а потом присоединюсь к тебе. У нас, видимо, будет о чем поговорить.

С тревожным ощущением невозвратимой потери, с грустным настроением шел Фам Лань по хорошо известной дороге от базы к пагоде Пурпурных облаков. Сколько раз шагал он по ней, имитируя походку пожилого человека с искалеченной ногой, не давая себе права расслабиться даже в темноте, когда, казалось, ни одна живая душа не могла его увидеть. Дисциплина, выработанная годами, подкрепленная знаниями и опытом других бойцов невидимого фронта, помогали ему выдержать высокое напряжение, которое сопровождало каждый шаг жизни.

Фам Лань вошел на территорию пагоды, и сразу пошли перед ним воспоминания, даже мелкие детали прошлого вставали сейчас, освещенные внутренним теплым светом общения с мудрым, все понимающим человеком, который сделал, в конце концов, для себя выбор, стоивший ему жизни.

Вот здесь, рассуждал про себя Фам Лань, настоятель Дьем посвящал меня в премудрости своей веры. Здесь, у небольшого бассейна с золотыми рыбками, он проводил долгие часы размышлений о смысле жизни, о предначертаниях неба, любуясь отражением луны в зеркале бассейна. Тут, рядом с благодетельной Куанэм, он врачевал мою рану, нанесенную майором Тхао. А там, в маленькой комнате, Фам Лань, не без колебаний, открыл настоятелю, что нуждается в его помощи, чтобы спасти невинных людей от гибели, признавшись, что и сам он, и его друг, племянник настоятеля — Куок, принадлежат к той части своего народа, которая посвящает себя одной цели — освобождению Вьетнама.

— Здравствуйте, господин Лань, — прервал его размышления молодой голос. По интонации Фам Лань угадал того самого буддийского монаха, которого по совету мудрого Дьема отправлял для связи с населением обреченной общины. — Я выполнил тогда ваше задание, господин Лань. Ох, и потрепали же тогда карателей, господин Лань, — и снова Фам Лань, как и в те далекие дни, почувствовал, что этому служителю Будды еще далеко до отрешенности от земных дел.

— А я и не сомневался, мой дорогой друг. У тебя сердце и характер настоящего солдата, — сказал Фам Лань.

— А я буду солдатом, — неожиданно признался монах, — тут я не останусь. Надо отомстить за мудрого Дьема. Найти бы мне того американца, который убил его, я бы ему показал. Вы знаете, господин Лань, партизаны научили меня стрелять из винтовки и даже хвалили за меткость. Так что тут мне делать нечего. Скоро уйду.

— А как же со священными книгами? — шутливо задал вопрос Фам Лань.

— Пусть ими занимаются старые люди, господин Лань, а я пойду воевать.

— Ну что ж, — ободрил Фам Лань парня, — я верю, что ты будешь настоящим героем. Такие ребята, как ты, не дадут спуску никакому врагу. Желаю тебе боевого счастья, мой друг, может быть, еще встретимся где-нибудь на фронте.

— В Сайгоне обязательно встретимся, — сказал парень, — вот увидите.

— До Сайгона еще ой как далеко, мой друг.

— Ничего, дойдем, господин Фам Лань.

«Из этого парня действительно получится хороший солдат», — подумал Фам Лань.

Из комнатки, в которой обычно ночевал Фам Лань, когда приходил к настоятелю Дьему, вышел Куок.

— Вы, кажется, разговаривали с Суаном? — спросил он. — Наверное, говорил, что хочет уйти к партизанам? Он мне уж все уши прожужжал об этом.

— Хороший парень, — ответил Лань, — такому всегда найдется дело на фронте. Голова у него светлая и мысли в ней светлые. Ты присмотрись к нему, может, в помощники возьмешь.

— Нет, не возьму, хотя вначале тоже подумал об этом: монашеское одеяние неплохое прикрытие, — ответил Куок. — Но у него одно на уме — отомстить за своего учителя Дьема. И он может сорваться, окажись в окружении врагов. Пусть уж лучше воюет открыто.

Фам Лань вошел в знакомую комнату с чувством, что сейчас войдет сюда настоятель Дьем и начнет готовить чай, разливать его по чашечкам, говорить о целебном влиянии напитка. Он огляделся по сторонам, будто недоумевая, почему это мудрый Дьем так долго не появляется навстречу гостю.

— Да, — горестно произнес он, — сколько переговорили мы тут с твоим дядей, Куок, а теперь уже никогда не услышу его голоса…

Куок стал готовить ужин. Поставил жареный рис с кусочками рыбы, десяток блинчиков с мясом и зеленью, чашечки с отварной лапшой, рыбный соус ныок мам, и все это было очень кстати, потому что Фам Лань был голоден.

Когда ужин кончился, Фам Лань попросил Куока рассказать о своей работе, о Плейку, об американских и сайгонских частях.

Куок старался не пропустить подробностей, даже мелких, чтобы Фам Ланю яснее представилась картина.

— Плейку, — говорил он, — стал сейчас главным опорным пунктом на Центральном плато. Но чувствуют себя американцы после падения базы Фусань нервно. Кругом много лесов, и американцы боятся нападений Вьетконга. Поэтому всюду очень строгий режим. Наши отряды и раньше совершали нападения на базу и наносили ей большой урон. Теперь американцы опасаются, что диверсии будут чаще. И вообще думают, что Вьетконг, заставивший базу Фусань капитулировать, бросит свои силы на Дананг и Плейку.

— Вьетнамских служащих много на базе?

— Много. Вся черновая работа лежит на нас.

— Какие у тебя отношения с ними?

— В основном хорошие. Видят, что меня ценят американцы, даже советуются, а это очень важно. Но я пока не установил ни с кем дружеских связей. Не мог я этого делать без разрешения командования, а связи не было. В самом городе — городок-то небольшой — все на виду, караульную службу несут сайгонские части. Очень легко попасть под подозрение. Правда, связной, приходивший ко мне, сказал, что в случае необходимости я могу обратиться к господину Маню.

— А что за человек этот господин Мань?

— Пока не было необходимости обращаться к нему, но справки я кое-какие навел. Молодой человек, приехал в Плейку из Сайгона и сразу открыл дорогой ресторан, который быстро стал популярным у американцев. Там можно получить любые напитки в неограниченном количестве. Хорошая кухня. Приличный джаз-оркестр, играют парни из Сайгона. Вообще хозяин пользуется доверием. Встретиться с ним надо обязательно. Но надо ждать удобного случая.

— Вернешься в Плейку, сразу сделай это, под любым предлогом. У тебя есть пароль к нему?

— Не знаю: пароль ли это? Связной сказал: когда я встречусь с хозяином, то должен спросить, нельзя ли у него достать килограмма два клейкого риса.

— Почему за клейким рисом надо обращаться к хозяину дорогого ресторана? Непонятно. Его, наверное, можно купить и на рынке?

— Тем более непонятно, в этом ресторане его наверняка нет, он снабжается только американскими продуктами.

— Все равно выбора у тебя нет, — после некоторого раздумья сказал Фам Лань. — Встреться, посмотри, что из себя представляет господин Мань, а потом будем действовать по обстоятельствам. Ты когда думаешь возвращаться-то?

— Побуду еще денька три, потом доберусь до Куинёна, а там уже рядом. А как вы будете добираться?

— У меня не такой легкий путь, как у тебя. Мне придется добираться с месяц, а то и больше. К сожалению, письма полковника Смита у меня нет.

— А возьмите его себе, у меня ведь есть документ, что я работаю в американской военной части, и бумага, что я отпущен на десять дней. Письмо же частное, никого ни к чему не обязывает. И предъявить его можно где угодно.

— Ты забыл, что в нем указана твоя фамилия.

— Ну и что? Разве не могут быть однофамильцы? Возьмите. Тогда после моего отъезда вы можете без всякого риска использовать его на автобусных или железнодорожных станциях. Покажете любому чиновнику, и подпись полковника Смита сработает.

— Надо подумать над этим, Куок. Заманчиво, но как бы не подвести тебя, а заодно и самого себя. Ведь, кроме этого письма, у меня не будет других документов, удостоверяющих личность, — а вдруг попаду в облаву?

— Думаю, и в этом случае письмо вас выручит. Конечно, от роли торговца рыбой придется отказаться. Поприличней одеться, выглядеть опрятным. Не мог же американский полковник дать письмо бедному торговцу. Выдавать себя придется за кого-то другого, ну за переводчика, что ли? — Нгуен Куок вытащил письмо из пластикового пакета и передал Фам Ланю. Хороший, вполне заслуживающий уважение конверт со штампом армии Соединенных Штатов.

— Серьезный документ, — согласился Фам Лань, познакомившись с письмом. — Может быть, действительно попробовать, а, Куок?

— И раздумывать нечего, — поддержал тот.— Это же намного сократит срок вашего путешествия! Но в Плейку не останавливайтесь. Сначала доберитесь до соседнего уездного центра. Там склады базы, я иногда бываю на них. Есть у меня там и знакомые. Рядом с почтой находится мастерская по ремонту велосипедов. Ее хозяин Нгуен Динь Туан хороший человек. Живет один. Скажите, что вы мой родственник, и он вас приютит.

На этом они и порешили.

Путешествие Фам Ланя было сложным. Всюду он пытался обойтись без предъявления письма полковника Смита, но один раз все-таки воспользовался им, когда надо было получить билет на поезд. Начальник станции, прочитав письмо, кажется, проникся уважением к его подателю.

— Что же вы делаете в Плейку, господин Куок? — спросил он.

— Делаю все, что попросят, господин начальник, но в основном работаю переводчиком.

— И хорошо платят?

— Неплохо, господин начальник. Где бы я сейчас мог заработать, чтобы самому хватало на жизнь, да еще помогал старым родителям?

— А вот мой сын, он, конечно, помоложе вас будет, уехал в Нячанг. Сначала устроился работать в ресторане, а через несколько месяцев забрали в армию. Теперь пишет такие письма, что я покой потерял. Говорит, что воюет, был в дельте Меконга, а там Вьетконг очень силен. Сын пишет, что, если выберется живым, век судьбу благодарить будет. А мог бы, — откровенничал начальник станции, — найти и получше место, чем воевать с Вьетконгом, у меня есть знакомые в Дананге, могли бы пристроить. Не захотел, сам, говорит, пробьюсь. Вот и пробился. Вы работаете с американцами, скажите: чего это они с Вьетконгом не справятся?

— Знаете, господин начальник, как воюют американцы? У них все: машины, вертолеты, самолеты. А нашим парням приходится лезть в пекло, где машины часто ничего не стоят, — болота, джунгли.

— Вот-вот, так и сын пишет. Самую, говорит, опасную работу делаем мы, вьетнамцы, а американцы только с вертолетов войну ведут.

— Нет, господин начальник, американцам тоже достается. Знаете, сколько они гробов отправляют из Вьетнама! Но я хочу вам дать, господин начальник, один добрый совет: напишите сыну, чтобы в письмах был осторожнее, узнают о его мыслях недобрые люди — погибнет парень ни за что. Сейчас у нас очень строго. Власти боятся, что молодые ребята могут потерять веру в себя, не захотят умирать понапрасну. Президент Тхиеу требует установить строгое наблюдение за солдатами, а то многие дезертируют или переходят к Вьетконгу.

— Пусть бы президент заставил своих родственников побыть в шкуре таких ребят, как мой сын, — возмущенно произнес начальник станции. — Они-то, наверное, все на тепленьких местечках в Сайгоне устроены или в Америку уехали. Им нечего бояться за свою жизнь, а нашим даже правду говорить опасно. Вот какие тяжкие времена настали, господин Куок. Не знаешь, с какой стороны беды ждать. Спасибо, что так хорошо поговорили. И за совет спасибо. Сейчас я вам билет сделаю, а будете в наших краях, заходите, буду рад с вами встретиться снова.

— Непременно, господин начальник, непременно. Мне тоже было очень приятно поговорить с вами. А сыну обязательно посоветуйте быть осторожнее.

— Да, да, господин Куок. Я и не подозревал, что даже из-за письма человек может пропасть.

Приехав в Куинён поездом до Лечунга, Фам Лань уже добирался на старом, готовом развалиться на части грузовике какой-то торговой компании, доставляющей соль на Центральное плато. Он остановил грузовик за городом и попросил шофера подвезти его.

— Далеко ехать? — спросил шофер.

— До Лечунга.

— Это вам будет стоить кучу денег, — сказал он и назвал сумму.

Она была по карману Фам Ланю, Куок снабдил его деньгами, и он согласился.

Шофер оказался из того племени разговорчивых людей, которые по любому поводу имеют свое мнение и обо всем судят самостоятельно.

— Чего это вас в такую дыру несет? Хм, Лечунг! Вот бы где я не хотел жить. Ни кино, ни приличных девочек. Скука. Вы там живете, что ли?

— Нет, еду навестить родственника.

— Нашли время навещать родственников,— высказал свое неодобрение шофер.— Там недавно Вьетконг устроил праздничный фейерверк, подорвал несколько машин. Слава богу, на мою развалину никто не позарился.

— Что, Вьетконг уже и до Лечунга добрался? — равнодушным голосом спросил Фам Лань.

— А где его нет сейчас? Только и разговоров: Вьетконг, Вьетконг. Вон у нас в Куинёне на американском корабле три мины обнаружили. Что же вы думаете, американцы их установили?

— Ну, а как мог это сделать Вьетконг? Порт охраняется, на корабль кого зря не пускают, везде вооруженные посты.

— Эх, дорогой господин, ты и не знаешь, что это за ребята! Года два назад они в Плейку вывели из строя десятка три американских самолетов и вертолетов. Больше двухсот американских солдат вернулись в Америку в цинковых ящиках. А ведь там тоже была охрана, да еще какая. Вьетконг, он не шутит.

— Я вижу, у вас хорошая информация. Тогда скажите: кто же идет во Вьетконг? Кому охота прятаться по лесам и горам, голодать, попадать под американские бомбы? Ведь за это не платят, выгоды никакой.

— Верно, денег там не заработаешь, но разве мало понимать, что тебя сами американцы боятся. Про наших солдат я и не говорю, они от одного слова Вьетконг трясутся, как больные лихорадкой. Конечно, для меня это не подходит. Мне что надо: веселая, легкая жизнь. Кручу баранку, получаю денежки. Потом иду в клуб, а там девочки — пальчики оближешь. Вот это по мне. Но мой дружок — вместе когда-то в школе учились, — говорят, стал большим командиром у Вьетконга. За его голову сам президент Тхиеу назначил большую премию. Только попробуй достать эту голову, свою скорее потеряешь. А если обо мне говорить, то встреть я своего дружка, обнял бы как брата.

— А как же деньги президента Тхиеу? — подзадорил Фам Лань.

— Да плевал я на эти деньги и на самого президента! — энергично произнес шофер. — Подсказал бы своему дружку, кто его родителей расстрелял, пусть бы он с ними поговорил на своем языке.

— Смотрю я на вас, — сказал Фам Лань, — и думаю: смелый вы человек. Наверное, вот такие и воюют на стороне Вьетконга?

— Это почему же вы так решили? — насторожился шофер.

— Говорите смело, думаете правильно. Ну то, что ругаете Тхиеу, неудивительно, его все у нас ругают. А вот что о друге своем хорошо отзываетесь — это очень благородно и честно. Вот я и решил, что вы смелый парень. Но если вас заберут в армию, что будете делать? С Вьетконгом воевать — дело непростое. Вон даже американцы, как вы говорите, его боятся.

— В армию я постараюсь не попасть. Почувствую опасность — скроюсь так, что никакая полиция не найдет. Ну, а об американцах у меня свое мнение. Богатые, конечно, деньги на ветер бросают горстями, только у нас им долго не высидеть. Попомните мое слово, унесут они отсюда ноги. Бросят все на вашего президента Тхиеу, пусть он хлебает сам тот суп, который они сварили.

— Ну и бросят, а у него какая армия? Всю технику ему отдадут.

— Отдадут-то ему, а достанется она Вьетконгу, вот попомните мое слово. Как только американцы уйдут, Тхиеу не долго продержится.

— Да они и не собираются уходить никуда, — возразил Фам Лань.

— А куда им деваться? Думаете, дядя Хо зря их притащил в Париж? Вы что, радио не слушаете, газет не читаете? Дядя Хо дай бог, какой человек! Он — не Тхиеу, он по-другому будет говорить с американцами. Он их прижмет и там, и здесь. Попомните мое слово. Мы этих американцев каждый день видим у себя в Куинёне. Для них что главное? Бизнес. Посмотрите, как они ведут себя. Чтоб получить деньги, готовы продать что угодно — машину, обмундирование, даже оружие, если найдется выгодный покупатель. Были бы у меня деньги, я давно бы обзавелся собственной машиной. Хоть самым большим грузовиком. Побывайте в порту, когда приходят их корабли с грузами. Кого только там нет! И чего только, не тащат целыми ящиками. Торговцы обманывают их, как хотят. Я думаю, будь у Вьетконга доллары, он бы легко мог и винтовки, и бронетранспортер, и даже вертолет купить. А вот посмотрите, — шофер затормозил.

Три военных бронетранспортера с пулеметами в бойницах беспорядочно лежали в кювете.

— Бросили, как пустые консервные банки, — сказал шофер. — Давайте посмотрим.

Они вышли из машины.

— Нет, тут другое дело, — сказал он, — тут без Вьетконга не обошлось. На минах подорвались, видите, как разворочены? Молодцы ребята!

— Кто? — спросил Фам Лань, сделав вид, что не понял.

— Кто, кто? Вьетконговцы, конечно. Только почему же они пулеметы не забрали? Как вы думаете?

— Времени не было. Наверное, дорогу контролируют.

— Конечно. Но когда поедете назад, этих пулеметов не будет. Попомните мое слово.

До Лечунга добрались уже перед вечером.

— Вы меня у почты сбросьте, — попросил Фам Лань.

— Ноу проблемс. Никаких проблем, как говорят американцы. Я тут бываю раза два-три в неделю. Соберетесь назад, всегда можете меня найти в соляной компании. Спросите шофера Тюена из Куинёна, тут вам весь Лечунг меня покажет.

— Большое спасибо, друг. Вот плата за проезд.

— Да не надо мне никакой платы, с хороших людей не беру.

— Откуда вы знаете, что я — хороший?

— У шофера глаз наметанный, не ошибается. Желаю вам успеха.

— Я вам тоже желаю успеха. И знаете, что я вам скажу на прощание?

— Интересно.

— Ваш друг, что ушел во Вьетконг, видимо, очень хороший человек, если вы его друг.

Шофер посерьезнел лицом, задумался. Потом негромко сказал:

— Брат двоюродный он мне, брат, понимаете? Его отец — мой родной дядя. А его расстреляли. Вот какие дела-то, — с печалью в голосе произнес шофер.

— Я желаю вам встретиться с братом и — еще лучше — не расставаться.

— Как это мне вас понимать, господин?

— Да уж как хотите, так и понимайте. Человек вы хороший, таким как раз место рядом с хорошими людьми.

Шофер протянул Фам Ланю руку.

— Гуд бай, как говорят американцы, — весело проговорил он, потом долгим взглядом посмотрел на Фам Ланя и уже серьезно добавил: — А над вашими словами стоит подумать, — и тронул свою колымагу, заскрипевшую всеми суставами.

Части американских дивизий «Америкэл» и четвертой пехотной располагались на двухсоткилометровом фронте от Дананга до Куинёна вдоль железной дороги Север — Юг и шоссе № 1, охраняя морские порты и стратегически важные пункты на побережье. Командование экспедиционного корпуса требовало от них наведения порядка в районе дислокаций, подавления любой активности сил Вьетконга и недовольства населения. Однако штабы дивизий не справлялись с поставленной задачей. Силы освобождения использовали любую возможность для атак противника.

— Сейчас, когда боевая инициатива находится в наших руках, — говорил командующий силами освобождения в Центральном Вьетнаме, — мы должны не упустить хорошего случая нанести серьезный удар по коммуникациям и войскам американцев. Посмотрите на карту.

Командующий взял указку и подошел к карте.

— У американцев растянутые коммуникации, — сказал он, — их подразделения стоят в узловых пунктах, между которыми охранную службу несут сайгонские и южнокорейские части. Наиболее удобное место для нанесения удара мы считаем район Куинёна. Во-первых, из порта Куинён идет стратегическая дорога на Центральное плато, по которому американские базы в Плейку, Контуме, Антуке, Лефонге получают военное снаряжение и боеприпасы. Нанести удар здесь значит ударить по очень чувствительному нерву. Во-вторых, вблизи Куинёна мы располагаем теперь значительными силами. Американцы не ожидают наших ударов, считая, что наши войска, активно действующие в дельте Меконга и на Тэйниньском участке, не имеют возможности предпринять наступление в других районах. Из этого и исходили мы, составляя свой план.

Главным объектом по этому плану должна стать третья бригада четвертой дивизии, расположенная в районе Танлапа, в двадцати километрах от Куинёна. Подразделения, расположенные в этой зоне, насчитывают примерно три тысячи солдат. Помимо стрелкового оружия, артиллерии и минометов они имеют тридцать бронетранспортеров и десять вертолетов.

— Для вывода из строя боевых машин, — сообщил начальник оперативного отдела сил освобождения, — сформирована особая группа, в которую включены как подрывники, так и водители, знакомые с американской техникой. Мы сейчас уже имеем водителей и механиков для использования американской техники. Если раньше мы старались только выводить боевые машины из строя, то теперь мы будем воевать на них.

Командование отводило на подтягивание подразделений к месту атаки трое суток, вернее, три ночи, поскольку двигаться можно только под покровом темноты, когда ослабевает контроль патрулей. Там, где позволяла местность — складки невысоких гор, охотничьи тропы, лесные просеки, — подразделения вышли на рубеж в нескольких километрах от американских позиций раньше, чем было намечено боевым заданием, и саперы приступили к закладке мин на дорогах номер один и девятнадцать. Часть бойцов, переодевшись в крестьянскую одежду, укрылась на лесистых холмах совсем рядом с пунктом будущей атаки. Связные штаба под видом лесорубов и крестьян, заготовляющих топливо, не боялись передвигаться даже в дневное время. С базы американской бригады разведчики передали, что в ночь с субботы на воскресенье в штабе дивизии в Куинёне намечен какой-то праздник, куда приглашены почти все офицеры бригады: будет отмечаться то ли юбилей дивизии, то ли какая-то годовщина ее пребывания во Вьетнаме.

В связи с этим руководитель всей операции принял решение начать атаку на сутки позже.

— Постараемся отметить юбилей вместе с американцами, — улыбаясь сказал он.

И снова пошли связные в разных направлениях, чтобы предупредить уже изготовившиеся к броску подразделения. Новость, конечно, обрадовала, хотя еще сутки изнурительного ожидания дались нелегко: ведь сколько времени бойцы были без горячей пищи, питались тем, что захватили с собой: вареный рис, завернутый в банановые листья, печеный батат, фрукты.

Еще до захода солнца с наблюдательного пункта, находящегося на окраине городка, куда непрерывно поступали сведения от подпольщиков, сообщили, что три бронетранспортера с офицерами выехали в Куинён.

По случаю торжественного события, отмечать которое приглашен лишь офицерский состав, командир бригады приказал устроить праздничный ужин и для солдат. Своему помощнику, на которого оставлял бригаду, он посоветовал выставить усиленный караул и не допускать беспорядков.

— А то парни переберут лишнего, — предупреждал он, — устроят кавардак. Чего доброго, учинят драки. Построже будьте с ними. Особенно следите за водителями бронетранспортеров. Вы же знаете, что это за народ. Помните, что было в день выборов президента?

Заместитель командира бригады майор Фрэнк Даттон хорошо помнил тот печальный случай, когда командование решило устроить для личного состава праздник, чтобы поднять его боевой дух и патриотическое настроение. Когда уже было выпито достаточно много виски и коктейлей, неожиданно заспорили водители бронетранспортеров с вертолетчиками и механиками авиационной службы: кто важнее из них для военного дела? Сначала шла только словесная перепалка, становившаяся все более острой. Потом один из водителей поднялся из-за стола и, стараясь твердо держаться на ногах, хотя его и здорово пошатывало, медленно проговорил:

— Вы, стрекозиное племя, Вьетконг-то и не видите. Поливаете землю пулями, а все впустую. А мы с ним выходим грудь на грудь. Между прочим, нашего брата и гибнет больше. Верно я говорю, ребята? — обратился он за поддержкой к дружкам.

— Верно, Джек, — послышалось в ответ, — да что они понимают в настоящей войне, давай выкладывай все, Джек!

— Вы тоже — герои вот здесь, на базе, — обидевшись, сказал вертолетчик. — А представьте себе, что Вьетконг сейчас готовится начать наступление. Да вы со своими слепыми коробками и выстрела не успеете сделать.

— Ребята, вы слышали, что он сказал? Вьетконг начинает наступление! А ну, покажем ему!

— Да нет, Джек, — постарались вразумить его вертолетчики, — это мы так, в шутку.

— А мы прибыли сюда не шутить, а воевать. Так, ребята?

— Точно, Джек!

— За мной, на Вьетконг! — крикнул Джек и выбежал на улицу.

За ним последовало несколько приятелей в таком же состоянии, как и он.

— Ничего, — примирительно ответил кто-то на предложение задержать парней, — а то еще ноги себе переломают, — выйдут на улицу и протрезвеют. Давайте выпьем за здоровье нового президента! Гип, гип, ура!

Пока наливали стаканы, чокались, выпивали, с улицы донесся рев моторов. Каким путем добрались водители бронетранспортеров до своих машин, как забрались в них и завели, сказать трудно, но они это сделали. Не все, правда, только три экипажа. Не разбирая ничего, они вывели машины со стоянки и с включенными прожекторами рванулись к воротам. Часовые пытались остановить их, но куда там! Ворота они разнесли и выехали за пределы базы. Далеко, правда, уехать не удалось. Передний бронетранспортер свалился в кювет, а два остальных водителя, думая, что их друг разворачивается, последовали за ним. Пришли они в себя, когда уже исправить сделанное было поздно. Пять водителей отделались царапинами и ушибами, а Джек, заваривший эту кашу, проломил голову и через несколько дней скончался. Командир бригады получил строгое внушение от командира дивизии.

Теперь он напоминал майору, что за солдатами надо следить и следить.

Майор во время ужина все время был вместе с ними. Он ограничил норму выпивки, вовремя отправлял кого надо в казарму, предложил попеть любимые песни, ходил от группы к группе, и в конце концов все благополучно разошлись.

Было уже за полночь, когда майора разбудила стрельба. Она была совсем рядом. У него мелькнула мысль, что опять кто-нибудь с пьяных глаз решил повоевать с Вьетконгом. Но тут раздался сильный взрыв и в окна его домика ворвался яркий свет. Майор сразу догадался, что это на стоянке вертолетов. Он стал быстро одеваться, и тут зазвонил телефон:

— Господин майор, — узнал он голос офицера, дежурившего в штабе, — бригада подверглась нападению Вьетконга.

— О чем вы говорите, лейтенант? Какой Вьетконг? Опять, видимо, перепились солдаты.

— Нет, господин майор, командир третьего батальона из Танлака доложил, что он ведет бой с численно превосходящим противником.

— Передайте ему, чтобы не пугал себя и других. Какую-нибудь тройку диверсантов принял за превосходящие силы. Соедините меня с ним.

— Связь оборвалась, господин майор.

— Звоните в Куинён, сообщите командиру бригады.

— Проводная связь не работает. Здесь на базе тоже творится черт знает что.

Об этом майору и говорить было нечего.

— Поднимайте батальон по тревоге, — отдал майор приказ дежурному. — Я сейчас буду в штабе.

Он выскочил из своего домика на улицу. Со всех сторон шла стрельба. Кто стреляет, в кого? — понять было невозможно. По главной магистрали базы, вырвавшись со стоянки, на быстрой скорости уходили к воротам четыре бронетранспортера.

«Молодцы ребята, быстро сориентировались», — подумал майор. Он и предположить не мог, что бронетранспортерами управляют не его ребята. Он вбежал в штаб. Радист уже вызывал командный пункт дивизии.

— Господин майор, на связи дежурный майор Симмонс.

— Кларк, — закричал майор, — Вьетконг атакует бригаду! Другие батальоны тоже ведут бой. Командир третьего батальона сообщил, что отбивается от превосходящих сил противника. Доложи командиру дивизии и командиру бригады.

— Хорошо, Фрэнк, — ответил Симмонс, — постарайся организовать оборону. Держись там, дружище.

Рация умолкла.

— Вызывайте батальоны, — приказал майор радисту.

Радист начал настраивать рацию на волну командиров батальонов, но прошло несколько минут, прежде чем связь была налажена.

— Господин майор, — доложил командир первого батальона, — мы не можем пробиться к вашему штабу. Противник наступает со всех сторон. По моему штабу бьют тяжелые пулеметы с бронетранспортеров. Откуда у Вьетконга бронетранспортеры?

— Глупый вопрос в этой ситуации, капитан. Любыми путями пробивайтесь к нам на помощь.

В помещение штаба ворвалась группа офицеров, которые оставались на территории базы. Сквозь открытую дверь майор видел, что сюда же, пригибаясь, бегут штабные работники, хозяйственники и водители.

— Соберите всех людей, — отдал майор приказ начальнику штаба бригады, — организуйте оборону подходов к базе, тушение пожаров, выводите технику из опасной зоны. Вертолеты — в воздух! Бронетранспортеры — на шоссе для отражения возможного вторжения на территорию! Идите, не мешкайте!

Щелкнула рация, и майор услышал голос командира бригады:

— Фрэнк, что там у тебя происходит?

— Сейчас нет времени объяснять подробно, господин полковник. Бригада ведет бой с атакующим противником. Какими силами он ведет наступление, сказать не могу. Но на территории базы серьезные потери. Сильный пожар. Я бы просил, сэр, быстрее прибыть сюда.

— Хорошо, майор, — мы уже на ходу. Минут через сорок будем на месте. Держитесь!

Ни через сорок минут, ни через два часа командир бригады с офицерами на базе не появился. Бронетранспортер подорвался на мине, и полковник получил тяжелое ранение. Его положили в другую машину и отправили в штаб дивизии. Остальные офицеры приготовились к обороне. Но на них вплоть до рассвета так никто и не напал. Уже при первых лучах солнца, увидев, что опасности нет, бронетранспортер объехал подорванную машину командира бригады, рванулся вперед. Он подорвался в километре от базы. Из пятнадцати офицеров, сидевших в ней, семь человек погибли.

К этому времени бой в районе всех батальонов, в том числе и вокруг штаба бригады, закончился. Атакующие подразделения Фронта освобождения, выполнив поставленную задачу, отступили. Они прежними путями — по складкам гор, охотничьим тропам, лесным просекам — ушли назад. Поднятые в воздух вертолеты целый день кружили над подозрительными районами, так ничего серьезного и не обнаружили, если не считать четыре догоравших бронетранспортера, сброшенных с крутого обрыва.

Целый день группа офицеров, в которую входили офицеры военной разведки и ЦРУ, подсчитывали потери бригады, восстанавливали картину происходящих ночью событий, искали ответ на вопрос: как мог противник незаметно подготовить такую дерзкую операцию, нанести тяжелый урон и исчезнуть, почти не оставив следов? Впрочем, следы пребывания солдат, а не духов были: несколько убитых вьетконговцев с американским оружием остались на месте боев во всех батальонах. Комиссия пришла к выводу: Вьетконг не смог в темноте собрать всех погибших. Она доложила в штаб дивизии, а затем в штаб экспедиционного корпуса в Сайгоне о том, что потери Вьетконга составили около пятисот человек. Надо было чем-то оправдать свой собственный урон.

К вечеру на бронетранспортере в сопровождении двух тяжелых танков в Танлап прибыл командир дивизии.

— Если мы будем воевать таким образом, — сказал он на совещании офицеров бригады, — то нас не надолго хватит. Наша разведка не видит, что происходит под боком. Я могу себе легко представить, что можно не обнаружить проникновения на территорию бригады двух, трех, наконец, десятка диверсантов. При нашей системе охраны в этом не будет ничего удивительного. Судя по всему, противник действительно наступал крупными силами. Пусть они были не такими, как пытаются представить те, кто участвовал в бою. Внезапность нападения в ночное время, да еще после, как теперь ясно, дружеского общения наших солдат с виски, в глазах может двоиться и троиться. Но все-таки силы были значительными, это мы должны признать как бесспорный факт. И в связи с этим я хочу спросить наших разведчиков: за что вы получаете деньги? Наша наземная разведка слепа, как старая кляча, извините за резкость. Вы что-то хотите возразить, майор? — спросил генерал начальника разведки бригады.

— Мы стараемся, господин генерал, и многое удается предотвратить благодаря этому.

Генерал от возмущения покраснел, поднялся со стула, нервно закурил.

— Вы отлично стараетесь, майор. Очень стараетесь, — сердито повторил он. — У вас под боком минируют дорогу, убивают офицеров, в том числе вашего командира, — генерал сделал паузу. — Я должен с прискорбием сообщить, господа, что командир бригады скончался от смертельных ран.

Дин Раск, бывший государственный секретарь США, позвонил Линдону Джонсону на его техасское ранчо:

— Господин президент…

Джонсон прервал его:

— Дин, какой я президент? Я просто отдыхающий фермер.

— Для меня вы навсегда останетесь президентом, сэр. Вы помните не такую уж давнюю встречу с японским заместителем премьер-министра?

— Да, конечно, не помню только, как его звали, — дипломатично ответил Джонсон, хотя хорошо помнил имя человека, сначала вызвавшего недобрые к себе чувства, а потом подарившего Джонсону целый миллион долларов. Правда, тот миллион японский бизнесмен с лихвой покрыл за счет бюджета Пентагона. Но для Пентагона это была не потеря — капля из моря.

— Его звали Кисиро-сан, господин президент.

— Да, да, вспомнил, действительно что-то в этом роде. А что произошло, Дин?

— Вы помните, о чем вы говорили тогда?

— Подождите-ка, я напрягу свою обленившуюся память. Вспомнил. Кажется, он поставил тогда вас в тупик, Дин, когда стал рассуждать о провозглашении нового государства в Южном Вьетнаме и как будут строиться отношения вокруг него. Не так ли?

— Совершенно верно, — подтвердил Раск. — Я хочу вам сообщить, сэр, что такое государство провозглашено шестого июня и образовано его Временное революционное правительство, опубликована его программа на будущее.

Джонсон долго не отвечал. Раск уж подумал, что разговор прервался, но тут услышал голос своего далекого собеседника. Ему показалось, что в голосе прозвучали плохо замаскированные злорадные нотки.

— По-моему, Дин, нашему другу Ричарду эта новость будет не особенно приятной. Как вы думаете?

— Я, господин президент, когда прощался с Белым домом, оставил своему наследнику очень ценный подарок на этот случай.

— Что же это за подарок, Дин?

— Таблетки от головной боли, сэр. Они ему могут пригодиться.

В трубке раздался раскатистый смех Джонсона.

— Вы хорошо придумали, Дин, а я вот не догадался.

— Ничего, сэр, ваш преемник найдет их в любой аптеке.

— Спасибо, Дин, за информацию. Я сейчас стараюсь поменьше заниматься политикой, — слукавил Джонсон, — смотрю по телевизору только бейсбольные матчи. Еще раз спасибо, Дин, рад был слышать ваш голос.

— До свиданья, господин президент, желаю, чтобы команда, за которую вы болеете, постоянно одерживала победу. Всего хорошего, сэр.

Через месяц эту же тему обсуждали еще два человека — полковник Мэрфи, только что вернувшийся из Сайгона, и генерал Уэстморленд, занявший пост начальника штаба сухопутных сил США.

— Ну что, Джим, — сказал генерал после теплого приветствия, — ты, наверное, торжествуешь?

— Не вижу для этого основания, сэр.

— Как же? Твое предвидение сбылось. Дружок повара, который отравил наших морских пехотинцев, видимо, подготовил конституцию нового государства в Южном Вьетнаме, — засмеялся Уэстморленд.

— Видимо, так, господин генерал, видите: дыма без огня не бывает.

— Признаюсь, Джим, что я был не прав тогда, осмеяв твои предположения.

— То были не мои предположения, а обычные разведывательные данные, которые я обязан был собирать и учитывать, какими бы бредовыми они ни казались.

— Ну ладно, Джим, не обижайся, что я тогда действительно назвал идею бредовой. Да разве бы мне поверили, сообщи я о ней в Вашингтон? А кстати, ты не знаешь, где резиденция нового правительства?

— Нет, сэр. Если бы мы установили, генерал Абрамс, как сделали бы это и вы, бросил бы туда весь воздушный флот.

— Я всегда говорил, Джим, и ты не можешь сказать, что я пристрастен: наша военная разведка работает с низким коэффициентом полезного действия. Я могу понять, что бывает трудно установить, где прячутся отряды Вьетконга, но не обнаружить до сих пор местонахождение правительства! Это же не мифическое образование, я полагаю?

— Нет, не мифическое. Оно уже издает свои декреты, обращается к населению с призывами, проводит реформы.

— В Вашингтоне сообщение о новом правительстве встречено — как бы тебе сказать поточнее? — нервозно. Говорят, что война во Вьетнаме теперь может принять несколько другой характер, особенно после того, как стало известно, что это правительство признало уже два с лишним десятка стран. Я-то думаю, что война будет идти тем же путем, что и раньше, а вот в Париже Лоджу придется сложнее. Разговаривать надо с представителем не какого-то Фронта освобождения, а правительства, получившего в определенном смысле международное признание. Как ты думаешь?

— Точно так же, сэр. Видимо, президенту Никсону надо искать какое-то противоядие. А это ведь чертовски трудное дело.

Белый дом действительно лихорадило. Не успевало закончиться одно совещание, как начиналось другое. Двери кабинета президента не закрывались. От президента выходили военные самого высокого ранга, ведущие дипломаты, особенно специалисты по Азии и Дальнему Востоку, известные юристы, политические деятели разных поколений. От каждого из них Никсон хотел услышать что-то дельное, полезное, даже ошеломляющее, рвущее рутинные линии прежней внешней политики, которая, как он говорил в своих предвыборных речах, себя не оправдала, привела американское общество к тому, что его терзают страхи перед потерями куда более тяжелыми, чем потери материальные, — потери духа.

Президент Никсон отправлялся в свою первую зарубежную поездку, и начать ее он решил со стран Азии, где хотел показать свой «новый курс», свои «новые рубежи», которые выведут Америку из тупика. Задолго до этого многоопытные специалисты составляли проекты речей иногда с прямо противоположными предложениями, но президента это устраивало, он как бы видел свое ближайшее окружение в разрезе: кто чем дышит, у кого какие мысли, какое настроение, оценки нынешней ситуации и прогнозы на будущее. Профессор Гарвардского университета Генри Алфред Киссинджер, которого президент сделал своим помощником по вопросам национальной безопасности, рвущийся играть главную роль в определении внешней политики Белого дома, выдвинул наиболее отвечающие мнению президента концепции, особенно в отношении вьетнамской проблемы. Но и в них было еще не все продумано до конца, оставались неясными некоторые важные аспекты. Приходилось самому достраивать недостающие этажи, населять их своими творениями. Опытный юрист, он хорошо понимал, что не может отказаться от всего, что так резко критиковал перед выборами. Предвыборная кампания — одно, а жизнь — совсем другое. Говоря на митинге, что с вьетнамской войной надо кончать, что американский народ не желает больше гибели своих сыновей в болотах и джунглях Вьетнама, Никсон играл на чувствах избирателей, хотя сам-то он знал, что американскому народу еще долгое время придется нести трагическое бремя войны. Но он думал, что потом, когда выборы останутся позади, а война будет продолжаться, у него еще будет время обновить идеи и сделать их привлекательными для одних и удобными для других.

Помимо обслуживающего персонала, помощников и советников, президента сопровождало около сотни корреспондентов газет, телевидения, радио — как американских, так и иностранных. Им предстояло освещать «исторический визит», поскольку ни у кого не было сомнения, что президент изложит программу, которая может поставить историю с головы на ноги. Среди журналистов царило оживление, каждый хотел выведать у собеседника то, чего не знал сам и что пролило бы хоть лучик света, дало бы хоть грамм достоверного материала о том, что думает президент. Остальное можно было бы домыслить. Но разговоры вертелись вокруг пустой бочки, из которой нельзя было получить даже одной спасительной капли: одни предположения. Они были остроумны, оригинальны, в высшей степени вероятными, поскольку обсуждали их люди, хорошо знающие проблемы, мучающие Белый дом, — но все-таки предположения.

Рональда Зиглера, помощника президента по связи с прессой, вышедшего из салона президентского самолета, журналисты атаковали так, что он взмолился.

— Gentlemen of the Press[3], — поднял он руки вверх, — сядьте на свои места — и выпьем по стаканчику виски. Это самое лучшее, что мы можем сделать, чтобы скоротать время.

— Рон, — перебили его, — неужели президент не выйдет к нам и не поделится своими мыслями?

— А разве вам недостаточно моего выхода? И я пришел сообщить вам самую главную мысль президента.

Блокноты, автоматические ручки, портативные магнитофоны, фотоаппараты и кинокамеры — все было взято на изготовку. Сейчас будут сказаны слова, которые станут заголовками в газетах, новостью номер один для телевизионных компаний, хлесткими ходами радиокомментаторов.

— Ну, не тяни, Рон, выкладывай.

— Итак, господа, — торжественно начал Зиглер, — президент просил меня передать вам, что он имеет твердое намерение — это сообщаю для вас совершенно официально — в течение всего визита не отвечать ни на один вопрос журналистов.

Что тут началось! Даже могучий «боинг», кажется, чуть покачнулся от беспорядочных перемещений журналистов. Их крики заглушали рев моторов. Из салона президента вышел массивный телохранитель, чтобы успокоить корреспондентов, но, увидев, что творится в салоне, так и не произнес ни слова и остался стоять с открытым ртом. Зиглер, подняв руки, с бесстрастным выражением на лице, спокойно наблюдал за бурной вспышкой недовольства. Он хорошо понимал этих ребят, но ничего сделать для них не мог.

— Ты над нами издеваешься, Рон? — прорвался сквозь невообразимый гвалт чей-то голос.

— Ничего подобного, господа, — спокойно произнес он, когда наступила относительная тишина. — У вас будет достаточно пищи, это я вам обещаю. Только, пожалуйста, учтите пожелание президента. Он встретится с вами в конце визита и ответит на все вопросы, даже самые каверзные, а до этого старайтесь обстоятельно и — желательно — без лишних домыслов рассказывать своим читателям и слушателям, о чем будет говорить президент со своими партнерами в азиатских странах. Еще хочу сообщить, что первую посадку наш самолет совершит в Аганье, главном городе на острове Гуам. Надеюсь, не все из вас забыли географию, которую изучали в школе?

— Ты еще скажи, Рон, что это остров в системе Марианских островов, — пошутил кто-то.

— Не буду, хотя намеревался. Но поскольку школьные знания у вас еще сохранились, урока географии не состоится. А теперь самое время принять по стаканчику виски, господа.

К Гуаму подлетали в полдень. Внизу сверкал голубизной океан, ровный, как хорошо натянутое полотно, стояли, словно на макете, пальмы, живописно виделись сверху рыбацкие поселки, редкие в эту пору дня паруса лодок недалеко от берега.

Самолет приземлился на военно-воздушной базе США. Здесь президента встречали власти острова, представители командования военно-морских сил в этом районе, деловые люди. Прямо к трапу самолета подали машины и автобусы, и длинная колонна их направилась в лучший отель, построенный для туристов. После обеда президент подозвал Зиглера.

— Рон, собери, пожалуйста, журналистов, я хочу сделать важное заявление, — сказал он как бы между прочим.

— Но, господин президент, я сообщил им, что никаких встреч не будет до конца визита. Так вы просили… — удивленно произнес пресс-секретарь.

— Что делать, Рон, если мне пришла мысль сказать кое-что важное? Пусть они будут приятно разочарованы.

Представители прессы встретили президента очень тепло. Он поздоровался со всеми, наиболее известных ему журналистов называл по именам.

— Я уже сказал Рону Зиглеру, — начал он, когда установилась тишина, — что мне пришла мысль поделиться с вами кое-какими соображениями, касающимися нашей политики в Азии. Зачем, думаю, ждать, если можно проверить свои идеи на самых компетентных людях, может, немного даже подискутировать с вами, если в чем-то у вас будет другой взгляд на вещи. Когда-то древние римляне сказали: «Истина — в вине». И хотя про вино тоже забывать не следует, но еще лучше попробовать найти эту коварную штуку — истину — в дружеском споре. Верно я говорю, друзья?

— Конечно, господин президент, — ответил за всех обозреватель журнала «Тайм».

— С чего я хочу начать свое выступление? Прежде всего, с того, нравится или не нравится кому-то, но само географическое положение США делает их тихоокеанской державой, а значит, и глубоко заинтересованной в азиатских делах. Тем более что мы уже десятилетия активно присутствуем в Азии. Сейчас этот район земного шара представляет самую большую угрозу миру во всем мире, и по этой причине Соединенные Штаты должны продолжать играть там значительную роль. Из этого я хочу сделать однозначный вывод: Соединенные Штаты не уйдут из Азии.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как переворачивались страницы блокнотов, стрекотали кинокамеры.

— В любой стране, которую мы посетим, — продолжал Никсон, — азиаты будут говорить, что они не желают, чтобы им диктовали со стороны. Что ж, не будем никому ничего диктовать. Но мы должны избегать и такой политики, когда нам попытаются диктовать. А это может произойти в том случае, если мы сделаем азиатские страны настолько зависящими от нас, что им ничего не будет стоить втянуть нас в конфликты, подобные тому, который мы имеем во Вьетнаме.

Никсон переждал несколько мгновений, а затем стал излагать мысли, высказанные им еще два года назад в статье «Азия после Вьетнама». «Наши друзья, — говорил он, — должны понять, что роль США как всемирного полицейского в будущем, очевидно, будет ограничена, хотя и в будущем, если какая-либо страна Азии, Африки или Латинской Америки попросит американское правительство о военной помощи, конгресс и общественное мнение США поддержат такую акцию».

— Я предполагаю, что наследием Вьетнама почти несомненно будет глубокое нежелание в Соединенных Штатах вновь быть втянутыми в подобную интервенцию на такой же основе. Вьетнамская война вызвала в Соединенных Штатах глубокое напряжение не только в военной и экономической, но и в социальной и политической жизни. С этим мы не можем не считаться, если хотим, чтобы Америка восстановила свой престиж в мире, продолжая играть роль защитника демократии и свободы.

К чему сводится моя основная мысль? — продолжал президент. — Существо вопроса заключается в том, что, намереваясь по-прежнему участвовать в защите и экономическом развитии наших союзников, мы хотим убедить их взять на себя большую тяжесть в обороне своих стран. Нация, которой непосредственно угрожает опасность, должна предоставить живую силу для своей защиты. Мы пожертвовали уже слишком многими жизнями наших парней, и теперь пора остановиться. Мы понимаем тех людей, которые говорят: «Азия для азиатов». Но тогда пусть они поймут и наше положение: мы не можем нести на себе большую ответственность за их дела, чем они несут сами.

— Сэр, — воспользовавшись паузой, спросил один из корреспондентов, — скажите: все, что вы так ярко изложили, относится и к Вьетнаму? Ведь там находится наша более чем полумиллионная армия.

— Да, это относится и к Вьетнаму. Если вы помните, месяц назад я сделал заявление о предстоящем выводе двадцати пяти тысяч американских солдат из этой страны. Думаю, что это только начало.

— А кто будет защищать сайгонских генералов?

— У меня предстоит встреча с президентом Тхиеу, и я изложу нашу точку зрения на роль наших и его войск в будущем.

— Не следует ли понимать, сэр, так, что вы разработали теорию «вьетнамизации» войны?

Так впервые прозвучало слово, которое надолго станет для всего мира символом последней попытки Соединенных Штатов спасти свое лицо. Предчувствуя неизбежность ухода из Вьетнама, новый президент еще пытался старые, перелицованные одежды выдавать за новые. Еще Джон Фостер Даллес, самый ярый сторонник и идеолог подавления борьбы народов за независимость, где бы она ни начиналась, выступал против посылки крупных контингентов американских войск для этой цели. Он разработал для президента Эйзенхауэра план активного привлечения союзников США к «сдерживанию коммунизма» и советовал гибко сочетать «локальную оборону с массированным возмездием». Дуайт Эйзенхауэр, отец политики «с позиции силы», был полностью согласен с таким пониманием военной роли США.

Считалось, что «особая война», начатая Соединенными Штатами во Вьетнаме правительством Кеннеди, будет вестись местными военными формированиями, обученными и оснащенными Америкой, под руководством ее специалистов. При Джонсоне военно-промышленный комплекс оказался сильнее, и то, чего боялся главнокомандующий «вторым фронтом» в войне с фашизмом — втягивания в большую войну Америки в Азии, — случилось. Все годы пребывания у власти, лавируя между Сциллой военно-промышленного комплекса и Харибдой трудностей, порожденных колоссальными потерями и расходами во Вьетнаме, Джонсон будет стараться ослабить раздирающие Америку противоречия и в конце концов станет свидетелем ее полного поражения во Вьетнаме. Силы «ястребов» американской политики окажутся более могущественными, и они, отстаивая свое право командовать парадом, поставят Никсона перед дилеммой: предстать перед судом или уйти в отставку. После Никсона эти силы будут приводить в Белый дом президентов, все более отвечающих их интересам. Бывший губернатор Калифорнии, самого главного штата по производству оружия, уже давно подбиравший ключи к Белому дому, скажет:

— Мы даем большую часть самолетов и ракет, какие поступают на вооружение Соединенных Штатов. Калифорния в сильной мере участвует в деятельности, вытекающей из вьетнамской войны. На ее долю приходится более трети продукции нашей промышленности. Калифорния — это квинтэссенция американизма. Десять процентов граждан США, живущих в Калифорнии, — это совершенно особенные американцы. Они указывают путь не только Америке, но и всему миру.

Потом, заняв пост президента, Рейган положит эти мысли в основу своего политического курса, который поставит мир на грань ядерной катастрофы. Но во время выступления Ричарда Никсона перед корреспондентами на Гуаме до этого было еще далеко.

— Господин президент, — поднялся корреспондент английской газеты, — ваша идея «вьетнамизации» войны понятна. Но как сможет сайгонская администрация выстоять, если она даже при наличии полумиллионной армии США с трудом удерживается у власти?

— Мы считаем своим самым большим долгом укрепить позиции президента Тхиеу, помочь ему навести в стране порядок, сделать Республику Вьетнам одним из форпостов демократии в этом районе. Эту позицию мы отстаиваем сейчас на четырехсторонних переговорах в Париже.

— Как вы расцениваете, господин президент, образование Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам и его программу борьбы за создание коалиционного правительства?

— Мы считаемся с этим фактом.

— Но с ним не считается президент Тхиеу. Он сказал, что не допустит ни коалиционного правительства, ни переходного режима, ни кабинета примирения, ни кабинета мира, а против тех, кто выступает за коалицию, будут приняты репрессивные меры. Как вы относитесь к этому?

— Я лично не слышал таких выражений, но впереди у меня встреча с президентом Тхиеу, на которой мы обсудим все вопросы, связанные с новыми фактами.

— Скажите, сэр, о своем отношении к требованию ваших противников на переговорах о безоговорочном выводе американских войск из Южного Вьетнама?

— На переговорах, господа, в качестве проекта могут выдвигаться любые предложения, даже заранее неприемлемые для другой стороны. Так мы относимся и к предложению, о котором вы упомянули. Мы внесли свое, я считаю, очень конструктивное предложение, о взаимном отводе войск и рассмотрении в первую очередь чисто военных аспектов этого шага.

Пресс-секретарь, отлучившийся на несколько минут, вернулся, подошел к президенту и что-то прошептал ему на ухо.

— Хорошо, Рон, — ответил президент. И обратился к журналистам: — Господа, заправка самолета закончена, и нас приглашают продолжить полет. Прежде чем закончить нашу встречу, я хотел бы еще раз подчеркнуть, что мы выдвигаем совершенно новое направление нашей политики во Вьетнаме, а если хотите, то по отношению и других районов мира. Оно предусматривает широкую материальную, техническую, военную помощь нашим союзникам, если будет необходимость в ней, но держать в руках оружие должны будут их собственные, а не американские солдаты. Вьетнам, породив Эверест сложных внутренних и внешних трудностей, привел нас к выводу, что мы обязаны снять с себя бремя прямого военного участия войск в решении внутренних проблем союзников. Мы не можем поступать так, будто способны сделать в нынешнем беспокойном разноликом мире то, что не под силу самому господу богу. Исходить надо из существующих реальностей. Это я и постараюсь сказать всем государственным лидерам, с которыми встречусь во время этого визита.

— Господин президент, — поднялся политический комментатор одного из ведущих агентств США, — мы отказываемся лететь дальше.

— Это почему же, Боб? — удивился президент.

— Потому что все мы должны сообщить Америке и всему миру о вашем важном заявлении или хотя бы послать уведомление, что мы не работаем больше в наших учреждениях, все равно ведь завтра уволят за непростительную недисциплинированность.

— Понимаю, Боб, — улыбнулся Никсон. — Рон, передай, что вылет задерживается… Вам достаточно полтора часа, господа? — И, получив утвердительный ответ, попросил Зиглера именно на такой срок отложить вылет.

Через полтора часа, когда президентский «боинг» летел над водами Тихого океана, мировые агентства на всех языках передавали содержание «гуамской декларации», или «гуамской доктрины» Никсона. А еще через день, проанализировав сказанное им, пошли комментарии международных обозревателей, высказывания политических деятелей.

«Инициатива президента Никсона найдет самую искреннюю поддержку во всем американском обществе», — писала «Вашингтон пост».

Но у «Нью-Йорк таймс» было другое мнение: «Президент был, вне сомнения, красноречив, — писала она, — но в его декларации трудно найти указание на то, как он выберется из трясины. Ричард Никсон, вопреки собственной воле и разуму, оказался на пути, который может привести только к новым катастрофам».

Канадская газета «Торонто дейли» утверждала: «Подлинная причина и первооснова всех мук, которые переживают в Вашингтоне в связи с Вьетнамом, заключается не в том, что они не могут одержать победу, а в том, что там не знают, как вылезти из этой кошмарной войны».

«Гуамская декларация» Никсона, — давала оценку шведская печать, — продиктовала намерением спасти экспедиционный корпус от полного разложения. Девок из бара, марихуаны, пива, виски, мелких спекуляций уже недостаточно для того, чтобы поднимать дух солдат. Теперь, когда «усталость» солдат находит все более частое выражение в нежелании целых подразделений вести бой, время предоставляется явно неподходящим для тактики дипломатических проволочек, к которым США прибегают на переговорах в Париже в качестве средства добиться уступок другой стороны».

«Глава американского империализма Никсон, — делала вывод вьетнамская газета «Нян зан», — в своей «гуамской декларации» поставил во главу угла цель — добиться «вьетнамизации» войны. Наш народ говорит: «Хоть и новый ботинок, а его не оденешь вместо шляпы». «Новая» идея о марионетизации разбойничьей авантюры, с которой выступил Никсон, не скроет истинных планов США попробовать загребать жар чужими руками. Но их не спасут от поражения никакие ухищрения».

Не принесла эта идея успокоения и сайгонской администрации Тхиеу. Более того, она посеяла в ней уныние и породила настроение неизбежности приближающегося краха. Президент Тхиеу во время встречи с Никсоном прямо спросил:

— Скажите, господин президент, вы собираетесь оставить нас один на один со все более растущим коммунистическим проникновением?

— Мы никогда не оставляли своих друзей в беде, — ответил Никсон. — Мы не уйдем из Вьетнама до тех пор, пока не будем абсолютно убеждены, что ваши позиции, господин президент, надежно и навсегда защищены.

— Как тогда понимать ваше заявление о «вьетнамизации» войны?

— Как новую форму нашего участия в защите идеалов свободы в вашей стране, когда решающую роль будет играть ваша армия и наша еще более эффективная материальная и военная помощь.

Менее чем через месяц после визита Никсона в Сайгон политическая обстановка в Южном Вьетнаме еще более обострилась. В Центральном Вьетнаме крестьяне, поддерживаемые партизанами, разрушили 150 «стратегических деревень», разогнали сайгонскую администрацию, захватили большие площади земли и явочным порядком провели аграрную реформу на основе закона Временного революционного правительства.

Еще более мощно выступило сельское население дельты Меконга. Почти триста тысяч крестьян, уничтожив более двухсот «стратегических деревень», выдвинули не только экономические, но и политические лозунги, требуя свержения режима Тхиеу, образования демократического правительства национального единства и мира, вывода американских войск из Южного Вьетнама.

В большинстве провинций дельты уже были созданы народные революционные комитеты. Став во главе крестьян, они придали движению боевую организованность. Были сформированы местные вооруженные отряды самообороны, получившие оружие от Фронта освобождения. Воинские подразделения, брошенные Тхиеу на подавление восставших, отказались выполнить приказ о применении оружия для наведения порядка и усмирения бунтовщиков. Солдаты, общаясь с крестьянами, проникались духом сопротивления, угрожали особо рьяным офицерам, что начнут стрелять в них, если они будут притеснять крестьян. Командование сайгонской дивизии обратилось за помощью к американским советникам. И они прибыли целой ротой на бронетранспортерах. Американские офицеры из отрядов по усмирению начали уговаривать солдат выполнить распоряжение правительства, или они применят силу. Два полка сайгонской дивизии подняли мятеж. Солдаты окружили роту американцев и потребовали: или они немедленно уберутся отсюда, или никто из них не уйдет живым. Офицер, командовавший группой, поняв по выражению на лицах вьетнамских солдат, что они не остановятся ни перед чем, дал команду вернуться на базу в Кантхо: пусть усмиряет их кто угодно, хоть сам сайгонский президент.

Генерал Абрамс, получив донесение от своих подчиненных, направил в Вашингтон тревожную телеграмму: «Крайне непопулярная администрация президента Тхиеу, — писал он, — своими распоряжениями обостряет и без того неспокойную обстановку. Вьетнамские солдаты отказываются подчиняться приказам. Всюду царит ожидание событий, которые приведут к коренным переменам, не исключающим вывод американских войск. Эти настроения захватывают и наших солдат, все откровеннее выражающих нежелание погибать за вьетнамцев, которые не воюют сами за себя». Для успокоения Никсона он добавлял: «Мы разъясняем смысл «гуамской декларации» и стремимся убедить своих парней до конца выполнять свой долг. Однако положение остается крайне сложным».

Посол США Элсуорт Банкер получил указание из Вашингтона встретиться с президентом Тхиеу и убедить его пустить в ход более гибкие средства руководства. «По нашим выводам, — говорилось в телеграмме государственного департамента, — положение в Сайгоне резко ухудшилось. Политика правительства премьера Хыонга и самого президента Тхиеу представляется нам крайне неконструктивной и опасной в нынешней ситуации. Примите меры, чтобы убедить президента Республики Вьетнам внести изменения во внутриполитический курс в том направлении, о котором говорил с вами президент Никсон. Необходимо также совместно с генералом Абрамсом предпринять практические меры для поднятия боевого духа американских солдат».

— Господин президент, — говорил посол при встрече с Тхиеу, — в последнее время мы с вами стали свидетелями негативного развития обстановки в стране. Коммунистическая пропаганда проникает во все сферы общества и не только не встречает отпора, но и пользуется поддержкой в некоторых кругах. Особенно это касается пропаганды красных о подготовке формирования будущего коалиционного правительства.

— Я уже имел случай, господин посол, изложить мою точку зрения на эту проблему. Мы против коалиционного или любого другого правительства с участием коммунистов. Или мы будем управлять своей страной сами, что не только в наших, но и в ваших интересах, или мы, опять-таки вместе с вами, пойдем на капитуляцию в Париже.

— Нет, господин президент, об этом не может быть и речи. Мы делаем и будем делать все — в Париже или здесь, на передней линии вооруженной борьбы, — чтобы защитить свободу Республики Вьетнам. В этом вы не должны сомневаться ни на минуту.

— Тогда что же предлагаете вы предпринять, господин посол?

— Поиск эффективных мер противодействия коммунистической пропаганде. Президент Никсон думает, что было бы полезным выступить вам с идеей создания нечто вроде национального фронта патриотических сил общества и дать его представителям место в вашем правительстве.

— Кого вы имеете в виду, говоря о патриотических силах?

— Умеренную интеллигенцию, пусть не всегда соглашающуюся с какими-то акциями правительства, представителей религиозных кругов, бизнесменов. У вас достаточно людей, которые, несмотря на радикальные речи, пойдут с вами до конца в борьбе с коммунистическими силами.

Тхиеу хорошо понял мысль посла, хотя он и был внутренне оскорблен тем, что президент Никсон ничего не сказал ему об идее создания национального фронта при личной встрече. Посол будто угадал его настроение.

— Президент Никсон, — сказал он, — тщательно обдумал все, что было сказано между вами, и продолжает искать пути, которые могут привести к укреплению позиций вашего правительства, росту его популярности среди населения, что выбьет из рук противника инициативу.

— Передайте, господин посол, мою благодарность президенту Никсону за внимание к нашим проблемам. В самое ближайшее время мы выступим с такими инициативами, — сказал Тхиеу, еще не зная, во что оформится это обещание.

Но прошло действительно немного дней, и Нгуен Ван Тхиеу, после консультаций с политическими и религиозными организациями и обществами, получив одобрение американского посла, провозгласил создание «социал-демократического националистического фронта», в который вошли тщательно отобранные люди.

Премьер-министр Чан Ван Хыонг чувствовал, что Тхиеу настроен против него, и тоже начал собирать вокруг себя влиятельных лиц, на которых мог опереться. Но он опасался не столько Тхиеу, сколько американцев, которые могли пожертвовать им, как пожертвовали раньше Нго Динь Зьемом, чтобы путем военной диктатуры укрепить режим в Сайгоне. Отношения между президентом и премьером достигли крайней остроты. Они перестали разговаривать друг с другом, премьер стал пропускать встречи, назначаемые президентом. Тогда Тхиеу вызвал своего брата с Тайваня, где он был послом при гоминьдановском правительстве, и, зная его хорошие отношения с Хыонгом, попросил выступить посредником между ними, уговорить Хыонга подать в отставку добровольно.

— Мы с тобой старые друзья, — сказал посреднику премьер, — но твой брат ведет страну к опасной черте. Я не собираюсь своей отставкой ускорять этот процесс. Не диктатура генералов, а гражданское правительство, наделенное реальными полномочиями, может сыграть роль стабилизирующего фактора в нашей неуравновешенной жизни. Так и передай своему брату.

Президент понял, что с Хыонгом надо кончать. Он произвел реорганизацию правительства, сместил Хыонга и назначил вместо него своего ближайшего соратника генерала Чан Тхиен Киена, с сохранением за ним поста министра внутренних дел. Было объявлено о подготовке законов об аграрной и административной реформе, о выборах, создании местной власти на новой основе, выбираемой народом, а не назначаемой сверху. Все это входило в американскую программу «вьетнамизации». По рекомендации США Тхиеу установил дипломатические отношения с рядом стран Азии, стал посылать делегации из умеренных и даже оппозиционных деятелей за границу, чтобы показать демократичность и миролюбие Сайгона. В декабре Тхиеу предпринимает еще один шаг, рассчитанный на повышение авторитета своего режима. Сайгонское правительство подало заявление о принятии его в Ассоциацию стран Юго-Восточной Азии. Но на заседание Постоянного комитета АСЕАН в Маниле его участники, несмотря на давление США, отказались от положительного решения. Участники блока не хотели связывать себя с непопулярным правительством.

«Соединенные Штаты, — подводил итог активности в поддержку режима президента Тхиеу влиятельный американский журнал, — сделали все, чтобы придать фасаду в Сайгоне респектабельный вид с демократической окраской. Но у южновьетнамских генералов наблюдается стойкая аллергия к демократическим институтам. Они не смогут долго жить в искусственном для них климате».

Секретарь подпольного провинциального комитета партии Во Нгуен Као неторопливой, чуть пружинящей походкой шел вдоль широкого канала, охватывая взглядом окружающую местность.

«Ага, — проговорил он про себя, — иду правильно. Вон та самая рисорушка…» Он остановился на минуту, вытирая маленьким полотенцем запотевшее лицо, быстро огляделся. Нет, за ним никто не увязался. Да и кому нужно следить за пожилым человеком, ничем не отличающимся от местных жителей: скуластое лицо изрезано морщинами, седые короткие волосы, подстриженные ежиком, редкие седые усики и такая же бородка. Глубокие бороздки проложило время в уголках рта. Сразу видно, что работа поденщика на каучуковых плантациях не красит человека и не делает его моложе. Соответственно своему положению и был одет Во Нгуен Као: коричневая крестьянская рубашка на голом теле, темные, видавшие виды штаны, засученные до колен, прозрачные пластиковые тапочки и островерхая тростниковая шляпа с обтрепанными краями. Недаром говорят: если обтрепались края шляпы, значит, из бедности уже не выбраться.

«В полкилометре от рисорушки, в просторном, брошенном помещиком доме и его пристройках размещаются две роты сайгонских солдат», — продолжал вспоминать секретарь все, что сообщила ему связная партизанского отряда восемнадцатилетняя Динь Тхи Бинь. Она так подробно и красочно рассказывала про дорогу в общину Кханькань, превращенную в «стратегическую деревню», что секретарь Као на протяжении сорока километров, проделанных от штаба партизанского отряда провинции, только удивлялся наблюдательности девчушки. «Надо обязательно поблагодарить ее при всех», — подумал секретарь.

Поднимая на плечо бамбуковое коромысло с двумя корзинами, секретарь бросил взгляд левее рисорушки и почувствовал, как у него заныло в груди: он увидел кладбище, где хоронили расстрелянных. Кусок земли, огороженный колючей проволокой, был покрыт холмиками могил, под каждым из них лежало по пять, а то и десять человек. Об этом тоже говорила Динь Тхи Бинь, она даже назвала приблизительную цифру погибших — около четырехсот человек. За прошедший месяц цифра, наверное, увеличилась: даже отсюда были видны свежие холмики.

Секретарь присел на пень срубленного дерева и, будто собираясь перекусить, стал рыться в своих корзинах. Поворошил небольшие мешочки с рисом, пакеты с земляными орехами, перетряхнул поношенную одежонку и, отломив от снизки два банана, стал медленно очищать их, не забывая внимательно смотреть вокруг, запоминая каждую мелочь. «Значит, две роты на том берегу канала. А на этом — администрация «стратегического района» с пятнадцатью американскими советниками — по одному на каждую шестерку вьетнамских чиновников. Канал — северная граница «стратегической деревни». У горбатого моста через него стоят две бетонные будки с амбразурами. Ночью в будки садятся часовые и следят, чтобы никто не вышел из деревни. Со всех сторон деревню опутывает колючая проволока. Полицейские и солдаты сайгонских частей патрулируют по ночам вдоль колючего забора.

«Хорошо, что днем часовых нет, а то бы пришлось доказывать, зачем и к кому идешь, стали бы проверять содержимое корзин…»

Он вспомнил, как Динь Тхи Бинь весело, без тени опасности в голосе рассказывала, что жители деревни, а в деревне скрывался хорошо вооруженный отряд, накапливавший силы для сопротивления, — поделили со своими надзирателями «обязанности»: днем солдаты могли зайти в деревню, учинить обыск или допрос, если заметили что-то подозрительное, а ночью они уже не решались сунуться туда. Их могли прикончить и запрятать трупы так, что никакая полиция не обнаружит. Такое дважды уже бывало, каратели хотели уничтожить целиком деревню, но ведь это была «образцовая революционная деревня». Ее построили по совету и плану самого генерала Лэнсдейла. Поэтому исчезновение нескольких солдат посчитали дезертирством и искать виновных среди крестьян не стали.

Во Нгуен Као хорошо рассмотрел здание административного комитета — двухэтажный дом у самого шоссе, даже днем выглядевший пустынным. Сколько сидел, не увидел ни одной машины, только две повозки, запряженные буйволами, проскрипели по асфальту. «Значит, — подумал он, — в случае чего, помощь к противнику подоспеет не сразу».

Но как ни хотел Као до поры до времени не входить в контакт с администрацией района, ему это не удалось. Оставалась какая-нибудь сотня метров до моста, когда его остановили.

— Кто такой? — грубо крикнул солдат с непонятными нашивками на груди и рукаве куртки.

— Иду к брату, господин начальник, — спокойно и чуть заискивающе ответил он.

— Откуда идешь? Знаешь, что в наш район посторонним приходить не разрешается?

— Какой же я посторонний, если у меня брат тут живет? Я не смог вовремя вернуться сюда, потому что работал на каучуковой плантации. Вы уж разрешите мне, господин начальник, пройти к брату. Устал с дальней дороги.

— А что же сбежал с плантации? — спросил тот.

— О, не говорите, господин начальник, там такое, там такое творится! Вьетконг там что-то задумал, а американцы испугались и стали заставлять вьетнамских солдат идти на Вьетконг. А наши солдаты тоже не дураки, говорят, вам надо — вы и идите, а мы посмотрим, что у вас получится. Американцы обозлились, грозят оружием, но наши ребята тоже за оружие. Такое началось, господин начальник! Но наши взяли верх, господин начальник.

— Молодцы, — сказал солдат, — а то эти американцы слишком много себе позволяют. Они и тут себя ведут так, будто управляют в своем Нью-Йорке. А кто твой брат-то?

— Нгуен Ван Тхань, господин начальник.

— Ну, тогда иди, господин Тхань староста деревни, ему мы доверяем полностью, надежный человек. А ты смотри, чтобы никакой пропаганды, а то живо за рисорушку отправим. Знаешь тут такое место?

— Откуда же мне знать, господин начальник, я тут первый раз.

— Ну, ничего, — ухмыльнулся солдат, — поживешь — узнаешь. Ну, иди.

— Спасибо, господин начальник, — несколько раз повторил Као и заспешил семенящей походкой к мосту.

«Кажется, сыграл неплохо, — подумал он, — и даже «пропаганду» ввернул. А солдат-то к американцам тоже, видно, особого уважения не питает. Представляю, как он будет рассказывать в казарме об услышанном».

Слова солдата, что «господин Тхань» пользуется доверием у администрации, обрадовали секретаря подпольного комитета. Ему так и хотелось сказать солдату: «У нас он тоже пользуется доверием, недаром уездный комитет партии назначил его секретарем партийной ячейки в «стратегической деревне».

Перейдя канал, секретарь все той же пружинистой походкой носильщика направился к главному входу в деревню. Деревня утопала в зелени. Канал, вдоль которого он шел, струился как по зеленому коридору. Высокие кокосовые пальмы отражались в обширном водоеме. Дороги, связывающие отдельные поселки деревни, обсажены фруктовыми деревьями. На полях зеленел и желтел рис, высоко поднимались стебли маниока, курчавились бобовые, рдели краснеющими стручками кусты перца. «И всю эту красоту враги оплели колючей проволокой, — думал Во Нгуен Као, — и говорят, что так должны быть организованы «процветающие деревни» или деревни «революционного развития». Ну, что же, — входя в ворота, сказал почти вслух секретарь, — постараемся показать настоящее революционное развитие вьетнамской деревни».

Он много слышал о Нгуен Ван Тхане, но никогда не встречался с ним лично. Это оказался довольно молодой человек, лет тридцати, прихрамывающий на правую ногу. Он был аккуратно одет, говорил медленно, будто взвешивал каждое слово, прежде чем произнести его. Это понравилось секретарю: именно таким должен быть староста деревни, которому доверяют власти: спокойным, рассудительным, уверенным в себе и своих действиях. Однако преувеличенная серьезность исчезла, когда они остались вдвоем. Тхань стал рассказывать, как трудно ему играть свою роль преданного режиму работника, как в присутствии чиновников управления приходится сердито говорить с односельчанами.

— Понимаете, господин секретарь, какие нелепые случаи бывают, — Во Нгуен Као не удивился, что его назвали господином. Подпольный партийный комитет запретил называть кого-либо, даже самых близких, словом «товарищ», чтобы потом случайно не обмолвиться и не попасть в руки контрразведки. — Приводят ко мне человека и говорят: «Господин староста, накажите его своей властью, посадите под арест, что ли». «А что случилось?» — спрашиваю. «На целый час позже вернулся в деревню. Это непорядок. На первый случай предупреждаем, а потом будем карать». «Хорошо, говорю, пойдет на трое суток под арест, без права выхода за пределы общины. Спасибо вам за бдительность». Оставили они нас вдвоем. «Ну, говорю, господин Киет, что мне прикажете делать с вами?» «Сажать под арест», — отвечает. «А кто за вас пойдет сегодня ночью на задание?» «На это время, говорит, отпустите меня». Забыл сказать: Ле Ван Киет и есть командир нашего вооруженного отряда, а я у него — комиссар и начальник штаба. Он надо мной командир по военной линии, а я над ним по политической, — улыбнулся Тхань.

— Ну и как же вы вышли из положения? — спросил Као.

— Очень просто. Посадил под замок, а ночью открыл дверь и выпустил: не срывать же задание. Командир Киет взял пятнадцать бойцов, выбрался из деревни и разгромил полицейский участок в соседнем уезде.

— А это было необходимо? Нельзя было отложить?

— В том-то и дело, что нельзя. В полицейский участок привезли оружие для ожидаемого пополнения, и мы решили воспользоваться им раньше полицейских. Удалось захватить винтовки, гранаты, пистолеты. Целый взвод вооружили.

— Сегодня вечером, — сказал секретарь, — постарайтесь собрать актив, поговорить надо. Есть такая возможность?

— Конечно, ночью сюда никто не сунется.

— Вы не боитесь провокаторов, предателей?

— А мы двух таких в свое время прилюдно казнили, и, если у кого-то чесался язык донести, он его прикусил. Да мы и бдительность держим высоко. Не беспокойтесь, господин Као.

— Не забудьте пригласить и ту девочку-связную, которую посылали ко мне.

Нгуен Ван Тхань изменился в лице, опустил глаза и лишь через минуту-другую смог сказать:

— Не уберегли мы нашу маленькую Бинь, господин Као. Погибла она.

— Как же это произошло?

— Пошла на связь в соседний уезд, а там ее выследили. К счастью, она заметила это, не пошла на явку, а стала водить ищеек за нос. Когда они, устав, решили наконец арестовать ее, она вытащила пистолет и начала отстреливаться. Одного убила, другого ранила, а третий очередью, из автоматической винтовки убил нашу Бинь. А мы ее только-только приняли в партию.

Во Нгуен Као тоже долго не мог произнести слова. Он сидел, закрыв глаза и скорбно опустив голову. Потом провел ладонью по лицу, словно стирая печаль, и сказал:

— Из этой девочки мог вырасти хороший человек, настоящий боец…

— Сколько сейчас гибнет таких людей, господин Као, и подсчитать трудно.

Уже давно опустилась на землю томная, непроглядная тропическая ночь, а Киет все не звал на встречу. Сидели разговаривали в темноте, курили. Секретарь парткома узнал, что Нгуен Ван Тхань пять лет назад, будучи в партизанском отряде, участвовал в боях в дельте Меконга, был ранен в ногу, а после лечения решил вернуться в родные места.

— Но, — говорил ему командир партизанского отряда, — не считай себя демобилизованным. Веди работу с крестьянами, потихоньку, осторожно собирай вокруг себя людей, на которых можно положиться, создавай базу для сопротивления врагу. Постарайся найти связь с партийным подпольем, изучи условия для создания партийной ячейки. Выдумай легенду о своей инвалидности и не бойся войти в доверие к местным властям. Сведения, которые вы будете добывать, могут оказаться и важными, и полезными.

И он действовал, как советовали ему старшие товарищи. Три года назад, когда в этом районе создавалась широкая полоса безлюдной зоны, или «зоны свободных бомбардировок», община Кханькань приняла к себе сотни семей из разрушенных по программе «умиротворения» деревень и сама стала «стратегической деревней», Нгуен Ван Тхань приглянулся военной администрации, и его сделали старостой деревни.

— Даже не знаю, как еще хожу по земле, — жаловался он секретарю парткома, — уже сколько наших товарищей погибло в бою, скольких арестовали и расстреляли каратели, а я пока держусь. Партийная ячейка запретила мне участвовать в боевых акциях. Пришлось подчиниться. Вот и служу своим врагам, да еще стараюсь угодить им. Самому противно от такой жизни.

— Вы не правы, господин Тхань. Ваша работа коммуниста-разведчика, человека, в котором местная администрация видит своего союзника, крайне необходима в нынешних условиях. Вы делаете больше, чем могли сделать, убив одного-двух врагов. Поэтому продолжайте стоять на посту, никакой демобилизации.

— Да не о демобилизации я думаю и говорю, а о настоящей борьбе с врагом, господин Као.

— Вы этим как раз и заняты. В армии тоже не все ходят в атаки, взрывают вражеские укрепления. Есть и такие, которые, пробыв на фронте довольно долгое время, так и не встретятся с противником лицом к лицу.

— Я все понимаю, господин Као, но смириться с этим очень трудно.

— А вы не забыли, что у нас сегодня встреча с активом? Или что-то мешает ей?

— Когда все будет готово, нас позовут, не беспокойтесь.

Связной будто ждал этих слов. Прошуршала плетеная занавеска, и в комнату вошел человек.

— Господин Тхань, все готово, можно идти.

— Как дела с охраной?

— Все сделано, как было приказано.

По узкой тропинке между рисовых полей они, шагая след в след, вышли на окраину деревни. В стороне от тропинки стоял на отшибе большой дом с частично разрушенными стенами и давно разобранной крышей. Внутри дома была просторная комната, видимо гостиная прежних хозяев, где и собрались активисты-подпольщики. Оконные и дверные проемы были хорошо занавешены, и в комнате горело несколько масляных светильников. Читать при них, может быть, и нельзя, но разглядеть лица собравшихся можно.

— Господин Као, — поднимаясь с небольшого обрубка дерева, сказал мужчина выше среднего роста, с усами, но без бороды, выглядевший лет на сорок — пятьдесят. — Здесь собралось сорок семь человек. Мы рады вашему приходу к нам. Я — Ле Ван Киет, — добавил он, протянув руку.

Секретарь почувствовал крепкое рукопожатие.

— Я тоже рад встретиться с боевыми товарищами, — сказал он, опускаясь на поставленную скамейку, — поговорить о задачах, которые встают перед нами уже сегодня. Но прежде всего, товарищи, — секретарь был очень взволнован, голос у него задрожал, — я должен сообщить вам трагическую весть: третьего сентября в Ханое скончался создатель нашей партии, первый президент свободного Вьетнама товарищ Хо Ши Мин.

Секретарь умолк, проглотив подступивший к горлу комок.

Который раз он уже встречается с подпольщиками и партизанами, но как только скажет, что скончался президент Хо Ши Мин, предательский комок подступает к горлу и начинает душить. Проходит немало времени, прежде чем он успокаивается. Он наблюдал за собравшимися товарищами и почувствовал, что они взволнованы не меньше, чем он.

— Недавно, — начал секретарь парткома, — я присутствовал на совещании партийных и военных руководителей, и генерал Ле Хань по поручению Временного революционного правительства зачитал радиограмму ЦК КПВ всем бойцам, командирам, партизанам, всему народу Южного Вьетнама, в которой выражается вера, что вьетнамский народ превратит скорбь в силу и будет с еще большей решимостью бороться за строительство социализма на Севере и против американских империалистов и их лакеев на Юге, чтобы выполнить завещание президента Хо Ши Мина. Вот какой завет оставил нам президент Хо Ши Мин, — секретарь Као вынул из тайника крошечный листок бумаги и, наклонившись к светильнику, прочитал:

«Война Сопротивления американским агрессорам, возможно, затянется. Нашим соотечественникам, возможно, придется понести значительные материальные и человеческие жертвы. Однако мы должны со всей решимостью сражаться против американских агрессоров до полной победы…»

Секретарь выдержал короткую паузу.

— И далее президент Хо Ши Мин писал: «Каковы бы ни были трудности и лишения, наш народ непременно одержит полную победу. Американским империалистам придется убраться из нашей страны. Родина наша будет воссоединена. Север и Юг станут одной семьей. И мы удостоимся большой чести, как маленькая страна, сумевшая победить в героической борьбе две крупные империалистические державы — Францию и США — и внести достойный вклад в национально-освободительное движение».

Я прошу вас запомнить эти слова президента Хо Ши Мина и рассказывать о них народу, потому что в них — великая вдохновляющая сила, которая приведет нас к победе. А сейчас я прошу познакомить меня с тем, что вы намерены предпринять в ближайшее время.

Ле Ван Киет, командир вооруженного отряда общины, доложил, что в отряде сейчас 117 бойцов. Почти все имеют оружие — винтовки, пистолеты. Есть два гранатомета и много ручных гранат. Кроме того, изготовили полтора десятка мин для перекрытия движения на дороге.

— План у нас такой: большую часть отряда бросить на солдатские казармы и разгромить их. Нападение совершить глубокой ночью, тогда эффект будет больше. Бой будет тяжелый, потому что там регулярные роты. Но постараемся не дать им возможности опомниться. Часть бойцов атакует административный центр. Нам известно, где живут чиновники, с которыми надо посчитаться. Жаль, что американские советники уезжают ночевать в свой лагерь, а то можно было бы и их угостить их же гранатами.

— Когда вы думаете атаковать казармы?

— Через четыре дня, в ночь с субботы на воскресенье. Все бойцы знают задачу, драться будут хорошо.

— А что будет после?

— Разрушим забор из колючей проволоки, подожжем воинские склады, взорвем дорогу с двух сторон, а сами уйдем в джунгли. Оставаться здесь будет нельзя.

— А вы подумали над тем, как отзовется ваша акция на жителях общины? Ведь каратели могут устроить тут кровавый разбой.

— Подумали. Перед самым уходом вооруженного отряда в лес мы посадим нашего уважаемого комиссара на мотоцикл, который возьмем у полицейских, и отправим в провинциальный центр. Его там хорошо знают и уважают, он-то и поднимет тревогу. Расскажет, как вышедшие из леса партизаны совершили нападение, захватили оружие, в общем, опишет пострашней. Там не сразу соберутся послать помощь, будут оттягивать до последнего, страх он как пожар распространяется. Услышат они рассказ образцового старосты и десять раз подумают, прежде чем послать помощь.

— Все ли учли, все ли вы продумали? Я понимаю, удобного случая дождаться трудно, но упустить очень легко.

— Нельзя больше ждать, господин Као, мы и так слишком много оставили следов. Только боязнь местных властей быть обвиненными в потворстве Вьетконгу заставляет их сейчас не вести расследование. Поэтому мы сами должны уйти, чтоб не навлечь беды на всех жителей общины.

— У меня есть предложение и просьба, господин Као, — поднялась молодая девушка с очень длинной толстой косой. — Вчера стало известно, что против общины Каньлай готовится карательная акция. В городок, в десяти километрах от общины, прибывают полицейские и солдаты из отрядов умиротворения. Помимо обычного оружия в полицейское управление завезены огнеметы. Значит, акция будет направлена на полное уничтожение общины.

— Что за причина этой акции? — спросил Као.

— Общину считают помогающей Вьетконгу, — ответила девушка. — И это действительно так. Мы должны помешать карателям.

— Каким образом?

— Во-первых, срочно послать туда хотя бы десяток наших бойцов с оружием. Во-вторых, любыми путями задержать выезд карателей на операцию, чтобы подготовить общину к обороне или увести ее в лес.

— Десяток ребят с оружием хотя и трудно, но можно выделить, господин Као, — сказал Ле Ван Киет, — а вот с планом задержать выезд карателей, который предложила Фыонг Тхи Ки и поддержал начальник штаба, я не согласен, так как он опасен и очень рискован.

— Да нет в нем ничего опасного, — сказала девушка, — многих полицейских я знаю, я ведь и сама из общины Каньлай. Я соберу группу молодых ребят и девушек, и мы устроим концерт для полицейских — местных и приезжих. Не могут они отказаться, увидев нас, — уверенно сказала Фыонг Тхи Ки.

«Не могут, — подумал про себя секретарь парткома, — если она подберет таких же красивых, как сама, то операция не только может задержаться, но и вообще не состояться».

Секретарь партийной ячейки и начальник штаба отряда Нгуен Ван Тхань сказал:

— Сестренка Ки все продумала, я одобрил ее план, хотя как раньше, так и сейчас повторяю: нужно быть осторожными и бдительными. Если каратели заподозрят что-то, они вашу бригаду быстро скрутят.

На следующий день после обеда в городок прибыла самодеятельная труппа артистов. На открытой площадке перед небольшим ресторанчиком, прямо напротив полицейского участка, они настраивали свои инструменты, а потом начали выступление. Фыонг Тхи Ки пела популярные вьетнамские и американские песни, пела задорно, весело, кружась и танцуя на площадке. Полицейские стали сначала выглядывать из окон, потом вышли на улицу, обсуждая внешность и голос артистки.

— Эй, красавица, — крикнул сержант, — а не переберетесь ли вы к нам? У нас тоже есть где разместиться!

— А разве к вам можно? — с ехидцей спросила Фыонг Тхи Ки. — У вас военный порядок, военные секреты. Нет, к вам мы боимся идти.

— Почему же боитесь? Раз мы приглашаем, значит, можно верить.

— Как, ребята? — обратилась Ки к своей бригаде. — Все-таки военные — наши защитники, а? Может, дадим для них небольшой концерт?

— Не раздумывайте! — кричали уже хором полицейские. — Мы вас и угостим хорошо.

И вот начинается подготовка площадки. Полицейские сами подметали асфальт, вытаскивали из помещения скамейки и стулья.

А Ки подсчитывала: сколько ушло на это время, сколько удалось отыграть его? Со второго этажа спустился офицер в погонах капитана и, наблюдая за приготовлением, бросил:

— Вы надолго-то не настраивайтесь, не забывайте, что нас ждут дела.

Наконец концерт начался. Сначала музыканты сыграли несколько известных мелодий, и полицейские дружно хлопали. Потом вышла Ки. Она была очень эффектна в своем розовом костюме. Полицейские так и ахнули. Каждую ее песню сопровождали криками и аплодисментами, требовали повторить. Ки не отказывалась, готова была петь хоть до рассвета.

Время клонилось к вечеру, уже протянулись длинные тени от деревьев, расчертив асфальт темными полосами. Капитан, наблюдавший за концертом из окна второго этажа, подал команду заканчивать. Солдаты загалдели, а Ки запела новую песню. На самой ее середине сердце ее оборвалось: она увидела подъехавшего на мотоцикле полицейского, который постоянно жил в общине Каньлай. Значит, он поведет карателей. Ки мучительно думала, что делать. И вдруг ее будто озарило.

— Господа офицеры! — крикнула она. — Последняя песня, которая только что появилась в репертуаре лучших американских певцов, будет исполнена только для вас. Прошу, господа офицеры, я жду вашего появления.

— Пожалуй, стоит уважить девчонку, — сказал капитан, — она развеяла солдатские думы. Пойдемте, господа.

Семь офицеров спустились вниз.

Ки превзошла самое себя. Она исполнила песню с такой теплотой и нежностью, что даже строгий капитан зааплодировал. Солдаты просто бесновались от восторга.

— А теперь еще одну, — сказала Ки, — песню девушки, тоскующей по любимому.

— Хватит, — сказал капитан, — у нас уже нет времени. У нас срочное задание. Потом допоете.

Но Ки запела. Это была грустная песня. Девушка, проводив своего возлюбленного в армию, грустит и плачет, чувствуя, что он не вернется с войны. Солдаты стояли оцепеневшие, так подействовали на них и сама песня, и искренность ее исполнения, будто певица любит каждого из них и скорбит об их незавидной участи.

Капитан понял опасность и приказал немедленно очистить площадку.

Солдаты зароптали.

— Пусть еще споет, господин капитан, — стали они просить офицера, — когда еще услышим такое.

— А может, кто-нибудь вообще ничего и никогда не услышит, — мрачно проговорил угрюмый полицейский.

Капитан разрешил спеть последнюю песню, пообещав завтра в это время устроить новый концерт.

Ки допела песню, и полицейские стали строиться. Офицеры отдавали приказание поторопиться. Парни, забрав инструменты, направились через дорогу к ресторанчику, а Ки подошла к офицерам и стала благодарить их за внимание.

— Вот и хорошо, — недовольно проворчал капитан, — а теперь уходите. Солдаты будут получать боевое задание, вам здесь делать нечего.

— А вы не в Каньлай отправляетесь, господин капитан? — задала вопрос Ки.

— Это вам знать не положено. Уходите.

— В Каньлай! В Каньлай! — крикнул угрюмый полицейский. — Там мы повеселимся! Уж там повеселимся, — и он захохотал безумным смехом. — Ох, повеселимся! — кричал он. — Я же тебя знаю, Ки. Твоих родителей убьем или зажарим. Вот повеселимся!

— Убрать этого ублюдка! — крикнул капитан офицерам.

Но «убрать» они уже не успели. Ки выхватила из сумочки мину, какие американцы применяют для расчистки лесных завалов, и сорвала предохранитель…

Карательная акция не состоялась…

Пройдет несколько лет, и во Вьетнаме появятся школы, пионерские отряды, кооперативы имени Фыонг Тхи Ки. Ее имя будет присвоено и общине Каньлай, которую она спасла от гибели.

Три дня спустя вооруженный отряд Ле Ван Киета, разгромив две сайгонские роты, покинул общину. Вместе с вооруженным отрядом в джунгли ушел и секретарь подпольного партийного комитета.

Вернувшись на свою базу, секретарь парткома узнал, что части генерала Ле Ханя, развивая наступление, вышли к крупным военным базам США в провинциях Тэйнинь и Шонгбе, нанеся по ним удар с ходу. Было уничтожено семь самолетов, четыре вертолета, три бронетранспортера и восемь тяжелых орудий. Американцы потеряли только убитыми 37 солдат.

А в Париже американская делегация продолжала настаивать на обсуждении вопроса о взаимном отводе войск, делая вид, что она чуть ли не идет на уступки своим противникам.

В Америке назревал взрыв невиданного недовольства. С ощущением его приближения газета «Глоб энд мэйл» писала: «Вряд ли сейчас время для проявления цинизма. У США нет другого выбора, кроме серьезного рассмотрения предложений коммунистов. Отклонение их будет расценено и врагами и друзьями как продолжение глубоко порочной политики, проводимой сменявшими друг друга администрациями США. Правительство должно хоть раз быть честным. Оно должно вести переговоры с позиции доброй воли, отложив в сторону ложь и манипуляции».

— Мы слишком долго молчали. Теперь настала пора действовать, настала пора потребовать, чтобы американские войска были выведены из Вьетнама!

Оратор опустил рупор, разносивший его голос далеко по улицам, и посмотрел на огромную толпу, собравшуюся на этот митинг. В первом ряду он заметил нескольких человек со значками ветеранов вьетнамской войны на лацканах демисезонных пальто и подумал: «Значит, не один я протер глаза, запорошенные пылью вьетнамской войны». Кто-то из этих парней, заметив его взгляд, поднял в приветствии руку. Он улыбнулся в ответ и снова приставил рупор к самым губам.

— Да, — начал он, почувствовав поддержку ветеранов, — мы действительно слишком долго молчали. Это говорю вам я, Ричард Стрейтон, бывший лейтенант дивизии «Америкэл», которая запятнала себя во Вьетнаме самыми кровавыми акциями. На ее знамени — кровь общины Сонгми, население которой было уничтожено до последнего человека. Я не был в Сонгми, к тому времени я уже отвоевался, — показал он на пустой левый рукав, — но это не умаляет моей вины перед вьетнамцами. Я постараюсь здесь, в Америке, сделать все, что в моих силах, для прекращения грязной и позорной войны.

Стрейтон снова опустил рупор, потом, зажав его между ног, вытащил из кармана легкого пальто платок и вытер лицо.

— Говори дальше, лейтенант! — крикнуло сразу несколько голосов. — Тут не все знают, как гибнут ни за что наши парни. Говори!

Стрейтон взялся за рупор.

— Нам, — отвечая на требование, продолжал он, — все время твердили: победа близка, она за углом. Еще немного усилий, ребята, и мы будем у цели! Не многие из нас думали там, на кровавых полях Вьетнама, где эта цель и кому она нужна. Только вернувшись искалеченным, я отсюда, из Америки, по-настоящему понял, какое мы несмываемое пятно позора кладем на свою страну и на себя. Мне стало страшно за содеянное, страшно за парней, которые еще несут гибель невинным людям, большинство из которых, даже не зная, где находится Америка, шлют ей проклятья — мне, вам, всему нашему народу. Молю бога, чтобы он не услышал этих проклятий, иначе нам никогда и ничем не оправдаться перед всевышним.

Запруженная народом, гудела Пенсильвания-авеню. В разных местах ее, куда не достигал голос Стрейтона, были свои ораторы. Но постепенно организаторы митинга, установив радиосвязь со всеми островками протеста, навели порядок. Теперь уже голос ораторов у главной трибуны был слышен всюду.

— Сегодня мы проводим день общенационального протеста против войны во Вьетнаме, — густой, хорошо поставленный голос сенатора Чарлза Гудвилла приковывал внимание. Сенатора хорошо знали в Вашингтоне и по выступлениям на заседаниях сената, и по многочисленным интервью против войны. — Комитет борьбы за мир во Вьетнаме, — продолжал он, — объявил «Поход против смерти». Американцы — не важно, входят они или не входят в какое-либо активное движение, — должны по закону совести поддержать этот поход. Когда Ричард Никсон готовился занять свой пост президента, он говорил, что у него есть план окончания войны. Американский народ дал ему мандат на осуществление этого плана. Целый год народ ждал результатов, но теперь понял, что президент обманул его ожидания. Война продолжается, и конца ей не видно. И все мы, направляясь сейчас к Белому дому, давайте твердо и бескомпромиссно скажем: мы должны уйти из Вьетнама. Уйти не завтра. Нет, мы должны это сделать сегодня, иначе будет очень поздно лечить болезнь, которая разъедает наше общество.

Как река, готовая вылиться из берегов, демонстрация направилась к Белому дому. Еще за несколько кварталов до цели демонстрантов встретили сильные отряды полиции и преградили путь. Но поскольку приказа ни стрелять, ни задерживать не было, полицейские под напором тысяч людей начали расступаться, а потом вообще стали вроде наблюдателями. Над антивоенной колонной, невиданной ранее по своему многолюдию, плыли огромные панно. На одном был нарисован Вьетнам в виде скалы, о которую разбиваются волны. Чтобы не было сомнения, что это за волны, по их гребню шла надпись в виде белых гребешков: «Политика Белого дома и Пентагона». Но самое мрачное впечатление, даже на видавших виды полицейских, производили черные картонные гробы в натуральную величину, которые несли демонстранты. И на каждом надпись: «Престиж Америки», «Парни из Калифорнии», «Парни из Оклахомы»…

У Белого дома демонстранты потребовали, чтобы президент Никсон вышел и сказал что-нибудь в свое оправдание. Но ни Никсон, ни кто-либо из его помощников не решился встретиться с наэлектризованной массой демонстрантов.

Когда крики, требовавшие выхода Никсона, стихли, над демонстрантами прогремели слова:

— Друзья! За год, что президент Никсон находился в Белом доме, Америка потеряла во Вьетнаме только убитыми десять тысяч человек. Их принесли в жертву богу войны, которому поклоняется администрация. Давайте покажем, что мы помним о каждом погибшем, и будем бороться, чтобы остановить гибель наших ребят.

И сразу будто непроглядная ночь опустилась на землю, вызвав трепет и невольный ужас у тех, кто со стороны наблюдал за демонстрантами: десять тысяч черных воздушных шаров, выпущенных ими, закрыли на какое-то время солнце и небо. Каждый шар — обвинение и память.

Демонстрация уже стала расходиться, а шары все еще плавали в небе, болтались, зацепившись за деревья, опускались на зеленую лужайку перед Белым домом…

На старом, с облезшей краской велосипеде Фам Лань подъехал к мастерской Нгуен Динь Туана, когда солнце уже готово было нырнуть за горизонт и оставить землю в кромешной темноте. У владельца такого велосипеда всегда найдется о чем попросить хозяина ремонтной мастерской: тормоз не работает, колеса делают восьмерку, крепление руля настолько поизносилось, что велосипед часто не слушается и едет в сторону. Приходится соскакивать и с помощью нехитрого инструмента кое-как закреплять руль. Но разве долго так проездишь? Того и гляди свалишься в яму, а то и попадешь под какое-нибудь громыхающее чудовище, на которых американские шоферы-негры носятся со страшной скоростью, не останавливаясь даже тогда, когда под колесами оказывается какой-либо зазевавшийся велосипедист или пешеход.

— Здравствуйте, уважаемый господин Туан, — приветствовал Фам Лань хозяина мастерской, склонившегося над расчлененным велосипедом, не уступавшим по возрасту самому Туану. — Как ваш бизнес, господин Туан? На машину себе еще не скопили денег?

Туан поднял голову и, узнав посетителя, улыбнулся. Морщинки на лбу разгладились, усталые, покрасневшие от долгого напряжения глаза повеселели.

— Здравствуйте, господин Лань, — проговорил он, растирая ладонью спину. — Давно вас не видел. Как ваш гоночный «пежо», еще не принес солидного выигрыша? Знаменитая марка. Мне кажется, что лет двадцать назад я видел его в Сайгоне. Какой-то храбрец на нем сорвал кругленькую сумму. Кстати, не вы тогда крутили педали? — шуткой на шутку ответил Туан. — Ну, а мою машину вы разве не видели? Да вон она, — показал он на стоящий неподалеку «додж» с американским номером.

— А чего это вы его держите далеко от дома?

— Приятель взял покататься. Видит, что я занят работой, вот и попросил. А мне не жалко. Скоро куплю новый, получше этого.

Сосед, слушавший этот разговор, рассмеялся.

— Веселый вы человек, господин Туан, да и приятель ваш из той же породы. Вот что значит ворочать большими деньгами, всегда будет хорошее настроение, — включился и он в шутливую болтовню.

— Мой приятель-то побогаче будет, сосед. Видишь, каким транспортом владеет, всем на зависть. Верно, господин Лань?

— Совершенно верно. Да ведь я стараюсь беречь его и чаще на себе таскаю, чем на нем езжу. Вот прибыл к вам на техническое обслуживание. Что-то подозрительно мотор стал постукивать, вы уж осмотрите его повнимательней, подправьте, если надо.

Хозяин мастерской поднялся, держась за спину, принял у Фам Ланя велосипед.

— На ночь поставим в гараж, а завтра все сделаем. Или вы торопитесь?

— Хотел бы поторопиться, да боюсь, как бы не было плохо в дороге.

— Какая дорога? Ночь наступает, оставайтесь ночевать у меня, а плохо покажется — к соседу можно попроситься. Верно, сосед?

— Если мои семь наследников не испугают, то — пожалуйста, выделю господину две комнаты во дворце, — показал на низенькую хижину, из которой доносились детские голоса.

— Спасибо, — ответил Фам Лань соседу, — в другой раз обязательно остановлюсь в вашем дворце. А сегодня, так и быть уж, переночую у господина Туана.

Он помог хозяину собрать и снести вовнутрь дома инструменты, запасные части, разобранный велосипед. Потом они сели на круглые обрубки дерева и почувствовали, что теперь можно отдохнуть. Фам Лань устал за день, проделав на своем не очень удобном велосипеде километров тридцать, а с объездом, может быть, и больше: от Плейкотенга до Лечунга. Объезд пришлось делать, чтобы не проезжать через Плейку, мимо военно-воздушной базы, где можно было нарваться на патруль. А езда по проселочным дорогам и тропам растягивала каждый километр вдвое, а при подъеме и еще больше. Он сидел, полуприкрыв глаза, и слышал, как гудят ноги, руки, плечи, как тело заполнила свинцовая тяжесть, спасение от которой мог бы дать только хороший сон после сытного ужина. Немного вареного риса с кусочком вяленого мяса были съедены еще утром, и он не отказался бы сейчас от любой еды.

Нгуен Динь Туан, видимо, хорошо понимал его состояние, не беспокоил разговорами, а тихонько встал и отправился готовить ужин. Фам Лань слышал, как зашумела горелка примуса и поплыли в вечернем тихом воздухе вкусные запахи, обострившие чувство голода, и если бы ему сейчас сказали, что надо вставать и идти куда-то, хоть десять шагов, он бы не мог их сделать. Прошло с полчаса, может, больше, когда он, находясь в состоянии полузабытья, услышал голос Туана:

— Господин Лань, я приготовил воды помыться вам с дороги, пожалуйста. А потом будем ужинать.

Лань с трудом поднялся и, медленно передвигаясь, пошел в дом. Тазик горячей воды, чашечка крепкого зеленого чая были вроде лекарства: сразу ощутил бодрость. Они сели за столик и принялись за еду. Рис, поджаренный с яйцом и кусочками мяса, горячий овощной суп, несколько нэм-сайгон с подливкой из ныок мама[4] окончательно восстановили его силы. Когда с едой было покончено и на столике снова появился чайник, настало время делового разговора.

— Что у вас нового, господин Туан, и есть ли какие новости для меня? — спросил Фам Лань.

Туан вынул из кармана и протянул ему листок бумаги. Развернув его, Лань наклонился к не очень яркой керосиновой лампе и сразу угадал мелкий, убористый, но четкий почерк Нгуен Куока и, еще не зная содержания письма, с теплотой вспомнил своего друга, будто увидел его рядом. «Недалеко от Плейку, в местечке Плейнго, — писал Куок, — находятся крупные склады американской базы, охрану которой ведет рота особого назначения сайгонской армии. Командует ротой лейтенант И, а его правой рукой является капрал Бао, мой дальний родственник. Хотя мы встречались раньше не более двух раз, но сейчас мы по-настоящему подружились. Парень смелый и с головой. После многих бесед с ним я выяснил, что он сочувствует нам. Я повел разговоры с ним более откровенно, и Бао воспрянул духом, просит меня связать его с кем-нибудь из Вьетконга, которому он мог бы оказать хорошую услугу. Говорит, что лейтенант И тоже согласен помочь, но боится оказаться под подозрением. Вы извините меня, но я сказал Бао, что у меня есть знакомый, который связан с капитаном Тиеном, командиром батальона Вьетконга. Под Тиеном и его связным я имел в виду вас. От имени лейтенанта Бао предложил встретиться с вами и поговорить, чем они могут помочь. А возможности у них большие. И еще одно: шофером у американского майора, начальника складов вооружения, работает племянник лейтенанта И, готовый, как сказал Бао, в любой момент перейти на сторону Вьетконга, может даже доставить к партизанам и самого майора. Майор-то, я думаю, ни к чему, а вот машиной воспользоваться можно. Сам майор постоянно живет в Плейку и после работы шофера с машиной отпускает. Мое мнение: вам надо встретиться с капралом, а может быть, и с самим лейтенантом. Если вы с этим согласны, скажите нашему другу. Он имеет возможность передать мне от вас письмо или устные распоряжения, как мне действовать».

— Вы знаете содержание письма, господин Туан? — спросил Лань.

— Конечно, наш друг просил меня с ним ознакомиться, запомнить и передать вам все на словах, а письмо уничтожить. Но я не успел это сделать, письмо доставили мне только сегодня утром.

— И что же вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, что вам надо пойти на встречу. Риск есть, а где его сейчас нет, уважаемый Лань? Если все пойдет так, как пишет друг, можно добыть оружие, а оно очень нужно.

— Да, на базе мне говорили, что людей в отряды прибывает все больше, а оружия на всех не хватает. Будь в достатке оружие, можно было бы предпринять серьезные боевые акции. Ну что ж, будем действовать, — решил Лань.

Они обсудили, как обеспечить безопасность, проверить искренность людей, с которыми предстоит встретиться, найти пути отхода, если вдруг все будет не так, как предполагает Нгуен Куок.

Той же ночью Туан сходил к своему «знакомому» за цепями и трубками для ремонта велосипеда и передал сообщение для Куока, что связной капитана Тиена готов встретиться с лейтенантом И или капралом Бао, но пусть Куок подумает об охране, еще и еще раз убедится, что встреча не превратится в засаду.

Прошло долгих четыре дня — Лань ни разу даже не выходил за это время на улицу. Потрепанный годами и дорогами велосипед Туан надежно спрятал, чтобы никто не подумал, что его хозяин еще не покинул Лечунга. И вот пришло письмо из Плейнго. Куок сообщил, что опасаться засады нет никаких оснований, а встреча состоится на самом краю поселка, откуда легко уйти в поросшие лесом горы. Но на всякий случай он подобрал двух надежных ребят, которые с оружием будут вблизи от места встречи. Он писал, что прийти на встречу надо будет часов в восемь-девять вечера. Куок приложил тщательно нарисованный план, как найти маленький домик на окраине, напротив которого будет стоять «джип» с поднятым капотом, а в моторе, при свете переносной лампочки, будет копаться шофер, «разыскивая неисправность». У шофера, тоже на всякий случай, под руками будет автомат. Поравнявшись с машиной, надо спросить у шофера время, он ответит: «Часов у меня нет, но, наверное, поздно, вон уже господин Бао спать собирается». Вы скажите: «Как жаль беспокоить господина Бао. Дрова вот ему привез». Если не будет ничего подозрительного, шофер положит переносную лампу и скажет: «Для дела никогда не поздно. Давайте я вас провожу к нему».

«Молодец все-таки Куок, — подумал Фам Лань, читая послание, — все предусмотрел. Вырос в настоящего разведчика».

За несколько часов до встречи Фам Лань в крестьянской одежде появился в Плейнго с увесистой вязанкой дров на багажнике велосипеда. Он въехал в поселок как раз с той стороны, где была назначена встреча, и сразу узнал домик, описанный Куоком, поколесил по улицам — их было не так много, — увидел крошечную мастерскую с большой вывеской: «Ремонт и окраска велосипедов всех марок». Перед входом горела паяльная лампа, и, видимо, сам хозяин мастерской с молотком в руке и сигаретой во рту склонился над маленькой наковальней. Фам Ланю надо было, не вызывая подозрения, переждать время, оставшееся до встречи. В сотне метрах от мастерской, в местечке, темном из-за густой кроны деревьев, он открутил и спрятал в карман педаль велосипеда, проколол толстым гвоздем шину, из которой с шипением вырвался воздух, и, не садясь в седло, направился к мастерской. Хозяин все еще был занят у наковальни. Поприветствовав его, Фам Лань пожаловался:

— Вот ведь беда-то какая случилась: сначала педаль отлетела, а потом и с шиной что-то случилось: видно, не выдержала груза. Помогите, пожалуйста, а то мне не добраться до дома, — и он назвал деревеньку недалеко от Плейнго.

Хозяин поднял голову, поправил на носу очки в металлической оправе.

— Время-то, любезный, позднее, когда же я успею все сделать? Видите, сколько работы? — показал он на разбросанные детали. — Приходите утром.

— Где же мне до утра ждать, у меня здесь ни родных, ни знакомых. И дома ждут, время сейчас беспокойное, подумают, что случилось недоброе.

Мастер поднялся, вытер руки о замасленный фартук.

— Да, время и правда беспокойное. Что же мне делать с вашим конем? — сказал он и по привычке потянулся к велосипеду. — Вы что же, любезный, думаете, это трактор или грузовик, что навалили такую тяжесть? — укорил он Фам Ланя, с трудом удержав велосипед. — Педаль-то хоть есть?

— Педаль есть, да гайка потерялась. Без педали-то я бы как-нибудь двигался, а вот на такой шине далеко не уедешь. Вы уж помогите, я вас отблагодарю. Человек я небогатый, но на ремонт, думаю, денег хватит.

— Был бы богатый, не наваливал бы на велосипед как на трактор, — ворчал мастер. — Ко мне богатые не заглядывают. А ты из какой деревни-то, говоришь? — запросто перейдя на «ты», спросил он.

Фам Лань назвал.

— А ты учителя Фаня не знаешь?

Фам Лань почувствовал опасность: он никого не знал в деревне и о самом существовании ее узнал только накануне, когда изучал карту. Но отступать ему было некуда.

— Как же не знать? Очень хороший человек, его все в деревне любят, — пустился он импровизировать, не вдаваясь в подробности, которые могли подвести.

— Учитель Фань — мой родственник, женат на дочери моего двоюродного дяди. Вернешься, передай ему от меня привет, скажи, что я рад бы его увидеть. Моя фамилия Хунг. Не забудешь?

— Обязательно передам, мы и живем-то почти рядом, — довольный таким оборотом разговора, сказал Лань. — А фамилию такую разве забудешь, королевская, помните, была такая династия во Вьетнаме.

— Да, фамилия-то королевская, только живу победнее, — рассмеялся мастер своей шутке. — Значит, не забудешь? Так и скажи: мастер Хунг из королевского рода шлет привет. Как там у него дела со старшим сыном, случайно, не знаешь?

Фам Лань понятия не имел, что могло случиться со старшим сыном человека, которого он никогда в глаза не видел. Он мучительно подыскивал ответ, снимая вязанку дров с багажника и чувствуя, что покрывается потом не только от тяжести вязанки. Хозяин мастерской, видя, что он занят, продолжал говорить:

— Молодые, они ведь какие? Все по-своему хотят делать. Заладил одно и то же, одно и то же: поеду в Сайгон, не останусь в деревне. А что, спрашивается, делать ему в Сайгоне? Пропадет, да и только. Отцу пока удается удерживать его, но надолго ли его хватит? Парень-то хороший, но хочет в Сайгоне выучиться на шофера. Попробуй такого отговори. И не понимает, что его там быстро заметут в армию. Спаси, небо, от такой беды.

— Да, уж там его быстро приберут к рукам, — проговорил Фам Лань, чтобы хоть как-то поддержать разговор.

— Вот и я так сказал ему: нечего, мол, лезть в огонь, походи по земле, пока можно. И тут можно устроиться куда-нибудь на работу.

— Разумный совет, разумный совет, — сказал Фам Лань, — не послушаться такого — только себе повредить.

Кажется, мастер был доволен поздним заказчиком: несмотря на крестьянскую одежду, рассуждает что тебе учитель. С таким приятно побеседовать. Он зажег яркую керогазовую лампу и стал внимательно осматривать велосипед со всех сторон.

— Ну что ж, — сказал он наконец, — часок-полтора посидим, побеседуем, и машина ваша опять послужит, хотя, честно сказать, не мешало бы обзавестись и новой.

— Давно пора, — поддержал его Лань, — да только денег-то сколько надо, а взять негде. Вы вот, уважаемый Хунг, мастерскую держите, а, извините, не вижу, чтобы могли похвастаться богатством. А что же говорить про нас?

— Богатые сейчас те, кто пристроился поближе к американцам, да ведь это тоже ненадежно: сегодня американцы здесь, а завтра их может и не быть. Вы-то в деревне, может, не видели, а мы своими глазами наблюдали и ушами слышали, как их из Фусани Вьетконг вышвырнул. Говорят, много миллионов денег они потеряли там. Теперь в Плейку укрепляются. Но и отсюда могут погнать.

— Что вы, мастер Хунг, у них такая сила, одной техники сколько! — возразил Фам Лань, чтобы подзадорить словоохотливого Хунга.

— Техники много, верно, только не в одной технике дело. Я сижу здесь, вроде никуда не хожу, но и то знаю, сколько они ее теряют. Года полтора назад в Плейку такое творилось, что даже тут страшно было. Все небо было красное, когда Вьетконг поджег их самолеты на базе. Вот вам и техника.

Фам Лань с удовольствием наблюдал, как Хунг проворно все делал, не переставая в то же время вести оживленный рассказ обо всем, что знал. Видно, к нему стекалась информация со всех сторон. Каждый, кто приходил к нему, приносил какую-то новость.

— Вы что же, один живете в этом доме? — спросил Лань.

— Нет, не один, с женой. Только она на несколько дней ушла к дочери, ребенок родился, помочь надо. А дочь живет в Плейку, зять там в какой-то американской конторе работает. Даже не знаю, в какой, но зарабатывает прилично.

— Он у вас военный, что ли?

— Нет, что-то со снабжением связано. Много интересного рассказывает, когда встречаемся. Опасная жизнь, говорит. Очень Вьетконг беспокоит.

— У них самолетов как птиц в лесу, что же они там смотрят, эти американцы?

— Э, любезный, партизаны хоть и пешком воюют, зато их каждый лесок укроет, каждая горка спрячет. Найди их, попробуй. Они же ночью воюют, а американцев ночью не заставишь далеко от базы отойти, того и гляди в засаду попадешь. Но зато днем они смелые на своих самолетах да танках. Бомбят и стреляют, аж дрожит земля, да толку-то что? Зять говорит, что каждая бомба таких денег стоит, что нам и не снились, а они их тысячами сбрасывают, землю переворачивают. Как, говорит, узнают что-нибудь подозрительное о какой-то деревне, сразу на нее самолеты посылают. Вот и бегут люди из деревень, кто в город, кто в лес.

— В город — понятно, там надежнее, а что в лесу делать? Ни жилья, ни пищи.

Хунг положил в тазик с водой починенную камеру, стал проверять, нет ли другой дырки, поэтому не сразу ответил. Вынул камеру, прощупал ее руками, а потом сказал:

— Вьетконг в лесу, туда и бегут, вот какое дело-то. Никакие приказы и угрозы не помогают.

Помолчал немного, потом перешел к другому:

— Сейчас мы вашего коня на ноги поставим. Скачите хоть до самого Сайгона.

— Что мне там делать, в Сайгоне? Мы люди деревенские, нам в земле копаться привычнее.

— Я тоже когда-то землей занимался, а потом сюда переехал, пять лет уже тут. Землю отобрали под американскую базу в Антуке. Правда, деньги заплатили, вот я купил тут домик и занялся велосипедами. Богатства не наживешь, но пока кое-как живем, не хуже других, а что дальше будет — одному небу известно. Пугают нас, правда. Придут, говорят, коммунисты, все отберут. А что у меня отбирать? Руки всегда при мне, а коммунисты тоже на велосипедах, думаю, ездят, им тоже надо будет чинить-латать свои колеса, а я тут как тут. Чего мне бояться?

— Вот и я так думаю. Нас в деревне тоже запугивают, а я, как и вы, считаю, что нам за себя нечего бояться, капиталов нет, дорогих вещей тоже. Пусть боится, кто за собой вину знает, кто богатство нажил нечестным трудом.

— Честным трудом богатство не наживешь, — согласился Хунг. — Ну, вот и готова ваша машина, привязывайте ваши дрова — и в дорогу. Только осторожнее, время позднее, не попадите в полицию. У нас, правда, строгостей меньше, чем в Плейку, но бывает, хватают без разбору.

Фам Лань расплатился с Хунгом, искренне поблагодарив его за помощь, и отправился по темной улице к месту встречи.

«Джип», как и было условлено, стоял посреди дороги. Фам Лань, подойдя к нему, спросил у шофера, не знает ли он, сколько сейчас времени. Короткий разговор-пароль был выдержан во всех деталях. Одно только чуть не вывело из равновесия Фам Ланя: шофером был Нгуен Куок.

— Господин Бао, — сказал он, сопровождая Фам Ланя, — вам тут дрова привезли. Вы можете их принять?

Из дома ответили:

— Пусть заносит сюда, во двор, я сейчас расплачусь.

Фам Лань отвязал дрова и внес во двор.

— Заходите, заходите, — пригласил его хозяин.

В комнате было светло от яркой лампы, и Фам Лань увидел высокого парня в военной форме с капральскими нашивками. Лицо красивое, хотя его несколько портил шрам через всю левую щеку.

— Садитесь, — пригласил капрал, наливая в чашечки чай.

Сделали по несколько глотков.

— Я думаю, — сказал капрал, — нам нет нужды тратить время на прощупывание друг друга. Лейтенант И согласен встретиться с капитаном Тиеном и выслушать его. Если это будет в силах, он поможет ему, но при условии: в случае опасности капитан укажет ему путь на базу Вьетконга.

— А следом за лейтенантом не последуют карательные отряды? — спросил напрямую Фам Лань.

— Но ведь это означало бы его смерть, ведь он будет в руках, а лейтенант думает пожить и принести пользу народу.

— Скажите, господин Бао, чем объяснить желание лейтенанта сменить свое нынешнее положение на нелегкую жизнь?

— Причина одна — освобождение родины.

— Рад это слышать, — сказал Фам Лань, — значит, мы будем иметь дело с настоящими и храбрыми патриотами Вьетнама. Я передам это своему командиру. Его интересует одно: можете ли вы помочь нам оружием?

— Лейтенант просил меня ответить на этот вопрос утвердительно — он знал, что такой вопрос возникнет. О количестве и системах оружия он хотел бы поговорить при встрече с самим капитаном. Достаточно ли двух дней для подготовки их встречи?

— Достаточно, — ответил Фам Лань.

— Тогда через два дня, в это же время лейтенант и я будем ждать капитана здесь.

— Мы с вами, господин капрал, люди военные, и поэтому прошу мой вопрос не считать нетактичным. Скажите, а капитан Тиен, явившись на встречу с лейтенантом, не попадет в лапы контрразведки?

— Я не считаю вопрос нетактичным. Он оправдан. Я на него отвечу так: семья лейтенанта И уничтожена полностью во время карательной экспедиции. Американские самолеты сровняли с землей деревню, в которой она жила. Мои родные живут в контролируемом Вьетконгом районе, можете взять их в качестве заложников.

— Господин Бао, — сказал Фам Лань, — мы не берем своих соотечественников в качестве заложников. Мы сами жертвуем собой за их освобождение. Поэтому, извините за откровенность, даже если бы вы повели нечестную игру, вашей семье, ни одному человеку, не грозила бы никакая кара. Мы бы сделали все, чтобы покарать вас, но не ваших близких. Еще раз простите за откровенность, но я думаю, что она не повредит нашим отношениям.

— Полностью согласен с вами. Я имею в виду кару в отношении меня, если я стану на путь предательства. Хочу только добавить к тому, что сказал раньше. Мой младший брат служит в войсках Фронта освобождения. Если об этом узнают здесь, мне-то уж не миновать контрразведки.

— Хорошо, — сказал Фам Лань, — через два дня в этом доме будет капитан Тиен. И я прошу передать лейтенанту И нашу благодарность за сотрудничество. Больше я не смею и не имею права оставаться здесь, чтобы не вызвать подозрения. До свидания, господин Бао, и большое вам спасибо. Ваш благородный поступок будет высоко оценен родиной. До свидания.

Укрыв Фам Ланя у своих знакомых, Нгуен Куок старался побыть с ним каждый свободный час и обязательно принести что-нибудь новое. В тот день, на вечер которого была назначена встреча с лейтенантом И, Куок пришел на квартиру совершенно неожиданно, сразу после обеда. Обычно спокойный, неторопливый на словах и в действиях, он был крайне возбужден и взволнован. Это Фам Лань заметил, еще не услышав от него ни одной фразы. Волнение передалось и Фам Ланю.

— Что-нибудь случилось, Куок? — спросил он.

Куок осмотрелся по сторонам, выглянул в проем двери, занавешенный шторой из нанизанных на нити бамбуковых суставчиков.

— Я только что говорил с Бао, товарищ Фам Лань, он сообщил очень важную новость. Лейтенант И получил срочное распоряжение сопровождать завтра два грузовика с оружием и боеприпасами в район Контума. Начальник склада, американский майор, сказал ему, что дорога эта опасная, Вьетконг часто устраивает на ней засады и устанавливает на дороге мины. Поэтому, сказал он, лейтенант должен взять отделение своих вооруженных солдат и лично сопровождать груз до места. Бао говорит, что, если между капитаном и лейтенантом будет договоренность, грузовики могут не дойти до Контума.

Теперь Фам Лань понимал, почему Куок так взволнован.

— Что будет в грузовиках? — спросил Фам Лань.

— Это знает только лейтенант, если знает. Ему приказано никому не говорить ни слова о грузе и, главное, о маршруте, чтобы сведения не попали к Вьетконгу.

— Известие очень хорошее, Куок. Заполучить такое богатство было бы очень кстати. Но ты сам понимаешь, что даже при самом благоприятном стечении обстоятельств нам трудно будет. Это не мешок с рисом. Чтобы управиться с таким грузом, нужно много людей, а у нас нет времени предупредить базу, чтобы прислали помощь.

— Главное, чтобы лейтенант согласился, а в дороге можно найти какой-нибудь выход.

— Кто поведет грузовики: вьетнамцы или американцы?

— Не знаю, вполне возможно, что американцы. Но это опять-таки знает только лейтенант.

— Если вьетнамцы, то лейтенант может договориться с ними. Хуже, если американцы, тогда не избежать жертв и стрельбы, — рассуждал вслух Фам Лань. — Километрах в двадцати от шоссе номер четырнадцать идет ответвление на Ниньдык, а там недалеко до нашей горной базы. Если бы можно было быстро связаться с ней… Тебе нельзя покидать свое место, меня, вероятно, не возьмут в конвой, а лейтенант не имеет опыта… Вот сколько трудных вопросов встает сразу. И мы должны найти на них ответ, потому что другой такой возможности может и не быть. Ну, ладно, — решительно произнес он, — мы еще не знаем, как поведет себя лейтенант. Подождем до вечера, Куок.

Фам Лань шел на встречу, испытывая серьезную тревогу, ведь он должен предстать перед лейтенантом в роли капитана Тиена, а два дня назад был его связным. Лейтенант может отказаться от разговора со связным, и тогда все полетит прахом.

Домик на окраине стоял в полной темноте. И хотя Фам Лань знал, что вокруг домика Нгуен Куок поставил своих людей, тревога не покидала разведчика. Он переложил пистолет поудобнее, чтобы его сразу можно было пустить в дело, если возникнет необходимость.

— Входите, входите, — услышал разведчик голос капрала.

В той же комнате, где он был совсем недавно, Фам Ланя встретил плотный, спортивного вида лейтенант в хорошо подогнанной форме с орденскими планками на груди. Капрал Бао, стоявший за спиной Фам Ланя, представил его лейтенанту, но так, что Фам Лань невольно потянулся рукой к пистолету.

— Господин лейтенант, — строго по форме доложил капрал, — разрешите представить вам капитана Тиена.

— Очень рад, капитан, — проговорил лейтенант, — садитесь. Сейчас будет чай. Вы удивлены?

— Честно говоря, удивлен. Кто вам сказал, что я капитан Тиен?

— Мы вас высчитали, господин капитан. Это, правда, чисто теоретический вывод капрала Бао, но он у нас человек наблюдательный, острый. Все-таки три года учился в университете, пока не попал в армию. Он подробно передал содержание вашей беседы, и мы пришли к выводу, что командование Вьетконга не могло послать сюда простого связного. Скажите, это верно?

— Ну что ж, — сказал Фам Лань, — капралу Бао и вам, господин лейтенант, нельзя отказать в остроте ума. Да, я капитан Тиен, Нгуен Ван Тиен, представитель командования освобожденной зоны. А вам, господин Бао, я мог бы предсказать блестящую карьеру разведчика, добывающего самые ценные сведения для армии национального освобождения, если бы вы перешли на сторону народа. Я искренне рад, господин лейтенант, что самые честные и мыслящие люди в армии наших противников думают о том, как и чем помочь родине. И должен вам сказать, что теперь уже много таких людей из сайгонской армии воюет в наших рядах. Они пользуются полным доверием и уважением командования.

Фам Лань не ошибся в своем предсказании. Получив офицерское звание в Народной армии, Нгуен Куанг Бао несколько лет будет работать в штабе одной сайгонской дивизии. Он не доживет до победы. Чисто случайная встреча с американским майором, бывшим начальником склада вооружения в Плейнго, оборвет его жизнь по приговору военного трибунала. Но зато капитан И будет входить в Сайгон, командуя батальоном сил освобождения.

— Я полагаю, — сказал лейтенант И, — что вам известно о том, что послезавтра я буду сопровождать тяжелые грузовики с оружием в Контум?

— Да, известно, но срок был другой — завтра.

— Срок перенесен начальником склада. Сегодня не успели подготовить груз.

— Это даже лучше, есть время подумать.

— Может быть, предупредить кого следует? — задал вопрос лейтенант.

— К сожалению, этого я не успею сделать. Скажите, господин лейтенант, вы твердо решили перейти на нашу сторону?

— Иначе не было бы нынешней встречи. Давайте обсудим детали. У вас есть какой-нибудь план, господин капитан?

— Есть, но он составлен без знания многих деталей, поэтому я изложу один из вариантов. Мне бы только хотелось знать, что будет представлять собой конвой.

— Тяжелые грузовики с оружием — двести автоматических винтовок М-16 с тысячью патронов для каждой, минометы с боезапасом, несколько огнеметов. Это двадцать ящиков с винтовками и столько же контейнеров с другим оружием. Пятнадцать человек охраны на двух «джипах». Один будет идти впереди, второй — сзади. В каждом грузовике будет по два американских шофера.

— Ну что ж, этот вариант мы тоже рассматривали. Кто будет в группе охраны?

— Солдаты моей роты. Я их буду отбирать сам. Наша рота особого назначения, а вы знаете, наверное, что солдаты этих частей — привилегированные. Они получают и отрабатывают зарплату не только в южновьетнамских донгах, но и в долларах. До того как стать ротой охраны важного объекта, она участвовала во многих карательных акциях. Но эти акции не только ожесточили, сделали убийцами многих солдат, но и вызвали скрытое возмущение и недовольство у части из них. В конвой будут отобраны последние. Среди них есть те, кто умеет водить машины.

Фам Лань изложил свой план: где-то за поворотом в горы или не доезжая до него остановить конвой под предлогом неисправности в головной машине. Водители грузовиков наверняка подойдут поинтересоваться, тут их надо будет обезоружить и устранить. Затем повернуть на Баодык, а там постараться добраться как можно ближе к базе. Надежно укрыть оружие, послать связного на базу или перенести оружие с помощью местного населения. Там много сочувствующих Вьетконгу.

Выслушав, лейтенант удивился:

— Вы так хорошо знаете местность, господин капитан, что вам и карта не нужна. Но что делать нам без проводника?

— Придется, господин лейтенант, найти повод, чтобы взять меня с собой.

Лейтенант задумался:

— Отсюда вас будет трудно посадить в машину. Придется подобрать вас где-то за городом, если вы попросите подвезти вас до Контума.

— Но это будет подозрительно: гражданский человек в военной машине.

— Да, это верно, — согласился лейтенант.

— Господин лейтенант, — предложил капрал, — а если капитан оденет форму?

— А где ее взять сейчас?

— По-моему, господин лейтенант, вы одной комплекции с капитаном…

Лейтенант схватил мысль Бао на лету.

— Верно, оденете мой костюм и станете тоже лейтенантом. Кстати, господин капитан, а на «джипах» не удастся продвинуться подальше, чтобы быстрее уйти из опасного района?

— Дорог хороших там нет, но попробовать будет можно. Однако, господин лейтенант, обстоятельства могут сложиться так, что встретимся с патрулем или заградительным отрядом. Вам надо будет подготовить своих людей к этому.

— Это я сделаю, когда завершим первый этап плана. Думаю, что смогу уговорить солдат. Сейчас об этом и намека нельзя сделать, можно все испортить.

— Верно, — согласился Фам Лань. — Хочу сказать вам откровенно, господа, что вам предстоит рискованный шаг и надо быть готовыми ко всему неожиданному и трагическому.

— Мы с капралом Бао, господин капитан, сделали выбор. Мой покойный отец, учитель старой формации, часто внушал мне: подумай прежде, чем сделать, а решив — постарайся не отступать. Я подумал и решил так, как сказал вам.

— Я тоже, — твердо произнес Бао.

— А теперь, господин капитан, — предложил лейтенант, — примерьте-ка мою форму, — он вытащил из чемодана не новую, но вполне приличную форму и подал Ланю.

Одев ее прямо на крестьянскую рубашку, Фам Лань остался доволен: будто была сшита по его фигуре.

— Прекрасно, — подтвердил лейтенант. — Как, капрал, можно доверить господину капитану командовать ротой особого назначения? — улыбнулся лейтенант.

— Через месяц господин капитан со своими способностями мог бы командовать даже американской ротой, если успеет выучить язык, хотя бы командный.

— А почему ты думаешь, капрал, что ему надо учить английский язык? — посмотрев испытывающе на капитана, сказал лейтенант. — Do you speak English?

— Yes, I do. If it is necessary[5], — ответил Фам Лань.

— Вот видишь, капрал, капитана уже сейчас можно назначать на должность, — и они дружно рассмеялись.

— Будьте осторожны, друзья, — с искренней теплотой в голосе предупредил Фам Лань. — Я теперь уже не столько думаю об оружии, сколько о вашей безопасности. В любом серьезном деле важна даже мелочь. Постарайтесь не дать ни малейшего повода для подозрения, которое может навлечь на вас беду. Нам очень нужно оружие, но если бы мне сказали: возьмите оружие за жизнь двух хороших, честных людей, я бы отдал за них все оружие, каким располагают американцы.

Лейтенант протянул руку Фам Ланю:

— Спасибо, господин капитан, мы сделаем все, чтобы наш план осуществился. А теперь пора прощаться. Мы выедем из Плейнго до восхода солнца, чтобы проскочить Плейку, когда там еще будут спать. Около пяти часов утра вы должны быть на дороге, ведущей в Плейку. До свидания, господин капитан.

— До свидания, друзья, желаю вам успеха.

…Через три дня начальника оружейного склада боеприпасов вызвали по радио из Плейку.

— Господин майор, — сухо произнес дежурный по штабу, — командующий базой интересуется, вы намерены выполнять приказ о доставке срочного груза или вы считаете это необязательным делом?

Майор оторопел:

— Я не понял вашего вопроса. Груз, как и было приказано, отправлен в сопровождении отделения роты особого назначения под началом лейтенанта.

— Да будет вам известно, майор, что груз не прибыл к месту назначения. Генерал приказал вам немедленно дать объяснение. В случае задержки он примет самые строгие меры.

— Повторяю, сэр, груз отправлен, и его надлежит искать где-то в вашем районе.

— Хорошо, я доложу генералу. Не отходите от рации.

Майор был вне себя от гнева. По внутренней связи он вызвал к себе всех, кто имел отношение к отправке оружия, но никто не мог сказать что-либо по этому поводу. Все было сделано как надо. Дежурный смены доложил, что в четыре тридцать утра с территории склада выехали грузовики с оружием в сопровождении охраны. Он лично открывал и закрывал ворота и даже пожелал всем счастливого пути. Все документы были в порядке, лейтенант показал ему все бумаги.

— «Пожелал счастливого пути»! — взорвался майор. — Следить надо было, а не желать счастливого пути, — сказав это, майор понял нелепость своих слов: обязанность дежурного и состояла в том, чтобы проверить документы, открыть, а потом закрыть ворота. «А вот то, что я сам не был на складе, — подумал майор, — могут повернуть против меня».

Щелкнула, запищала рация. Майор взял наушники.

— Господин майор, — услышал не только он, но и все присутствующие, — никто, имеющий отношение к получению груза в Контуме, не видел его. Генерал приказал немедленно провести воздушную разведку по квадратам, а вам немедленно прибыть в штаб.

Майор хотел задать какой-то вопрос, но щелчок рации означал, что разговаривать с ним больше не будут.

В полдень командир одного из вертолетов-разведчиков сообщил в штаб, что обнаружил сожженные грузовики, много разбитых ящиков недалеко от населенного пункта Плейхепа. В этот район командующий базой направил взвод десантников, которые, прочесав местность, нашли яму, в которой были зарыты убитые, как они полагают, водители грузовиков, но точно установить не смогли — никаких документов при них не обнаружено. «Джипы» найти не удалось, как не удалось и найти следов исчезнувшего оружия.

Майору был сделан строгий выговор, а весь подозрительный район в течение нескольких дней подвергался массированной бомбардировке.

Американская дипломатия лихорадочно искала пути обеспечения поддержки союзниками «гуамской доктрины» президента Никсона о «вьетнамизации» войны.

Предположения о предстоящем сокращении численности американского корпуса за счет активизации боевых действий сайгонской армии и усиления ее вооружением уже после провозглашения доктрины показали несостоятельность хорошо выглядевших на бумаге расчетов. Сайгонская армия переживала серьезный кризис, она несла большие потери не только на поле боя и из-за дезертирства солдат, перехода части их с оружием на сторону Вьетконга. Командующий американскими вооруженными силами во Вьетнаме Крейтон Абрамс пришел в негодование, когда ему сообщили, что за последние три месяца из рядов сайгонской армии дезертировало двадцать три тысячи человек.

— О какой «вьетнамизации» мы говорим, — возмущался он, — когда армия президента Тхиеу без нашей помощи не сможет не только защитить страну, но даже дворец президента? Двадцать три тысячи! Это, помимо прочего, колоссальные потери оружия, разлагающее влияние на остающихся в строю солдат. Это, наконец, не может не сказаться и на настроении наших частей, они же видят, понимают, что так воевать нельзя. Мы пришли сюда помогать вьетнамцам, а они хотят взвалить на нас всю войну целиком.

— Уже сказывается, господин командующий, — сказал генерал, докладывавший о положении на фронтах. — Я хочу сообщить вам, что мы сталкиваемся с крайне неприятными явлениями в нашей армии: массовое потребление наркотиков, факты неповиновения приказам офицеров, нездоровые разговоры. Все это наблюдалось и раньше, но теперь мы становимся свидетелями еще более опасного развития.

— Что вы имеете в виду? — спросил командующий.

— Печальный факт, господин командующий, — девятьсот солдат дивизии на восточном участке отказались идти в уже подготовленное наступление. Вот донесение командира дивизии, — подал он листок командующему.

Абрамс пробежал глазами рапорт, встал из-за стола, сделал несколько шагов по кабинету и, остановившись перед генералом, не сказал, а со злостью в голосе выкрикнул:

— Передайте мое поручение военной прокуратуре немедленно начать самое строгое расследование. Надо найти виновников! Кто-то был зачинщиком этого преступления? Если потребуется, то осудить всех, самых отъявленных — к самому суровому наказанию, пока эпидемия не распространилась на другие части. В Вашингтон не сообщать.

— Мы без вашей санкции этого и не можем делать, но ведь есть еще Центральное разведывательное управление, сэр. Его-то парни непременно сообщат об этом.

— Я поговорю с этими ребятами, — пообещал командующий.

Когда Крейтон Абрамс размышлял, как ему вести разговор «с ребятами», директор ЦРУ Ричард Хэлмс уже имел у себя донесение из Сайгона и при встрече с президентом сообщил ему о неблагополучии в частях, подчиненных Абрамсу.

— Как видите, господин директор, — довольно спокойно встретил сообщение президент, — и с этой стороны нам подается красноречивый сигнал, что необходимо решать вопрос о сокращении нашего военного присутствия во Вьетнаме. Я понимаю, что это крайне сложное дело, но решать его придется нам с вами. Мы намерены провести переговоры с некоторыми нашими союзниками, которые не до конца понимают смысл «гуамской доктрины». С этой целью я предложил вице-президенту Агню совершить поездку по странам Азии и в Южный Вьетнам, чтобы еще раз разъяснить смысл нашего курса.

— Прошло уже полгода после того, как вы опубликовали свою доктрину, господин президент. Не слишком ли задержались мы с разъяснением?

— Вам бы тоже, Ричард, не мешало слетать в Сайгон, самому посмотреть, что там делается, помочь генералу Абрамсу. Ваше сообщение, не скрою, — тревожное. Но я думаю, что, когда мы приступим не к символическому, а настоящему выводу своих войск, настроение в американских частях будет меняться в лучшую сторону.

— Будем надеяться, господин президент, на это. Только я должен сказать, что солдаты, возвращающиеся из Вьетнама, — легко воспламеняющийся материал. Сведения, которыми располагают мое агентство и Федеральное бюро расследований, заставляют внимательно присматриваться к ветеранам. Вернувшись домой, многие становятся самыми активными противниками войны во Вьетнаме. По данным министерства обороны, в Америке сейчас миллион с четвертью участников войны. И многие из них выходят на демонстрации протеста, в том числе и бывшие офицеры. Особенно сильное воздействие оказывают на публику выступления инвалидов. И мы будем вынуждены считаться с этим.

— В обращении к нации о положении страны я постараюсь найти убедительные слова, обращенные к ветеранам вьетнамской кампании. Надо завоевать их на нашу сторону. К тому времени вице-президент проведет работу среди азиатских лидеров и, надеюсь, убедит — если не всех, то многих — вносить больший вклад в оснащение армии президента Тхиеу, чтобы она могла полностью, или почти полностью, взять на себя бремя войны. В конце концов, это их война, я имею в виду вьетнамцев.

— Она давно уже больше наша, чем их, господин президент. Потом, извините за откровенность, вице-президент не та фигура.

— Я догадывался, Ричард, что вы не очень высокого мнения о вице-президенте, но все-таки я просил бы вас быть снисходительным к нему. Надо же и ему, если волей избирателей стал вице-президентом, включаться в большую политику.

— Будучи губернатором штата Мэриленд, он ничем особенным не проявил себя на государственном поприще, зато отличался в сфере финансов, особенно тех, которые шли ему лично. Извините, господин президент, но я не возлагаю больших надежд на его миссию.

— Не бойтесь, он не навредит, а это уже будет успехом, — улыбнулся Никсон. — А что касается финансовых дел, то какой губернатор безгрешен? Думаю, что налоговое управление имеет на каждого из них солидное досье.

На второй день рождества, когда люди ходят в гости или принимают их у себя дома, на аэродроме имени Джона Кеннеди собралась большая группа журналистов, готовых сопровождать Спиро Агню в его довольно продолжительной поездке по странам Азии — Филиппины, Малайзия, Сингапур, Индонезия, Таиланд, Южный Вьетнам, Тайвань. Везде ожидались серьезные политические переговоры, встречи на высоком уровне, пресс-конференции, приемы. Журналисты до прибытия вице-президента собрались в баре, обменивались соображениями по поводу предстоящего визита.

— Эй, Джек, — окликнул кто-то журналиста, робко держащегося среди зубров столичной прессы, — и ты летишь с нами? Господа, разрешите представить вам Джека Стоктона, известного мэрилендского журналиста.

— А что этому-то парню надо в поездке? Или фермеры Мэриленда умрут, если не будут получать информацию из первых рук?

— Ну что вы, господа? — продолжил знакомый Джека. — Бывший губернатор Мэриленда хочет, чтобы его родной штат знал о каждом его шаге из самых достоверных репортажей. Вы-то ведь все начнете зубоскалить по поводу дипломатических откровений вице-президента, а Джек будет воспевать его победы. Шутка ли: губернатор штата выходит на мировую арену!

— На этой арене нам предстоит увидеть незабываемое шоу. Только это и вознаградит нас на потерю рождественских развлечений дома.

— Мой шеф так примерно и напутствовал меня: не горюй, говорит, тебе просто выпало счастье рассказать о незабываемом событии. Когда состаришься и начнешь писать мемуары, рассказ об этой поездке будет украшать их.

Не было ни одного журналиста, кто придерживался бы высокого мнения о новом вице-президенте.

— Просто не понимаю, — ставя пустой стакан на стойку бара, сказал заросший рыжей бородой парень с фотоаппаратом, — как мог Спиро стать вице-президентом? Я его знаю добрый десяток лет и ни разу не слышал от него чего-нибудь оригинального.

— Вот поэтому он и стал вице-президентом, — ответил кто-то на его тираду. — Он, как сказал один из столпов нашей журналистики, оказался «наименее неприемлемой фигурой на политическом горизонте, никому не мешающей и ничего не значащей».

— Помню эту оценку Липпмана, угодил в самое яблочко.

Наверное, еще долго бы всезнающая пишущая братия перемывала косточки вице-президента, но тут вошли офицеры охраны, окинув собравшихся профессиональными взглядами.

— Господа, — сказал один из офицеров, — надеюсь, у вас нет огнестрельного оружия? Если кто захватил случайно, прошу сдать.

— Не беспокойтесь, — за всех ответил рыжебородый, — мы в вице-президента будем целиться объективами фотокамер. Давай, Джон, пропустим по стаканчику, — журналисты хорошо знали тех, кто был приставлен охранять высокопоставленных лиц из Белого дома.

— Нет, Питер, — ответил офицер, — только когда поднимемся в воздух. Там и выпьем за рождество Христово.

— О’кэй, Джон. Платить ты будешь?

— Отнесем расходы на счет вице-президента. А сейчас — на посадку.

Самолет едва оторвался от взлетной полосы, как помощник пресс-секретаря Белого дома сообщил журналистам, что вице-президент приглашает их в свой салон на первую пресс-конференцию.

— Вот это темпы! — высказал кто-то. — Сейчас мы узнаем какую-нибудь потрясающую новость, вот увидите.

Даже за недолгое пребывание Агню в новой роли журналисты хорошо узнали его. Одна популярная газета, рассказывая о новом вице-президенте, привела остроумное замечание, высказанное в свое время Марк Твеном по другому поводу: «Спиро Агню свалился в Белый дом, как мул в колодец. — И добавила: — Неизвестно только, как он оттуда выберется».

— Господа, — встретил вице-президент журналистов, — я надеюсь, что у нас с вами будут самые тесные контакты и взаимопонимание. Нам предстоит посетить много стран, а это, согласитесь, чертовски интересно. Впереди много важных встреч, каждый из вас будет о них писать по-своему, в этом я вас учить не буду. Но я прошу вас, господа, не сгущать краски, пусть Америка узнает, как высок ее авторитет в странах, куда мы направляемся. Знаю, господа, что некоторые органы печати постоянно делают против меня недоброжелательные выпады. Прошу вас во время этого визита забыть непозволительные выражения, потому что любое ваше недружественное замечание в мой адрес будет выпадом против американской политики.

Это сразу напомнило многим одну нашумевшую пресс-конференцию, которую проводил вице-президент почти сразу после своего избрания.

— Господа, — сказал он тогда, — я готов ответить на любой вопрос, кроме глупого.

Все восприняли тогда это как шутку, и она понравилась. Действительно, зачем отвечать на глупые вопросы?

— Господин вице-президент, — поднялся корреспондент ведущего агентства, — вы пришли в Белый дом с поста губернатора штата. Скажите, у вас есть какие-то свежие мысли для Белого дома?

— Я же сказал, — с ходу отрубил Агню, — что готов отвечать на любой вопрос, кроме глупого.

Сначала воцарилось молчание, а потом зал разразился хохотом. Агню растерянно переводил взгляд с одного журналиста на другого, не понимая, над чем они смеются. Когда смех умолк, еще один журналист поднялся с места:

— Сэр, будучи губернатором штата, вы приказали полиции открыть огонь по демонстрации негров, назвав их черномазыми бунтовщиками. Вы и сейчас придерживаетесь такого же мнения?

— Это еще более глупый вопрос, чем предыдущий, но я отвечу: послабление бунтовщикам — черные они или белые — будет только ослаблять Америку.

Опять разразился хохот. Переждав его, Агню спросил:

— Есть еще вопросы, господа?

Корреспондент нью-йоркской газеты, поднявшись, ответил под смех своих коллег:

— У нас, господин вице-президент, в запасе только глупые вопросы. Мы ими вас утомлять не будем. Спасибо за внимание…

В салон вице-президента вошла стюардесса с подносом, уставленным стаканами с виски, джином, прохладительными напитками. Пока журналисты выбирали, что выпить, вице-президент продолжал говорить:

— Азия сейчас — самый тревожный район мира. Наша миссия, миссия Америки, принести сюда спокойствие, дать народам возможность пользоваться свободой и демократией без вмешательства враждебных сил со стороны. Мы жертвуем своими парнями во Вьетнаме, чтобы его народ не попал под гнет коммунизма. И наши благородные жертвы поднимают престиж Америки в мире.

— Но, сэр, не только в мире, но даже в самой Америке растут протесты против войны во Вьетнаме, люди требуют, чтобы мы ушли оттуда. Как вы объясните это?

— На этот вопрос я отвечу так, как ответил в своем выступлении по телевидению президент Никсон. Он сказал, что в связи с этой войной демонстранты и раньше приходили к Белому дому. Сейчас их стало больше. Нарушители будут привлекаться к ответственности со всей строгостью, потому что они выступают против жизненных интересов Америки.

Было еще несколько вопросов, которые задавались ради приличия, никто не ждал от вице-президента ни глубоких мыслей, ни глубокого анализа. Но ответ на последний вопрос долго был предметом веселых шуток журналистов.

— Господин вице-президент, — спросили его, — мы должны посетить Малайзию. С кем вы будете вести главные переговоры там?

Агню растерянно посмотрел по сторонам, видимо рассчитывая на поддержку пресс-секретаря, но тот, как на грех, отлучился. Тогда он решил воспользоваться собственными знаниями и под веселый смех журналистов сказал:

— В основном с генералом Сухарто.

— И это вице-президент Америки! — кто-то произнес с горечью в голосе. — Президента Индонезии путает с премьер-министром Малайзии Раджибуром Рахманом…

— Я же вам обещал потрясающую новость, — удовлетворенно произнес рыжебородый репортер.

Через десять с лишним лет всю американскую и мировую прессу обойдет другой скандальный казус, когда бывший губернатор штата Калифорния, ставший президентом Америки, Рональд Рейган, чокаясь бокалом вина с президентом Бразилии, произнесет тост за процветание Колумбии.

В Джакарте Спиро Агню встречали торжественно, и он был доволен приемом, лестными словами в его адрес. Одно расстроило: на предложение поддержать идею о создании нового блока, чтобы «ликвидировать вакуум» в Юго-Восточной Азии, отвечали только вежливыми улыбками, уверениями в дружбе с народом Америки. Зато по всему пути от президентского дворца до резиденции, отведенной вице-президенту США, стояли колонны студенческой молодежи с плакатами: «Агню, домой!» Это повторилось в Новой Зеландии, Бангкоке и Куала-Лумпуре. На вопрос одного корреспондента, как он относится к этим демонстрациям, Агню ответил с раздражением в голосе: «Нам нужно просто привыкнуть к этому».

Самая трудная задача стояла перед Агню в Сайгоне, где настойчиво повторяемая идея «вьетнамизации» войны с каждым днем усиливала панику в верхах, порождала предчувствие безысходности. Там все острее понимали, что в случае действительного вывода американских войск из Южного Вьетнама армия Тхиеу станет совершенно беззащитной перед растущей силой Фронта освобождения. И об этом без всяких дипломатических околичностей сказал американскому гостю президент Нгуен Ван Тхиеу:

— У нас складывается впечатление, господин вице-президент, — я говорил об этом и президенту Никсону, — что Соединенные Штаты решили оставить нас один на один с Вьетконгом. «Вьетнамизация», о которой вы тоже говорили во время своего визита в другие страны, стала доминантой американской политики. Ее осуществление только вопрос времени. Не так ли?

— Это слишком поспешный вывод, господин президент. В политике всегда есть варианты для маневра. В нынешней обстановке в мире и у нас в Америке мы должны быть готовы к этому.

— Это я понимаю. Но то, что требуют коммунисты на переговорах в Париже, не отвергается, а лишь рассматривается вами как вариант, в который вы хотите вносить коррективы только для того, чтобы выторговать побольше политических выгод. Все следящие за переговорами видят, что для вас главное состоит в том, чтобы найти почетный для себя выход, — Тхиеу говорил жестко, не смягчая выражений, что в общем-то противоречило его обращению с американцами любого ранга.

— Позвольте мне, по поручению президента Никсона, внести полную ясность в этот вопрос, — сказал Агню, уловив недовольство в голосе собеседника. — Наше правительство будет твердо вести свой курс. Оно, как вы заметили, не устанавливает сроков вывода своих войск и не будет устанавливать их и впредь, поскольку это не в наших интересах. Вывод нескольких тысяч человек нисколько не ослабит нашей мощи во Вьетнаме. Наоборот, она возрастет за счет оснащения армии новыми видами вооружения. Президент просил меня передать вам, что остающийся контингент будет находиться здесь столько, сколько потребуется для того, чтобы обеспечить прочность положения вашего правительства, укрепить институты демократии до такой степени, чтобы их не могли поколебать никакие происки врагов.

— Институты демократии, господин Агню, в этой суровой и беспощадной войне тоже подвергаются враждебному воздействию извне, они размываются, впитывают подрывные идеи и становятся аморфными и недостаточно надежными.

— Могу вам сказать, господин президент, что Соединенные Штаты уже в ближайшее время предпримут такие шаги для укрепления вашей армии, которые превратят ее в самую мощную в Азии, а ведь армия — это главная опора государства, которое стоит на переднем рубеже свободного мира. Она должна отражать нападение внешнего врага и обезвреживать врага внутреннего. Генерал Уолтон обратился к президенту Никсону с просьбой выделить в его распоряжение сто миллионов долларов на ближайшие два-три года, чтобы реорганизовать и укрепить силы внутренней безопасности вашей республики и превратить их в бастион против внутренних врагов.

Нгуен Ван Тхиеу знал об этом докладе со слов самого генерала Уолтона, главного советника при командовании сайгонскими полицейскими формированиями.

— И каково мнение президента? — спросил он.

— Положительное. Вы получите все, что необходимо.

— Это хорошо. Но главная задача — укрепить фронт. Пока наши объединенные вооруженные силы действуют пассивно. Вьетконг обладает такой мощью, которая заставляет нас обороняться, а не наступать. Настроение в наших, — Тхиеу посмотрел прямо в глаза Спиро Агню, — да частично и в ваших войсках вызывает тревогу. Ваши солдаты, настроенные на то, что скоро армия уйдет из Вьетнама, открыто говорят, что нет смысла рисковать в бою, пусть это делают вьетнамцы. А наши солдаты — это уже не секрет, господин вице-президент, а констатация факта — не верят, что смогут сдержать напор Вьетконга. Вот в чем печальный результат широкой рекламы «гуамской доктрины». Она подрывает решимость к сопротивлению. И я прошу вас передать это мое мнение господину президенту.

— Думаю, — ответил Агню, — это — как бы точнее сказать? — он замолк, подыскивая подходящее определение, — это… временный паралич воли, который необходимо преодолеть, и мы его преодолеем.

Нгуен Ван Тхиеу внутренне содрогнулся от такой беспощадной прямолинейности. Вице-президент будто повторил слова из французской газеты, которая писала: «Режим президента Тхиеу парализован американской доктриной «вьетнамизации». Неверие проникает во все сферы общества. Паралич пока коснулся периферийных органов, но он грозит поразить весь организм. Это произойдет тогда, когда парижские переговоры и активные боевые операции Вьетконга заставят американцев уйти из Вьетнама». Президент почувствовал, что у него нет больше сил продолжать разговор, ему хотелось сейчас остаться одному, подумать над своим будущим, если столь грозное предсказание станет реальностью. Но он собрался с силами, улыбнулся.

— Вы ставите очень страшный диагноз, господин Агню, но тогда надо и назначить метод лечения.

— Он уже определен, господин президент. Соединенные Штаты не бросят своих друзей. Несмотря на различные кривотолки и слухи, мы не собираемся уходить и не уйдем из Азии.

— В последнее время, господин вице-президент, на страницах ваших и европейских газет все чаще появляются сообщения о том, будто администрация президента Никсона ищет пути для установления иных отношений с красным Китаем. Они имеют под собой основание? — спросил Нгуен Ван Тхиеу, давая понять, что обсуждение вопросов, связанных с Вьетнамом, его больше не интересует.

— There’s no smoke without fire[6], — улыбнулся Агню. — Нынешняя обстановка в Китае, по определению наших специалистов, может привести к большим переменам в его ориентации. Разрыв союза этого гиганта с Советами можно будет рассматривать как стратегическую победу свободного мира. Огонь китайских пограничников на какой-то там сибирской реке не просто оборвал жизнь нескольких русских солдат, он сжег мост, соединяющий берега двух коммунистических стран. Было бы недальновидно и неразумно не воспользоваться новой ситуацией.

— А как к этому зондажу относится президент Тайваня генералиссимус Чан Кайши?

— Президент поручил мне передать ему, что нет ни малейшего повода для тревоги. Тайвань мы защищать будем как свою территорию.

На следующий день Спиро Агню после беседы с генералами штаба экспедиционного корпуса решил побывать в одной из дивизий, которая дислоцировалась в полутора-двух часах езды от Сайгона. По всей дороге на равных промежутках были расставлены усиленные отряды морских пехотинцев на броневиках. Им был дан приказ, с одной стороны, не лезть в глаза вице-президенту, а с другой, не дать не только какому-нибудь вьетнамцу, а даже собаке приблизиться к дороге. Даже крестьяне, убиравшие в это время года рис на полях, были загнаны в дома. А чтобы они не вылезали из них, в каждой деревне разместили отряды полицейских, получивших приказ стрелять в нарушителей порядка.

Командир дивизии, отдав рапорт вице-президенту, представил ему офицеров.

— Я рад встретиться с настоящими героями, — торжественно произнес Агню, — которые в трудных условиях ведут борьбу с врагами, угрожающими нашим идеалам и принципам. Офицеры и солдаты, сражавшиеся во Вьетнаме, всегда будут служить символом свободолюбивой Америки и пользоваться ее уважением. Спасибо вам, господа, за мужество, с которым вы выполняете великую миссию. А теперь я хотел бы встретиться с солдатами. Я ценю ваши дела, господа офицеры, но, согласитесь, на долю солдат выпадают более тяжкие испытания. Мы в Америке экономим каждый доллар, чтобы ни в чем не отказывать своим сыновьям, сражающимся здесь. Наш великий народ и его правительство многим жертвуют, чтобы поставить непреодолимый барьер для врагов демократии и свободы. Наш образ жизни служит маяком для всех, кто стоит вместе с нами на передней линии борьбы за священные идеалы, которым мы преданы.

Пройдет всего полтора года, и вице-президент США, уличенный в крупных финансовых махинациях, будет вынужден уйти в отставку. Только энергичное вмешательство Никсона спасло Спиро Агню от скамьи подсудимых.

Встреча с солдатами не была запланирована, и командир дивизии вопросительно посмотрел на командующего.

— Господин вице-президент, — сказал Абрамс, — солдаты дивизии находятся на передовых рубежах, и добраться до них днем невозможно, дороги под обстрелом противника. Шпионы наверняка уже узнали о вашем прибытии, и Вьетконг может предпринять дерзкую операцию, а мы не можем ставить вашу жизнь под угрозу.

Агню в душе обругал самого себя за ненужный порыв: «Не хватало только, чтобы меня подстрелили, черт возьми. Надо как-то, не теряя лица, отказаться от глупой затеи». Но вслух произнес другое, чтобы показать себя с лучшей стороны:

— Но если наши солдаты каждый день рискуют своей жизнью, почему вице-президент не может сделать этого хотя бы однажды? — а про себя подумал: «Должно же хватить у них ума, чтобы не согласиться с этим».

Командующий по лицу Агню понял его состояние и отчеканил с прямотой, против которой нечего было возразить:

— Здесь, во Вьетнаме, господин вице-президент, находится более полумиллиона американских солдат, а вице-президент Соединенных Штатов один на всю Америку. Я не могу допустить, чтобы его жизнь подвергалась опасности. У меня, господин вице-президент, есть другое предложение — посетить госпиталь, где лежат настоящие герои, пролившие кровь за Америку.

— Ну что ж, господин командующий, — почувствовав облегчение, уже более бодро ответил Агню, — давайте поедем в госпиталь.

Переправившись через один из рукавов Меконга, кортеж, будто в клещи взятый броневиками, проскочил по тесным улицам Кантхо, остановился у двухэтажного здания госпиталя. Машины с вице-президентом, командующим и несколькими генералами пропустили во внутренний двор, остальные заняли улицу перед госпиталем.

Агню готовился к встрече с ранеными, переполненный собственным величием. Он сейчас скажет такие слова, которые обойдут все газеты Америки.

— Да, — спохватился он, — а почему с нами нет ни одного журналиста?

— Все по тем же соображениям безопасности, господин вице-президент, — ответил Абрамс. — Мы и так пошли на большой риск, предприняв эту поездку. И будет лучше, если вы их соберете потом в Сайгоне и расскажете все, что видели и слышали.

Они вошли в кабинет главного врача. Одетый в белый халат подполковник доложил, что в госпитале сейчас находится 185 раненых, большая часть которых в ближайшие три-четыре дня будет отправлена в Гонолулу или и Штаты. Это тяжелораненые. Остальные продолжат долечивание здесь, чтобы потом вернуться в строй.

Принесли белые халаты, и, надев их, гости стали одинаковыми: даже вице-президент, со своей высокой, хотя и без выправки фигурой, мог сойти за генерала, в крайнем случае за интенданта, а командующий ничем не отличался от сопровождающих его офицеров.

В первой же палате для легкораненых вице-президента несколько удивило, что у стены между койками стояла батарея пустых бутылок.

— Вам разрешают тут пить? — спросил он, обращаясь ко всем сразу.

— Только тут с удовольствием можно это делать, а там, откуда мы прибыли, не до выпивки, голову бы сохранить, — ответил раненный в руку. — Разрешите представиться, сэр: сержант Линкольн.

— Знаменитая фамилия, — пошутил Агню. — Не потомок ли великого президента?

— Нет, сэр, к сожалению, не потомок, а то бы вряд ли я был здесь.

— Это почему же? — удивился вице-президент.

— Если бы я был потомком президента, у меня наверное были бы денежки. А будь у меня денежки, я бы не поехал зарабатывать их во Вьетнам. Очень уж они дорого достаются здесь, сэр.

— С тобой, Линкольн, говорит вице-президент Соединенных Штатов господин Спиро Агню. Постарайся выбирать выражения, — сказал главный врач.

— А я и выбираю что ни на есть правильные выражения. Очень рад, господин вице-президент. Видеть живого вице-президента мне еще не приходилось.

— Как вы себя чувствуете во Вьетнаме, сержант Линкольн? — спросил Агню.

— Война, господин вице-президент, не футбольный матч между двумя командами. Тут голы считаются потерянными головами. Иногда мы забиваем в ворота противника, иногда сами уходим с потерями. Ничего не поделаешь, кому-то, бывает, и не повезет. А вообще-то наши солдаты — храбрецы. Вот любого спросите, у каждого на счету не один вьетконговец. Деньги, которые вы нам платите, мы отрабатываем сполна.

— А вы кто? — спросил Агню у другого раненого, стоявшего у окна.

— Я пулеметчик, сэр. Но вот в последнем бою не повезло. И самое неприятное, что рана легкая, значит, опять придется воевать. Дал согласие на два года. Один уже прошел. Боюсь, что конца второго не дождусь, Вьетконг теперь не тот стал, сильнее. Мы слышали, что президент Никсон обещал вернуть нас в Америку. Верно это, господин вице-президент?

— Верно, но сначала надо помочь нашим союзникам окрепнуть, чтобы они сами могли себя защищать.

— О, вон как дело-то выглядит, — медленно произнес солдат. — Тогда мы ставим не на ту лошадь. Эта до финиша не дойдет.

— Почему вы так думаете? И почему так мрачно настроены?

— Потому что не верю этим союзникам. Они прямо говорят: это ваша война, вот и воюйте. А на что она мне, эта война? Сам не знаю.

— Я понимаю, друзья, — придав теплоту словам, сказал Агню, — вы пережили тяжелые испытания, пролили кровь за наши идеалы. Но Америка нуждается в вас и возлагает на вас большие надежды. Президент Никсон просил меня передать вам пожелания успехов и его благодарность за ваши подвиги.

— Спасибо, но попросите господина президента сделать так, чтобы мы вылезли отсюда.

Агню сухо попрощался и вышел из палаты.

— Я вижу, господин генерал, — сказал он в коридоре, — что настроение у этих солдат не очень бодрое.

— Их можно извинить, господин вице-президент, они ведь раненые, у них слишком обострены чувства, а вообще-то это смелые и храбрые парни, — сказал Абрамс, а про себя подумал: «Что бы ему сказали те девятьсот солдат дивизии, которыми занимается прокуратура?»

В палате тяжелораненых Агню задержался еще меньше времени.

Он подошел к солдату с ампутированной рукой.

— Капрал Вильсон, — назвал его главный врач. — Награжден многими боевыми медалями. Представлен к «Почетной медали конгресса США».

— Вы настоящая гордость Америки, капрал Вильсон. О ваших подвигах будет знать весь народ. Разрешите пожать вашу руку.

— Только левую, сэр, правая осталась где-то в болоте.

«Вот бы сейчас сюда фоторепортеров, — подумал Агню, — получился бы впечатляющий снимок: вице-президент США с национальным героем».

— Что вы думаете об этой войне, капрал? Вы понимаете, какое великое дело совершает Америка, сражаясь с красной опасностью?

— Я не знаю, сэр, об этом. Мое дело было воевать, и я воевал. Но теперь, когда остался как рак с одной клешней, я думаю, что мне не следовало бы здесь быть. Только теперь уже поздно так рассуждать, надо было немного раньше.

— И так рассуждаете вы, гордость нашего народа? — почти возмущенно сказал Агню.

— Что делать, сэр? Такие мысли приходят в голову не от хорошей жизни. Я-то остался жив, хотя и инвалид, а сколько парней погибло? Страшно подумать…

Но все-таки вице-президент встретил в госпитале человека, который произвел на него глубокое впечатление.

Они уже выходили из госпиталя, когда навстречу попался, опираясь на палочку и слегка прихрамывая, сержант с двумя медалями «Серебряная звезда» и двумя «Пурпурное сердце». Видимо поняв, что это высокое начальство, он вытянулся и лихо отдал честь.

Агню остановился около него:

— Сколько времени вы в госпитале, сержант?

— Вторую неделю, сэр. Не дождусь, когда выберусь отсюда, скорее бы в свою роту.

— Давно воюете? Как ваша фамилия?

— Джек Дейн, сэр. А воюю уже давно. Был даже в Конго. Вы, может быть, не поверите, сэр, но в школе я был тихим и слишком прилежным учеником. А когда попал в армию, понял, что мое настоящее дело — война. После Конго вернулся в Штаты и затосковал. Я должен был найти какую-то драку, тут и подвернулся Вьетнам. Здесь, сэр, скажу вам, место для настоящего мужчины. Прошел подготовку и попросился в часть, которая занимается умиротворением вьетнамских деревень, сочувствующих Вьетконгу. Сотни полторы — не меньше — я умиротворил лично, — громко рассмеялся он.

— Вы, я вижу, отмечены высокими наградами. За что?

— Я же сказал — за умиротворение.

— Расскажите подробнее, — попросил Агню, плохо представляя, что такое «умиротворение».

— Я, знаете ли, сэр, очень люблю поджигать, не меньше, чем взрывать. Я не курю, но всегда ношу с собой спички. Они очень полезны, когда надо расправиться с красными. Делается это очень просто. Берешь пластик «C-4»[7], втыкаешь в крышу. Затем для верности подвешиваешь несколько гранат. Вместо запала — сигарета. Солома вспыхивает, бамбук трещит, гранаты разносят все на куски. Конечно, внутри — и женщины, и дети. Но что делать? Они же — враги, их мужья и отцы воюют против нас. Дети тоже возьмутся за оружие, если мы не помешаем им вырасти, — он опять громко рассмеялся. — Если бы, сэр, все так действовали — от Вьетконга давно бы ничего не осталось. Обидно, что у нас тут много сосунков, которые боятся испачкать руки.

— И вы опять пойдете на фронт? — спросил Агню, прерывая излияния сержанта, они его немного коробили своей откровенностью, все-таки сержант ему нравился.

— Обязательно, сэр. Я готов быть тут до тех пор, пока не увижу последнего вьетконговца. Убитым, конечно.

— Ну, сержант, желаю вам оставаться таким же храбрым и беспощадным к нашим врагам.

— Спасибо, сэр, я уж постараюсь выполнить ваши пожелания, — и он снова лихо козырнул вице-президенту.

— Вот кого надо представить к «Почетной медали конгресса», генерал, — сказал Агню, садясь в машину.

— Он уже награжден ею, господин вице-президент, — но отказался ехать в Штаты получать. Говорит, покончим с Вьетконгом, тогда все награды сразу получу.

На встрече с журналистами вице-президент приводил сержанта Дейна как самый убедительный пример высокого боевого духа американских солдат, которые и обеспечат в конце концов победу.

— А вы знаете, сэр, — задал вопрос, видно, очень пронырливый репортер, — что в дивизии, которую вы посетили, около тысячи солдат отказались идти в наступление и дело о них передано в трибунал?

Агню опешил на минуту, но потом принял это за дезинформацию. На всякий случай он решил спросить генерала Абрамса. Но в суете приемов он как-то забыл об этом и вспомнил только в самолете, который уже летел на Тайвань.

Лето семидесятого года начиналось изнуряющей жарой.

Горели леса на американском дальнем Западе, и казалось, что обжигающее пламя долетало до американской столицы на другом конце огромной страны.

Жара проникала даже в кондиционированные кабинеты Белого дома и Пентагона, государственного департамента и ЦРУ. Здесь шли жаркие дебаты: как быть с Вьетнамом и с Индокитаем вообще?

Во второй половине марта «ребята» из ЦРУ, как писала итальянская газета «Темпо», учинили в Камбодже военный переворот. Место путешествующего по Европе принца Сианука занял генерал Лон Нол, правительство которого было признано Соединенными Штатами раньше, чем весь мир узнал о перевороте. Генерал сразу попросил оказать его стране военную помощь. На второй день после обращения Лон Нола на столичный аэродром Почетонг, закрытый для гражданских самолетов, стали прибывать транспортные «геркулесы» с оружием и снаряжением.

Представитель Белого дома по вопросам печати Рональд Зиглер встретился с журналистами и заявил, что американскому командованию в Южном Вьетнаме «предоставлено право самостоятельно решать вопрос о вводе войск в Камбоджу и Лаос в случае военной необходимости».

— Из Камбоджи поступают сведения, — спросили его, — что не только американские, но и южновьетнамские подразделения вторгаются в эту страну. Что вы можете сказать по этому поводу?

— Мне такие сообщения неизвестны, — ответил, не смущаясь, Зиглер, — но если вторжение имеет место, то оно направлено на поддержку законного правительства Камбоджи и для преследования укрывающихся на ее территории отрядов Вьетконга.

— Не планирует ли правительство президента Никсона открыть новые фронты в Камбодже и Лаосе?

— Я не располагаю такой информацией. Могу только сказать, что экстремистские элементы в Камбодже серьезно угрожают режиму генерала Лон Нола, и никого не должно удивлять, если наше правительство придет на помощь дружественной стране.

В конце апреля в кабинете президента Никсона собрались министр обороны Лэйрд, государственный секретарь Роджерс, директор ЦРУ Хэлмс и помощник президента по вопросам национальной безопасности Киссинджер. Обзор обстановки в Камбодже, сделанный Киссинджером, заканчивался настойчивым советом ввести туда американские войска. Ни один из участников встречи не высказал возражения. Президент отдал приказ генералу Абрамсу начать операцию.

Из сообщений иностранных агентств потрясенный Лон Нол, просивший помощь только оружием и снаряжением, узнал, что границу Камбоджи перешли 31 тысяча американских и 43 тысячи южновьетнамских солдат. Государственный департамент не счел нужным уведомить «главу дружественного государства» об этой акции. В его заявлении приводилась, поразившая весь мир, неуклюжая причина вторжения: для спасения жизни американских солдат, находящихся в Южном Вьетнаме, и стремление приблизить окончание войны в Индокитае.

Ровно через год, нарушая международные соглашения, гарантирующие территориальную целостность и суверенитет Лаоса, американо-сайгонские войска вторгнутся в эту страну. В конце концов правительство Никсона не выдержит давления массовых манифестаций, протестов во всех странах и в самой Америке, отдаст приказ вывести войска сначала из Камбоджи, а потом и из Лаоса, но зато усилит бомбардировки этих стран.

Новая обстановка в Индокитае еще больше осложняла и без того шаткую позицию американской делегации на переговорах в Париже. Представители ДРВ и Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам повели мощное дипломатическое наступление, требуя, чтобы Соединенные Штаты, как они уже заявили, вывели свои войска из Южного Вьетнама до 30 июня 1971 года, давая гарантию решить вопрос об освобождении военнопленных, который американская делегация выдвигала чуть ли не в качестве главного, мешающего принятию взаимоприемлемого соглашения.

Уход с поста главы делегации Кэбота Лоджа означал и кризис американской позиции, и нежелание правительства реально смотреть на происходящие события. А обстановка в Южном Вьетнаме продолжала накаляться. Все более ухудшающееся экономическое положение вытолкнуло на улицы тысячные демонстрации. Ветераны войны требовали увеличения пенсий, студенты — демократизации системы обучения, рабочие — ограничения эксплуатации. Президент Тхиеу, решивший создать новую «демократическую партию», не находил охотников делить с ним ответственность за приближающийся крах. В газетах все чаще стали появляться антиправительственные заявления политических и парламентских деятелей. Не оказали поддержки правительству и религиозные организации. Особенно резко была настроена антиправительственная фракция, называвшая себя «группировкой пагоды Ан Куанг». Буддисты требовали мира и настоящего национального единства. В ответ на это правительство Сайгона начинает новую волну террора.

Американский сенатор Поль Финди, знакомившийся с настроениями в Сайгоне, сделал глобальный вывод для американской политики в связи с положением во Вьетнаме: «Мы должны признать, что наше участие во вьетнамской войне является глубокой ошибкой. Непризнание этого факта может повлечь за собой военную и политическую катастрофу».

Пагода Тханькуанг на улице Бахюен в Сайгоне стала все чаще привлекать внимание службы внутренней безопасности. Агенты, посещавшие пагоду под видом последователей буддизма, тревожно доносили: пагода становится центром антиправительственной пропаганды.

Начальник сайгонской полиции послал к бонзе Тхинь Тхием Таню одного из своих лучших офицеров — полковника Биня, считавшегося знатоком буддийских канонов, бакалавра социологии, занимающегося вопросами психологической войны.

— Поговорите с ним в открытую, — советовал он. — У нас на него собралось уже такое досье, которое позволяет хоть завтра предать его военному трибуналу. Нам совершенно точно известно, что он укрывает в пагоде дезертиров из нашей армии и агентов Вьетконга. Пусть не путает небесные дела с земными. Это может плохо кончиться.

Полковник знал бонзу, хотя лично беседовать с ним никогда не приходилось.

Перед воротами пагоды стояли на страже изваяния мифических чудовищ. Они должны не пускать в святыню злые силы. Полковник не причислял себя к злым силам и потому смело перешагнул невысокий мраморный порог. Он был сам верующим буддистом и при входе в главную святыню испытал трепет. По широко распространенному поверию, в пагоде Тханькуанг хранятся священные останки Будды. Как они попали в эту не особенно древнюю святыню, если Будда ходил по земле две с половиной тысячи лет назад, — никто сказать не мог, но вера в эту истину наделила пагоду особым величием. Полковник вошел в торжественный зал и застыл в немом почтении. Прямо перед ним, изображенный сидящим на огромном золотом листе лотоса, был тот, кто повелевает законами неба и кому подвластны дела людей. Алтарь пагоды с никогда не гаснущими свечами и тлеющими благовонными палочками был украшен картинами на шелке, рассказывающими о деяниях Будды.

Полковник прихватил с собой десяток окрашенных в красный цвет благовонных палочек, снял ботинки и прошел к светильнику. Он зажег палочки, воткнул их в старинные вазы, наполненные песком, сделал глубокий поклон перед золотым изображением Будды и с интересом стал осматривать украшения главного зала. Красивые бронзовые курильницы со священными письменами на боках, большие цапли на бронзовых черепахах держали в клювах подсвечники, источавшие сладкий аромат горящих благовоний. По стенам пагоды были развешаны картины, повествующие о мученической смерти нескольких монахов. Из надписей он узнал, что большинство мучеников не легендарные распространители веры, а люди, подвергнувшие себя самосожжению в знак протеста против преследований буддистов в самые последние годы. Картины, выполненные в стиле буддийской религиозной живописи, повествовали не о делах далеких веков, а о бурных событиях текущего времени. «И здесь политика настойчиво вторгается в дела религии», — отметил про себя полковник.

Бесшумно ступая по мраморному полу, он прошел за алтарь и увидел Благочестивого Таня, склонившегося в молитвенном поклоне перед сонмом изображений святых.

— Простите, Благочестивый, что нарушил ваше уединение, — смиренно и с почтением произнес полковник.

— Чем могу служить вам? — спросил бонза, закрывая книгу священных сутр.

— Я хотел бы побеседовать с вами, Благочестивый, в уединенном месте, чтобы суетными словами не оскорбить лики святых.

— Зачем же вы пожаловали в святыню со словами и мыслями, могущими оскорбить божества?

— Земные дела и обязанности, Благочестивый, привели меня к вам. Поверьте, как искренне верующий в великие деяния Учителя я испытываю смущение перед его ликом, но земные власти, которым я служу, поручили мне нелегкую миссию побеседовать с вами отнюдь не на тему веры.

— Для меня нет власти, кроме власти Неба, — строго сказал служитель, потом смягчился, внимательно посмотрев на посетителя, — но я согласен принять вас. Пройдемте со мной.

Бонза повел за собой полковника через галерею, украшенную скульптурами последователей Будды, мимо маленьких келий, заполненных монахами в бордовых одеяниях, мимо трапезной — в свою келью, почти ничем не отличающуюся, кроме размера, от остальных: алтарь с горящими ароматными палочками перед изображением божества, поминальные таблички, цветные ленты, свисающие со стен, чайный столик и жесткий топчан, покрытый циновкой с крупным стилизованным иероглифом «фу» — счастье.

— Садитесь, — пригласил бонза полковника за столик.

Появился служка в коричневой тоге. Бонза молча дал какой-то знак, и служка исчез. Через минуту он появился с подносом, на котором стояли маленькие фарфоровые чашечки старинной работы и такой же чайник.

— Угощайтесь, — сказал бонза.

В чашечках было всегда по два глотка, но, не сделав их, нельзя было начинать разговора. Это было бы грубым нарушением веками установленного этикета.

— Наш народ, — сказал полковник, — переживает сейчас трудное время, Благочестивый. Злые силы, проникающие извне, приносят ему много бед и страданий. Он теряет веру, становится на путь неповиновения законной власти, устраивает смуты и беспорядки.

— Вы говорите о злых силах извне. А кто их призвал сюда со своими противными Небу порядками и орудиями уничтожения жизни? От их орудий содрогается и горит земля, огонь пожирает жилища и людей в них. Смерть стала хозяином на нашей земле.

— Я имею в виду, Благочестивый, противные нашей вере идеи, исходящие от безбожников, ввергших нашу страну в смуту и войну.

Бонза давно угадал своего посетителя. Он хорошо знал его покойного отца и не раз беседовал с ним о мудрости веры, и эти беседы доставляли обоим высшее наслаждение. К сожалению, сын не пошел по стопам родителя. Тхинь Тхиет Тань знал, где служит посетитель, и догадывался, по какому поводу он пришел.

— Разве те, от имени кого вы пришли говорить, не виноваты в этой смуте и войне? Разве не они позволили чужеземцам хозяйничать на нашей земле? Разве не повинны в гибели сонма людей разных вероисповеданий? Разве не видят они, как чужеземцы оскверняют наши вековые обычаи и веру? В огненном аду горят и рушатся наши храмы, и нет места для спасения тысяч и тысяч невиновных. О чем же вы хотите говорить со мной?

— Власти, поручившие мне побеседовать с вами, выражают глубокое сожаление, что священная пагода Тханькуанг стала источником распространения идей, вызывающих смуту и сопротивление. Она укрывает людей, уклоняющихся от исполнения гражданского долга, а это ведь не может быть угодно святому учению.

— Если вы считаете людей, отказывающихся убивать себе подобных соотечественников, отступниками от веры, то мы с вами не найдем взаимного понимания. Я не признаю за властью, которую вы представляете, права выносить осуждение за подобные поступки.

— Вера учит не вникать в мирские дела, внушать людям мысль следовать предначертаниям неба, готовить их исполнять свой долг как угодно ему, — сказал полковник.

— Эхо бурных событий не может не долетать до священного храма. Сюда приходят люди и просят научить их, как спасти себя и детей своих от гибели в муках. В нашей стране людям стало опасно открывать рот, чтобы сказать правду. Вам-то, я думаю, лучше известно, сколько людей сидит в ваших темницах, погибают там, подвергаются мучениям. И вы хотите, чтобы я и все последователи нашего Учителя стали отворачиваться от несчастных и преклоняться перед их преследователями? Мне стало известно, что власти расстреляли совсем недавно буддистов в городе Хюэ, расстреляли за то, что они осуждали жестокости. Я получил письмо от уважаемого Тхинь Тхиет Суна. Он просит меня рассказать об этом верующим, осведомить через газеты народ о совершенном преступлении.

— Если вы решитесь это сделать, Благочестивый, вам грозят большие неприятности. Вы можете оказаться в тюрьме.

— Сейчас настало такое время, когда каждый человек, прежде чем решиться на неугодный властям шаг, должен подумать, чем это может кончиться. Земные страдания только приближают человека к блаженству. Ваш покойный отец хорошо понимал это.

— Я хотел предупредить вас, Благочестивый, что на штурм крепости нельзя идти с деревянным мечом.

— Мы идем на штурм, как вы говорите, крепости с верой в победу справедливой воли народа. А это не деревянный меч, а оружие посильнее того, что привезли на нашу землю чужеземные захватчики.

Полковник поднялся.

— Я покидаю вас, уважаемый Тхинь Тхиет Тань, но подумайте о последствиях. Они очень серьезны.

— Спасибо за предупреждение, но у меня есть надежный защитник — вера в поражение злых и враждебных нашему народу сил.

Через день бонза Тхинь Тхиет Тань устроил пресс-конференцию, на которой рассказал о беседе с полицейским полковником, о расстреле буддистов в Хюэ, и попросил журналистов донести до народа правду о преступлениях президента Тхиеу и его правительства. Его арестовали прямо в пагоде Тханькуанг.

Спустя неделю пятерка военного трибунала приговорила настоятеля пагоды к десяти годам тюремного заключения за укрывательство дезертиров и лиц, избегающих призыва в армию, а также за неповиновение властям и оскорбление главы государства.

Через месяц, не справившись с бурно нарастающим протестом буддистов против ареста бонзы, власти вынуждены были выпустить его на свободу, предупредив, однако, что занятие политикой — не дело бонзы, если он хочет продлить свои дни на этой земле.

Бонза будет убит через два года после того, как выйдет на улицу во главе своих последователей и верующих, требуя отставки правительства, запятнавшего себя преступлениями.

Сто первая американская авиадесантная дивизия, сильно потрепанная во время боев за Фусань, была переброшена в предгорье, как их еще по-старому называли, Аннамских Кордильер, в район, расположенный в ста километрах южнее реки Бенхай и всего в сорока километрах от Хюэ, бывшей столицы и резиденции вьетнамских королей, объединивших в начале прошлого века, после разгрома северных завоевателей, Вьетнам в единое государство. Штаб экспедиционного корпуса считал, что после пополнения людьми и новой техникой дивизия, расположенная на удобных позициях небольшого плато, поднятого на 935 метров над уровнем моря, укрепится, создаст надежную оборону и возможность в любой момент самой вести активные боевые действия. Через год с небольшим побывавший в дивизии генерал Абрамс остался доволен и боевым состоянием десантников, и надежностью созданной ими обороны.

— Я думаю, правильно будет впредь именовать эту крайне важную для нас позицию «высота-935», — предложил он за обедом. — И я поднимаю тост за то, чтобы ни один десантник не оставил эту высоту под давлением противника. Вам предстоит быть недремлющим оком в охране боевых коммуникаций и в выполнении специальных заданий по подавлению опасных очагов сопротивления Вьетконга. Но мы пока не будем загружать вас работой. Учитесь, тренируйтесь и готовьтесь к тому, чтобы участвовать в крупных операциях.

Во время сухого сезона, который продолжается здесь с марта по август, дивизия была готова в любое время сняться с занимаемой позиции и вылететь в нужном направлении. Но ее так и не бросили на большие дела. Она участвовала лишь в мелких карательных налетах. И в этой обстановке, естественно, стало притупляться ощущение опасности. Каждый день солдат видели, кажется, бессмысленно бродящих с корзинами за плечами местных жителей в экзотических нарядных одеждах, добывающих коренья, какие-то плоды и траву: «Все это, оказывается, идет у них в пищу, — поражались американцы. — Да, впрочем, что с них взять, с этих полудикарей?» Сначала экзотических собирателей охотно фотографировали, но потом это наскучило. Родные, полюбовавшись цветными кодаковскими снимками дикарей, писали тревожные письма: «Это же как наши индейцы, и как вы там не боитесь жить рядом с ними? Загоните-ка вы их, ребята, поглубже в резервации, чтобы они не портили вам настроение».

Все чаще офицеры, да и солдаты, совершали поездки в Хюэ. Этот город с Цитаделью и Запретным императорским городом под влиянием размещенного в нем американского гарнизона терял прежнюю чопорность. Американским парням нужны были увеселительные заведения с барами и девочками, и спрос родил предложения: из усвоившего американский образ жизни Сайгона приехали с деньгами и девочками оборотистые предприниматели и создали все, что, по их мнению, необходимо американскому солдату, чтобы чувствовать себя как дома.

Командир одной из бригад дивизии подполковник Артур Бритт встретил в Хюэ своего школьного приятеля. Встретил при совершенно неожиданных обстоятельствах. Солдаты его бригады, отпущенные провести уик-энд в Хюэ, влипли в неприятную историю. Выпив лишнего, трое из них, бесцельно шатавшиеся но главной улице, выходя из увеселительного заведения, увидели молодую красивую вьетнамку, проезжавшую мимо них на велосипеде. Здоровяк Билл вдруг рванулся с тротуара, остановил велосипед и как пушинку поднял девушку на руки. Велосипед упал на дорогу, продолжая мелькать спицами вращающегося переднего колеса. Из сумки, висевшей на руле, разлетелись книги и тетради: девушка была студенткой.

— Во, ребята, какой сладкий тропический фрукт я сорвал для вас, — хохотал верзила, увертываясь от легких ударов ошеломленной девушки. — Посмотрите, хватит нам ее на троих, а?

Пьяные приятели оценивающе ощупали девушку, зажав ей рот ладонью, чтобы не визжала:

— Попробовать можно. Не хватит, найдем еще одну.

— Я тоже так думаю, — согласился верзила Билл, направляясь в скверик, срывая легкую одежду с девушки.

Девушка вцепилась зубами в руку насильника, и он, взвыв как зверь, разжал ей рот. Истошный, нечеловеческий крик огласил улицу. Патруль из двух солдат под командованием лейтенанта, находившийся неподалеку, бросился на этот крик и застал потрясшую их сцену: распластанная на траве, придерживаемая за руки и ноги двумя пьяными солдатами, лишившаяся сознания девушка и верзила, готовящийся совершить насилие. Лейтенант, не раздумывая, нанес верзиле удар в челюсть. Солдаты патрульной команды взяли на прицел и его дружков, которые отпустили девушку. Она поднялась с земли, безумно посмотрела вокруг себя и, не обращая внимания на наготу, медленно пошла из сквера.

— Звери! — в сердцах произнес лейтенант. — Дикие звери. Таких надо убивать, как бешеных собак.

Верзила Билл очухался, сел, все еще крутя головой.

— Штаны надень, подонок! — приказал ему лейтенант.

Билл поднялся, надел штаны и вдруг сделал мощный выпад в сторону лейтенанта. Но тот был начеку и увернулся, а Билл плашмя грохнулся на землю. Он не успел и сообразить, как наручники захлопнулись на заведенных за спину руках. Его приятели, сразу протрезвев, пытались бежать, но патруль задержал их. Всех троих доставили в комендатуру.

Майор Алекс Ли, которому доложили о случившемся, пришел посмотреть на арестованных. Брезгливо поморщившись, он приказал отвести их в камеру, допросить и завтра передать дело в трибунал.

— Это за что же в трибунал, майор? — нагло задал вопрос Билл. — За какую-то вьетнамскую пигалицу? Тогда вашему трибуналу больше делать будет нечего, — он был еще пьян. Повернувшись к лейтенанту, он с ненавистью и злостью прошипел: — А тебя, черномазый, и твоих дружков я постараюсь подкараулить в укромном местечке.

— В карцер! — сердито приказал майор. — Не обращайте внимания, лейтенант, — сказал он офицеру, — это уже не человек, а зверь.

— Я понимаю, майор, вашу неловкость. Но вы тоже не обращайте внимание. Мы, негры, привыкли к этому давно, это ведь только продолжение того, что мы испытываем у себя дома.

Майор действительно был потрясен и преступлением, о котором поведал лейтенант, и грязной выходкой солдата.

— Том, — назвал он лейтенанта по имени, — если можешь, прими мои извинения.

— Вы не должны брать чужие грехи на свою душу, господин майор, вы тут ни при чем. И как бы ни была благородна ваша душа, она не спасет нас от оскорблений: сегодня здесь, завтра — в другом городе, а через год — у себя на родине. Благодарю вас, господин майор.

— У меня будет к тебе просьба, Том: наведи справки о той несчастной девушке, надо извиниться перед ней и родителями, заверить, что виновные будут наказаны судом трибунала.

Выполнить поручение не составило никакого труда. Снова втроем патрульные отправились к месту происшествия и через пять минут знали все: девушка была дочерью профессора университета, преподававшего американскую литературу. Получив адрес, лейтенант, идя как на казнь, нажал кнопку звонка у ворот красивой виллы. Вышла служанка.

— Что вы хотите в этом доме? — строго спросила она на ломаном английском языке, с нескрываемой враждебностью глядя на американских военных.

— По поручению коменданта города мне надо переговорить с профессором.

Служанка молча удалилась, но через несколько минут вернулась и открыла калитку.

— Вот сюда, — показала она на дорогу.

Увидев вооруженных людей, да еще негров, профессор, кажется, растерялся, хотя он и так был в расстроенном состоянии.

— Господин профессор, комендант города майор Алекс Ли просит вас принять самые глубокие сожаления по поводу случившегося безобразного инцидента. Военные власти возместят моральный ущерб, нанесенный вашей дочери, а виновные предстанут перед судом военного трибунала.

— Вам, лейтенант, лучше, чем мне, известно, что за какую-то вьетнамскую девушку белый американский солдат отделается ничего не значащим взысканием. Да и какое взыскание может излечить ту тяжелейшую травму, которую нанесли моей дочери? Врачи признали временное шоковое помешательство. Говорят, что это излечимо, но вряд ли когда-нибудь избавится ее сознание от ненависти. На всю жизнь, думаю, у нее останется страх, страх перед каждым американцем. А ведь в следующем году она должна была ехать учиться в Америку.

— Уважаемый профессор, будем надеяться, что с вашей дочерью все обойдется хорошо, в ее сознании не останется плохих мыслей об Америке и ее людях.

Профессор вопросительно посмотрел на лейтенанта.

— Мне уже сказали, что мою дочь спас черный американский офицер. Это были вы?

— Да, это был я и вот эти ребята.

— Спасибо вам. Извините, не предлагаю вам ни угощения, ни выпивки. У нас в доме слишком большое горе. Вашему майору тоже передайте мою благодарность. Я его ведь хорошо знаю, он бывает у нас иногда. Майор интересуется культурой и историей Востока, в том числе и Вьетнама. Только зря он бросил науку и стал на путь войны. Благодарю вас, господа.

Когда лейтенант сообщил майору все, что узнал, майор схватился за голову.

— Как ты думаешь, Том, если я сейчас пойду и собственной рукой пристрелю бандита, мне придется отвечать за это? Ты же юрист, Том?

— Да, Алекс, — тоже по имени назвал лейтенант своего начальника. — Будет заседать военный трибунал, и он отнесется к вашему благородному порыву более сурово, чем к преступлению насильника и бандита. Вы ничего не исправите, но жизнь свою исковеркаете навсегда.

На следующий день майор написал на имя генерала Абрамса и в военный трибунал объяснительные документы, предлагая публично судить насильников и вынести им самый суровый приговор. Через три дня в комендатуру прибыл подполковник Артур Бритт, чтобы выручить своих солдат и наказать, если надо, своей властью.

— Алекс, дружище, ты ли это? — искренне обрадовался Бритт, — Как ты тут оказался? Уж очень давно потерял я твой след.

— Артур! — так же радостно воскликнул Ли. — Лучшего подарка мне еще не преподносила жизнь в этой стране! Ты давно во Вьетнаме?

— Третий год.

— Ровесники, — пошутил Ли. — Ты где-то рядом, наверное, и как же мы не встретились раньше, а?

— Можно сказать, рядом. Слышал про «высоту-935»? Вот я там и нахожусь, командую авиадесантной бригадой. Из-под Фусани еле ноги унес. Слышал, как нас там разделали?

— Вся Америка об этом знает, Артур. Как же, вас ведь выдали за героев, которые сражались чуть ли не с миллионным войском.

Подполковник от души рассмеялся:

— Это наша пресса, когда прикажут, умеет делать мастерски. Только скажу тебе, Алекс, герои мы бумажные. Стыдно подумать и еще позорнее говорить, что разбили нас вьетнамские крестьяне в резиновых тапочках. Правда, оружие-то у них хорошее, владеть они им умеют, но разве сравнить, чем располагали они и чем мы! Это как небо и земля. И все-таки мы потерпели поражение, а не они.

— Что это мы с тобой тут стали, будто другого места нет. Пойдем ко мне на квартиру, это рядом, выпьем, посидим, вспомним старое, — предложил майор.

— Подожди, Алекс, мне надо утрясти одно дело, позвонили из Сайгона и потребовали, чтобы я уладил его. Понимаешь, тут три моих солдата влипли в какую-то неприятную историю, и комендант вашего города требует судить их военным трибуналом. Мне надо встретиться с ним — это, думаю, займет пять минут, и тогда я в твоем распоряжении, — он взглянул на приятеля и опешил: — Что с тобой, Алекс, тебе плохо?

— Видишь ли, Артур, комендант этого города — я. И твоих бандитов я выпущу из карцера только на скамью военного трибунала, — с незнакомой подполковнику интонацией в голосе произнес майор.

— Алекс, не волнуйся, на тебе лица нет. Что, сильно провинились? Ну и черт с ними, отдавай под трибунал, если заслужили. Я сейчас хочу только одного — по-дружески посидеть с тобой за стаканчиком виски и действительно вспомнить все старое, когда у нас с тобой было так много хорошего. Идем к тебе, там и обсудим все.

Еще испытывая крайнее возбуждение, майор рассказал приятелю все, что произошло на улице в центре города, как взбудоражило это население, студенты устроили демонстрацию перед американской комендатурой, требуя выдачи им преступников.

— Город бурлит, Артур. Здесь особая обстановка. Сильное влияние буддистов, их резкая оппозиция правительству Сайгона, недовольство нашими карательными акциями. Уничтожение Сонгми не только не забыто, а становится спичкой для костра недовольства.

— Я — солдат, Алекс, я много видел смертей, оправданных и неоправданных, понимаю своих солдат, когда они рвутся отомстить за гибель своих товарищей, но то, что рассказал ты, не укладывается даже в мои не слишком сентиментальные понятия о правилах хорошего тона на войне.

— Понимаешь, Артур, профессор — уважаемый в городе человек, отпрыск королевского рода, учился в Штатах, там стал доктором наук, вернулся на родину и стал преподавать нашу литературу, то есть, говоря прямо, воспитывать у молодого поколения вьетнамцев уважение к нашей культуре. И вот происходит бандитский — другого слова не подберешь — налет, и жертвой его становится дочь именно этого человека. Как бы ты поступил, окажись на его месте?

Подполковник задумался на минуту, потом с налившимся кровью лицом медленно проговорил:

— Я сказал уже тебе, Алекс, что видел оправданные и неоправданные убийства. Сам не безгрешен, война есть война. Но Билла — я его хорошо знаю — я бы прикончил своей рукой именно за этот акт насилия. Наверное, за ним есть и другие, но мы привыкли спускать все с рук солдатам. Я поддержу твое требование судить его открытым судом. И давай кончим с этим вопросом, пусть разбирается трибунал. За твое здоровье, Алекс! — поднял он стакан.

— За твое, Артур.

— Я очень, очень рад видеть тебя, Алекс, — снова начал Бритт, — но скажи, как ты оказался в роли коменданта?

— Понимаешь, я был прикомандирован к службе психологической войны. Собственно, перспективой поработать во Вьетнаме на интересном для меня поприще — изучить поглубже строение и традиции этого общества, попробовать завоевать доверие народа, приобрести друзей — соблазнили меня пойти в армию. Оставил на время докторскую диссертацию, одел вот эти погоны и прибыл сюда. И вот уже третий год. Оказалось, тут и не пахнет тем, о чем я мечтал. Нужно было вести настоящую разведку, ни больше ни меньше, а я оказался неспособен к этому. Меня перебрасывали с одного места на другое, везде я оказывался неподходящим, и наконец заткнули мной вот эту дыру. И ты знаешь, Артур, считаю, что мне чертовски повезло. Ведь Хюэ — это самая что ни на есть основа для изучения вьетнамского общества. Я сошелся с несколькими видными интеллигентами, и они помогли мне собрать интереснейший материал для настоящей большой научной работы. Если бы — это, конечно, пока несбыточно — освободиться из армии и пожить тут несколько лет, я бы считал себя счастливым человеком.

С едва заметной то ли печальной, то ли саркастической улыбкой слушал Бритт своего старого друга. Когда тот кончил, он его несколько огорошил.

— Я, Алекс, — извини меня за солдатскую прямолинейность, — я ведь другой науки не знаю, — не могу себе представить, как можно жить в этой стране, среди этих людей. Тут, в этом городе, есть хоть что-то от подобия жизни, а там, где мы располагаемся, я вижу совсем другой мир, ничем не напоминающий человеческое общество. Те экземпляры двуногих напоминают мне бесконтрольно размножающихся человекоподобных.

Майор с иронией смотрел на своего друга, и горькие мысли вертелись у него в голове: неужели и этот, хороший товарищ его детских лет, отравлен ядом расизма? Или он повторяет чьи-то глупые бредни, ставшие очень расхожими в обиходе американских военных? «Будет очень жаль, — думал он, — если Артур окажется одним из бездумных стреляющих автоматов, как тот лейтенант Колли, что отличился в Сонгми».

— Артур, — как можно мягче спросил Ли, — мне стыдно тебя слушать. Скажи, что ты шутишь или повторяешь чужие слова?

— Ну, что мне от тебя скрывать, Алекс, я не знаю этой страны и ее народа. И не хочу знать. Когда уеду отсюда, постараюсь навсегда вычеркнуть ее из памяти, если ночные кошмары не помешают этому. Но меня пронизывает дрожь от одной мысли, что можно жить одной жизнью с этими людьми. Извини, ты мог бы представить себя мужем одной из здешних женщин?

— Конечно, и даже считал бы, что мне повезло, если бы некоторые из них согласились на это. Я имею в виду настоящих девушек из хороших семей, а не тех, которые за гроши ложатся в постель с нашими солдатами — белыми или черными, безразлично.

— И ты сейчас откровенен со мной, Алекс? — искренне удивился Бритт.

— Абсолютно. Вот ты говоришь: твари. Ну, во-первых, это не оригинально, у тебя были более известные предшественники. Ты находишься под влиянием комплекса Киплинга, а может, и самого Гитлера.

— Что это за комплекс Киплинга, про Гитлера-то я немного знаю.

— Был такой английский поэт Редьярд Киплинг. Он считал, что тяжкое бремя взвалил на себя белый человек, общаясь с этими людьми природы, прививая им восприимчивость к его культуре и цивилизации. Киплинг, живя в великой и древней Индии, думал, что на его долю выпала эта великая миссия и столь же великое бремя. Он написал много книг и утверждал в них, что Восток никогда не встретится с Западом из-за разных уровней культуры. Большой писатель не понимал и не хотел понять, что культура Индии богаче и на многие десятки веков древнее европейской. Такое же слышу и я здесь. А знаешь, Артур, в этой стране задолго до открытия Америки созданы удивительные произведения литературы — прозы и поэзии?

— Не слишком ли ты хватил, дружище? — добродушно рассмеялся Бритт.

— Нет, Артур, когда-нибудь мы с тобой встретимся после этой проклятой войны — и я подарю тебе свою книгу, из которой ты узнаешь и о литературе этой страны, и о ее ученых, и о полководцах. Ты думаешь, что они на пустом месте создали нынешнюю тактику и стратегию борьбы с нами?

— Так и думал, Алекс, честно говоря. Думал: орды — они и есть орды. Но последнее время что-то у меня концы с концами не сходятся. Ну, ладно, кончим решать неразрешимые проблемы, нас послала сюда Америка с определенными целями, и мы должны достичь их любым путем.

Майор рассмеялся:

— Что? Утвердить идеалы демократии, образ жизни свободного мира?

— Да, черт возьми, нам об этом говорят все время.

— И мы принесли, Артур, сюда эти идеалы, только обрамлены они порнографией, проституцией, наркоманией и такими поступками, которые совершили твои солдаты и совершают тысячи других в других местах. Я же знаю тебя, Артур, с детства знаю. Неужели тебя не коробит все это, не тревожит твою совесть?

— Ты знаешь, Алекс, честно говоря, я над этим не задумывался всерьез, ну, так, чтобы защемило где-то внутри. Но после этого разговора с тобой что-то зашевелилось в голове, — Бритт за шутливым тоном старался скрыть, что ему не безразличны слова близкого друга, — смотри, как бы не пришлось тебе отвечать за это, — засмеялся он. — С другой стороны, ты же не будешь отрицать очевидного факта, что мы помогаем законному правительству укрепиться в стране, защитить его от Вьетконга.

— Если хочешь, Артур, выбери один вечерок, приезжай ко мне в гости, я сведу тебя с очень умными и честными людьми. И ты услышишь от них, вьетнамцев, к Вьетконгу не имеющих никакого отношения, что правительство Сайгона — это куча мошенников, пауки в банке. Для них те идеалы, о которых мы говорим, видятся в толстых пачках долларов. Кто больше их нахватает, тот и главный демократ.

— И так действительно говорят не какие-то там комми, а настоящие вьетнамцы? — спросил Бритт.

— Да, буддисты, чиновники, ученые.

— Ну, Алекс, мне, наверное, было бы полезно поговорить с такими людьми. Обязательно приеду. А сейчас, если ты не возражаешь, я хотел бы несколько минут побеседовать с арестованными тобой солдатами.

Выйдя из подвала комендатуры, где были оборудованы тюремные камеры, Бритт был чернее тучи. Майор не стал спрашивать его ни о чем: если захочет, сам объяснит. Но тот ничего не объяснил, только сказал:

— Итак, Алекс, жди меня в воскресенье днем. А вечером устроишь рандеву.

Вернувшись на базу, подполковник доложил командиру дивизии о происшедшем и выразил поддержку позиции коменданта города — преступление слишком скандальное, чтобы его можно было замять.

— Ладно, — согласился генерал, — не умели скрыть следы, пусть отвечают. Думаю, что отправят их в Штаты — и на этом дело кончится. Сейчас нас беспокоит другое, Бритт. Воздушная разведка доносит, что в горах идет какое-то передвижение больших масс людей. Не похоже, докладывают, что это военные подразделения, но тут ведь вся война не похожа на настоящую войну. Ваша бригада повернута фронтом к горам, поэтому будьте внимательны. Не дайте застать себя врасплох.

Но врасплох дал застать себя сам командир дивизии. На рассвете первого июля сильный артиллерийский огонь обрушился на высоту 935, прямо по квадрату, где находился штаб дивизии, а потом с других направлений артиллерия ударила по вертолетным ангарам.

Дивизия оказалась плохо подготовленной к случившемуся. Генерал стал вызывать штаб фронтового участка в Дананге, требуя помощи и поддержки авиацией. Ему обещали ответить позже. В полдень начальник штаба поставил перед ним несколько конкретных вопросов, связанных с боевой обстановкой и силами противника.

Ни на один из них генерал ответить не мог, и начальник штаба посоветовал сохранять спокойствие — не он первый да и не впервые подвергается атакам Вьетконга, — выяснить боевую обстановку, навести порядок в дивизии, а то можно себе представить, что в ней творится, если сам командир охвачен паникой. Когда все будет ясно — доложить, какие меры приняты им лично для ликвидации опасности, нужна ли помощь или можно обойтись собственными силами.

Подняв в воздух армаду почти из пятидесяти вертолетов с десантниками на борту, командир приказал прочесать местность, не упуская из поля зрения даже бегущего оленя, обнаружить во что бы то ни стало артиллерийские точки противника и подавить их всеми имеющимися средствами — бомбами, огнеметами, ракетами, пулеметами. Если будет необходимость, выбросить десант и вступить в бой с Вьетконгом. Командовать отрядом генерал приказал подполковнику Бритту.

Веером разлетелись вертолеты над подозрительным районом. В каждой машине было двадцать или сорок десантников. Специально выделенные наблюдатели во все глаза осматривали каждую расщелину в горах, каждый распадок, но ничего подозрительного не обнаруживали. Можно было подумать: никто не вел уничтожающего огня по дивизии.

Подполковник приказал командирам машин докладывать обо всем подозрительном. Но все молчали. И уже когда приближалось время возвращения на базу, командир машины, летевшей низко над лесом, радостно передал:

— Командир, заметил зенитную установку, делаю разворот и иду на уничтожение. Разрешите действовать?

— Разрешаю, — согласился подполковник.

Он увидел, как вертолет «кобра» с двадцатью десантниками внутри, с ракетами и крупнокалиберными пулеметами спереди и по бокам завис на какое-то мгновение, чтобы сделать разворот и выйти на цель, и вдруг ослепительное пламя, оглушительный взрыв — и вертолет развалился на глазах: его фюзеляж, лопасти, шасси вместе с беспомощно кувыркающимися десантниками, редко вылетающими на операцию с парашютами, полетели к земле. Картина настолько потрясла всех — а ее наблюдали, наверное, сразу из нескольких машин, — что подполковник срывающимся голосом не произнес, а вытолкнул из себя команду:

— Всем вертолетам, всеми видами оружия обрушиться на вражескую позицию!

Начался кромешный ад на земле: рвались бомбы, ракеты, строчили не умолкая пулеметы. Если бы можно было, они проутюжили бы подозрительное место… Это продолжалось полчаса или чуть больше, после чего подполковник отдал приказ возвращаться.

На базе он доложил командиру дивизии, что обнаружена огневая точка противника. Зенитчики Вьетконга сбили один вертолет. Погиб экипаж машины и двадцать десантников.

— Вы уничтожили зенитную точку? — спросил генерал.

— Да, уничтожили. Думаю, не только зенитную установку, но и обширный кусок гор превратили в пепел и порошок.

— В следующий раз, подполковник, сохраняйте трезвость мысли. На одну зенитную пушку вы израсходовали боеприпасов на десятки тысяч долларов. Нужно быть экономней, подполковник, война нам обходится и так слишком дорого.

— Но погибли же наши боевые товарищи.

— Война не бывает без жертв, а уже демаскировавшую себя зенитную точку можно было уничтожить с меньшими затратами.

Подполковник хотел возмутиться, но, выйдя от генерала, остыв немного, признал его правоту: не выдержали нервы.

Через день сильный артиллерийский обстрел базы повторился и повлек еще более тяжелые потери. Обстрел начался глубокой ночью, когда вертолеты не могли вылететь на задание. Предпринятая разведка снова не дала результатов, противник будто растворялся в воздухе.

Несколько раз повторявшиеся налеты через день показали будто бы определенную закономерность: противник подтягивает орудия, наносит удар, а потом отходит на хорошо замаскированные позиции. Штаб дивизии разгадал эту уловку и в предполагаемую ночь налета рассредоточивал свои силы, чтобы уменьшить потери. Вьетконговские артиллеристы, сделав два-три выстрела, прекращали огонь, зато на следующую ночь, когда налета не ждали, обрушились с новой силой.

Командир дивизии доложил обстановку командующему, и тот принял решение держать наготове ночные бомбардировщики, чтобы по сигналу с высоты 935 немедленно бросить их на огневые точки. Четыре ночи летчики не выходили из кабин самолетов, но за все это время ни один снаряд не разорвался на территории дивизии. Боевая готовность была отменена, а уже на следующую ночь артиллерия противника в течение нескольких часов вела огонь по объектам.

Из Сайгона прилетел заместитель командующего экспедиционным корпусом генерал Макрейтон. Он осмотрел позиции дивизии, выслушал доклад о потерях в людях и материальной части, легко представил, в каком нервном напряжении находится личный состав дивизии: уже несколько человек отправлены в госпиталя с полным расстройством психики и два солдата покончили жизнь самоубийством. Но он не знал, что посоветовать командиру дивизии и его штабу; пообещав немедленно доложить генералу Абрамсу, он отбыл в Сайгон, чтобы там найти наилучшее решение проблемы. Пока в штабе корпуса искали решение, противник предпринял новую дерзкую операцию — ночную атаку сразу двух бригад и самого штаба дивизии. Десантники, измотанные обстрелами, живущие под постоянным страхом быть разнесенными в куски снарядами, не ожидали атаки пехоты. Они, включая офицеров, были просто парализованы. Никто не мог сказать, сколько вьетконговцев участвовало в нападении, но все называли фантастическую цифру. В ночном нападении, когда десантники практически не оказывали сопротивления, дивизия, помимо убитых и раненых, потеряла 12 вертолетов и 5 самолетов. Это переполнило чашу терпения даже в главном штабе.

Генерал Абрамс прислал в дивизию два батальона рейнджеров — солдат особого назначения, способных, как говорили, вести бой даже в аду со всеми силами самого Сатаны. Был дан приказ: во время налета выбросить их десантом с вертолетов на засеченные огневые позиции Вьетконга и устроить кровавую месть. Три дня офицеры рейнджеров облетывали районы, откуда, по расчетам баллистиков, ведется чаще всего огонь, и отмечали на картах возможные районы высадки. Когда ночью начался обстрел, стоявшие наготове вертолеты поднялись в воздух, и скоро весь район артиллерийских позиций был как на ладони. Рассредоточившись по огневым точкам, рейнджеры стали прыгать с парашютами.

Было условлено, что днем в места высадок прилетят вертолеты-спасатели, чтобы забрать десантников. Все было сделано так, как спланировали. Днем спасатели из трехсот выброшенных десантников с трудом собрали не более двухсот. Они твердили одно: об их высадке противнику было известно заранее, рейнджеры попали в засаду. Многие из них погибли, другие разбились при высадке или потерялись в горах.

Получив донесение о неудаче, постигшей даже рейнджеров, Крейтон Абрамс приказал эвакуировать авиадесантную дивизию в район Дананга, чтобы не погубить ее окончательно.

За двадцать два дня непрерывных изматывающих боев сто первая авиадесантная дивизия понесла тяжелые потери.

«Три недели боев за высоту 935, писал военный обозреватель из Сайгона, напоминали футбольный матч, когда звезды футбола играют с аутсайдерами и мячи летят в одни ворота. Генерал Абрамс не мог найти никакого другого выхода, чем бесславно сдать выгодную позицию. Как считают специалисты, только потери в технике и вооружении оцениваются не менее чем в двести миллионов долларов».

Полковник Смит, оставив машину на стоянке у южного подъезда министерства обороны, решил побродить по тенистым аллеям лесопарковой зоны, окружающей Пентагон. Эти сравнительно тихие места, где в ранние утренние часы легко дышится и хорошо думается, он полюбил еще в те дни, когда пришел в министерство обороны молодым офицером и в Пентагоне еще чувствовал себя неуютно. Даже сейчас, когда многие годы связывают его с этим зданием, он порой чувствует себя неуютно, наблюдая, как в разные подъезды пятиугольника стекаются по утрам, словно муравьи в муравейник, более тридцати тысяч человек. Они забивают бесчисленные соты-кабинеты и целыми днями сидят над бумагами, планами, сообщениями агентов, указаниями начальства, выдержками из иностранной прессы, анализируя, строя прогнозы, высказывая предложения, разрабатывая планы один страшнее другого, часто противоречащие друг другу, вносящие путаницу, разобраться с которой потом уже никто не в силах.

— Пентагон, — услышал недавно Смит в кулуарах одного совещания, посвященного военному планированию, — был в годы второй мировой войны оперативным штабом вооруженных сил США, способным следить за ходом военных действий на всех фронтах и активно осуществлять свои функции. Его отделы были тесно связаны друг с другом, делились оперативной информацией. Сейчас мы все, образно говоря, разделены звуконепроницаемыми перегородками. Мы не знаем не только, что делается и намечается в соседних отделах, — а это порой совершенно необходимо знать в интересах дела, — мы не знаем даже, что делает твой коллега в соседнем кабинете.

Это говорил высокий с седыми висками генерал, пользующийся большим авторитетом, потому что в годы второй мировой войны отличился в боях с фашистами и был награжден не только высшей медалью США, но и советским орденом. И хотя вспоминать сейчас об этом считалось не очень удобным, сослуживцы генерала относились к нему с уважением.

— Сколько раз мы обнаруживали, — продолжал он, — что группы офицеров или даже отделы работают над одним и тем же проектом и не потому, что хотим из нескольких вариантов выбрать лучший, а из-за того, что, засекретив все, забываем, кому что поручено. Работают люди — и пусть работают. Мы стали настолько громоздкой организацией, что постепенно утрачиваем способность эффективно осуществлять свои функции.

— А что будет, если в случае войны на Пентагон упадет даже одна-единственная бомба? — задал вопрос один из офицеров.

— Противник не так глуп, — со смехом ответил кто-то из генералов, — чтобы бомбить Пентагон. Этим он только бы положил конец царящей у нас неразберихе.

«Видно, трудно приходится ныне служащим Пентагона, — подумал тогда Смит, — если они не стесняются открыто обсуждать такие вопросы». Впрочем, о том, что левая рука Пентагона часто не знает, что делает правая, Смит имел хорошее представление по указаниям, которые поступали из стен министерства во Вьетнам. Офицеры экспедиционного корпуса порой только пожимали плечами, когда вдогонку за одним приходило другое распоряжение, полностью дезавуирующее первое, для выполнения которого уже все было подготовлено. И реакция на подобные указания обычно сводилась к тому, что командование откладывало их куда-нибудь поглубже в сейф до тех пор, пока сама обстановка не подскажет, какой вариант был более правильным. Иногда ни один из них так и не начинал осуществляться. Начальство, пославшее указания, больше не вспоминало о нем, а подчиненным совсем было ни к чему напоминать об этом: зачем взваливать на плечи лишнюю тяжесть? У самого Смита было до десятка распоряжений с пометкой «вне всякой очереди», «срочно», которые не то что месяцами — годами лежали без движения, и никого это не волновало.

Сейчас, прогуливаясь по тенистым дорожкам, Смит вспомнил, с какими надеждами он входил впервые в Пентагон, уже на правах не экскурсанта из военного училища, а штатного работника. Он хорошо знал все, что имело отношение к Пентагону. Пятиугольное здание с пятью кольцами коридоров общей протяженностью двадцать восемь километров напоминало неприступную крепость, внутри которой совсем не трудно затеряться.

Смит улыбнулся, вспомнив шутку, а может быть, и вовсе не шутку, которую рассказал ему, вернувшемуся из Вьетнама, уже поседевший в пентагоновских коридорах полковник, принимая Смита за новичка в этом доме.

— Вы пришли работать в учреждение, — говорил полковник, — где все подчинено строгому порядку, где все обусловлено выполнением только тебе порученного дела. Любое, даже маленькое нарушение установленного порядка, самая незначительная ошибка может привести к непредвиденным сдвигам целых пластов. Как в горах: маленький камешек, сорвавшийся с вершины, обрушивается у подножия тысячетонной лавиной и надолго преграждает движение по магистральному шоссе.

Юджин не перебивал своего собеседника, хотя мысль, что «мозг армии» должен работать как идеально действующий механизм, он слышал еще тогда, когда впервые переступил порог Пентагона.

— Вы слышали, что произошло здесь год назад? — говорил словоохотливый полковник. — Один из заместителей министра обороны случайно, представьте себе, совершенно случайно, — ведь в этом доме не так трудно перепутать комнаты! — придя на работу, занял кабинет своего соседа.

— До нас во Вьетнаме такие новости не доходили, — пошутил Смит.

— Во-во! Вы там в своем Вьетнаме вообще не знаете, что делается в мире. А тут дело было посерьезнее, чем где-нибудь в дельте Меконга. Представляете: пришел замминистра и сел в чужой кабинет. И сразу вопрос: почему? И пошло, и пошло — вплоть до министра. А тот вроде бы тоже в шутку говорит кому следует: ну и пусть сидит на новом месте, если ему нравится. Началась настоящая цепная реакция, в результате которой — вдумайтесь! — кабинеты сменили двенадцать тысяч офицеров. И я в том числе.

Юджин от души рассмеялся, представив себе картину, как меняют кабинеты ничего не понимающие двенадцать тысяч высокообразованных офицеров, думая, что в этом кроется что-то разумное и рациональное.

— Слава богу, что это только шутка, — улыбнулся Смит, — но с вашего позволения, господин полковник, я возьму ее в свою коллекцию необыкновенных историй.

— Если хотите действительно шутку, — серьезно сказал полковник, — то я вам с удовольствием расскажу ее. Для вашего сведения: наши коридоры по горизонтали и вертикали — это похлеще лабиринтов легендарного критского царя Миноса. Так вот, рассказывают, что пришел как-то в Пентагон с депешей скромный телеграфист. Войти-то вошел, а выйти не мог. Заплутался. Только через восемнадцать лет он наконец добрался до выхода, но за эти годы он сумел получить чин полковника. Но это — не я, — весело рассмеялся он, — я в этих стенах нахожусь больше телеграфиста.

На Смита не действовали, как было раньше, в годы его молодости, атрибуты величественности Пентагона. Когда-то его завораживали такие сведения, что в чреве Пентагона можно легко упрятать три таких небоскреба, как стоэтажный «Эмпайр стэйт билдинг» в Нью-Йорке. «И еще, — с улыбкой добавлял гид, показывавший Пентагон будущим офицерам, — найдется местечко, чтобы разместить ваш выпуск». Теперь, чем больше вживался он в атмосферу и деловую обстановку огромного здания, тем больше ощущал во всем противоречия. Возможно, за пять лет пребывания во Вьетнаме он действительно, как дерево, выдернутое из земли с корнями, потерял связь с родной почвой? Возможно. Но почему теперь эта почва не дает ему живительных сил, порождает такие мысли, от которых ему бессонными ночами становится тревожно и страшно? Президента Эйзенхауэра, чье имя, считал он, навсегда войдет в мировую историю как одного из триумфаторов победы над фашизмом, называли отцом политики «с позиции силы». Он, правда, может быть для утверждения легенды о самом мирном генерале, в своем прощальном слове к Америке за несколько дней до передачи президентских полномочий Джону Кеннеди говорил, что надо остерегаться чрезмерного влияния, преднамеренно или невольно обретаемого военно-промышленным комплексом в правительственных органах. Но то, что Смит увидел за эти несколько месяцев работы, перешагнуло все допустимые границы. Он наслышан о национальном центре военного командования, работающем на первом этаже одной из сторон пятиугольного здания. Двери, в которые раньше мог войти любой служащий, теперь находились под такой охраной, что открывают их лишь для людей, имеющих специальные удостоверения с цветными фотографиями и набором таинственных знаков и букв. И хотя все это засекречено, тем не менее все знают, что в этом центре, окруженные картами и схемами, разноцветными телефонами и телексными аппаратами, светящимися экранами и часами, показывающими время всех поясов земного шара, круглосуточно дежурят офицеры в генеральских и полковничьих погонах. Они дают указания о том, как вести военные действия во Вьетнаме или Камбодже, передвигают из одного района в другой корабли, стратегические бомбардировщики с ядерным оружием, атомные подводные лодки. Они могут в течение нескольких минут связаться с командованием любой из двух с половиной тысяч американских зарубежных военных баз и дать конкретный приказ любому воинскому подразделению, находящемуся где-нибудь в Западном Берлине, в Южной Корее, на Тайване или в Латинской Америке.

Но в последнее время здесь пришли к выводу, что национальный центр военного командования, расположенный в здании Пентагона, слишком уязвимая точка. Поэтому в случае возникновения ядерного конфликта руководство военными операциями будет вестись не из овального зала, а со сверхсекретного командного пункта, скрытого в недрах гор Мэриленда, недалеко от Вашингтона. Вертолет доставит туда группу генералов за несколько минут.

Полковник знал также, что в овальном зале командного пункта, чем-то напоминающем Овальный кабинет американских президентов в Белом доме, в критические моменты собираются руководители Пентагона — начальники штабов четырех видов вооруженных сил: армии, военно-воздушных сил, военно-морских сил и морской пехоты. И здесь, в строжайшей секретности, принимаются решения, о которых не только союзники и друзья США, сам президент Соединенных Штатов может не догадываться.

«Да, — подумал Смит, — именно так было предпринято наше вторжение в Камбоджу, о котором глава военной хунты Лон Нол, свергший принца Сианука, узнал из сообщений иностранных агентств. Но это Камбоджа, тут опасность отпора равна нулю. Но что будет, если такие люди, как ставший начальником штаба сухопутных сил США после тяжелых поражений во Вьетнаме генерал Уэстморленд, предпримут нечто подобное в более опасных для судеб мира районах? Это же может обернуться катастрофой для Америки».

Главнокомандующим вооруженными силами является президент США. Куда бы он ни направлялся, за ним словно тень следует сержант с чемоданчиком из черной кожи, в котором находится особый код. Пользоваться им может только президент США в случае ядерного конфликта. С помощью электронной аппаратуры он может связаться с любой воинской частью, в каком бы районе земного шара она ни находилась, а также с патрулирующими в небе бомбардировщиками стратегической авиации.

Правда, подумал Смит, широко разрекламированная «электронная линия обороны Макнамары» во Вьетнаме, стоившая сотни миллионов долларов и предназначавшаяся для эффективного распознавания планов противника, мобилизации всех огневых средств для его разгрома и нанесения сокрушительного удара «возмездия», дала осечку, так и осталась лишь рекламной игрушкой. Смит посмотрел на часы. До начала работы оставалось еще время, и он даже обрадовался этому: можно спокойно погулять, побеседовать, как говорится в известной шутке, с умным человеком — с самим собой.

Он снова вернулся к старой мысли: что будет в случае ошибочно принятого решения где-нибудь на первом этаже центра военного командования или в кабинете, известном под шифром «ЗЭ-880»?

Полковник вспомнил и зрительно представил коридор имени Эйзенхауэра на третьем этаже Пентагона, где на стене, рядом с комнатой номер 880, прикреплена золоченая табличка с надписью: «Министр обороны». Однажды он был в этой святая святых Пентагона. Из окна огромного кабинета, устланного мягким, скрадывающим шаги ковром, видна серебристая лента Потомака, с перекинутыми через нее мостами, четко вырисовываются силуэты Белого дома и Конгресса на Капитолийском холме. Многие прошли через этот кабинет. Здесь, за огромным столом, заваленным бумагами, сидел когда-то сам Дж. Дж. Першинг. Прежде чем США вступили в первую мировую войну и перебросили под его командованием экспедиционный корпус во Францию, Першинг приобретал боевой опыт, участвуя в 1916—1917 годах в подавлении мексиканской революции. Пройдет время, и хозяева военно-промышленного комплекса назовут именем Першинга один из видов своих ядерных ракет, видимо усмотрев в этом вполне логическую связь.

Военно-промышленный комплекс всегда посылал в Пентагон своих самых верных людей. Тут исполняли роли министров многие бывшие генеральные директора и президенты компаний: Чарлз Вильсон из «Дженерал моторс», Нейл Макэлрой из «Проктор энд Гэмбл», Роберт Макнамара из корпорации дома Фордов, адвокат большого бизнеса Кларк Клиффорд. Последнего заменил Мэлвин Лэйрд — десятый министр обороны США.

Полковник Смит не раз слушал Лэйрда, который, еще не будучи министром обороны, приезжал во Вьетнам. Это настоящая военная косточка. Круглолицый человек с глубоко посаженными, сверлящими собеседника глазами способен, как говорят в военных кругах, быть и лисой, чтобы лавировать в лабиринте хитросплетений и головоломок, но мог быть и львом — проявить характер, потребовать твердо, не допуская возражений, выполнения принятого им решения.

Пентагон за его извилистые, бесконечные коридоры, опоясывающие здание, кто-то назвал спрутом на Потомаке. В его пятиугольной форме, а еще больше в той роли, которую отвели ему в американской жизни, есть что-то похожее на существо, опутавшее своими щупальцами не только территорию на южном берегу Потомака, но и всю Америку и проникающее далеко за ее пределы мировое пространство. Те, кто хорошо знают внутреннюю структуру Пентагона, называют его то «беличьим колесом», в котором тридцать тысяч человек беспрерывно бегут, не зная, где остановиться, то «головоломкой», потому что никто не знает, какую задачу поставит перед ними очередной хозяин кабинета «ЗЭ-880». Более смелые и радикальные люди называют Пентагон даже «Франкентштейном» — чудовищем, которое выдумала Мэри Шэлли и пустила бродить по экранам «свободного мира», наводя ужас на детей и взрослых.

Обо всем этом полковник Смит знал давно. Впрочем, каждый вновь приходящий на службу в Пентагон узнает все на второй день, если не знал об этом раньше.

В последние недели, получив задание на основе опыта, приобретенного во Вьетнаме, подготовить предложения о новых аспектах военной политики, он изучил огромное количество документов, включая самые секретные. И вдруг, казалось бы, привычная работа: изучать, анализировать, предлагать — не стала доставлять ему ни радости, ни удовольствия. Как человек честный перед самим собой, он порой переживал жгучий стыд, когда узнавал, невольным участником каких неблаговидных дел и поступков был он сам. Он знал, что инцидент, происшедший в первые дни августа 1964 года в Тонкинском заливе, стал поводом сначала для бомбардировок Северного Вьетнама, а потом и для прямого военного вторжения армии США в Южный Вьетнам. И хотя он был не уверен, что небольшое столкновение могло стать поводом для начала большого военного вмешательства, причем в другой части Вьетнама, не там, где произошло столкновение, а на тысячу километров южнее, но и с этим он еще мирился, потому что каждый день ему твердили, что с севера, через 17-ю параллель, проникают в Южный Вьетнам коммунистические отряды, а потом и подразделения, сформированные и вооруженные правительством Ханоя. Много позже Смит начнет понимать, в какую несправедливую войну против ни в чем не повинного народа втянул Вашингтон Америку.

Вчера, когда Смит пришел на работу, его пригласил к себе начальник секретного отдела.

— Я не знаю, господин полковник, вашего задания, — с оттенком то ли подозрительности, то ли недоверия сказал он, — но я крайне удивлен, что мне поступило распоряжение дать вам для ознакомления бумаги Пентагона, представляющие собой высшую степень государственной секретности. Могу сказать, что с тех пор, как они подготовлены, к ним лишь дважды обращались: один раз бывший министр обороны Роберт Макнамара, другой — директор Центрального разведывательного управления адмирал Рейборн. Понимаете, какую ответственность возлагает на вас это доверие?

— Я никого не просил об этих документах, и если вы так обеспокоены, то сообщите тому, кто дал вам распоряжение, что я отказываюсь их читать. Мне в жизни приходилось не раз иметь отношение не к бумагам, а к делам высшей государственной секретности, но меня никто не предупреждал таким тоном, — резко сказал Смит. — Поэтому прошу вас не беспокоиться, я не хочу знать больше того, что мне нужно для моей работы, — и поднялся, чтобы покинуть кабинет.

Начальник секретного отдела сразу сбавил тон:

— Вы, возможно, меня неточно поняли, господин полковник. У меня и в мыслях не было делать вам какое-то предупреждение. Моя обязанность, определенная соответствующими инструкциями, требует, чтобы я информировал получателей информации о степени ее секретности. Тот, кто отдал мне распоряжение, облечен полномочиями предоставлять для ознакомления определенному кругу лиц все, что есть в нашем распоряжении. Поэтому сегодня вы пойдете в особую комнату, я вам дам ключи от сейфа с документами, и вы, кончив работать, вернете ключи только мне.

— Вы так говорите, — уже мягче произнес полковник, — будто меня ждет по меньшей мере тысяча страниц текста, а не какая-нибудь папка с двумя десятками машинописных листов.

— О господин полковник, — придав голосу доверительность и добродушие, чтобы сгладить неудачное начало разговора, сказал начальник отдела, — я вас должен разочаровать.

— Неужели действительно тысячестраничный том? — с деланным испугом произнес Смит.

— Нет, господин полковник. Это сорок семь томов на семь тысяч страниц, — он помолчал немного, а потом уже совсем по-дружески добавил: — Откровенно говоря, я не завидую вам, господин полковник. Эти тома могут испортить настроение кому угодно. Подумать только: десятки томов — и все про Вьетнам, а от него у всех и так голова кругом идет. Вы бывали там?

— Не бывал, а провел в общей сложности больше пяти лет.

— И вам после этого охота еще заниматься Вьетнамом?

— Мы с вами военные, нас не спрашивают, хотим мы заниматься чем-то или нет. Нам говорят: надо.

— Ну что ж, надо, значит, надо, пойдемте со мной.

Они шли мимо комнат с массивными металлическими дверями. Спустились на пол-этажа вниз и еще шли по узкому коридору, пока не дошли до тупика. Начальник вынул из кармана несколько ключей, вставил их в замочные скважины, повернул — один на пол-оборота, другой на целый оборот, а третий крутанул несколько раз. Затем несколько раз нажал, будто выбивал знаки азбуки Морзе, на не замеченную Смитом кнопку, и только после этого стальная дверь полуметровой толщины медленно отошла в сторону.

В комнате, куда они вошли, не было окон, горел не режущий глаз мягкий дневной свет. Между рядами сейфов, установленных вдоль стен, был большой, удобный письменный стол с вделанной в него настольной лампой. Воздух был прохладный и свежий.

— Вот ваш сейф, — указал начальник на один из массивных кубов, какие Смит не раз видел в кино, когда показывают какой-нибудь фильм о нападении гангстеров на Форт-Нокс, где хранится золотой запас Соединенных Штатов. Он сам открыл дверцу сейфа, и Смит увидел ряды солидных папок.

— И все это надо прочитать? — удивился он.

— Мы люди военные, и раз нам говорят: надо, значит, это, возможно, действительно надо, — повторил слова Смита начальник отдела. — В столе найдете блокнот, все записи, какие сделаете, сдадите мне, я их отправлю в вашу секретную часть. В холодильнике, — показал он в угол, — найдете напитки. Если что потребуется дополнительно, нажмите вот эту кнопку видеотелефона. Вот, кажется, и все, я пошел.

— Подождите минутку. Простите, как мне вас называть?

— Называйте господин Робертсон.

— Спасибо. У меня к вам просьба: возьмите ключи себе. Все равно, когда я кончу работать, я сообщу вам — и вы придете или кого-то пришлете, чтобы закрыть сейф. А мне без них будет спокойнее.

— Хорошо, — улыбнулся Робертсон, — может быть, вы правы. Ну, счастливо поработать.

После его ухода Смит осмотрелся, подошел к сейфу и взял самую тонкую папку. Это оказался перечень документов. Он стал читать его и сразу понял, к какой тайне он допущен. Здесь были документы действительно высшей секретности. Потом он просмотрел одну за другой несколько, наиболее заинтересовавших его, папок. Они были разделены на две части. Первая представляла собой доклад, подготовленный по заданию министра обороны Макнамары, как гласило вступление, группой аналитиков из сорока человек. Доклад о роли, которую играли Соединенные Штаты в Юго-Восточной Азии со времени второй мировой войны. Этот доклад состоял из трех тысяч страниц. Четыре тысячи страниц — документы, подтверждающие выводы, к которым пришли авторы этого анализа.

За первый день работы Смит, конечно, не успел пробежать и десятой доли того, что ему предстояло сделать, тем более что много времени он потратил на ознакомление с наиболее заинтересовавшими его бумагами. И чем больше он вчитывался в них, тем беспокойнее становилось на душе. Он понял, что война во Вьетнаме началась не после Тонкинских событий, а гораздо раньше, пожалуй, уже тогда, когда на крейсере «Миссури» представители Японии подписали акт о безоговорочной капитуляции, а может быть, даже раньше. За восемь месяцев до событий в Тонкинском заливе Роберт Макнамара представил Джонсону, только месяц назад вступившему на пост президента после убийства Кеннеди, памятную записку. Несколько раз перечитывал ее Смит, и с каждым разом перед ним все с большей отчетливостью вставала картина заранее продуманного и спланированного вторжения во Вьетнам. То, что сообщил президенту Макнамара, действительно представляло секрет высшей степени:

«Положение во Вьетнаме, — писал он, — вызывает большое беспокойство. Нынешние тенденции, если им не положить конец в ближайшие два-три месяца, приведут к нейтрализации Южного Вьетнама, в лучшем случае.

Я отдал распоряжение о небольшом наращивании артиллерийских частей, а также о предоставлении военной формы личному составу вьетнамского корпуса самообороны, который наиболее часто подвергается нападениям и больше других страдает от низкого уровня боевого духа. Я предложил министрам по видам вооруженных сил в неотложном порядке изучить уровень подготовки личного состава, направляемого нами во Вьетнам, и это имеет большое потенциальное значение. Комитет начальников штабов в полной мере согласен со мной в том, что мы должны отправить туда своих лучших людей».

Председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Максуэл Тэйлор в январе 1964 года в «Меморандуме № 273 о состоянии национальной обороны» писал: «Комитет начальников штабов приходит ко все более твердому выводу, что наша судьба в Южном Вьетнаме является точным барометром для предсказания нашей судьбы во всей Юго-Восточной Азии. Мы придерживаемся мнения, что, если программа Соединенных Штатов увенчается успехом в Южном Вьетнаме, это во многом поможет стабилизации положения в ЮВА. И, наоборот, если мы отдадим Юго-Восточную Азию коммунистам, за этим уже в недалеком будущем последует ослабление тех позиций, которые у нас еще будут оставаться на этом субконтиненте».

За восемь месяцев до событий в Тонкинском заливе президент Джонсон писал послу США в Сайгон: «Ближайшей и важнейшей задачей является укрепление южной базы. По этой причине в настоящее время мы разрабатываем свои планы принятия мер по отношению к Северному Вьетнаму лишь на случай чрезвычайных обстоятельств, и непосредственная проблема в этой связи заключается в создании максимально прочной базы для принятия возможных мер в будущем. Соображения международного порядка — дополнительная причина для уклонения от принятия немедленных открытых мер. Поскольку мы ожидаем решающего столкновения между китайской и советской коммунистическими партиями в ближайшее время, принятие мер по отношению к Северу будет практически более целесообразным после, а не до такого столкновения».

Юджин Смит, зная, как осторожно обсуждали всегда китайский фактор во вьетнамской войне крупные военные и политические деятели, пришел к мысли, что правительство учитывало его на деле больше, чем об этом говорилось на словах. «Кстати, — подумал он, — мой друг Мэрфи должен уже вернуться из Варшавы, куда его послали на переговоры послов Вашингтона и Пекина. Надо бы позвонить ему и узнать, что там за игра затевается снова».

Он углубился в чтение документов, и вдруг мысль, пришедшая в голову, обожгла его. Он вспомнил своего старого приятеля Ричарда Стрейтона, с которым встретился недавно. «Как он говорил тогда на демонстрации? Мы слишком долго молчали? Верно. А почему молчали? Да потому что слишком мало знали. Надо сегодня же позвонить Ричарду и встретиться с ним», — решил Смит…

Выйдя из лесопарка, Смит направился к своему подъезду. К лифту, как обычно, очередь. Тут всегда шутили: «На тридцать тысяч человек, работающих в Пентагоне, — тринадцать — несчастливая цифра! — лифтов. Разве это не происки врага?»

Наконец Смит добрался до своего сверхсекретного отсека, вызвал сигналом дежурного, показал пропуск, тот сверился со своими записями и впустил его.

Целый день ушел у него на штудирование бумаг, выписки из документов, раздумья над прочитанным. Он уже видел, что задачу на него, именно на него, взвалили непосильную: дать предложение о новых аспектах военной политики во Вьетнаме. Потому и допустили к государственной тайне. Начальство, видимо, рассчитало, что неглупый, знающий Азию, и Вьетнам в частности, человек способен свежим взглядом проникнуть в суть событий и подсказать что-то новое для дела. Если бы он не был причастен к этой стране, если бы не знал всего, что там происходит, не видел мрачных и возмутительных сторон войны, если бы, наконец, не познакомился вплотную с закулисной, невидимой стороной политики, он, наверное, что-то бы придумал, что могло даже встретить поддержку. Но теперь он чувствовал: у него нет сил, произошел психологический надлом. Он не мог думать, как думал раньше, и это внутреннее противоречие между служебным долгом и гражданской совестью мучительно сказывалось на его душевном состоянии. «Это похоже на бунт разума», — подумал Смит.

С трудом он дождался конца рабочего дня. Вернувшись домой, он принял душ, выпил немного виски с содовой и решил позвонить Джиму Мэрфи. Тот будто только и ждал этого звонка — так быстро взял трубку.

— Я сам несколько раз собирался тебе позвонить, Юджин, но в суете больших и малых, приятных и нудных дел, сам знаешь, как трудно найти спокойную минуту. Как ты живешь? Я не спрашиваю, что ты делаешь, чем занят, — это не для любопытства.

— Работы, Джим, всегда найдется, если от нее не увиливать. А я никогда ни от чего не увиливал.

— Да уж, знаю. А что это у тебя голос отдает печальными нотами? Что-нибудь случилось на личном фронте?

— Нет, Джим, личный фронт по-прежнему открыт со всех флангов. Очень уж много дел. И все-таки надо бы встретиться, поговорить, я крайне нуждаюсь в твоей поддержке.

— Что же все-таки случилось с тобой, Юджин? Может, встретимся… — Мэрфи, видимо, смотрел на календарь, выискивая свободный вечер, — ну, хотя бы в субботу. Считай, что моя семья выслала тебе официальное приглашение.

— С удовольствием приеду, только надо будет хотя бы накануне созвониться, вдруг что-то изменится.

— Что может измениться, дружище? Что-то мне не нравится твое настроение. У тебя действительно все в порядке?

— Конечно, Джим. Но помнишь, как мы говорили раньше: иссякает запас прочности.

— Значит, надо хорошенько отдохнуть. Ладно, при встрече все обсудим. Договорились?

— Договорились.

Едва Юджин положил телефонную трубку на рычаг, как раздался звонок.

— Это Юджин? — услышал он далекий голос.

— Да.

— А я — Ричард Стрейтон. Не забыл еще такого?

— Ну что ты, Дик, — искренне обрадовался Юджин. — Ты, может быть, не поверишь, но если бы ты сейчас не позвонил, то через минуту это сделал бы я. Уже номер твоего телефона отыскал. Как ты поживаешь?

— Ничего, пока ничего. А звоню я тебе потому, что мы наконец освободились от своих малых чад, отправив их отдыхать кого в туристский лагерь, а кого к знакомым, и решили пригласить тебя официально в гости. И не откладывая это на дальние дни. Ну, например, завтра. Как ты на это посмотришь?

— Принимаю приглашение, только прошу не затевать никаких приемов. Просто посидим, поговорим, посмотрим друг на друга.

— «Просто посидим», — из этого ничего не выйдет, Юджин. У моей Джоан просто так не посидишь. Но ты не волнуйся, все будет о’кэй!

Вечером следующего дня Юджин Смит без труда добрался до Стрейтонов, успев по пути купить бутылку хорошего шампанского и букет цветов.

— Ну, ты и в этом не меняешься! — встретил его Ричард. — Я помню, как ты маме приносил цветочки. А вот и Джоан, познакомься, это — Юджин, друг моего далекого детства.

— Много, очень много хорошего слышала о вас от Дика, — сказала Джоан, протянув руку.

Юджин увидел молодую женщину с большими голубыми глазами и распущенными по плечам длинными волосами. У нее была мягкая улыбка, располагающая к дружелюбию, и Смит сразу почувствовал себя так, будто уже не первый раз приходит в этот дом.

Ужин был скромным, но приготовленный со вкусом, разговоры за столом шли в основном по принципу: а помнишь? Джоан, слушая мужчин, радовалась, что у ее Дика появился еще один хороший друг, да не просто друг, а друг из детства. Часа через два, когда и покушали, и навспоминались, Дик пригласил Юджина в свой кабинет. Там за низким кофейным столиком, в недорогих, но удобных креслах они много говорили, а главного и не сказали. И как к этому главному подступиться, не знали. Наконец, налив в стаканы виски и подняв тост за здоровье, Дик сказал:

— Ты знаешь, Юджин, я много думал о нашей предыдущей встрече. Я понимаю, что твое высокое положение обязывает тебя отстаивать официальную позицию правительства, но мне показалось, что ты вроде бы стоишь у развилки двух дорог. Не все тебя устраивает в политике. Скажи, я очень далек от истины?

— Ну, во-первых, я не занимаюсь политикой.

— Сейчас, Юджин, разреши тебя поправить, таких людей в Америке нет. Можно говорить о разных отношениях к политическим событиям.

— Согласен, — улыбнулся Юджин. — Я никогда не думал, что мне придется стоять у развилки дорог, как ты метко определил, и думать, куда идти.

Дик внимательно посмотрел на приятеля.

— У тебя что-то произошло в жизни, Юджин? В любом случае ты можешь рассчитывать на мою дружескую руку. Пусть она в прямом смысле у меня одна, но она крепкая.

— Спасибо, Дик. Понимаешь, я чувствую, будто зашел в тупик, из которого не могу выбраться.

— Я не настаиваю на уточнении, Юджин, но боюсь, что я не очень хорошо понимаю, о чем идет речь.

— Видишь ли, Дик, я узнал так много нового о войне во Вьетнаме, что мне порой становится не по себе.

— А разве есть в этом что-либо неизвестное? Тонкинская провокация, бомбардировки Северного Вьетнама, потом посылка нашей армии в Южный Вьетнам. И вот уже прошло почти шесть лет позорной войны, ради которой погибло столько молодых парней! А сколько их сложит голову в будущем?

— В том-то и дело, Дик, что война была запланирована заранее. Есть документы, убийственные документы об этом. Они чрезвычайно секретные, и разглашение их может привести к самым опасным последствиям.

— Да, секретные документы — это всегда игра с огнем, вдруг нечаянно уронишь искру на горючий материал.

— Боюсь, Дик, что я не выдержу адского напряжения и сломаюсь. Это будет конец всему, чему мечтал посвятить жизнь. Одним словом, — крушение.

— Ну, почему ты так мрачно настроен, Юджин? Ведь жила же Америка, не подозревая о существовании этих документов, проживет и дальше. Стоит ли терзать себя из-за этого? То, что говорит Америка в глаза своему правительству, куда важнее всех неизвестных фактов.

— Может быть, ты и прав, но мне-то как жить? То, что я знаю, будет меня терзать постоянно.

— А если как-то освободиться от этого груза опасных знаний?

— Рассказать о тайных планах?

— Может быть.

— Но это же — предательство. Разве я похож на предателя, Дик? — с обидой в голосе спросил Юджин.

— Прости, друг мой, я не хотел тебя обидеть. Мы ведь сейчас, как я понял, пытаемся найти какой-то выход из трудного положения, не так ли?

— Я не обижаюсь, Дик. Я просто слишком обостренно подхожу к оценке каждого своего шага. Ведь о моих сомнениях не знает ни одна живая душа, кроме тебя.

— Спасибо за доверие, Юджин. Я не знаю, что тебе посоветовать, все это настолько неожиданно для меня. Но мне кажется, что ты, проанализировав все тщательным образом, найдешь правильное решение. Только об одном прошу тебя: старайся не делиться своими сомнениями с людьми, которых плохо знаешь. Лучше вообще ничего не говорить. Пусть решит время.

— Время, — задумчиво произнес Юджин, — если бы оно могло подсказать выход. Ну ладно, Дик, мне уже пора. Пойдем, я попрощаюсь с твоей милой Джоан и поеду домой.

Прощание было действительно теплым и дружеским. Юджин сказал, что он впервые за долгое время так хорошо и легко чувствовал себя в этот вечер. Его приглашали приходить в любое время, когда только будет желание.

Он вышел на улицу, сел в машину и медленно поехал по спокойным в это время улицам. Уже подъезжая к дому, он вдруг почувствовал сверлящую мысль: все-таки надо что-то сделать, чтобы Америка узнала, как ее обманывали и как за этот обман она расплачивалась жизнями и кровью своих парней. «Но эта мысль уже не первый раз приходит мне в голову, — подумал он немного погодя, — но как быть с ней дальше? «Время решит», сказал Дик, а может, оно скорее убьет, чем решит».

В пятницу Смита пригласил шеф:

— Как вы себя чувствуете, Юджин?

— Спасибо, хорошо, господин генерал.

— Это прекрасно. Я хочу вам предложить оторваться от бумажных дел, на которые я вас обрек, и немного развеяться.

Смит вопросительно посмотрел на генерала.

— Слетайте-ка в Сайгон дней на десять.

— Я готов, господин генерал, но только не для развлечения.

Генерал рассмеялся:

— Как раз для этого и хочу послать. Скоро там открывается совещание представителей союзных стран, на котором будут обсуждаться крайне важные вопросы. Возможно, ваше присутствие будет полезным, да и посмотрите, что изменилось во Вьетнаме с тех пор, как вы уехали оттуда. Дня через три я приглашу вас для уточнения задания.

Когда на следующий день, явившись на обед к Мэрфи, он сказал ему об этом предложении, приятель пришел в неописуемый восторг. Подождав, когда он кончит дурачиться, Юджин спросил:

— Что тебя так развеселило, Джим?

— А то, мой дорогой друг, что я получил точно такое же предложение от своего шефа. Как тебе это нравится?

Когда самолет оторвался от взлетной полосы военно-воздушной базы Кларкфилд на Филиппинах, Юджин спросил:

— Ты что-нибудь ожидаешь от предстоящего совещания, Джим?

— Не принимаешь ли ты меня, Юджин, по меньшей мере за государственного секретаря США? — с улыбкой произнес он. — Ожидают или не ожидают в верхах, а мы с тобой — простые наблюдатели. Что увидим, то и доложим своим шефам. В моем агентстве давно бытует неумирающая злая шутка по адресу таких примерно чиновников, какими являемся мы сегодня: «Что это за люди? — насторожившись, спрашивает высокопоставленное лицо шефа охраны, заметив в стороне нескольких человек, как говорят, «без определенных занятий». Шеф охраны бросает быстрый взгляд и так же быстро отвечает: «Не беспокойтесь, сэр, это — не люди, это — сопровождающие лица».

Смит от души рассмеялся.

— Ну, а все-таки: что ты думаешь, Джим, о предстоящей встрече? — не оставлял он в покое приятеля.

— Боюсь, что Роджерсу и Абрамсу придется трудненько. Самое главное, они ведь не знают, чего требовать. «Гуамская доктрина» президента нацелена на постепенный вывод американских войск из Южного Вьетнама. Воевать, как известно, вместо американцев должна армия президента Тхиеу. А ты-то, Юджин, знаешь, что творится в этой армии. Что касается союзников — австралийцев, новозеландцев, то они тоже стремятся уйти из Вьетнама. И уйдут, если мы не уговорим их внести больший вклад в военное противодействие Вьетконгу. И получается: с одной стороны — уходить, а с другой — усиливать присутствие.

— Да, несовместимые желания.

— В том-то и дело, что несовместимые. Поэтому, думаю, Роджерс будет убеждать союзников не только усиливать участие в войне, но и не очень спешить уходить из Вьетнама. И это, вот увидишь, будет преподнесено как победа духа боевого сотрудничества.

— Слушаю тебя, Джим, и удивляюсь: или ты прозорлив из-за богатого опыта, или подсмотрел, что готовил Роджерс к совещанию.

Мэрфи от души расхохотался:

— И то, и другое, Юджин, и то, и другое. Мою фирму ты знаешь, она умеет видеть сквозь стены.

— Скажи, Джим, если, конечно, можешь сказать: тяжелая была миссия в Варшаве?

— Все такая же, Юджин, — посмотреть, послушать, побеседовать. Кое с кем встретиться. Ты знаешь, там сидит много моих китайских коллег с нетрадиционными взглядами.

— Что имеешь в виду под нетрадиционными взглядами?

— Они охотно идут на контакты, настроены в высшей степени дружелюбно к нам, говорят, что два десятилетия существования их страны срок вполне достаточный, чтобы испробовать и другие дороги, не все же идти по единственной. Это как раз то самое, о чем ты говорил мне прошлый раз, вспомнив письмо президента Джонсона Лоджу. Пекинские парни за то, чтобы трещина, разделяющая наши страны, постепенно сужалась, зарастала. И думаю, что они высказывают не свое мнение. У них такое не поощряется.

— И что может последовать за этими намеками?

— Не знаю точно, Юджин, но об одном договорились наши послы: скоро поедет в Пекин делегация спортсменов — мастеров по пинг-понгу. Побьют маленький круглый мячик, установят спортивные контакты, поговорят на разные темы, а там, смотришь, что-нибудь и родится из пинг-понговой дипломатии.

— Джим, а делегацию пингпонгистов, случайно, не ты будешь возглавлять? — с улыбкой спросил Юджин.

— С меня достаточно, что я поговорил с китайцами в Варшаве, а в Китай найдут другого «спортсмена». Хотя, если говорить честно, то я бы не прочь побывать там. Но если соревнования в Пекине пройдут успешно, — такая возможность не исключена. Видишь, как туго закручиваются события и в самом неожиданном месте.

— В твоих планах ничего не изменилось? После совещания задержишься во Вьетнаме или необходимость отпала? — спросил Смит.

— Шеф надавал столько щекотливых поручений, что мне придется работать не меньше государственного секретаря. А ты?

— Наши шефы, — улыбнулся Смит, — будто следят друг за другом. Мне тоже поручены, как ты говоришь, щекотливые задания, и самое главное — побывать в Плейку, там дела серьезные: машины с оружием исчезают, на аэродромах взрываются самолеты, бесследно пропадают люди…

— …В общем, — добавил Мэрфи, — все как когда-то на твоей родной базе, не так ли?

— Похоже. Потому я не очень хорошо представляю, чем могу помочь, кроме совета. А кому нужны советы в наше время? Генерал Абрамс требует новых войск — это реальность.

— У нас еще не было командующего, думаю, и не будет, который бы просил уменьшить их численность.

— Но доктрина президента Никсона исключает удовлетворение потребностей командующего.

— Вот мы и послушаем, как будут состыковываться идеи доктрины, стремления наших союзников и просьбы генерала Абрамса.

Самолет Роджерса приземлился на военно-воздушной базе Таншоннят, куда для встречи прибыли посол Банкер, командующий экспедиционным корпусом Абрамс, члены южновьетнамского правительства, послы союзных стран.

Кортеж машин на огромной скорости вылетел из ворот базы в сопровождении броневиков, в которых морские пехотинцы у пулеметных установок давали понять, что они готовы в любой момент открыть огонь.

— Это что-то новое, — заметил Мэрфи, — в мое время такое видеть не приходилось. С таким «почетом» сопровождали только вице-президента, да и то когда он ездил в опасный район.

— Может быть, генерал Абрамс этим актом отдает воинскую почесть нашему государственному секретарю? — высказал предположение Смит.

— Или боится, как бы кто не бросил гранату. Видно, положение в Сайгоне за год не изменилось к лучшему.

После полудня Роджерс собрал американских и иностранных журналистов, сопровождающих его в поездке, а также аккредитованных в Сайгоне.

— Господа, — сказал он, — у меня к вам будет одна просьба: не драматизировать события. Положение в этом районе мира сложное, но не трагическое. Соединенные Штаты сейчас ищут наиболее отвечающие нам и нашим союзникам пути решения вьетнамской проблемы. Нынешнее совещание в Сайгоне — одно из звеньев на этом пути.

— Второе звено, надо полагать, находится в Париже, господин государственный секретарь? — спросил кто-то из журналистов, воспользовавшись небольшой паузой.

— Второе, третье, десятое, кто знает, — бросил недовольный взгляд Роджерс на нарушившего порядок, — но звено. Все зависит от того, насколько далеко пойдут наши контрпартнеры в своей искренности. Пока они ведут себя так, будто располагают контрольным пакетом акций в огромной компании с многомиллиардным капиталом. Но наша цель состоит в том, чтобы найти решения, действительно отвечающие интересам всех сторон и в то же время учитывающие нынешнюю расстановку сил.

— Что вы имеете под этим в виду, сэр?

— Усилия администрации президента Тхиеу создать мощную оборону против враждебного проникновения извне и подрывных действий внутри страны пользуются нашей полной поддержкой и уже начинают давать результаты. Она завоевывает авторитет народа, и ее способность взять на себя дело защиты свободы и демократии в свои руки показывает это самым убедительным примером.

— Совсем недавно одна французская газета привела другие слова президента Тхиеу. Он сказал, что «вьетнамизация» войны — это поспешный и необдуманный шаг, который может привести к самым трагическим событиям. Как вы на это смотрите, господин Роджерс?

— Я не читал этой газеты и не доверяю тем органам печати, которые стараются во всем видеть только темную сторону. Президент Никсон заверил президента Тхиеу, что постепенное сокращение американского присутствия не повлияет на усилия, направленные на укрепление режима Сайгона. Наоборот, новые концепции вьетнамской военной проблемы позволяют рассчитывать на решительный поворот в развитии событий. Президент Тхиеу выразил полную поддержку «гуамской доктрины».

В зале наступила на какое-то время тишина, вызванная заявлением Роджерса. Как хорошо понимали многие, оно, мягко говоря, не соответствует действительности: правительство Тхиеу не было довольно решением Никсона, оно не укрепляло, а теряло свое влияние, его армия не становилась надежным щитом, а все более разлагалась, и нужны были решительные меры, чтобы остановить процесс, который мог стать необратимым. Именно вопрос на эту не очень приятную тему прозвучал из зала.

— Господин государственный секретарь, — спросил корреспондент какой-то европейской газеты, делая вид, что не было бодрого заявления Роджерса, — армия президента Тхиеу становится с каждым днем менее боеспособной. Намерены ли Соединенные Штаты сделать что-то для поднятия ее духа?

Роджерс бросил быстрый взгляд на генерала Абрамса и, заметив его кивок головой, произнес:

— Я не специалист в военных вопросах, господа, поэтому лучше на этот вопрос ответит генерал Абрамс.

— Наши советники в армии генерала Тхиеу составили программу реорганизации боевых частей, которая, несомненно, должна принести свои результаты. Я не буду вдаваться подробно в эти вопросы, они не для печати, но скажу, что предложенный советниками и уже принятый Вашингтоном план предусматривает резко поднять уровень материального обеспечения солдат и офицеров армии наших союзников.

— Вы верите, генерал, что это поможет?

— Иначе бы я не входил с просьбой к президенту и министру обороны, — ответил Абрамс.

— Господа, — сказал Роджерс, — тут уже начинают подниматься вопросы, которые представляют государственную тайну. Я вам хочу сказать — и это как раз не является тайной, — президент Тхиеу разработал широкие социально-политические меры, которые позволят сделать Республику Вьетнам витриной демократии и процветания в Юго-Восточной Азии. Об этом я надеюсь прочитать ваши статьи в недалеком будущем. А сейчас мы закончим нашу короткую встречу, на которую я пришел, чтобы призвать вас всех к пониманию ответственности момента и попросить вас поддержать усилия правительств союзных стран, направленные на перелом на фронтах войны и социальных преобразований.

Перед самым отъездом в Сайгон Роджерс был на заседании палаты представителей, которая слушала отчет специальной комиссии о положении в Южном Вьетнаме. Комиссия, составленная в основном из сторонников расширения военного присутствия, представила пухлый доклад с обоснованием необходимости оказания большей помощи Сайгону, но несколько членов комиссии отказались подписать его, считая доклад слишком тенденциозным. Несогласные решили выступить на заседании комиссии со своей особой точкой зрения. На Роджерса, как и на других участников, сильное впечатление произвели два выступления — главного эксперта комиссии Теодора Харвиса и конгрессмена Гопкинса.

— Доклад комиссии, — сказал Харвис, — фальсифицирует подлинную картину положения в Южном Вьетнаме. В нем даже не упоминается, что сайгонский режим держит в тюрьмах около пятидесяти тысяч своих политических противников, проводит дикие репрессии против населения, не допускает ни малейшего проявления свободы слова. Главный американский советник сайгонской жандармерии генерал Уолтон тратит десятки миллионов долларов на создание полуфашистских сил внутренней безопасности, а большинство членов комиссии говорит о какой-то особой демократической миссии Америки. Не демократию, а террор и беззаконие поддерживаем мы в Сайгоне. Находясь среди меньшинства, я оказался бессильным доказать необходимость осуждения диктаторского режима Тхиеу, а не поддержки его. Я прошу уважаемых конгрессменов принять мою отставку с поста главного эксперта комиссии, которая не нуждается в подлинных фактах и опирается только на иллюзии.

Конгрессмен Гопкинс, входивший в комиссию, был еще более резок.

— Я убедился, — сказал он, — что мы поддерживаем в Южном Вьетнаме военную диктатуру, режим насильников и мучителей. Поэтому я против увеличения помощи Сайгону и выступаю за вывод наших войск из этой страны.

Совершенно не ожидали сторонники правительственного курса такого поворота. Они думали, что доклад комиссии если и вызовет выступление нескольких недоброжелателей — без этого не обойтись, — но в целом будет одобрен. Слушая дебаты, к этому мнению склонялся и сам Роджерс, и он был шокирован, когда встал один из видных конгрессменов — Джекобс — и внес законопроект «Об ограничении полномочий президента как главнокомандующего вооруженными силами страны вести военные действия за рубежом свыше 30 дней без санкции конгресса». Чтобы не было ничего неясного, он пояснил:

— Этот законопроект логически вытекает из серии предложений, направленных на скорейший уход американских войск из Вьетнама и Камбоджи, которые уже не раз вносились в различные учреждения. Сейчас эти предложения, оформленные мною в законопроект, я вношу на рассмотрение конгресса и прошу уважаемых членов внимательно подойти к его обсуждению. Нынешняя администрация, вопреки обещаниям, грозит превратить вьетнамскую политику в цепь невыразимо сложных испытаний для американского народа.

Роджерс не случайно вспомнил то заседание, оно, можно сказать, все дни не давало ему покоя, потому что постоянно напоминало, какую сложную задачу поставил перед ним президент. Он обязан был настойчиво втолковывать мысль, заложенную в «гуамской доктрине»: готовиться к выводу американских войск из Вьетнама и в то же время призывать союзников активнее участвовать уже не только во вьетнамской войне, но и поддержать американское вторжение в Камбоджу. С другой стороны, — и это было самым трудным и неблагодарным делом — ему предстояло убедить, заставить поверить сайгонских лидеров в то, что сокращение американских дивизий, компенсированное техническим вооружением их армии, создаст лучшие условия для отражения атак Вьетконга. Роджерс понимал, что это будет то же, что говорить о веревке в доме повешенного. Или напоминать, что такая веревка маячит впереди.

После нелегких бесед со своими партнерами по переговорам из Австралии, Новой Зеландии, Южной Кореи, Таиланда Роджерс почувствовал облегчение, когда вечером собрались в резиденции посла Банкера вместе с командующим Абрамсом и несколькими генералами. Они сидели в гостиной, пили легкое вино или виски и неторопливо обсуждали создавшуюся во Вьетнаме ситуацию. Государственный секретарь не скрывал, что из-за новых настроений в мире, да и здесь, в Азии, каждые мало-мальски стоящие переговоры требуют колоссального напряжения. Они изматывают хуже самой тяжелой работы, — Роджерс энергично потер пальцами виски, показывая, что это не просто слова: начиная со второй половины дня голова у него постепенно наливалась тяжестью. Он уже принял две таблетки «Аспро», но в висках все еще чувствовалась тупая боль, отдающая куда-то в затылок.

— Откровенно говоря, — заметив состояние государственного секретаря, сказал посол, — мы это остро чувствуем. Работать становится труднее и сложнее. Не говоря уже о беседах с президентом Тхиеу, но и с другими лидерами приходится много затрачивать самых убедительных доводов, чтобы объяснить, почему мы поступаем так, а не иначе, доказывать, что давление, которое сказывается на нас во всем мире в связи с переговорами в Париже, ни в коем случае не затронет наших отношений и не приведет к тому, что, как сейчас многие здесь утверждают, мы возьмем свои бейсбольные доспехи и покинем поле боя, оставив его противнику.

— Но как бы вам ни было трудно, вы должны всячески укреплять уверенность у наших друзей, что мы их не оставим, — сказал Роджерс. — Иначе зачем мы ведем такую динамичную политику, если бы мы хотели их оставить один на один с Вьетконгом? Поэтому на любом уровне — вашем, посольском, или вашем, — Роджерс по очереди взглянул на руководителей особых служб, — с кем бы вы ни беседовали: с президентом, министром, генералом или чиновником, убеждайте их в искренности наших намерений, в нашей приверженности делу свободы этой страны.

— Мы делаем все возможное в этом направлении, — от имени всех сказал посол, — но это бывает порой чертовски трудно, господин государственный секретарь, поскольку, если говорить честно, мы ведь не знаем, во что в конце концов выльются переговоры в Париже. А вдруг мы пойдем на крайние уступки, согласимся на требования наших контрагентов? Как мы будем глядеть в глаза друзьям?

— Прежде всего, мы должны думать, как глядеть в глаза американскому народу, а потом уже обо всем остальном, — огорошил Роджерс посла. — Вы знаете, что происходит в Америке? Президент Никсон шел в Белый дом, обещая окончить вьетнамскую войну. Это дало ему мандат на правление, и это в значительной мере обеспечило ему успех на выборах. Прошло уже достаточно времени, и теперь настал срок, чтобы показать, что его обещание принести Америке успокоение — не предвыборная тактика, а стратегия внешней политики.

— Значит, — вопросительно взглянул посол на Роджерса, — мы можем даже согласиться на самые крайние пункты соглашения в Париже?

— Можем, — жестко сказал, будто отрубил, Роджерс. — Не сегодня, не завтра, но можем, надо исходить из худшего развития международной обстановки. Вьетнам стал нашей болевой точкой всюду, где бы мы ни присутствовали. И прежде всего, потому, что мы все еще не можем положить на стол переговоров в Париже ничего убедительного отсюда, из Вьетнама. Я имею в виду в военном плане. Были бы победы на поле боя, мы чувствовали бы себя увереннее за столом переговоров. Пока мы будем обороняться во Вьетнаме, до тех пор наши противники будут вести наступление в Париже. Чем вы, генерал Абрамс, можете порадовать американский народ в ближайшее время?

— Мы разработали несколько важных операций, господин государственный секретарь, — ответил генерал, — но, откровенно говоря, для их осуществления нам надо хотя бы три-четыре свежих дивизии.

— Вот видите? — Роджерс развел руками. — Я вас спрашиваю, что может ожидать приятного американский народ из Вьетнама, а вы, извините, с фантастической просьбой. Не то что три-четыре дивизии, четырех солдат сейчас послать трудно, господин командующий. Я вам должен сообщить, что несколько дней назад в конгресс внесен законопроект, сильно ограничивающий права президента в этом отношении. И боюсь, что он легко пройдет через обе палаты. Придется вам обходиться не только наличными силами, генерал, но и реально думать об эвакуации части их. Кстати, как положение на фронтах?

— Сложное, господин государственный секретарь, — ответил Абрамс. — Противник пока владеет инициативой. Он умело выбирает места для своих активных действий — как раз там, где у нас обнаруживается слабость.

— Министр обороны сказал мне, что у Вьетконга хорошо поставлена разведка, ему будто доносят о каждом изменении в расположении наших войск. Говоря это, вы, полагаю, имели в виду конкретную ситуацию. Не следует ли из ваших слов, что противник уже предпринял против вас серьезные боевые действия? Так это или я ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, господин государственный секретарь, — признался Абрамс. — Наши части на ряде участков подвергаются массированному давлению. Нам приходится с большими потерями отбивать нападения, особенно крупные потери в частях южновьетнамской армии.

— Боюсь, что я не совсем понимаю вас, генерал. Нет, не подумайте, что я желаю увеличения жертв с нашей стороны, но все-таки: разве снаряды и пули Вьетконга более опасны для вьетнамцев, чем для нас?

— Может быть, я не совсем точно выразился, — сказал Абрамс, — я хотел сказать, что вьетнамская армия хорошо оснащена всеми видами оружия, плотность ее огня не меньше, чем в наших частях. И пули Вьетконга для нас так же опасны, как и для вьетнамских солдат. Основная причина потерь — дезертирство, с которым очень трудно вести борьбу. Вопрос о потерях наших солдат, господин государственный секретарь, нас занимает, естественно, больше всего. Мы не намерены — и не желаем! — посылать своих парней в самое пекло без достаточной огневой поддержки и уверенности, что мы сильнее противника.

— А вьетнамцев вы можете посылать? — спросил Роджерс.

— Во-первых, ими командуют их собственные генералы, господин государственный секретарь, и это их дело — создавать условия для наступления или обороны. Во-вторых, это их война, в первую очередь — их война, и наши парни теперь по-другому относятся к ней, особенно когда появился просвет в тучах. В-третьих…

— Подождите, Крейтон, — прервал Абрамса Роджерс, — я не осуждаю ни вас, ни кого бы то ни было за бережное отношение к американскому солдату. Это правильно. Америка и так взбудоражена потерями. Я думаю о другом. Может быть, следует больше уделять внимания лучшей подготовке и каждой операции наших друзей, это ведь в первую очередь предусматривает доктрина президента. Тогда и потери будут меньше, и боевой дух их станет выше. Не так ли?

— Мы думаем об этом тоже, но не всегда оказывается возможным сделать так, как нам хочется. Это зависит не только от нас… — Абрамс хотел сказать, что в это вмешивается противник, но решил промолчать.

— Ну, а те меры материального характера, о которых вы говорили, они не дают результата?

— Их еще надо ввести, дать каждому солдату доллары в руки, не много, но дать, и он будет тверже и смелее.

— Если бы все было так просто, — в раздумье произнес посол, — то мы могли бы давно выиграть войну. Нет, Крейтон, повышение зарплаты солдатам на два-три доллара в месяц вряд ли приведет к желаемому финалу.

— А что же приведет к нему? — спросил Роджерс.

— Серьезные перемены во внутренней жизни этой страны, которая страдает от беспорядков казнокрадства, взяточничества, разложения административного аппарата сверху донизу. И еще тысячи и тысячи болезней сразу. Я принимаю к сведению, господин государственный секретарь, что Америка не может посылать сюда больше своих солдат, но боюсь, что без этого Америка окажется в тяжелом положении. Мы здесь находимся на вулкане. Вьетконг все шире, физически и политически, проникает в общество и разлагает его. Здесь, в своем кругу, мы можем открыто сказать, что антиамериканские настроения охватывают все более широкие слои населения, особенно их интеллектуальную часть, которую режим президента Тхиеу не смог завоевать на свою сторону. Брожение в ее рядах усилилось, когда начались переговоры с Вьетконгом. Сами не желая того, мы одним своим согласием сесть за стол переговоров усилили противника и ослабили волю даже тех, кто был настроен на сопротивление.

— Вы рисуете очень мрачную картину, Элсуорт, а нам уже завтра предстоит рисовать другую, — сказал Роджерс. — По вашим сообщениям мы знаем о слабости и недостатках здешнего режима. И все-таки завтра придется говорить так, будто его позиции незыблемы. Нам остается призывать наших друзей поднимать боевой дух своих войск и в то же время — не стоит слишком плотно закрывать на это глаза — готовить их к более трудным испытаниям. Мы должны разорвать заколдованный круг, каким стал для нас Вьетнам. Президент Джонсон, как вы знаете, был самым твердым сторонником решения проблемы наращиванием военных сил. И что из этого вышло? Поэтому его наследник выбрал другой путь. Не легкий, не простой путь и — скажу определенно — не близкий, но идти придется по нему. Другой дороги нет. Америка требует ухода из Вьетнама.

— Если все будет идти так, как планируется, и через год здесь останется лишь около трехсот тысяч наших солдат, то нашим друзьям потребуется очень много мужества и боевого духа, чтобы устоять. Вьетконг к тому времени будет чувствовать себя в роли не преследуемого, а преследователя, — сказал Абрамс.

— Не надо преувеличивать, генерал.

— Я не преувеличиваю, господин государственный секретарь. Уже сейчас в городе такое количество агентов Вьетконга, что они могут позволить себе самые дерзкие акции, — сказал Абрамс.

— Не говорите об этом завтра нашим корейским, австралийским, новозеландским и таиландским союзникам, — постарался изобразить улыбку на лице Роджерс, — а то они подумают, что дело совсем плохо.

Центр Сайгона, ограниченный рекой, давшей название городу, бульварами Хамнги, Ле Лой и Хай Ба Чынг, напоминал изготовившуюся к длительной обороне крепость, которая в любой момент может подвергнуться вражескому нападению. Отель «Мажестик» на углу улицы Тызо и набережной реки Сайгон представлялся то ли штабом осажденных, то ли выдвинутым на переднюю линию наблюдательным пунктом. У главного входа в отель, в отличие от традиционных львов или мифических стражей против злых сил, устанавливаемых по обеим сторонам ворот пагод или старинных дворцов, замерли тяжелые, неуклюжие и громоздко выглядевшие в городском пейзаже танки «M-60». Справа, за углом, почти под полосатыми тентами, закрывающими широкую веранду от палящих лучей, разместились броневики с расчехленными пулеметами. Стуча подковами тупорылых ботинок, с автоматами на плече, подозрительно оглядывая закрытые ставнями окна вторых и третьих этажей, вышагивали по улицам морские пехотинцы. Все магазины на Тызо временно были закрыты, чтобы не собирать галдящую разноязыкую толпу туристов, наводняющих Сайгон в это время года.

Было еще рано, где-то начало седьмого утра, но солнце уже размягчило асфальт, к броне танков можно было прикоснуться только в перчатках.

— Лейтенант, — обратился к офицеру один из танкистов, — разрешите нам устроиться пока в гараже отеля или в кафе. Тут от нас через час останутся обгорелые останки, вы же знаете это солнце.

Лейтенант строго посмотрел на танкиста и не ответил.

— Господин лейтенант, — повторил танкист, — я говорю серьезно, тут скоро начнут плавиться не только мозги, но и гусеницы. На кой черт надо было ставить сюда танки? — недовольным голосом сказал он.

— Ты, Пат, лучше бы попридержал свой язык, — посоветовал лейтенант, — пока его не укоротили.

— Это как же можно проделать такую операцию? — удивился танкист. — Хотел бы я посмотреть на смельчака, который взялся бы за это дело.

— Все это, Пат, делается просто: скомандуют «По машинам!» — и прямым ходом вдоль дороги номер тринадцать на базу Кэрнолл. Забыл, что ли? А ты знаешь, скольким нашим ребятам там не только язык укоротили…

— Да, — согласился танкист, — туда бы я не хотел.

— Ты помнишь, Пат, как ты спасался из своего танка, когда его подожгли вьетконговцы? Пожалуй, потеплее было, чем здесь. Тут, если хорошенько попросить, можно получить холодного пива, а там только горячая жижа у дороги, — высунувшись из люка соседней машины, сказал коренастый русоволосый танкист.

— Спасибо тебе, Джим, — сказал Пат, — если бы ты не подхватил меня тогда на свою коробочку, пожалуй, была бы мне крышка. Как ты думаешь, Джим, нас всерьез сюда поставили или только чтобы произвести впечатление на союзников? Нет, ты смотри, что делается! — громко произнес он.

Из подъезда отеля вышли три сапера с миноискателями. Они обменялись несколькими словами и разошлись в разные стороны, прощупывая своими приборами тротуары и проезжую часть улицы.

— Нет, ты что-нибудь понимаешь, Джим? Они что, думают, мы тут мины подкладываем? По-моему, тут все с ума посходили.

— Ничего особенного в этом нет, можно и свихнуться. Вчера в штабе рассказывали: вьетконговец вроде хотел мину подложить в машину командующего, но охрана заметила его и пристрелила.

— И что, нашли у него мину?

— Мину не нашли, но зачем он вертелся около машины командующего? Может, мина-то была где-нибудь рядом.

— А может, зря парня хлопнули? На такую машину, как у командующего, и я бы с удовольствием полюбовался, не то что бедный вьетнамец. Как ты думаешь?

— С одной стороны, ты — прав, а с другой — кто его знает, что у него на уме? А пристрелил — и спокойнее.

— Ну что, ребята, много мин обнаружили? — спросил Пат у возвращающихся саперов. — Вы вот под моей дурой поищите, а то еще взлечу на ней прямо к богу в рай. Берите-ка по сигарете, подымим немного, а заодно и поболтаем, — предложил он саперам.

— Спасибо, парень, — сказал один из них, — только болтать нам некогда, сейчас будем обшаривать весь отель.

— Да что вы, правда, с ума посходили здесь все? — опять возмутился Пат. — Какому черту нужен какой-то южнокорейский министр?

— А наш Роджерс или командующий? — спросил сапер. — Об этом ты подумал?

— Да, тут мышь не проползет, не то что вьетконговец с миной. Ну, напустили страху в штаны, ну, напустили, аж смех берет, — рассмеялся Пат.

— Ты знаешь, парень, может быть, ты и прав, но я бы тебе посоветовал помалкивать, не все говори, что думаешь, здесь шутить не любят.

Пат уставился удивленно на сапера, потом заморгал:

— Вот ведь удивительно-то что: сначала мне мой лейтенант так сказал, теперь ты. Вы что, сговорились, что ли?

— Нет, не сговаривались, просто, видимо, мы с твоим лейтенантом чуть побольше знаем, что к чему. Ты не обижайся, я по-дружески сказал тебе. Поверь, когда поставлен к такому делу, лучше смотреть, но помалкивать.

— Спасибо, друг, учту, хотя и не совсем понимаю… Молчу, молчу, — торопливо добавил он, видя, что сапер сделал недовольное лицо. — Ну, вы-то свою работу на улице закончили?

— Что ты? Приказано каждый час прощупывать тротуары, дорогу, а если возникнет подозрение — проверять дома и магазины. Так что через час встретимся еще.

— Если я не изжарюсь на этом солнце, — ответил Пат. Когда саперы ушли, он обратился к своему приятелю Джиму: — Ты слышал?

— Слышал, и давай действительно помалкивать. Ты посмотри туда вон, — кивнул он в сторону.

Пат обернулся, но ничего особенного не увидел, обычная картина. Каждый день и на каждом шагу можно видеть такое: два морских пехотинца вывернули какому-то молодому вьетнамцу руки за спину и стали ощупывать его с ног до головы. Ничего не найдя, отпустили, толкнув прикладом в спину.

— И запомни, — крикнул один из них, — еще раз появишься здесь, заработаешь пулю.

— Господа моряки, я живу недалеко отсюда, ну как же мне попасть домой? — жалобно спросил парень.

— По воздуху, по реке, в обход десять километров, как хочешь, но если заметим здесь еще раз, считай, что не жил на свете.

— Да, — протянул Пат, — сапер прав, тут не шутят.

К отелю на большой скорости со стороны площади имени Кеннеди приблизилась большая черная машина с вращающимися сигнальными лампами и с белыми крупными буквами «M. P.»[8] на борту. Из машины вышло несколько человек, и один из них, в полковничьих погонах, прошелся вокруг танков, заглянул за угол, где стояли броневики, подозрительно посмотрел на ставни дома напротив. Потом повернулся к танкистам и с улыбкой спросил:

— Ну как, герои, в случае чего ваши пушечки не откажут?

— Если прикажете, господин полковник, — быстро отозвался Джим, боясь, как бы дружок не вклинился со своими нелепыми мыслями, — если прикажете, проутюжим и разнесем все вдребезги.

— Молодец, сержант, — похвалил полковник. — Будьте внимательны ко всему, замечайте, если что покажется подозрительным, немедленно докладывайте своему офицеру.

— Будет исполнено, господин полковник, — отдал честь Джим.

По одной начали подъезжать машины, но выходили из них только американские офицеры. Из делегатов предстоящей встречи первым прибыл южнокорейский министр обороны в машине с номером посольства Южной Кореи и в сопровождении «джипа» с шестью американскими морскими пехотинцами.

Австралийскому заместителю министра обороны от гостиницы «Каравелла», на седьмом этаже которой находилась резиденция посольства Австралии, до отеля «Мажестик» можно было бы пройти и пешком, что он и думал сделать. Но хозяева встречи — американцы — не позволили такого необдуманного шага, и он тоже на бешеной скорости промчался по короткой улице Тызо в сопровождении морских пехотинцев.

В холле отеля «Мажестик», окруженного танками и броневиками, гостей встречал улыбающийся вице-президент Южного Вьетнама Нгуен Као Ки, находя для каждого несколько фраз, в которых непременно звучала благодарность за поддержку борьбы его правительства.

В конференц-зале на четвертом этаже, куда гости поднимались в «лифте Макнамары» — просторной, устланной ковром кабине, совещание началось, как и было предусмотрено распорядком. Одно только не было предусмотрено — и это выводило Роджерса из спокойного состояния — скрытое сопротивление союзников увеличению вклада в военные усилия в Южном Вьетнаме. Генерал Абрамс, вице-маршал авиации Нгуен Као Ки, наконец, сам Роджерс убеждали их, что до полного осуществления «гуамской доктрины» Никсона (говорили представители США) или до достаточно надежного укрепления сайгонской армии и сил безопасности (этого хотели южновьетнамские лидеры) друзья Сайгона должны сделать дополнительные усилия во имя будущей победы.

Союзники отвечали на эти просьбы туманными заявлениями о солидарности, но никто не брал конкретных обязательств, более того, говорили о невозможности послать во Вьетнам или вообще в Индокитай хотя бы одного солдата. На всех как вирусное заболевание подействовало то, что Филиппины уже вывели свои войска из Вьетнама.

— Мое правительство находится сейчас в таком положении, — сказал австралийский делегат, — что мы вынуждены вернуть на родину один свой батальон, чтобы успокоить общественное мнение и дать ему доказательство, что мы поддерживаем «гуамскую доктрину» президента Соединенных Штатов.

Такого поворота не ожидал даже ко всему готовый Роджерс. Он не мог возразить австралийцу, поскольку тот ссылался на новый курс Никсона, делая вид, что только так можно проявить свою «солидарность».

Два дня прошли в уговорах, дипломатических увертках, в громких словах, скрывавших истинные намерения.

Агентство Юнайтед Пресс Интернэшнл, не заботясь о дипломатических тонкостях, написало о совещании в Сайгоне: «Отсутствие у союзников энтузиазма к расширению участия в совместной борьбе вызвало раздражение у американских официальных лиц. На второй день после совещания они признали, что все призывы Роджерса были похожи на монолог, обращенный к глухим».

Еще более резкий вывод сделало телеграфное агентство Франции: «Госсекретарь Роджерс имел твердую инструкцию выжать из союзников дополнительные контингента войск. Его усилия не дали результатов, но зато, как полагают, он может первым оказаться в положении капитана тонущего корабля, с которого крысы разбегаются значительно раньше, чем судно опрокинется вверх килем».

Телеграмма шефа военной разведки была короткой, но ясной и требовательной: «После совещания немедленно отправляйтесь в Плейку. Разберитесь с последствиями похищения документов государственной важности и, если возможно, установите каналы их передачи за пределы Вьетнама. Выясните пути проникновения агентов противника в запретную зону. На вас возлагается ответственность за разработку предложений по пресечению утечки секретных материалов в дальнейшем. Генерал Дин ознакомит вас с подробностями. Ему дано указание предоставить в ваше распоряжение все необходимое для выполнения задания, включая наиболее опытных работников».

Полковник Смит посмотрел на исходные данные: шифрограмма пришла сегодня, всего три часа назад, и это объясняло, почему генерал Дин ничего не сказал ему об этом во время вчерашней встречи.

Перед отъездом из Вашингтона в Сайгон шеф просил его побывать в Плейку и помочь военным разведчикам: «В вопросах, в которых вы компетентны более других», — добавил он. Смит понимал, с какими трудностями столкнулись штабные работники в Плейку: диверсии, нападения на транспортные колонны и патрульные отряды — все это было ему хорошо знакомо. Было, наверное, и что-то свое, в чем надо помочь разобраться. Но телеграмма шефа меняла дело. В Плейку, где размещалась одна из самых мощных военных баз на плато Тэйнгуен, произошло, видимо, что-то очень серьезное.

Прочитав еще раз шифрограмму, полковник решил не откладывать встречу с генералом. Дина он знал давно, не очень близко, не накоротке, как некоторых офицеров управления, но знал. Встречался несколько раз в офицерском кругу, когда Дин возвращался в отпуск из Индонезии и доверительно рассказывал о будоражащих каждого настоящего разведчика событиях, туго закручивавшихся в той стране. Юджин вспомнил, что Уильям Дин, тогда еще полковник, произвел на него приятное впечатление: продолговатое волевое лицо, крутой лоб, внимательные, дружелюбно глядящие на собеседника глаза, квадратный подбородок, будто рассеченный надвое глубокой ямкой, каштановые волнистые волосы — все это делало его заметным в любом обществе. Только сильно перебитый нос — дань увлечению боксом — несколько портил его внешность, но не настолько, чтобы не замечать других благородных черт. Смит знал из рассказов коллег, что за привлекательной внешностью Дина, вернувшегося из Индонезии в генеральских погонах, скрывалась сильная воля, рационализм ума, твердость и решительность, которые помогали ему идти к цели, не брезгуя никакими средствами. Дин был общительным, остроумным, легко сближался с людьми и находил тех, кто становился сначала приятелем, а потом и агентом.

Генерал принял Смита сразу, как только помощник доложил о его прибытии. Он вышел из-за стола. Высокий — на голову выше Смита, чем-то похожий — статью? волнистыми волосами? ростом? — на бывшего министра обороны Кларка Клиффорда, он широко раскинул руки, будто готовый обнять коллегу. Но не обнял, а дружески пожал обе руки, подвел полковника к чайному столику.

— Можешь не рассказывать, Юджин, за чем пожаловал. Я читал телеграмму шефа и готов сделать все, чтобы помочь тебе выполнить задание. Оно, скажу тебе, непростое. Очень непростое.

— Я пока ничего о нем не знаю, господин генерал, хотя указание на пропажу документов особой важности кое о чем говорит. И я бы был благодарен, господин генерал…

— Юджин, — перебил его Дин, — ты обращаешься ко мне так, будто приехал снимать меня с поста и поэтому забыл мое имя. Напоминаю, меня зовут Уильям, а для всех друзей и коллег просто — Билл. Не забудешь? — рассмеялся Дин с обезоруживающей искренностью, вызвав улыбку и у Смита.

— Хорошо, Билл. Так и быть, снимать тебя с работы не буду, но помочь прошу.

— И просить не надо, шеф дал такой приказ, что у меня дух захватило от зависти, как он к тебе относится.

— Из телеграммы шефа я понял, что речь идет о потере документов и утечке информации, то есть о двух видах нарушения секретности. Верно?

— Верно, но секреты лежат как бы на разных уровнях. Однако, прежде чем объяснять ситуацию, я думаю, неплохо будет, если мы выпьем по бокалу холодного вина и по чашечке горячего кофе. Не возражаешь?

Смит не возражал.

— Понимаешь, Юджин, на переговорах в Париже глава вьетнамской делегации задал вопрос нашему представителю: долго ли армия Соединенных Штатов будет смотреть на Вьетнам как на полигон для испытания своего оружия? Какую цель преследуют США, ведя переговоры в Париже, и в то же время во Вьетнаме готовясь к расширению химической войны? Мы склонны думать, сказал представитель Ханоя, что и здесь, в Париже, ваша делегация отравляет атмосферу, вместо того чтобы очищать ее. На этот вопрос, как ты понимаешь, наш посол по особым поручениям не мог дать даже приблизительного ответа. А хитрый вьетнамец продолжал дожимать его, чтобы он коснулся лопатками ковра. «Если, — сказал он, — Соединенные Штаты применят дефолианты новой рецептуры, мы передадим материалы в мировую печать». Посол запросил Вашингтон. Государственный департамент тоже оказался бессилен. Тогда обратились к самому Мэлвину Лэйрду, и министр пришел в бешенство. Из запроса государственного департамента он понял, что из Вьетнама, и не просто из Вьетнама, а из одного из наших штабов, в Париж пришла самая секретная информация. Ну, за твое здоровье и за твои успехи, — прервал рассказ генерал.

Он был хорошим рассказчиком, знал, когда надо сделать паузу, чтобы захватить внимание слушателя. Генерал ждал, что Смит не выдержит и задаст вопрос, но полковник тоже умел управлять беседой: он знал, что генералу некуда деться, расскажет. Дин улыбнулся, поняв, что его небольшая хитрость не удалась.

— По согласованию с заинтересованными организациями — от нашего министерства до компании «Доу кэмикл», от ЦРУ до управления психологической войной — было решено испробовать во Вьетнаме дефолианты нового поколения. Посмотреть их эффективность. Однако мы не хотели гласности. И в Париж сообщили: мы не собирались и не собираемся отравлять их атмосферу, как на переговорах, так и во Вьетнаме. Это сведения из непроверенных источников.

— И была дана команда отказаться от испытания?

— Была, только к тому времени самолеты C-123 обработали 38 тысяч акров полей и джунглей. И теперь Вашингтон ждет скандала. Как только до Парижа дойдет, что яды применены, печать поднимет такой шум, что нам придется затыкать уши. И вот тебе сразу дано сверхважное задание: узнать, как утекла информация из штаба и как она оказалась в Париже. И я тебе не завидую, Юджин. Еще можно что-то узнать, наконец, придумать удовлетворительное объяснение утечки информации. Но у кого ты будешь спрашивать, как она переправлена в Париж? Не пойдешь же ты в штаб к генералу Ле Ханю с таким вопросом?

— А что, генерал Ле Хань располагается в районе Плейку? — спросил Смит.

— По сообщениям наших агентов, генерал Ле Хань получил повышение, он стал заместителем командующего фронтом.

— Ну что ж, — сказал полковник, — это ему награда за Фусань и поражение Уэстморленда.

— В его штабе работают хорошие разведчики, Юджин. Я это говорю в связи с твоим вторым заданием. Не знаю, каким образом, но они узнали о плане нашего совместного с вьетнамцами наступления из района Тханьдык в западном направлении. Там, как донесла воздушная разведка, сконцентрированы крупные силы Вьетконга. План был настолько засекречен, что о нем знали только несколько старших офицеров. И как это ни странно, он, по-видимому, все-таки оказался в штабе Ле Ханя. Наступление сразу пошло не так, как было задумано. Сначала из-за неготовности авиации задержалась бомбовая обработка предполагаемого района. Но это уже наша вина, Ле Хань к ней отношения не имеет, хотя кое-кому очень хотелось бы и это свалить на него, чтобы не признавать своих ошибок. Потом при переброске южновьетнамской пехоты один вертолет взорвался в воздухе, а другой врезался в землю. Комиссия, которая проверяла причину аварии, пришла к выводу, что это — результат диверсии. Не знаю, насколько это верно, ведь от вертолетов остались одни обломки, но от констатации факта диверсии результат не меняется: еще не увидев и не услышав противника, мы потеряли восемьдесят с лишним человек, в том числе семь наших офицеров и солдат. Но это было только начало. Когда подразделения достигли исходного рубежа и начали наступление, они не встретили ни малейшего сопротивления — Вьетконг покинул свои позиции и скрылся в горах и джунглях. Двое суток подразделения, общей численностью до дивизии, заняв довольно широкую линию фронта, вели разведку, готовились сразу предпринять бросок, если противник будет обнаружен. Но он исчез, как растаял. На третьи сутки было решено скомандовать сбор и отвести подразделения в район Плейку. Мы ведь не можем сейчас держать гарнизоны там, где оборонять нечего, и подвергать опасности важные объекты. Утром соединение вертолетов получило приказ о переброске войск, а ночью эти войска подверглись нападению противника.

— Слушаю тебя, Билл, и будто не уезжал из Вьетнама. Все здесь повторяется. Снова — утечка информации, засады, внезапное нападение, наше неумение воевать ночью, потеря элементарной бдительности, — с горечью в голосе говорил Смит, — и в результате гибель десятков людей…

— Десятков? — перебил его генерал. — Да, десятков наших ребят, а вьетнамцы и корейцы потеряли сотни, не считая тех, кто добровольно перешел на сторону Вьетконга. Я здесь, Юджин, меньше года — очень сожалею, что нам не удалось поработать вместе, — но уже начинаю смотреть на ситуацию через очки с самыми темными стеклами.

— Мне на это потребовалось больше времени, — признался Смит, — где-то на третьем году я почувствовал, что вера в победу выходит из меня, как воздух из шара.

— А что ты думаешь сейчас, поработав уже в центральном аппарате?

— Много, Билл, мыслей, но если говорить откровенно, то таких, чтобы заряжали, поднимали дух, — не очень. Ты не подумай, Билл, что я пораженец, но то, что нам трудно выбираться из этой трясины, несомненно.

— Президент хочет «вьетнамизировать» войну. Ты думаешь, из этого что-то выйдет?

— Не знаю, Билл. Но недавно один ханойский лидер дал интервью французской газете. И на вопрос, как он относится к «вьетнамизации» войны, ответил: «Это марионетизация, а не «вьетнамизация». Даже наши газеты перепечатали это остроумное заявление. Вот ты, много видевший генерал, способный анализировать события и делать из этого анализа глубокие выводы, как ты смотришь на наши перспективы в этой стране?

Генерал поднялся, взял из холодильника еще бутылку вина, откупорил ее, налил в бокалы.

— Я бы тебе все честно рассказал, разложил бы по ячейкам и по полочкам… — Он замолчал на какое-то время, а потом закончил: — Но нет времени: вино откупорено — и его надо выпить. Так говорят французы. Твое здоровье, Юджин.

Генерал отговорил Смита лететь в Плейку самолетом.

— Лучше всего машиной. На полпути к Плейку, в Далате, переночуете, отдохнете на свежем горном воздухе и на следующий день доберетесь до места. Попутчики у тебя хорошие. Майора Теодора Вильсона ты, наверное, помнишь и по Пентагону, и по Вьетнаму, а капитан Эдвард Грэй хоть и новичок во Вьетнаме, но очень способный и интересный офицер.

— А что скажет шеф, если узнает о таком маршруте?

— Пока ты вернешься в Вашингтон, он забудет не только о маршруте, но и зачем посылал тебя в Плейку, — засмеялся генерал. — Мне кажется, что мы все живем в каком-то нереальном мире, из которого никак не найдем выхода. Как Алиса в Зазеркалье.

— Помнишь, президент Кеннеди говорил о свете в конце тоннеля?

— Помню, только его пока не видно. Но я боюсь, что, когда этот свет появится, сзади налетит локомотив. И это будет еще хуже, чем движение в темноте.

Юджин Смит не стал уточнять, что имел в виду генерал, но понял, что Дин опасается за будущее.

По пути в Далат капитан Грэй попросил полковника отклониться немного в сторону и посмотреть джунгли района Мада, на которых испытывались новые дефолианты с повышенным содержанием диоксина — самого сильного отравляющего вещества, действие которого на природу и человека по своим последствиям почти не уступает продуктам ядерного взрыва. Капитану было дано задание визуально определить результаты эксперимента.

Свернув после Бьенхоа с магистрального шоссе, они взяли направление на северо-запад. Сразу за паромной переправой через реку Донгнай стали попадаться небольшие участки леса, пораженные ядами: безжизненные деревья с потрескавшейся корой и опавшей листвой. Траву и кустарники будто опалило близким огнем.

— Здесь смотреть нечего, — сказал капитан, — тут летчики как бы пробовали готовность аппаратуры, выпустили несколько десятков галлонов «оранжевого коктейля». Самое главное — впереди.

По пыльной узкой дороге, проложенной по красноземам, они проехали километров тридцать и были ошеломлены: только фантазия художника, задавшегося целью показать, как будет выглядеть убитая страшным оружием природа, могла нарисовать такую жуткую картину. Деревья-великаны без единого листочка на гигантских кронах, устремив ввысь оголенные руки-сучья, будто обращались с мольбой к небу. Когда-то здесь буйствовала тропическая зелень, теперь хозяйничала смерть. Страшно было смотреть на эту печальную умерщвленную красоту. Стволы деревьев красных и черных пород, реликтовой тропической сосны печальными гравюрами отпечатывались на фоне голубого неба.

— Ну и что же вы доложите компании «Доу кэмикл»? — глухим, осевшим голосом спросил полковник Смит, обращаясь к капитану.

— Напишу, что увидел апокалипсис — конец света в миниатюре, — спокойно ответил капитан.

— Господин полковник, — робко спросил шофер с сержантскими знаками отличия, — а что же стало с людьми, если они были в этом лесу?

— Об этом, Эдвин, надо спросить тех, кто взбивал коктейль. Но думаю, что и они вряд ли ответят. Может быть, только через десятки лет мы узнаем размер и последствия этих экспериментов.

Шофер нахмурился, совсем молодое лицо вдруг посерело, будто его тронула старость.

— Но ведь это не по-христиански, господин полковник, это же не война, а… — он не договорил, повернулся и пошел к машине.

Полковник внимательно смотрел на него, сам испытывая щемящую боль и вину за содеянное другими. «Этот парень никогда не забудет увиденного, — подумал он. — И, наверное, не простит».

Через тринадцать лет бывший шофер артиллерийского полка Эдвин Тинделл приедет во Вьетнам с группой американских ветеранов вьетнамской войны, снова побывает в джунглях Мада и выступит на международной конференции против химического и бактериологического оружия, которая проходила в Хошимине, бывшем Сайгоне.

— Мне больно и стыдно, — скажет он, — быть на этой земле, которой мы принесли столько бед и страданий. Мои друзья-ветераны, ставшие в ряды антивоенного движения, попросили меня выступить здесь и сказать: прости нас, Вьетнам! Чужая злая воля бросала нас на твою землю, против твоего народа. Мы прошли через испытания Вьетнамом и поняли, какое чудовищное преступление теперь уже против всего человечества готовится в бетонированных бункерах военных штабов. Я хочу сказать, что мы, осознав цену содеянному, будем отдавать все силы, чтобы не допустить повторения твоей трагедии, Вьетнам!

Потом он соберет журналистов и расскажет, что, лежа в госпитале после ранения, которое он получил, будучи уже наводчиком в артиллерийской батарее, стал задумываться над тем, что видел во Вьетнаме.

— И постепенно глаза мои стали раскрываться. Я начал читать специальные исследования и догадался, почему нас заставляли чистить одежду и оружие, когда наши собственные самолеты случайно выпустили над позициями дивизии «Тропическая молния» небольшое облачко оранжевого препарата. После войны уже в Америке среди ветеранов начались человеческие трагедии: неизлечимые болезни, рождение детей-уродов, помешательства, а потом и частые самоубийства на этой почве. Многие из нас, объединившись, стали на борьбу с угрозой войны.

Но это будет потом, сейчас Эдвин, нахмурившись, молча вел машину, стараясь быстрее оставить позади страшное место. Молчали и офицеры, сидевшие в машине. Только перед Далатом они вроде отошли от увиденного и возобновили разговор.

— Тэд, — обратился полковник к майору Вильсону, — у вас есть какие-нибудь соображения по телеграмме шефа?

— Мне неудобно ставить под сомнение указание шефа, сэр, но думаю, что мы не обогатим себя открытием. То, что касается дефолиантов, то тут может быть все до банальности просто. В контейнерах есть инструкции. Любознательный человек легко мог воспользоваться ими.

— Кого ты называешь любознательными, Тэд? — спросил капитан.

— Дорогой Эд, кого же, кроме людей Вьетконга, я могу иметь в виду? А когда инструкции оказались в руках, даже ребенок поймет, что дефолианты присылают не для того, чтобы из них приготовляли коктейль «Гавана-либре». То, что кажется похищением секретов государственной важности, на деле оказывается куда более простым явлением, в крайнем случае ознакомление с последними достижениями американской химии, отпечатанными рекламным отделом концерна «Доу кэмикл». Шум поднят потому, что мы сейчас в таком положении, когда нам все время приходится или обороняться, или оправдываться, или, простите за некорректность, врать.

Простой довод майора Вильсона показался Смиту очень убедительным. Какой, действительно, секрет, если уже не первый год над Вьетнамом распыляются дефолианты и никогда Вашингтон не обращал внимания на то, что говорили по этому поводу за рубежом? Значит, дело не в похищении тайны, а в инициативе, которой владеет противник не только здесь, на фронте, но и там, на авеню Клебер, в Париже. Соединив разрозненные явления, он понял, как легко объяснит шефу, почему секретный материал стал известен противнику. «И думаю, шеф будет доволен, — подумал Смит, — ему ведь тоже не очень хочется разыгрывать трагедию».

— Ну, а что вы думаете о провале наступления, Тэд? Признаться, мне понравилась ваша логика в первом случае. Может, она снова не откажет вам, а?

— Господин полковник, — охотно откликнулся Вильсон, — во втором случае мне еще проще объяснить происшедшее, хотя не знаю, как вы изложите его шефу.

— Если услышу убедительный ответ от вас, то буду считать, что смогу убедить и шефа.

— Мы привыкли, господин полковник, что верные нам люди за хорошие деньги достают для нас всюду, где можно, секретные документы. Мы это считаем нормальным делом. Но почему-то считаем невероятным по своему коварству событием, когда наши секреты переходят в другие руки. Это вроде преамбулы. А суть, сэр, в том, что во всех наших гарнизонах — и вы, имея опыт работы на базе Фусань, не будете отрицать этого — агенты Вьетконга могут действовать безнаказанно. Мы не знаем, кто у нас работает, откуда он пришел, кто его рекомендовал. Сто Нгуенов и сто загадок. И я не уверен, что некоторые из них время от времени не исчезают с базы, а их заменяют другие. Мы этого заметить не можем, а офицеры сайгонской службы безопасности, может быть, боятся раскрыть предательство, потому что у Вьетконга слишком длинная рука, да еще с пистолетом. Я слишком сгустил краски? Конечно, мы кое-что знаем о вьетнамских служащих, многим с полным основанием можем доверять любой секрет. Но ведь достаточно двух-трех хороших, наблюдательных агентов на разных участках, чтобы сделать бессильной любую службу безопасности. Не так ли, сэр? — спросил он полковника.

— Печальный опыт, полученный нами на базе Фусань, к сожалению, подтверждает ваши выводы, майор. Но это только требует от нас лучше проверять людей, которых мы допускаем к своим делам.

Произнося эти слова, полковник почувствовал себя неловко, вспомнив, как сам упустил возможность разоблачить вьетконговского агента, который после диверсии на электростанции базы Фусань был обнаружен им в школе по подготовке административных кадров в Вунгтау, руководимой офицерами ЦРУ.

Поездка в Плейку, как и предполагал майор Вильсон, не дала сенсационных открытий, на которые нацеливала телеграмма шефа военной разведки. И Смит не испытывал от этого угрызений совести: доложит так, как надо. Но для него лично этот визит был более интересным и полезным, чем он думал.

Проверяя список вьетнамских служащих — а их было почти полторы сотни, — Смит встретил имя Нгуен Куока. Память вернула его к старым временам, воскресив образ настоятеля пагоды Пурпурных облаков мудрого Дьема, беседы с которым всегда были как свежий, прохладный ветерок в тропической духоте. Его жизнь, суждения о происходящих событиях, боль за судьбу человека на земле, будто противоречащая классическому представлению об отрешенности проповедников буддизма от реального мира, — притягивали полковника и, как он не раз думал, были одной из причин его внутреннего разлада. И хотя мудрый Дьем заронил в его сердце семя сомнений и тревог, он не обижался на него. Более того, был доволен, что встретился с ним. Нгуен Куок по-прежнему занимался ремонтом техники.

— У меня такое впечатление, что этот вьетнамец с золотыми руками, — с улыбкой сказал начальник ремонтно-технической службы Плейку подполковник Эриксон, — старается уменьшить расходы Пентагона на войну.

Среди вьетнамских служащих в Плейку, а было немало и тех, кто работал в Фусани, о прибытии полковника Смита для проведения следствия стало известно, едва его машина въехала на территорию базы. Поэтому многие опасались, как бы не попасть в число подозреваемых. И все-таки, когда Нгуен Куоку сообщили, что ему надо явиться к Смиту на беседу, он был твердо уверен, что это не связано со следственными делами полковника.

Смит встретил Куока с искренним радушием.

— Мне очень приятно, Куок, увидеть вас снова здоровым и деятельным. У себя дома я часто вспоминал вашего дядю и вас, потому что было много приятного в наших встречах. Как вы живете? Подполковник Эриксон сказал мне, что вы по-прежнему стараетесь сделать нашу войну подешевле, — улыбнулся Смит. — Я рад, что рекомендовал вас когда-то на базу.

— Спасибо вам, господин полковник. А что касается стоимости войны, то это не я удешевляю ее, а вы удорожаете. Вам, я имею в виду ваших военных, ничего не стоит бросить машину, хорошую машину из-за мелкой неисправности. Открыть капот и посмотреть, что случилось внутри, это не для ваших водителей.

— К сожалению, вы правы, у нас все могут сесть за руль и поехать, но уж если машина стала, даже не попробуют найти неисправность, будут ждать техническую помощь. Ну, ладно, эти заботы, к счастью, еще не коснулись вашей страны. Скажите, как вы похоронили дядю?

— Спасибо, ваши письма мне очень помогли. И думаю, дядя замолвит за вас словечко перед своим богом, — улыбнулся Нгуен Куок.

— Может быть, мне это пригодится когда-нибудь, — серьезно ответил Смит. — Да, а не встречались ли больше с господином Ланем? У меня о нем самые хорошие воспоминания.

Нгуен Куок ничем не выдал возникшей тревоги. Он знал, что Смит — разведчик высокого ранга и за каждым его вопросом, каким бы доверительным тоном он ни задавался, может крыться ловушка. Случайно ли он спросил про Фам Ланя или располагает какими-то сведениями об его причастности к угону машин с оружием? Несмотря на эти беспокойные мысли, ответил он ровным, спокойным голосом:

— Господин Лань — житель равнины, на плато ему было бы трудно заниматься рыбным промыслом. Может быть, когда-нибудь позже, когда кончится война, нам и удастся встретиться, а сейчас на это и рассчитывать нечего.

— Кстати, Куок, а как вы думаете: кончится война? Вы газеты читаете, знаете, что происходит в мире?

— Газеты иногда попадают в руки. Но наши, сайгонские, пишут всякую чепуху, их и читать неинтересно. Американские газеты вижу совсем редко. Поэтому сказать, что я знаю, а о чем не имею понятия, определенно не могу. А война, наверное, кончится так, как захотите вы, господин полковник.

— Вы думаете, что мы это знаем? — улыбнулся Смит. — Мы не пророки, Куок.

— Но президент Никсон сказал, что выведет свои войска из Вьетнама. Значит, он знает, как все будет выглядеть после этого. Мы между собой эту проблему обсуждаем, нам это ведь не безразлично.

— И к какому же выводу вы приходите?

— Плохо будет президенту Тхиеу, не долго продержится он после вашего ухода.

— Ну, это зависит от него. Мы ему дадим все, чтобы удержался. Не сумеет — Америка тут не виновата.

— Извините, господин полковник, мы часто задаем вопрос друг другу, но ответить не можем: зачем тогда Америка приходила во Вьетнам? Сколько погибло вьетнамцев и американцев! И ради чего? Нет, господин полковник, вряд ли наши руководители в Сайгоне радуются тому, что предложил президент Никсон.

«Действительно, ради чего? — подумал полковник, глядя на Куока. — Этот вопрос задают сейчас и в самой Америке. А я сам смог бы на него ответить?»

Давно мучившие его сомнения в правильности того, что делает Америка во Вьетнаме, стали болезненно ощутимыми на следующий день, когда он стал сам свидетелем события, которое он назвал преступлением. Командир воздушной дивизии генерал Уилбур предложил полковнику совершить на бомбардировщике «C-130» полет вдоль «тропы Хо Ши Мина». Смит согласился, думал, что это обычный разведывательный полет, который даст ему представление о легендарной дороге в горах. Подойдя к самолету, чтоб подняться на борт, Смит обратил внимание на какие-то странные приспособления, уродующие привычные для взгляда линии огромной машины, но, не будучи авиационным специалистом, не стал ни о чем спрашивать, чтобы не выглядеть профаном.

Подполковник Дик Фаррелл встретил Смита у трапа и провел его в кабину экипажа, усадил на место второго пилота. Он познакомил его с штурманом, бортинженером, инженером по вооружению, радистом и другими специалистами, которых, как подумал Смит, было слишком много для одного самолета. Командир нажал стартер, и двигатели один за другим загудели ровно и сильно. Дав задний ход — эта способность «C-130» двигаться задом вызывала зависть у летчиков-истребителей, — вырулил на взлетную полосу. Короткий разбег — и тяжелая машина легко оторвалась от земли.

Минут через пятнадцать Смит увидел внизу странный пейзаж, ничего подобного не наблюдал ранее, и он спросил об этом командира.

— О, это был интересный эксперимент, — подполковник Фаррелл, как»заметил Смит, ко всему относился с веселой улыбкой, его не терзали никакие угрызения совести. — Тут мы применили комбинированный метод напалма и дефолиантов. Вы даже не можете, наверное, представить, что еще пять недель назад на этом холмистом ландшафте стеной стояли густые джунгли. А теперь от джунглей остались одни голые лохмотья. А видите, сколько кратеров от бомб? Здесь не скоро что-нибудь начнет расти.

Подполковник хранил на лице довольную улыбку, а Смит почувствовал физическую боль: чудовищность войны с природой и человеком не укладывалась у него в голове. «А если бы так прошелся кто-то над штатом Айова, — подумал он, — как бы мы себя чувствовали?»

Командир отвлек его от горьких дум.

— Скоро выйдем на границу с Лаосом, — сказал он, — и пойдем над «тропой». Вы увидите сверху, как извивается эта змейка, которая так сильно жалит нас.

Вскоре Смит, не перестававший любоваться пейзажами — стекла кабины давали хорошую возможность для этого, — увидел внизу красную ленту горной дороги. Она действительно извивалась змеей, часто пропадая под густым пологом джунглей. Они летели больше часа, и Смит составил полное представление о «тропе Хо Ши Мина». Командир корабля переговаривался со штурманом, отдавая распоряжения внести какие-то пометки на карту.

Наконец бомбардировщик развернулся и пошел в обратном направлении.

— Вот теперь начнем работать, — сказал подполковник.

— Что вы имеете в виду? — спросил Смит.

— Вы видите, — показал Фаррелл на дорогу, извивающуюся внизу, — огромные участки тропы спрятаны в джунглях. Наша задача — обработать эти районы дефолиантами и демаскировать дорогу. Мы пройдемся над джунглями, и под нами останется полоса шириной в две тысячи ярдов[9], на которой все будет видно как на ладони.

— Но там внизу могут быть деревни горных жителей. Они же пострадают ни за что.

— На нашем пути лежат восемь горных деревушек, которые окажутся в зоне обработки. Но мы же не можем из-за этого срывать задание.

— Командование знает, что пострадают мирные жители?

— Конечно, знает. «Это все резервы Вьетконга, — сказал нам генерал, ставя задачу, — чем больше пострадает, тем лучше».

— А если я попрошу вас пощадить деревни и не распылять над ними яды? — посмотрел прямо в глаза командиру полковник.

— Через несколько дней по маршруту пройдет воздушная разведка и зафиксирует на пленку результат нашей работы. И если я пойду вам навстречу, мне не миновать неприятностей.

— Вернувшись в Плейку, я постараюсь убедить командование не подвергать деревни горцев опылению. А сейчас надо думать об их спасении.

— Может быть, в следующий раз вам это и удастся, но сейчас бесполезно что-либо предпринимать. Наш самолет загружен, препарат приготовлен, и теперь его остается только вылить на Вьетконг, на горцев, на кого угодно, прикажут — распылю хоть над Сайгоном. Понимаете, сам по себе порошок «эйджент орандж» может лежать сколько угодно, ничего ему не будет, даже крысы — эти ничем не брезгающие и все пожирающие чудовища — его не тронут. Но как только добавлены жидкие реагенты, начинается реакция. И уж тогда будь там внизу, на «тропе дяди Хо», даже сам господь бог, ему тоже достанется сполна, — весело объяснял Фаррелл, и чем веселее звучал его голос, тем тяжелее становилось от этого на душе у Смита.

— Вот первая цель, — сказал командир и пустил в ход аппаратуру.

Смит выглянул в иллюминатор и увидел, как за самолетом потянулось белое облако газа, саваном опускавшееся на землю.

— И часто вам приходится делать эту работу? — спросил Смит.

— В прошлом месяце мы сделали двадцать три вылета. Это очень много. Обычно бывает пять-семь, не больше. Помимо того, что нам платят, как положено по штату, за каждый боевой вылет, эти операции оплачиваются дополнительно компанией «Доу кэмикл». Так что вылеты с коктейлем приносят приличную сумму.

— А плата одинаковая, будь то база Вьетконга или горные джунгли?

— Мы получаем за галлоны коктейля, а кто его употребляет, нас не интересует.

Смит чувствовал, что в нем поднимается протест против такого цинизма, хотя он и понимал, что хотя офицер и повинен в содеянном, но еще больше виновны в преступлении те, кто разработал эту систему. Вечером в беседе с командиром дивизии он коснулся этой проблемы.

— Господин генерал, — спросил он, — вам не кажется антигуманным актом распыление отравляющих веществ над мирными деревнями горцев, которые, может быть, даже и не знают, что происходит в этом мире?

— Меня, господин полковник, не волнуют моральные проблемы. Мы пришли сюда для определенной цели. Можно сказать, нас вынудили пойти на это, и пусть отвечает за все тот, кто начал первым.

— Я что-то вас не понимаю, господин генерал, — удивленно произнес Смит.

— Чего же тут непонятного? Разве вы не помните, что сделали коммунисты в Тонкинском заливе? Они же первыми напали на военные суда США и вызвали нашу ответную реакцию. Пусть пожинают плоды.

Полковник Смит был поражен: или генерал разыгрывал простачка, ничего не знающего о том, как начиналась война во Вьетнаме, или он идиот. Ему не хотелось дальше продолжать беседу, и он постарался свернуть ее и уйти к себе.

Пока Юджин Смит шел к своему домику, он все время чувствовал, что какая-то важная мысль вертится в голове, но что-то мешает ей оформиться, будто заноза сидит в мозгу. Вынуть ее, и сразу все стало бы на место. И вдруг перед сном он нашел занозу — слова генерала о том, кто виноват в начале войны. «Чудовищная ложь! — подумал полковник, забыв, что сам когда-то находился в ее плену. — И так думает, наверное, не один генерал. Ложь привили всему народу, и она разрастается все более пышно. Но ведь это не может продолжаться вечно. Кто-то должен набраться мужества и сказать правду, как бы горька она ни была и как бы ни скрывали ее от постороннего взора. Но кто решится на такой шаг?»

Он хотел получше обдумать эту мысль, но сон сморил его.

Джордж С. Робертс, председатель специальной военной комиссии сената США, провел несколько дней в Сайгоне, изучая военную обстановку, состояние вооруженных сил экспедиционного корпуса и южновьетнамской армии, возможности выполнения «гуамской доктрины» президента Никсона и как это скажется на будущем американской политики во всем азиатском районе. Встреча с президентом Тхиеу оставила у сенатора неприятный осадок, потому что он услышал нескрываемую тревогу в словах человека, на которого Америка сделала главную ставку в большой и рискованной игре и имела право рассчитывать на его твердость. По идее, генерал Тхиеу должен будет взять на себя всю ответственность за ход военных действий в послегуамский период, а он, как почувствовал сенатор, вряд ли способен справиться с такой ношей. «Впрочем, — размышлял сенатор, покинув дворец президента, — как можно возлагать такую миссию на плечи всего-навсего обычного генерала, командовавшего дивизией, только слепой игрой случая поставленного во главе армии и государства, если с ней не справились лучшие американские генералы Харкинс, Тэйлор, Уэстморленд, окруженные сонмом помощников из армии США?»

Не вселила уверенности за будущее и встреча с вице-президентом Нгуен Као Ки, хотя в этом человеке он увидел одержимость, твердость и желание любыми средствами и путями пробиваться к победе.

— Господин вице-президент, — напрямую задал вопрос сенатор, поняв, что этот человек не скрывает своих мыслей, — сейчас и в печати, и в государственных кругах дружественных стран часто выражается мнение, что в вашей стране нужно военными, административными, социальными мерами и реформами укрепить режим власти, навести порядок, чтобы справиться с проблемами, которые вас окружают. Как вы, опытный государственный руководитель и крупный военный специалист, смотрите на это?

Улыбка раздвинула тонкие губы вице-маршала, и на щеках обозначились глубокие ямочки, которые делали лицо еще более моложавым. Поглаживая усики, Ки бросил взгляд на сенатора, и Робертс увидел несоответствие простодушной улыбки с испепеляюще злым выражением глаз, будто налившихся ненавистью. Впрочем, это было мимолетное видение, сенатор подумал, что ошибся: уже через секунду глаза вице-маршала излучали тепло и сердечность.

— Господин сенатор, — с обворожительной улыбкой говорил Нгуен Као Ки, — в свое время, каких-нибудь четыре года назад, в беседе со своими офицерами я утверждал, что Южному Вьетнаму не хватает одного человека для наведения порядка. К сожалению, такого человека сейчас нет ни в одной стране мира.

— Кого же вы имеете в виду, господин Ки?

— Гитлера, господин сенатор. Это была бы самая подходящая кандидатура для нас.

Сенатор, отличавшийся находчивостью, быстрой реакцией на самые неожиданные словесные повороты своих собеседников, пришел в замешательство. Он не знал, как реагировать на слова генерала, и решил обратить все в шутку.

— Признаюсь, — сказал он, — столь оригинальная мысль мне не пришла бы в голову даже после очень долгого застолья. Вы, оказывается, любите парадоксы, господин вице-президент. Ну, скажите, зачем вам бесноватый фюрер, оставивший о себе столь недобрую память? — Он бросил неожиданный взгляд на генерала и даже внутренне содрогнулся: на него смотрели, опять-таки какое-то мгновение, жестокие, беспощадные глаза человека, которому ничего не стоит прямо сейчас выхватить пистолет из кобуры и выстрелить.

— У меня, господин Робертс, другое мнение о человеке, который еще послужит истории. Но дело не в этом. Сейчас я отказываюсь от своих прежних слов, господин Робертс, — твердо сказал Ки, — теперь я говорю: нашей стране нужны уже четыре таких человека, как Гитлер. Только такой командой можно справиться с положением.

Робертс на некоторое время окончательно утратил способность поддерживать нить разговора. Ему потребовалось время, чтобы выйти из замешательства. Он взял свой бокал с вином, сделал несколько небольших глотков, прежде чем нашел в голове более или менее подходящий вопрос.

— Но, господин Ки, намекая на сложность обстановки, вы же не отделяете себя от администрации? Значит, в определенной степени и вы ответственны за такое положение?

— Я, господин Робертс, только имею пост вице-президента, а не реальные рычаги власти, — сухо ответил Ки, и сенатор, зная о его постоянных распрях с президентом Тхиеу, уловил в этих словах неприкрытую обиду и намек на то, что, будь он на верхней ступеньке власти, он бы сумел заменить и четырех гитлеров.

— Нынешняя обстановка складывается сложно, — сказал сенатор. — Как вы думаете, может ли в самом недалеком будущем дать реальные результаты доктрина президента Никсона?

Теперь сенатор увидел на лице Ки улыбку, выражающую горечь и сожаление.

— Любая теория, господин сенатор, требует проверки временем, в том числе и теория президента Никсона. Но я понимаю, что она родилась не случайно, а как необходимость, вытекающая из современного внутреннего и внешнего положения Соединенных Штатов. Значит, мы ее должны принять как рок судьбы, проверить и доказать ее правильность. Именно доказать правильность. При любом другом исходе… Впрочем, об этом я и не хочу говорить. Если бы я не был убежден в конечной нашей победе — я говорю «нашей», потому что победа нужна нам так же, как она нужна Америке, — я бы уже нашел себе другую работу.

— Например? — спросил Робертс, улыбнувшись.

— Чем плохо, например, — тоже улыбаясь, говорил Ки, — купить в каком-нибудь красивом уголке земли хорошую доходную лавчонку, спокойно торговать в ней, читать умные книги и не ломать себе голову над неразрешимыми проблемами.

Сенатор громко, от души рассмеялся:

— Тогда заранее прошу вас включить меня в число ваших постоянных покупателей, господин вице-президент. Хотя вряд ли такая роль может устроить человека со столь блестящими способностями.

Генерал пропустил мимо комплимент, словно и не слышал его.

— Буду рад видеть вас у себя в магазине, господин сенатор, вам будут обеспечены лучшие товары по очень сходной цене, — улыбнулся Ки. — Но все-таки давайте выпьем за победу. Я в нее верю!

Через десять лет бывший вице-президент Южного Вьетнама Нгуен Као Ки станет владельцем большого магазина вин в Калифорнии. В числе его постоянных покупателей будет не только сенатор Робертс, но и сам бывший президент США Ричард Никсон, изгнанный с позором из Овального кабинета в Белом доме.

Гость из Вашингтона выехал из Сайгона на военно-морскую базу Камрань на машине, хотя генерал Абрамс уговаривал его воспользоваться самолетом.

— Зачем вам тратить шесть-семь часов, — говорил командующий, — когда можно уже через час быть на месте. Я думаю, что время сенатора Соединенных Штатов действительно деньги.

— Крейтон, — шуткой ответил сенатор, — позволь мне израсходовать жалкие гроши нашей казны за удовольствие увидеть кусочек твоих владений в этой стране и как ты их защищаешь. Вот у тебя, Крейтон, время — настоящие деньги. Мы ведь тебе даем на день не один миллион, а? — произнес сенатор хорошо поставленным голосом и разразился заразительно-веселым смехом, про который постоянно упоминают газетные отчеты с заседаний конгресса на Капитолийском холме.

Четыреста километров широкой бетонной дороги, бегущей большей частью вдоль морского побережья, хотя и несколько утомили сенатора, но зато необыкновенные пейзажи доставляли истинное наслаждение. Шоссе шло то по самой кромке ослепительно белого, напоминающего свежевыпавший снег песчаного берега, то взбиралось на живописные скалы, покрытые вечнозелеными деревьями и яркими цветами, то снова круто падало вниз и все время петляло, извивалось, закручивалось замысловатыми изгибами. Сенатор, увлекавшийся древней историей, с большим интересом рассматривал массивные башни из красного кирпича, украшенные скульптурами и барельефами, которые были возведены на вершинах холмов. Об их происхождении рассказывал ему известный сайгонский профессор, специалист по истории Тямпы — древнего государства на территории Центрального и Южного Вьетнама.

— Если вам удастся выбрать время, господин сенатор, то побывайте в тямпском храме По Нагар, в Нячанге. Вы получите удовольствие, прикоснувшись к истории и красоте архитектуры.

Сенатор тогда скептически ухмыльнулся в душе и подумал: «До чего же любят ученые малых стран уводить в древность свою биографию». Но когда за Фанрангом, остановившись, чтобы вблизи осмотреть одно из храмовых сооружений Чамов, он был поражен монументальностью и совершенством его формы. Правда, храм был давно заброшен, запущен внутри и снаружи. Колонии летучих мышей, облюбовавших его для обитания, гроздьями висели, прилепившись к стенам и выступам. Войти в храм не было никакой возможности. Зажав пальцами нос, Робертс отступил на почтительное расстояние.

— Надо подумать, — сказал он сопровождающему его генералу из штаба экспедиционного корпуса, — не приобрести ли нам парочку таких строений, — тут их вон сколько разбросано по вершинам. Разобрать, почистить хорошенько, привезти в Штаты и собрать заново. Такой храм будет хорошо смотреться у нас дома. Как вы думаете, генерал?

Генерал подумал, что босс немного не в себе, — кому нужна эта вонючая кирпичная тумба? — но ответил в тон сенатору:

— Да, сэр, где-нибудь в Калифорнии это будет выглядеть интересно.

— Вы что, калифорниец? — спросил сенатор, обидевшись, что генерал назвал не родной штат сенатора — Теннесси, а Калифорнию.

— Нет, сэр, я из Миссисипи.

— Так лучше это перевезти в Джексон, чем в Сакраменто. Подумайте над этим. Ну, ладно, генерал, сначала надо кончить войну здесь, а потом будем решать, куда перевезти покупку — к вам в Джексон или к нам в Нэшвилл.

Переправившись у Мика через самую узкую часть бухты Камрань, они поехали по западной части полуострова на юг, в сторону военно-морской базы. Сенатор был очень доволен, увидев, как много сделано здесь. Он помнил острые дебаты в конгрессе, когда командование военно-морских сил обратилось с просьбой отпустить на строительство базы фантастическую сумму в полтора миллиарда долларов. Многие были против такого неуемного аппетита, и конгресс направил запрос военных в специальную сенатскую комиссию для более глубокого изучения. Робертс так обосновал неотложность просьбы командования ВМС, что конгрессу ничего не оставалось, как утвердить ассигнования.

— Представляете, сэр, что пять лет назад это было сонное, ничем не примечательное местечко. Вон те рыбацкие деревни, — указал генерал на западный берег залива, где виднелись два небольших селенья, — и были самыми крупными населенными пунктами. Теперь вы видите, сколько построено? Скажите, сэр, не напоминает вам это Сингапур?

— Ну, это вы хватили, генерал, — добродушно улыбнувшись, сказал Робертс. — Сингапур — это все-таки почти три миллиона жителей, самостоятельное государство.

— Здесь тоже при необходимости можно создать государство. Через несколько лет тут может быть город на полмиллиона, а то и больше жителей, появится инфраструктура, соответствующая его значению, развитый сервис, магазины и пляжи, места отдыха и развлечений. Ведь Камрань — это четвертая в мире подобная гавань, способная укрыть не один флот, равный нашему Тихоокеанскому.

— А я смотрю, вы очень увлекающийся человек, генерал, — улыбнулся Робертс, — впрочем, в вашем возрасте — это неудивительно. Когда мне было, как сейчас вам, тридцать пять, у меня тоже рождались в голове планы один грандиознее другого. Но вы, полагаю, знаете нынешнюю обстановку во Вьетнаме и вокруг него. Сначала, как я уже говорил, надо победить. А потом будем думать, как перевезти в ваш Джексон или в мой Нэшвилл храм восьмисотлетней давности и строить здесь новый Лас-Вегас.

Машины остановились у штаба базы, и сенатор, выйдя из автомобиля «форд-галактика» с системой кондиционирования, почувствовал, будто его завернули с ног до головы в горячую влажную простыню, — даже перехватило дыхание. Однако Робертс был не тем человеком, который мог показать свою слабость. Он успел сделать несколько легких физических упражнений, когда к нему подошел, отдавая честь, начальник базы адмирал Артур Кроуфорд в сопровождении большой свиты военных.

— Офицеры базы Камрань, сэр, и весь ее личный состав рады приветствовать вас на этой земле, — он представил главу военной строительной компании «Рэймонд-Моррисон-Кнутсен» бригадного генерала Фридмана, главного интенданта базы генерала Керри, нескольких старших офицеров. — Считайте, сэр, что вы прибыли в ваш родной Нэшвилл, штат Теннесси, здесь теперь вы хозяин, и наша задача выполнять любое ваше пожелание.

Это понравилось сенатору. Он понял, что здесь его биографию знают лучше, и почувствовал себя легко, будто и не было долгой дороги.

— Вот наша база, сэр, — адмирал обвел широким жестом гавань с боевыми кораблями, белый песок берега, темную зелень, многочисленные строения. — Но прежде чем знакомиться с тем, что сделано здесь при вашей активной помощи, сэр, я предлагаю немного отдохнуть, а потом встретиться в штабе.

После отдыха адмирал стал знакомить сенатора со своим хозяйством.

— База, — говорил он, — это тридцать квадратных миль глубоководной гавани, каких немного создала природа на нашей планете. Здесь, сэр, даже во время сильных тайфунов вода остается гладкой и ровной, как хорошо заправленная простыня на солдатской койке. Рядом с военно-морской создана крупная военно-воздушная база, способная решать ответственные задачи.

Затем он стал перечислять длину причалов, вместимость складов, емкость холодильников, мощность арсеналов оружия и боеприпасов.

— Общая площадь служебных зданий, складов, подсобных помещений — четыре миллиона квадратных футов. На базе постоянно находится почти тридцать тысяч американских моряков, летчиков, морских пехотинцев, солдат и офицеров других родов войск. Нам помогают обслуживать личный состав базы почти пять тысяч вьетнамских служб, ремонтно-строительных рабочих. Ежемесячно со своих складов мы отправляем морским, воздушным и автомобильным транспортом от пятидесяти до ста тысяч тонн грузов — оружия, боеприпасов, продовольствия, бытовой техники в районы дислокации американских подразделений на территории Вьетнама, а в последнее время даже в Камбоджу и Лаос.

— Очень приятно слышать, адмирал, что вы создали такой комплекс, который можно считать одним из главных наших опорных пунктов в этом районе. Я полагаю, с такой боевой мощью и материальными ресурсами вы можете в случае чего держаться автономно какое угодно время. Вам, адмирал, думаю, никакой Вьетконг не страшен, а? — громко рассмеялся сенатор.

Однако адмирал не поддержал его тона, он почему-то смутился, и это не укрылось от сенатора.

— Или я ошибаюсь, адмирал? — спросил он, пристально глядя в глаза адмиралу.

— Видите ли, сэр, — сказал тот, вроде бы оправдываясь, — Вьетконг сейчас не тот, каким он был раньше, когда база строилась. Теперь он добирается и до нас.

— Ну, это мой ум понимать отказывается! — сердито произнес сенатор, широко разведя руки. — Как же вы допускаете такое, адмирал? Вас тут десятки тысяч человек, и вы не можете обеспечить неприкосновенность такой базы! Если дело пойдет и дальше таким образом, то, чего доброго, Вьетконг скоро окажется и на палубах боевых кораблей, — показал сенатор на стоящие невдалеке грозные серые громады. — А, собственно, что вы имеете в виду, говоря, что Вьетконг добирается и до вас?

Адмирал был смущен. Генерал Абрамс предупреждал его, что разговаривать с сенатором, от которого в немалой степени зависят вопросы ассигнований для вьетнамской кампании, надо крайне осторожно.

— Дело в том, сэр, — нашелся наконец адмирал, — что Вьетконг — это все равно что семена, которые переносит ветер. Никогда не знаешь, где они прорастут. Вы правы, сэр, что здесь десятки тысяч человек, но мы небольшой островок, окруженный морем враждебности. Мы никогда не поймем, что думают даже те люди, которым мы хорошо платим. Недавно здесь, на базе, была взорвана емкость с горючим на двадцать тысяч галлонов. Начали расследование и обнаружили: взорвана нашими минами последних модификаций, которые мы держим в секрете. Пошли по цепочке, проверяя всех, кто имеет хоть малейшее отношение к складам боеприпасов, — и зашли в тупик: никто не причастен, а три мины исчезли. А пяток таких мин способны пустить ко дну любой из этих кораблей.

— Значит, надо усилить охрану.

— У нас не хватает людей, сэр. Мы вынуждены выделять их для восполнения потерь в боевых частях. Я не знаю, как мы будем выходить из положения, сэр, если начнется сокращение нашего гарнизона в соответствии с заявлением президента.

Сенатор задумался.

— Вы предполагаете, что в случае передачи базы нашим союзникам ее безопасность не будет гарантирована? — спросил он.

— Предполагаю, сэр. И боюсь, что они бросят ее при первой же серьезной попытке Вьетконга продемонстрировать свою силу.

— Но где здесь-то может спрятаться Вьетконг? — вспомнил сенатор окружающую местность. — База надежно защищена по меньшей мере с трех сторон, а создать крепкую оборону с четвертой не представляется мне слишком трудным делом. Тут не то что воинские части, а мальчишки, играющие в войну, не пропустят никакого противника.

— Я вам уже имел честь говорить, сэр, что Вьетконг — это все равно что семена диких растений, которые разносит ветер. Никогда не знаешь, откуда он их забросит сюда. А уж если забросит, то сайгонские солдаты будут парализованы от страха. Поверьте моему слову, сэр. Вот генерал подтвердит вам, что сайгонские солдаты теперь — как кролик перед удавом — очень часто цепенеют, узнав о приближении Вьетконга, — сказал адмирал, прибегнув к авторитету приехавшего с сенатором генерала из главного штаба корпуса. — Без нас база не долго продержится. Боюсь, что это можно сказать и в более широком плане.

Робертс не стал ждать, что скажет генерал, а вернее, он знал, что он скажет.

— Но, затратив миллиарды на создание этой крепости, — сказал он, — мы не можем пойти на риск потерять их, это было бы деянием на грани преступления! — Сказав это, Робертс спохватился: не с этим адмиралом, всего лишь крошечным винтиком в машине войны, обсуждать такой большой вопрос. Для этого даже генерал Абрамс недостаточно авторитетен. — Хорошо, адмирал, — произнес он после некоторого раздумья, — я буду докладывать о своей поездке президенту, и в моем докладе непременно найдет отражение ваша точка зрения.

С военно-морской базы Камрань Робертс вылетел в Дананг. Когда самолет был в сотне километров от Дананга, по радио было передано предупреждение, что военный аэродром ночью обстрелян артиллерийским и ракетным огнем, поэтому надо соблюдать осторожность в зоне, а в случае опасности — лететь в Плейку. Но все обошлось благополучно, хотя сенатор получил наглядное представление о том, в какой обстановке находятся американские войска, даже, кажется, в самых неуязвимых районах.

Месяц, проведенный сенатором в Южном Вьетнаме, оказался достаточным, чтобы он совсем по-другому взглянул на проблемы, которые он раньше считал бесспорными. «Америка, — любил говорить он, — твердо стала обеими ногами в Азии, и она будет всегда охранять этот район от проникновения опасных идей». Вернувшись в Штаты, он пригласил группу самых известных политических обозревателей.

— Я хочу, друзья, — доверительно начал Робертс, — поделиться с вами своими мнениями и сомнениями, услышать ваш голос, голос людей, знающих политику, и, может быть, вместе найти ответ на некоторые трудные вопросы. Если вас устроит, то я не буду ничего докладывать, но зато готов отвечать на вопросы.

— Да, такая форма беседы нас устраивает больше, сенатор, — сказал старейшина, американских политических журналистов Уолтер. — И первым, старый, как сама вьетнамская война, вопрос: что, по-вашему, необходимо сделать Америке, чтобы с честью или победой выйти из войны, ставшей нашей самой большой бедой?

— Я не буду столь категоричен, как мой друг, губернатор Калифорнии Рональд Рейган. Он сказал недавно одному из вас: «У Америки нет иного пути, как, бросив всю мощь своей военной индустрии, все виды оружия, может быть, и самые крайние, смять и уничтожить коммунизм во Вьетнаме». Если вы помните, то он добавил: «Если для этого надо превратить какие-то триста тысяч квадратных километров в безжизненную пустыню, надо это сделать».

— Губернатор Рейган, — как бы между прочим ответил сенатору журналист, — фигура слишком одиозная. Он все еще видит себя в ковбойском седле Голливуда и по-ковбойски думает решать проблемы, для которых нужен аналитический ум.

— Именно губернаторы, Уолтер, — возразил обозреватель Джозеф Винтер, — чаще всего становятся президентами.

— Ну до этого Америка не дойдет — или мы не доживем. Не будем гадать.

— Итак, сенатор, поделитесь с нами своими мыслями.

— Наблюдая сначала издали, а теперь и вблизи за вьетнамской войной, друзья, я могу сказать, что это одна из разочаровывающих войн, в которых наша страна когда-либо участвовала. Это война без линии фронта, без тыла, без флангов. Это война, в которой вдруг обнаруживаются тоннели, прорытые на пять, шесть или семь миль от одной деревни до другой, чтобы дать солдатам Вьетконга возможность неожиданно исчезнуть или неожиданно появиться в нашем тылу. Когда-то генерал Уэстморленд доказывал, что соотношение в живой силе 10:1 в нашу пользу позволит ему очистить страну от Вьетконга. Но и это, как я понял теперь, заблуждение.

— А сколько, по-вашему, необходимо наших парней для этого?

— Пятьсот сорок тысяч человек оказалось недостаточно. Но я не уверен, что хватит двух миллионов. Конечно, это мнение неспециалиста, но такого неспециалиста, который уже почти сорок лет занимается военными проблемами.

— И все-таки, сенатор, есть ли у вас какие-нибудь идеи, как закончить войну?

— Единственный способ удовлетворительно покончить с ней — это победить: либо на поле боя, либо за столом переговоров.

— Некоторое время назад, сэр, — сказал Уолтер, — вам приписывали заявление о том, что во Вьетнаме были допущены буквально все военные ошибки, о каких только пишут в учебниках. Не скажете ли, сенатор, что вы тогда имели в виду?

— Слова, которые вы напомнили, касались не только наших действий там, во Вьетнаме. Я имел в виду все десятилетия войны в этой стране, включая ошибки, которые допустили французы. Вы знаете, что их ошибки обернулись для них сокрушительным поражением под Дьенбьенфу, а потом и очень быстрым уходом из Вьетнама. Мы совершили свою долю ошибок, думая, что у нас есть достаточно специально подготовленных войск, знающих, как действовать в любой обстановке, чтобы придушить разгорающееся пламя. Но это заблуждение быстро рассеялось, как только мы втянулись в войну не тысячами советников, а сотнями тысяч солдат и мощной техникой. Уже через год после эскалации, начатой президентом Джонсоном, наши высшие военные забили тревогу. Они ставили вопрос об улучшении подготовки солдат для войны во Вьетнаме, где приходится иметь дело с превосходными бойцами — безусловно самыми лучшими, с какими нам когда-либо приходилось иметь дело.

Война оказалась не похожей ни на что ранее пережитое нами. Росли потери, терпели крах — я не боюсь это сказать теперь — казавшиеся незыблемыми, как аксиома, концепции наших генералов, увеличивался разрыв между целями, которые мы ставили, и средствами, какими хотели их достичь. Ваше здоровье, господа, — подняв стакан с виски, прервал речь сенатор, чтобы поймать и удержать вдруг мелькнувшую в голове мысль. — Правда, — начал сенатор после продолжительной паузы, — на первых порах Америка не выказывала особенной тревоги. Мы участвовали в столь многих и различных по масштабам военных операциях и в столь разных частях земного шара, что приучили американцев смотреть на это как на обычное дело, и они привыкли. Корея, Конго, Доминиканская Республика, другие районы. Никого не тревожило, что американские войска разбросаны по всему свету. Я бы сказал, что это порождало даже определенную гордость. До тех пор, пока мы не попали во вьетнамскую ловушку. Ну, кого, скажите, могло встревожить то, что в Доминиканской Республике мы потеряли 27 солдат? И вот Вьетнам. Другие масштабы — и войны, и жертв. И коснулась эта трагедия тысяч семей. Война стала сначала темой для разговоров, потом источником беспокойства, а теперь превратилась в горючий, опасный для хранения в Америке материал. Мы как бы сидим на бочке с порохом, в которую вставлен дымящийся фитиль. Надо слезать с нее, пока не поздно. Абсолютное большинство нации понимает, что для спокойствия Америки нужно войну кончать.

— А как?

— В том-то и дело, что никто не знает этого. Мы уже не можем вести войну такого масштаба без риска ввести экономику в режим жестких перегрузок.

— И все-таки именно вы, сенатор, голосовали несколько раз против ассигнований на внутренние программы. Значит, вы сознательно идете на то, чтобы увеличивать военные расходы за счет повышения нашего благосостояния, не так ли?

— Видите ли, друзья мои, есть вещи, к которым я должен относиться не с позиции своих личных выгод, а с позиций глобальных, интересов Америки. И тут я согласен со своим другом, губернатором Рейганом. Мы никогда не можем позволить себе почивать на лаврах, поскольку это касается нашего военного арсенала. Я думаю, что наше оружие не хуже оружия любой другой страны в мире. Но у нас оно должно быть самым лучшим. Мне было бы очень стыдно, если бы американский солдат шел в бой с противником, который лучше вооружен, чем он. Мы, безусловно, в состоянии дать нашему солдату лучшее оружие.

— А если народ хочет, чтобы пушек было чуть меньше, а масла чуть больше?

— Если мы одновременно с военными усилиями думаем провести широкие внутренние программы, то может оказаться, что нам было бы лучше после второй мировой войны ретироваться в «крепость Америку», как предлагал когда-то президент Гувер, вместо того чтобы разбрасываться по всему миру.

— Если я вас правильно понял, сенатор, вы, после всего сказанного вами, призываете народ к жертвам?

— Я думаю, что так и должно быть. Люди в военной форме не должны быть единственными, кто жертвует чем-то в войне такого рода. Когда речь идет о нашей национальной чести, не только люди в военной форме, но и те, кто носит рабочий комбинезон, должны учитывать этот факт.

— Из нашей очень откровенной беседы — мы благодарны вам за это, сенатор Робертс, — просматривается не очень приятная картина: наше дело во Вьетнаме, мягко говоря, видится как проигранное. Но, сенатор, скажите: зачем продолжать бизнес, у которого нет перспективы?

— Э, дружище, — постарался отшутиться сенатор, — чаще всего люди цепляются как раз за безнадежные дела. Это против логики, но, поверьте, не противоречит практике. Придется и нам на логику закрывать глаза.

— Как показывает опыт последних двух-трех лет, ассигнования возрастают в год примерно на десять миллиардов долларов, которые, как мы выяснили, не дают дивидендов. Как вы думаете, будет ли конгресс и впредь голосовать за такие ассигнования?

— Никто особенно не радуется войне, но мы должны понимать, что она играет слишком важную роль для нашего престижа в мире. В конгрессе много противников увеличения расходов на вьетнамскую войну, и президенту Никсону придется столкнуться с серьезным противодействием, хотя, в конечном счете, думаю, он получит все, что просит.

— Предвидите ли вы наступление такого времени, когда мы сможем вывести свои войска из Вьетнама?

— О да. Безусловно. Я думаю, что, если Ханой убедится в том, что ему не удастся вконец измотать нас, и если мы не потеряем терпения и не рассеем внимание на другие дела, мы сможем утрясти это дело.

— Откровенно говоря, сенатор, боюсь, что нам не очень понятна эта мысль. Слишком много «если», а вопрос был прямой.

— Что поделать, господа, если — видите, опять «если» — не только сенатор Соединенных Штатов, но, думаю, даже сам всевышний вряд ли способен ответить на этот вопрос. Вот и приходится прибегать к «если», — с невеселой улыбкой ответил Робертс.

— Как вы думаете, сенатор, если переговоры, которые сейчас идут в Париже, завершатся успешно и американские войска будут выведены из Вьетнама, сможет ли сайгонский режим выстоять достаточно продолжительное время?

Сенатор надолго задумался. Он вспоминал все, что видел в Южном Вьетнаме, все, что слышал от разных лиц, и ловил себя на том, что не может дать однозначного ответа.

— Я надеюсь, — сказал он очень медленно, — что мы в конце концов сможем вывести свои войска, обещание уже сделано. Но это произойдет никак не раньше, чем мы укрепим президента Тхиеу, чтобы он смог противостоять натиску Вьетконга. Но, друзья, скажу, как мне это ни неприятно, доверительно: я очень сомневаюсь, что можно сказать об этом с полной гарантией. Болезнь оказалась слишком запущенной.

— Не считаете ли вы, сенатор, что для ее лечения мы могли бы прибегнуть к помощи ООН, как это было в Корее?

— Видите ли, номинально ООН присутствовала в Корее. В основном своим флагом. Но воевать и платить за войну приходилось Соединенным Штатам. Во Вьетнаме некоторые союзные нам страны тоже оказывают военную помощь. Отличный контингент, хотя и не очень крупный, послали австралийцы. Кое-какие силы направили новозеландцы. Самые крупные военные формирования — южнокорейские.

— Удовлетворен ли сенат вкладом наших союзников в войну во Вьетнаме?

— Я не уполномочен, а потому и не имею права говорить от имени сената. Но от своего собственного имени скажу, что я лично не удовлетворен, и я надеюсь, что наш государственный департамент будет более решительно требовать от них усиления военного участия. Не только мы, но и все наши союзники должны полностью отдавать отчет, что, если нас силой изгонят из Южного Вьетнама, — правда, я не хочу верить в это и не могу представить себе ничего подобного, но все же, если это вдруг произойдет, последствия будут долго носить для нас роковой характер. Авторитету и престижу Америки будет нанесена тяжелая рана, а это, несомненно, ослабит позиции всего свободного мира.

— А чем вы объясняете, сэр, недостаток активности у наших союзников?

— По-моему, они не очень заинтересованы в ней и при этом думают: «Пусть Джордж делает все сам». «Джордж» в данном случае дядя Сэм, господа. И они полагают, что мы все сделаем сами. Так было в Корее, и так было повсюду в мире. Поэтому мы не особенно полагались на наших союзников, а просто брались за дело. А за то, что мы не смогли сделать сами, мы, поверьте, всегда щедро платили тем, кто нам помогал.

— Итак, сенатор, еще один вопрос. Скажите, вы верите в жизненность тех концепций, которыми мы руководствуемся сегодня во Вьетнаме? Или — другими словами: достаточно ли динамично южновьетнамское правительство, чтобы взять на себя все бремя ответственности, которое лежит пока на «Джордже», как вы говорите?

— Ну, во-первых, мы не уходим из Вьетнама. И если уйдем, то это будет очень и очень нескоро. Мне думается также, что когда американские солдаты покинут Южный Вьетнам, там не останется ни одного вьетконговца.

Собеседники сенатора, пренебрегая этикетом, рассмеялись.

— И куда же они денутся, сэр?

— Мы должны покончить с Вьетконгом, или мы никогда не уйдем оттуда.

— Уже шесть лет мы пытаемся это сделать, сенатор, пустив в ход военную машину колоссальной мощности, а обстановка складывается так, что противник вроде диктует нам условия, если судить по переговорам в Париже. Вы не находите?

— Я далек от этой мысли, господа. В Париже мы будем вести дело так, чтобы обеспечить наиболее благоприятные условия для себя и своих союзников. И эти условия будут условиями победы.

«Вчера на приеме в честь Дня независимости Соединенных Штатов в американском посольстве в Стокгольме произошел политический скандал, который, несомненно, нанесет ущерб нашему престижу. На прием были приглашены все американцы, проживающие в Швеции. Прибыли на него несколько бывших солдат и младших офицеров, дезертировавших во Вьетнаме, хотя их присутствие не ожидалось. Бывший рядовой первого класса Уильям Джонс демонстративно сел, когда зазвучал американский гимн. Одна старая женщина, не выдержав оскорбления, швырнула в солдата стакан с пивом. Вызванный патруль охраны арестовал Джонса и шесть других так называемых противников войны во Вьетнаме».

Ричард Хэлмс, директор Центрального разведывательного управления США, прочитав донесение своего представителя в Швеции, поднялся из-за стола и стал медленно прохаживаться по просторному кабинету, изредка потирая виски тонкими, длинными пальцами, как бы усмиряя неожиданно появившуюся боль. Это донесение живо напомнило ему недавнее посещение армейского госпиталя в Сайгоне. Он вошел в палату выздоравливающих и, оглядев цепким взглядом занятых своим делом солдат, выбрал парня с серьезным лицом, с достоинством и спокойно взиравшего на вошедших: сразу видно — больших боссов.

— Как ваша фамилия, герой? — спросил Хэлмс.

Парень поднялся и, не испытывая ни малейшего смущения, ответил, как отрапортовал:

— Сержант Уильям Роджерс, сэр. Двадцать пятая дивизия. Ранен в дельте Меконга два месяца назад.

— Однофамилец государственного секретаря США, — улыбнулся Хэлмс.

— К счастью для государственного секретаря, сходство на этом кончается.

— Почему — к счастью?

— Потому что ему не придется услышать моих рассказов о том, что переживают наши солдаты в этих гиблых местах.

— Вам, наверное, трудно пришлось в последних боях, сержант?

— Не только в последних, но и в первых. Все время трудно.

— Ну и что вы думаете об этой войне? — спросил директор ЦРУ.

— Я думаю, что мне не следовало бы быть здесь, сэр, — ответил сержант.

— Америка послала вас сюда, сержант, чтобы защищать ее идеалы.

— Я не знаю, сэр, кто вы, но я бы с удовольствием поменялся с вами местом и посмотрел бы, как вы станете защищать здесь идеалы Америки.

Хэлмс внутренне возмутился такой откровенной враждебностью, высказанной очень вежливым и ровным голосом.

— По-вашему, сержант, Америка напрасно заняла здесь передовые рубежи для защиты демократии?

— Ничего не могу сказать насчет Америки, сэр, она со мной не советовалась, а то, что я напрасно попал на эти рубежи, — это я знаю.

Хэлмс посмотрел на других обитателей палаты и заметил, что они, стараясь выглядеть равнодушными, на самом деле внимательно прислушиваются к возникшей перепалке.

— Вы что же, сержант, не хотите побед Америке, повышения ее ведущей роли в мире? Или я неправильно вас понял? — довольно мягко, с оттенком отеческой теплоты в голосе спросил Хэлмс.

— Я очень хочу, сэр, чтобы Америка всегда побеждала своих врагов, но тут же совсем другое дело. Здесь мы плодим себе врагов, потому что… — сержант замялся.

— Говорите, говорите, — подбодрил его Хэлмс.

— …Мне стыдно, сэр, за то, что мы делаем здесь. У нас в роте был один бывший фашист, он рассказывал, что они творили в России, Польше, Югославии. Если это правда, то мы повторяем их во Вьетнаме. Боюсь, сэр, что это нам не пройдет безнаказанно.

— Ну и кто же нас накажет, как вы думаете? — с саркастической улыбкой на лице спросил Хэлмс.

— Не знаю, сэр, но думаю, что бог не простит нас.

Вспомнив эту беседу сейчас, оставившую в сознании директора ЦРУ неприятный осадок, Хэлмс связал ее с прочитанной шифрограммой. Одни и те же побудительные мотивы лежат в основе поведения сержанта из сайгонского госпиталя и дезертиров в Стокгольме: осуждение войны и какое-то прямо апокалипсическое ожидание наказания за свершенное. Его тревожило не столько то, что в последнее время участились случаи дезертирства, сколько начавшее оформляться организационное движение бывших солдат, нашедших убежище в других странах.

Хэлмс подошел к столу и нажал кнопку внутренней связи.

— Рон, — сказал он секретарю, — пригласите ко мне генерала Ланчетти, а через полчаса — полковника Мэрфи.

Высокий, стройный, с узким смуглым лицом генерал Ланчетти, помощник директора ЦРУ, вошел в кабинет легкой, почти скользящей походкой. Он мгновенно осмотрел кабинет — привычка разведчика даже в самом безопасном месте быть настороже, — а потом вежливо поздоровался. Хэлмс давно заметил, что глаза его заместителя постоянно то ли прощупывают собеседника, то ли ожидают непредвиденное.

«Сицилийская школа», — подумал про себя Хэлмс, знавший, что клан Ланчетти, игравший когда-то главенствующую роль в родных краях, сильно пострадал, переселившись в Штаты. Попытка стать «крестным отцом» — руководителем мафии кончилась для отца нынешнего генерала печально. Даже больше: от клана практически ничего не осталось, он попросту был уничтожен в межклановой войне. Фрэнк Ланчетти чудом спасся во время генеральной резни. Он не стал продолжателем клана, отказался от мести и порвал полностью с родственниками, еще надеявшимися возродить мощь семьи. Но у него навсегда остались в памяти страшные картины гибели отца, братьев, родственников. Может быть, именно воспоминания сделали его взгляд цепким и настороженным, придали коварство и хитрость его способностям организовывать уже на другом уровне рискованные операции, которые планировало ЦРУ в разных странах.

— Фрэнк, — сказал Хэлмс, пожав генералу руку, — прочитайте телеграмму и скажите, что вы думаете по этому поводу.

Ланчетти прочитал пододвинутый листок шифрограммы, аккуратно положил его на стол и, присев на стул, указанный Хэлмсом, сказал спокойным, ровным голосом:

— Поведение таких людей, как Джонс, начинает приобретать опасное направление, сэр. Оно создает питательную почву для роста антиамериканских настроений в Европе. Думаю, что нам надо обратить на это внимание и заняться поиском путей обезвреживания экстремистских элементов.

— Согласен. Мне кажется, будет логичным, если мы сначала изучим, что представляет собой это движение, насколько оно оформилось, а?

— Кое-что нам уже известно, — сказал Ланчетти, — и то, что известно, должно действительно нас настораживать. В Форд-Орде, штат Калифорния, есть довольно известный юрист Джон Фрэнсис. Его популярность поднялась благодаря тому, что он берется защищать только тех, кто отказывается от службы в армии. Так вот, до 1966 года у него на сорок гражданских клиентов приходился один военнослужащий. Сейчас на каждого гражданского, не желающего служить в армии, приходится пять военных.

— А что нового в деле об Американском союзе военнослужащих? — спросил Хэлмс.

— Следователь военного трибунала майор Крепс, — сказал Ланчетти, — который занимался изучением вопроса непосредственно во Вьетнаме, докладывает, что эта организация охватила не менее двадцати военных баз. Союз выпустил листовку, обращенную к солдатам и разъясняющую его цели. Она написана просто, с расчетом на не очень грамотных, но недовольных войной во Вьетнаме солдат. Смысл ее таков: мы хотим улучшить армию точно так же, как профсоюзы улучшают производственные предприятия и условия своего труда. Мы не хотим быть слепым орудием бессмысленных убийств. Следователь утверждает, что члены Союза не нападают на военную систему вообще, они ограничиваются Вьетнамом.

— Вы ведь, Фрэнк, кажется, беседовали с некоторыми арестованными солдатами. Как они вам показались?

— Да, сэр, я встретился с рядовым первого класса Дэниелом Кеннетом. Это очень грамотный и умный парень. Его приговорили к четырем годам каторжных работ. Я представился ему адвокатом апелляционного суда, и он был со мной довольно откровенен. Впрочем, он не скрывал своих мыслей и перед трибуналом.

«Нам надоела ложь о войне, — говорил он, — надоели фальшивые идеалы. Даже среди животных нет таких выродков, которые возвели бы драку между собой в узаконенную систему. Нам же давно пора сорвать с глаз повязку и увидеть мир таким, каков он есть на самом деле, а не таким, каким нам его пытаются представить.

Вьетнам — но штат Калифорния. Какого черта мы лезем устанавливать там свои порядки, когда у себя не можем этого сделать?»

— Ну, ничего. У него теперь будет время подумать над тем, как жить дальше, — сердито проговорил Хэлмс. — Меня сейчас, Фрэнк, волнует другое: что-то надо делать с дезертирами.

— Большинство из них, — сказал Ланчетти, — добровольно выбрали свою дорогу: не хотят продолжения войны.

— Есть ли среди них коммунисты, «красные» вообще?

— Думаю, что нет, сэр. За все время мы арестовали во Вьетнаме двух коммунистов, они сознательно поехали во Вьетнам, чтобы вести пропаганду против войны. Все остальные пришли к антивоенным настроениям в результате пережитого во Вьетнаме.

— Таких у нас и дома хватает. Что ни день, то демонстрации. Но вы правы: за рубежом такие демонстранты во много раз опаснее. Нам надо действовать, Фрэнк, и действовать решительно. Я намерен послать полковника Мэрфи в несколько стран с поручением составить доклад о настроениях, активности, намерениях, связях, путях бегства дезертиров, и в зависимости от его анализа будем действовать.

— Полковник Мэрфи хорошо подходит для этой миссии, он знает вьетнамскую войну и найдет ключи к ее бывшим участникам.

Проводив Ланчетти, Хэлмс долго сидел, задумавшись. Обладая колоссальным источником информации, он хорошо понимал, каким разъедающим раствором стала вьетнамская война для американского общества. Демонстрации в городах принимают все более широкие масштабы. Недовольство стало всеобщим. Президент Никсон попросил руководителей военной разведки и ЦРУ совместными усилиями найти противоядие антивоенным настроениям. По данным Федерального бюро расследований, самую большую опасность представляют образованные молодые люди, у которых хорошая логика и стойкая ненависть к войне. Одним из опасных организаторов солдатского недовольства стал рядовой первого класса Стив Дональд. Когда Хэлмс познакомился с данными на этого парня, он подумал, что рядовой Дональд имеет на солдат большее влияние, чем любой генерал.

Бакалавр университета, он до поры до времени спокойно преподавал теорию связи в военной школе, пока перед ним самим не замаячил Вьетнам. Нет, он не испугался, он просто решил изучить хоть какую-то литературу об этой стране. Понять, что же в конце концов она из себя представляет. Почему Вьетнам, который девять американцев из десяти не знают даже, где находится, вдруг завладел Америкой. Газеты, телевидение, кинохроника, страшные, полные крови и ужаса фильмы постоянно бьют по нервам людей и говорят при этом о высоком предначертании, историческом долге, бескорыстии Америки. Каждый день слушая или читая о войне, он, в сущности, ничего не знал о Вьетнаме конкретного. Он выписал через библиотеку несколько книг, и они привели его в странное, раздвоенное чувство. Он узнал, как идет там война, как много гибнет с обеих сторон людей. Были книги, которые рассказывали о героях, безжалостно уничтожающих коварных вьетконговцев. Но были такие, которые говорили совсем о другом: о варварстве, дикости, беспощадной свирепости морских пехотинцев, чувствующих себя героями, когда уничтожают безоружное мирное население или зверски истязают пленных. Дональд не знал, кому верить, что считать за эталон, чем восхищаться и что осуждать. И надо же было такому случиться, что именно в это трудное для себя время он увидел по телевидению передачу об американском солдате, которого судили за дезертирство. Солдата звали Фрэд Чард, он не собирался ехать во Вьетнам. Можно было сжечь повестку, как теперь делали многие, уехать куда-нибудь, не оставив адреса, или прямо сказать, что ему нечего делать за десять тысяч миль от дома, но последнее грозило военным трибуналом. Отец, боясь неприятностей для всей семьи, уговаривал его быть благоразумным и не делать ошибочного шага. Так Фрэд попал во Вьетнам, но уже через несколько месяцев, увидев, что там происходит, разобравшись, что к чему, решил дезертировать. Он стал тщательно готовиться к этому, подбирать товарищей, таких же, как он сам, считавших, что это не их война. Командир прослышал о том, что у него в роте неблагополучно, пригласил к себе Чарда и, выслушав его откровенные мысли, понял, что дело зашло уже далеко.

— Вот что, парень, — сказал командир, — я вижу, что ты порядочный дурак. Если не одумаешься, у тебя могут быть большие неприятности, Фрэд. Учти это.

Фрэд «одумался» и дезертировал. Его подвело непредвиденное: давно безотказно действовавшая линия по переправке дезертиров в другие страны где-то дала осечку, и Фрэд оказался в тюрьме военного трибунала. На суде он вел себя, по мнению судей, вызывающе, и ему дали три года каторжных работ. Когда телевизионные журналисты уже после суда задали ему вопрос, почему он так поступил, Фрэд не колеблясь ответил:

— Надо быть круглым идиотом, чтобы идти убивать ничего не сделавших тебе плохого вьетнамцев только потому, что они чем-то мешают нашим военным или нашей администрации. И для этого еще надо подставлять под пули свою собственную голову. По-моему, нам там делать нечего, и большинство ребят нашей части думают то же самое. Лучше тюрьма, чем война во Вьетнаме.

«Но опасное развитие антивоенных настроений отдельными судебными процессами вряд ли удастся остановить, — подумал Хэлмс, — они теперь идут даже из-за рубежа».

— Я хочу поручить вам, полковник, ответственную миссию, — с улыбкой сказал Хэлмс явившемуся к нему полковнику Мэрфи, — ответственную и деликатную.

— В нашей фирме, сэр, насколько позволяет мне судить собственный опыт, все миссии или ответственные, или деликатные, — в тон шефу ответил Мэрфи.

— Это верно, полковник, верно. Учитывая ваш опыт, я решил направить вас сначала в Стокгольм, потом, если потребуется, в ряд других стран. И дело будет заключаться в следующем…

Полковник Мэрфи хорошо понял замысел шефа: нужно было войти в доверие к людям, порвавшим с войной, узнать их планы и, если потребуется, избавиться от наиболее опасных элементов известными ЦРУ методами, поскольку их дела стали входить в орбиту большой политики и приносить ей ущерб. Мэрфи в душе был полностью согласен с шефом. Но он не думал, что миссия будет столь трудной. Долгие часы провел он в беседах с Уильямом Джонсом, двадцатидвухлетним парнем, ставшим председателем Комитета американских дезертиров. Худощавое лицо, обрамленное баками и черной бородкой, густые, сросшиеся брови, глубоко сидящие внимательные, чутко реагирующие на настроение собеседника глаза. Грамотная, логичная речь: Билл хотел стать священником и поэтому учился ораторскому мастерству и умению экспромтом произносить проповеди.

— Билл, неужели ты веришь, — спросил как-то Мэрфи, прикинувшись чуть ли не единомышленником бывшего солдата, — что члены комитета, пусть их будет еще больше, в десять раз больше, могут заставить Америку покончить с войной во Вьетнаме?

— Нет, не верю. Это было бы нелогично, если бы я так думал.

— Тогда чего же вы хотите добиться?

— Видите ли, сэр, когда-то, еще учась в университете в Чикаго, я прочитал у одного ученого запомнившуюся мне фразу: «Человек — всего лишь тростинка, причем самая слабая в природе. Но… тростинка думающая». И вот мы, думающие тростинки, хотим стать частицей того движения, с которым уже не может не считаться администрация Вашингтона. Мы хотим, чтобы Америка ушла из Вьетнама, возместила этой стране хотя бы частичку того ущерба, который мы нанесли ей, — всего возместить мы не в силах, так много мы там наделали бед, — и, наконец, надо заставить наше правительство уважать право других народов жить так, как они хотят.

Доверчивый, не подозревавший, с кем имеет дело, он откровенно рассказывал, как постепенно зрело у него недовольство войной, каким путем попадают дезертиры в другие страны.

Правда, вначале, когда Мэрфи спросил его, как солдаты из Вьетнама попадают в Европу, Билл задумался: стоит ли раскрывать карты? Но его сомнения, колебания были слишком слабой защитой против методов опытного работника ЦРУ, сумевшего легко обмануть своего собеседника.

— Большинство дезертиров, — решился в конце концов Билл на откровенность, — покинули Вьетнам «Маршрутом восходящего солнца», — и, заметив удивление на лице Мэрфи, добавил: — Да, да, через Японию. Там действует японская антивоенная организация «Бэхэйрэн». Все заботы по переправке американских солдат в другие страны она берет на себя. Когда меня послали из Вьетнама в командировку в Штаты через Японию, я для себя решил, что назад не вернусь, дезертирую. Но не знал, как это сделать, а мое начальство само помогло.

«Смотри, Билл, — говорил мне майор, вручая документы, — будешь в Японии, не связывайся с людьми из «Бэхэйрэна», они ведут подрывную работу против нашего участия во Вьетнаме». Поэтому первое, что я сделал, прибыв в Японию, разыскал японских ребят, которые и помогли мне добраться до Швеции. Теперь уже тысячи таких, как я, находятся в Мексике, Голландии, Франции. Сейчас мы стараемся установить более тесные контакты друг с другом. Это очень нужно для борьбы с безумством. У нас хорошие связи с представителями Национального фронта освобождения Южного Вьетнама и Швеции, во Франции и других странах, где есть такие представительства. Вот посмотрите, — Билл порылся в карманах и достал значок Фронта освобождения, — я иногда надеваю его, потому что наши взгляды на войну во Вьетнаме совпадают с позицией Фронта.

— Значит, дезертировав из армии, вы не просто вышли из войны, но и зовете других последовать за вами?

— Так, сэр. Мы, я имею в виду наш комитет и организацию американских дезертиров во Франции, выпускаем газету. Она называется «Второй фронт». Ее тираж 25 тысяч экземпляров. Газету рассылаем солдатам на всех военных базах за рубежом. Вообще мы добиваемся того же, чего требуют честные люди Америки: не надо подталкивать нашу страну, которую мы любим, на край гибельной пропасти. Этого нельзя оправдать никакими, даже самыми громкими словами.

— Вот ты сказал «которую мы любим», а сам ведешь против нее подрывную работу. Как совместить это, Билл?

Джонс удивленно посмотрел на Мэрфи:

— Вы это серьезно или решили меня немного завести? Если хотите знать, то по-настоящему наше место сейчас там, дома. Там мы могли бы говорить народу настоящую правду о войне во Вьетнаме и вообще об опасности любой войны. Пожив здесь, мы многое поняли, и прежде всего то, что никакие океаны теперь не спасут Америку. И мы не хотим, чтобы Америку постигла участь Вьетнама. Не дай бог, чтобы это произошло. Боюсь, сэр, что нам не выдержать и десятой части его испытаний.

— Ну, это, Билл, ты слишком! Америка могучая страна. Ее силы огромны.

Джонс снова с удивлением взглянул на собеседника.

— Скажите, сэр, — спросил он, — как долго мог бы жить любой американский город, если бы его лишили электричества, супермаркетов и сервиса? Смогла бы Америка начать партизанскую войну, допустим, как во Вьетнаме или как было в России и Югославии? Жить в холоде и голоде, смотреть смерти в глаза и погибать? Вы думаете, мы смогли бы это вынести?

Мэрфи не ответил.

— Вот видите, сэр, вам тоже трудно сразу ответить на этот вопрос, — сказал Билл, заметив, что его собеседник задумался. — Вы знаете, Вьетнам действует как пусковой механизм дезертирства. Если бы не война, ни мне, ни многим моим товарищам и в голову не пришло бы покинуть свою страну. Я так думаю, что когда-нибудь это все кончится и Америка простит нас, мы вернемся домой. Только вот забыть Вьетнам нам вряд ли когда-нибудь удастся.

Вернувшись в Штаты, Мэрфи попросил шефа дать ему возможность поговорить еще с офицерами, осужденными военным трибуналом за антивоенные настроения.

— Хорошо, — согласился Хэлмс, — у вас будет полнее картина.

В военном трибунале полковник выбрал несколько фамилий, как ему казалось, наиболее подходящих людей, беседа с которыми может помочь ему видеть корень военных преступлений.

Первым, с кем он встретился в тюрьме Филадельфии, был капитан Дэйл Ной, кадровый офицер с большим стажем. Его осудили за то, что он отказался обучать летчиков, которых готовили для отправки во Вьетнам.

— Но это же ничего не изменило, — сказал ему Мэрфи во время беседы, — вы отказались, назначили другого.

— Правильно, с точки зрения всей военной машины ничего не изменилось. Но очень многое изменилось с точки зрения человека, осознавшего свою ответственность за происходящие события. Я — обычный гражданин Америки — не буду казнить себя причастностью к самому позорному деянию Соединенных Штатов в своей истории. Если вы, господин полковник, думаете, что меня терзают угрызения совести, то ошибаетесь. Я горжусь, что сделал в жизни смелый, пусть небольшой, но шаг по правильной дороге.

Капитан Говард Леви получил три года тюрьмы за отказ ехать во Вьетнам.

— Как вы, военный человек, смогли решиться на этот шаг, лишающий вас права быть в одной шеренге со своими солдатами? — задал ему вопрос Мэрфи. — Вы запятнали честь офицера.

— Простите, господин полковник, но вы впадаете в патетику. Дело в том, что один раз я был во Вьетнаме. А потом годы жизни в Штатах обернулись для меня тяжелыми годами раздумья. Когда меня решили второй раз послать, я сказал, что это не моя война. Мне нет больше до нее дела. И так стыдно за то, что сделал раньше, вторая поездка для меня равнозначна моральному самоубийству… Пока идет эта война, господин полковник, — сказал капитан после паузы, — будет расти число людей, не желающих марать свою форму и совесть. Администрация боится, что без таких опор, как военно-полевые суды, вся ее затея рухнет как карточный домик. Плотная ткань дезинформации сечется по краям. Падает престиж армии. Даже многие сенаторы и конгрессмены требуют вывода войск из Вьетнама. Церковь поддерживает солдат, отказывающихся ехать воевать во Вьетнам. Нашу страну критикуют друзья-союзники за рубежом, нас судят очно и заочно всякие международные трибуналы. Неужели, господин полковник, не ясно, что мы проиграли? Надо честно сознаться в этом.

Мэрфи не выдержал. Его лицо налилось краской, глаза смотрели зло и враждебно.

— Люди, подобные вам, капитан, — ожесточенно произнес он, — позор для армии. Если бы на то была моя воля, я расстреливал бы таких, как вы, без судебного разбирательства. Всех — офицеров и рядовых. Глубоко сожалею, — добавил он, выходя из комнаты, — что вам дали только три года тюрьмы. Я бы навсегда замуровал вас в каменный мешок.

Доклад шефу он писал, еще не остыв от гнева, накопившегося в нем после встречи с противниками войны. Он считал, что суды выносят слишком мягкие приговоры, и это его тоже выводило из себя. Он понимал, что вряд ли возможно изменить положение легкими наказаниями, которые определяют суды, подверженные влиянию извне. Гласность судебных процессов вызывает недовольство и протесты общественности, влияющей на решения даже военных трибуналов. Мэрфи предлагал ЦРУ и министерству обороны создать особый орган, который был бы наделен полномочиями, радикальными методами, включая методы физического устранения, без огласки и судебных процессов пресекать опасное направление мыслей и действий тех, кто становится на путь предательства. «Надо сделать так, — писал он, — чтобы каждый потенциальный предатель знал, что его ждет не либеральное решение трибунала, а беспощадное наказание. Особенно строгим должно быть отношение к офицерам».

— Я прочитал ваш доклад, полковник, — сказал ему директор ЦРУ. — В нем много смелых мыслей и решительных предложений. Думаю, что они найдут поддержку не только у нас. Но действовать придется так, чтобы не вызвать на себя огонь недовольства расплодившихся прокоммунистических антивоенных, антиамериканских организаций, которыми нам, видимо, надо заняться всерьез. Я благодарю вас, полковник, за выполненную работу.

— Сэр, — проговорил Мэрфи, намереваясь развить мысль по этому поводу…

— Не спешите, полковник. Вашим докладом я поручу заняться людям, способным оценить ваши предложения и имеющим опыт борьбы с красной опасностью не только в Америке. Вам же предстоит другая работа. Посложнее той, которую вы проделали.

— Я готов, сэр, к любому поручению, — вставил Мэрфи.

— Ваша поездка в Варшаву и предложения о более широких контактах с Пекином нашли одобрение в Совете по вопросам национальной безопасности, — продолжал директор ЦРУ. — В ближайшее время вы встретитесь с Генри Киссинджером. Не удивляйтесь тому, что он вам будет говорить. Считайте, что его предложения и поручения исходят от нашего агентства и от меня лично. Мы действуем в тесном контакте с ним.

Мэрфи, слушая своего шефа, еще не догадывался, что помощник президента Никсона уже начал готовить основание нового направления в американской дипломатии, тщательно готовившегося в недрах специальных служб Америки.

Третий год своего пребывания в Белом доме Ричард Никсон, тридцать седьмой президент Соединенных Штатов, встречал в плохом настроении.

Неутешительные вести поступали из Южного Вьетнама. Крейтон Абрамс прислал расстроивший президента анализ обстановки за минувший год и прогнозы на новый. «Идея «вьетнамизации» войны, выдвинутая в «гуамской доктрине», вызвала крайне противоречивые и часто совершенно неожиданные последствия. И так невысокий боевой дух южновьетнамской армии стал катастрофически падать. Перспектива оказаться один на один с сильными дивизиями коммунистов пугает даже опытных генералов. Внутри сайгонской администрации растут настроения недовольства нашей политикой, ее называют предательской. Здесь мало кто верит, что можно будет остановить Вьетконг без американских войск. Во вьетнамском обществе нарастают настроения капитуляции, зреет идея: пусть американцы быстрее уходят к себе домой, вьетнамцы без них договорятся между собой. В самых широких слоях общества все более привлекательными становятся лозунги, поступающие через Национальный фронт освобождения из коммунистического Ханоя. Новый год будет для нас серьезным испытанием. Можно ожидать, что противник проявит максимум инициативы как на переговорах в Париже, так и на полях сражений в Южном Вьетнаме. В обстановке, когда американские части живут в ожидании самого скорого ухода отсюда, а южновьетнамская армия все больше теряет решимость к сопротивлению, командованию будет трудно организовывать крупномасштабные операции с расчетом на успех».

Через два дня после этого послания министр обороны Мэлвин Лэйрд сообщил президенту, что Вьетконг одновременно нанес серьезные удары по сайгонской дивизии на Центральном плато и по первой американской дивизии в ста километрах северо-восточнее Сайгона.

— Куда же смотрел Абрамс? — сердито спросил Никсон. — Он же писал, что противник, возможно, постарается взять боевую инициативу в свои руки. И, как видите, — саркастически добавил Никсон, — угадал. А не лучше было бы ему самому предупредить противника, мы пока еще не вывели из Вьетнама своих солдат! Или командующий взял на себя роль оракула и снял ответственность за руководство армией? Не думаете ли вы, Мэлвин, что вам надо вмешаться в дело?

— Думаю, господин президент. Через неделю я вылетаю в Сайгон с группой штабных генералов, чтобы разобраться в обстановке, посмотреть на перспективы осуществления «доктрины Никсона», — министр обороны назвал «гуамскую доктрину» его именем, и это понравилось президенту. — Я намерен побывать также в Таиланде и обсудить вопрос об увеличении военной помощи. Этой стране, господин президент, мы должны уделить больше внимания. В нынешней, а еще больше в будущей обстановке она может сыграть решающую роль в расстановке сил в Индокитае, а может, и во всей Юго-Восточной Азии.

— Учтите, Мэлвин, что в самые ближайшие дни я скажу нации о выводе четверти миллиона американских солдат, возможно, уже в новом году. Пусть не будет в связи с этим паники у наших сайгонских друзей. Мы не можем дальше затягивать с обещанным выводом части войск. Это может обернуться серьезными осложнениями и здесь, в Америке, и на международной арене.

— Я понимаю, господин президент, и постараюсь втолковать нашим друзьям, что сегодня у нас просто нет иного выхода. В новых условиях они должны принять как должное, что американских солдат будет постепенно заменять американская техника. На ее плечи мы сможем переложить основную тяжесть и избежать потерь, которые несли раньше.

— Это что-то вроде технологической эскалации, Мэлвин?

— Вот именно. «Технологическая эскалация» — самый точный термин…

В зал, заставленный треногами с мощной телевизионной и осветительной аппаратурой и заполненный журналистами, Никсон вошел с улыбкой на лице.

— Я рад встретиться с вами, господа, — начал Никсон, когда улеглась обычная в таких случаях суматоха, — потому что это встреча и с американским народом. Мы вступили в новый год с надеждами на лучшее будущее, и все мы, граждане Америки, должны сделать все, чтобы эти надежды оправдались.

Президент сразу перешел к анализу положения в стране и к тем проблемам внутреннего порядка, которые предстоит решать администрации: уменьшить число безработных, снизить инфляцию, поднять уровень жизни тех, у кого он достиг критической точки. Он рассказывал о мерах, уже предпринятых администрацией и тех, которые еще требуют уточнения.

— Самой трудной проблемой, доставшейся нам в наследство, является Вьетнам. Вы это знаете так же, как я. Америка никогда не вела столь долгой войны, породившей самые худшие плоды для нашего общества: раскол, неверие, озлобленность. Война во Вьетнаме возвела такие препятствия на нашем пути, преодолеть которые мы не в силах, если не наберемся мужества отказаться от канонизированных постулатов.

Никсон сознательно прибегал к замысловатым выражениям, звучавшим, с одной стороны, решительно и смело, а с другой — ровным счетом не добавляющим ничего к уже давно известному.

— В конце прошлого года, как вы помните, я предложил нашим контрагентам на переговорах в Париже, пойдя на большие уступки, принять за основу следующий принцип: все вооруженные силы, находящиеся в Индокитае, должны прекратить огонь и оставаться на занимаемых ими позициях до того времени, пока мы не выработаем согласованного решения. В то же время вопросу об обмене военнопленными мы продолжаем придавать главное значение.

Уставившись глазами прямо в объективы телекамер, Никсон знал, что таким образом он смотрит в глаза своим невидимым телезрителям, будто с каждым из них ведет задушевный разговор, и хорошо поставленным голосом адвоката проникновенно говорил:

— Я не успокоюсь до тех пор, пока не добьюсь, чтобы последний американский солдат, будь он сейчас на поле сражения или в тюрьме у коммунистов, вернулся к своим родителям. За каждого из них мы готовы принести какие угодно материальные жертвы.

Никсон был уверен, что эти слова запомнятся надолго и помогут ему в будущем. Он не сказал, что не этот вопрос вызывает споры в Париже, а требование о полном выводе американских войск из Южного Вьетнама.

— В настоящий момент можно предвидеть конец американской, боевой роли во Вьетнаме, — говорил Никсон, и эти слова, по его мнению, должны были убедить Америку в том, что именно Соединенные Штаты уже длительное время стремятся к миру и только противник своими неумеренными требованиями мешает достижению поставленной цели. — Отвод американских войск будет проводиться размеренным образом, исходя из того, что позиции, покидаемые американцами, будут заняты нашими южновьетнамскими союзниками. США намерены оставить к маю 1971 года примерно 300 тысяч солдат из пятисот сорока тысяч, находящихся там сегодня.

— А как с бомбардировками Северного Вьетнама? — спросили президента.

— У меня нет никакого желания возобновлять их, но я не остановлюсь перед необходимостью использовать свое право отдавать приказ о нанесении бомбовых ударов по ключевым объектам Вьетнама, если для американских войск, остающихся в Южном Вьетнаме, создастся угроза. Я уже отдал распоряжение уничтожать площадки зенитных ракет, если по американским самолетам, совершающим полеты над Северным Вьетнамом, будет открываться зенитный огонь. И мы не позволим, чтобы кто-то диктовал нам свою волю.

— Но противник, о котором вы говорите, господин президент, все-таки диктует, а мы вынуждены соглашаться. Разве не под его давлением мы начинаем вывод наших войск из Вьетнама?

Никсон взорвался:

— Мы, Соединенные Штаты, сами решили в новых условиях новыми методами добиваться тех же целей, какие ставили перед собой раньше: помочь нашим друзьям отстоять святые для нас принципы.

— И вы думаете, что они способны, эти наши друзья, отстоять что-либо? Господин президент, газеты всего мира только и пишут о полном разложении сайгонской администрации, что она дышит на ладан, а без американских солдат за ее существование вряд ли кто поручится. Тем более что Вьетконг завоевывает позиции в борьбе за коренную реорганизацию системы правления на Юге.

— Вы говорите, не зная, что происходит в Южном Вьетнаме. Эта страна сейчас обретает веру в свои силы, ее лидеры глубоко понимают свою историческую миссию авангарда антикоммунизма в Индокитае. Уже в ближайшее время мы станем свидетелями их успехов.

Это оптимистическое утверждение Никсона ведущая телевизионная компания США прокомментировала по-своему: «Президент Никсон сознательно пытается обмануть американское и мировое общественное мнение по поводу вьетнамской проблемы. Он старался создать впечатление, что США находятся на господствующей высоте, а на самом деле их сбросили с предмостного укрепления. Вопрос состоит в том, как с достоинством уйти из Вьетнама, сохраняя веселое лицо на похоронах своей собственной политики».

В Сайгоне в это время министр обороны М. Лэйрд, председатель объединенного комитета начальников штабов Т. Мурер, посол Э. Банкер, командующий американскими войсками К. Абрамс и его заместитель Ф. Уэйнд с группой высокопоставленных генералов вместе с лидерами сайгонского правительства пытались найти выход из безвыходного положения.

По примеру своего предшественника Макнамары, Лэйрд источал оптимизм и веру в победу.

— Господин президент, — говорил он, обращаясь к Нгуен Ван Тхиеу, — мы начинаем вместе с вами вести войну с применением новейших видов оружия с повышенной убойной силой. И это оружие с лихвой уравновесит вывод американских частей. Технологическая эскалация вступает в стадию осуществления. Первой армией, которая применит ее на полях сражений, будет ваша армия. У вас будут самолеты с приборами лазерного наведения для поражения целей. Ваша противовоздушная артиллерия получит самонаводящиеся снаряды, солдаты будут владеть лучшим из имеющегося на сегодня оружием.

Генерал Тхиеу слушал Лэйрда в глубокой задумчивости. Казалось, что все перечисленное министром обороны США не имеет к нему никакого отношения. Впрочем, он именно так и думал: зачем эти самонаводящиеся и лазерные игрушки, когда солдаты Южного Вьетнама в своем большинстве неграмотные? Им не освоить сложной техники, а пока будут подготовлены новые кадры, им негде будет воевать, Вьетконг к тому времени захватит весь Южный Вьетнам. Он уже стоит у стен Сайгона.

Лэйрд будто уловил настроение президента Тхиеу и добавил в свою речь еще больше оптимизма.

— Все, что я перечислял здесь, — сказал он, — уже начинает отгружаться. Но президент Никсон просил меня передать также, что наши специальные подразделения, инструкторы по электронной, лазерной, ракетной технике будут в вашем распоряжении до тех пор, пока вся ваша армия не овладеет новыми видами оружия.

— Спасибо, господин министр, — сухо произнес Тхиеу, — передайте президенту Никсону сердечную благодарность за его заботу о нашей стране.

Слова Тхиеу прозвучали со слабо замаскированной иронией, и это заметили все участники встречи.

— Мы понимаем, — продолжал Тхиеу, — что проблемы Америки отличаются от наших. У нас на Востоке есть пословица: «Идешь на охоту на тигра, зови на помощь брата». Мы много лет чувствовали помощь американского брата. Теперь нам придется рассчитывать только на свои силы. Мы давно говорим, что вывод американских войск поставит нас в крайне тяжелое положение. Конечно, помощь новым оружием значит много. Но далекой водой не зальешь близкого огня, господин министр.

— Господин президент, вода, которой вы будете тушить огонь, всегда будет у вас под руками. Соединенные Штаты сделают все, чтобы защитить вас и от тигра, и от огня.

Вечером, когда все гости разошлись с приема, в резиденции посла Банкера остались министр Лэйрд, командующий войсками генерал Абрамс и несколько генералов.

— Вы слышали сегодняшнюю речь генерала Тхиеу? — сказал мрачно посол. — Она вся соткана из восточных намеков, а порой и прямых укоров. И возразить, по существу, нам нечем. Предполагаемый вывод наших войск…

— Не предполагаемый, а решенный, — перебил посла Лэйрд. — Я только что говорил с президентом Никсоном, он уже объявил на пресс-конференции, что к маю будет выведено почти четверть миллиона солдат.

— И это сразу толкнет Вьетконг на широкие наступательные акции. Нам нечем будет защитить остающиеся в наших руках рубежи, — сказал Крейтон Абрамс.

— Скажите, Крейтон, — обратился к командующему министр, — только со всей откровенностью: может ли наш экспедиционный корпус, если даже мы увеличим его численность, удержать Южный Вьетнам?

Абрамс задумался, видимо взвешивая все данные, которыми располагал.

— Корпус, состоящий из нынешних солдат, господин министр, — медленно произнес Абрамс, — не способен справиться с этой задачей, меня и весь наш штаб тревожат участившиеся случаи дезертирства, уклонения от соприкосновения с противником, неповиновение офицерам и прямые антивоенные выступления наших собственных солдат.

— Эта проблема, — сказал Лэйрд, — волнует и президента, и военные ведомства. Войска, прошедшие через Вьетнам, дают наибольшее число противников войны. А это может стать опасным вирусом для всех наших вооруженных сил. Еще никогда мы не сталкивались с таким фактором, как единое требование гражданских и военных кончать войну как можно быстрее и на любых условиях. Здесь, в этом кругу, я могу сказать: если нам не сделать решительных шагов сегодня, в следующем году президентские выборы приведут в Белый дом кого угодно, только не Ричарда Никсона. Отношение к вьетнамской войне стало самым сильным фактором в нашей внутренней политике.

— Да, и во внешней — тоже, — добавил посол Банкер.

— Совершенно верно, — согласился Лэйрд. — Переговоры в Париже производят такое впечатление, будто мы одни сидим за столом против всего мира. Глава нашей делегации рассказывал мне, что ему невозможно появиться где-нибудь в общественном месте, чтобы не столкнуться с открытым осуждением. А Ханой и Фронт освобождения, выдвигая, на наш взгляд, одно абсурдное требование за другим, набирают очки. Президент Никсон поступил очень мудро, выдвинув свою идею «вьетнамизации» и вывода из Вьетнама американских войск. Она сразу улучшила климат в мире, потому что мы выступили твердыми сторонниками прекращения войны. И хотя мы не назвали сроков ее окончания — этих сроков никто не знает, — мы сразу стали чувствовать, что инициатива снова переходит к нам.

— Опять-таки здесь, в нашем узком кругу, господин министр, — обратился посол, — как вы думаете реально укрепить режим генерала Тхиеу?

— Говоря откровенно, я не знаю. Оружие мы им дадим, но кто его будет держать в руках? Вот в чем вопрос, и вопрос очень непростой. Мы говорим о «вьетнамизации» войны, подразумевая под этим желание прекратить воевать за дела вьетнамцев руками американских солдат. Рассчитывали поднять дух американского общества, а вызвали еще более острую критику, чем президент Джонсон, начавший эскалацию. Старый Аверелл Гарриман, к которому Америка прислушивается, недавно выступил по телевидению и сказал, что эту войну выиграть невозможно. Мы можем придать ей еще более широкие масштабы, вплоть до вторжения в Северный Вьетнам, но все равно нас ждет поражение. Америка должна уйти из Вьетнама. И его слова сразу подхватили газеты и демонстранты. Горючий материал накапливается так быстро, что грозит опасным социальным взрывом, господа.

Через месяц, когда президент Никсон направил послание конгрессу, в котором настаивал на своем праве удерживать позиции во Вьетнаме, применять неограниченные бомбардировки Ханоя, если это будет необходимо, силой обеспечивать безопасность американских войск в Южном Вьетнаме, конгресс встретил его плохо скрытым недовольством. Сенатор Эдвард Кеннеди выступил в сенате с критикой в адрес Никсона:

— Вместо того чтобы принести наконец мир Америке, — сказал он, — президент своей «вьетнамизацией» готовит ей новые испытания, втягивая в новые сомнительные операции. Мы должны твердо сказать: только мир путем переговоров — и никаких военных авантюр!

Сенатор Томас Иглтон внес в конгресс еще одну резолюцию об ограничении прав президента США вести военные действия за границей.

Помощник президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджер, внимательно следивший за развитием обстановки в стране, решил, что настало время менять старые методы дипломатии. Нужны динамичные и ошеломляющие шаги, которые склонили бы чашу весов в нужную сторону. Долго рвавшийся играть ведущую роль в определении американской внешней политики, обуреваемый непомерным тщеславием и верой, что ему предназначено самой судьбой стать провозвестником новой роли Америки в мире, попросил аудиенции у президента.

— У меня, господин президент, дело чрезвычайной важности и — пока — высшей конфиденциальности, — сказал он по телефону.

— Что за таинственность, Генри? — спросил президент, встретив бывшего профессора, посвятившего себя борьбе с коммунизмом на внешнеполитической арене.

Сын еврейских изгнанников из гитлеровского рейха, Киссинджер тем не менее сожалел, что Гитлеру не удалось сокрушить коммунизм. И он делал все, чтобы самому наносить по нему свои удары.

— Господин президент, — сказал Киссинджер, — наблюдая за развитием международной обстановки, ролью отдельных стран в сегодняшнем мире, я считаю, что нам необходимо отходить от устоявшихся представлений. Ряд стран, которых мы числили в списке своих противников, необходимо включить в сферу нашей государственной политики.

— Разве мы действовали когда-нибудь иначе? — удивился Никсон.

— Да, действовали и действуем в силу инерции.

— Кого же мы не используем в своих интересах, Генри?

— Китай, господин президент. Внутренняя обстановка в этой стране за последние годы настолько изменилась, что теперь у Китая с нами больше общего, чем это было у него когда-то с Россией. Я только что прочитал в журнале «Лук» записки Эдгара Сноу о его беседах с Мао Цзэдуном.

— Сноу, кажется, в Пекине свой человек.

— Он свой человек не только в Пекине, но и в ЦРУ, сэр. Беседуя с Мао, он задал вопрос, — Киссинджер вынул из папки журнал и прочитал: — «Будет ли разрешено приехать в Китай правым деятелям вроде Никсона, который представляет империалистический капитал?»

— Я еще не читал журнала, Генри. Интересно, что ответил Мао.

— Вот что сказал лидер красного Китая. — Киссинджер развернул журнал и прочитал: — «Его приезд мы приветствовали бы, поскольку в настоящее время проблемы, стоящие между Китаем и США, придется решать с Никсоном. Я был бы рад побеседовать с ним, будь он в роли туриста или президента».

— Ты не шутишь, Генри? — удивленно спросил Никсон, беря журнал у Киссинджера.

— Не только не шучу, но и недоговариваю. Я беседовал со Сноу лично. Чтобы не ставить Мао в неудобное положение, он не стал публиковать всего, что от него услышал. Лидер Китая сказал, что пора Китаю и Америке объединиться, чтобы остановить экспансию России.

Никсон задумался. Услышанное им действительно не умещалось в рамки прежних представлений. Он сразу оценил тот несомненный выигрыш, который может дать пусть временный, даже противоестественный союз с Китаем.

— Если дело действительно обстоит так, как написал Сноу, то мы и в самом деле стоим на пороге исторического поворота. Это верно. Но ты же понимаешь, Генри, что немыслимо себе представить, чтобы я сел завтра в самолет и отправился в Пекин.

— Конечно, сэр. Нужно обстоятельно и серьезно готовить такой визит. Недавно один из офицеров ЦРУ, побывавший в Варшаве на переговорах послов США и Китая, установил очень нужные контакты с китайскими коллегами и сделал интересные предложения. Он говорит, что Пекин с удовольствием примет для начала какую-нибудь второстепенную делегацию, допустим спортивную, например мастеров по пинг-понгу. Если в делегацию включить дипломатов, то в перерыве между матчами можно поговорить и по вопросам, не имеющим ничего общего с пинг-понгом.

— Идея хорошая, — сказал Никсон после некоторого раздумья. — Вот пусть этот офицер и поедет в Пекин в качестве тренера. Ракетку-то он умеет держать в руках? — улыбнулся Никсон.

— Даже если не умеет, в Пекине на это не обратят внимания. Главное сейчас в том, чтобы установить контакты через прямое общение с китайцами непосредственно в Китае.

— Вы представляете, Генри, какую сенсацию вызовет поездка спортсменов в Пекин?

— Конечно. И это тоже будет играть на нас: мы ведь делаем важный шаг по пути нормализации отношений с крупной страной, которую десятилетиями не признавали.

— Ну что ж, — согласился Никсон, — формируйте команду, Генри, объясняйте ей, что надо делать. А я тем временем постараюсь дать Америке намек, что надо смотреть на Китай другими глазами. Пусть новая дипломатия не будет для нее неожиданной.

В середине апреля президент Никсон принял решение ослабить ограничения на торговлю с Китаем и на порядок взаимных поездок частных лиц и деловых людей. Через день — новое распоряжение: США снимают ограничения для американских нефтяных компаний, снабжающих горючим суда и самолеты, совершающие рейсы в Китай и из Китая. Эта мера не распространялась на корабли и самолеты, которые перевозят грузы в Северный Вьетнам, на Кубу и в Северную Корею.

Выступая в клубе печати, Никсон еще больше приоткрыл завесу над китайской проблемой.

— Вкратце, — сказал он, — дело сводится к следующему: нам удалось сломить лед подозрений и недоверия. Теперь мы должны попробовать воду и посмотреть, насколько она глубока. Что касается меня лично, то я считал бы, что моя мечта сбылась, если бы мне удалось посетить материковый Китай когда-нибудь и в каком-нибудь качестве.

Поездка делегации американских спортсменов в Пекин вызвала самые широкие и противоречивые отклики. Одно было единодушно признано: начинается новая страница отношений между двумя странами, страница, которая таит самые неожиданные повороты.

В Пекине делегацию мастеров малой ракетки принимали триумфально. Журналисты беседовали с американскими спортсменами и публиковали обширные интервью. Сам премьер устроил в их честь большой прием. Подняв рюмку водки «Маотай», премьер говорил слова, которые скоро станут предметом тщательного изучения.

— Ваш визит в нашу страну, — произнес он, глядя на главу делегации, — означает возрождение американо-китайской дружбы. Мы надеемся, что и другие американские друзья приедут в Китай. Даже длинная дорога начинается с первого шага. Мы приветствуем первый шаг, сделанный вами для восстановления добрых отношений между нашими странами.

Мало кто знал, что, когда во Дворце спорта мастера пинг-понга в головокружительных бросках принимали и отбивали маленький гуттаперчевый шарик, за стенами бывшего Заветного города, в резиденции Чжуннаньхай шла другая игра. Намечались пути, уводившие Китай в сторону от столбовой дороги, на которую он стал после победы революции, задушить которую Соединенные Штаты хотели в самом зародыше.

«Нью-Йорк таймс», не стесняясь поставить кого-то в неудобное положение, писала: «Слова китайского премьера о новой странице американо-китайских отношений в момент, когда критика вьетнамской политики Никсона достигает небывалых размеров, содержат не просто протокольный смысл. Китайский премьер оказал Никсону несомненную услугу, бросив ему спасательный круг в самое подходящее время».

После возвращения из Вьетнама Смит снова стал аккуратным посетителем секретной части Пентагона. Но работа шла почему-то хуже. Чем больше он читал документов, тем отчетливее понимал свою собственную роль в минувших событиях. Он видел себя раньше чуть ли не на их острие, но теперь понял, что играл роль отвлекающей фигуры, на которую в случае чего можно было свалить любую вину, чтобы прикрыть главных действующих лиц тайно готовившегося спектакля. «Да, — рассуждал он сам с собой, — ЦРУ хорошо разыграло эту партию. Меня, офицера военной разведки, оно выдвинуло далеко вперед, делало все, чтобы, находясь на виду у самых высоких руководителей Сайгона, я создал у них мнение, будто все нити тайной, закулисной игры находятся в моих руках. А тем временем за моей спиной, не ставя меня в известность о том, что происходит на самом деле, репетировалась совсем другая пьеса». Ему стало стыдно за себя, но он понял, что чудом уцелел в этой игре: достаточно было брату президента Нго Динь Ню, с которым у него были рискованные разговоры, сообщить в Вашингтон о странном поведении офицера Смита, как от этого Смита не осталось бы и следа. Им бы пожертвовали, лишь бы сохранить настоящих авторов и исполнителей заговора.

Полковник отложил пентагоновские тайны и позвонил начальнику секретной части, сказав, что хотел бы попросить у него помощи.

— Я сейчас зайду к вам, — быстро и дружелюбно ответил тот, — всегда рад быть полезным хорошему человеку, — видимо, он уже навел все справки о Смите и потому был с ним вежлив, корректен, даже услужлив. — Ну, что у вас тут случилось, уважаемый господин полковник? — с широкой улыбкой на лице произнес Робертсон, входя в комнату.

— Господин Робертсон, — Смит давно узнал, что Робертсона зовут Нэйлон, а звание у него такое же, как у него самого, но поскольку тот не считал нужным сообщать об этом, Смит продолжал обращаться к нему по неофициальной форме, — дорогой господин Робертсон, вы, полагаю, знаете в своем хозяйстве каждую бумажку, и поэтому надеюсь на вашу, как всегда доброжелательную, помощь.

— Если только нужная вам бумажка есть в моем хозяйстве, то вы ее всегда можете получить, господин полковник. Но, честно говоря, о том, что имеется в моем хозяйстве, может сказать только компьютер. У него нечеловеческая память, поэтому он знает лучше, — улыбаясь, говорил Робертсон, — человек здесь может копаться годами и ничего не найти. Так что же вас интересует?

— Нет ли в ваших сейфах досье на бывшего президента Южного Вьетнама Нго Динь Зьема? Я бы хотел немного освежить память, которая, в отличие от компьютера, не столь надежна, — в тон Робертсону сказал Смит.

— Нго Динь Зьем? Зачем вам потребовалась эта битая карта? Мало вам этого? — показал Робертсон на папки.

— Поскольку мне поручена работа над ними, — Смит в свою очередь показал на объемистые папки, — я чувствую, что было бы полезно заглянуть немного поглубже, может, что-нибудь полезное выужу в безбрежном море.

— Море это действительно без берегов. А «дело» на вашего президента есть. Кажется, несколько папок.

— Мне надо к кому-то обращаться за разрешением посмотреть их?

— Ну, это не займет много времени. Если вам дали изучать эти документы, — махнул он за спину, — то уж о тех и говорить нечего. Да, я сам свяжусь с кем следует. Вот увидите, это простая формальность.

Он был прав. Сообщая Смиту о полученном разрешении, передал реакцию своего высокого начальства такими словами:

— Начальник спросил: «Неужели, говорит, есть еще человек, который хочет забивать себе голову ненужными фактами? Я, говорит, знаю полковника Смита, не лично, но знаю, у него и так работы и поручений сверх головы. Впрочем, — добавил начальник, — если ему хочется, то пусть читает, может, и выудит что-нибудь полезное. Пожелайте ему успеха». Папки с бумагами скоро вам доставят, а я, по поручению своего начальника, желаю вам успеха. И, — Робертсон тихо засмеялся в трубку, — не забивайте голову ненужными фактами, она вам пригодится для более важных дел.

Но когда Смит углубился в чтение, он понял, как ошибался Робертсон и его высокий начальник. Он сам, считавший себя человеком, глубоко осведомленным во всех событиях, был искренне удивлен тому, что открывали ему бумаги, на которые, казалось, уже должен был лечь отпечаток давно прошедшего и забытого времени. Но с первых страниц на Смита дохнуло не остывшим огнем опасных политических комбинаций, планов свержения одних и возведения на престол других правителей, коварных построений, замысловатых ходов, фантастических предложений. И почти за всем он видел твердую, безжалостную, готовую на любое, самое непредсказуемое действие, руку Центрального разведывательного управления.

Еще в 1953 году, когда Французский экспедиционный корпус на севере Вьетнама был на грани поражения, в Вашингтоне стали задумываться о будущем этой страны. Там опасались, что в случае капитуляции французов Хо Ши Мин быстро приберет к рукам весь Вьетнам и установит в нем свою власть. Тогда Вьетнам, где только начали укрепляться американские позиции, будет навсегда потерян для Соединенных Штатов. А это в свою очередь может открыть коммунистам путь для контроля над всей Юго-Восточной Азией, что никак не согласуется с планами Соединенных Штатов, еще питавших тогда иллюзии установить во всем мире свой порядок. Государственный секретарь США Джон Фостер Даллес, игравший при президенте Эйзенхауэре очень важную роль, делился тревожащими его мыслями с близким другом Джоном Эдгаром Гувером, директором Федерального бюро расследований:

— Понимаешь, Джон, если выпустить контроль из своих рук, события могут принять самое печальное развитие. Эта скользкая французская устрица — император Бао Дай — может пойти на такие шаги, которые потом обернутся большими неприятностями.

— А ты посади рядом с ним какого-нибудь верного тебе парня, и пусть он держит всех там, в том числе и императора, на жестком коротком поводке.

— Если бы я знал, где взять такого парня, я бы попробовал.

Гувер посмотрел вокруг немигающим взором, будто отыскивая что-то в закоулках огромного кабинета, потер морщинистой рукой лоб и, сделав вид, что только что вспомнил, медленно проговорил:

— Есть, у меня на примете один такой человек, Джон, я думал его держать для своих надобностей, но теперь вижу, что тебе он сейчас важней. Он занимается небольшим бизнесом в Калифорнии, но я его вызову. Только, — Гувер изобразил на лице подобие улыбки, — если он тебе приглянется, не забудь, что пристраивать там, рядом с императором, придется не одного, а трех. Двух братьев и жену младшего.

— Не понимаю, хотя это и не имеет большого значения.

— Видишь ли, дружище, — Гувер плотоядно пожевал губами, — женщин такой красоты, как та, о которой я говорю, рождается не так много и не так часто. И еще, наверное, реже бывает так, чтобы она при этом одинаково устраивала обоих братьев, не порождая среди них ни раздоров, ни ревности. Впрочем, это не подвластная нам логика.

— Меня меньше всего интересуют моральные качества людей, которых мы отбираем для себя. Пусть живут как хотят. А как зовут твоего протеже, Джон?

— Нго Динь Зьем.

Даллес поморщился:

— Варварское имя, но придется выучить, ничего не поделаешь.

После разговора с Гувером Даллес попросил агентов секретной службы государственного департамента навести справки и дать объективную характеристику калифорнийскому бизнесмену Нго Динь Зьему. Эта характеристика практически открывала пухлое досье на будущего президента Южного Вьетнама: «Родился в 1901 году. Окончил школу административного управления в Хюэ. До второй мировой войны, при императоре Бао Дае быстро продвигался по служебной лестнице. Был министром внутренних дел. Потом французская разведка, контролировавшая режим императора, заподозрила Зьема в подготовке переворота, сместила его с поста. Зьем из императорской столицы Хюэ уехал в Сайгон и жил там до прихода японской армии. Японцы предложили ему создать правительство под их контролем, но он отказался и уехал в Соединенные Штаты. Потом стал читать лекции в Мэринолской семинарии в городе Лейквуд, штат Нью-Джерси. Имеет много влиятельных друзей среди американцев. Выступает от имени антикоммунистически настроенных вьетнамцев, которые называют себя патриотами. Деловые качества: больше склонен к созерцанию, чем к решительным действиям. Католик по вероисповеданию. Коварен, хитер, умеет скрывать даже самые низменные поступки и намерения под маской интеллигентного человека, воспитанного в восточном духе. Ему можно доверять, но нуждается в постоянном контроле».

Через несколько дней в кабинет Даллеса вошел толстый коротышка с внушительной осанкой и выражением своей значимости на лице, какое часто можно видеть у представителей разорившейся аристократии.

Даллес своим острым взглядом будто пронизал насквозь вошедшего, а в голове всплыли строчки из характеристики: «больше склонен к созерцанию, чем к решительным действиям». «Ну, посмотрим», — подумал Даллес.

— Ваше превосходительство, — услышал он, — меня зовут Нго Динь Зьем. Мои друзья сообщили, что вы хотели поговорить со мной, — Зьем говорил по-английски четко, грамотно, без акцента.

— Садитесь вот сюда, поближе, господин Зьем, — указал Даллес на место у стола, стоявшего перпендикулярно к его собственному. — Очень рад с вами познакомиться.

Их беседа затянулась, хотя Даллес предполагал потратить на нее не более десяти минут. Ему были интересны некоторые мысли собеседника, вполне отвечающие его собственным, резкие суждения, сложившееся мнение на то, как должна развиваться обстановка во Вьетнаме после поражения Франции.

— Подождите, подождите, господин Зьем, Франция не собирается капитулировать, — будто опровергая, а в то же время соглашаясь, с улыбкой произнес Даллес. — Откуда вы взяли, что она потерпит поражение?

— Она обречена, господин государственный секретарь. У Франции нет воли к победе, она ослабла после второй мировой войны, ее позиции в мире сильно пошатнулись, а неспособность справиться с антивоенными настроениями французов подрывает остаток решимости у правительства. Генерал де Кастри со своим экспедиционным корпусом напоминает кота, попавшего в мышеловку: обидно, что мыши загнали в нее, а вырваться сил нет. Так что надо исходить из этой ситуации.

— Предположим, — понимаете, господин Зьем, я говорю в высшей степени предположительно, — Франция потерпит поражение. И что из этого?

— Если вы, американцы, единственная нация, способная сегодня командовать в мире, не подготовитесь к этому заранее, то вам во Вьетнаме придется иметь дело с коммунистами. Не знаю, захотите ли вы этого?

— А что, по-вашему, значит подготовиться?

— Уже сейчас посылать туда больше своих людей — бизнесменов, специалистов, учителей, миссионеров-католиков, врачей — кого угодно и под какой угодно обложкой. Я имею в виду обложку паспорта. Но это должны быть деятельные люди, чтобы в нужное время предупредить о надвигающихся переменах.

— А какую роль вы отвели бы себе, если мы попросим поехать туда?

Зьем, не меняя тона, сохраняя на лице будто приклеенную улыбку, ответил так, что окончательно покорил Даллеса:

— Я, господин государственный секретарь, согласен вернуться во Вьетнам в той роли, которую вы для меня уже определили.

— Ну что ж, господин Нго Динь Зьем, думаю, что мы с вами обо всем договорились?

— Конечно, ваше превосходительство. Разрешите поблагодарить вас за столь большое внимание к моей скромной особе. До свидания.

Видимо, после этого на бумаге, составленной агентами секретной службы госдепартамента, появилась то ли резолюция, то ли новая характеристика Даллеса: «Этот парень нас может полностью устроить. Я не заметил у него склонности к созерцанию, но зато обнаружил сложившееся мнение о будущем Вьетнама, которое не расходится с нашим собственным».

Так был дан «зеленый свет» Нго Динь Зьему.

Меньше чем через год он вернется во Вьетнам в качестве премьер-министра при императоре Бао Дае.

После Женевских переговоров в 1954 году в расположенной южнее 17-й параллели части Вьетнама фактически было создано новое государство. В 1955 году в нарушение Женевских соглашений были назначены сепаратные выборы в парламент. Президентом «Республики Вьетнам» не без помощи американцев стал Нго Динь Зьем, который нанес сокрушительное поражение бывшему императору оставив на его долю чуть более полутора процентов всех голосов избирателей. Правда, потом усомнятся в столь единодушной поддержке Нго Динь Зьема, обнаружив, что в Сайгоне, например, за него было подано более шестисот тысяч голосов из четырехсот тысяч избирателей.

Новый президент энергично взялся за наведение порядка. Около десятка его родственников заняли крупные государственные должности. Младший брат — Ню — был назначен главным советником президента. Сияющая красотой, полногрудая и острая на язык мадам Ню все больше забирала прав в государстве: ее голос был почти решающим в вопросе о назначении послов и министров. Из Сайгона в Вашингтон стали поступать не очень приятные замечания в адрес нового главы государства: его обвиняли в коррупции, в расхищении казны, в жестоком преследовании буддистов и непомерном возвышении католиков. Будущий президент США сенатор Джон Кеннеди, познакомившись с этими донесениями, сказал: «Это наше детище, мы не можем его бросить, не можем игнорировать его нужды. И если оно падет жертвой какой-либо из опасностей, Соединенные Штаты с некоторыми оговорками будут считаться ответственными за это и наш авторитет в Азии упадет еще ниже».

Но уже в начале шестидесятых годов недовольство правлением Нго Динь Зьема нельзя было не замечать, поскольку оно вылилось в вооруженную борьбу. Американская разведывательная служба докладывала о формировании партизанских отрядов во многих провинциях Южного Вьетнама. Резидент ЦРУ в Сайгоне доносил: «Растущая непопулярность Зьема ставит под угрозу сопротивление коммунистам. Правительство США может оказаться перед необходимостью начать поиски альтернативного курса и лидеров».

Джон Кеннеди, ставший президентом США, требует от своих представителей в Сайгоне «создать мост доверия» с южновьетнамскими лидерами. Опоры этого моста должны были укрепить все увеличивающиеся военные поставки, посылка все большего числа военных советников. Но менее чем через год после срочных мер, предпринятых Кеннеди, посол Фредерик Нолтинг предостерегал: «Каким-то образом правительству Зьема необходимо предпринять самую решительную попытку добиться поддержки народа. В противном случае грозит либо военный переворот, либо открытое провозглашение коммунистического правительства и широкое распространение гражданской войны».

И как бы в подтверждение этого по Южному Вьетнаму прокатились антиправительственные выступления буддистов, протестующих против того, что в их буддистской стране всю власть, все ключевые позиции заняли католики, получившие образование во Франции. Президент-католик ответил на это винтовочными залпами отрядов сил безопасности. «Религиозная война» встревожила Вашингтон. Он дал указание своему представителю «в самых сильных выражениях потребовать от президента Зьема принятия необходимых мер и предупредить, что США не смогут поддерживать его правительство, если кровавые репрессивные акции будут продолжаться». Зьем вынужден был пойти на перемирие с буддистами, пообещав им выполнение их пожеланий, предоставить им равные права с католиками, наказать виновников расстрела демонстрантов, выплатить компенсацию семьям погибших. Но это был только маневр. «Неофициальная первая леди», как называли жену брата президента мадам Ню, давно уже раздражавшая многих своим вмешательством в государственные дела, назвав буддистов «марионетками коммунистов», вызвала новый взрыв недовольства. Одно за другим произошло самосожжение буддистских монахов прямо в центре Сайгона. Страшная картина, будто дошедшая до современного мира из времен средневековья, обошла все газеты мира. На замечание американского посла, что эти акции могут существенно подорвать престиж президента Зьема, мадам Ню с саркастической улыбкой на красивом лице ответила: «Подумаешь, зажарили какого-то бонзу». На ее беду, эти слова стали известны не только послу, и они подлили масла в костер недовольства кланом Нго Динь Зьема.

Первый в истории Америки президент-католик Джон Кеннеди был расстроен.

— Как могло случиться такое в наши дни? — спрашивал он своего помощника Майкла Форрестола. — Что это, фанатизм веры или слепота ненависти? Кто же в конце концов эти люди из окружения Зьема? Почему мы не знали о них раньше?

— Многие их знали, сэр, но нам не из кого было выбирать, — ответил помощник.

— И каково ваше мнение, Майкл, насчет дальнейшего развития событий?

— Есть мнение Центрального разведывательного управления, господин президент. Оно склоняется к военному перевороту. Нынешний президент не просто неудобен, он опасен для нас. Сегодня утром пришла телеграмма из Сайгона, проливающая свет на будущее. Вот она, — советник президента вынул из папки шифрограмму.

Кеннеди прошел к столу, но не опустился в кресло, а, опершись одной рукой на его спинку, стал читать: «Обстановка становится крайне взрывоопасной. Правительство не пользуется доверием в обществе. Опираясь на него, мы не можем быть уверены в возможности удержать свои позиции. Наилучший выход состоит в том, чтобы устранить его силой, поскольку добровольно клан Нго Динь Зьема власти не уступит никому. Новое правительство на первых порах, возможно, окажется менее эффективным в своих действиях против Вьетконга, но при активной поддержке США оно могло бы обеспечить достаточно эффективное руководство во внутренних делах и в ведении войны, масштабы которой будут постоянно расширяться».

— Посол Нолтинг, сэр, — сказал помощник, — сообщает, что он принимает все доступные меры, чтобы убедить президента Зьема покончить с религиозными распрями, удалить из правительства брата, принять решения, успокаивающие общество.

Кеннеди прошелся по кабинету. Остановился у широкого окна. На его лице отразилась напряженная работа мысли. Автоматическим движением он поправил гибкий стальной корсет, который он носил постоянно из-за поврежденного на войне позвоночника. Потом, то ли беседуя с советником, то ли рассуждая сам с собой, он задумчиво произнес:

— Посол Нолтинг уже вылетел из Сайгона. Завтра там будет новый наш представитель — Генри Кэбот Лодж. Но я думаю, Майкл, над последней фразой телеграммы о перспективах расширения войны. Не втянет ли она нас в свой глубокий водоворот?

Ночью 22 августа 1963 года новый посол прибыл в Сайгон. Он летел на старом, довольно потрепанном винтовом самолете «локхид». Полет утомил его, но он постарался выглядеть перед фото- и кинокамерами бодрым и улыбающимся.

Прибытие Лоджа было встречено в Сайгоне с восторгом. Об этом восторге постаралась сообщить мадам Ню корреспондентам, устроив свою пресс-конференцию. «Моя семья, — сказала она, не придавая значения тому, что посол назначен не в ее семью, — рада назначению старого друга Лоджа. Это единственный человек, который понимает наши проблемы и поможет их решить».

Уже на следующий день, пригласив к себе сотрудника ЦРУ подполковника Люсьена Конейна, командующий южновьетнамскими вооруженными силами генерал Чан Ван Дон просил передать новому послу совершенно определенно: если Вашингтон поддержит армию, то она готова приступить к действию и устранить из правительства супругов Ню, а если надо, то и самого президента. Лодж, однако, очень осторожно подошел к этой информации. Он еще не был осведомлен полностью о том, как далеко продвинулся заговор, каковы его масштабы, силы, участники. Поэтому его сообщение в Вашингтон было составлено мягко, предположительно. «Еще рано судить, — писал Лодж, — насколько глубоки настроения в пользу свержения режима». Помощник государственного секретаря по Дальнему Востоку, выпускник Военной академии, сражавшийся во время второй мировой войны в Бирме, Роджер Хилсмен, прочитав телеграмму посла, небрежно отодвинул ее в сторону. У него сложилось свое мнение: если режим Зьема, в котором главную роль играют супруги Ню, останется у власти, это приведет к унижению и катастрофе не только Вьетнам, но вместе с ним и Соединенные Штаты.

Роджер Хилсмен подготовил проект телеграммы Лоджу, согласовал ее с помощником государственного секретаря по политическим делам, старейшим дипломатом США Авереллом Гарриманом. В телеграмме говорилось, что США не могут более терпеть власть Ню. Или Зьем устранит их, или уйдет сам. «Нам придется смириться с невозможностью сохранить самого президента». Хилсмен переслал проект телеграммы помощнику Кеннеди Майклу Форрестолу и сообщил, что «с ней полностью согласен старик Гарриман, твой покровитель и учитель».

Была суббота. Президент Кеннеди отдыхал на своей вилле, но Форрестол позвонил ему и прочитал текст телеграммы, просил дать разрешение на отправку.

— Что за спешка, Майкл? — удивился президент. — Неужели нельзя подождать до понедельника?

— Гарриман и Хилсмен, сэр, очень хотели бы отправить это сейчас.

Президент задумался и после длительной паузы, явно с неохотой, сказал:

— Ладно, согласен. Только попробуйте получить согласие министра обороны и директора ЦРУ.

Ни того, ни другого Форрестолу найти не удалось: Макнамара отдыхал где-то в горах Вайоминга, а Маккоун был у себя дома в Калифорнии. Форрестол начал связываться с их помощниками или заместителями, знакомить с телеграммой и всем говорить, что с текстом согласны Гарриман, Хилсмен и сам президент Кеннеди. Государственный секретарь Раск был очень осторожен. Он думал и боялся, что преемник Зьема может оказаться еще менее подходящим. Однако он дал понять Форрестолу, что «если президент сознает все последствия, то он, Раск, дает телеграмме зеленый свет».

После этого Форрестол снова позвонил Кеннеди и сказал, что телеграмма согласована со всеми заинтересованными лицами и ведомствами.

— Посылайте, — бросил президент и положил трубку телефона.

Когда об этом в понедельник узнают более важные советники президента, они придут в ярость от поспешных действий Форрестола. Их особенно возмущало, что ни Макнамара, ни Маккоун о телеграмме не слышали, что они тоже выразили недовольство, но отменять действие телеграммы считали невозможным. Председатель объединенного комитета начальников штабов генерал Тэйлор как бы выразил мнение недовольных:

— Я считал и считаю, что предпринят слишком поспешный шаг. Эта телеграмма долго будет служить нам обвинением в авантюризме. Но я не требовал отменить ее. Нельзя за сутки дважды произвести резкий поворот в американской политике и потом надеяться, что кто-нибудь будет ей верить после этого.

Но дело было сделано. Лодж, собрав своих помощников и советников, информировал их о мнении Вашингтона.

— Риск большой, — сказал он, — особенно если Зьем узнает о заговоре. Поэтому надо действовать в высшей степени осторожно, чтобы не просочилось наружу даже атома информации, связанной с этим делом.

Нервозная сайгонская атмосфера была, кажется, пропитана слухами. Конец августа должен стать решающим. Генералы-заговорщики, во главе которых стоял военный советник президента генерал-майор Зыонг Ван Минь, известный также под именем «Большой Минь», накапливали силы. Они старались подтянуть наиболее боеспособные, верные им подразделения в Сайгон, чтобы оказать сопротивление Нго Динь Зьему, если он, узнав о заговоре, бросит на его подавление свои части. В президентском дворце, видимо, о чем-то догадывались, поскольку президент распорядился военный гарнизон Сайгона разбить на три отдельных командования и таким образом помешать генералам сговориться, чтобы ни у одного из них не было достаточно сил предпринять крупную акцию. Вместе с этой мерой Зьем приказал арестовать большую группу людей, которые давно были внесены в список его противников.

Нервозно было и в Вашингтоне. Прошла уже почти неделя после телеграммы, разрешающей переворот, а из Сайгона не поступало обнадеживающих сведений. Государственный департамент требовал исчерпывающую информацию о намерениях генералов. Теперь, когда машина была запущена, Вашингтон опасался, что ее ход может затормозить какое-то непредвиденное обстоятельство. Но в то же время посла все время нацеливали на встречи с президентом, которые должны вплоть до рокового часа играть роль успокоительных таблеток, а в случае провала заговора служить оправданием и доказательством искренности намерений американского правительства. 29 августа Лодж направил телеграмму государственному секретарю Раску. Тоже нечто вроде успокоительной пилюли. «Мы взяли курс, — сообщал Лодж, — с которого нельзя свернуть, не потеряв уважения, а именно: свержение правительства Зьема… Престиж США уже публично поставлен в зависимость от достижения этой цели. По моему мнению, при администрации Зьема войну выиграть не удастся».

«О какой войне шла тогда речь?» — спросил себя Смит.

Потом, окунувшись в секретные документы Пентагона, он поймет, что большая война Америки во Вьетнаме началась намного раньше, чем произошли события в Тонкинском заливе. Свержение Нго Динь Зьема было хотя и важным, но лишь одним из этапов подготовки к ней.

Однако в Сайгоне произошли серьезные изменения. По каким-то непонятным причинам генералы заколебались. «Большой Минь» решил, что у заговорщиков недостаточно сил, чтобы противостоять войскам, сохранявшим верность президенту. Начальник штаба сайгонской армии бригадный генерал Чан Тхиен Кхием сказал, что он не верит американцам, они могут продать участников заговора.

И первым это может сделать резидент ЦРУ Ричардсон, который, как и его предшественник Уильям Колби, ходит в числе приближенных к Зьему. Когда стало известно об отсрочке переворота на неопределенное время — «надо накопить больше сил для решающей схватки», — Лодж послал в Вашингтон телеграмму, выражающую его пессимизм и подавленность: «У генералов нет ни желания, ни организации для достижения чего бы то ни было».

Руководитель группы военных американских советников генерал Харкинс был настроен более оптимистично. Он сообщал министру обороны: «Каша, которую генералы заварили не без нашего поспешного подталкивания, не удалась. Назовем это не попыткой переворота, а организованным беспорядком. Я думаю, что на все надо больше времени. Полностью отказаться от идеи переворота здесь не собираются. Значит, она будет медленно дозревать. Мы должны помнить, что это Восток. А тут ни в коем случае нельзя торопить события».

Как ни странно, в Вашингтоне вдруг почувствовали облегчение. Наступала передышка. Можно было и здесь провести более обстоятельную подготовку. В первую очередь общественного мнения. Не раскрывая настоящих планов и намерений, дать понять, что Соединенные Штаты недовольны методами, которыми Зьем правит страной, намекнуть, что, если так будет продолжаться и дальше, вряд ли ему удастся удержаться у власти. Президент Кеннеди взял на себя эту нелегкую обязанность. В программе новостей телекомпании Си-би-эс, отвечая на вопросы обозревателя, он сказал:

— Если правительство президента Зьема не предпримет больших усилий для завоевания народной поддержки, то думаю, что войну там не удастся выиграть.

— А есть ли у него время для восстановления поддержки южновьетнамского народа? — спросил обозреватель.

Мягко, без упоминания имен, но так, чтобы все было ясно Зьему, президент Кеннеди ответил:

— Все будет зависеть от того, проведет ли президент Зьем политические реформы и сумеет ли он освободиться от лиц, которые вызывают наибольшее недовольство. — Это был явный намек на супругов Ню. — Изменив политику и, возможно, сменив людей, полагаю, что он сможет обрести доверие. Если же такие изменения не будут произведены, я сказал бы, что шансы у него для завоевания поддержки не слишком хороши.

Кеннеди будет стараться объяснить, почему Америка ввязывается в войну во Вьетнаме.

— Я убежден, что Вьетнам играет ключевую роль в обеспечении национальной безопасности Америки. Я знаю, народу не нравится, что американцы занимаются подобными делами. 47 американцев были убиты в боях с противником, но это очень важная борьба, хотя она и ведется далеко от нас.

Забегая вперед, следует сказать, что двадцать лет спустя, осенью 1983 года, точно так же объяснит свой экспансионизм другой президент Америки — Рейган, когда отдаст приказ американскому флоту и морской пехоте вторгнуться в Ливан — столь же далекую от Соединенных Штатов страну, как и Вьетнам.

В Сайгоне по-своему отреагировали на обострившиеся отношения с Соединенными Штатами. В правительственной газете, выходящей на английском языке, «Таймс оф Вьетнам» появилась редакционная статья, обвинявшая ЦРУ в подготовке военного переворота. В ней также говорилось, что выступления буддистов против президента Зьема — это «международный заговор» коммунистов и американцев. Однако автор вскоре объявился: им оказалась мадам Ню.

Президент Кеннеди собрал в Белом доме совещание, которое проходило бурно. Речь шла о перспективах развития военной обстановки во Вьетнаме. Сможет ли режим Зьема противостоять растущему сопротивлению народа — вот был главный вопрос совещания. В основном ответ на него был отрицательным. Последним в протокол было занесено выступление министра юстиции Роберта Кеннеди. Он настаивал на жестких санкциях против Зьема.

— Если мы пришли к выводу, что с Зьемом мы проиграем, почему бы уже сейчас не принять самые решительные меры?

Но президент колебался. Он хотел действовать не торопясь, благоразумно, чтобы не вызвать на себя лишних нападок. В конце концов он решил послать в Сайгон высокую миссию с чрезвычайными полномочиями с двумя руководителями во главе: министром обороны Макнамарой и председателем комитета начальников штабов Тэйлором. В состав миссии входили видные дипломаты, крупные военные и гражданские представители правительства. В неопубликованных мемуарах заместителя министра обороны Уильяма Банди есть такая запись: «Мы отчаянно нуждались в сбалансированном предложении, по возможности согласованном. Макнамара собрал всех нас и сказал, что нам надо сделать все возможное и невозможное для поисков более или менее четкой и согласованной оценки по ключевым вопросам». Потом, после десятидневного пребывания в Южном Вьетнаме, Банди запишет:

«Впервые в жизни я осознал громадную сложность самого механизма войны. У меня, как, я думаю, и у Макнамары, надолго появилось сомнение в способности любого человека правильно разобраться в происходящем. Все было слишком распыленно, слишком много такого, что имело критическое значение, происходило за кулисами».

Нго Динь Зьем каждый день получал обширную информацию об открытой и тайной работе членов миссии. Он знал, что одни из них встречались с генералами, у которых с Зьемом были натянутые отношения, и вели с ними долгие беседы. Другие были слишком любопытны и настойчивы в стремлении изучить личную жизнь членов его семьи, ее участие в деловой жизни, взаимоотношения друг с другом. Когда ему доложили, что с ним хотят встретиться Макнамара и Тэйлор в сопровождении посла Лоджа и руководителя группы военных советников Харкинса, Зьем решил, что во время встречи он возьмет управление беседой в свои руки и покажет американцам неприглядность и неискренность их поведения.

Беседа в президентском дворце «Зялонг» началась действительно, как задумал Нго Динь Зьем. Он, не дав гостям осмотреться, начал обвинительный монолог в довольно сильных выражениях. Постоянно вскакивая со своего места, он суетливо закуривал новую сигарету, оставив старую дымиться в пепельнице, подбегал к огромной, во всю стену карте Вьетнама и показывал места, где он успешно ведет бои с Вьетконгом и наносит ему тяжелые удары.

Гости слушали, не перебивая, и это выводило Зьема из равновесия, сбивало с той позиции, которую он сам определил. Наконец не выдержав, он, повернувшись к Макнамаре, стал жестко говорить о том, что у него уже составлено досье об участии американских представителей в Сайгоне — военных и гражданских — в подготовке антиправительственного заговора. Он остановился, чтобы перевести дух, и Макнамара вклинился в эту паузу.

— Вопрос об участии американцев в каком-то заговоре, господин президент, настолько недобросовестная выдумка кого-то из ваших помощников, что я счел бы оскорблением обсуждать его. Мы стоим полностью на вашей стороне, и вам это хорошо известно. А то, что у нас раздается порой критика вашей администрации, то это нельзя иначе объяснить, как желанием поднять престиж и эффективность деятельности вашего правительства.

— Можно было бы, господин Макнамара… — начал несколько растерянно Нго Динь Зьем, но Макнамара перебил его, пренебрегая этикетом и правилами хорошего тона. Сейчас было не до этого.

— Мы глубоко озабочены, господин президент, религиозными и другими волнениями в вашей стране и в связи с этим хотим сказать, что у нас растет тревога, что политические упущения вашего правительства могут нанести серьезный ущерб войне.

— Это клевета, распространяемая некоторыми газетами, в том числе и американскими! — возмутился Нго Динь Зьем. — Я хочу вам сказать, что Соединенные Штаты не понимают того, что происходит в нашей стране. Я полагаю, что ваши представители здесь неправильно информируют президента, государственный департамент.

— Это в мой адрес, господин президент? — сухо спросил посол.

— Вы у нас как посол молодой, господин Лодж, мы вам очень рады и как раз на вас возлагаем надежды в решении наших трудностей и устранении непонимания нас Вашингтоном.

Макнамара снова перебил президента:

— Как нам следует понимать, господин президент, недружественные, крайне тенденциозные и раздраженные высказывания мадам Ню в адрес наших людей, находящихся во Вьетнаме? Вот послушайте, — Макнамара извлек из кармана газетную вырезку и прочитал: «Американские младшие офицеры ведут себя во Вьетнаме как жалкие наемники. Американцы хотели бы распоряжаться у нас так, как в какой-нибудь колонии». Это пишет мадам Ню, господин президент, и такие выпады глубоко оскорбляют американский народ.

— Господин Макнамара, господа, — назидательно произнес Зьем, поняв наконец, что от него требуют американцы, — мадам Ню — член парламента и как таковая имеет право говорить то, что думает. Это право, как мы знаем, сохраняется и за членами конгресса Соединенных Штатов. Не так ли?

— Ваш ответ, господин президент, нас не удовлетворяет. Видимо, к этому вопросу придется возвратиться еще раз. Будет лучше, если вы решите его как можно быстрее.

Это был намек, в котором Зьем услышал угрозу.

Весь месяц шла оживленная переписка между посольством в Сайгоне и государственным департаментом, переговоры президента Кеннеди с руководителями министерства обороны и ЦРУ, поиск всевозможных вариантов маскировки собственного участия в щекотливом деле, которое, с одной стороны, привело бы к безусловному успеху, а с другой, отвело бы в случае неудачи даже тень подозрения с администрации Соединенных Штатов. Президент Кеннеди старался добиться от людей, державших в руках нити заговора, обещания не расправляться с Нго Динь Зьемом физически, а дать ему возможность вылететь в любую страну, включая Соединенные Штаты.

Но в ЦРУ вопрос об убийстве братьев стоял совсем по-другому. Новый резидент ЦРУ в Сайгоне на запрос своего директора Маккоуна, есть ли возможность сохранить жизнь Зьему, сообщил вполне определенно: «Глава заговора генералов «Большой Минь» изложил несколько вариантов возможных действий, но ни один из них не оставляет места для положительного ответа на этот вопрос. Я считаю, что мы не можем безоговорочно выступать против планов убийства, поскольку все остальные варианты означают либо кровавую баню в Сайгоне, либо затяжную борьбу, которая может разделить армию и страну».

Маккоун решил еще раз поговорить с братьями Кеннеди. Президент испытывал какое-то подобие угрызения совести и все говорил об обеспечении «убедительного отрицания непричастности к убийству». Министр юстиции Роберт Кеннеди был согласен на любой исход.

В последней декаде октября командующий южновьетнамскими вооруженными силами генерал Чан Ван Дон сообщил послу Лоджу, что всю подготовку к перевороту он берет на себя и отступления больше не будет.

— Мой командный пункт, — сказал он, — будет находиться в Генеральном штабе.

— Когда это произойдет, господин генерал? — спросил Лодж.

— Я уже обещал информировать правительство США за четыре часа до переворота, господин посол, но начиная с 30 октября я прошу вас оставаться все время дома до специального уведомления.

— Есть ли у вас еще какие-нибудь пожелания, господин генерал?

— Да, господин посол. Я думаю, что соответствующие передачи «Голоса Америки», и не столько на Вьетнам, сколько на другие страны, могли бы оказать нам хорошую политическую помощь и поддержку. Для того чтобы передачи были убедительнее, можно использовать вот эту информацию, — и он передал пухлый пакет с материалами. — Естественно, господин посол, в передачах не должен называться источник этой информации.

Уже на следующий день «Голос Америки» начал передавать с каждым днем все более потрясающие факты кровавых расправ Нго Динь Зьема с буддистами, о коррупции правительства, продажности министров и об особой роли мадам Ню в системе режима и в семейных отношениях.

Нго Динь Зьем почувствовал, что тучи начали сгущаться над его головой. Он заметил, что без его ведома происходит смена охранных подразделений, исчезают куда-то преданные ему офицеры. Поняв серьезность обстановки, которая может, как он думал, привести к восстанию против него или неповиновению нескольких частей, он не исключал вооруженного столкновения и на этот случай посоветовал жене брата уехать на время в Европу, чтобы не оказаться жертвой непредвиденной случайности. Позже мадам Ню, живя в Париже и Риме, будет с благодарностью вспоминать заботу, проявленную о ней президентом Зьемом.

За два дня до переворота посол Лодж встретился с Зьемом во дворце «Зялонг». Для посла это была очередная отвлекающая внимание и успокаивающая президента встреча. Но Зьем уже был всерьез встревожен, он хотел что-то выудить из беседы, но посол, на редкость весело настроенный, шутил, вспоминая свою поездку с президентом в курортный Далат.

— Я прибыл к вам, господин президент, — сказал он под конец, — с просьбой.

Нго Динь Зьем удивленно вскинул брови, и на его круглом, будто опухшем лице застыло вопросительное выражение.

— Адмирал Гарри Фэлт, командующий американскими вооруженными силами на Тихом океане, — продолжил посол, — завершил свой визит в вашу страну и хотел бы поблагодарить вас, господин президент, за любезный прием, оказанный ему.

Нго Динь Зьем хорошо знал, что американские генералы и адмиралы приезжали, не спрашивая ни у кого разрешения, и уезжали, редко нанося визиты вежливости. «Может быть, встреча с Фэлтом — один из признаков смягчения отношений с Вашингтоном». У Зьема зародилась маленькая надежда на лучшее.

Генри Кэбот Лодж тоже подумал о встрече, но с другой позиции. Она не была запланирована ранее и не нужна была ни посольству, ни тем более адмиралу. Но командующий вооруженными силами генерал Дон, боясь, что Нго Динь Зьем уедет из Сайгона, уговорил адмирала попросить встречи с президентом и тем самым задержать его в столице. Эта просьба была верным знаком того, что к перевороту все готово.

Беседа во дворце была очень острой. Прямолинейному, без каких бы то ни было дипломатических качеств адмиралу Фэлту, посвященному в тайну заговора, она была неинтересной, поскольку он видел ее ненужность. Но Лодж плел густую паутину. Он передал Нго Динь Зьему добрые пожелания президента Кеннеди и намекнул, что президент Зьем будет дорогим гостем Америки, когда совершит планируемый на начало года визит в Соединенные Штаты. Непринужденность беседы, хорошее вино, льстивые речи Лоджа несколько сняли напряжение у Зьема. Он позволил себе быть более откровенным и вызывал своих собеседников на доверительный разговор.

— Господин посол, — сказал он, — я чувствую, что в Сайгоне готовится какая-то подозрительная акция. Но я не знаю, кто ее планирует. Обычно мои ребята работают лучше, но на этот раз заговорщики оказались хитрее. Думаю, что эта акция будет направлена против меня. Не можете ли вы что-нибудь сказать по этому поводу, господин Лодж?

— Думаю, что вы преувеличиваете, господин президент, — с нотками хорошо разыгранного удивления ответил посол. — Могу сказать, что посольству Соединенных Штатов ничего не известно о каких-либо враждебных намерениях в отношении вас.

— Помимо посольства есть и другие службы, господин Лодж, — упавшим голосом сказал Зьем, — они могут знать об этом больше.

— Я не верю, господин президент, что может найтись хоть один южновьетнамский генерал, у которого хватило бы пороха решиться выступить против вас. Со своей стороны могу заверить вас, что, если кто-либо из американцев поведет себя неподобающим образом, он будет немедленно выслан из страны. Завтра мы встретимся на приеме, господин президент, и я надеюсь, от ваших опасений не останется и следа.

— Боюсь, что завтра уже будет поздно, — как-то обреченно произнес Зьем. — Но я прошу вас, господин Лодж, передайте, пожалуйста, президенту Кеннеди, что я его хороший и искренний союзник и предпочел бы быть откровенным и решить все вопросы сейчас, чем говорить о них после того, как мы все потеряем. — Это был явный намек на то, что Нго Динь Зьем догадывается о предстоящем перевороте.

Посол и адмирал стали прощаться. Они уверяли Зьема в верности Соединенных Штатов дружбе с таким выдающимся государственным деятелем, говорили об увеличении помощи его правительству и рисовали радужную картину будущих отношений, когда все недоразумения рассеются и тревоги забудутся. Они покидали дворец, зная, что никогда уже не встретятся с президентом. До переворота оставалось меньше суток. Когда они выходили от президента, сотрудник ЦРУ подполковник Люсьен Конейн получил условный сигнал от генерала Чан Ван Дона, по которому он должен прибыть на командный пункт, откуда шло управление частями, участвующими в заговоре. Из фонда ЦРУ он взял сорок две тысячи долларов, которые предназначались на питание восставших войск и выплату пособий семьям тех, кто будет убит в ходе переворота. Вместе с деньгами Конейн положил в чемодан оружие и специальную рацию, настроенную на волну дежурного ЦРУ, чтобы сообщать о ходе операции.

В половине второго пополудни 1 ноября 1963 года начались атаки на важнейшие правительственные пункты — штаб полицейских сил, почтамт, радиостанцию «Радио Сайгона». Но самые ожесточенные бои развернулись у казарм, где разместилась бригада президентской гвардии, в какой-нибудь тысяче метров от дворца «Зялонг». В 16 часов 30 минут, после разговора с командующим вооруженными силами, заявившего, что армия взяла на себя ответственность за выполнение чаяний народа, Зьем позвонил послу Лоджу. Тот лихорадочно быстро поднял трубку телефона, думая, что звонит кто-то из генералов, чтобы сообщить, что переворот совершен. Услышав голос президента, посол растерялся. Он замолк, не находя нужных слов, и Зьем многое понял из этой паузы.

Но все-таки между ними состоялся разговор. Записанный тогда на магнитофонную пленку, он был теперь отпечатан на глянцевой бумаге и аккуратно подшит в папку. Полковник Смит с большим интересом и даже волнением читал эту стенограмму, переданную послом в государственный департамент, из которой, годы спустя, узнал, что происходило в те дни в Сайгоне.

— Господин посол, — сказал Зьем, — как мне стало известно, некоторые части нашей армии подняли мятеж, и я хочу знать: как к этому относятся Соединенные Штаты?

— Я не готов сказать вам что-либо по этому вопросу из-за того, что совершенно не располагаю достаточным объемом информации. Слышу стрельбу, но не знаю, что происходит в городе, — каждая фраза, видимо, давалась послу с трудом, потому что Зьем был для него трупом, а говорить с трупом не было желания.

— Не могли бы вы, ваше превосходительство, использовать все ваши технические возможности и информировать президента Кеннеди о том, что происходит в Сайгоне? — настаивал Зьем.

— Сейчас в Америке глубокая ночь, господин президент. Боюсь, что мне будет не под силу связаться с президентом. И даже если мне удастся его найти, вряд ли президент Кеннеди сможет в такое время собрать своих ближайших советников. Боюсь, что и правительство США не сможет в половине пятого утра высказать какую-то определенную точку зрения. Ведь все произошло у вас так неожиданно. Давайте подождем до утра, господин президент, — сказал посол. Он, видно, стремился быстрее закончить неприятный для него разговор.

— Но у вас-то, господин посол, должна быть какая-то идея или точка зрения на происходящее? Я не могу представить, чтобы вы ничего не знали о происходящем. Без ваших парней вряд ли кто-либо посмел бы выстрелить из винтовки, а не только вести огонь по резиденции главы государства, — Зьем прямо связывал начавшийся мятеж с американским посольством.

— Напрасно, господин президент, вы возлагаете вину за происходящее на Соединенные Штаты. Это, согласитесь, ваше внутреннее дело.

— Я пытался, господин Лодж, выполнять свой долг как глава государства. Отношения между нашими странами таковы, что не поставить вас в известность или не попросить дружеского совета было бы неправильно. Если вы отказываете мне в этом, я буду действовать так, как требуют от меня долг и здравый смысл.

— Разумеется, господин президент. Как я сказал вам только сегодня утром, я восхищен вашим мужеством и тем большим вкладом, который вы внесли в развитие страны. Никто не может отнять у вас заслуги в том, что вы сделали. Теперь меня беспокоит ваша личная безопасность. Но мы сделаем все, чтобы отвести угрозу.

— Вы говорите о личной безопасности Нго Динь Зьема или президента Республики Вьетнам, господин Лодж? Это ведь разные вещи.

— Что касается меня, то я не отделяю одного от другого.

Нго Динь Зьем положил трубку, поняв окончательно, что он предан и после этого вряд ли ему выйти живым из этих событий.

Он связался с послом через час с небольшим.

— Господин посол, — сказал он, — мне только что позвонил мой бывший военный советник, известный вам «Большой Минь», и предложил, чтобы я и мой брат ушли в отставку и немедленно сдались мятежникам, или они орудийным огнем сотрут дворец с лица земли. Как вы к этому относитесь?

— Я снова повторяю, что восхищаюсь вашим мужеством. Мы не сомневаемся в правильности ваших действий, но меня беспокоит ваша безопасность. Мне поступило сообщение, что те, кто ведет сейчас военные действия, предлагают вам и господину Ню безопасный выезд из страны, если вы уйдете в отставку. Я получил распоряжение из Вашингтона любой ценой спасти вас и вашего брата. Если вы хотите покинуть страну, мы найдем пути, как переправить вас в Америку или в Европу. Если вы решитесь на это, звоните немедленно.

— Я попытаюсь навести порядок, господин Лодж, — ответил Зьем.

Но об этом уже не могло быть и речи. Части пятой дивизии полковника Нгуен Ван Тхиеу, когда-то самого верного Зьему человека, сломив последнее сопротивление верных Зьему гвардейцев, с минуты на минуту должны были ворваться во дворец. Зьем понял, что выхода нет. Он разыскал брата, и по секретному тоннелю они вдвоем покинули дворец и через несколько минут были в Шолоне — китайском районе Сайгона. Оттуда через своих друзей из числа китайских миллионеров Зьем повел переговоры с генералами, возглавлявшими переворот.

— Господин Зьем, — сказал начальник генерального штаба, опустив титул президента, — мы достигли договоренности с посольством Соединенных Штатов об отправке вас в Америку. Самолет военно-воздушных сил США готов вылететь с аэродрома Таншоннят в любое время. Вы согласны покинуть страну?

Наступило молчание. Потом Зьем глухо произнес:

— Да, согласен.

— Тогда мы посылаем две машины. Одна для вас, другая для охраны.

— Только дайте нам немного времени, чтобы помолиться, — попросил Зьем.

— Молитесь, — и Зьем услышал явное злорадство в голосе генерала.

Через несколько минут тяжелый бронетранспортер в сопровождении целого взвода солдат на «джипах» подкатили к католической церкви в Шолоне. Солдаты ворвались в церковь и вывели оттуда уже связанными братьев Нго, одетых в одинаковые серые костюмы, втолкнули их в бронетранспортер. Через десять минут колонна машин остановилась у железнодорожного переезда. Бывшего президента Нго Динь Зьема и его советника Нго Динь Ню грубо вытащили из машины и расстреляли. Потом их трупы положили в грузовик и отвезли на католическое кладбище, где сбросили в наскоро вырытую яму и забросали землей. Будто по иронии судьбы, только невысокий забор отделял это кладбище от официальной резиденции американского посла в Сайгоне.

Президент Кеннеди, узнав о трагической судьбе Нго Динь Зьема и его брата, был искренне опечален, он надеялся, что их удастся уберечь от расправы. Он вызвал к себе своего помощника Майкла Форрестола и продиктовал ему телеграмму соболезнования. Сайгонские газеты на первых страницах под крупными заголовками опубликовали взволнованные слова Кеннеди и сообщили, что в Америке объявлен траур по случаю гибели президента Зьема.

Через три недели эти же газеты на тех же местах и таким же шрифтом печатали сообщение об убийстве самого Джона Кеннеди.

Сопоставляя эти события, Юджин Смит не мог не связать их с тем, что последовало потом. «Убийство Нго Динь Зьема, — рассуждал он, сидя над документами, — стало той последней ступенькой, после которой южновьетнамская война превратилась в войну американскую, которая обернулась позором для Америки и десятками тысяч могил для ее парней».

Постепенно началось наращивание американского влияния и вытеснение французского. Военные советники и гражданские чиновники с хорошей военной выправкой, свойственной воспитанникам военной академии Уэст-Пойнт, стали наводнять Южный Вьетнам и занимать важные посты в администрации сначала императора Бао Дая, а затем и президента Нго Динь Зьема.

В Вашингтоне многочисленные эксперты готовили рекомендации на любой случай, который может произойти в Азии. 8 мая 1961 года президент Кеннеди утвердил «Программу действий для Южного Вьетнама», составленную специалистами государственного департамента, Центрального разведывательного управления и других внешнеполитических организаций. С необыкновенными подробностями говорилось в ней о военных, экономических и психологических мерах — от создания и расширения различных групп военно-административных советников, разработки серии проектов для укрепления экономики до программы развертывания психологической обработки населения, привлечения на свою сторону интеллектуалов, направления крупных отрядов из системы корпуса мира и попыток обратить в свою веру пленных вьетконговцев, которые, по мнению специалистов психологической войны, могли бы стать наиболее ценными кадрами.

Через полмесяца после этого вице-президент США Линдон Джонсон, совершивший поездку по странам Южной Азии, в Индию и Пакистан, представил в Совет по национальной безопасности меморандум, над которым хорошо поработали представители специальных служб, сопровождавшие Джонсона в поездке. «Принятие фундаментального решения требуется от Соединенных Штатов на нынешнем важнейшем этапе. Или мы попробуем принять вызов коммунистической экспансии в Южной Азии и подготовить силы для сопротивления, или выбросить полотенце и сдаться врагу на его условиях. Реализация этого решения может вовлечь нас в дорогостоящие и тяжелые для нашего времени акции, но это необходимо, если мы хотим оставаться хозяевами положения». Далее в меморандуме излагались конкретные предложения. Полковник Смит угадал в них те шаги, которые потом начал делать Линдон Джонсон, ставший через два с половиной года президентом Соединенных Штатов.

В октябре 1961 года заместитель государственного секретаря представил проект плана вторжения во Вьетнам, который предусматривал постепенное наращивание военных сил с двадцати — двадцати пяти тысяч солдат на первом этапе до сорока — ста двадцати тысяч в последующем. В момент вторжения, говорилось в этом проекте, одобренном затем государственным секретарем Дином Раском и министром обороны Робертом Макнамарой, было бы целесообразно провести демонстрацию нашей решимости в других районах: таких, как Берлин, возможно, Корея или Иран, чтобы помешать Советскому Союзу активно выступать на стороне Вьетконга.

В это же время специальные службы Вашингтона и Сайгона подготовили материалы, которые могли бы послужить обвинением Ханоя в агрессивности. В документах Пентагона полковник Смит увидел телеграмму посольства США в Сайгоне о встрече и беседе с тогдашним министром обороны Южного Вьетнама генералом Нгуен Динь Тхуаном. Копия была направлена командующему американскими вооруженными силами на Тихом океане, а также в некоторые посольства США в Азии. «Министр, — сообщал посол Нолтинг, — передал дневник, будто бы найденный у убитого вьетконговского командира, в котором имеется план коммунистического проникновения южнее 17-й параллели, а также в Лаос. В дневнике имеется подробное изложение техники проникновения. Дневник, который после перевода мы направили в Вашингтон, может, как полагают военные, заинтересовать ДФК[10] и потребует его тщательного изучения».

Смит понял, как грубо сработали в сайгонском аппарате ЦРУ. Только простачкам можно представить такую липу, как секретнейшие по своему значению сведения, оказавшиеся почему-то у какого-то неизвестного командира Вьетконга.

Вслед за этим пошли из Сайгона одно за другим предложения о реорганизации службы военной помощи Южному Вьетнаму, проекты переброски 10 тысяч солдат Чан Кайши во Вьетнам, а если генералиссимус не согласится по каким-то причинам, то быть готовыми перебросить такое же количество американских «военных советников».

Чуть позже в эту же кампанию «уламывания» президента Кеннеди дать согласие на посылку уже не сотен, а тысяч «военных советников» во Вьетнам включаются министр обороны Макнамара и председатель Объединенного комитета начальников штабов Гилпатрик и советник президента по военным вопросам генерал Тэйлор. «Мы склонны рекомендовать, — писали они в докладе на имя Кеннеди, — предпринять самые недвусмысленные шаги для того, чтобы помешать Южному Вьетнаму оказаться в орбите коммунизма. Для этого будут необходимы любые военные акции Соединенных Штатов».

Затем с меморандумами, аналитическими докладами обращаются к президенту Раск и Макнамара, Объединенный комитет начальников штабов, служба разведки государственного департамента, и все они доказывали, советовали, рекомендовали перейти от робких шагов к решительным действиям во Вьетнаме.

В ноябре 1961 года, почти за три года до событий в Тонкинском заливе, в меморандуме министерства обороны говорилось: «Стратегическая ситуация в мире и особенно в Юго-Восточной Азии представляется нам крайне серьезной. Мы должны ясно понять, что обязаны помешать Южному Вьетнаму попасть в руки коммунистов и, исходя из этого, принять соответствующие меры военного характера, подготовиться к возможным военным действиям в будущем».

Через год Объединенный комитет начальников штабов представил министру обороны США документ о военной стратегии в Юго-Восточной Азии, в котором ставились глобальные задачи:

«a) Любая война в Юго-Восточной Азии будет кампанией островного или полуостровного характера, в которой все рода войск могут приобрести богатый боевой опыт, подобный опыту, полученному нами во время второй мировой войны и войны в Корее.

b) Изучение проблем сегодняшнего мира ясно показывает, что коммунисты ограничены в своих возможностях, и прежде всего в транспортных средствах для активного вмешательства в военные действия в этом районе, чтобы помешать нам в достижении поставленных целей.

c) Наши нынешние контингенты вооруженных сил практически не могут показать степень своей боевой готовности и свои возможности вести военные операции широкого масштаба, к примеру в районе Берлина или в каком-то другом месте. Участие в военных действиях во Вьетнаме или в Юго-Восточной Азии даст возможность приобрести такой боевой опыт без большого для нас риска».

Уже в январе 1964 года Максуэл Тэйлор, сменивший генерала Гилпатрика на посту председателя Объединенного комитета начальников штабов, писал министру обороны: «Меморандум о состоянии национальной обороны № 273 недвусмысленно свидетельствует о решимости президента добиться победы над коммунистами в Южном Вьетнаме. Комитет начальников штабов придерживается мнения, что для достижения этой победы Соединенные Штаты должны отказаться от многих добровольно принятых ограничений, которые ныне сдерживают наши усилия, и принять более смелые меры, хотя они и могут быть сопряжены с большим риском».

Два месяца спустя уже министр обороны Макнамара направляет президенту Джонсону свой меморандум «О подготовке к оказанию постепенно усиливающегося нажима на Демократическую Республику Вьетнам».

В Вашингтоне подозрительно относились к тому, что во Франции положительно смотрят на проблему нейтрализации Южного Вьетнама, и в этой связи с беспокойством следят за маневрами американской разведки и дипломатии. Поэтому Джонсон советует Лоджу: «Что касается отношений с де Голлем, я по-прежнему считаю, что вам надо побывать в Париже… У вас должна быть возможность разъяснить в Сайгоне, что ваша поездка предпринимается именно ради того, чтобы покончить с идеей о нейтрализации, где бы она ни подняла свою гнусную голову, и я думаю, что на этот счет ничего нет важнее, как положить конец всяким разговорам о нейтрализации, где это будет для нас возможным, всеми средствами, какие имеются в нашей власти».

А в это время — до событий в Тонкинском заливе еще оставалось несколько месяцев — доверенные лица в правительстве Джонсона уже приступили к разработке проекта резолюции конгресса, которая позволила бы правительству ссылаться на какое-то подобие законного санкционирования любых шагов, какие оно сочтет необходимым принять в Юго-Восточной Азии.

Юджин Смит увидел, как плелся заговор против Вьетнама, как готовилась почва для вторжения на Юг этой страны крупных сил США. Инсценировка с нападением кораблей Северного Вьетнама на военные суда США была организована в начале августа, а проект резолюции конгресса о свободе действий «для обороны Южного Вьетнама и Лаоса от агрессии или подрывных действий, поддерживаемых, контролируемых или направляемых из коммунистической страны» был составлен и подписан правительством 25 мая 1964 года. Помощник государственного секретаря Уильям Банди в записке, объясняющей принятие чрезвычайных мер, писал: «В сущности и в Южном Вьетнаме, и в Лаосе это потребует оказания военного нажима, который побудил бы Ханой в конечном счете принять идею ухода. Переговоры без непрерывного нажима, более того, без принятия военных мер, не приведут к достижению наших целей в близком будущем».

Когда военная интервенция стала фактом и Юджин Смит уже сам был прикомандирован к военно-воздушной базе Фусань, некоторые высшие чины армии еще советовали избегать новой сухопутной войны в Азии. Джонсон не согласился с этим, потребовав, чтобы решение о начале вторжения по возможности не предавать огласке. В меморандуме о состоянии национальной обороны № 328 от апреля 1965 года в пункте 9 говорилось:

«Президент одобрил следующие общие рамки дальнейших действий против Северного Вьетнама и Лаоса: нам следует в общих чертах сохранить нынешние постепенно нарастающие темпы операции «Thunder Ball»[11] и быть готовыми наращивать удары в ответ на активизацию операций Вьетконга.

В определении наших мишеней по-прежнему следует избегать эффективного радиуса действий «МИГов». Нам надлежит варьировать типы мишеней, активизируя удары по линиям связи в ближайшем будущем, с тем чтобы через несколько недель перейти к ударам к северу и северо-востоку от Ханоя».

Во время обсуждения этого меморандума кое-кто предупреждал, что Америка может столкнуться с сильным противодействием на международной арене. Помощник государственного секретаря писал: «Соединенные Штаты несомненно вначале столкнутся с политической обструкцией Советского Союза и других стран в ООН, а затем и с советским оружием уже непосредственно во Вьетнаме. И те и другие шаги чреваты для нас крупными политическими осложнениями». Но президент Джонсон был уже целиком поглощен идеей «сломить волю ДРВ и Вьетконга».

В телеграмме Белого дома послу США в Сайгоне говорилось о дипломатических шагах США в связи с началом массированной воздушной агрессии против ДРВ:

«a) Мы преисполнены решимости продолжать военные действия, независимо от рассмотрения вопроса Советом Безопасности или каких-либо «бесед» и переговоров.

b) Мы считаем, что Совет Безопасности ООН вслед за очередным нашим воздушным ударом должен проявить инициативу, чтобы избежать невыгодных для нас шагов со стороны Советского Союза, а может быть, и таких держав, как Индия, Франция, или даже со стороны ООН.

c) Мы рассчитываем, что на раннем этапе раздадутся призывы к тому, чтобы ДРВ выступила в ООН. Если ДРВ, не будучи членом ООН, не выступит в этой организации, то станет вдвойне ясно, что именно она отказывается проявить сдержанность, и это укрепит нашу позицию в проведении военных действий против нее».

Полковник еще раз прочитал эту телеграмму, подумав, что что-то пропустил: настолько неприкрыто цинично говорилось о военно-политических методах оправдания агрессии против Северного Вьетнама. Но все было правильно, в глубоко секретных документах Вашингтон не стеснялся говорить напрямую.

Он посмотрел на исходные данные последнего тома: «Отпечатано в количестве 15-ти экземпляров». «Можно сказать, что никто в Америке не знает о существовании этих документов, — подумал Смит. — Но ведь ознакомление с ними открыло бы глаза на то, куда толкнули Америку, сколькими жизнями заплатила она за эту политику! Но еще страшнее, что это может повториться снова, но на более опасном уровне… Что же делать?»

Юджин Смит почувствовал, как голову начинает сковывать тесный обруч боли. С каждой минутой становилось все мучительнее сделать даже малейшее движение. Он нажал кнопку, и дежурный, явившийся по вызову, с тревогой посмотрел на него.

— Вам плохо, господин полковник? — участливо спросил он. — Надо вызвать врача.

Смит хотел ответить, что никакого врача ему не надо, сейчас выйдет на свежий воздух и все пройдет, но сильный болевой приступ как удар тупым предметом по голове чуть не привел к потере сознания. Он покачнулся в кресле, не сдержав стона. Дежурный по внутренней связи вызвал врача.

Через полчаса полковник Смит по его совету поехал домой. Голова уже не болела, но сам он был совершенно разбитым.

Приняв ванну, Юджин лег на широкий диван, и снова тяжелые мысли зароились в голове: «Надо что-то делать». Достав книжку с телефонами, он стал искать, кому бы позвонить. Друзей было не так много. Ричард Стрейтон. Юджин поднялся с дивана. «Вот кто мне нужен сейчас», — подумал он и стал набирать номер.

Ричард словно ждал телефонного звонка и очень обрадовался, узнав голос друга.

— Юджин, — говорил он, — мы уже стали беспокоиться: не забыл ли ты нас, не обиделся ли на что-нибудь? Как ты поживаешь?

— Ричард, — чувствуя, что голова снова начинает болеть, — ты можешь ко мне приехать? Очень нужно посоветоваться. И если можно, захвати с собой что-нибудь от головной боли.

Минут через сорок Стрейтон уже был в квартире Смита. Выпив привезенные им таблетки, от которых стало лучше, чем от тех, что дал врач, Юджин начал рассказывать о своих сомнениях и терзаниях. Это продолжалось долго, но Ричард лишь несколько раз перебил его, чтобы уточнить какие-то детали.

— Понимаешь, Дик, мне кажется, что я скоро сойду с ума. Полный внутренний разлад. Я чувствую, что, когда я иду по улице, правда, ходить приходится не так часто, прохожие осуждающе смотрят на меня. Потом одергиваю себя: почему они должны смотреть на меня таким образом? В чем я виноват перед людьми?

— Знаешь, Юджин, это не прохожие, а сам на себя ты смотришь осуждающе. Так долго ты не выдержишь.

— Я боюсь позвонить одному человеку, — сказал Смит, — он один из видных журналистов. Но я не хочу ни сенсаций, ни предательства.

— Ты все еще в шорах своего представления о порядочности, — сказал Дик. — Почему свое желание открыть глаза народу на тех, кто им правит, ты называешь предательством?

— Как ты не понимаешь, Дик! Я же — военный человек и считаю, что любое, даже невинное разглашение известной мне секретной информации может рассматриваться как предательство.

— Ладно, не будем спорить на эту тему. Позвонив приятелю, опытному в делах политики, ты ничем не нарушаешь этики. Ты же ничего ему не обещаешь. Посоветуйся, может быть, он отнесется к этому не так, как ты думаешь. Опубликовать то, о чем ты рассказал мне, — это взорвать бомбу огромной разрушительной силы. И может быть — спасти тысячи парней, которые еще находятся во Вьетнаме.

— Но ты понимаешь, Дик, что будет, если мое начальство докопается до этого? Конец моей военной службе, может быть, даже военный трибунал.

— Да, тут надо все хорошенько взвесить, Юджин. Ты прав, дело слишком серьезное и даже опасное. Решай сам.

— Ты не думай, что я боюсь из-за карьеры. Нет. Меня тревожит, что на меня будут смотреть как на предателя.

— А разве не предательство было бросить нас в пламя вьетнамской войны, обмануть весь народ?

— Все равно, Дик, только когда топор висит над головой, с опаской начинаешь думать: не обрушится ли сейчас он на тебя? Ну, ладно, я буду думать. И как только приму решение, позвоню тебе.

13 июня 1971 года Юджин входил в здание Пентагона, чувствуя, что жизнь его отныне пойдет по другой колее. Пентагон гудел. Никто не работал. В кафе, коридорах и холлах министерства обороны группы офицеров и генералов перекатывались, как шарики ртути, обсуждая самую потрясающую сенсацию: «Нью-Йорк таймс» начала публикацию секретных документов Пентагона под крупным заголовком «История принятия американских решений в отношении политики во Вьетнаме».

Уже на следующий день компетентные правительственные органы признали полную подлинность документов, теряясь, однако, в догадках, как они попали в редакцию. На вопросы правительства редакция отвечать отказалась. Правительство обратилось в Верховный суд с просьбой запретить публикацию документов, наносящих непоправимый ущерб государственным интересам и престижу страны.

Нью-йоркский суд решил предъявить обвинение газете по статье уголовного кодекса о шпионаже. Судебное решение в первой инстанции нью-йоркского суда не удовлетворило редакцию, и она подала жалобу в Верховный суд, который шестью голосами против трех отклонил любые меры преследования газеты, но запретил публикацию секретных документов.

Однако дело было сделано.

Конгрессмен Макклоски внес резолюцию, предлагающую объявить перерыв в работе палаты представителей до тех пор, пока правительство не представит законодателям копию секретных документов Пентагона. «Даже частичная публикация пентагоновских материалов, — сказал он, — свидетельствует о том, что правительство обманывало конгресс и народ страны относительно причин эскалации войны во Вьетнаме».

«Общая картина потрясающая, — писала в связи с публикацией документов «Чикаго сан энд таймс». — Двуличие и ложь были обычным, если не всеобщим явлением. Это была кампания, направленная на то, чтобы обмануть и побудить Америку и весь мир поддержать курс, разработанный небольшой группой людей. Можно не сомневаться в том, что подобные манипуляции продолжаются и сегодня».

Французская газета «Монд» беспощадно называла вещи своими именами: «Фальшивая игра вокруг инцидента в Тонкинском заливе в августе 1964 года, который стал официальным поводом для расширения войны, особенно ярко освещает интервенцию США в Индокитае. Опубликованные документы разоблачают прежде всего политику Джонсона, но нынешняя администрация США пошла дальше, распространив войну на Лаос и Камбоджу».

«Ставший достоянием гласности секретный доклад Пентагона о возникновении войны во Вьетнаме, — делала вывод датская газета «Актуэль», — настоящий обвинительный акт против дальнейшего продолжения войны и ее политических организаторов. Этот доклад разоблачает не только истинные причины войны, но и всю правительственную систему США».

Пока в Соединенных Штатах и во всем мире шла шумная кампания обвинений и разоблачений политики Вашингтона, в пятиугольном здании министерства обороны США работала следственная комиссия, стремившаяся найти виновных, передавших документы в печать. Юджин Смит чувствовал, что он попал в круг подозреваемых лиц. Ни одна комиссия не смогла бы доказать, что это сделал именно он, но и он не смог бы доказать свою непричастность: слишком узок был круг людей, который имел доступ к секретам.

Настал день, когда шеф военной разведки пригласил его к себе на беседу.

— Полковник, — сказал он, — вы находитесь под серьезным подозрением в связи с похищением тайн государственной важности. Я предлагаю вам, если вы чувствуете за собой вину, признаться. Потом будет поздно.

— Я не совершал преступления, сэр. Больше мне сказать нечего. В связи с оскорблением, которое мне нанесено, я прошу вас уволить меня из рядов армии и из этого ведомства. Вот мое заявление.

— Мы рассмотрим его, полковник. Только если вы не виновны, то нет необходимости торопиться с отставкой. Но предупреждаю: если ваша вина будет доказана, отставка не спасет вас от суда военного трибунала. Я высоко ценил ваши способности, Смит, но вы, кажется, влипли в скверную историю. Хочу верить тому, что вы сказали, но факты, которые уже собраны следственной комиссией, говорят не в вашу пользу.

— Я просил бы вас, сэр, ускорить решение о моей отставке. При сложившейся вокруг меня атмосфере я вряд ли смогу выполнять возложенные на меня обязанности.

— Пока идет следствие, я не могу подписать вашей просьбы, Смит. А после следствия и изучения всех обстоятельств вопрос будет решаться в зависимости от выводов и рекомендаций следственной комиссии.

— В этих условиях мне, видимо, нет необходимости ежедневно приходить на работу, поскольку ситуация не позволяет мне касаться секретных документов, а сидеть просто так, для формы — не в моей привычке, сэр.

— Я разрешаю вам быть дома, но никуда надолго не уезжать, вы можете понадобиться. Вы всегда были образцовым офицером, Юджин, — шеф неожиданно для Смита заговорил несколько сентиментально, — я верил вам как самому себе. Вы всегда с блеском выполняли любые поручения. Неужели вы действительно попались кому-то на крючок? — с сожалением и надеждой на опровержение спросил он.

— Благодарю, сэр, за ваши слова, — ответил Смит. — Я никогда и ничего не делал против своей совести.

— Ну, будем надеяться, что подозрение, павшее на вас, отскочит, как сухая грязь от ботинок.

Атмосфера в Вашингтоне накалялась. Публикация разоблачительных документов Пентагона, ничем не прикрытое стремление администрации затянуть, загнать в тупик бесплодных дискуссий переговоры в Париже и по-прежнему неутешительные вести из Вьетнама подняли новую волну антивоенных выступлений. Национальный комитет «Америка за мир во Вьетнаме» готовил на июль самую крупную за последние годы демонстрацию перед Белым домом. Ее участники собирались сказать президенту, что он нарушает данное перед выборами обещание вернуть американских солдат домой, добиться решения самой трудной для страны проблемы.

Активисты комитета связывались с антивоенными организациями штатов, устанавливали, сколько и когда пришлют они своих людей в столицу, как лучше организовать их встречу. На долю Ричарда Стрейтона выпала, пожалуй, самая хлопотливая обязанность: работа с ветеранами вьетнамской войны. Многие тысячи из них уже примкнули к антивоенному движению, будто прозрев после пребывания во Вьетнаме.

— Наш долг, друзья, — говорил он, — заставляет нас не только бороться за быстрейшее прекращение вьетнамской войны и вывод всех наших войск оттуда, но и рассказывать нашему народу, во что выльется любая другая война, в которую нас могут втянуть. Мы не хотим, чтобы наши парни умирали где бы то ни было. Мы знаем, что очень многие молодые американцы оказались во Вьетнаме из-за того, что отчаялись устроить нормальную жизнь дома. Вьетнам, кажется, решал сразу многое: не надо искать работу, не надо думать о ежедневной пище, там накормят даже лучше, чем дома. А ведь на самом деле оказалось не все так просто.

— Да, это точно. Я сам был такого мнения, — сказал однажды ему один из ветеранов, — думал: заработаю денег, кучу медалей, вернусь домой героем, тогда и работа будет, какая захочу. А теперь что получилось? Деньги утекают как вода, работы не дают, раз высказался против войны. А как не высказаться, если совесть мучает?

— Вот, вот, об этом и я говорю, — поддержал его Ричард. — Надо, чтобы всем хватало дел дома. Автомат — не лучший инструмент, каким надо зарабатывать на жизнь.

Пустой левый рукав военной куртки, которую Ричард одевал в таких случаях, был самым веским доводом в правильности его слов. Ветераны понимали, что с ними говорит не просто их товарищ по войне, но и мужественный человек в гражданской жизни: власти не очень-то жалуют таких, как он.

Зная, как занят Ричард, Юджин Смит все-таки несколько раз пытался встретиться с ним, но жена Дика всякий раз отвечала, что он еще не вернулся. Однажды она не выдержала и пожаловалась:

— Понимаете, Юджин, он приходит теперь домой очень поздно и такой усталый, что мне за него становится боязно. Хорошо бы вы поговорили с ним и на эту тему, он вас очень любит и уважает.

— Милая Джоан, — смущенно сказал Юджин, — я, конечно, поговорю с ним, но мне его совет тоже необходим, как бальзам на рану.

— У вас неприятности? Вы не можете говорить по телефону? Почему не приедете ко мне, я ведь тоже могу наложить бальзам на раны.

Эта забота, открыто прозвучавшая в словах жены друга, тронула Юджина.

А она продолжала настаивать и требовать:

— Во-первых, не надо переутомляться на работе, Юджин. Почаще бывать за городом, дышать свежим воздухом. И, во-вторых, не забывать друзей. Приезжайте сейчас к нам, Дик скоро будет. Мы ждем.

Юджин приехал к Стрейтонам, когда Джоан накрывала стол. В гостиной кроме Дика было еще три парня его лет и, как и он, одетые в солдатские куртки. Юджин хотел извиниться, что явился не ко времени, но Дик, обняв его, сделал выговор:

— Как ты мог произнести такое, Юджин? Ты самый дорогой гость в этом доме, особенно сегодня, когда сюда пришли мои боевые друзья. Знакомься. Джозеф Сандерсан, Юл Дарлем, Пит Кронрайт. А это, друзья, — представил Ричард Юджина, — самый близкий товарищ моего старшего брата. И хотя в детстве мне от него тоже перепадало горячего, он и мой самый близкий друг. У нас не будет никаких непониманий, потому что Юджин провел во Вьетнаме пять лет.

— Да, это срок! — сказал Сандерсан, высокий курчавый мужчина со шрамом через всю левую щеку. — Вы что же, нанимались на несколько сроков? — спросил он.

— Понимаешь, Джо, — вмешался Дик, — забыл сказать: Юджин — полковник армии США, а полковники, как ты знаешь, не нанимаются, их посылают.

— Бывший полковник, — сказал Юджин и сразу перехватил вопросительный взгляд Ричарда. Предупреждая его вопрос, тихо добавил: — Потом объясню.

Видя, что друзья Дика застеснялись, Юджин постарался восстановить прежнюю атмосферу.

— В каких частях служили, друзья? Ну, вот вы, Джо?

— Я, сэр, был вместе с Диком, в одной дивизии.

— А вы, Юл?

— Я — десантник, из 1-й кавалерийской дивизии. Правда, дурацкое изобретение: оставить за воздушно-десантной дивизией ее прежнее название — кавалерийская?

— Да, уж смешнее не придумаешь, — сказал Стрейтон. — А вот Пит был во Вьетнаме шофером в артиллерийском полку.

— Несколько месяцев назад, — сказал Юджин, — я был во Вьетнаме и там познакомился с отличным парнем, тоже шофером.

— А где вы были, сэр? — спросил Пит.

— Давайте будем попроще, — предложил Смит. — Называйте меня по имени.

— Как-то неудобно, — с сомнением сказал Джозеф Сандерсан, — все-таки — полковник. А мы все солдаты, кроме Дика.

— Называете же вы бывшего лейтенанта по имени, почему же вы стесняетесь называть по имени бывшего полковника? Договорились? Вот и хорошо. А познакомился я с твоим коллегой, Пит, по пути из Сайгона в Плейку.

— В Плейку? Я же как раз там воевал и был ранен. Интересно, как там сейчас?

— Плохо, — сказал Смит, — плохо, как везде во Вьетнаме. Вьетконг стал очень сильным. А наши ребята хотят быстрее возвращаться домой, тем более что президент обещал им это.

— Обещать-то обещал, да что-то медленно выполняет обещание.

— Вы же знаете, что примерно сто пятьдесят тысяч человек уже вернулись.

— А те, кто остался, будут драться и за них, ведь кто-то должен будет держать фронт.

— Президент говорил, что это будут делать солдаты Тхиеу. Вот пусть и делают.

— Ты, Юл, разве не знаешь солдат Тхиеу?

— Знаю. Если они не хотят воевать, пусть договариваются с Вьетконгом. Какое нам до них дело?

— А такое, Юл, что наш президент и уйти хочет, потому что народ требует, и сохранить за собой Вьетнам не прочь, а тем временем наши ребята будут класть свои головы.

— Может быть, я ничего не понимаю в государственных делах, но скажите, Юджин, зачем мы все это затевали, я имею в виду войну во Вьетнаме? Теперь уж наверное никто и не помнит, чем нас так сильно обидели вьетнамцы, что мы бросили против них такую силу.

У Юджина перед глазами возникли страницы тех документов, которые он держал в руках, а в памяти — все, что он узнал, живя во Вьетнаме, и простая, удивительно простая мысль пришла в голову: «Если бы прежнее и нынешнее правительства были честны в своих помыслах и делах и хорошенько подумали над тем, что принесет Вьетнам Америке, им не потребовалось бы прятать так глубоко свои тайны. Вот Джо Сандерсан задал вопрос: «Зачем мы все это затеяли?» Ответить на него коротко невозможно. Надо начинать с тех лет, когда Джо еще бегал в коротких штанишках, а ему уже готовили нелегкую судьбу. Но ответить-то надо».

— Мы влезли в эту войну, Джо, потому что президенту Джонсону, а до него другим президентам, хотелось показать, что мы, американцы, должны править миром и каждой стране указывать, как ей надо жить, и одергивать, если кто-то не хочет жить по нашим правилам.

— Мне-то на кой черт это! Насмотрелся я, как живут люди во Вьетнаме, в Японии, в Таиланде, Индонезии. Ну, не нравится мне их жизнь. И что из этого? Они же не хотят, чтобы я жил по-ихнему. Так какое мне дело, как они живут? Одни едят палочками, другие руками, одни на деревянных тарелках, другие на банановых листьях, и из-за этого надо воевать с ними?

— Ну и горяч ты, Джо, — засмеялся Ричард, — а воевать-то все-таки пошел.

— Купили дурака, вот и пошел, — зло произнес Сандерсан. — Я знаю, что кто-то воевал с фашистами в Европе, кто-то на Тихом океане. Но то была совсем другая война. Японцы нас накрыли в Пёрл-Харборе, много людей и кораблей потопили. Они бы и всю Америку захватили, если бы мы не сопротивлялись. Так нам говорили еще в школе. А Вьетнам? Что он нам сделал? Говорят: коммунисты с Севера хотят захватить весь Южный Вьетнам. Ну и пусть сами вьетнамцы договариваются между собой. Вот, к примеру, из Миссури начнут американцы переселяться куда-нибудь в Калифорнию, — что, из-за этого войну начинать?

— Тут, конечно, не одно и то же, — сказал Юджин и почувствовал, что краснеет. Он хотел поправить самого себя, но Сандерсан опередил его.

— Ну, почему же не одно и то же, — бросив, как показалось Юджину, недружелюбный взгляд, сказал он, — одно и то же. Америка — одна страна, и Вьетнам тоже. Если мы провели какую-то демаркационную границу, то это не значит, что на юге стал жить один народ, а на севере другой. Нет, сэр, тут вы, думаю, не правы, — заключил он.

— Ты меня не так, наверное, понял, Джо, а скорее всего, я не очень точно выразил мысль. Я имел в виду международные соглашения.

— Да, какое дело до этого Нгуену с юга и Нгуену с севера? — горячился Джо. — Они же не перестали быть вьетнамцами оттого, что между ними кому-то потребовалось провести линию раздела.

— Я согласен с тобой, Джо, пусть оба твоих Нгуена сами решают, как им жить.

— Во-во. А мы одних — бомбами, других — снарядами и напалмом — и северных, и южных, без разбору, — да еще кричим на весь мир, что они не хотят слушаться нас, поднимают против нас оружие.

— Мальчики, — вмешалась в разговор Джоан, — кончайте свои мировые проблемы и давайте ужинать. Не судите хозяйку слишком строго, а судите за все недостатки стола хозяина: предупреждать надо, что придешь домой с друзьями, — обняв мужа, с улыбкой говорила Джоан.

— Заранее сердечно благодарим за радушие в этом доме, — сказал Джо Сандерсан, — а в первую очередь благодарим тебя, Джоан, за то, что, когда бы я ни появился в этом доме, я всегда ухожу отсюда с сожалением. Очень уж тепло и легко я чувствую себя у вас, как будто побывал у самых близких родственников.

За столом сначала немного выпили, закусили, шутили, но постепенно опять начинали говорить о наболевшем. И наконец, когда Джоан, разлив кофе, ушла из столовой, Ричард, став сразу очень серьезным, сказал:

— У нас есть сведения, друзья, что против завтрашней демонстрации будет применена сила. Полиции дано указание действовать против нее самым решительным образом. Завтра, когда колонны из разных районов столицы пойдут к месту сбора, руководители комитета будут находиться среди них и объяснять, как себя вести. Нам надо предупредить ветеранов соблюдать порядок, не поддаваться на провокации полиции. Понятна, Джо? — спросил Ричард Сандерсана. — Ты ведь будешь идти во главе колонны ветеранов.

— Яснее некуда. Много лет мы старались проводить во Вьетнаме кампанию умиротворения. Теперь то же самое начинаем испытывать на себе. Кампания умиротворения пришла в Америку. Это нас, друзья, будут умиротворять полицейские за то, что мы не хотим новых смертей для наших ребят во Вьетнаме.

— Ты Юджина не причисляй к себе, Джо, он человек официальный, ему не положено быть в рядах демонстрантов, — сказал Ричард.

Эти слова обидно резанули Смита. Значит, сидеть, разговаривать, осуждать войну он может вместе с ними, а быть на демонстрации — нет. Вроде бы ему не доверяют, он из других сфер. Это заметили и друзья Ричарда и как-то притихли, стушевались.

— Извините, я без всякого умысла назвал господина полковника, — стал оправдываться Джо, и это еще больше обидело Смита.

— Подожди, Джо, все принимать всерьез. Дик пошутил, он любит меня подначивать: говорит, полковник, тебе, говорит, то нельзя и это нельзя. Но он шутит. Мне все можно. Полковник я бывший, а ветеран до последнего дыханья. Так что и место мое среди ветеранов. Откуда ветераны начнут свой путь на Пенсильвания-авеню, Джо?

— Мы решили собираться небольшими группами на прилегающих к ней улицах. Если провести прямую линию, то как раз напротив Белого дома.

— Хорошо, оставь в шеренге ветеранов для меня местечко, Джо. Я буду вместе с вами.

Сказав это, Юджин увидел, как изменились, повеселели лица друзей Дика, и испытал такое чувство, будто оперся на плечо верного друга.

Скоро Джо, Юл и Пит простились и ушли.

— А теперь, — сказал Юджин, обращаясь к Ричарду, — я хочу сказать тебе, что вел ты себя не по-товарищески. Ты чуть не записал меня в предатели. Да будь я генералом, а не только бывшим полковником, я бы, сидя рядом с такими парнями, не решился отказаться пойти вместе с ними. Меня бы загрызла совесть.

— Подожди, подожди, Юджин, — перебил его Дик, — и извини. Понимаю, что вел себя глупо. Но скажи, почему ты все время говоришь, что ты бывший полковник? Что-то произошло?

— Произошло очень серьезное, Дик. Мне грозят большие неприятности.

— Вот видишь, а ты еще хочешь идти на демонстрацию. Этого только тебе не хватает для полного счастья.

— Именно этого мне действительно не хватает, чтобы почувствовать себя настоящим гражданином Америки, который смотрит чуть дальше того среднего американца, каким его рисуют для всего мира: семья, доллары, бейсбол, машина, телевизор после работы — больше никаких интересов. Что делается в мире, как живут другие — это все покажут на экране. Все знания и представления внедряют в сознание, как пилюли во время болезни. Только глотай.

— Так что же произошло, Юджин? — обеспокоенно спросил Ричард, увлекая его за маленький столик.

— Несколько дней назад мне позвонили из управления и пригласили явиться к шефу.

Юджин замолк, закрыл ладонью глаза, и вся картина разговора с шефом возникла перед ним.

Он приехал в управление уже ближе к полудню. В отделе секретарь начальника отдела на приветствие Смита ответил сухо, не поднимая головы. Обычно он был вежлив, проявлял уважение. Генерал, начальник отдела, всегда здоровался с Юджином, отпуская какую-нибудь шутку. Теперь он был хмур и серьезен.

— Господин генерал, не могу ли я получить у вас какую-нибудь информацию в отношении себя?

— Вы не по адресу обращаетесь, полковник, — суровым голосом произнес генерал, — вами теперь занимается непосредственно шеф. К нему вам необходимо обратиться немедленно. Извините, полковник, я сейчас очень занят.

После такого приема у непосредственного начальника встреча с шефом не предвещала ничего хорошего. Так оно и вышло. Шеф был предельно сух, на приветствие не ответил, сесть не предложил, а сразу перешел в атаку:

— Ваше дело, полковник Смит, принимает крайне скверный оборот. Следственная комиссия почти убеждена в том, что если не вся, то значительная часть секретных документов могла уйти только через ваши руки. Кроме того, полковник, я не поверил своим ушам, когда мне сообщили, но вы, оказывается, давно связаны с подрывными элементами. Такого в нашей системе давно не было.

— Что вы имеете в виду, сэр? — спросил Смит.

— Вы общаетесь лично и по телефону с одним из руководителей подрывной организации «Америка за мир во Вьетнаме» Стрейтоном. Или вы отрицаете это?

— Нет, не отрицаю, — спокойно ответил Юджин, поняв, что за ним установлена агентурная слежка, а телефон подслушивается. Последнее его не удивило, поскольку подслушивание американцев, а особенно тех, поведение которых вызывает малейшее подозрение какой-нибудь спецслужбы, давно стало обычным делом. — Ричард Стрейтон, сэр, храбрый солдат Америки, а кроме того — друг детства. Как с другом детства я никогда не порву с ним, это было бы подло. А то, что он входит в какую-то организацию, еще не означает, что и я имею к ней отношение.

— Имеете, Смит, имеете, да еще какое. Следственная комиссия обнаружила документ, говорящий о том, что, еще находясь на базе Фусань, вы имели контакты с людьми, тесно связанными с Вьетконгом.

Полковник сразу вспомнил рапорт южновьетнамского майора Тхао.

— Об этом комиссия могла бы спросить командующего базой, сэр, и генерал Райтсайд дал бы исчерпывающее объяснение клевете вьетнамского офицера.

— Пока зафиксирован факт, полковник, изучать его происхождение еще не настало время. Я вас предупреждаю, Смит, что ваша позиция очень уязвима. Ваше заявление об отставке принято, но ответственность за передачу секретов государственной важности врагам Америки не снята…

— Сэр, — возмутился Смит, но шеф не дал ему договорить.

— Вы не один год работаете… — сказал шеф и сразу поправился, — работали в нашей системе. Думаю, что мне не надо напоминать вам, какие последствия могут ожидать вас, если из-за вас на министерство падет тень. Прошу учесть это. Распоряжение об оформлении отставки отдано отделу личного состава. Не смею больше задерживать.

Еще не выходя из кабинета, Смит осознал всю опасность своего положения. Он-то действительно знал, как поступает его беспощадная фирма с людьми, которые становятся занозой в ее теле. На следующий день газеты впервые упомянули его имя и имя еще одного офицера, сообщив, что ответственные круги предполагают, что два бывших офицера разведки подозреваются в передаче секретных материалов в газету «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». А потом фамилия Смита стала каждый день склоняться в том или ином сообщении о расследовании утечки документов Пентагона.

Все это пронеслось в голове Юджина в одно мгновение, когда он собирался ответить на вопрос Стрейтона.

— Ты что, Дик, не читаешь газеты? Уже который день мое имя не сходит с их страниц.

— И что из этого следует, Юджин? Я не представляю порядков в вашей системе.

— Это порядок общий. Меня, конечно, могут привлечь к суду военного трибунала за разглашение государственных секретов, и это обойдется мне пятью или восемью годами тюрьмы.

— И нет никакого другого выхода, Юджин? — с тревогой спросил Стрейтон.

— У меня вряд ли найдется, а у моей фирмы он, думаю, есть. Хотя, если говорить по совести, он меня не очень устраивает.

До Стрейтона дошло, на что намекал Юджин.

— Ты что, Юджин? Неужели это возможно?

— Да, Дик, возможно. Зачем нашей фирме пятно на мундире, если можно погибшего офицера похоронить даже с соответствующими почестями. Убрать и сохранить лицо. Ну, ладно, сегодня об этом говорить рано. Но имей в виду, что такой исход вполне вероятен.

— У меня не укладывается в сознании, Юджин. Ты уж будь осторожен.

— Хорошо, — пообещал он, — хотя совет твой мне вряд ли поможет, если там, — он махнул рукой вверх, — будет решено убрать меня. Ну, до завтра. И пожалуйста, не говори об этом Джоан. Ей не обязательно знать о событиях, ход которых она изменить не сможет.

Юджин сел в свой «форд-мустанг», выехал за ограду дома и сразу обнаружил, что следом за ним тронулась выскочившая из-за угла машина. «Нет, — подумал он, — для окончательной развязки еще рано, просто взяли под постоянное наблюдение. Ничего, солдат, — с грустной усмешкой проговорил Юджин, — худшее, если ему суждено случиться, произойдет не сегодня».

Утром, выйдя из дома, он легко определил, что прикрепленная для слежки за ним машина уже стоит наготове. Это успокоило: значит, еще не конец. Но на всякий случай он внимательно осмотрел свой «форд-мустанг», не видно ли каких проводов, не подложена ли взрывчатка в мотор, нет ли в шинах взрывающихся на быстром ходу шипов. Нет, пока все было в норме. Он вывел машину из гаража и поехал в откровенном сопровождении. Вблизи назначенного места встречи ветеранов Юджин оставил машину и пошел пешком. Глазом опытного разведчика определил за собой хвост. Но это его уже не тревожило. Он подумал: если сказать о слежке ветеранам, то, пожалуй, шпику придется плохо, ветераны запросто могут ему устроить взбучку. Но он ничего не сказал. Увидев вчерашних знакомых, тепло поздоровался с ними, а потом стал искать глазами, нет ли среди этих примерно полутораста — двухсот человек кого-нибудь из знакомых. Нет, не заметил.

В десять часов появился Ричард Стрейтон и что-то сказал Джо Сандерсану. Началось движение, ветераны строились в колонну по четыре. Дик поставил Юджина в середину, шепнув: «Не надо тебе быть на виду». Через полчаса ветераны влились в большую колонну гражданских лиц, шедших с транспарантами: «Верните наших парней из Вьетнама!», «Кончайте грязную войну!», «Пентагон — к позорному столбу!»

На подступах к Белому дому демонстрантов встретила полиция. Могучие полицейские с пуленепробиваемыми щитами и электрическими дубинками, вызывающими после удара шок, пока стояли спокойно, будто приготовились к параду или психологической атаке, закрывая проход к Белому дому. Они казались безучастными, не обращали внимания на выкрики антиправительственных и антивоенных лозунгов, выступления ораторов. Но когда демонстранты двинулись, рассчитывая прорвать цепь, откуда-то сверху и сбоку прозвучала команда и полицейские начали теснить их. Возбуждение охватило огромную массу людей, желавших подойти к Белому дому и вручить президенту требование от имени американского народа.

— Это беззаконие! — кричали демонстранты. — Пропустите нас к Белому дому!

Полицейские пытались сдержать напор толпы, но силы были слишком неравны, и тогда они пустили в ход свои электрошоковые дубинки. Завязались бои, в которых верх явно брали демонстранты, потому что на каждого полицейского приходилось десяток, а то и больше человек. Полицейские стали отступать. Это воодушевило демонстрантов, придало им силы. Но перевес сохранялся недолго.

Колонны специальных машин — водометных, газовых, арестантских — с ужасным воем сирен устремились к месту столкновения. Подъезжали новые отряды полицейских. Скоро стала ясна тактика сил сдерживания: самых активных полицейские выхватывали из колонн и бросали в арестантские фургоны, других выводили из строя ударами дубинок, мощными струями воды и резиновыми пулями. Остальных, зажав со всех сторон, теснили к стадиону «Колизей». Туда в конце концов удалось загнать более семи тысяч человек и прочно закрыть за ними ворота. Полторы сотни раненых кареты «скорой помощи» развозили по госпиталям и камерам полицейских отделений. Семь человек было убито или растоптано во время самого острого столкновения с полицией.

Так получилось, что большинство ветеранов оказались запертыми на стадионе. Вырваться оттуда не было никакой возможности. Они кричали, протестовали, требовали, но полицейские, смотрящие за ними сквозь решетку ворот, хранили олимпийское спокойствие: никуда никто не денется отсюда вплоть до распоряжения свыше. Когда люди немного успокоились, на высокую тумбу взобрался один из ветеранов с мегафоном в руке. Включив его на полную мощность, он обратился к узникам.

— Дорогие друзья! — и Юджин Смит, стоявший далеко от импровизированной трибуны, угадал голос Джо Сандерсана. — Дорогие друзья! — повторил Джо. — Мы прибыли в Вашингтон из разных городов Америки, чтобы сказать правительству, что оно должно немедленно кончать войну во Вьетнаме, вернуть наших парней домой. Нам не дают сказать этого открыто. Здесь среди нас находится много ветеранов вьетнамской войны. Я — один из них. Знаю я, знают это все, кто воевал во Вьетнаме, как мы помогали сайгонским генералам загонять вьетнамцев в «стратегические деревни», за колючую проволоку под охрану автоматчиков. Посмотрите, чем оборачивается это. Теперь нас загоняют в краали, какие мы строили для вьетнамцев. Демократия полицейской дубинки — вот что такое нынешняя администрация. Я обращаюсь к вам с призывом не прекращать борьбы. Мы должны показать, что нельзя без конца обманывать народ и убеждать его, будто он поддерживает грязную войну.

Вслед за Джо на тумбу помогли подняться женщине. Ей было лет пятьдесят, но, одетая по-молодежному, как было модно у пожилых американок, она выглядела лет на тридцать пять. Она взяла из рук Джо мегафон и, обращаясь к каждому из стоящих перед ней людей, сказала:

— А ведь этот парень, — показала она на Джо, — прав. Вьетнам пришел в Америку. То, о чем мы раньше слышали: какие-то «стратегические деревни», умиротворение, эскалация — и думали, что это от нас слишком далеко, стало нашей явью. Видно, мы очень сильно прогневили бога, что он теперь наказывает Америку за ее слепоту и равнодушие к несчастью других. Я хочу вам сказать, что мне правительство никогда уже не вернет сына из Вьетнама. Оно привезло его в цинковом гробу полтора года назад. Я пошла вместе со всеми к Белому дому, чтобы поддержать других матерей, которым есть еще кого ждать. Сегодня нас заперли здесь, завтра мы опять пойдем туда, к Белому дому, и снова будем требовать, чтобы президент Никсон кончил с войной. Она нам не нужна, а если она кому-то нужна, пусть он едет во Вьетнам сам или посылает своих детей вместо наших.

Только к вечеру полицейские открыли ворота стадиона «Колизей» и, прощупывая взглядами каждого человека, стали выпускать вконец измученных без пищи и воды под палящим солнцем и в тесноте людей. Некоторых они выхватывали из общего потока и волокли к арестантскому фургону. Наполнив битком одну машину, они отправляли ее и подгоняли новую. Ветераны держались одной группой, и, когда двое полицейских схватили Юджина Смита, они отбили его. Джо Сандерсан, подняв мегафон, обратился к полицейским:

— Если вы попробуете взять кого-нибудь из ветеранов, мы откроем огонь из автоматов, мы все-таки вернулись из Вьетнама.

Полицейские опешили и дали ветеранам пройти через ворота беспрепятственно, хотя и очень придирчиво осматривали каждого.

— Ты это правду сказал насчет автоматов, Джо? — спросил его Юджин, когда тот стал рядом с ним.

— Ну что ты, Юджин! Откуда у нас автоматы? Просто я знаю психологию полицейских. Они ведь думают, что все мы бандиты из бандитов и лучше с нами не связываться.

Расходились люди подавленными. Потребуется много времени, чтобы они пришли в себя. «Может, кто-то больше никогда не выйдет на улицу с плакатом. Но кто выдержал эту психологическую нагрузку, никогда уже не будет бессловесным и бездеятельным», — думал Юджин, пробираясь к стоянке, где оставил свою машину. Снова осмотрел со всех сторон ее и, не заметив ничего подозрительного, осторожно тронул с места. Хвоста не было. Детективы, видимо установив, где он находится, вернулись, чтобы завтра продолжить наблюдение.

На следующий день сенатор Чарлз Гудвилл, выступая в конгрессе, внес резолюцию, осуждающую полицию и власти за бесчеловечное отношение к мирной демонстрации, за зверское избиение граждан, за аресты и противозаконное задержание многих тысяч людей, которые подверглись унижениям и пыткам на стадионе «Колизей».

Министр юстиции Митчелл, вызванный для дачи показаний, ответил законодателям с открытым пренебрежением:

— Я горжусь полицией Вашингтона. И так она будет действовать повсюду, если враждебные силы попробуют поднять голову.

Один из воскресных дней, в конце июля, Юджин Смит решил провести на острове Лонг-Айленд. Весь день он ходил по парку, смотрел, как развлекаются люди, сам полежал на лужайке под солнцем, выкупался в бассейне, сходил в кинотеатр и к концу дня почувствовал себя на редкость легко, отдохнувшим, освободившимся от постоянно давящего чувства осторожности.

Поздно вечером, когда уже утих дневной поток машин, он долго колесил по улицам города. На набережной его на сумасшедшей скорости обогнала машина. «И куда так спешат люди в такую пору? — подумал он, двигаясь за стремительно удаляющимися огоньками. Сейчас он проедет самую узкую улочку и выедет на широкую магистраль, ведущую к дому. — Хороший был день», — и сразу каким-то глубоко внутренним чувством ощутил опасность. Он еще раздумывал, что делать: стать к обочине или бросить машину вперед, как раздалась длинная очередь из автомата…

Государственный секретарь Уильям Роджерс и советник президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджер почти одновременно появились в кабинете Никсона. Два главных специалиста по внешней политике потребовались президенту для того, чтобы обстоятельно обсудить телеграмму главы американской делегации на переговорах в Париже, полученную вчера вечером. Несмотря на довольно позднее время, Роджерс успел вкратце ознакомить президента с ее содержанием и высказал мнение, что ответ на нее нельзя затягивать, чтобы не вызвать резкой критики в свой адрес.

— Телеграмма была совсем некстати, — недовольным тоном сказал он.

Это недовольство объяснялось тем, что Вашингтон еще не закончил выработку новых предложений, на что должно было уйти еще не меньше недели. Никсон не торопил своих ближайших помощников — Роджерса и Киссинджера.

Помощник президента по вопросам национальной безопасности, несколько суетливый, как все, кто рвется играть более важную роль, чем ему поручена или чем, по их мнению, они заслуживают, на несколько минут опередил государственного секретаря и хотел открыть фонтан своих бьющих ключом предложений, когда степенно вошел Роджерс. Киссинджер с преувеличенным вниманием поинтересовался самочувствием государственного секретаря. Роджерс не любил советника президента за его откровенную саморекламу и желание всех учить азам внешней политики, поскольку считал, что, кроме него, никто в ней ничего не понимает. Был, правда, у Киссинджера еще один конкурент в области саморекламы и в стремлении взять на себя роль творца внешнеполитического курса США — Збигнев Бжезинский. Но Бжезинский еще далеко стоял от Белого дома, а звезда Киссинджера поднималась все выше: с профессорской кафедры в университете он уже переступил заветные рубежи. Практически до поста государственного секретаря ему оставался один шаг, и Роджерс понимал, что такой гипертрофированно честолюбивый, самовлюбленный человек при случае легко подставит ножку, чтобы вырваться вперед.

Роджерс предвидел занятную картину, если судьбе заблагорассудится допустить к внешнеполитическому ведомству Америки двух таких людей, как Киссинджер и Бжезинский. Непомерные амбиции одного, пылающая жажда власти другого могли их столкнуть в острой открытой, а больше — в закулисной борьбе.

Размышления Роджерса прервал голос президента:

— Итак, друзья мои, какие вы придумали ходы против удачного выпада представителя Вьетнама в Париже?

Говоря это, Никсон имел в виду выступление министра иностранных дел Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам Нгуен Тхи Бинь, выдвинувшей семь пунктов урегулирования положения во Вьетнаме.

Роджерс доложил президенту, что государственный департамент, проанализировав предложения мадам Бинь, пришел к выводу, что они тесно смыкаются с предложениями представителя Ханоя на переговорах, которые в свою очередь были ответом на телевизионное интервью президента США.

— То предложение, — вставил Киссинджер, — было, вкратце говоря, предложением оставить правительство генерала Тхиеу один на один с Вьетконгом, с одной стороны, и с беспокойным, недовольным режимом южновьетнамским обществом — с другой.

Роджерс заметил, что обстановка во Вьетнаме меняется каждый день и она требует учета настроений как внутри страны, так и за рубежом, подчеркнув, что в общем решение о выводе американских войск из Вьетнама хорошо принято народом, но как раз это требует дальнейшего шага вперед. Военные имеют серьезные возражения против такой поспешности, поскольку вывод уже первых контингентов сказался на боевой активности оставшихся во Вьетнаме частей. Они выражают опасение, что такие настроения будут нарастать, а не уменьшаться.

— Да, — отозвался Никсон, — об этом снова предупреждает генерал Абрамс. И все-таки нам необходимо быстрее завершить начатую программу. Давайте посмотрим, что требуют от нас наши противники, я пока слышал только твое краткое сообщение, Уильям.

Роджерс достал из папки несколько листков текста, полученного от главы американской делегации.

— В преамбуле, — сказал он, — как обычно, повторяется все та же мысль: Соединенные Штаты как сторона, начавшая агрессию, должны вывести свои войска из Вьетнама уже в нынешнем, 1971 году. Если США согласятся с этим, Революционное правительство гарантирует, что вывод будет происходить в условиях безопасности. Они требуют, чтобы мы прекратили поддерживать Сайгон. Это, по их мнению, создает условия для образования новой администрации, выступающей за мир, независимость, нейтралитет и демократию, с которой Вьетконг вступит в переговоры о путях решения всех внутренних проблем. Одним из условий для успешного продвижения вперед они считают безусловное устранение всех высших чиновников, которые, входя в нынешнее правительство, мешают найти разумный выход из тупика. И последнее, что они требуют, это обязательств Соединенных Штатов возместить Вьетнаму нанесенный ущерб, прекратить вмешательство и агрессию в странах Индокитая. После заключения соглашения по этим вопросам воюющие стороны должны прекратить огонь. Для этого они согласны на международный контроль.

— Они что, вопрос о военнопленных опустили? — спросил Никсон.

— Нет, он есть, но не считается главным. Вот как говорит об этом мадам Бинь: «Вопрос об освобождении военнослужащих и гражданских лиц, взятых в плен в ходе войны, может быть решен незамедлительно после вывода всех американских войск».

— Не кажется ли вам, — спросил Никсон своих собеседников, — что Ханой и Вьетконг вообразили, что ветер дует только в их паруса? Нам надо дать понять им, что Америка не та страна, с которой можно говорить в ультимативном тоне.

После продолжительного обсуждения ситуации Никсон и его советники решили действовать, как и раньше: тщательно, не торопясь, работать над ответом, не давая в руки противнику козырей. Поспешность могут расценить как слабость американской позиции.

Прошло всего несколько дней, и Вашингтон убедился, что эта тактика не находит поддержки ни в Америке, ни среди союзных стран. «Предложения коммунистов в Париже, — писала «Нью-Йорк таймс», — имеют принципиально новый момент. Американской делегации будет трудно доказать, почему она уклоняется от обсуждения очень ясных пунктов, позволяющих вывести переговоры из состояния застоя. Белому дому тоже должно быть ясно, что семь пунктов мадам Нгуен Тхи Бинь отвечают поправке Мэнсфилда об одновременном выводе американских войск и освобождении пленных. Надо воспользоваться просветом в тучах, которые еще висят над Индокитаем».

Французское правительство в лице своего министра иностранных дел дало положительную оценку новым инициативам, а газета «Монд» сделала резкий выпад по адресу США: «Для скептицизма, проявляемого американцами, нет ни малейших оснований. Новые предложения имеют особо важное значение в настоящее время, когда индокитайская политика США обанкротилась и зашла в глухой тупик».

Чутко реагировали на американскую позицию в Японии. «Нынешнее поведение Белого дома, — писала «Иомиури», — кажется алогичным. Отклонение предложения Временного революционного правительства означало бы большой удар по престижу США. Войну во Вьетнаме мы не можем рассматривать как «пожар на том берегу». Связанные с Соединенными Штатами военным союзом, мы можем быть сами опалены этим пожаром».

Когда отсиживаться в ожидании более удобной погоды для американской дипломатии стало уже невозможным, в большое турне по странам Азии вылетел Киссинджер. Он провел переговоры с лидерами сайгонского правительства, требуя от них быстрее овладеть положением и с помощью новой техники нанести ощутимые удары по противнику. Но ни Нгуен Ван Тхиеу, ни другие руководители не разделяли оптимизма советника президента. Он не убедил их в том, что Соединенные Штаты поступают правильно.

Потом Киссинджер исчез на несколько дней с горизонта Южной Азии. Даже всезнающие американские корреспонденты не могли найти его следов. Никто не знал даже, в какой стране он находится. Посол в Таиланде сообщил корреспондентам, что Киссинджер почувствовал усталость и решил отдохнуть несколько дней на Цейлоне — там целебны воздух и волны океана.

Девятого июля специальный американский самолет, маршрут которого удалось сохранить в строгой тайне, приземлился на пекинском аэродроме «Шоуду». Прямо от самолета в тяжелой машине марки «Хунци» с пуленепробиваемыми стеклами Киссинджера доставили в резиденцию в Запретном городе Чжуннаньхай. Начались глубоко секретные переговоры Киссинджера с Чжоу Эньлаем. В эти дни американские газеты как бы случайно стали публиковать новые отрывки из беседы Эдгара Сноу с Мао Цзэдуном. Особенно привлекли внимание две цитаты Мао. Одна относилась к январю 1965 года, когда Джонсон пустил на полный ход машину эскалации войны во Вьетнаме. Тогда Белый дом еще испытывал беспокойство: а как поведут себя китайцы? Именно этот вопрос задал американский биограф Мао своему собеседнику. «Китайцы, — ответил тот, — будут воевать лишь в том случае, если американцы нападут на Китай. Неужели это не понятно? У китайцев очень много дел у себя дома».

Да, дел было, действительно, много. Мао уже вынашивал идею «великой культурной революции», в ходе которой помимо устранения своих давних политических соперников, ставилась цель совершить такую перестройку государственной системы, которая позволяла бы при сохранении фасада революционности пойти на сближение с западными странами для создания «широкого фронта против советских ревизионистов».

Через пять лет, встретившись еще раз с Эдгаром Сноу, Мао Цзэдун уже определенно скажет: «Китайцы и американцы не должны иметь по отношению друг к другу никаких предубеждений, между ними должно существовать взаимное уважение на основе равенства».

Три дня продолжались переговоры в Пекине, после которых Киссинджер снова появился на горизонте. На пресс-конференции в Пакистане он сообщил о своем визите в Пекин и о полезных, удовлетворяющих обе стороны беседах с высшими руководителями Китая. Сообщение о том, что правительство Китайской Народной Республики официально пригласило Никсона посетить Китай в подходящее для него время до мая 1972 года, произвело эффект разорвавшейся бомбы. И сразу последовало заявление самого Никсона, что он с удовольствием принял это любезное приглашение, «чтобы установить новые отношения с материковым Китаем».

«Самое меньшее, чего можно было бы ожидать, — писала американская газета «Дейли уорлд», — это то, что Чжоу Эньлай как «ярый поборник антиимпериализма» должен бы дать ясно понять: в ответ на приглашение Никсона в Пекин — США должны прекратить явный саботаж парижских переговоров по Вьетнаму.

Самое меньшее, чего мог бы потребовать Чжоу Эньлай, — это чтобы американские вооруженные силы убрались из Вьетнама к концу года. Китайский премьер не сделал ни того, ни другого».

Заключительной частью длительного турне Киссинджера, в центре которого, как выяснилось, была поездка в Пекин, стал Париж. Он летел в столицу Франции героем. Еще бы! Первое высокопоставленное лицо американской администрации проникло за «бамбуковый занавес» и предложило китайским вождям принять в качестве гостя президента Соединенных Штатов. И они согласились. Киссинджер ни словом не выдал, что почва для такого приема готовилась самими китайцами задолго до того, как его «боинг» приземлился на аэродроме «Шоуду».

В Париже Киссинджер со свойственной ему развязностью, явно демонстрируя, что для него нет ничего недоступного, сказал, что приехал провести заседание «в узком составе». Он хотел повторить «пекинскую атаку» в отношении представителей сражающегося Вьетнама, сказав, что привез «план восстановления мира во Вьетнаме».

— «Новый» американский план, — сказал глава вьетнамской делегации, — это очередная попытка ввести в заблуждение мировое общественное мнение и американский народ. Вряд ли стоило господину Киссинджеру так изводить себя столь длительным и трудным путешествием, чтобы являться на серьезные переговоры с пустыми руками. В ответ на такие шаги, которые служат маскировкой далеко идущего тайного заговора против нашей страны, силы национального освобождения ответят усилением своей борьбы с агрессором. Американское правительство возвело силу в свой культ. Наш народ этим не запугать. Мы достойно ответим на брошенный нам вызов.

«Сейчас вряд ли подходящее время для проявления цинизма, — писала в связи с планом Никсона американская газета «Глоб энд мэйл». — У США нет другого выбора, кроме серьезного рассмотрения предложений коммунистов. Отклонение их будет расцениваться и врагами, и друзьями как продолжение глубоко порочной политики, проводимой сменявшими друг друга администрациями. Правительство США должно хотя бы раз быть честным. Оно должно вести переговоры с позиции доброй воли, отложив в сторону ложь и манипуляции».

Внимательно следили за китайско-американским сближением на Юге Вьетнама. Генерал Ле Хань, ставший командующим одного из участков фронта, провожая заместителя начальника генерального штаба Вьетнамской народной армии в Ханой, спросил, не вызовет ли это сближение изменения тактики американского командования.

— Сейчас, товарищ Ле Хань, — сказал представитель Генерального штаба, — имеется благоприятная обстановка для ударов по врагу. Во-первых, Соединенные Штаты всюду подвергаются сильному давлению за свою нереалистическую позицию на переговорах в Париже. Наши предложения, подкрепленные успешными боевыми действиями здесь, будут ставить их в еще более трудное положение. Нарастает антивоенное движение внутри Америки. По сведениям, поступающим из Соединенных Штатов, брожение захватывает даже часть бывших солдат, которые активно выступают против политики Никсона. Во-вторых, и это вам хорошо известно, падает боевой дух американских солдат здесь. Они уже настраиваются на возвращение домой и вернуться туда хотят живыми. В-третьих, внутреннее положение сайгонского правительства очень шаткое. Конечно, американцы предпримут все меры, чтобы на выборах в октябре президентом снова стал Тхиеу, они не видят другой, более преданной им фигуры. И тут наши успешные боевые действия будут влиять на ослабление режима Тхиеу. И думаю, никакие манипуляции не смогут помешать нам успешно нанести удар по важным базам противника, в первую очередь на плато Тэйнгуен.

— Да, если нам удастся справиться с этой задачей, — сказал генерал Ле Хань, — положение американцев на плато ухудшится.

— Ну, не будем предрешать исход событий, лучше готовьте операцию. Скоро вам доставят мобильные ракетные установки, но использовать их надо только по важным целям. Вы ведь с ними знакомы?

— Да, товарищ генерал, видел их действие на боевых учениях Советской Армии, когда был слушателем в академии.

— Вот и хорошо, — подвел итог генерал. — Жаль, что не можем пока доставить хоть несколько установок в дельту Меконга, там бы они очень помогли.

Военная база «Чарли» была расположена вдоль главной автомобильной магистрали, пересекающей Центральное плато Тэйнгуен и как становой хребет соединяющей крупные армейские и военно-воздушные базы в этом важном стратегическом районе. Один пехотный полк, два артиллерийских дивизиона самоходных орудий и бронетранспортеров, одна воздушно-десантная рота для выполнения особых заданий и тринадцать вертолетов, не считая легкого оружия, — такова была сила «Чарли». Разведка обстановки на базе и вокруг нее была поручена группе Фам Ланя, которая имела своих людей во всех гарнизонах американских и сайгонских войск, дислоцированных на Центральном плато. Особенно хорошая информация поступала от опытного Нгуен Куока и работающего в штабе южновьетнамской дивизии заместителя начальника оперативного отдела.

В связи с новым заданием генерал Ле Хань обратился к главному командованию сил национального освобождения придать временно ему группу Фам Ланя. Командование согласилось.

Неделя потребовалась Фам Ланю, чтобы добраться до штаба Ле Ханя. Разведчик прибыл утомленный дальней и трудной дорогой, но всю усталость будто сняло рукой, когда он встретил Ле Ханя. Генерал обнял старого друга и долго не отпускал от себя.

— Ты здорово изменился, Фам Лань, — сказал генерал, — будто выше ростом стал и старше годами. Сколько же мы не виделись, а?

— Пожалуй, более двух лет. После падения базы Фусань мы уже не встречались.

— Быстро бежит время. Я недавно был в Ханое. Заходил в разведуправление, там о тебе знают. Кому надо, конечно. Сказали, что присвоено звание подполковника.

— Это мне сообщили товарищи, только не это сейчас главное, товарищ генерал.

— Да, — вспомнил генерал, — у меня для тебя интересная новость. Ты знаешь, что в Америке опубликована часть секретных документов Пентагона, раскрывающих тайну подготовки войны против нашей страны? Публикация вызвала громкий скандал в Америке и во всем мире. Вот, почитай, — Ле Хань вынул из стопки бумаг пожелтевшую сайгонскую газету с небольшой заметкой «Покушение на полковника Смита».

«Как сообщает агентство ЮПИ, — говорилось в ней, — в Вашингтоне неизвестными бандитами совершено покушение на полковника управления стратегической разведки министерства обороны США Юджина Смита. Несколько дней до этого специальная следственная комиссия установила вероятную причастность полковника к передаче в печать секретных документов Пентагона. Полковник провел пять лет во Вьетнаме, выполняя особые задания разведки. В 1963 году он принимал участие в свержении президента Нго Динь Зьема».

— Ну и что ты скажешь по этому поводу, ты ведь знал Смита? — спросил генерал, когда Фам Лань прочитал сообщение.

— Да, встречался несколько раз, очень умный противник. Нгуен Куок виделся с ним совсем недавно, когда Смит приезжал в Плейку. Откровенно говоря, мне жаль его. Видимо, он выбрал дорогу, опасную не только для себя, но и для американских властей. Это, конечно, дело рук американской разведки. Да, товарищ генерал, новость вы мне приготовили ошеломляющую, — задумчиво проговорил разведчик.

— А теперь посмотрим, что нам делать с базой «Чарли», — предложил генерал.

Фам Лань рассказал все, что знал о базе, высказал свои предложения, как подобраться к ней. И вдруг весело рассмеялся.

— Ты что? — удивился генерал.

— Вспомнил интересную вещь. Над главными воротами базы солдаты укрепили красочно разрисованный щит с надписью: «Где бы вы ни были в мире, вы везде найдете отель «Хилтон». Здесь мы приглашаем вас в «Хилтон-Чарли». Представляете, как они удивятся, если вы явитесь к ним с визитом, на который они совсем не рассчитывают.

Ле Хань улыбнулся, представив картину, нарисованную разведчиком.

Потом они перешли к обсуждению обстановки вокруг базы «Чарли». Несколько часов просидели они над топографическими картами. Наконец все было оговорено, установлены сроки, определены люди, которые будут связаны с Фам Ланем, намечены отвлекающие боевые акции. С трудом Ле Хань уговорил Фам Ланя остаться ночевать, отдохнуть после дальней дороги. Но всю ночь они проговорили, вспоминая свою жизнь, разные ее эпизоды, встречи, годы учебы в Ханое и в Москве, заглядывая в будущее.

— Может быть, тебе доведется освобождать Сайгон, — говорил Фам Лань генералу. — Вот будет праздник, а! Представляю, как твои танки колонной будут мчаться в Сайгон, наводя панику на противника.

— Ну, насчет колонн танков это ты преувеличил. Хотя бы несколько штук.

— К тому времени обязательно будут колонны. Сам же говоришь, скоро ракетные установки получаешь. Скажи, это будут «катюши»?

— Пока не знаю, заместитель начальника Генерального штаба сказал: мобильные ракетные установки. «Катюши» — это было бы здорово. Представляешь, как бы мы накрыли «Чарли»?

Перед рассветом в сопровождении офицера разведки, которому было поручено вывести «родственника» генерала Ле Ханя за пределы охранения, Фам Лань покинул контролируемую зону.

Через несколько дней Ле Хань получил депешу из штаба главного командования: «В связи с тем, что нашей разведкой установлена подготовка американо-сайгонскими частями наступления крупными силами в районе Уминь и западной части дельты Меконг, считаем целесообразным ускорить нанесение чувствительных ударов по намеченным вами объектам. Желательно, чтобы ваши действия начались не позже первых чисел октября».

В ночь на пятое октября части генерала Ле Ханя заняли исходные позиции для атаки. В три часа утра силы освобождения начали обстрел базы. Американские солдаты выскакивали полураздетые из казарм. Никто не знал, что делать. Десантники быстрее всех пришли в себя. Они собрались на своем учебном плацу готовые ко всему. Но даже офицеры не могли отдать вразумительной команды: они не знали, где противник. Огонь стал усиливаться, и американскому командованию стало ясно, что Вьетконг замышляет что-то серьезное. Командующий базой приказал офицерам организовать оборону на случай попытки противника ворваться на ее территорию гарнизона. Диспетчеры стали связываться с бронетранспортерами, находящимися на задании. Патрульные экипажи обычно несли службу на большом отдалении от базы, чтобы помешать Вьетконгу вывести трассу из строя. Наблюдение за безопасностью самой базы в их обязанность не входило. Хотя в последние дни пехотные подразделения частично были переброшены на другое направление, где началась боевая активность частей Вьетконга, на базе было еще достаточно сил, чтобы отразить любую атаку.

Из патрульных машин, приблизившихся к базе с севера и юга, сообщили, что наблюдаются вспышки артиллерийских выстрелов с северо-западного, юго-западного и восточного направлений. С высот, подступавших прямо к базе, бьют минометы.

Командующий базой приказал экипажам двух вертолетов подняться в ночное небо и попытаться ракетами, напалмом, пулеметами подавить огневые точки противника.

Собравшимся офицерам штаба он сказал, что всех их, в том числе и его самого, надо отдать под суд военного трибунала за беспечность и пренебрежение служебными обязанностями.

— Господин генерал, — сказал начальник штаба, — у нас прямая обязанность — охрана магистрали. Работа ответственная, а у нас забрали целый полк.

— Благодарите всевышнего, — резко оборвал командующий, — что этот полк вовремя забрали. Вы можете представить, что бы тут происходило сейчас, если бы солдаты, потерявшие способность подчиняться, начали, как стадо баранов, метаться по базе. Это была бы не военная организация, а сумасшедший дом.

Щелкнула рация. Сквозь рев моторов до присутствующих в штабе прорвался голос командира вертолетчиков:

— Господин командующий, обнаруженные артиллерийские и минометные позиции противника обрабатываем всеми видами оружия подавления. Однако противник ведет по вертолетам сильный огонь из крупнокалиберных пулеметов: мы слишком заметная цель, ведь летаем с включенными прожекторами.

— Выключите их, черт побери! — приказал генерал.

— Но тогда мы будем действовать вслепую. Никакой гарантии в точности поражения.

— Передайте координаты огневых точек противника артиллеристам. Я сейчас переговорю с ними сам.

— Что вы скажете, полковник? — спросил генерал только что вошедшего начальника артиллерии. — Я собирался с вами разговаривать по радио.

— Мы получили от вертолетчиков примерные ориентиры для стрельбы и уже ведем огонь по ним. Но в темноте, без настоящей разведки трудно сказать, насколько эффективен наш огонь.

— Господин командующий, — снова ворвался голос вертолетчика, — по-моему, артиллеристы бьют точно. Произошло несколько взрывов в том районе, откуда противник ведет огонь. Не меньше ли стало взрывов на территории базы?

— Сейчас здесь не поймешь ничего, стреляет ли противник или это рвутся наши боеприпасы. Продолжайте наблюдение и сообщайте координаты артиллеристам. Да и сами действуйте активнее.

Начало атаки на базу проходило, как и было задумано. Когда в бой втянулись и артиллерия, и вертолетные отряды базы, генерал Ле Хань приказал действовать специальным отрядам, заранее укрывшимся в полутора-двух километрах от артиллерийских позиций американцев. По рации генерал передал офицерам, командовавшим отрядами, условный сигнал. Хорошо обученные, натренированные и знающие, что им делать, бойцы за несколько минут преодолели отделяющее их пространство, и, подняв крик, ошеломивший ничего не ожидавших американцев, забросали их гранатами. У артиллеристов даже не было под руками оружия, чтобы отбиваться от противника, и прислуга орудий, которая не успела разбежаться под прикрытием темноты, полегла в этом ночном бою.

Начальник артиллерии, отпущенный генералом руководить огнем, получив сообщение от офицера с пункта связи, что батареи почему-то прекратили огонь, взорвался:

— Какого черта они там думают?! Хотят, чтобы Вьетконг захватил базу?

Он сам решил говорить с командирами батарей, но они не отвечали. Полковник вызывал одного за другим, но ответа не было.

Через два с половиной часа по базе ударили ракетные установки, укрытые до поры в надежных местах. Они дали по «Чарли» несколько залпов и по приказу, известному им заранее, покинули огневые позиции и взяли курс к месту постоянного расположения в глубине горно-лесистого массива.

Залп ракетных установок по базе был настолько разрушителен и неожидан для американского военного персонала, что все — от командующего до последнего солдата, решив, что сейчас на базу ворвутся солдаты Вьетконга, — находились словно в оцепенении. Страшно было смотреть, что происходило на территории: горели бараки, продолжали рваться боеприпасы на складе, вертолеты, кружившие в ночном небе, не могли сесть в огненное море и улетели на другие аэродромы.

Еще до восхода солнца подразделения, выделенные для разгрома базы «Чарли», начали уходить вглубь гор. Это был трудный марш, поскольку уходить приходилось с тяжелой техникой. И только полная деморализация противника позволила уйти в полном порядке. Пусти американцы по следу вертолеты и десантников, солдатам генерала Ле Ханя пришлось бы нелегко.

Созданная два года назад база «Чарли» перестала существовать, потеряв практически всю артиллерию, несколько вертолетов, склад боеприпасов, жилые помещения, сорок семь человек убитыми, включая начальника артиллерии.

Американское командование решило не восстанавливать базу. Уничтожив все, что можно было уничтожить, личный состав базы был эвакуирован в Плейку.

Но над главными воротами базы еще долго висел красочный щит, приглашавший всех в отель «Хилтон-Чарли».

Америка вступила в 1972 год, год президентских выборов, в условиях резких противоречий, на обострение которых все больший отпечаток накладывала вьетнамская война. Она пугала Америку, порождала настроение безысходности в воинских частях. Вашингтон же продолжал искать пути, как излечить политический рак при помощи косметических средств. «Было бы неправильно, — писала «Вашингтон пост», — называть политику Никсона «мирным планом», как он называет ее сам. В действительности его подход обещает превратить эту войну в затяжной конфликт между вьетнамцами. Такая перспектива означает продолжение войны чужими руками и, как правильно сказал сенатор Фулбрайт, дает возможность Соединенным Штатам оставаться во Вьетнаме господствующей военной силой».

Сокращение к концу 1971 года экспедиционного корпуса примерно на 150 тысяч человек сопровождалось шумной пропагандистской кампанией о возросшей мощи сайгонской армии, способной обеспечить победу самостоятельно. Однако в эту радужную картину, которую хотели представить миру, даже американское командование в Сайгоне добавляло краски темных тонов. «Армия наших союзников, — писал в своем донесении генерал Крейтон Абрамс, — несмотря на первоклассное боевое оснащение, не имеет реальной способности взять на себя ту миссию, которую несли войска США. Дезертирство в полевой армии высокое, настолько высокое, что ни один южновьетнамский офицер не берется его оценить. В войсках южновьетнамской армии открыто проявляются антиамериканские настроения. Не проходит дня без столкновения между американскими солдатами, которые теперь в меньшинстве, и южновьетнамцами. На улицах Дананга произошел настоящий бой, и мы приняли решение, запрещающее американским солдатам выходить в город в военной форме».

Низкий боевой дух сайгонской армии отмечало агентство печати патриотических сил «Освобождение»: «Марионеточная армия охвачена страхом, ее солдаты боятся участия в боевых операциях. Даже среди самых отборных подразделений стали обычным делом дезертирство, попытки саморанения, стремление остаться в укрепленном пункте за линией обороны или даже поднять мятеж».

Осечка Киссинджера, прибывшего в Париж с предложениями, названными несерьезными даже ближайшими друзьями Соединенных Штатов, заставило американскую дипломатию маневрировать, манипулировать старыми доводами. Сразу после Нового года Никсон выступил с «мирным планом из восьми пунктов». Он обещал вывести все свои вооруженные силы лишь после того, как в их присутствии в Южном Вьетнаме будут проведены «свободные демократические президентские выборы».

На американское общественное мнение в этот раз не произвели впечатление ссылки на «свободу и демократию», на него сильнее подействовали проникшие в печать сведения о том, что Соединенные Штаты потеряли над Северным Вьетнамом 3428 самолета, а Никсон не предпринимал серьезных шагов для прекращения воздушной эскалации. «Если на фронте переговоров, — говорил он, — не будет достигнуто никакого прогресса, то Соединенные Штаты будут держать во Вьетнаме «остаточные силы» и продолжать бомбардировку Северного Вьетнама».

Президент США прибег еще к одной форме морального воздействия на американское общество:

— Вопрос о пленных американцах, — сказал он, — я думаю поднять на переговорах в Пекине во время своего визита в Китай, который намечается на 21 февраля 1972 года.

Начиная с поездки спортсменов в Пекин, Вашингтон все активнее старался подключить Китай к решению вьетнамского вопроса на выгодных для себя условиях, считая, что в новой международной обстановке сближение с Пекином поможет Соединенным Штатам во Вьетнаме, приглушит мощное военное, политическое и дипломатическое наступление борющегося Вьетнама и сыграет определенную роль в проведении «новой азиатской политики» США.

«Никсон сбился с пути, — говорилось в связи с этим в заявлении правительства Демократической Республики Вьетнам. — Выход открыт, но он с опущенной головой устремляется в тупик. Время, когда великие державы вершили судьбы маленьких стран, безвозвратно ушло в прошлое».

— Как вы относитесь к «мирному плану Никсона»? — спросили журналисты, аккредитованные в Париже, министра иностранных дел Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам Нгуен Тхи Бинь.

— Я думаю, — ответила она, — что Никсон по-прежнему питает иллюзию, будто он располагает силой, способной сломить вьетнамский народ. Он повторяет угрозы, не понимая, что не только мировое общественное мнение, но и американский народ осуждает его политику. Есть старая пословица: «Посадил акацию, не жди, что на ней вырастут апельсины». Америка получит во Вьетнаме тот фрукт, который сама старательно растит вот уже несколько лет, — поражение.

Ее спросили о перспективах выборов нового парламента, и Нгуен Тхи Бинь ответила, что главное — это вывод американских войск. Все другие проблемы страны будут решены в соответствии с волей народа.

— Но ваше бескомпромиссное требование ущемляет интересы США, взявших на себя определенные обязательства.

— Интересы США на вьетнамской земле? — с иронией в голосе спросила Нгуен Тхи Бинь. — Пусть господин Никсон подумает об интересах Америки, которые страдают из-за его политики.

Америка резкими выступлениями политических деятелей отреагировала на маневры своего президента.

— План Никсона, — сказал сенатор Эдвард Кеннеди, — является не новой инициативой, а признанием провала его политики. Буквально все, что сказал президент, можно было говорить и говорить месяцы и даже годы назад.

Юджин Маккарти заявил, что предложение Никсона ни по существу, ни по форме не отличается от того, с чем выступал Джонсон. «Круг замкнулся. От предвыборных обещаний Никсона ничего не осталось. Ему придется придумывать что-то новое перед новыми выборами. Впрочем, при нашей системе Никсон может спокойно рассчитывать на переизбрание».

Совсем с другой стороны взглянула на «мирный план» Никсона газета «Вашингтон пост»: «Президент не случайно выступил со своим заявлением перед визитом в Пекин. Это наводит на мысль, что китайские руководители вполне терпимо относятся к его политике, если не молчаливо поддерживают ее».

В Вашингтоне шла подготовка к поездке в Пекин. Никсон несколько раз встречался со специалистами по Китаю из государственного департамента. Они рассказывали ему о традициях, обычаях, культуре Китая, учили произносить самые простые фразы, пользоваться палочками для еды. Наконец, Никсон попросил достать для него стихи Мао Цзэдуна и даже выучил одну строфу о тереме, стоящем в горах и продуваемом ветром.

— Как держаться с председателем Мао? — спросил он. — Я надеюсь, мне предстоит с ним встретиться.

— О, тут вам нечего беспокоиться, господин президент. Вас приведут в залу, где будет сидеть Мао, окруженный любимыми конфуцианскими книгами. Судя по впечатлениям, которые получили все, кто встречался с ним в последнее время, физическое состояние его крайне тяжелое: речь бессвязная, скорее бормотание, потухший взор. Вас приведут не к политическому лидеру, а к богу.

— Но о чем же можно говорить с ним в таком случае?

— Он сам устами своей племянницы-переводчицы задаст вам вопросы. А ваши ответы ему проговорят в ухо, причем, может быть, совсем не то, что вы сказали.

В огромном президентском «боинге» где-то над Тихим океаном Никсон пригласил к себе в салон четырех самых видных политических обозревателей. Он хотел в их вопросах услышать, что их больше всего интересует, а в своих ответах, не рассчитанных для печати, дать направление будущим публикациям.

— Господин президент, — спросил представитель «Нью-Йорк таймс», — не чувствуете ли вы, что вам будет трудно дать ответ на вопрос, почему вы накануне своего визита в Китай отдали приказ о возобновлении бомбардировок Северного Вьетнама?

— Во-первых, господа, считайте, что на этом столе сидит «черная кошка», и все, что будет сказано здесь, — табу для печати.

Журналисты дали слово президенту, что ни одного слова не просочится в печать, но идеи, высказанные им, будут служить им ориентиром.

— В последние дни, — сказал Никсон, — у нас продолжались активные контакты с лидерами Китая. Когда я отдал приказ о возобновлении воздушного давления на Ханой, мы не услышали никаких возражений. Более того, у нас сложилось впечатление, что они всячески избегали каких-нибудь требований об изменении политики США в Индокитае в качестве условия нашей поездки в Пекин.

— Чем вы можете объяснить такое поведение, хотя, как вы знаете, в газетах они продолжают говорить о верности своим северовьетнамским соседям?

— Видимо, существенными переменами внутри руководства, разрывом с Россией. Возможно, они планируют в будущем опереться на экономическую помощь свободного мира. Но сейчас об этом говорить рано. Все будет зависеть от того, как сложатся отношения между нашими странами после визита.

— Вы не думаете, господин президент, что на пути к сближению находится еще один барьер — Тайвань?

— Думаю. Но при взаимной заинтересованности к сближению можно найти возможности и для его устранения. Если мы через десятилетия отчужденности сумели найти пути для встречи на самом высшем уровне, разве это не говорит, что нет таких трудностей, которые нельзя было бы преодолеть?

— Почему, господин президент, мы легко пошли на изменения своей позиции в вопросе о допуске Китая в ООН? Двадцать с лишним лет мы боролись с коммунистическими и нейтральными странами во имя того, чтобы не допустить Пекин в эту организацию, и вдруг такой резкий поворот?

— Не в традициях Америки, господа, цепляться за отжившие доктрины. Надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду?

— Будете ли вы обсуждать проблему Тайваня в Пекине?

— И проблему вьетнамской войны?

— Не спешите с вопросами, господа, сначала надо прибыть в Пекин, — улыбаясь, сказал Никсон. — А что мы там будем обсуждать, вы узнаете в свое время.

В Пекине тоже готовились к встрече с президентом Никсоном. Разрабатывался ритуал приема, обсуждалось меню торжественного обеда из тридцати блюд, с обязательным включением самых экзотических: суп из ласточкиных гнезд, акульи плавники, трепанги в соусе, подушечка верблюжьей стопы и на десерт — компот из засахаренных семян лотоса. Мадам Цзян Цин, супруга председателя Мао, играющая все более заметную роль в определении не только культурной, но и внешней, и внутренней политики, потеряла покой. Она хотела показать себя высоким гостям из Америки во всем величии — и как мудрого политика, и как реформатора национальных традиций. Последним словом и высшим достижением мировой культуры называла она свои революционные спектакли и особенно «Женский батальон». Она не могла простить Дэн Сяопину, к счастью, теперь заключенному в лагерь для перевоспитания лиц, «пробравшихся в партию, но идущих по капиталистическому пути», его гнусные выпады против нового направления в развитии культуры, открытого Цзян Цин. Это он сказал, что «великие революционные спектакли» Цзян Цин — «бредовое изобретение похотливой бабенки». И добавил: «Неважно, какого цвета кошка — черная или белая, лишь бы она мышей ловила».

Плотно надвинув солдатскую фуражку на самые брови, Цзян Цин лично проводила репетицию «Женского батальона» на сцене театрального зала Дома собраний, требуя, чтобы каждое движение, каждый жест, каждый звук имели свой сокровенный смысл, прославляя «великого кормчего» и свершения мудрейшей женщины Китая, которую сейчас сравнивают с императрицей Цы Си. При определенных условиях — председатель Мао в свои семьдесят восемь лет уже очень плох, — если удастся устранить последнего из ближайших его соратников — Чжоу Эньлая, — она могла бы взять на себя управление страной. «Впрочем, — подумала Цзян Цин, — французский профессор, обследовавший Чжоу, по секрету сказал ей, что у его пациента началась раковая болезнь. Можно продлить его жизнь, но спасти, увы, наука не в силах». В те дни никто на свете не смог предвидеть, что через три года уйдет из жизни Чжоу Эньлай, а возвращенный им из заточения Дэн Сяопин снова попадет в немилость и появится на китайской сцене только после смерти Мао, вызвавшей колоссальные перемены в бывших императорских покоях Запретного города. Еще раньше чем Мао уйдет с политической арены президент Никсон, замешанный в политических махинациях, вошедших в международный лексикон под именем «уотергейтское дело». Однако его опыт не будет забыт, им воспользуются через несколько лет помощники Рональда Рейгана, устроив кражу секретных документов у соперника на выборах — Дж. Картера.

Но до всех этих событий еще было несколько лет.

Полковник военно-воздушных сил США, командир президентского лайнера вышел из кабины экипажа.

— Что нового, Джек? — спросил его Никсон.

— Через час десять минут будем садиться в аэропорту Пекина. Оттуда просят, сэр, чтобы вы были тепло одеты, температура в Пекине — минус восемь градусов, сильный северный ветер. Спрашивают: нужно ли привезти на аэродром шубы?

— Поблагодарите, полковник, хозяев за заботу, но мы захватили с собой теплую одежду.

…«Боинг» на малых оборотах двигателей подрулил к самому вокзалу, и из его иллюминаторов прибывшие с интересом смотрели на землю, которую президенту Никсону выпала честь открыть для Америки.

У самолета президента готовились приветствовать премьер Чжоу Эньлай, хорошо известный всем по фотографиям, и какой-то высокий старый человек, одетый в пальто с воротником из выдры. Но самым странным в его одеянии были матерчатые тапочки на толстой стеганой подошве и ослепительно белые носки, видневшиеся из-под коротковатых брюк.

— Кто это? — спросила мадам Никсон.

— Это, мадам, один из ближайших друзей председателя Мао, маршал Е Цзяньин, — сказал офицер из ЦРУ. — Его белые носки под любой костюм и в любую погоду сначала выглядели курьезом среди военных. Но потом к ним привыкли, и теперь было бы столь же странно увидеть маршала в другом наряде.

— А откуда ты это знаешь, Сэм? — поинтересовался президент.

— Видите ли, сэр, почти двадцать пять лет назад я входил в состав особой военной миссии, которой президент Трумэн поручил изучить возможности сближения не только с Чан Кайши, но и с коммунистами. Сближения не получилось, тогда русские перехватили инициативу, но авансы на благоприятное развитие событий мы получили вполне определенные. Вы делаете, сэр, то, что не удалось сделать ни одному президенту до вас.

— Спасибо, Сэм. Кажется, трап уже подогнали.

Чжоу Эньлай с полусогнутой левой рукой — осложнение после какой-то болезни — подошел к президенту и поздравил его с прибытием на китайскую землю.

Перед приемом в честь президента Соединенных Штатов Никсон с супругой были приглашены на встречу с Мао Цзэдуном.

Они вошли в один из бывших императорских покоев. Большой зал с дорогой резней мебелью, шкафы и полки с книгами, глубокие кожаные кресла и огромный ковер зеленоватых оттенков с иероглифом «счастье» посредине. Мао с трудом поднялся из кресла и сделал два шага навстречу гостю. Никсон заговорил первым:

— Я давно мечтал побывать в вашей стране, уважаемый председатель, мне хотелось увидеть вашу землю, познакомиться с жизнью ее народа. И вот эта мечта осуществилась. Благодарю вас за приглашение посетить вашу страну и вашу древнюю столицу.

Мао Цзэдун слушал, не выпуская руки Никсона из своих рук. Не понимая языка, он с раскрытым ртом и выражением детской растерянности и беспомощности на лице смотрел на переводчицу. Модно, по-европейски одетая племянница Мао быстро говорила почти в самое ухо председателя. Он улыбнулся. Было непонятно: дошел ли до него смысл сказанного. Но, выслушав переводчицу, Мао медленно, так медленно, что Никсон почувствовал себя неудобно, произнес какие-то слова.

— Председатель рад, — на хорошем английском языке говорила переводчица, — что вы прилетели в нашу страну. Это очень хорошо. Пройти десять тысяч ли трудно, но когда они остаются позади, поймешь, как много ты сделал.

Никсон, освободив руку, представил Мао свою жену, несколько экзальтированную женщину, уже готовую было чуть ли не обнять Мао, но тот пугливо отстранился.

— Очень хорошо, госпожа, — переводила девушка, — что вы последовали за своим супругом.

— Мы прибыли к вам, господин председатель, — сказал Никсон, опускаясь в кресло, указанное Мао, — потому что изменилось время, в котором мы живем, и то, что раньше казалось невероятным, сегодня никого не удивляет.

Опять Мао что-то говорил неразборчиво, так что на лице переводчика, взятого Никсоном из китайского отдела государственного департамента, отразилась растерянность: он не улавливал смысла, не различал слов. Ему показалось, что его не понимает даже племянница председателя. Но она снова затараторила, глядя в листочки блокнота:

— Председатель говорит, что времена действительно меняются. Как говорили древние: не может так быть, чтобы всегда только было пасмурно, наступят и ясные дни. Между нашими странами, сказал председатель, слишком долго висела черная туча непонимания, хотя у американского и китайского народов есть много общего. Давайте искать это общее и на его базе строить наши взаимоотношения.

— Этому мы и хотим посвятить свой визит, господин председатель.

Мао снова произнес какие-то слова.

— Председатель Мао говорит, — читала переводчица по блокноту, — что китайский народ хотел бы видеть в американском народе своего доброго партнера. Нам с вами, господин президент, предстоит сделать исторический шаг вперед, который будет первым на тысячемильном пути к взаимопониманию. Председатель помнит, что он встречался несколько лет с одним американским другом даже в то время, когда председатель жил в Яньани. Это хороший друг, и председатель ему высказывал все, что он думал и думает об отношении двух наших стран. А теперь это же самое он готов повторить и господину Никсону, но уверен, что это ему хорошо известно.

— Да, — подтвердил Никсон, — я знаю о беседе председателя с Эдгаром Сноу. Это и заставило меня попробовать наладить новые отношения с Китаем. Но много было помех на этом пути, много наносного. Теперь, будем надеяться, нам удастся отремонтировать разрушенную дорогу.

— Вы правы, господин президент, — произнесла переводчица, — председатель говорит: древние учили нас, что можно иногда пойти на то, чтобы сломать восточную стену и починить западную. И еще председатель желает вам, господин президент, успешного визита в нашу страну.

Никсон только собрался поговорить на символическую тему о восточной и западной стенах, но понял, что аудиенция окончена. Мао выглядел совсем обессилевшим. Он откинул массивную голову на спинку кресла и полузакрыл глаза. Лицо его неестественно покраснело. Большие, когда-то, видно, очень сильные руки лежали на подлокотниках кресла, и пальцы их чуть дрожали. Никсон и его спутники поднялись, чтобы попрощаться. Мао Цзэдун, еще минуту назад сломленный, вдруг оживился, ему помогли подняться на ноги, и он протянул руку Никсону. Тот заметил, что сквозь полуприкрытые веки на него направлен острый, любопытный взгляд. Это удивило Никсона, он был сбит с толку этой резкой переменой: от последней степени апатии — к жизни.

— Я был рад, господин президент, — говорила переводчица, — познакомиться и встретиться с вами. У вас, я знаю, много всяких проблем, и я желаю вам справиться с ними.

«Опять нормальные слова старого, но еще сильного человека», — подумал Никсон, но Мао Цзэдун снова поставил его в тупик.

— Когда вернетесь домой, господин президент, передайте от меня привет генералу Эйзенхауэру, — сказал он, будто не знал, что Эйзенхауэр давно покинул этот мир. — До свидания, господин Никсон.

До своей резиденции Никсон и его спутники не обменялись ни словом, подозревая, что машина начинена записывающей аппаратурой. И только перед приемом, выйдя в парк прогуляться, Никсон поделился своими сомнениями с Роджерсом.

— У меня двойственное мнение от встречи, Уильям: то ли председатель действительно так дряхл, то ли он мистифицирует. Поэтому я не знаю, что принимать всерьез, а что отбросить. Но его мысль о том, что можно сломать восточную стену, чтобы починить западную, мне представляется крайне интересной. Как ты думаешь: нет ли тут намека на новые отношения Китая с Западом и разрыв с Россией?

— Я четыре часа провел с министром иностранных дел господином Цзи Пэнфэем. Мы обсуждали проект будущего коммюнике. Он высказал много интересных мыслей, которые перекликаются с теми, что вы услышали от самого председателя.

Прием в Доме собраний в честь Никсона был, вне сомнения, такой, каких устраивалось здесь не так много. Президент Никсон, сидя между Чжоу Эньлаем и маршалом в белых носках, являл собой образец остроумия и дружелюбия. Он отложил от себя вилку с ножом и взялся за куайцзы[12], выточенные из слоновой кости, с выгравированными в верхней четырехгранной части пожеланиями счастья, долголетия, процветания и здоровья. Чжоу Эньлай был галантен и внимателен. Своими палочками он подкладывал в тарелку первой леди Америки самые вкусные кусочки, называя их по-английски. Когда не хватало слов, прибегал к помощи переводчика, высокого круглолицего парня, вернувшегося из Америки, где остались его родители и родственники. Когда приготовления к еде были закончены, поднялся Чжоу Эньлай, держа в правой руке небольшую рюмку.

— Мы сегодня рады принимать у себя в качестве гостя уважаемого президента Никсона. Можно сказать, что встреча эта определена самой историей.

Он вспоминал свою молодость, учебу за границей, встречи с американскими юношами. Говорил о годах, разделявших две страны, хотя объективно все могло произойти иначе. Он намекал этим, что, если бы Соединенные Штаты в свое время бросили помогать Чан Кайши и установили добрые отношения с коммунистами, мир сейчас выглядел бы несколько иначе. И закончил он свой тост словами:

— Существующие между Соединенными Штатами и Китаем разногласия не должны мешать нашим странам поддерживать нормальные государственные отношения. За ваше здоровье, господин президент! За здоровье всех американских друзей, прибывших вместе с вами!

Потом с речью выступил Никсон. Он пошел дальше китайского премьера и говорил не только о нормальных государственных отношениях, но уже и о дружбе.

— То, что мы делаем здесь, — сказал он в конце, — может изменить мир. Нас свело то, что у нас общие интересы превосходят все наши разногласия. В знак уважения к вашей стране разрешите мне закончить свою речь стихами председателя Мао. — И он прочитал, глядя в бумажку, четверостишие о том, что в горах надвигается ливень и терем сотрясают раскаты грома, но ливень сметет всю нечисть, а гроза принесет свежесть.

Аллегорическое стихотворение Мао давно было расшифровано толкователями его творчества: надвигающийся ливень это военная опасность, которой боятся трусливые, потому что их терем дрожит перед силой очистительной грозы. Войны нечего бояться, она только принесет оздоровление человечеству.

Оркестр, расположенный на антресолях, грянул марш «Прекрасная Америка». Этого не ожидал никто, и американские гости стали подпевать, стучать по столам палочками и показывать большой палец.

На следующий день Никсон и его свита поехали в Шанхай-гуань — местечко, где Великая китайская стена, бывшая когда-то северной границей Китая, находится всего в нескольких десятках километров от Пекина. Поднявшись на это сооружение, поражающее и размерами, и величием, журналисты подступили к президенту, пытаясь хоть что-нибудь узнать о переговорах. Но переговоры держались в строгой тайне. Единственно, что сказал Никсон, как бы заглядывая в будущее:

— Я теперь твердо убежден, что мы можем сломать разделявшую наши народы великую стену в идеологии и философии, создать новый порядок в мире.

Ханойская газета «Нян зан» напишет по поводу рассуждений президента США: «Ричард Никсон снова сделал серию фальшивых циничных заявлений по проблемам вьетнамской войны и мира в Индокитае, о ломке стен, разделяющих народы. И это говорит он после того, как приказал своей авиации усилить бомбардировки обеих частей Вьетнама».

До последнего дня пребывания в Китае содержание переговоров держалось в тайне. Только опубликование шанхайского коммюнике открыло двери для предположений, оценок, прогнозов.

«Вашингтон Санди ньюс» писала: «Главной загадкой визита Никсона в Китай является то, как эта поездка может повлиять на урегулирование войны в Индокитае. Имеются основания полагать, что китайские руководители готовы договориться с Соединенными Штатами о таком решении, которое было бы значительно меньше, чем полная победа Северного Вьетнама».

«Если раньше Китай настаивал на том, чтобы американцы ушли из Азии, — передавал из Шанхая комментатор радиотелевизионной компании США, — то теперь в Китае хотят, чтобы США играли в этом районе определяющую роль. Лидеры Пекина, видимо, твердо считают, что сохранение американского влияния здесь сулит им определенные выгоды».

Известные вашингтонские обозреватели Эванс и Новак пришли к выводу: «Пекин, очевидно, прибегнет к тайной дипломатии, публично отрицая, что он хоть как-то отошел от твердой поддержки предложений Вьетконга из семи пунктов».

«По наиболее важным вопросам Индокитая и Тайваня участники переговоров решили быть нарочито неопределенными, но прежняя твердая линия Пекина уступила место гибкой. На этих переговорах произошло нечто большее, чем сказано в коммюнике», — писала «Нью-Йорк таймс».

Поездка в Китай породила у хозяина Белого дома надежды на то, что «пекинский козырь» поможет ему оказать давление на Ханой, сделать вьетнамских руководителей более уступчивыми. В расчете на это правительство США отклонило предложения Временного революционного правительства. Через месяц после визита Никсона в Пекин делегация США на 147-м заседании парижского совещания заявила, что она прерывает работу совещания на «неопределенный срок». Никсон решил продолжать эскалацию войны во Вьетнаме. После успешного наступления сил национального освобождения на ряде участков президент США распорядился усилить воздушное давление. В середине апреля невиданному до сего времени налету подверглись главный морской порт Северного Вьетнама — Хайфон и пригороды Ханоя.

В крайне напряженной боевой обстановке в Ханое состоялось заседание Политбюро ЦК партии, на которое прибыли также руководители сил освобождения Южного Вьетнама.

— Мы должны исходить из того, — говорилось на заседании, — что развернувшиеся военные действия могут стать решающими для всей нашей борьбы за освобождение Юга. Противник и, прежде всего, Соединенные Штаты предприняли нарастающие воздушные удары по жизненно важным экономическим районам страны и жилым массивам. Расчет ясен: сломить нашу волю и нашу решимость. Но нас не запугать этим. Мы уверены, что в ближайшие дни Соединенные Штаты столкнутся с мощной волной протестов и осуждений их политики во всем мире и Никсон должен будет отступить, потому что старая позиция может лишить его кресла в Белом доме. Однако, чтобы это произошло, нам необходимо нанести врагу чувствительные удары на Юге, показать беспочвенность его расчетов. Соединенные Штаты не могли нас сломить в благоприятной для них обстановке, когда они пользовались моральной поддержкой своих союзников. Сейчас весь мир против них. И хотя они пытаются взять инициативу в свои руки, они, как хищный зверь в ловушке, мечутся, ищут выхода. Да, они могут кусаться, но победить им не дано. Наши военные успехи будут приближать крах политики разбоя, немедленно скажутся на ходе переговоров в Париже. Они заставят делегацию США, покинувшую Париж, вернуться обратно.

В Центральном комитете, в Военном совете, в министерстве обороны и Генеральном штабе были поставлены вопросы, положительные ответы на которые фактически означали определение стратегической линии на заключительный этап освободительной борьбы. Смогут ли силы национального освобождения: разбить систему обороны американо-сайгонских войск? нанести сокрушительное поражение отборным частям сайгонской армии? нейтрализовать огневую мощь авиации и военно-морского флота? осуществлять снабжение войск в случае длительного наступления?

После анализа всех благоприятных и негативных факторов были сделаны однозначные выводы: силы национального возрождения выросли численно и хорошо вооружены; боевой дух и решимость завершить победой борьбу за освобождение, как никогда, высоки; под давлением мировой общественности и антивоенных настроений в самой Америке масштабы участия Соединенных Штатов во вьетнамской войне будут сокращаться; можно предположить, что потребуется еще год упорной борьбы, чтобы вынудить Соединенные Штаты уйти из Вьетнама, а это значит, что сайгонский режим лишится главной своей силы — американской армии численностью свыше полумиллиона человек; политическая обстановка в южновьетнамском обществе такова, что режим сайгонских генералов долго не выдержит единоборства с народно-освободительными силами.

Возвратившись в Южный Вьетнам, главком сил освобождения пригласил к себе командующих фронтами, командиров дивизий и специальных родов войск. Познакомив их с международной и внутренней обстановкой, главком изложил линию Центрального Комитета партии на развитие военных действий до конца года.

— Главное, — сказал он, — мы не должны давать врагу передышки, бить его там, где он меньше всего ожидает, и в то же время мы не должны ослаблять внимания к проведению начатых аграрных и социальных преобразований в освобожденных районах, укреплять органы народной власти. Работа среди населения в освобожденных районах — это тоже фронт, причем фронт многоцелевой. Во-первых, мы действительно будем создавать прочную власть на освобожденной земле, накапливать опыт для будущего. Во-вторых, наши реформы, слухи о которых будут, как круги по воде, расходиться все шире, станут мощной бомбой в тылу противника, привлекая беднейшие слои народа на нашу сторону. И, в-третьих, наравне с боевыми успехами наши реформы, несомненно, будут разлагать сайгонскую армию, делать ее небоеспособной. Но, главное, конечно, наши боевые действия, о чем более подробно доложит начальник штаба.

Невысокий, с сильной проседью в волосах, подвижный, со стройной выправкой человек без знаков различия в петлицах подошел к карте, в нижнем углу которой стоял большой красный штамп: «Оперативный отдел сухопутных сил Республики Вьетнам, г. Сайгон».

— Положение наших войск сейчас таково, — сказал он, — что мы можем проводить сравнительно крупные операции практически на любом участке. В нашем распоряжении появились новые виды оружия, включая ракетные установки. Именно из этого исходил штаб главного командования, планируя военные действия уже на ближайшее время. Мы решили открыть новый фронт против американцев там, где они действительно не ожидают: в районе Куангчи.

Участники заседания отозвались на это оживлением. Они хорошо знали, что сразу за рекой Бенхай, разделяющей Вьетнам на две части, начинается пояс укреплений, в центре которого находится город Куангчи, важный опорный пункт противника на дороге номер один. В непосредственной близости от так называемой демилитаризованной зоны расположены крупные американские базы «Кэрролл», «Хэлкомб», аэродром Айты и укрепленный район Майлок. Сильные американские контингенты поддержки расположены на базах сайгонской армии Донгха, Куангчи, Камло. Таким образом, вся провинция Куангчи — это стратегически важный узел всей обороны американо-сайгонской армии. Успешное нанесение удара, с целью если не полностью уничтожить, то разобщить эту систему укреплений, будет иметь огромное военное и психологическое значение.

— Подготовка к таким масштабным боевым действиям, — поднялся один из офицеров, — потребует много времени, переброски больших контингентов войск и вооружения, а вы сказали, что наступление начнется в ближайшее время. Как это понимать?

Начальник штаба улыбнулся, посмотрел сначала на главкома, потом на представителя Политбюро ЦК партии.

— Ничего, теперь уже можно раскрыть тайну, — сказал главком.

— Еще в конце прошлого года, — ответил начальник штаба, — Центральный комитет партии предусмотрел нынешнее развитие событий и дал указание качать подготовку к формированию нового боевого направления. Его руководителей мы не пригласили на это совещание, чтобы не отвлекать от дела, они должны уже в ближайшие дни начать атаки на базы и укрепленные районы в зоне дороги номер один. Поэтому задача всех остальных участков поддержать их своими активными действиями. Мы считаем, что сейчас есть условия нанести удары по противнику на Центральном плато, в дельте Меконга и на Тэйниньском участке фронта, особенно в провинции Биньлонг, где расположены важные пункты обороны противника.

Во второй половине марта в провинции Куангчи стали происходить события, совершенно непонятные для американского командования. Сначала силами Вьетконга было успешно проведено несколько дерзких диверсионных акций: на дороге номер один, между демаркационной линией, проходящей по реке Бенхай, и городом Хюэ была уничтожена колонна автомашин с военными грузами. Затем взрыв произошел на складе боеприпасов на базе Донгха. Расследование установило, что были использованы мины, взятые здесь же, на складе. Значит, диверсанты, проникшие извне, были, видимо, в тесном контакте с солдатами гарнизона базы, на которой располагался батальон сайгонских войск и всего один взвод американских морских пехотинцев. Затем на сильной американской базе «Кэрролл», где было минимальное число вьетнамских солдат, началась настоящая трагедия.

В полночь гарнизон базы был разбужен шквалом артиллерийского огня. Не только солдаты, но и офицеры не могли понять, что случилось. Они знали, что на американские базы Вьетконг постоянно совершал нападения, но ведь это где-то! А тут за все прошедшие годы ничего подобного не было. Вьетконг не решался действовать вблизи демаркационной линии, зная, что тут достаточно сил, чтобы отразить любую атаку. На территории базы находился дивизион бронетранспортеров, пять самоходных орудий, пять танков, несколько вертолетов и двести пятьдесят солдат и офицеров пехотного полка, разбросанного по нескольким участкам.

Снаряды и мины рвались очень кучно: уже горели несколько бронетранспортеров и вертолет. Танкисты быстро вывели свои машины из опасной зоны и хотели прорваться с территории базы на дорогу номер один. Но головной танк подорвался у самых ворот, закупорив на время выход с базы. Значит, мина, и, может быть, не одна, были заложены ночью, ведь вечером танки возвращались с учебного похода через те же ворота. Полковник, командир базы «Кэрролл», связался со своим коллегой с базы «Хэлкомб» и попросил прислать подкрепление.

— Ничем не могу помочь. У меня тут тоже творится ад, — ответил тот. — Сам хотел обращаться к тебе, но ты опередил. Не советую обращаться к другим гарнизонам, я уже пробовал, там тоже идет бой.

— Какой бой? — возмущенно сказал командир базы «Кэрролл». — Нас избивают, а мы даже не можем ответить.

Положив микрофон рации, он приказал вертолетчикам, несмотря на ночное время, подняться в воздух и постараться разведать силы Вьетконга, а если возможно, то и подавить хотя бы часть огневых точек.

— Что мы можем в темноте увидеть? — возразил командир отряда.

— А если вы не вылетите сейчас, то до утра от вас может ничего не остаться. Ваше спасение — в воздухе. Действуйте!

Пока они обсуждали этот вопрос, загорелся еще один вертолет. Но оставшиеся все-таки взлетели. По рации они передали, что артиллерийские позиции Вьетконга находятся недалеко от базы в горах. Наличными ракетами и пулеметами вертолетчики обстреляли позиции Вьетконга, но не могли сказать, насколько эффективной была атака.

В течение нескольких часов «Кэрролл» находилась под сильным обстрелом. Самоходные орудия вышли с базы через другие ворота и, заняв позиции вокруг нее, повели огонь. Самоходчики увлеклись сражением и не заметили, как к ним подобрались саперы Вьетконга, заранее укрытые вблизи военного объекта. Им удалось подорвать три самоходки, а два остальных экипажа, прекратив дуэль с артиллерией Вьетконга, рванулись на полной скорости в сторону Куангчи, не сообщив даже командиру базы, что они уходят, оставляя гарнизон без огневой поддержки.

Дивизион бронетранспортеров до утра бездействовал. Экипажи рассредоточили машины, чтобы случайный снаряд не оказался роковым сразу для нескольких машин. Только утром, по приказу командующего базой, забрав на борт пехотинцев, бронетранспортеры вышли на поиск противника. Но их поход был безрезультатным, поскольку машины могли двигаться только по магистральной дороге или по заброшенной земле. С шоссе они вели сильный, но бесприцельный огонь лишь в направлении предполагаемых позиций Вьетконга. Зато противник, видно, внимательно наблюдавший за бронетранспортерами, выбрал момент, когда машины выстроились на шоссе, и накрыл их двумя ракетными залпами. Половина машин сгорела, тринадцать водителей и восемнадцать пехотинцев остались рядом с ними.

Командир базы, узнав об этом от вернувшихся в расположение базы офицеров, чуть не лишился рассудка. Он вызвал по рации штаб фронтового района в Дананге и, плохо сдерживая гнев, стал требовать немедленной помощи бомбардировочной авиацией, чтобы подавить противника.

— Господин полковник, — ответил дежурный по штабу, — я доложил о вашем требовании генералу, и он посоветовал вам держаться своими силами. Штаб сейчас не может послать вам ни одного самолета.

— Да что у вас-то там происходит? — не выдержал полковник.

— То же, что и у вас. Ночью вьетконговцы обстреляли военно-воздушную базу. У нас есть потери в технике. Кроме того, Вьетконг ведет наступление на все укрепленные районы, и положение на некоторых из них просто критическое.

Полковник собрал офицеров и отдал распоряжение позаботиться об укрытии личного состава и техники на случай повторения огневой атаки.

— Но где укрыть солдат, сэр? — спросил один из офицеров. — У нас же нет никаких убежищ.

— А лопаты у ваших солдат есть?

— Лопаты есть.

— Вот и научите или заставьте солдат рыть себе укрытия. Спокойная жизнь совсем лишила вас элементарных представлений о войне. Или вас не учили этому?

Он толково, со знанием дела, пониманием обстановки поставил задачу перед офицерским составом, указал каждому свое место, распорядился привести в готовность пункт оказания помощи раненым, о существовании которого здесь давно не вспоминали.

— Не завтра, так послезавтра нам пришлют помощь, если нам будет трудно, но я думаю, что мы справимся сами.

Ему никто по возражал, но и энтузиазма на лицах подчиненных он не заметил.

На вторую ночь обстрел базы «Кэрролл» начался на два часа раньше предыдущей. Офицеры-артиллеристы определили, что орудия противника бьют на этот раз с более близкого расстояния: значит, противник точно знает или верно предполагает, что у гарнизона нет сил предпринять контратаку, и его бояться нечего. К утру база представляла жалкое зрелище. Всю ночь горели жилые и складские помещения, подбитые машины. Солдаты, кляня все на свете, все-таки закапывались в землю, и потери среди них на этот раз были небольшие — всего трое убитых и четверо раненых.

На третий день осады противник повел обстрел уже днем. Он, кажется, не собирался прятаться, зная, что американцы сейчас не могут заткнуть все дыры, образовавшиеся в обороне.

Штаб фронтового района запросил у полковника точные данные о численности противника, его дислокации, огневых средствах, ориентирах, характере оборонительных сооружений.

— Где я возьму такие сведения? — возмутился полковник. — У меня нет ни одного самолета. Это в вашем распоряжении электронная система разведки, она должна снабжать нас информацией!

— К сожалению, полковник, — сказал ему вышедший на связь начальник оперативного отдела, — электронная техника выведена из строя. Полагаться надо на традиционные методы. Мы ждем от вас сведений.

— Не пойду же я сам к Вьетконгу, чтобы узнать, какие у него силы и где они располагаются, — сердито ответил полковник.

— Но и мы крайне ограничены в своих возможностях. Мы не можем посылать самолеты бомбить белые пятна.

База «Кэрролл» пережила еще одну ночь ужаса, а наутро солдаты, не дожидаясь команды, покинули ее и направились в сторону Куангчи. Они пришли туда и узнали, что штаб фронтового района дал приказ: эвакуировать базы «Кэрролл», «Хэлкомб», укрепленный район Майлок и аэродром Литы из-за невозможности удерживать их далее.

Гарнизон Куангчи увеличился в несколько раз, и начальник базы, не зная, что делать с размещением такого количества людей и техники, как организовать питание, создать элементарные условия для жизни слишком нервно реагирующих на малейшее замечание и даже враждебно настроенных солдат из разгромленных укреплений, с паническими нотами в голосе обратился непосредственно в штаб генерала Абрамса за помощью.

Прилетевшие в Куангчи офицеры из штаба экспедиционного корпуса в Сайгоне увидели деморализованных людей, управлять которыми не в силах не только начальник базы, но и сам главнокомандующий. Надо было принимать срочные меры для их эвакуации в более спокойное место, иначе эта масса вооруженных, озлобленных людей может взорваться и натворить больших бед.

Входивший в группу офицеров подполковник из представительства ЦРУ в Сайгоне связался со своим шефом по рации и доложил обстановку открытым текстом, не скрывая того хаоса, который творится в гарнизоне.

— Хорошо, — ответил тот, — я доложу командующему, а вы постарайтесь приготовить обстоятельный доклад обо всем увиденном.

Генерал Абрамс, выслушав резидента ЦРУ, согласился с его предложением послать на ближайший от Куангчи аэродром несколько транспортных самолетов и вывезти солдат куда-нибудь в район Вунгтау, чтобы они немного пришли в себя, а потом направить в другие части.

Эвакуация заняла в общей сложности двое суток. Солдаты из разгромленных баз, к счастью для гарнизона Куангчи, успели покинуть город до того, как силы национального освобождения начали осаду города. Случись это на сутки раньше, трудно было бы гарнизону отбивать атаки, имея рядом такой неуравновешенный, потерявший понятие о дисциплине контингент солдат.

Генерал Абрамс, как и весь его штаб, был в состоянии некоторой растерянности от начавшегося наступления Вьетконга сразу на нескольких направлениях. Бои шли с нарастающим напряжением в северных районах Южного Вьетнама, на Центральном плато, а также вокруг важных опорных пунктов недалеко от границ Камбоджи. Активизировались военные действия в дельте Меконга.

В Вашингтоне сообщения о начале наступления сил освобождения были встречены с раздражением. Президент Никсон выразил неудовольствие тем, что генерал Абрамс не воспользовался, по его мнению, благоприятными обстоятельствами для упреждения противника и позволил ему овладеть вновь инициативой, но министр обороны Лэйрд и директор ЦРУ Хэлмс постарались умерить гнев президента.

— В тех обстоятельствах, в каких оказался сейчас генерал Абрамс, — сказал Ричарде Хэлмс, — трудно что-нибудь сделать. Настроение в наших войсках падает, а боеспособность сайгонской армии и без того была на самом низком уровне. Мы должны, господин президент, сделать невероятные усилия, чтобы восстановить положение.

Никсон внимательно и с выражением удивления посмотрел на Хэлмса. Не одному ему было известно, что Пентагон и ЦРУ — это вечно враждующие организации. И если директор ЦРУ пришел на помощь сопернику, значит, дело обстоит действительно плохо.

— Вот только что полученная шифровка нашего резидента в Сайгоне, сэр.

Никсон взял протянутые два листочка. «Ситуация в Южном Вьетнаме очень быстро изменяется к худшему, — читал он. — Сайгонские войска не способны с ней справиться. Американские подразделения, первыми испытавшие на себе сильные удары Вьетконга на севере Южного Вьетнама, оказались подавленными психологически, и использование их в боях в ближайшее время вряд ли возможно. В условиях нарастающего давления противника требуется принятие экстренных мер для исправления положения».

— Мне кажется, совершенно необходимо, — произнес Никсон, возвращая шифрограмму Хэлмсу, — созвать нашу «пожарную команду». Мэлвин, — взглянув на министра обороны, сказал он, — это я поручаю тебе. Действовать надо немедленно.

«Пожарной командой» Никсон назвал «Вашингтонскую группу для специальных мероприятий», в которую входили высокопоставленные представители различных политических, военных, дипломатических ведомств, привлекаемые к выработке срочных рекомендаций правительству при возникновении кризисных ситуаций.

Пока председатель Объединенного комитета начальников штабов Т. Мурер, помощник президента Г. Киссинджер, заместитель министра обороны К. Раш и заместитель государственного секретаря Д. Ирвин изучали различные документы, боевая обстановка во Вьетнаме продолжала ухудшаться. Генерал Абрамс, долго сдерживавшийся, решил наконец, не щадя никого, сказать Вашингтону правду о тяжелом положении, которое вызвано, по его мнению, поспешным осуществлением политики «вьетнамизации». Он не мог прямо подвергнуть критике «доктрину Никсона», но факты, которые он собирался представить президенту, преследовали именно эту цель.

«Наступление противника на многих участках, — писал Абрамс, — предпринятое им месяц назад, к сожалению, продолжает успешно развиваться. На нынешней стадии войны мы имеем перед собой качественно другие войска, чем были они еще год назад. Возросла мощь их артиллерийского огня. На севере Южного Вьетнама противник применил мобильные ракетные установки и танки советского производства. Механизация армии Вьетконга представляет новый фактор в войне, с которым наши не только южновьетнамские союзники, но и американские подразделения не имеют опыта борьбы. В результате этого Вьетконг освободил полностью провинцию Куангчи, заставил нас эвакуировать несколько важных баз и укрепленных районов, поставил под угрозу разрушения созданную нами оборону городов, а также тыловых районов, еще контролируемых правительством президента Тхиеу. Резко возросла огневая мощь противовоздушной ракетной обороны Северного Вьетнама. Инициатива пока находится в руках противника, и военные специалисты выражают сомнение, что правительство генерала Тхиеу способно перехватить ее в ближайшем будущем».

Генерал Абрамс процитировал в своем донесении рапорт полковника О’Гормана, командира бомбардировочной авиации, совершающей налеты на Северный Вьетнам: «Нашим летчикам еще никогда не приходилось встречать такой плотной завесы огня над Северным Вьетнамом, какой они встречают сейчас. Создается впечатление, что у северных вьетнамцев неисчерпаемый запас ракет».

Как ни пытались Белый дом и Пентагон скрыть или хотя бы приглушить правду о том, что происходит во Вьетнаме, она все-таки стала известной Америке и вызвала резкую критику, прежде всего, в адрес администрации Никсона. Общее настроение высказал сенатор Майкл Мэнсфилд, который выступал в комиссии конгресса: «Нам снова преподали хороший урок. Из него следует один вывод — если мы не хотим окончательно похоронить свой престиж в джунглях Вьетнама, надо убираться оттуда полностью. И как можно скорее».

Однако «пожарная команда» думала по-другому. В ее рекомендациях звучала другая тональность, отличная от высказываний сенатора. Составленный ею документ был одобрен президентом Никсоном. В шифрограмме генералу Абрамсу он писал:

«Принимая близко к сердцу обстановку, сложившуюся во Вьетнаме, мы пришли к решению оказать вам экстренную помощь всем, что имеется в нашем распоряжении. В самое ближайшее время вам в подкрепление будут направлены крупные соединения авиации и боевых кораблей. Считаем необходимым обратить ваше внимание на необходимость быстрейшего восстановления боеспособности всех частей армии наших друзей. Вам надлежит встретиться с лидерами администрации Сайгона и высказать самым убедительным образом наше пожелание».

Наращивание американской военной мощи началось незамедлительно. В течение месяца число самолетов тактической авиации увеличилось до 1300 единиц, а стратегической — бомбардировщиков «Б-52» — до двухсот. Штаб седьмого морского флота получил приказ: выделить максимальное количество боевых кораблей для огневой поддержки наступательных и оборонительных операций сайгонской армии. Тяжелые эсминцы и крейсеры подошли к берегам Вьетнама южное семнадцатой параллели и практически стали приданными южновьетнамской армии. Во время сражения за Куангчи артиллерия боевых кораблей седьмого флота выпустила по частям сил освобождения, блокировавших базу, двадцать пять тысяч снарядов. От двухсот до трехсот самолетов участвовало в налетах на позиции Вьетконга.

Никсон не терял надежды взять реванш за очевидное поражение его доктрины «вьетнамизации». Он считал, что главным виновником ее срыва является Ханой. На совещании с министром обороны Лэйрдом и государственным секретарем Роджерсом Никсон говорил об этом в крайне раздражительном тоне:

— Мы должны оказать на Ханой самое решительное давление и заставить его понять, что мы не остановимся ни перед какими преградами морального и военного порядка, чтобы добиться приемлемого урегулирования резко обострившейся ситуации.

Объединенный комитет начальников штабов предложил президенту, и тот не раздумывая утвердил посылку к берегам Северного Вьетнама, в Тонкинский залив, двух авианосцев «Китти Хок» и «Констэлейшн» для демонстрации силы и, если потребуется, для участия в прямых акциях военного давления. С середины апреля 1972 года самолеты стратегической авиации стали наращивать свои удары по Северному Вьетнаму. Начались «ковровые бомбардировки», сметавшие с лица земли все — промышленные объекты, мосты, жилые здания. Американская авиация в крупных масштабах пустила в ход шариковые бомбы и бомбы лазерного и магнитного наведения.

В мае Соединенные Штаты приступили к минированию портов и внутренних водных путей сообщения Северного Вьетнама, чтобы прервать каналы, по которым поступала помощь из Советского Союза и других социалистических стран, рассчитывая таким образом сломить волю Вьетнама к сопротивлению.

«Никсон задумал варварскими методами решить исход преступной агрессии в свою пользу, — говорилось в обращении правительства ДРВ. — Это глубокое заблуждение. У нашего народа найдется достаточно решимости, мужества и сил, чтобы нанести американскому империализму сокрушительное поражение и выполнить историческую миссию полного освобождения своей родины».

С решительным протестом против новых преступлений Вашингтона выступило Советское правительство. Оно заявило, что новой эскалацией Соединенным Штатам не удастся решить проблемы Индокитая. «Только на путях переговоров с учетом законных требований и предложений сражающегося народа можно найти выход из тупика, в который зашла агрессивная политика Вашингтона. Что касается Советского Союза, то он будет, вплоть до полной победы, оказывать поддержку борьбе вьетнамского народа против США, за спасение родины на трех фронтах: военном, политическом, дипломатическом».

Министр обороны Мэлвин Лэйрд с двойственным чувством читал полуофициальное, рассчитанное на личное понимание послание генерала Крейтона Абрамса, доставленное одним из офицеров его штаба. Абрамс не решился доверить письмо даже дипломатической почте. Министру хотелось отчитать генерала за панические нотки послания, но, обдумав все еще раз, посочувствовал ему.

«Уважаемый господин министр! — писал Абрамс. — Это письмо я решил послать частным образом, чтобы отделить его от официальных донесений, строгий характер которых не позволяет выразить личные чувства и восприятия. Я хочу коротко обрисовать вам картину нашего нынешнего положения.

Противник продолжает атаковать крупную базу Куангчи, падение которой, если это случится, будет означать потерю самого важного стратегического пункта на стыке границ двух частей Вьетнама. Регулярные войска ханойской армии могут хлынуть через семнадцатую параллель, как смерч. Падение Куангчи будет означать также, что в будущем армия президента Тхиеу не сможет остановить продвижение Вьетконга в глубь Южного Вьетнама уже не по «тропе Хо Ши Мина», а по стратегической дороге номер один. Несмотря на драматическое положение Куангчи, я ничем не могу помочь ее гарнизону в обороне.

Вьетконг нанес невосполнимый ущерб базе «Бастонь» в двадцати километрах к западу от Хюэ, и теперь этот город находится в крайне опасном положении. В районе Дананга была атакована наша военно-воздушная база, на которой мы потеряли девять самолетов, включая два «фантома». Мощная артиллерийская база «Уэст», которую мы передали с полным вооружением сайгонской армии, перестала существовать, что ослабляет оборонительные возможности на данангском направлении.

Трагически складывается ситуация на тэйнинском участке фронта. Здесь, в зоне дороги номер тринадцать, в важных укрепленных пунктах оказались окруженными крупные силы сайгонской армии. Наши советники, находящиеся в ее частях, ничего не могут сделать, чтобы поднять дух сопротивления. В армии царит смятение. Чтобы остановить наступление Вьетконга в этом районе (в сотне километров севернее Сайгона), президент Тхиеу по просьбе командования пошел на крайнюю меру — направил в район боев солдат своей личной охраны. В этой провинции противник уничтожил нашу ретрансляционную радиостанцию, игравшую важную роль в системе нашей обороны и пропаганды.

Впервые Вьетконг предпринял массированный обстрел ракетами военно-морской базы Камрань, где было убито 18 американских военнослужащих. В дельте Меконга под сильным огнем противника находится дорога номер четыре и военно-воздушная база в Митхо.

Во время эвакуации американских военнослужащих и советников с баз, удержать которые не было никакой возможности, произошли неприятные инциденты. Сайгонские солдаты бросались к вертолетам, пытаясь забраться вовнутрь. Они хватали членов экипажа и пытались сбросить их на землю. Многие вертолеты не могли взлететь из-за перегрузки. Американские солдаты сбивали солдат сайгонской армии методом нокаута. Сайгонские солдаты пускали в ход оружие. В результате два тяжелых вертолета были уничтожены на взлетных площадках.

Я нарисовал вам, господин министр, довольно мрачную картину, которая при ближайшем рассмотрении представляется еще более безрадостной. Обстановка требует принятия определенных решений: или мы, в соответствии с доктриной президента Никсона, уходим из Вьетнама, пока наши собственные войска окончательно не деморализованы, или мы увеличиваем свое военное присутствие и снова берем руль вьетнамской войны в свои руки».

Лэйрд в препарированном виде доложил президенту содержание письма Абрамса.

— Я понимаю, что наше положение трудное, но неужели оно действительно настолько плохое? — спросил Никсон, в упор глядя на министра обороны. — Может, генерал Абрамс растерялся?

— Абрамс не тот человек, который легко поддается панике, сэр. Положение действительно сложное.

— У меня родилась идея, Мэлвин, послать во Вьетнам, в критические районы, небольшие группы специалистов, чтобы они непредвзято посмотрели, что же там происходит, и представили свои заключения.

— Что это даст, сэр?

— Общую картину глазами объективных наблюдателей.

Лэйрд пожал плечами:

— Мы можем попросить сделать это наших военных журналистов, находящихся во Вьетнаме, чем посылать комиссию из Вашингтона. Это будет быстрее и дешевле. Боевых офицеров и офицеров службы психологической войны им сможет выделить генерал Абрамс.

Обстоятельный доклад, составленный группой специалистов, был отпечатан всего в четырех экземплярах, один из которых остался в секретной части американского посольства в Сайгоне, остальные отправлены на имя министра обороны США.

Это был эмоциональный доклад, написанный на высоком профессиональном уровне. Даже генерал Абрамс, пославший министру обороны свое приватное письмо, считал, что доклад слишком обнаженно описывает обстановку и потому может произвести на президента угнетающее впечатление. Примерно так же думали эксперты министерства обороны.

А обстановка в Южном Вьетнаме была представлена действительно угнетающей.

Если ехать по дороге номер тринадцать, ведущей из Сайгона в провинцию Биньлонг, — говорилось в докладе, в стиле которого чувствовалось литературное мастерство, — то вначале тропический пейзаж представляется идиллически мирным: зелень лесов, квадраты залитых водой рисовых полей, окаймленных пальмами, голубое небо и синеющие далеко на горизонте горы. Но уже через несколько километров у небольшого городка Бенкат земля разворочена, будто никогда и ничего не росло здесь. Бомбовые воронки три метра на шесть, словно кратеры вулканов, тянутся вплоть до самого горизонта. Дорога внезапно заканчивается огромным провалом, как незасыпанная братская могила. Из глубокого оврага вылезают на гребень холма измученные жарой, жаждой, болями раненые, отрешенно смотрящие на все окружающее. В длительных боях, проходивших здесь, сайгонские войска потеряли до пятидесяти процентов своего личного состава. До двух третей солдат потеряли батальоны 23-й дивизии, одной из лучших в сайгонской армии.

Когда дивизию перебрасывали на новый участок, солдаты радовались, потому что операции по «умиротворению деревни» в дельте Меконга были не только бессмысленными, но и полными риска.

— Откровенно говоря, — сказал американский советник, — «умиротворение» — это фикция. Стоит нам вывести оттуда солдат, как все начинается сначала. В любой из провинций Вьетконг может захватить все, что ему угодно и когда того пожелает. Я боюсь, что, если дельта Меконга станет главным театром военных действий, у Сайгона просто не найдется войск, чтобы отстоять этот район.

Полковник Бэрр Уилли, ветеран второй мировой войны и участник корейской кампании, дошел до последней степени моральной усталости.

— Мы вынуждены убираться отсюда, — говорил он, — или мы будем драться за каждый чертов дюйм этой земли. Солдатам под страхом страшных кар запрещено оставлять позиции. Но разве это помогает? Как и большинство южновьетнамцев, они убеждены, что не им, а нам, американцам, нужна эта война. Их моральный дух, кажется, уже достиг самой низкой отметки.

Генерал Абрамс вычеркнул, а затем старательно вымарал фломастером из направленных в Вашингтон экземпляров доклада разговор с одним из солдат из отряда «рейнджеров», отборных частей американской армии. Их батальон одиннадцать дней не выходил из боев, все были изнурены и обозлены. И тут солдат услышал вопрос одного из членов комиссии:

— Как вы думаете, когда и как кончится война?

Солдат посмотрел на спрашивающего с нескрываемым выражением злобы на лице и ответил:

— Лучше спросите об этом Никсона. Или пришлите его вот сюда, пусть на себе почувствует, что такое война, которую он обещал кончить, но не кончает. Одиннадцать дней мы пытаемся пробиться к окруженному Вьетконгом батальону, атакуем каждый день, в том числе танками, несем потери, а пробиться не можем. И скажите: зачем это надо нашему президенту?

Капитан Фук, офицер по связи с прессой на военной базе в Плейку, рассказывал о том, как он попал на базу Танкан севернее Контума в качестве советника командира сайгонского полка, где вскоре Вьетконг предпринял наступление.

— Нас было девять американских советников. И все попали в местечко, какое можно, наверное, найти на том свете, да и то в аду. Вьетконговские снаряды перепахали землю из конца в конец. Командование уже приняло решение эвакуировать базу, но накануне Вьетконг, кажется, решил захватить ее или, может быть, смертельно напугать гарнизон. Только, скажу вам, солдаты и так ничего не соображали от страха. Мы пытались заставить их встать к орудиям, но те ни в какую. Они были уверены, что если Вьетконг начал стрелять, то лучше носа не высовывать, с ним шутки плохи. И тут все пошло под откос. Я нашел сайгонского полковника и стал высказывать ему свое неудовольствие. «Э, капитан, не волнуйтесь, — сказал он, — мы уже много лет так воюем. Оставьте нас в покое». Я посоветовал ему проверить готовность солдат к отражению атаки.

«Мои люди, — сказал он, — не дремлют. Они всегда готовы».

Я заглянул в бункер, где размещались солдаты, там все до одного спали. Им было, кажется, безразлично, эвакуируют ли их завтра или возьмут в плен сегодня. Мы кричали, ругались, угрожали, но так и не выгнали солдат на позиции. Даже когда услышали рев танковых моторов, лишь некоторые нехотя стали к пушкам. Две дюжины отличных противотанковых пушек не сделали и десятка выстрелов. Хорошо, что Вьетконг не решился ворваться с танками на территорию базы, от нас бы ничего не осталось.

На базе Танкан было почти полторы тысячи сайгонских солдат. На каждую роту приходился один советник. Но они ничего не могли сделать, чтобы заставить сайгонские подразделения воевать по-настоящему.

Случилось так, что два — всего два! — вьетконговских танка ворвались на территорию — и полторы тысячи солдат, у которых были противотанковые орудия, разбежались. Нам повезло: из бегущей в панике толпы нас выхватили пилоты 361-й эскадрильи вертолетов «кобра». Эти ребята теперь только и специализируются на спасении американцев из осажденных баз и окруженных частей. Работы им сейчас хватает.

Мэлвин Лэйрд, ознакомившись с докладом, пришел к выводу, что это не тот документ, который может родить свежие идеи для восстановления положения в Южном Вьетнаме. Он способен только породить чувство обреченности и решил не показывать его президенту. Никсон тоже не напоминал о своем поручении. Более тревожные события отодвинули его на второй план.

1 мая пала одна из самых крупных баз на севере Южного Вьетнама — Куангчи. В боях за нее было выведено из строя около десяти тысяч сайгонских солдат. Практически перестала существовать целиком 3-я сайгонская дивизия, разгромлена система обороны, которую американское командование строило и укрепляло свыше пяти лет. «Эвакуация американских советников и старших офицеров сайгонской армии из Куангчи, — сообщило агентство Франс Пресс, — проходило в условиях, близких к паническому бегству. Тысячи солдат, побросав оружие, рации, скинув военную форму, устремились на юг. Многие сбрасывали ботинки, чтобы было легче бежать. Грузовики, бронемашины, самоходные пушки, двигающиеся в сторону Хюэ и Дананга, буквально увешаны гроздьями людей. Часто по машинам открывают огонь те, кто не успел занять в них место».

Все более удручающие результаты боевых действий на Юге американское командование пыталось прикрыть наращиванием бомбардировок Северного Вьетнама. «Мы подвешиваем бомбы с рассвета до рассвета, — сказал техник авиабазы «Ласситер» под Сайгоном, — но итоги, кажется, плачевные. Даже страшно подумать, сколько самолетов не возвращается с задания».

Никсон попросил ведомства, отвечающие за войну, составить для него материал об эффективности бомбардировок Северного Вьетнама, высказать свое мнение по этому поводу, рассчитывая получить поддержку своей идеи, силой заставить Ханой пойти на уступки.

Совершенно секретный документ, положенный на стол президенту, произвел на него тягостное впечатление.

Центральное разведывательное управление делало вывод: «Бомбардировки: a) не отразились сколько-нибудь серьезно на притоке людского состава и боеприпасов в коммунистические войска в Южном Вьетнаме и Лаосе; b) не подорвали в той степени, в какой предполагалось, обороноспособность Северного Вьетнама; c) привели к крупным потерям авиационной техники и летного состава — за пять месяцев над Северным Вьетнамом сбито более 150 самолетов; d) вызвали резко отрицательную реакцию во всем мире и в американском обществе».

Государственный департамент:

«Нет особых оснований думать, что новыми бомбовыми ударами удастся добиться того, чего не удалось достигнуть всеми предыдущими. Расходы не оправдывают мизерных в стратегическом плане результатов. Потери в морально-политическом плане как в глазах общественного мнения за рубежом, так и внутри страны не поддаются оценке. Мы всюду под огнем самой беспощадной критики».

Министерство обороны:

«Бомбардировки не повлекли за собой увеличения военных издержек Демократической Республики Вьетнам. За минувшее время зенитная оборона Северного Вьетнама усилилась, что привело к резкому увеличению невосполнимых нами потерь».

Комитет начальников штабов и статистическое управление министерства обороны:

«Бомбардировщик «Б-52» в среднем тратит 12 тонн взрывчатки, чтобы убить одного-единственного солдата или мирного жителя. Стоимость даже одного сбитого самолета колеблется от двух до двадцати пяти миллионов долларов. Потеря двух с половиной сотен машин новейших модификаций за время последней эскалации воздушной войны слишком тяжкое бремя для бюджета».

Но Никсон не хотел трезво посмотреть в глаза действительности, понять позицию даже ближайших помощников. Он стремился к тому, чтобы к президентским выборам прийти с заметными победами. Для этого накапливались крупные силы. У побережья Вьетнама находились наготове десантные части. На авиационных базах было сосредоточено более 700 самолетов.

— Замысел Пентагона ясен, — говорил на заседании Политбюро ЦК партии в Ханое начальник Генерального штаба армии, — он хочет использовать свои воздушные и другие военные силы в качестве решающего довода, чтобы ослабить наше сопротивление, подставить подпорки своим сайгонским марионеткам и добиться успеха пресловутого плана Никсона о «вьетнамизации» войны. Но события развиваются не так, как хотят в Вашингтоне.

Американская авиация несла большие потери над Северным Вьетнамом. Огнем береговых батарей были повреждены два боевых судна седьмого флота «Уорден» и «Бухенан». В сообщении американского командования в Сайгоне было сказано, что в Тонкинском заливе погиб командующий 11-й флотилией седьмого флота контр-адмирал Р. Робинсон. Под натиском сил освобождения пала еще одна база США на Центральном плато Тэйнгуен «Полей-Кленг», в пятнадцати километрах от Контума, положение которого после этого стало критическим. В городе Анлок шли танковые и рукопашные бои за важнейший укрепленный район в зоне дороги номер тринадцать.

«Мы, американцы, — писала в связи с военными поражениями газета «Нью-Йорк таймс», — оказались в положении зрителей, пришедших на просмотр безумного фильма, в котором нет ни логики, ни смысла».

В сенатскую комиссию по иностранным делам законодатели пригласили государственного секретаря Роджерса, чтобы он дал пояснение к тому, что происходит на международной арене, почему Америка подвергается такой острой критике и ее престиж падает все ниже. Роджерс отвечал на острые вопросы резко и непримиримо.

— Правительство поручило мне дать сенатской комиссии подробное объяснение происходящего, — сказал Роджерс и вынул заготовленный текст.

Поднявшийся со своего места председатель комиссии Фулбрайт остановил Роджерса:

— Я думаю, уважаемые члены комиссии уловили тон выступления государственного секретаря, и будет правильно, если мы скажем, что мы не хотим слушать никаких дополнительных, заранее приготовленных объяснений. Это иронично и трагично, — продолжал сенатор, — что сегодня, после того как потеряно столько жизней, после того как большая часть Северного Вьетнама, Южного Вьетнама, Лаоса и Камбоджи разрушена, после того как война нанесла непоправимый ущерб нашей нации, мы снова здесь обсуждаем вопрос о войне во Вьетнаме с членами того самого кабинета, глава которого, придя в свой офис в январе 1969 года, обещал покончить с войной. Вместо этого, бросив огромные силы авиации на бомбардировку Ханоя и Хайфона, на минирование портов Вьетнама, администрация поставила страну перед риском быть втянутой в непредвиденные международные осложнения.

Никсон чувствовал, что его позиции слабеют и если не сделать решительного шага, то придется бесславно расстаться с президентским креслом. Со своей «президентской ратью», которую он привел с собой в Белый дом, он уже начал готовить удар по своим противникам. Через два года акция президента войдет в политический словарь мира под именем «Уотергейт» — и станет символом политического разбоя на самых верхних этажах власти. Установка подслушивающих аппаратов, кража документов — вся цепь махинаций поможет Никсону на короткий срок остаться в Белом доме, но потом приведет его к политической смерти. Но пока, еще не уверенный в успехе задуманной кампании, он снова прибегает к испытанному способу завоевать поддержку народа — к вопросу о возвращении военнопленных.

В телевизионном интервью Никсон старался сильнее затронуть чувства своих зрителей.

— Наш народ пошел на великие жертвы во имя святых идеалов Америки. Мы, американцы, глубоко переживаем судьбу наших несчастных сыновей, которые попали в руки коммунистов. Они терпят в плену такие лишения, переживают такие душевные и физические муки, которые заставляют содрогаться наши сердца.

Он думал, что эти слова помогут ему оправдаться в глазах народа и отвести от него критику, раздающуюся в печати и в стенах конгресса.

— Мы требуем, да, мы, американцы, требуем: освободить наших измученных парней — и тогда мы прекратим бомбардировки возмездия! Если Ханой будет упорствовать, у нас не останется ничего другого, как оказывать на него еще большее давление.

После телевизионного выступления Никсона в Париже было опубликовано заявление правительства ДРВ: «Вопрос о военнопленных будет решен сам собой, как только Соединенные Штаты, перестав саботировать переговоры в Париже, пойдут на подписание соглашения и начнут вывод войск из Вьетнама».

На сто пятьдесят первом заседании в Париже делегации ДРВ и Временного революционного правительства потребовали от делегации США назвать точную дату вывода своих войск.

В мировой печати началась новая волна критики позиции США. «Пора прекращать жонглировать понятиями, — писала французская газета «Монд». — Соединенные Штаты уже использовали все формы затягивания переговоров, теперь они подошли к последнему рубежу, за которым лежит или почетный выход из войны, или еще более позорное поражение».

Комиссия палаты представителей по иностранным делам конгресса приняла резолюцию, требующую немедленно закончить вывод всех американских войск из Вьетнама.

Приближался завершающий этап предвыборной кампании. Нужно было сглаживать острые углы, устранять препятствия на пути к президентскому креслу.

Ричард Никсон пригласил в Белый дом своего старого друга Кевина Филлипса, человека с противоречивой репутацией: одни его считали шарлатаном, другие серьезным наблюдателем американской политики, умеющим в хаосе и путанице событий увидеть закономерность развития определенных линий. Это он, Филлипс, еще в 1968 году, когда Никсон рвался в Белый дом, применив компьютер для учета настроения избирателей, советовал кандидату в президенты, с какими лозунгами выступать в том или другом штате.

— Главное состоит в том, — поучал тогда Филлипс адвоката Никсона, — чтобы определить, кто кого ненавидит. Если белые ненавидят черных, фермеры — банкиров, среднеобеспеченный американец — богачей и одновременно бедняков, обыватель — интеллигента, «патриот», считающий, что «Америка превыше всего», — пацифиста, который Америку «разоружает» и «продает», то перед политиком открываются заманчивые перспективы. Есть возможность взять власть.

Филлипс, в конце концов, сыграл не последнюю роль в победе Никсона на предыдущих выборах. Теперь он снова потребовался хозяину Белого дома. Они долго беседовали, обсуждали большие и малые проблемы. И, видимо подразумевая что-то свое, Никсон пожаловался:

— Трудность состоит в том, что вокруг меня вьется много людей. Но тем, у кого есть голова, не хватает смелости, а тем, кто смел, не мешало бы иметь побольше мозгов.

— С этим противоречием придется мириться, сэр. Вы спрашивали моего совета, как вам использовать сейчас «вьетнамскую карту» в предвыборной игре. Кандидат в президенты должен предстать перед избирателями как большой политический деятель, добившийся исторической победы — урегулирования вьетнамской проблемы…

— Или? — спросил Никсон.

— Или приготовиться к поражению. Другого пути нет, сэр, если вы хотите держаться за поручни президентского кресла, которое мне представляется более удобным, чем кресло адвоката «Локхид» или какой-либо другой компании. Надо пойти на уступки, сэр.

И Никсон пошел на них. Пошел с неискренними чувствами, как он многое делал в жизни, руководствуясь лишь своими личными интересами.

Переговоры в Париже сдвинулись с мертвой точки, и это было как барометр в предвыборной кампании: акции Никсона стали заметно расти. Быстро была достигнута договоренность о том, что 22 октября 1972 года стороны парафируют текст соглашения в Ханое, а 31 октября оно уже будет подписано в Париже министрами иностранных дел стран, участвующих в переговорах.

— Мы считаем, — заявил Киссинджер, участвующий по поручению Никсона на этой ответственной стадии в переговорах, — что мир близок, и с нашей точки зрения вырисовывается соглашение.

За неделю до президентских выборов, когда уже ничто не могло изменить их результаты, делегация США начала вносить поправки в готовый текст. Их набралось 126, и все они якобы делают соглашение полнее, «поскольку учитывают интересы Республики Вьетнам». Президент сайгонского режима Тхиеу, не без совета с американской стороны, вдруг заявил:

— Мир во Вьетнаме придет тогда, когда я подпишу соглашение, и такое, которое нас полностью устраивает.

В Сайгоне начались совещания американского посла Э. Банкера с Тхиеу и другими лидерами. Результатом их стало введение чрезвычайного положения в стране, предоставлявшего неограниченные права армии и полиции. Объявлена тотальная мобилизация: под ружье призывались уже подростки. В армии и в гражданском обществе началась волна террора. За поражение в зоне дороги номер тринадцать, входящей в сайгонский оборонительный сектор, снят с поста и отдан под следствие командующий сектором генерал Нго Зу. Его участь разделили генерал Ву Ван Хай и 48 его офицеров, объявленные виновными за сдачу крепости Куангчи.

Одержав победу на выборах, Никсон, уже не тревожась за место в Белом доме, снова начинает самые беспощадные в истории этой войны бомбардировки Северного Вьетнама, которые преследовали все ту же цель — сломить сопротивление вьетнамского народа. Почти две недели сто пятьдесят стратегических бомбардировщиков «Б-52» бомбили города, порты, железнодорожные станции, жилые массивы. Методом «ковровой бомбардировки» была полностью снесена улица Звездочетов в Ханое.

Эти тревожные и трагические дни назовут потом «Дьенбьенфу» в небе Вьетнама»[13]: Соединенные Штаты потеряли за две недели 81 самолет, в том числе 34 «Б-52», сбитые советскими ракетами «Земля — Воздух». Одну «летающую крепость» собьет на истребителе «МИГ» совсем молодой летчик Фам Туан, который спустя несколько лет на советском космическом корабле поднимется в просторы Вселенной. Как ни велики были жертвы Вьетнама, Никсону не добиться своей цели. Народ не дрогнул, не сдался. Своим мужеством и героизмом он привлек на свою сторону симпатии человечества и вынудил Вашингтон пойти на прекращение разбоя, а затем и на подписание соглашения о мире во Вьетнаме.

Тревожно жил Ханой в первые дни нового, семьдесят третьего года. Всего два дня, как американские бомбардировщики оставили город в покое, но никто не знал, когда они прилетят снова. Жители Ханоя разбирали завалы. Казалось, что никогда этой работе не будет конца, — так много дымящихся развалин осталось после особенно жестокой бомбежки 30 декабря. Последние дни ушедшего года превратились в кошмар. Непрерывный рев самолетов в небе, свист и разрывы бомб, в треске бушующего пламени горящий бамбук плавился так, будто стреляли скорострельные пушки. В прибрежных районах к бомбежкам добавлялся огонь морской артиллерии — корабли седьмого флота вели непрерывный обстрел населенных пунктов из орудий крупного калибра.

Было тревожно, тяжело, горестно, но не было паники, на которую рассчитывал враг. О безмерном горе говорили только черные лоскутки, пришитые к одежде, — этих традиционных знаков траура прибавилось в последние две недели, и порой казалось, что нет человека, кого бы не коснулись жестокие крылья смерти. В дни наступившего затишья шла эвакуация населения из Ханоя, Хайфона, прибрежных районов. Дети, еще остававшиеся в городе, играли на улицах, усыпанных осколками. Они играли в ракетчиков, и в их играх «джонсоны» — так во Вьетнаме называли американские самолеты, — как обескрылевшая саранча, падали с неба.

Военные власти Ханоя решили показать американским летчикам, сбитым в последние дни, что они натворили. Посадив в открытые газики, они повезли их по улицам, превращенным в дымящиеся развалины. Американцы видели, как женщины, старые мужчины и дети, перепачканные золой и гарью, разбирали завалы, вытаскивали из-под них то какую-нибудь утварь, то убитых родственников.

— Хватит! Хватит! Хватит! — вдруг по-сумасшедшему закричал американский подполковник в разорванной форме и с перебинтованной, на привязи, рукой.

Он забился в истерике, выкрикивая одно и то же слово: «Хватит!» Его успокоили, посадили в машину и отвезли в госпиталь. С остальными решили поговорить, узнать, что они думают, увидеть на лице хоть тень тревоги и вины.

— Нам сказали, что мы будем бомбить военные объекты, — склонив голову, говорил майор Чарлз Джефкоут. Он боялся глядеть прямо в глаза людям. — Нам вообще не называли место, а только квадрат. Только предупреждали: в квадрате 025 сильная ракетно-зенитная оборона, будьте осторожны. Мы знали, что речь идет о Ханое. Но летчики — мы самые суеверные из всех военных — боялись называть город, который шли бомбить, говорили только квадрат.

— Ну и что вы думаете сейчас о своей работе? — спросили его.

— Мне стыдно и больно, и боюсь, что это будет меня мучить всю жизнь.

Подполковник Джон Вилл, крупный, длиннорукий, наделенный, видимо, большой физической силой, выглядел сломленным, угнетенным.

— Мое первое впечатление после посещения мест бомбардировки — полный шок. Меня поразило то, что в разрушенных районах не было не только военных объектов, но и вообще не было никаких объектов, которые стоило бы бомбить. Одни бедные домики, и мы их уничтожали…

— Вы понимаете свою ответственность за это?

— Я подумал: а что, если бы такое произошло с моим родным городом и летчик, сбросивший бомбы, оказался бы у меня в руках?

— Ну и что бы вы сделали?

— Я бы не возил его смотреть развалины, я бы пристрелил его на месте. Может быть, меня обвинили бы в самосуде, но я бы это сделал. И если бы вы меня расстреляли на тех развалинах, мне было бы, конечно, обидно умирать, но обвинить вас я бы не посмел.

— Слюнтяйство! — зло крикнул сидевший рядом подполковник Топпер. — Мы выполняли приказ, и считать за это себя виновным не собираюсь. Я делал свою работу, которой научен и за которую получал деньги. Подполковник Вилл, мне стыдно за вас!

Он сидел насупившись, злой, обиженный на тех, кто его сбил и взял в плен, на себя, что попал в эту глупую историю.

Столько летал в Корее и здесь, и все было о’кэй, а теперь конец карьере.

Но через два года, уже вернувшись на родину, уволенный из армии, получающий пенсию ветерана, он покончит с собой, оставив короткую записку: «Мне нечего делать на этой земле. Мучают кошмары, кровь отравлена Вьетнамом, впереди ничего не видно».

Тревожно жил и Сайгон, все время ожидая штурма. Многим, в том числе президенту Тхиеу, мерещился 1968 год, когда даже американское посольство оказалось в руках коммунистов, а президентский дворец обстреливался Вьетконгом. Введенное чрезвычайное положение не успокаивало. Эхо нарастающих боев на Центральном плато, в дельте Меконга, в зоне дороги номер тринадцать, вокруг мощной артиллерийской базы № 41, прикрывающей подступы к Контуму, взрывы на военно-воздушной базе Таншоннят в нескольких километрах от Сайгона гулко доносилось в этот большой и неспокойный город. Аресты шли каждый день, тюрьмы были переполнены. Заключенные на острове Фукуок подняли мятеж, и, подавляя его, охрана лагеря смерти убила более семидесяти человек. Сильное потрясение вызвал ракетно-артиллерийский удар Вьетконга по воздушной базе Бьенхоа, в сорока километрах севернее Сайгона, откуда американские самолеты летали бомбить Северный Вьетнам. Не так подействовало на штаб американского командования уничтожение восьми новейших бомбардировщиков, как дерзость и оснащенность нападающих: у них появились ракеты даже здесь, на Юге. Кто может сказать, что завтра они не начнут рваться вокруг американского посольства или во дворце президента?

Американский посол Элсуорт Банкер направил президенту Никсону телеграмму: «Положение среди лидеров сайгонской администрации близко к панике. Боевые акции Вьетконга, особенно применение им ракетного оружия в непосредственной близости от Сайгона, посеяли у правительства неверие в возможность защитить себя в случае вывода американских войск. Я и генерал Абрамс пытаемся убедить их в том, что Соединенные Штаты будут сохранять контингент своих войск до тех пор, пока не убедятся в том, что вьетнамская армия способна сама выполнить возложенную на нее миссию. Однако эти доводы не действуют. Вместе с этим хочу сообщить, что, несмотря на впечатляющие итоги воздушных акций против Северного Вьетнама, о которых мы стараемся информировать американские части, настроение пессимизма проникает все глубже в сознание и американских солдат.

Вьетконг распространяет подрывные политические материалы не только среди вьетнамских военных и гражданских лиц, но и проникает с ними в расположение американских баз и укрепленных районов. В листовках говорится, что только над Северным Вьетнамом сбито уже более четырех тысяч американских самолетов. Вьетконг впервые стал информировать, в том числе и американцев, о положении на переговорах в Париже, обвиняя американскую делегацию и президента Никсона в политических махинациях, которые затягивают решение вьетнамской проблемы и задерживают возвращение американских солдат домой. Офицеры службы психологической войны и ЦРУ единодушны во мнении, что политическое наступление Вьетконга бьет по самым незащищенным местам. Прошу вас, господин президент, направить успокоительное послание президенту Тхиеу и заверить его в нашей неизменной поддержке».

Президент Никсон обсудил эту телеграмму со своими ближайшими помощниками.

— Можно послать генералу Тхиеу успокоительную телеграмму, — сказал государственный секретарь Уильям Роджерс, — но успокоит ли она Сайгон, когда там узнают, что завтра в Париже начинается встреча экспертов США и ДРВ по окончательной отработке текста соглашения, и нам придется, как вы знаете, сэр, снимать абсолютное большинство поправок, которые мы внесли в конце прошлого года.

— Я думаю, — сказал министр обороны Лэйрд, — что надо послать телеграмму Банкеру и попросить его и генерала Абрамса не давать слишком больших авансов на оставление наших войск на неопределенное время. Настроение наших солдат во Вьетнаме становится известным не только в частях, находящихся в Америке, но и в Западной Германии, Японии, на других зарубежных базах. И оно не поднимает их духа. Увеличилось число дезертиров. Вчера с военно-воздушной базы в Англии какой-то ненормальный — не знаю уж как? — поднял стратегический бомбардировщик с бомбами на борту. Трудно сказать, куда бы он их бросил, но летел он курсом на Америку.

— А где он сейчас? — тревожно спросил Никсон.

— Он никуда не долетел, упал в море и затонул. Но если бы — что очень трудно представить — он добрался до берегов Америки, его пришлось бы сбить, чтобы не натворил беды.

— «Нью-Йорк таймс», сэр, — Роджерс вынул из папки вырезку, — опубликовала беседу с капитаном ВВС Майклом Хеком, командиром «Б-52», который за отказ лететь бомбить Ханой отдан под суд. И вот, пожалуйста, миллионным тиражом газета распространяет его заявление: «Лучше я сяду в тюрьму, чем буду участвовать в позорном кровавом преступлении».

— Да, Мэлвин, — будто только вспомнил Никсон, — что это там твой Клементс болтает? Он что, лишился рассудка?

— Я сделал ему выговор, сэр, — поняв, что имеет в виду президент, ответил Лэйрд. — Но это такой человек, что если начинает говорить, то его уже не остановишь.

— Его заявление, — добавил Роджерс, — уже перепечатано во всем мире и получило скандальную для нас огласку.

Заместитель министра обороны Уильям Клементс, отвечая на вопрос корреспондента информационного агентства, какова цель новой воздушной эскалации против Северного Вьетнама, ответил с солдатской прямотой:

— Поставить Ханой на колени. Если коммунисты будут вести себя так, как они вели себя раньше, мы, вполне возможно, применим против них ядерное оружие.

Мировая печать откликнулась на это комментариями, обвиняя не столько безответственного генерала, сколько всю администрацию Никсона, в которую входят такие люди, как Клементс.

Спокойно и с достоинством ответил на заявление генерала представитель Демократической Республики Вьетнам на переговорах в Париже.

— Эта угроза, — сказал он многочисленным корреспондентам, бросившимся к нему узнать реакцию Ханоя на возможность применения атомного оружия, — проливает свет на истерию американских военных кругов и администрации Вашингтона. Соединенные Штаты уже использовали во Вьетнаме все виды оружия, которые по своей разрушительной силе и воздействию на человека и природу приближаются к атомному. Но даже атомная бомба не принесет им тех результатов, на которые они рассчитывают. Новая угроза представляет собой циничную провокацию не только против вьетнамского народа, но также и против широких слоев американского народа и всего человечества, которые требуют положить конец войне и подписать соглашение о мирном урегулировании.

В связи с этим заявлением представителя ДРВ французская газета «Эко» писала: «Американская жестокость во Вьетнаме является как бы предостережением для Европы. Именно у нее сейчас спрашивают: поддержит ли она политику США, политику большой дубинки? Соединенные Штаты, на которые ни разу не падали бомбы Северного Вьетнама, использовали против этой страны оружие разрушительной силы. Не выпадет ли и Западной Европе когда-нибудь такая участь? Судя по всему, между Америкой и Европой в будущем будет разыгрываться трудная партия».

Нарастал накал антивоенных выступлений. Двадцатитысячная демонстрация, блокировавшая подъезды к Белому дому, шла с транспарантами: «Ни одного американца, ни одного доллара на войну во Вьетнаме!», «Никсон — обманщик!», «Белый дом не место для президента, обманывающего народ!»

Выступая в конгрессе, сенатор-демократ Хьюз призвал членов конгресса выразить протест против политики администрации во Вьетнаме. Он внес предложение: отказаться от утверждения кандидатур Белого дома на посты министров в новом правительстве США, пока не прекратится вьетнамская война.

На 21 января 1973 года было назначено приведение президента к присяге. Никсон и его приближенные опасались, как бы демонстранты не внесли беспорядок в торжественный церемониал. Поэтому на Капитолийском холме вокруг возводимой по этому случаю трибуны была установлена защитная стенка из пуленепробиваемого стекла, за которой Никсон и будет находиться во время церемонии.

Солнечное, но прохладное утро было в тот день в Вашингтоне. Крупные отряды полиции были стянуты к Капитолийскому холму. До начала церемонии им удалось разогнать собиравшуюся демонстрацию протеста. В ход без всякого предупреждения были брошены водяные пушки, слезоточивые газы и электрошоковые дубинки. 35 человек было арестовано и отправлено в тюрьму.

Президент ехал в огромной бронированной автомашине в сопровождении сильной охраны. Он вышел улыбающийся, излучающий доброту и дружелюбие ко всем присутствующим на торжествах, хотя был сильно оскорблен тем, что 160 членов конгресса в знак протеста против затягивания мирного урегулирования во Вьетнаме отказались участвовать в церемонии. Некоторые из них были в рядах разогнанной демонстрации.

Никсон подошел к председателю Верховного суда США Бергеру, ожидавшему президента с Библией на аналое. Библия была открыта на проповеди пророка Исайи «Перекуем мечи на орала»: «…И будет Он судить народы, и обличит многие племена, и перекуют мечи на орала и копья свои — на серпы: не поднимет народ на народ меча и не будет больше учиться воевать».

Вслед за Бергером Никсон механически повторил слова присяги, обещая честно и верно служить Соединенным Штатам, не давать повода обвинять себя в плохом исполнении высоких обязанностей президента.

Затем он прошел к трибуне, окруженной стеной из бронированного стекла, и произнес первую речь. Он говорил, что несостоятельны расчеты на то, что Соединенные Штаты могут играть роль вождя всего мира, что все будут жить так, как предпишет или продиктует Америка. Мир изменился, и эти изменения надо принимать как должное.

— Прошло то время, — сказал он, — когда Америка превращала конфликты всех других стран в свои собственные, брала на себя ответственность за будущее всех прочих стран и считала своим долгом указывать народам других государств, как решать их проблемы.

Он коснулся и вьетнамской проблемы:

— Когда четыре года назад Америка вручила мне мандат на правление, я обещал, что приложу все силы, чтобы покончить с вьетнамской войной, снять ее бремя с плеч народа, вернуть наших парней домой. Сейчас, вновь получив пост президента, я с открытой душой говорю: самая долгая и самая трудная война, которую пришлось вести Америке и которая разъедала наше общество, приносило горе и страдания в дома американцев, подходит к концу.

Никсон, как всегда, переигрывал, пытаясь представить себя творцом мира, ни слова не говоря о том, какая сила вынудила его пойти на мир во Вьетнаме.

Закончив речь, он снова сел в свою бронированную машину, направляющуюся к Белому дому. По четыре дюжих охранника бежали с обеих боков автомашины, четверо стояли на специальной ступеньке у багажника. Несколько автомашин с охранниками, готовыми в любой момент пустить в ход автоматическое оружие, ехали впереди и сзади автомобиля президента.

В этот же день в парижском пригороде Сент-Ном-ля-Бретеш делегации экспертов ДРВ и США во главе с заместителями министров иностранных дел уточняли последние формулировки проекта соглашения, а президент Никсон совещался в Белом доме с Киссинджером, который улетал в Париж для встреч со специальным советником делегации ДРВ на вьетнамо-американских переговорах Ле Дык Тхо.

Соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме было окончательно принято на 174-м заседании в Париже, в Доме международных конференций на авеню Клебер.

— Мы пришли к историческому решению, господин Тхо, — сказал Киссинджер, — я поздравляю вас с этим. Теперь об этом можно писать книгу.

— Я тоже поздравляю вас, но книгу я писать не буду. На это надо много времени, а у нас его не будет, придется восстанавливать все, что вы разрушили.

— Сожалею, господин посол. А я все-таки книгу напишу. Очень уж интересный период остался позади.

— Только не искажайте правду, — посоветовал Ле Дык Тхо.

Через несколько лет Киссинджер действительно выпустит свои «Мемуары», которые даже американский журнал «Нью стейтмент ревью» назовет «паутиной лжи». Киссинджер постарается в них переписать историю и выдать за свой дипломатический успех политику, которая привела Соединенные Штаты к краху, и оправдать преступления, совершенные блоком Никсон — Киссинджер против народов Индокитая, против собственной страны, престиж которой они уронили очень низко. Искажение правды о войне во Вьетнаме кочует в «мемуарах» Киссинджера из главы в главу.

Киссинджер перевирает известные всему миру факты, приписывает своим контрагентам по переговорам слова, которых они никогда не произносили, и, как говорил Наполеон, уже, выходя из дома, на лестнице, придумывает неотразимые возражения собеседнику. Даже бывший ближайший сотрудник Киссинджера Хельмут Соннефельд вынужден был сказать, что «Генри постоянно лжет, поскольку это свойство его натуры».

Соглашение предусматривало обмен военнопленными. Стороны, в том числе сайгонская администрация, обязались соблюдать прекращение огня и обеспечить прочный и устойчивый мир. В документе говорилось, что политическое будущее Южного Вьетнама должно определить южновьетнамское население через выборы под международным наблюдением. Воссоединение Вьетнама, говорилось в соглашении, будет осуществляться шаг за шагом мирными средствами, а сроки его будут согласованы между Севером и Югом. Для обеспечения выполнения парижского соглашения была создана Международная комиссия по наблюдению и контролю в составе Венгрии, Польши, Индонезии и Канады.

23 января в Париже было объявлено, что Соглашение о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме будет подписано 27 января министрами иностранных дел четырех стран, участвовавших в переговорах. Через 60 дней после этого из Южного Вьетнама должны быть выведены войска США и их союзников до последнего солдата.

23 января 1973 года газеты, радио и телевидение США в экстренном выпуске новостей сообщили, что в госпитале города Сан-Антонио, штат Техас, на 65-м году жизни скончался бывший президент США Линдон Джонсон.

Редко Париж видел в субботние дни такие массовые зрелища. А если учесть, что это была последняя суббота января, месяца, по парижскому календарю, самого холодного, станет ясно, какое совсем не обычное событие позвало парижан на улицы.

В Латинском квартале студенческая молодежь устроила настоящий праздник с песнями, танцами, с выступлениями ораторов, произносящих зажигательные речи. Студенты, обнявшись, ходили от одного корпуса к другому, и везде было веселье и радость. На Больших бульварах, Елисейских полях, несмотря на прохладное время, на тротуары были вынесены столики, и за ними шла оживленная беседа людей более солидного возраста, чем в Латинском квартале.

На площадь Этуаль, кишащую людьми и машинами, словно реки в море, вливались людские колонны с авеню Георга Пятого, с улиц Боссано, Галилея, Прессбур… И мощный человеческий поток к десяти часам утра полностью затопил площадь Звезды и прилегающие к ней магистрали. На авеню Клебер, у Дома международных конференций, было такое количество транспарантов и лозунгов, будто весь Париж вышел на праздник. И на разных языках, в разных сочетаниях повторялось слово: Вьетнам. «Виват, Вьетнам!», «Мы приветствуем твою победу, Вьетнам!», «Янки, вон с чужих территорий!»

Уильям Роджерс, государственный секретарь США, ехавший в одной машине с Киссинджером в Дом международных конференций на подписание Соглашения о прекращении войны и восстановлении мира во Вьетнаме, глядя на людское море, как бы между прочим спросил:

— Как вы думаете, Генри, что бы произошло здесь, если бы мы вышли с вами сейчас из машины и сказали: «Напрасно торжествуете, господа, мы отказываемся подписывать мир?»

— Не надо так шутить, Уильям. Вполне возможно, что это были бы наши последние в жизни слова. Но вообще-то они действительно слишком рано торжествуют. Они еще не знают, как начнут развиваться события дальше. В соглашении о мире заложены пункты, которые можно толковать по-разному. Раз остается администрация Сайгона, значит, еще не все кончено.

— Что ты имеешь в виду, говоря «еще не все кончено»?

— Только противоборство с Вьетконгом. Если мы сумеем помочь генералу Тхиеу создать армию в миллион — миллион двести тысяч человек, то эта сила, располагающая базами и оружием, которое мы оставляем, может совершить большие дела.

Роджерс с удивлением посмотрел на Киссинджера.

— Ты это серьезно, Генри? Генерал Тхиеу ничего не мог сделать, когда у него под боком была более чем полумиллионная армия со всем арсеналом вооружений. Что он может сделать теперь, лишившись поддержки?

— Парадокс состоит, может быть, как раз в этом: наше присутствие расслабляло, они — от солдата до генерала — привыкли думать, что это наша, американская война, пусть американцы и воюют. Теперь они впервые почувствуют, что это их война, им надо в ней побеждать, если они хотят быть на поверхности.

Роджерс неопределенно пожал плечами.

— Вчера у меня был долгий приватный разговор с ханойским представителем, — поделился Киссинджер. — Я ему сказал, что Ханой вряд ли выиграет, если будет исходить из предположения, что мы оставим президента Тхиеу без помощи. Я сказал, что мы будем поддерживать его экономически, не оставим в беде и в военном отношении. Все будет зависеть от уровня военной активности Вьетконга в Южном Вьетнаме.

— И что же он вам ответил на это?

— «Двадцать с лишним лет, — сказал он, — вы поддерживали разных тхиеу в Южном Вьетнаме. Вы поддерживали всех против народа этой страны. И видите, к чему пришли?» Я напомнил ему, что только наша добрая воля к установлению мира во Вьетнаме обеспечила достижение соглашения.

Киссинджер и тут постарался доказать, что последнее слово осталось за ними. Он утаил, что представитель Ханоя, как назвал его помощник президента США, довольно резко прервал его тираду:

— Вы лжете даже самому себе, господин Киссинджер. Три месяца назад вы, я полагаю, были инициатором срыва соглашения, которое могло бы быть подписано еще в конце октября. Эти три месяца дорого стоили нам, потому что вы бросили против нас невиданную воздушную мощь, чтобы заставить нас просить у вас пощады. Вы, господин Киссинджер, и ваш шеф в Белом доме просчитались. Вам тоже недешево стоил этот нечестный маневр: Америка и весь мир настроены против вас. Не ваша добрая воля — у вас доброй воли никогда не было, — а воля нашего народа, воля американского народа и всего человечества посадила вас за стол переговоров…

В одиннадцать часов утра в большом салоне Дома международных конференций собрались участники заключительного акта переговоров, продолжавшихся здесь, в Париже, почти пять лет. Они шли на суровом фоне войны и звучали то драматически, то трагически. Иногда актеры с берегов Потомака пытались превратить их в недостойный фарс. Много было произнесено речей за эти годы, обойдено подводных опасностей, сказано справедливого и обидного, угрожающего и примирительного, разумного и авантюристического. Когда-нибудь историки вернутся к этим годам и проследят шаг за шагом все, что происходило на авеню Клебер, и, несомненно, не оставят без внимания последний день, перед закрытием занавеса.

За круглым столом занимают места министры иностранных дел ДРВ, Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам, Соединенных Штатов и сайгонского режима. Здесь же находятся послы Венгрии, Польши, Индонезии и Канады — государств — членов Международной комиссии по контролю за выполнением Парижского соглашения. Подписываются дополнительные документы о выводе в двухмесячный срок всех американских войск и частей их союзников, о начале, уже на следующий день, разминирования Соединенными Штатами территориальных вод Вьетнама. Устанавливается трехмесячный срок для подписания двустороннего соглашения по внутренним вопросам между двумя правительствами Южного Вьетнама.

Но в те самые часы, когда в Париже подписывалось соглашение о прекращении войны, в Южном Вьетнаме война гремела особенно громко. Все части бросил генерал Тхиеу в наступление, стремясь расширить контролируемую им территорию. Мощную поддержку оказывали ему военно-воздушные силы США. 27 января, в день подписания соглашения, американские бомбардировщики наносили удары по семидесяти районам Центрального плато, а также по недавно оставленным базам в районе Дананга, Куангчи, Биндине, в дельте Меконга и в зоне дороги номер тринадцать.

И все-таки мир торжествовал, это была его победа.

Ликовал Ханой. Все эти годы народ жил сурово, никто не обещал быстрого облегчения после войны, но сознание, что величайшим напряжением сил, опираясь на мужество и героизм армии и тыла, на помощь друзей, удалось сломить самого сильного врага, какой когда-либо был у Вьетнама, радовало и вдохновляло. Покончено более чем с вековым пребыванием чужеземных войск на вьетнамской земле, сказал генеральный секретарь партии коммунистов. Он с горечью говорил о том, какие невиданные испытания выпали на долю народа: «Война отбросила нашу слабую, сделавшую лишь шаг вперед экономику более чем на десяток лет назад. Наряду с материальным ущербом война вызвала также и другие тяжелые последствия, для преодоления которых потребуется довольно длительное время».

Многолюдные митинги проходили в Москве и других городах Страны Советов. То были митинги дружбы с победившим народом и гордости за эту победу. И всюду были лозунги: «Мы поможем возродиться тебе, Вьетнам!» Проездом из Парижа в Ханой в Москве остановился член Политбюро ЦК партии, специальный советник вьетнамской делегации на четырехсторонних переговорах Ле Дык Тхо. Он встретился в Кремле с руководителями партии и правительства и получил глубокое заверение, что как в годы войны, так и в годы мира советские люди будут рядом с Вьетнамом.

Шумела, публикуя самые противоречивые мнения, мировая печать.

«Вы спрашиваете, что я чувствую? — ответил бывший солдат Джордж Кеннет. — Война была страшным кошмаром. Что думает человек, которого только что отпустил кошмар? Он думает: «Слава богу, что все это кончилось. Но я не побегу на улицу плясать и кричать аллилуйя. У меня вытравили из сердца радость. Может быть, оно когда-нибудь отойдет, станет мягче, но сейчас передо мной слишком ярки воспоминания о кошмарных днях в дельте Меконга», — еще раз повторил он, заправив под ремень пустой рукав куртки.

Лейтенант Джон Деккер: «Мы давным-давно знали, что для нас не будет дня победы во Вьетнаме. Каждый из нас, кто был там, знает, что мы не победим. Нас вышвырнули оттуда. И вот итог этой бесславной затеи: десятки тысяч убитых, сотни тысяч раненых, миллионы морально исковерканных судеб среди военных и гражданских американцев, расколотая на долгие годы Америка».

Машинист электровоза из Чикаго Рокуэлл Линч: «Мне, как и всем родителям, у которых погибли сыновья во Вьетнаме, тяжело и больно говорить. Но есть в позорной странице американской истории одно полезное: мы участвовали в войне настолько отвратительной, что, может быть, нам больше никогда не захочется еще одной такой».

Но были и другие голоса. Капитан Сэм Кэртер, бывший командир взвода «зеленых беретов», сказал: «Неважно, что там решается и подписывается, все придет к тому, что было раньше. Найдутся у Америки лидеры, которые не дадут расслабиться нашим мускулам. Кончился Вьетнам, появятся другие Вьетнамы, хотя, может быть, они будут расположены в Африке, в Латинской Америке или в Европе»: Пройдет не так много лет, и США вновь пустят в ход оружие агрессии. На Гренаде, в Ливане, Ливии. Но тогда, на пресс-конференции в Вашингтоне, выступил президент Никсон. Он сказал, что его администрация предпримет усилия для установления новых послевоенных отношений с Северным Вьетнамом и возьмет на себя обязательства по возмещению ущерба, нанесенного войной этой стране.

Однако почти сразу американские лидеры откажутся от своих слов, лишат Вьетнам обещанных трех с половиной миллиардов долларов на восстановление разрушенного и займут снова крайне враждебную позицию к стране, которую они терзали более двадцати лет.

Выступил с заявлением и министр обороны Лэйрд. «После вывода всех американских военнослужащих из Южного Вьетнама и освобождения военнопленных, — сказал он, — США сохранят значительные военно-морские и военно-воздушные силы в районе Юго-Восточной Азии. Штаб-квартира американских ВВС будет переведена из Сайгона в Таиланд».

«Большую дубинку» Пентагон решил держать поближе к тому месту, где он ожидал для себя новые неприятности.

Через два дня после подписания соглашения в Париже во всем Южном Вьетнаме, в том числе и в Сайгоне, широко распространялось обращение Центрального комитета Национального фронта освобождения и Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам.

«Мы одержали великую победу, — говорилось в нем. — Однако борьба нашего народа не перестает быть трудной и сложной.

Задача нашего народа — проникнуться духом национального согласия, объединиться, преисполниться решимости твердо поддерживать мир, подлинную независимость и суверенитет, осуществлять демократические свободы, улучшать жизненные условия, построить мирный независимый, демократический и процветающий Южный Вьетнам и приступить к мирному воссоединению отечества».

Временное революционное правительство выражало надежду, что администрация Сайгона поставит интересы отечества превыше всего, выполнит требования всех слоев народа, быстро создаст Национальный совет примирения и согласия, чтобы в ближайшее время провести подлинно свободные и демократические всеобщие выборы так, чтобы вьетнамцы могли определить свой политический строй.

Это была развернутая программа строительства нового общества. Но мрачно, почти траурно было в эти дни в коридорах сайгонской власти.

Президент Нгуен Ван Тхиеу не верил в прочность достигнутого, он и не хотел этого: «Соглашение вряд ли принесет длительный мир. Мы предупреждаем, что, если нашей свободе будет грозить опасность со стороны враждебных сил, нас не остановят никакие соглашения перед необходимостью предпринять боевые действия любого масштаба».

В начале февраля в Сайгон прибыли члены Международной комиссии по контролю и наблюдению за выполнением Парижского соглашения и сразу столкнулись с враждебным отношением сайгонских властей. Глава военной делегации ДРВ доложил комиссии, что командование сайгонской армии не выполняет соглашения, не прекращает огня и атакует районы, контролируемые Временным революционным правительством. Кроме того, сайгонские власти мешают членам военной миссии ДРВ выполнять свои функции. В городе Буонметхуоте, на Центральном плато, военная полиция пыталась захватить четырнадцать членов делегации, прибывших сюда в сопровождении американского и сайгонского офицеров. В Сайгоне полиция арестовала тридцать французских, японских, английских, итальянских корреспондентов только за то, что они хотели встретиться с делегациями ДРВ и Временного революционного правительства.

В Париже состоялась первая предварительная встреча делегаций двух правительств Южного Вьетнама для изучения перспектив в разработке соглашения о внутреннем статусе и характере будущих отношений. После нее министр иностранных дел Нгуен Тхи Бинь устроила пресс-конференцию.

— Я прошу вас, — обратилась она к иностранным журналистам, — расскажите в своих органах информации, что сайгонские власти уже с первых дней нарушают подписанное соглашение. Они накапливают войска на ближних подступах к освобожденным зонам, что не может не вызвать нежелательных столкновений. И я должна сказать вам, что такую же игру ведут и Соединенные Штаты. Пока американское командование отказывается демонтировать свои военные базы, хотя это должно идти параллельно с выводом войск и эвакуацией военного персонала. Мы усматриваем в этом расчет на усиление военного потенциала сайгонской армии и фактическую подготовку ее не к прекращению военных действий, а к их расширению.

В середине февраля в Пекин снова неожиданно нагрянул Генри Киссинджер, чтобы проинформировать лидеров Китая об итогах завершения переговоров в Париже. Его встретил на аэродроме министр иностранных дел Цзи Пэнфей.

— Как чувствует себя господин Чжоу? — спросил Киссинджер.

— Хорошо, — ответил министр, — хотя врачи рекомендуют ему отдохнуть. Он очень устал. Ваша встреча с ним будет сегодня вечером.

За время, прошедшее после визита Никсона в Пекин, премьер сильно изменился. Он похудел, серый френч а-ля Сунь Ятсен висел на нем мешковато. Левая рука почти совсем не поднималась. Лицо осунулось, пошло желтыми нездоровыми пятнами.

— И как президент Никсон смотрит теперь на перспективу развития обстановки в Южном Вьетнаме? — спросил Чжоу, выслушав Киссинджера.

— Мы будем продолжать военную и другую помощь генералу Тхиеу и приложим необходимые условия, чтобы защитить его от Вьетконга.

— Думаете, у вас найдутся для этого силы?

— Генерал Тхиеу рассчитывает к середине будущего года иметь более миллиона человек в своей армии. С тем вооружением, которое мы оставляем, его армия способна выдержать любой натиск.

— Вы опоздали, господин Киссинджер, опоздали и просчитались, — жестко, глухим голосом произнес Чжоу. — Год назад мы говорили об этом. Теперь вам во много раз труднее удержать свои позиции в Индокитае. Вы представляете, каков будет результат, если вы допустите всеобщие, как вы условились в соглашении, свободные и демократические выборы?

— До выборов еще дело может не дойти в ближайшие года два-три, а там возможны всякие перемены.

— Какие? На чем вы основываете ваши предположения?

— На укреплении режима генерала Тхиеу и действительном умиротворении Южного Вьетнама.

— Это иллюзия, господин Киссинджер. Как только вы уведете своих солдат, обстановка действительно может измениться, но в худшую сторону. Если вы не сможете помешать разгрому генерала Тхиеу, вы скоро увидите, какая опасность будет создана вашим планам в Юго-Восточной Азии.

— Для вас это тоже будет опасно. Не так ли?

— В отличие от вас, мы не имеем здесь своих военных баз и мы не хотим играть тут руководящей роли. Потеря Вьетнама для Америки может эхом отозваться в других странах. Ваше присутствие здесь нужно и Таиланду, и Индонезии, и Филиппинам.

Чжоу Эньлай не сказал ни слова про Тайвань, хотя Киссинджер опасался, что этот вопрос будет затронут, ведь Америка продолжает поставлять туда оружие и имеет с островным правительством широкие торговые и экономические связи. Помощник президента Никсона понял, что сейчас Пекин озабочен другим: как не допустить чрезмерного усиления Северного Вьетнама, потому что это будет мешать идее председателя Мао «заполучить Юго-Восточную Азию».

У Киссинджера было еще две встречи с китайскими лидерами. Они касались уже не только вьетнамской проблемы, но и американо-китайских отношений. Он увозил из Пекина мнение, что отныне Америка может рассчитывать на взаимопонимание Китая. Пройдет всего шесть лет, и новые китайские лидеры предпримут весной 1979 года прямое военное вторжение во Вьетнам частями шестисоттысячной армии, которая принесет многострадальной стране колоссальные разрушения северных провинций.

На двадцать шестое февраля 1973 года в Париже было намечено открытие Международной конференции по Вьетнаму. В Ханое же за две недели до этого американским властям в присутствии представителей Комиссии по контролю и наблюдению за выполнением соглашения была передана группа военных летчиков, сбитых над Северным Вьетнамом и взятых в плен: 10 подполковников, 20 майоров, 51 капитан, 16 лейтенантов и 19 младших чинов. Их провезли по разрушенным улицам города к мосту Лонгбьен через Красную реку. Американские летчики сотни раз бомбили его, и только однажды им удалось обрушить несколько пролетов, вскоре восстановленных. Потом их повезли по столичному району Зялам, превращенному в сплошное нагромождение развалин.

Все уже было готово к подписанию Акта международной конференции по Вьетнаму, когда из Вашингтона пришло сообщение: президент Никсон принял решение приостановить вывод войск из Южного Вьетнама, который должен был закончиться 28 марта. В качестве предлога хозяин Белого дома выдвинул требование: освободить девять американских пленных, находящихся в Лаосе.

Уже все было проиграно, рухнули все планы и расчеты, а Никсон продолжал нечестную игру. Он хотел показать, что еще может управлять событиями: захочет — и выведет войска, а не захочет — никто его не заставит это сделать.

И опять он просчитался. В мире и в Америке начались такие протесты, что не считаться с ними было опасно. И Никсон уже через день отступает. Он дает указание завершить вывод войск в намеченный срок. 29 марта он выступил с заявлением, в котором не преминул-таки выдать поражение за победу. «Вывод американских войск из Южного Вьетнама вплоть до последнего солдата закончен. Все американские военнопленные находятся сейчас на пути домой. Наша добрая воля привела к окончанию трагедии. Самая длительная и самая трудная война, которая расколола наше общество и вызвала беспрецедентную критику нашей системы, завершилась», — наверное, в десятый раз, начиная с предвыборной кампании 1968 года, повторил Никсон горькую эту истину.

Через полтора года после этих слов, раздавленный морально, сломленный физически, Никсон уйдет из Белого дома. Его крушение, как и крушение Линдона Джонсона шестью годами раньше, стало символом всей американской политики.

Уходя из Южного Вьетнама, Никсон не считал, что Соединенные Штаты окончательно сдают свои позиции. Прежде всего, потому, что в нарушение Парижского соглашения под видом «гражданских лиц» Вашингтон оставил там более десяти тысяч военнослужащих, ставших советниками в подразделениях сайгонской армии. Непрерывным потоком текли в Южный Вьетнам оружие, военная техника, боеприпасы. За год после подписания соглашения и вывода американских войск США направили в Южный Вьетнам более миллиона тонн боеприпасов, 1100 танков, бронетранспортеров и самоходных орудий, 700 самолетов и вертолетов, более 200 военных судов, 800 орудий разного калибра. Сайгонские ВВС насчитывали 1800 самолетов и вертолетов, занимая по этому виду оружия третье-четвертое место в мире. Доктрина Никсона о «вьетнамизации» продолжала выполняться, менялись только способы ее осуществления.

Как и предсказывали специалисты, уход американцев на какое-то время поднял энергию режима Тхиеу. С сознанием, что можно доказать, на что он способен, Тхиеу начал наступательные действия, поставив перед армией задачу окружить, а где возможно — уничтожить освобожденные районы. В зонах, контролируемых Сайгоном, развернулись операции по «умиротворению» и насильственной мобилизации мужского населения в армию. В городах продолжали действовать фашистские законы, запрещенные Парижским соглашением. И самый главный удар полицейский аппарат обрушил на средние городские слои населения, особенно активно выступавшие за мир и национальное соглашение.

Но как Никсону в Вашингтоне, так и Тхиеу в Сайгоне становилось все труднее добиваться своих целей. После подписания Парижского соглашения американский конгресс принял резолюцию, запрещавшую правительству предпринимать какие-либо военные действия в Индокитае с участием вооруженных сил США, сразу лишившую корней идею возвращения в Индокитай. А еще через год, уже в правление президента Форда, конгресс заставил администрацию вдвое сократить ассигнования на помощь сайгонскому режиму.

Ухудшение экономического положения, свертывание активности иностранными монополиями усилили противоречия в южновьетнамском руководстве. Росло влияние оппозиции, охватившей все слои общества. «Антиправительственные организации в южновьетнамских городах, — сообщал корреспондент агентства Рейтер из Сайгона, — растут как грибы после дождя». Против режима стали выступать даже те силы, которые раньше были его самой надежной опорой. Союз католиков опубликовал в печати «Обвинительный акт против Нгуен Ван Тхиеу», в котором президент был назван коррумпированным и воинственным диктатором, проводящим в интересах США политику саботажа мира и национального примирения. Со всех сторон раздавались требования об его отставке.

Ставший при Форде министром обороны Артур Шлессинджер решил посоветоваться с новым государственным секретарем Генри Киссинджером как с крупным специалистом по Вьетнаму и Азии.

— Положение в Южном Вьетнаме таково, — сказал Шлессинджер, — что нам надо серьезно подумать, чем помочь генералу Тхиеу. Наши советники сообщают, что оппозиция настолько усилилась, что он может не удержаться. Аппарат управления расползается, жесткие меры не дают результатов. За полтора года армия провела более трех крупных акций по «умиротворению», а сопротивление не уменьшается.

— У меня нет рецепта, как вылечить болезнь, Артур, она слишком застарела. И все-таки главная надежда на крепкую и сильную армию. Пошлите туда кого-нибудь из своих крупных генералов, пусть посмотрит, подумает и предложит что-нибудь дельное.

Эти люди жили будто вне времени. Они обсуждали проблемы, думали о спасении сайгонского режима в отрыве от происшедших перемен. Годами перед Америкой стояли эти вопросы, и она рассчитывала своим военным присутствием изменить развитие событий. Не удалось. Америка ушла из Вьетнама, а ее военные и гражданские руководители вроде не помнили об этом и продолжали мыслить категориями безвозвратно минувшего.

Шлессинджер пригласил к себе генерала Уэйнда, начальника штаба сухопутных войск.

— На вас, генерал, — с ноткой шутливой фамильярности сказал министр, — я хочу возложить тяжкий крест и послать на Голгофу.

Уэйнд не отреагировал. Ему, кадровому военному, была не совсем понятна ироничная манера выражаться бывшего министра энергетики, в прошлом офицера Центрального разведывательного управления.

— Вы, конечно, понимаете, наверное, где находится сейчас Голгофа Америки, генерал?

— Простите, сэр, — все-таки шуткой попробовал ответить генерал, — ни на одной карте, имеющейся в моем штабе, этот пункт не значится, поэтому я не догадываюсь, что вы конкретно имеете в виду. Но если говорить вообще, то мест, подобных этой библейской высоте, у нас слишком много.

— Я имею в виду Южный Вьетнам, генерал. Там сейчас сложилась очень трудная обстановка.

— Добрых полтора десятка лет я слышу такие слова, когда говорят о Вьетнаме. Что там может быть нового?

— Генерал Тхиеу теряет позиции, его атакуют не только коммунисты, но и католики, буддисты, министры и деловые люди, не говоря уже о стоящих ниже.

— По нашим сведениям, армия Тхиеу уже перевалила за миллион человек, мы дали ей с избытком вооружения. За два прошедших года мы вложили в режим Тхиеу четыре миллиарда долларов. Что же еще можно предложить Сайгону?

— Хороший совет человека, способного быстро разобраться в обстановке и подсказать, что делать.

Генерал улыбнулся:

— Как я догадался, сэр, вы имеете в виду меня, не так ли? Но разве есть человек, способный справиться с этим заданием?

— Да, генерал, и очень надеюсь, что именно вы справитесь с нелегкой миссией. Надо слетать туда и посмотреть своими глазами.

— Я не столь высокого мнения о своих способностях, сэр, как вы думаете. Вы ведь знаете, что там годами сидели генералы Харкинс, Уэстморленд, Абрамс и тысячи других генералов и офицеров. И все смотрели, все советовали, все рекомендовали. А чем кончилось? Поэтому я просил бы вас, если можно, освободить меня от непосильной ноши. Тем более что у меня сейчас слишком много забот с армией дома.

Но Шлессинджер настоял на своем.

Визит Уэйнда не изменил, да и не мог изменить положения. В телеграмме, посланной из Сайгона, генерал сообщал: «Механизм гражданской и военной власти безнадежно расстроен. У гражданских чиновников даже высшего ранга нет возможностей справиться с хаосом, охватившим все стороны жизни; у военных нет мужества и решимости противостоять хорошо организованному противнику». И далее генерал выносил настоящий приговор: «Если Сайгон не в состоянии был удержать свои позиции, несмотря на огромное преимущество, которым он располагал в течение стольких лет, значит, что-то не так в самой системе».

К концу 1973 года в сайгонской армии числилось уже миллион триста тысяч человек. Она была укреплена новыми офицерскими кадрами, закончившими военные училища в Соединенных Штатах, пополнена новой техникой. На ее вооружение были поставлены новые танки «M-48» вместо устаревших «M-41», скорострельные пушки, крупнокалиберные пулеметы, огнеметы, мины. И все-таки она была неспособна изменить обстановку на фронтах.

Начиналась новая страница героической борьбы вьетнамского народа.

В марте 1974 года военный комитет при ЦК Партии трудящихся Вьетнама определил: в создавшихся условиях южновьетнамская революция должна руководствоваться наступательной стратегией, наносить врагу контрудары, переходить в наступление, укреплять и развивать инициативу.

Генеральный штаб, изучив опыт ряда серьезных операций в последние месяцы, доложил Центральному комитету: «Боеспособность наших мобильных войск регулярной армии значительно выше боеспособности врага; война вступила в заключительную стадию; соотношение сил на фронте изменилось: мы стали сильнее, враг — слабее. Поэтому мы можем и должны перейти от действий, имеющих целью уничтожение живой силы противника, к боям, в ходе которых решалась бы задача не только разгрома врага, но и освобождение территорий и прочного их удержания». Далее в докладе говорилось, что в новой обстановке уже недостаточно отдельных, пусть даже хорошо взаимодействующих друг с другом, дивизий. «Нужны более крупные мобильные соединения, которые, действуя на главных направлениях, смогли бы в решающий момент нанести противнику сокрушительные удары, успешно решая основные задачи по уничтожению его регулярных сил».

В преддверии будущих крупных боев началось формирование армейских корпусов, которые явились шагом вперед в развитии всей армии. Впервые создались условия для проведения учений и маневров, чтобы отрабатывать вопросы тактики, взаимодействия частей и соединений, решения оперативных и стратегических задач. Реорганизация армии сопровождалась пополнением ее личным составом, оснащением более совершенным оружием.

Генерал Ле Хань, ставший командиром армейского корпуса, попросил назначить начальником оперативного отдела корпуса подполковника Фам Ланя.

Они встретились в одном из районов Центрального плато, где формировался корпус Ле Ханя. Как раз были самые горячие дни, приходили стрелковые части, поступала техника.

Взяв с собой в машину нового начальника оперативного отдела, Ле Хань выехал навстречу танковым колоннам, подходившим для пополнения корпуса.

— Думали ли вы, товарищ генерал, что скоро станете командовать не только пехотными, но и танковыми батальонами и полками? — спросил Фам Лань.

— Мечтал. Давно мечтал. Помню, планировали мы крупную операцию против американцев в Тэйнини. Я тогда сказал главкому, что у американцев 40 танков. «Да, — сказал он, — это — сила. Нам бы хоть парочку. — Потом добавил: — Но будут у нас танки, и получше «шерманов», будут!» А теперь, понимаешь, Лань, в моем распоряжении танковая дивизия из «Т-34», два дивизиона «катюш», дальнобойная и зенитная артиллерия!

— Я тоже часто мечтал, товарищ генерал. Думал: кончим войну с американцами, перейду я на оперативную работу в штаб дивизии, начну учить бойцов тому, что сам узнал во время учебы. Война еще не кончилась, а вы меня на корпус взяли. Вы на первых порах не ругайте, если не все будет получаться, я ведь столько лет занимался знаете каким делом.

— А ты думаешь, мне все ясно? Тоже надо привыкать к иным масштабам. Будем все помогать друг другу. Да, Лань, а ты не знаешь, где сейчас твой помощник? Как его, лейтенант Куок, что ли?

— Давно уже капитаном стал.

— Нельзя ли его к нам в корпус? Хороший мог бы быть начальник разведки, а?

— Согласен, что был бы полезным в корпусе. Но его теперь не достанешь, командование направило его в Сайгон. Беспокоюсь я за него. Правда, американцы дали ему хорошие рекомендации. Они ведь добились, что ему и министр обороны сайгонской армии присвоил звание лейтенанта. Его взяли в управление бронетанковых войск, экспертом ремонтно-технической службы. Так что интересы нашего командования учтены полностью, — засмеялся Фам Лань.

— Ты помнишь, Лань, с каким трудом приходилось пробираться на юг раньше? — сказал генерал, переменив тему разговора. — А теперь видишь, едем по вполне приличной дороге. Танки и машины, орудия и люди — все идет уже не по тайным тропам. Вот сколько сделали. Да что дороги — нефтепровод проложили. По телефону теперь с Ханоем можно разговаривать из частей, расположенных в дельте Меконга. Ну, кажется, добрались, — сказал он, заметив впереди облако пыли.

Через несколько минут они уже здоровались с офицерами и солдатами колонны реактивных минометов, значительно обогнавшей танкистов.

Командир дивизиона доложил, что личный состав готов к выполнению любого боевого задания.

— Ну, так уж и любого? — улыбнулся Ле Хань. — Только такого, какое под силу вашему оружию.

Майор смутился, и генерал решил его ободрить:

— Ничего, не смущайтесь, майор, а задания у вас будут достаточно ответственные. Вы где учились-то?

— Сначала в Ханое, а потом в Ленинграде.

— Ну и хорошо знаете «катюши»? — неожиданно по-русски задал вопрос генерал.

Майор, белозубо улыбнувшись, тоже по-русски ответил:

— Хорошо, товарищ генерал. Учителя были такие, которые вели огонь по Берлину.

— Ну и прекрасно. А вам, если враг будет упорен, может быть, придется вести огонь по Сайгону. Правда, до Сайгона еще далеко, но готовьтесь к серьезным делам. Выдержите, товарищи? — обратился он к ракетчикам.

— Выдержим! — дружно ответили собравшиеся вокруг генерала расчеты.

И генерал испытал радость, глядя на этих молодых, задорных ребят.

В октябре 1974 года в Ханое, на совместном заседании Политбюро и Военного комитета при ЦК партии, был поставлен на обсуждение стратегический план военных действий, разработанный Генеральным штабом. Докладывал начальник Генштаба генерал армии Ван Тиен Зунг.

— Марионеточная армия, — говорил он, — слабеет. Провалились надежды ее командования на все возрастающую американскую помощь. Соединенные Штаты сами сталкиваются с трудностями внутреннего и международного плана. Они очень хотят спасти режим Сайгона и упрочить свои позиции в Южном Вьетнаме, но время работает против них.

Карты и схемы, развешанные в зале заседаний, показывали положение на всех участках фронта, подтверждая выводы, сделанные Генеральным штабом: создалась благоприятная обстановка для подготовки и нанесения решительного удара.

— Существует реальная возможность, — заключил генерал Ван Тиен Зунг, — возникновения в стане врага кризиса. Если мы будем бить его самым решительным и быстрым образом, то, несомненно, крах сайгонского режима произойдет раньше, чем могло предположить наше командование.

Когда в Ханое обсуждались вопросы подготовки стратегического наступления, от разведчиков, работающих в тылу противника в Сайгоне, пришли стенограммы двух совещаний, которые провел у себя во «Дворце независимости» президент Нгуен Ван Тхиеу.

Члены Политбюро и военные руководители, изучив полученные документы, еще больше убедились, что президент не имеет представления, что происходит в Южном Вьетнаме. Генерал Тхиеу, выступая перед командующими корпусными районами, говорил:

— В будущем, 1975 году масштабы наших военных операций будут более значительными, чем в нынешнем. Наша главная цель будет состоять в том, чтобы отобрать у противника часть дельты Меконга с населением примерно два миллиона человек и расширить освобожденную зону в горных районах. Успешное развитие боевых действий даст большую уверенность нашей армии. Она начнет действовать смелее, решительнее и в конечном счете склонит чашу весов в свою сторону.

— Господин президент, — спросил один из генералов, — нет ли у вас данных разведки или аналитических предположений штаба о возможных шагах противника в тот самый период, на который мы планируем свои операции?

— Прежде чем выступать перед вами, мы обстоятельно обсуждали этот далеко не риторический вопрос. После глубокого анализа и изучения дислокации частей противника мы пришли, я думаю, к верному выводу: в начале будущего года Вьетконг начнет наступление в районе нашего 3-го корпусного района. Он будет стремиться захватить город Тэйнинь и сделать его местом пребывания своего так называемого Временного революционного правительства, — Тхиеу сделал паузу, а потом продолжил: — так называемой Республики Южный Вьетнам. Мы думаем, что наступление развернется сразу после тэта[14] и закончит с началом сезона дождей. Поэтому задача наших войск: серией превентивных ударов сорвать приготовления Вьетконга к широкому наступлению. Вам предстоит вместе с генеральным штабом уточнить задачи каждого корпусного района, определить потребности в оружии, людях, боеприпасах, продовольствии. И я твердо верю, что новый год принесет нам решающий перевес над противником.

В начале января 1975 года, на совещании Главного командования Вьетнамской Народной армии, после того как были заслушаны доклады всех командующих фронтами о военной обстановке в Южном Вьетнаме, началась разработка плана военных действий на год, встал на очередь конкретный вопрос: о направлении главного удара.

— Нам необходимо, исходя из дислокации сил противника, — говорил начальник Генерального штаба, — определить: какой район выбрать для наступления. На сегодня наиболее крупные войсковые соединения сайгонской армии сосредоточены в первом корпусном районе, в непосредственной близости к границам социалистического Севера, и в третьем корпусном районе, где проходит сайгонское оборонительное кольцо, куда в любой момент могут быть переброшены на помощь части из дельты Меконга. Противник, как нам известно, считает, что мы будем наступать на флангах, и там накапливает наибольшие силы. Тогда как мы определенно знаем, что наиболее слабое место в его обороне — Центральное плато Тэйнгуен. И это надо иметь в виду.

Тэйнгуен — это пять провинций: Контум, Зялай, Фубон, Дарлак и Куангдык, расположенных в горно-лесистой местности. Здесь все годы войны сопротивления активно действовали отряды сил национального освобождения, нанося противнику чувствительные удары. Американское командование создало мощные военные базы Контум и Плейку в северной части плато и важные укрепленные районы в южной части, среди которых особое значение имел Буонметхуот, центр провинции Дарлак, который называют замком от ворот, ведущих в Сайгон. На Тэйнгуене противник держал две дивизии регулярной армии, 7 боевых групп, что равно примерно десяти пехотным полкам. Артиллерийские силы состояли из 14 дивизионов и нескольких отдельных батарей с 382 орудиями. Пять бронетанковых полков и 13 танковых батальонов имели 477 боевых машин. Воздушное прикрытие, разведку и бомбежку сил освобождения выполняли две авиационные дивизии. Главные силы, имеющиеся в распоряжении командующего 2-м корпусным районом южновьетнамского генерала Фам Ван Фу, были на севере Тэйнгуена, так как командование южновьетнамской армии считало, что если Вьетконг и предпримет серьезное наступление, то оно последует именно с севера.

Буонметхуот хоть и считался щитом Сайгона, был укреплен слабее, поскольку Фам Ван Фу считал, что, прежде чем добраться до этого щита, противник обломает зубы о Контум и Плейку. На совещаниях в своем штабе, возражая мнениям об усилении обороны Буонметхуота, он не уставал повторять: «Кто овладеет Контумом и Плейку, тот овладеет Тэйнгуеном. Если мы потеряем эти пункты, мы потеряем и Буонметхуот».

— На плато Тэйнгуен, — анализировал обстановку начальник Генштаба Вьетнамской народной армии, — мы в пять с половиной раз превосходим противника по живой силе, более чем в два раза по артиллерии. И только танков у нас почти равное количество. У нас есть и слабые стороны: разный уровень подготовки частей к широкомасштабным действиям и недостаток опыта ведения уличных боев. И все-таки, исходя из сказанного, мы предлагаем направлением главного удара определить Тэйнгуен, а первоочередной задачей — чего противник не ожидает — взятие Буонметхуота.

Во второй половине дня участники совещания узнали, что в юго-восточном районе Южного Вьетнама регулярные части во взаимодействии с местными формированиями освободили город Фыоклонг, центр одноименной провинции, ставшей первой полностью освобожденной провинцией Юга. Это была крупная победа, которая стала как бы добрым знаком для успешных действий в будущем.

Участники совещания тогда еще не знали, какой переполох вызвал взятие Фыоклонга в Сайгоне и Вашингтоне. Президент Тхиеу пригласил к себе американского посла Мартина, заменившего после вывода американских войск Элсуорта Банкера, и стал говорить ему о том, в каком положении находится Южный Вьетнам сегодня.

— Идя на подписание Парижского соглашения, господин посол, мы верили, что обещание Соединенных Штатов защитить нашу страну — не пустые слова. Сейчас, когда коммунисты, нарушая статьи соглашения, ведут все усиливающиеся военные действия, США ничего не делают, чтобы помочь нам. Я прошу вас, господин посол, сообщить своему правительству, и в первую очередь министру обороны, о критическом состоянии наших войск в зоне, которая имеет крайне важное значение для обороны всего Юга.

Телеграмма посла о паническом настроении в Сайгоне вызвала острую реакцию в Пентагоне. В штаб вооруженных сил США на Тихом океане была передана телеграмма: «В связи с ухудшением военной обстановки во Вьетнаме предлагаем немедленно перебросить к его берегам авианосец «Энтерпрайз» с приданными ему частями специального назначения, входящими в состав седьмого флота. Дислоцированную на Окинаве 3-ю дивизию морской пехоты привести в состояние боевой готовности. Обстановка может потребовать переброску ее в Южный Вьетнам. Приготовьтесь к возможному возобновлению воздушных бомбардировок Северного Вьетнама».

В Овальном кабинете Белого дома собралось экстренное совещание. Государственный секретарь Уильям Роджерс, выслушав сообщение министра обороны Шлессинджера о предварительных мерах, предпринятых им в ожидании более драматического развития событий, выразил сомнение по поводу поспешного решения.

— Наше положение, господин президент, в международном плане является сегодня настолько сложным, что возобновить даже ограниченные военные действия во Вьетнаме значит пойти на риск серьезных международных осложнений. Отрицательной будет реакция и американского общества на этот шаг. После Парижского соглашения накал антивоенных выступлений остыл, но под пеплом еще тлеют угли, которые могут вспыхнуть новым пламенем.

В кабинете у президента США не принято устраивать острые споры, там спокойно принимают самые роковые решения, если считают, что для них созрели благоприятные условия, внешне легко отказываются от решений, не называя их ошибочными, умеют умолчать о том, что может бросить тень на кого-то из высокопоставленных руководителей, поправить ошибку ссылкой на авторитет президента. Джеральд Форд порекомендовал министру обороны послать шифрограмму послу Мартину, намекнув ему не воспринимать трагически каждое обращение к нему генерала Тхиеу. И такая телеграмма была отправлена, дезавуировав предыдущую.

«После изучения вашей информации о встрече с генералом Тхиеу здесь считают необходимым сообщить, что неудача частей в зоне дороги № 14 не рассматривается как массированное наступление Северного Вьетнама. Передайте президенту Тхиеу, что американское правительство внимательно наблюдает за развитием событий во Вьетнаме, но на нынешней стадии американское военное вмешательство считается нецелесообразным».

Принимая план генерального наступления, Политбюро учитывало тот факт, что в развитие военной обстановки могут снова вмешаться Соединенные Штаты. Поэтому предупреждало: «Мы должны предусмотреть возможность американской интервенции с воздуха и с моря. Это может произойти в том случае, если марионеточная армия окажется на грани крупных поражений, но будет еще способна к сопротивлению… Но как бы США ни вмешивались в наши дела, мы полны решимости и располагаем всеми необходимыми условиями для нанесения такого сокрушительного удара, который не оставит американским империалистам шанса на спасение сайгонских властей от краха».

Сразу после совещания командующий Тэйнинским фронтом с офицерами своего штаба отправился в район Буонметхуота, а через несколько дней туда же выехал генерал армии Ван Тиен Зунг, которому было поручено непосредственное руководство Операцией Тэйнгуен».

В частях шла скрытная подготовка к нанесению решающего удара. В один из дней в сопровождении генерала Ле Ханя представитель главного командования побывал в частях, которым предстояло решать основную задачу операции. Генерал армии с волнением ехал в 320-ю пехотную дивизию, которая носила название «Дельта», потому что родилась она в 1952 году и одержала первые победы против французских экспедиционных сил в дельте Красной реки. И вот теперь ей уже отводилась важная роль в сражении за Тэйнгуен. Ван Тиен Зунг, направляясь в дивизию, вспомнил, как он, тогда еще совсем молодой офицер, был назначен по предложению президента Хо Ши Мина командиром первой регулярной дивизии Вьетнамской народной армии. Ему стоило большого труда и опасности добраться до дивизии. На потрепанном велосипеде, захваченном при разгроме карательного отряда, он окольными путями, минуя французские укрепленные посты, преодолел неблизкий путь и принял командование дивизией, которую еще надо было создавать.

Теперь он хорошо видел, что как предстоящая операция по штурму укреплений Тэйнгуена отличается от первого успешного боя дивизии, так отличаются и нынешние войска от подразделений первой регулярной дивизии: и масштабы другие, и вооружение не то.

— Помнишь, Ле Хань, как брали штурмом штаб генерала де Кастри под Дьенбьенфу? — спросил он командира корпуса.

— Очень хорошо помню. Только недавно говорили об этом с начальником оперативного отдела корпуса Фам Ланем. Какими мы стали! Огромные перемены произошли, товарищ генерал армии.

— Да, — согласился Ван Тиен Зунг, — ты был лейтенантом под Дьенбьенфу, на плато Тэйнгуен стал генералом.

— Я не это имел в виду, товарищ генерал армии, — смутился Ле Хань.

— А я и это имел в виду, и наше вооружение, и задачи, которые мы беремся решать. Помнишь, под Дьенбьенфу те танки, которые охраняли штаб де Кастри? Они казались такой силой, что даже не верилось, что мы с ними справимся. Кстати, как их подбили тогда артиллеристы, так они и стоят и сегодня невдалеке от бункера, где сдался в плен де Кастри. Я ездил недавно туда, прошелся по полю, видел наши подземные туннели, пообсыпавшиеся окопы, металлический купол штабного бункера де Кастри и думал, как выросли мы за эти годы. Теперь у тебя одного танков больше, чем у всего французского экспедиционного корпуса, да артиллерии сколько.

— Сила большая, только и противник другой, — сказал Ле Хань.

— Тут как в наступлении: высота, которую предстоит брать, всегда кажется выше, которой овладели.

Командир 320-й дивизии Ву Ланг встретил генералов на опушке леса, в котором укрывались его подразделения. Генерал армии побывал в полках, встретил нескольких знакомых, поговорил с солдатами и везде отмечал хорошее настроение, решительность и готовность к боям. В беседе с офицерами и бойцами, собравшимися у штаба, он сказал, что наступает решающий момент и на каждого бойца, на каждого командира ложится нелегкая доля ответственности за исход этой борьбы.

— Вы должны, — говорил Ван Тиен Зунг, — согласовывать и координировать свои действия с действиями всего фронта. Пульс вашей дивизии, вашего корпуса должен совпадать с пульсом родного Юга. Ваши удары по врагу должны быть сильными, меткими и своевременными. Их необходимо согласовывать с мощными ударами других соединений, чтобы положить противника на обе лопатки. Надеюсь, что дробная россыпь ударов боевого барабана вашего корпуса призывным кличем разнесется по всему фронту, а победные звуки ваших фанфар уверенно вольются в общее, мощное звучание единого оркестра, составленного из армии и народа. Так разрешите вас спросить: можете ли вы принять участие в общем концерте? Если да, то его дирижер — Военный комитет при ЦК партии и Главное командование — готов поднять дирижерскую палочку вовремя, в нужный момент.

Ответом генералу был общий гул одобрения и восторженные крики: «Можем! Можем!»

На оперативных совещаниях, которых проходило много и в штабе фронта, и в соединениях, генерал постоянно напоминал, что надо запутать врага, не дать ему как можно дольше распознать направление главного удара.

Командование сил освобождения считало, что успех битвы за Тэйнгуен будет определяться тем, насколько неожидан будет для противника удар, нанесенный не там, где он думает. В стратегическом плане задача сводилась к тому, чтобы отрезать Тэйнгуен от приморских равнин и побережья, лишить противника возможности в критической ситуации получить оттуда поддержку, или спастись бегством в еще контролируемые сайгонской администрацией приморские районы. Тактический план предусматривал изоляцию друг от друга трех важнейших узлов обороны — Контума, Плейку и Буонметхуот. Падение этих баз, которые длительное время укреплялись американцами, будет означать крушение всей оборонительной системы Тэйнгуена.

— Мы должны, — говорил представитель Главного командования, — отвлекающими ударами вокруг укрепленных узлов обороны заставить генерала Фам Ван Фу стянуть к ним больше сил со всего района, ослабить оборону Буонметхуота. Ложными сведениями о передислокации наших частей, распространяемыми подпольщиками и разведчиками, запутать вражеский штаб. В районе Буонметхуота надо держаться тихо, но накапливать силы.

И этот маневр удался. Штаб сайгонского генерала в конце концов потерял из виду две дивизии — 320-ю и 10-ю, решив, что они скрытно переброшены к Плейку и Контуму.

Начавшийся в два часа ночи 10 марта 1975 года в районе Буонметхуота сильный артиллерийский обстрел тыловой базы противника — аэродрома «Хоабинь» и крупнейшего склада боеприпасов — штаб генерала Фу воспринял как отвлекающий маневр Вьетконга. И вместо того чтобы попробовать узнать намерения сил освобождения, он отдал приказ привести в полную боевую готовность оборону Плейку и Контума.

Всю ночь к Буонметхуоту подтягивались танки, зенитные установки и артиллерийские батареи сил освобождения. Подразделения, которым предстоял штурм города, вовремя вышли на исходные рубежи атаки. В семь пятнадцать утра началась артиллерийская подготовка. Мощный шквал огня обрушился на штаб 23-й дивизии, командный пункт Дарлакского военного округа и на парк бронемашин. Под прикрытием огня артиллерии в город ворвались первые подразделения и завязали бой. Через четыре с половиной часа наступающие овладели улицами, прилегающими к штабу 23-й дивизии. К шести часам вечера в их руках оказался штаб военного округа.

К тому времени командование сайгонского корпусного района успело наконец разобраться, что атака на Буонметхуот — не отвлекающий маневр, а основной удар, но в темноте — в тропиках ночь наступает рано — перебросить части на помощь осажденному городу было невозможно, тем более что это нарушало будто бы так хорошо продуманную оборону ключевых объектов. Но не только ночь сдерживала противника. Он не мог послать подкрепление и днем, потому что дорога, ведущая из Плейку в Буонметхуот, была перерезана силами освобождения. Прорваться к осажденным могли только сильные мотомеханизированные подразделения, а лишних полков и батальонов у генерала Фу не было.

Штаб Ван Тиен Зунга, обсудив с командирами частей и подразделений создавшуюся обстановку в районе Буонметхуота, пришел к выводу, что, как ни устали части, штурм города надо продолжать, не давая врагу опомниться.

Утром 11 марта осажденные связались по радио со штабом генерала Фам Ван Фу, а потом и с министерством обороны в Сайгоне: «Сейчас, когда я разговариваю с вами, — сообщал заместитель командующего военным округом, — положение в Буонметхуоте критическое. Пали штабы военного округа и 23-й дивизии, в руки противника перешли тыловая база боевой группы и пункт снабжения боеприпасами. За зданием штаба военного округа, где занимают позиции 72-й и 96-й батальоны, сосредоточено большое число вьетконговских танков. Боевая группа оказалась бессильной спасти штаб 23-й дивизии. Боеприпасы почти кончились. Осталось лишь два артиллерийских орудия и 100 снарядов. Если не подоспеет помощь, положение будет совершенно безнадежным».

Штаб генерала Фам Ван Фу даже не успел послать осажденным обнадеживающего ответа: в 11 часов утра Буонметхуот был взят силами национального освобождения. Генерал Ван Тиен Зунг направил министру обороны радиограмму:

«Мы полностью овладели провинциальным центром Буонметхуот, захватив штабы округа и дивизии, район расположения бронемашин и городской аэродром. Остатки войск, скрывающиеся в городе, ликвидируются».

Сайгон был потрясен падением Буонметхуота. Власти решили скрыть эту удручающую весть. Французский журналист Поль Леандри, передавший в Париж сообщение об этом, был убит в полицейском управлении. Заведующий отделом печати сайгонского правительства, выступая перед прессой, нашел удивительную форму опровержения информации: «Сказать, что Буонметхуот пал, — ошибка, грубейшая ошибка».

На следующий день после падения города президент Тхиеу, не веря в случившееся, потребовал от командующего 2-м корпусным районом: «Надо любой ценой удержать Буонметхуот, ответственность за руководство боевыми действиями в этом районе возложите на командира 23-й дивизии».

Начинался заключительный этап битвы за Тэйнгуен. Стягивалось кольцо окружения Плейку и Контума. Главное командование поставило задачу не допустить прорыва противником кольца. Хотя командование сайгонской армией, решив во что бы то ни стало выручить окруженные города-крепости, начало самолетами перебрасывать подкрепления, результаты действий по деблокировке были неэффективными. Операция началась без разведки, без знания обстановки, и транспортные самолеты и вертолеты оказались в зоне хорошо построенной противовоздушной обороны, они гибли от зенитного огня в воздухе, а те, которые успели приземлиться, попадали под огонь крупнокалиберных пулеметов и гусеницы бронемашин и танков. Всего шесть дней потребовалось силам национального освобождения для того, чтобы сломить сопротивление крупнейших оборонительных узлов Плейку, Контум, Теорео, и месяц на полное завершение Тэйнгуенской операции.

Взятый в плен полковник сайгонского оперативного отдела группировки признался на допросе в штабе генерала Ле Ханя:

«Никто не ожидал, что вы имеете достаточно сил, чтобы после взятия Фыоклонга предпринять крупные операции. Мы думали, что вы будете атаковать мелкие уездные городки, но на штурм провинциальных центров или таких баз, как Плейку и Контум, решитесь не скоро. Теперь у вас открыта дорога на Нячанг и военно-морскую базу Камрань. Я когда-то служил там и знаю, что Камрань для вас не преграда».

Основное внимание командования сил освобождения после завершения «Операции Тэйнгуен» было направлено на разгром противника в приморских провинциях. Прорвав линию его обороны на севере, в районе Куангчи, и завершив освобождение этой провинции, оно приступило к осуществлению Хюэ-Данангской операции.

Командующий I корпусным районом сайгонской армии генерал-лейтенант Нго Куанг Чыонг, выступая по радио в Хюэ, поклялся: «Я умру на улицах этого города. Вьетконговцы войдут в нашу древнюю столицу только через мой труп».

Посол США Мартин посетил в эти дни президента Тхиеу. С одной стороны, он хотел вежливо выразить сочувствие в связи с потерей Тэйнгуена, а с другой — узнать, какие меры думает предпринять президент для защиты Хюэ, Дананга, Камрани и вообще всего побережья. Тхиеу — что поразило Мартина — был на редкость бодр, шутил. Намек на сочувствие принял по-своему.

— Нам пришлось, господин посол, пойти на некоторые жертвы, — говорил он. — Да, мы оставили Плейку и Контум, но мы сохранили свои силы, а это, сами понимаете, крайне важно в нынешних условиях.

У Мартина были другие сведения: сайгонская армия понесла тяжелый урон в боях за Тэйнгуен. Хотя части войск удалось, бросая технику и оружие, бежать в Нячанг и Камрань, но говорить, что, сдав Плейку и Контум, Сайгон сохранил свои силы, — явное преувеличение. Но раз президент считает возможным создать у посла видимость чуть ли не запланированного бегства, пусть утешается этим.

— Что касается Хюэ, Дананга и прибрежных провинций, то мы будем там держаться до последнего. И я прошу вас, господин посол, так и проинформировать Вашингтон.

— Как вы предполагаете, господин президент, будут развиваться военные события в районах, о которых вы говорили?

— Генеральный штаб разработал план разгрома основных сил противника. Наша разведка установила, что Вьетконг, овладев Тэйнгуеном, израсходовал свой наступательный порыв. Теперь мы можем нанести смертельный удар, а потом вернуть утраченную инициативу.

«Да в своем ли он уме? — подумал про себя посол. — Сейчас в его окружении только и говорят о том, что нет такой силы, которая была бы способна остановить Вьетконг, нацелившийся на район Хюэ — Дананг, а он бредит о нанесении смертельного удара».

— Господин президент, мои встречи с вашими ближайшими помощниками не создали у меня столь оптимистического мнения, которым поделились вы, — не щадя самолюбия Тхиеу, сказал посол. — Обстановка крайне серьезная, и необходимы такие же крайние меры, чтобы изменить ее в свою пользу. Мне бы хотелось знать, господин президент, на чем вы основываете свои выводы? Знать для того, чтобы сообщить моему правительству.

— Я только что вернулся с военно-морской базы Камрань, где проводил совещание с командующими фронтами, или, как мы их называем, корпусными районами. Там, конечно, говорилось об определенном ухудшении обстановки, но все твердо уверены, что мы стоим накануне крупных побед над Вьетконгом. На этом и покоится моя вера, господин посол.

Вернувшись в посольство, Мартин отправил в Вашингтон шифрограмму: «Президент Тхиеу, по сложившемуся у меня впечатлению, или не понимает того, что происходит на фронтах, или ведет какую-то двойную игру. В нынешней ситуации, когда смертельная опасность для режима слишком реальна, его поведение может только усугубить положение. Я просил бы в ближайшее время направить в Сайгон высокопоставленного военного, чтобы разобраться в сегодняшней картине и дать трезвый совет президенту и его правительству».

В двадцатых числах марта части 2-го армейского корпуса сил освобождения начали наступление на Хюэ. Они прорвали оборону противника, нанесли ему серьезный ущерб и через четыре дня напряженных боев подняли на высокой башне перед торжественными воротами бывшего императорского дворца знамя Национального фронта освобождения. Теперь наступала очередь Дананга.

Военно-морская и военно-воздушная база Дананг была построена Соединенными Штатами. На землю Дананга по плану Джонсона высаживались первые десанты американской морской пехоты. Здесь была чуть ли не четвертая часть всей мощи экспедиционного корпуса США. На земле этой провинции ни на один день не утихали бои против войск США и их союзников. Дананг считался неприступной крепостью на вьетнамской земле, — так его называло и командование сайгонской армии, принявшее базу с полным вооружением.

Когда части второго армейского корпуса начали обстрел базы, в городе вспыхнуло восстание. Захватив грузовики и бронемашины, восставшие ворвались на военно-воздушную базу, блокировали взлетные полосы, и продержались до подхода сил освобождения, не дав подняться в воздух ни одному самолету. В порту шли бои сайгонских солдат за место на корабле, лодке, автомобильной камере. Причалы были усеяны автоматическими винтовками, пистолетами, формой не только солдат, но и офицеров. 29 марта, через четыре дня после освобождения древней столицы Вьетнама — Хюэ, завершилась Хюэ-Данангская операция, поставившая сайгонский режим в безвыходное положение.

Соединенные Штаты снова предпринимают усилия спасти режим Тхиеу от краха.

В конце марта в Сайгон с поручением президента США помочь командованию сайгонской армии организовать оборону оставшейся под контролем Тхиеу территории снова прибыл начальник штаба сухопутных сил США генерал Уэйнд. Он увидел, что большая часть войск, оборонявших прибрежные районы, рассеяна, перестала представлять какую-нибудь организованную силу. Уэйнд посоветовал генералу Тхиеу в самые короткие сроки создать оборонительный пояс на дальних подступах к Сайгону, насытив его военной техникой, которая имелась в его распоряжении. Вместе с тем генерал Уэйнд в телеграмме на имя президента США попросил оказать Сайгону любую военную помощь, какая может быть оказана в сложившейся обстановке. Джеральд Форд отдает приказ наладить воздушный мост между Бангкоком и Сайгоном. Каждый день тяжелые американские транспортные самолеты «C-5 Гэлакси» совершали по несколько рейсов, доставляя технику, вооружение и боеприпасы на аэродром Таншоннят в Сайгоне. В территориальные воды Вьетнама зашли четыре крупнотоннажных транспорта и авианосец «Хэнкок» с 15-ю тяжелыми вертолетами и батальоном морских пехотинцев на борту.

Но было ясно, что никакие меры уже не могут спасти тонущий сайгонский корабль. Политбюро ЦК партии отметило: «С операции «Тэйнгуен» началось наше генеральное наступление. В стратегическом плане создалась новая ситуация. Сегодня мы имеем все возможности в скором времени осуществить полное освобождение Южного Вьетнама».

Этот вывод основывался на том, что за время генерального наступления было выведено из строя более трети всей живой силы противника. Он потерял сорок процентов современной боевой техники. Более сорока процентов его военных баз и тыловых складов были разрушены или захвачены. За месяц боев было освобождено двенадцать провинций.

31 марта 1975 года силы национального освобождения начинали подготовку к последнему штурму.

Вечером 14 апреля 1975 года Ставка командования вооруженных сил освобождения Юга, находящаяся в расположении штаба Тэйнгуенского фронта, получила радиограмму Политбюро ЦК партии № 37/ТК: «Согласны присвоить Сайгонской операции кодовое название — «Операция Хо Ши Мин». Ле Зуан». Эта телеграмма означала, что подготовка к решающему сражению считается законченной и настало время начинать наступление.

После разгрома противника на плато Тэйнгуен, ликвидации Хюэ-Данангской группировки, освобождения обширных территорий юго-восточной части Южного Вьетнама и выхода войск непосредственно на подступы к Сайгону время сжалось до предела. Теперь, когда все самые смелые наметки стратегического плана были выполнены, и не за два года, как предполагалось, а за считанные месяцы, нельзя было останавливаться и упускать благоприятные возможности.

Политбюро напоминало командованию, что действия войск на решающем этапе боев должны быть внезапными и закончиться до сезона дождей, начинающихся здесь уже в середине мая. Вынужденное прекращение наступления может привести к самым непредвиденным результатам и даже международным осложнениям. Как только противник получит так необходимую ему передышку, Вашингтон пустит в ход дипломатическую машину, чтобы спасти сайгонский режим от краха. Он начнет оказывать давление на страны Запада, требуя поддержки, будет по-своему толковать Парижское соглашение. Чтобы «инициатива» выглядела убедительнее, Вашингтон может даже принести в жертву Нгуен Ван Тхиеу, сменив его на какого-нибудь другого генерала, сформирует «новое» правительство, обяжет его обратиться в разные международные организации, лишь бы остановить наступление на Сайгон и укрепить уплывающую из-под ног почву.

В то же время для наступления на Сайгон нужна большая подготовка. Этого требовала особенность оборонительных возможностей огромного, почти четырехмиллионного города. Внешнее, основное кольцо обороны, отстоящее от Сайгона на 30—50 километров, состояло из пехотных дивизий, боевых групп особого назначения, бронетанковых, артиллерийских, саперных частей. Глубоко эшелонированная оборона была насыщена боевыми техническими средствами, минными полями, проволочными и противотанковыми заграждениями. Командование сил освобождения хотело провести операцию таким образом, чтобы, разрушив оборонительную систему врага, не дать ему отступить в город, где каждый дом, каждая улица могли быть превращены в крепость.

— Опыт второй мировой войны, — говорил начальник Генерального штаба генерал Ван Тиен Зунг, — учит, что уличные бои в крупных городах, подобных Сайгону, будут вести к огромным разрушениям и большим человеческим жертвам. Мы должны отсечь от города части, обороняющие его на дальних подступах, и пройти по улицам Сайгона без боев.

К штурму Сайгона готовились сотни тысяч солдат и офицеров пяти армейских корпусов. Дивизии и полки имели современные виды оружия и обладали большим боевым опытом. В наступлении их будут поддерживать несколько тысяч орудий, минометов, танков и бронетранспортеров. Запас боепитания состоял из десятков тысяч тонн снарядов, бомб и ракет. Помимо оружия, которое силы сопротивления получали из Советского Союза и других братских стран, армия располагала большим количеством танков «M-41» и «M-48», бронетранспортеров «M-113», самолетов «A-37» и «Ф-5», тяжелых орудий разных калибров, а также других видов наступательного и оборонительного оружия американского производства, захваченного в ходе наступательных боев. Это позволило ставить перед войсками боевые задачи любой сложности.

Командование определило пять основных объектов, которые необходимо будет захватить в первую очередь войскам, ворвавшимся в город: генеральный штаб сайгонской армии, президентский дворец, штаб особого столичного военного округа, главное полицейское управление и военно-воздушную базу Таншоннят. Об этих объектах знал каждый, кому предстояло участвовать в штурме.

В начале апреля 4-й армейский корпус после выполнения совместно с Тэйнгуенским фронтом ряда тактических задач на Тэйнинском участке и нанесения противнику тяжелых потерь был переброшен с северо-западного на северо-восточное направление от Сайгона. Для противника было неожиданным его появление под Суанлоком, где корпус тремя дивизиями повел атаку на этот укрепленный район.

Суанлок — центр провинции Лонгкхань — командование 3-го сайгонского корпусного района превратило в такой мощный узел сопротивления, что Ставка национально-освободительных сил вынуждена была перебросить сюда часть и корпуса Ле Ханя, который до того вел бои северо-западнее. Командовать обороной укрепленного района был назначен бывший командир 18-й сайгонской дивизии бригадный генерал Ле Минь Дао.

Президент Тхиеу, побывавший на оборонительных рубежах Суанлока в конце марта, остался доволен грамотной расстановкой артиллерийских батарей, расположением минных полей на танкоопасных направлениях, выдвижением зенитных орудий в непосредственную близость к переднему краю, чтобы они могли в случае необходимости вести огонь по наземным целям. По данным разведки, он знал, что Вьетконг имеет в своем распоряжении крупные танковые формирования, которые, предполагалось, он использует как ударный кулак для прорыва. Об этом он сказал генералу Ле Минь Дао.

— Вам придется, генерал, иметь дело с таким противником, какого мы никогда не имели перед собой. Теперь он вооружен технически. Он пойдет на вас не с винтовками и автоматами, а с тяжелыми танками и ракетными установками. Достаточно ли готовы ваши подчиненные, чтобы не сдать позиции в этих условиях?

— Господин президент, — самодовольно ответил генерал, — как вы видели, у нас есть все, чтобы не только сопротивляться противнику, но и смертельно ранить его. Можете положиться на нас.

— Ну что ж, генерал, я доволен и тем, что вы сделали для обороны, и вашим настроением. Надеюсь, что тут мы начнем новый этап войны.

Трудно поверить, что, загнанные, как крысы, в западню, они верили тому, что говорили. Но они говорили и хотели, чтобы их словам верили другие.

Вьетнамские и зарубежные журналисты, сопровождавшие Нгуен Ван Тхиеу, узнав настроение президента, хотели обратиться к нему с рядом вопросов, но он всех направлял к генералу Ле Минь Дао.

— Здесь он хозяин положения, — улыбаясь говорил Тхиеу, — и на нем главная ответственность за решающие события, которые нас ожидают.

— Могу вам сказать, господа, одно, — с ходу начал генерал, — мы будем драться так, что весь мир заговорит о нас как о героях. И тогда — это мое мнение, частное мнение, господа, — Соединенные Штаты, возможно, пожалеют, что так быстро списали нас со счета.

— Вы считаете, генерал, — спросил американский корреспондент, — что США недостаточно помогают вам? Так вас следует понимать?

— Вы можете понимать как вам угодно. Я говорю с военной точки зрения. Соединенные Штаты поддались давлению коммунистов и бросили Южный Вьетнам. Так, скажу вам откровенно, бизнесмены не поступают: вложить в дело миллиарды долларов — и не получить дивидендов? Это противоестественно.

Президент Тхиеу, узнав об этом заявлении, пожурил командующего укрепленным районом:

— Очень уж вы резко, генерал, отозвались о Соединенных Штатах. Можно было и помягче.

— Извините, господин президент, вам по вашей высокой должности приходится говорить вежливые фразы. А я — солдат. Пусть там, в Вашингтоне, узнают, что думаем мы, кого они бросили и кто один на один сражается теперь за ту демократию, о которой говорили все американские президенты и генералы раньше.

— Что еще надо вам для обороны, генерал? — спросил Тхиеу, проникшись уважением к Ле Минь Дао.

— У нас, господин президент, на нынешнем этапе есть все, чтобы остановить противника и нанести ему сокрушительный удар, — хвастливо заявил генерал. — Но если он будет перебрасывать сюда дополнительные силы, то и мы обратимся к вам за помощью.

— Хорошо, генерал, мы окажем вам помощь по первой просьбе, — сказал Тхиеу, подумав при этом, что, вполне возможно, этот участок фронта потребует расходования резервов, которых в его распоряжении не так много. Каждый батальон на учете. А вслух посоветовал: — Помните, генерал, что от вашей стойкости будет зависеть не только будущее Сайгона…

Тхиеу не договорил, но и так было ясно, что он имел в виду.

Но тогда, в конце марта, до трагедии, казалось, еще было далеко.

В те дни в Сайгон с миссией поддержать дух правительства Тхиеу прибыл вице-президент США Нельсон Рокфеллер. Он беседовал с южновьетнамскими лидерами, и те представили ему картину бедственного положения.

— Мы находимся в кольце, господин Рокфеллер, — говорил Тхиеу, — если Соединенные Штаты не решатся на акцию, способную коренным образом изменить соотношение сил, нам придется в самых невыгодных условиях сражаться за идеалы свободы и демократии, которые принесла нам ваша страна.

Рокфеллер, привыкший иметь дело больше с реальными ценностями, чем со словесной шелухой, которой постоянно пользуются для маскировки истинных намерений, пропустил мимо рассуждения о демократии, но понял, что Тхиеу снова приглашает Америку бросить во Вьетнам свои вооруженные силы. Но такую постановку вопроса Рокфеллер считал даже некорректной.

— Господин президент, — сказал он, — Америка сейчас следит за вашей мужественной борьбой и выделяет вам все, что необходимо для этого. Мы, в Америке, считаем, что еще не настал момент принятия более радикальных решений, за которыми дело не станет, если обстановка станет угрожающей.

Тхиеу внимательно посмотрел на Рокфеллера, сохраняя на лице приклеенную легкую улыбку.

— Вам хорошо, наверное, известно, господин вице-президент, что даже самые сильные лекарства редко помогают больному в критическом состоянии. Но если бы лечение начать раньше, не упустить время, болезнь можно победить более доступными средствами. Я прошу вас доложить президенту Форду содержание нашего разговора, не ожидая возвращения в Вашингтон. Сейчас для нас дорог каждый день.

Рокфеллер обещал это сделать, хотя понимал, что даже Америка с ее военным потенциалом связана по рукам и ногам и вряд ли сможет сделать больше, чем она делает. Конгресс уже не считается с президентом, когда заходит речь о Вьетнаме, какие бы ни приводились доводы для усиления помощи Сайгону. Голоса даже самых влиятельных конгрессменов, высказывающихся за самые крайние меры, тонули в хоре противников любых новых военных акций во Вьетнаме.

После встречи с президентом Тхиеу Рокфеллер почувствовал, что положение в Сайгоне не поддается прогнозу: здесь в любой час может произойти самая трагическая развязка. А после того как посол Мартин, военные советники и разведчики изложили свои соображения, он еще больше укрепился в своем первоначальном мнении.

— И как же вы смотрите на перспективы нашего присутствия здесь, господа? — спросил Рокфеллер. — А ведь мы присутствуем. Присутствуем нашими советниками, нашим оружием и, наконец, нашими принципами.

Военный атташе с прямолинейностью человека, не привыкшего петлять вокруг да около, сказал своим зычным голосом:

— Если мы хотим, господин вице-президент, что-то спасти здесь, то нужно действовать силой, а не словами. Только ввод наших войск может принести перелом. Других средств я не вижу.

— Но вы, генерал, понимаете, что Америка не может этого сделать?

— Я понимаю. Но согласится ли Америка пережить второе Ватерлоо?

— Что вы имеете в виду, генерал?

— Как Наполеон после поражения в России, пытаясь спасти свой престиж битвой под Ватерлоо, окончательно погубил себя, так и мы стоим сейчас перед своим вторым Ватерлоо.

— Когда же было первое?

— Когда мы подписали Парижское соглашение. И если президент Тхиеу потерпит поражение, нас всегда будут считать прямыми соучастниками этого печального события.

— Ваш исторический экскурс, генерал, — сказал Рокфеллер после продолжительного молчания, — производит сильное впечатление, но все-таки это — эмоции. Скажите прямо: можно спасти армию генерала Тхиеу от поражения?

Генерал энергично потер высокий лоб, над которым шапкой кудрявились белокурые, с почти незаметной сединой волосы, вопросительно посмотрел на участников беседы. Но никто не пришел к нему на помощь: он — генерал, пусть и дает профессиональный ответ.

— Я уже сказал, господин вице-президент, что ввод американских войск может переломить ход событий на нынешнем этапе. Но если говорить профессиональным языком, то места для оптимизма не осталось. Битва за Южный Вьетнам проиграна. Начинается агония режима, и мы будем свидетелями, как он испустит дух.

— Но подождите, генерал, — вмешался в разговор посол, — есть еще политические меры, не менее действенные, чем военные. Господин вице-президент, — обратился он к Рокфеллеру, — можно попробовать оказать давление на Ханой и Вьетконг через международные организации. Наконец, можно сформировать новое правительство и вывести его на международную арену с просьбой к мировому сообществу повлиять на прекращение военных действий, завязать мирные переговоры, предложить какой-то план мирного урегулирования. Вероятно, найдутся и другие ценные предложения.

Рокфеллер слушал посла без всякого интереса, равнодушно. А когда тот кончил, с нескрываемой горечью в голосе сказал:

— Государственный департамент, господин Мартин, уже зондировал почву в дружественных нам странах. К сожалению, безоговорочной поддержки он не получил. Все ставят столько условий, что, чтобы привести разноголосый хор к соглашению, потребуется, может быть, столько времени, сколько мы потратили на всю вьетнамскую войну.

Второго апреля вице-президент Рокфеллер послал из Сайгона шифрограмму президенту Форду: «Обстановка, сложившаяся здесь, не вселяет надежд на то, что президент Тхиеу способен без дополнительной помощи переломить ход событий. О нашем прямом военном вмешательстве не может быть и речи. Уже слишком поздно что-либо предпринимать для изменения положения».

И все-таки президент Форд обратился к конгрессу с просьбой выделить 722 миллиона долларов на оказание срочной помощи Сайгону. Несколько дней конгресс изучал просьбу Белого дома и наконец решил дать деньги, но только в размере 180 миллионов. Однако и эта мера уже опоздала.

Бои за Суанлок начались сразу, как только штаб армии освобождения закончил перегруппировку сил четвертого армейского корпуса и частей генерала Ле Ханя, в основном его танковых полков, и приняли ожесточенный характер, потому что это были бои уже на внешнем обводе кольца обороны Сайгона, в которой Суанлок, лежащий на стратегической магистрали Север — Юг — дороге номер один, был наиболее важным, центральным пунктом оборонительной системы противника.

Первая попытка прорыва обороны танками при поддержке артиллерии и пехоты не имела успеха. Противник яростно оборонялся. Генерал Ле Хань понял, что лобовая атака бессмысленна и не приведет к желаемым результатам, потому что она наткнется на жесткую систему артиллерийского огня.

Штаб вооруженных сил освобождения, проанализировав ход боев, пришел к выводу, что надо менять тактику.

— На этом участке фронта, — говорил командующий «Операцией Хо Ши Мин» генерал Ван Тиен Зунг на заседании Военного совета, — действительно необходимо взглянуть на развитие военных действий с другой стороны. Противник воюет грамотно, и если мы будем день за днем стремиться выбить его из сильных укреплений, то только облегчим его оборонительные задачи, а сами будем нести потери. Поэтому лучше оставить временно попытки взломать оборону лобовыми ударами, а усилить давление на части, которые противник перебрасывает на этот фронт, пока они не успели закрепиться и наладить взаимодействие, не вошли в обстановку, психически не подготовлены к боям именно на этом участке. Такая тактика будет вести к дезорганизации обороны, к падению боевого духа обороняющихся.

Заместитель командующего операцией выехал в части северо-восточного направления, ведущие наступление на оборонительную линию 3-го корпусного района противника. В течение нескольких дней, применив новые тактические установки, удалось нанести сильные удары по южновьетнамским войскам на северо-восточном направлении.

Начальник оперативного отдела корпуса генерала Ле Ханя подполковник Фам Лань нашел пути связаться с Нгуен Куоком, находившимся в бронетанковом управлении фронта, обороняющего Суанлок, и получить схему противотанковых минных полей, что сразу привело к резкому изменению обстановки. Часть минных заграждений была расстреляна мощным огневым налетом артиллерии и реактивных минометов, часть разминирована саперами. Танки армейского корпуса генерала Ле Ханя получили свободу действий. Они прорвались в тыл противника, блокировали большой участок дороги номер один, отрезав Суанлок от Сайгона. Командующий оборонительной зоной генерал Ле Минь Дао, две недели назад уверявший президента Тхиеу, что здесь Вьетконгу будет нанесен сокрушительный удар, перед лицом неминуемого окружения 20 апреля приказал своим частям отступать на юго-восток.

Дорога на Сайгон с востока была открыта.

На юго-западе от Сайгона на оборонительных рубежах сайгонских войск стояли четыре дивизии и несколько отдельных полков, танковые и артиллерийские части, подразделения машин-амфибий, для которых развитые водные пути давали возможность проникать в тыл наступающих сил освобождения. И воспользовались этим. Но это был кратковременный успех, не имевший большого значения для изменения общей боевой обстановки. А когда наступающие блокировали военно-воздушную базу Кантхо и подошли на достаточно близкое расстояние к базе Таншоннят, лежащей на окраине Сайгона, сковали действия авиации, наступательный порыв противника выдохся.

8 апреля с военного аэродрома Таншоннят поднялся в воздух истребитель-бомбардировщик «Ф-5Е». Его вел пилот Нгуен Тхань Чунг, в начале года вернувшийся из Соединенных Штатов после окончания высшего военно-воздушного училища.

Поднявшись с аэродрома, он направил машину на северо-восток от Сайгона, а затем, развернувшись, взял курс на президентский дворец. Он шел почти на бреющем полете. Впереди — дворцовый парк. Нгуен Тхань Чунг сбросил свой груз и стремительно взмыл вверх, а потом услышал взрывы, после которых начался пожар. Нгуен Тхань Чунг не видел этого, он вырвался за пределы зоны противовоздушной обороны Сайгона и полетел на аэродром сил освобождения, где уже ожидали его приземления.

За три дня до этого события Нгуен Тхань Чунг встретился со связным секретаря подпольного комитета партии.

— Партийный комитет приказывает вам, товарищ, покинуть сайгонскую армию. Она накануне разгрома, и мы не хотим рисковать вашей жизнью.

— Но я еще ничего не сделал! — возразил майор сайгонских ВВС. — Дайте какое-нибудь серьезное задание, а то что же я скажу товарищам, когда будут спрашивать, что я сделал для победы.

— Вы сделали столько, сколько могли в этих условиях. Мы всегда получали от вас ценную информацию. Теперь настало время возвращаться и служить в армии освобождения.

Ночь Нгуен Тхань Чунга была бессонной. Он вспоминал всю свою недолгую жизнь, и все воспоминания были связаны с отцом, мудрым, добрым, мужественным. Однажды Чунг отлучился из дома на целый день. Предстоял последний экзамен в гимназии, и они договорились с товарищем посидеть за книгами. А вернувшись на следующий день, увидел на обжитом месте обгорелые развалины. По доносу предателя полицейские ворвались в дом сразу после ухода Чунга. Отец, как рассказывали потом соседи, решил не даваться живым в руки своих врагов и начал отстреливаться. Одного полицейского он убил, второго ранил, остальные открыли огонь из автоматов. В неравной схватке отец погиб.

Друзья отца взяли Нгуен Тхань Чунга к себе, выправили ему документы на другое имя, помогли поступить в Сайгонский университет.

Через год секретарь горкома сказал ему:

— У тебя хорошая легенда, Чунг, — сын крупного богача, благонадежный. Тебе надо делать карьеру в армии. Нам будут очень нужны военные специалисты: видишь, какую войну развязали американцы? Если пройдешь по здоровью, я советую тебе идти в авиацию.

Чунг подал заявление о зачислении его в армию. О нем даже писали газеты: настоящий патриот. Студенты — а это были дети богатых и знатных семей — в армию не рвались, им было хорошо за широкими спинами отцов, занимавших хорошие посты в сайгонской администрации: члены правлений банков, экспертных компаний, крупные торговцы, финансисты, чиновники, снабженцы, тесно связанные с американской армией и наживавшиеся на спекуляциях вокруг американских поставок… Он прошел комиссию, его приняли в летную школу. Учился Чунг прекрасно, сочетая учебу с осторожной подпольной разведывательной работой. В числе лучших выпускников или сыновей крупных военных его направляли в Соединенные Штаты для продолжения учебы. Накануне отлета в Америку Чунг встретился с руководителем подполья.

— Лицо мне твое не нравится, Чунг, — сказал тот. — Почему такая грусть?

— Ну как же, товарищ Нгуен, опять никакой работы не будет, опять я должен учиться. А когда бороться, бить врага?

— Ты еще молодой коммунист, Чунг. Когда мы тебя приняли в партию-то? Год назад, не так ли?

— Да, год назад, — подтвердил Чунг.

— Вот-вот. Значит, впереди у тебя еще целая жизнь, и борьбы на нее хватит. Мы тебе даем наказ: изучай лучше военное дело и возвращайся грамотным офицером. Это нам пригодится.

Вернулся Чунг, когда сайгонский режим уже был обречен. «А я так ничего серьезного и не сделал», — с грустью думал он. Потом пришла мысль: президентский дворец. Седьмого апреля вечером он обратился к своему командиру с просьбой поручить ему разбомбить какой-нибудь крупный объект Вьетконга.

— Какие у Вьетконга объекты, — возразил тот, — нам важнее его штабы, артиллерийские позиции. Завтра полетишь на свободную охоту. Найдешь подходящий объект, бей без промаха.

Нгуен Тхань Чунг этим объектом избрал президентский дворец, не зная, что президента в нем не было. Но бомбовый удар по дворцу сыграл свою роль, в головы многих людей он поселил мысль о неизбежном крахе. На территории дворца велись работы по укреплению обороны. Через каждые 30—40 метров были возведены бетонные блиндажи с крупнокалиберными пулеметами, установлены зенитные орудия. На его территории дополнительно к личной охране президента разместилось воинское подразделение. На лужайке перед дворцом дежурил тяжелый вертолет. На дорожках парка и вокруг огромного здания стояли танки с расчехленными орудиями.

Девятнадцатого апреля стало известно, что войска освобождения прорвали оборону в самом надежном месте — у Суанлока, и теперь только чудо может остановить их на пути к Сайгону.

Американский посол не верил в это чудо.

Накануне он встретился с министром обороны сайгонского правительства, только что совершившим инспекционную поездку по всем участкам фронта.

— Каково ваше мнение о нынешней обстановке на фронте, господин министр? — спросил Мартин.

— У нас есть пословица, господин посол: «И котел с трещиной, и крышка с дыркой». Надеюсь, вы понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, господин министр.

— Положение отчаянное, — грустно сказал министр. — Той силе, которую двинул на нас противник, у нас нечего противопоставить.

— Но ведь у вас, насколько мне известно, есть еще много вооружения — танки, самолеты, орудия, много боеприпасов.

— Есть. Я боюсь, господин посол, что та техника, которую мы успели получить недавно, попадет в руки коммунистов не отмытой от смазки или не собранной.

— Но этого нельзя допустить ни в коем случае, — сердито произнес посол.

Министр беспомощно развел руками.

— Обстоятельства сильнее нас, господин посол. Наше государство, которое вы долго поддерживали, находится действительно в самом критическом положении. Счет жизни надо вести не на месяцы, даже не на недели, а на дни. Теперь уже нет никакой организующей силы, ничто не способно приостановить агонию.

— А президент?

— Президент? — горько усмехнулся министр. — Президент делает вид, что чем-то руководит, а сам рассматривает карту, подыскивая место, где можно найти убежище.

— Вы слишком беспощадно судите, господин министр.

— У нас не осталось времени для более вежливых выражений. Прощайте, господин посол. Вряд ли жизнь предоставит нам возможность встретиться еще раз.

Посол начал что-то говорить, но министр перебил его:

— Прощайте, господин посол, — повернулся и вышел из кабинета.

Мартин, вернувшись в посольство, долго сидел в глубокой задумчивости, а потом вызвал шифровальщика и передал ему телеграмму на имя президента США. «Войска противника, более мощные, чем правительственные силы, — сообщал он, — со всех сторон подходят к Сайгону и имеют возможность в течение одной или двух недель окружить и изолировать город. Хотя правительство может усилить группировку на одном или двух направлениях, отозвав войска, например, из дельты Меконга, но это ничего не даст, кроме продления агонии Сайгона еще примерно на неделю, так как противник имеет возможность почти сразу же уничтожить эти подкрепления своими гораздо более мощными силами».

Джеральд Форд, посоветовавшись со своими помощниками, скрепя сердце послал Мартину телеграмму, не оставлявшую для надежд ни малейшего шанса:

«В связи с опасностью для жизни граждан Соединенных Штатов предлагаю немедленно начать их эвакуацию всеми видами транспортных средств».

Двумя днями позже, выступая в университете города Нью-Орлеан, Форд сказал:

— Для американцев война уже закончилась. Нет никакой возможности оказать помощь вьетнамцам. Они должны приготовиться к любой участи, которая их ожидает.

В разных районах Сайгона начали вспыхивать восстания. Из подполья стали выходить с оружием в руках заранее сформированные боевые отряды. Они захватывали органы управления старой администрации, смещали прежних чиновников, привлекая к участию в них сочувствующих Вьетконгу и ведя учет противников Вьетконга, помечая дома последних особыми знаками. Это делалось по указанию штаба восстания на тот случай, чтобы после взятия города пресекать враждебные шаги сторонников свергнутого режима. Сайгон был наводнен антиправительственными листовками, которые требовали свержения правительства Тхиеу и призывали население города подняться на борьбу с ним, подготовить почву для вступления в город армии освобождения. Отряды самообороны старались поддерживать революционный порядок, пресекать грабежи, бандитизм, которые в условиях всеобщего развала власти могли привести к серьезным кровавым столкновениям. Так, еще до освобождения города в нем уже действовали две власти: беспомощная, развалившаяся, потерявшая способность влиять на ход событий или на жизнь людей сайгонская администрация и органы революционного народа; распоряжения последних звучали весомо и достаточно убедительно.

В Сайгоне между тем началась паника. Узнав, что президент Форд дал приказ эвакуировать вместе с американцами пять тысяч наиболее близких Соединенным Штатам вьетнамских военных и гражданских чиновников вместе с семьями, город, по свидетельству одного американского корреспондента, превратился в сумасшедший дом. Сумасшествием были охвачены те, кто был причастен к войне, наживе, предательству, измене народу. Они хотели бежать в первую очередь, чтобы не оказаться перед лицом победившего народа.

Во второй половине дня двадцать первого апреля Нгуен Ван Тхиеу, как передавал корреспондент Ассошиэйтед Пресс, «со слезами на глазах» объявил, что в создавшейся обстановке он слагает с себя полномочия президента Республики Вьетнам. Долго шли споры, кому передать верховную власть. Даже в условиях тонущего корабля к ней рвалось несколько человек, в том числе вице-маршал авиации и вице-президент страны Нгуен Као Ки. Посол США Мартин, принимавший самое активное участие в обсуждении каждой кандидатуры, выбрал Чан Ван Хыонга. Этот человек был известен как ярый антикоммунист и тупой милитарист, все время требовавший вести войну до победного конца. Он даже приветствовал пришедшее в свое время из Америки известие о возможности применения атомного оружия во Вьетнаме.

В тот же день началась эвакуация американского гражданского и военного персонала из Южного Вьетнама. Она превратилась в самое страшное и беспощадное обвинение американской политики в этой стране. Американцы всех званий и должностей старались быстрее вырваться из петли, все туже затягивающейся над ними. Они знали, что силы национального освобождения заняли окраины города и скоро должны ворваться в него. Тяжелые вертолеты то и дело опускались на крыши зданий посольства, военной миссии, бывшего штаба экспедиционного корпуса, где стояли, ожидая своей очереди, толпы американцев. Между ними из-за пустяков вспыхивали споры, грозившие перейти в потасовку.

Киноленты, снятые теле- и кинооператорами, через день уже демонстрировались на экранах всего мира, показывая, в какой неуправляемый, не подчиняющийся контролю бедлам превратилась жизнь в Сайгоне в последние дни. Сначала, вроде обрадовавшись, что нет никакой власти, бывшие блюстители порядка, чиновники военной и полицейской службы бросились грабить магазины, дома, склады, виллы, покинутые богачами своими и зарубежными. Потом наступило прозрение: почему бегут американцы? Им-то меньше всего грозит приход Вьетконга. Что произойдет, если они улетят днями или неделей позже? Бежать-то надо тем, кто служил им верой и правдой. И когда это дошло до сознания «наиболее ценных для Америки» коллаборационистов, в городе началось неописуемое столпотворение. Тысячные толпы чиновников, генералов, полковников, министров и губернаторов потянулись на машинах и пешком, с узлами, чемоданами, кофрами, коробками на улицу Таншоннят, к дому № 4 — посольству США, с крыши которого вертолеты увозили счастливчиков. Чтобы протиснуться через бурлящую, ожесточенную, враждебно ко всему относящуюся массу людей, надо было иметь мужество. Улица скоро была запружена. Генералы и министры, затертые в толпе, пытались доказать свое право и требовали пропустить их к посольству: они должны улететь первыми. Их оскорбляли, толкали, били, вымещая накопившуюся злобу. Теперь потеряли значение авторитеты, чины, награды, деньги. Только одно имело реальную цену и было мечтой — место в любом транспортном средстве, которое может вырвать человека из этого проклятого места. Честь, родина, земля предков, родственные или деловые связи, полная неизвестность будущей жизни и судьба народа, за счет которого жили, наживались, создавали благополучие, даже остающиеся без родителей дети — все выброшено из затуманенной головы. И только, как о спасательном круге для утопающего, мечтали эти обезумевшие люди о месте в одном из вертолетов, поднимающихся через каждые пять — десять минут с крыши посольского здания.

От бывшего штаба экспедиционного корпуса военных советников и специалистов увозили на аэродром Таншоннят автобусы. Сюда, обгоняя, сшибая и топча друг друга, кинулись офицеры, генералы и солдаты развалившейся армии, мечтая, что и им удастся втиснуться в переполненные машины. Они пытались даже оттеснить американцев и раньше них прорваться вовнутрь, и тогда уж никакой силой они не уступили бы занятую территорию. Они готовы были стоять, сплюснутые, придавленные, не способные шевельнуть рукой и произнести слово, все равно как! — лишь бы не остаться, лишь бы не увидеть того конца, который, не задумываясь, сами приближали. Их отталкивали, били, выбрасывали из салонов. Обозленные на своих бывших союзников южновьетнамские солдаты и офицеры хватались за оружие и начинали вести огонь по автобусам. Из автобусов отвечали пистолетными выстрелами.

Дороги к аэродрому были запружены машинами, мотоциклами, велосипедами, колясками рикш, забитыми, заваленными, обвешанными чемоданами, сумками, коробками. Чем ближе к аэродрому, тем труднее было пробираться. Движение замирало, и тогда снова начиналась паника. Люди бросали вещи и бежали пешком, но сил в этой обстановке хватало ненадолго.

Настал день, когда аэродром закрылся. На нем уже рвались снаряды наступающих войск, самолеты никуда не улетали и не могли улететь. Теперь поток автобусов потянулся в сторону морского порта Вунгтау, где стояли американские корабли, которым было приказано эвакуировать и американцев, и вьетнамцев. Но даже владельцы самых дорогих машин, способных мчаться по бетонному шоссе со скоростью двести и больше километров и которые еще недавно вызывали восхищение и зависть, не могли воспользоваться их преимуществом: дорогу на Вунгтау уже контролировали рвущиеся в Сайгон солдаты сил освобождения. Вертолетные площадки превратились в арену настоящих сражений. Сайгонские военные и гражданские чиновники требовали, чтобы американские летчики везли их в Вунгтау, потому что таков приказ президента Форда.

— Вот пусть вас Форд и везет хоть в Белый дом, — отвечали обозленные, издерганные летчики, не выражая ни малейшего почтения даже к персоне собственного президента.

У одного вертолета произошло кровавое столкновение. Три авиационных полковника сайгонской армии долго уговаривали летчиков, не пускавших вьетнамцев в машину, которая была предназначена для замешкавшихся где-то американских военно-воздушных специалистов, потеряв терпение, выхватили пистолеты и, разделавшись с летчиками, пытались занять их место за штурвалом. Но они даже и приблизиться к нему не успели — их пристрелили находившиеся в вертолете американские офицеры.

Поднимавшиеся в воздух вертолеты были перегружены до опасного предела. Люди цеплялись за все, к чему можно было прикипеть мертвой хваткой.

Один вертолет, забрав на борт вдвое больше людей, чем было в нем места, с трудом поднялся. Его тянуло к земле, он готов был вот-вот рухнуть, потому что длинная капроновая лестница была, как ветка дерева плодами, облеплена людьми. Их было не менее полсотни гражданских и военных, мужчин и женщин. У них были небольшие сумки и портфели, в которых, видимо, находилось самое ценное, чего нельзя было оставить, чтобы не оказаться в Америке в роли нищего. Вертолет летел на пределе сил.

— Мы сейчас можем разбиться, — сказал пилот с расширенными от страха глазами, — машина перегружена, нарушен центр тяжести, чертова лестница раскачивается. Подъемной силы нет. Мы можем врезаться в дерево, в дом или просто рухнуть. Что делать? Садиться?

И тогда к дверному проему пробрался высокий, могучего сложения сержант, вынул из чехла саперную лопату, которой можно пилить дерево и рубить проволоку.

— Я сейчас приземлю эту лишнюю гроздь, капитан, — спокойно произнес он и начал рубить лестницу.

Его даже не пытался кто-нибудь остановить. Те, кто был ближе к верхней перекладине лестницы, поняли, что сейчас произойдет, сначала оцепенели, а потом подняли крик, но сержант продолжал свое дело, и через пару минут живая гроздь полетела вниз и упала на камни улицы. Из вертолета этого уже не было видно: облегченный, он на большой скорости устремился в сторону Вунгтау.

26 апреля бывший президент Южного Вьетнама, генерал Нгуен Ван Тхиеу, захватив 16 тонн груза, в том числе около пяти тонн золота, драгоценностей, ценных бумаг, бежал с семьей на личном самолете на Тайвань.

А в Сайгоне, во дворце президента, продолжал разыгрываться последний акт трагедии, уже превратившийся в комедийный фарс. «Президент» Чан Ван Хыонг был смещен со своего поста, уступив место генералу Зыонг Ван Миню, по прозвищу «Большой Минь».

В этот день звено из пяти самолетов американского производства «A-37» под командованием Нгуен Тхань Чунга вылетело бомбить военный аэродром Таншоннят. Пункт управления полетами еще функционировал. Увидев летящие самолеты, которые не должны были быть в зоне, с пункта запросили:

— Радируйте, какой эскадрильи самолеты, радируйте срочно, а то откроем огонь.

— Вы что, не видите самолеты американского производства? — передал Нгуен Тхань Чунг. — Идем на выполнение боевого задания командования.

В пункте управления растерялись, ничего не понимая.

— Какого задания, какого командования? — запросил дежурный.

Чунг молчал, выводя самолеты на бомбежку стоящих самолетов. Когда сброшенные пятеркой бомбы потрясли Сайгон и вызвали пожар нескольких самолетов, он приказал своим экипажам возвращаться на базу. А сам, сделав круг над пунктом управления, ответил на заданный ему ранее вопрос:

— Мы выполняли задание командования Национальных сил освобождения Южного Вьетнама. Скоро мы будем здесь!

Через несколько минут он присоединился к своему звену и занял место ведущего.

Рано утром 30 апреля 24-й и 28-й полки сил освобождения начали штурм генерального штаба марионеточной армии.

Командир 25-й сайгонской дивизии, которая должна была оборонять Сайгон с запада, получил по радио приказ из генерального штаба немедленно пробиться на помощь городу.

— В чем дело? — возмутился он. — Почему никто не начал марша к Сайгону? — спросил он, обнаружив через час, что ни одна рота не двинулась с места.

— Ваши приказы, генерал, — ответил ему по радио один из командиров батальона, — выполнять некому. Дивизия развалилась, а дорога на Сайгон в руках Вьетконга.

Генерал подошел к своему креслу, сел в него, вынул из кобуры пистолет, проверил, есть ли патрон в канале ствола, медленно снял прилипшую к пистолету ворсинку, вставил дуло в рот и нажал спусковой крючок.

В американском посольстве шла лихорадочная ликвидация дел: сжигались документы. Дым стоял, будто горело само посольство. По еще работающей внутренней связи кто-то передал:

— Всех граждан Соединенных Штатов просят немедленно подняться на крышу посольства. Три последних вертолета заберут оставшихся и доставят на корабли в Вунгтау.

Морские пехотинцы и работники секретной референтуры, остававшиеся для уничтожения документов, но так и не справившиеся с заданием, бросили все и рванулись по лестнице вверх. За ними устремились и вьетнамцы, запрудившие двор и увидевшие призрачную надежду спастись. Но гранаты со слезоточивыми газами отсекли их от лестницы, ведущей на вертолетную площадку.

В президентском дворце генерал Зыонг Ван Минь, который когда-то стоял во главе военного заговора против президента Нго Динь Зьема и по иронии судьбы ставший последним «президентом на 24 часа», назначил на 10 часов утра церемонию приведения к присяге членов своего кабинета. Помощник «президента» обзванивал «министров» и именем «президента» приглашал их во дворец. Но не успел справить «Большой Минь» торжественной церемонии.

Покрытый пылью дальних дорог, по улицам Сайгона, к президентскому дворцу, высекая искры из мостовой, мчался на полной скорости танк. Он остановился на мгновенье перед железными воротами, а потом сбил их стальной грудью, устремился к парадному входу во дворец, перед которым на высоком флагштоке безжизненно висело знамя уже несуществующего режима.

Из открытого люка танка выскочил молодой командир танкового батальона капитан Буй Куанг Тхань. В руках у него было свое знамя — знамя победившего народа. Через несколько минут оно уже затрепетало под словно по заказу подувшим ветром. Затрепетало торжественно и гордо. Навсегда!

Над освобожденным Сайгоном, над всей страной светило жаркое тропическое солнце. Оно озаряло своим светом лица воинов, за спиной у которых осталась долгая дорога к освобождению своей земли — длиной почти в тридцать неимоверно трудных героических лет.

Ханой — Москва — Ханой

1981—1985

Всем, кого это касается (англ.).

Высшая награда США за военные подвиги.

«Джентльмены прессы» — распространенное обращение к журналистам (англ.).

Блинчики по-сайгонски: тонкие листочки рисовой лепешки, начиненные фаршем из мяса с овощами и ароматными травами. Ныок мам — рыбный соус — самая популярная приправа, без которой нельзя представить вьетнамскую кухню.

Вы говорите по-английски? — Да, если это необходимо.

Нет дыма без огня (англ.).

Сильно действующая взрывчатка с высокой температурой горения.

Military Police — военная полиция.

Ярд — мера длины, равная 91 сантиметру.

Сокращенно употреблявшееся имя президента — Джон Фитцджеральд Кеннеди.

«Шаровая молния» — кодовое название воздушного наступления против Демократической Республики Вьетнам.

Куайцзы — палочки для еды (кит.).

Дьенбьенфу — город на северо-западе Вьетнама, в районе которого в мае 1945 года был разгромлен и капитулировал французский экспедиционный корпус. Эта победа положила конец колониальному режиму.

Тэт — Новый год по лунному календарю.