— Не верите? — отец удивленно уставился на нас с Кузей. — Так смотрите, — он задрал рубаху к затылку, повернулся голой спиной. — Это, брат, не шутка, а осколок бронетанкового снаряда. Трех ребер как не бывало!

С почтительным уважением мы долго рассматривали глубокий, шириной с ладонь, шрам на отцовской спине.

— До сердца не дошло, — не то вопросительно, не то утвердительно сказал Кузя.

— Не дошло, — вздохнул, будто сожалея, отец и опустил рубаху.

— Ну а потом что, дядь Гена?

— Потом? Йотом из окружения выходили, к своим пробивались.

— А награду за что дали?

— Вот за это и дали. Сам дед Ковпак вручал.

— Покажите, — потребовал Кузя.

Отец подошел к шкафу, достал с верхней полки лиловую коробочку.

— Смотрите.

Кузя разочарованно вытянул губы.

— Фи-и! У моей мамки тоже такая медаль есть, а она на войне не была.

Отец не обиделся, а вдумчиво растолковал:

— Понимаешь, очень много народу на войне воевало. Несколько миллионов. И почти каждый солдат хоть маленько, да отличился в бою, а значит, и награду заслужил. Но попробуй начни-ка всем вручать медали и ордена — воевать некогда будет! Вот почему хотя война и закончилась, а фронтовиков продолжают вызывать в военкомат: до вас, мол, очередь дошла, получите свою боевую награду. Поживу еще — глядишь, и моя очередь подойдет. — Последнюю фразу он произнес, правда, неуверенно.

За печкой заворчала бабушка:

— И мелет, и мелет. Как не надоест? Лучше бы по воду сходил, прости мя, господи…

— Успею, мам. — Отец взглянул на печь, заговорщицки подмигнул мне, а Кузе взъерошил рыжий вихор. — Приходи еще. Расскажу, как в разведку ходил.

В разведку к фашистам отец мой никогда не ходил. Не пробивался к своим из окружения. Никакой осколок бронебойного снаряда в него не попадал. Потому что на войне он вообще не был.

В его бумагах долго хранился газетный портретик знаменитого хирурга, ставшего впоследствии академиком. Это он сделал отцу уникальную операцию на левом легком — одну из тех, за которые получил Государственную премию. Случилось это перед войной, когда меня еще и в помине не было. Отцу выдали «белый билет» — бессрочное освобождение от воинской обязанности. Поэтому, когда началась война, от нашей семьи на фронт ушла мать. В то время она работала инструктором в городском авиаклубе. Ее зачислили в женский полк тяжелых бомбардировщиков.

От матери осталось несколько фронтовых писем и фотокарточек.

Мы жили в Семипалатинске. Нужды сильной не испытывали. Деньги с фронта присылала вначале мать, потом брат отца — дядя Петя. Без их помощи нам пришлось бы туго, так как отец работал всего-навсего простым счетоводом в каком-то мелком филиале. Это в последнее десятилетие перед пенсией он дослужился до главного бухгалтера областного совета профессиональных союзов.

В нашем городе отцовское имя произносили с уважением (особенно женщины), искали повод с ним познакомиться, а иные, наверное, не прочь были бы выйти за него замуж. Всех привлекал в нем мягкий рассудительный характер, сильно развитое чувство отцовства, постоянство — он ведь так и не женился второй раз.

Отец кроме всего прочего имел талант выдумщика, любил помечтать. Родственники и знакомые всегда посмеивались над его чудачествами и особенно над постоянным стремлением к хозяйственным преобразованиям в доме.

За что бы отец ни брался — это превращалось в целое предприятие. Задумки шли от дедов и прадедов — людей хватких, мастеровых, — а силенок и умения на их исполнение ему порой не хватало. Ведь с пятнадцати лет он стал конторским служащим.

Однажды затеялось у нас строительство новых ворот. Несколько недель отец искал плотника «подешевле». Наконец привел мужика с лицом алкоголика. Весь вечер они ходили вокруг старых ворот, что-то измеряли, записывали, спорили. Затем мастер угостился стопкой водки, получил небольшой аванс и… исчез. Я уехал в пионерский лагерь. А когда вернулся, перед моими глазами предстало некое грандиозное сооружение, напоминавшее триумфальную арку. Сбоку ее приютилась миниатюрная калиточка — на нее не хватило лесоматериала, а может, «вдохновения» отца. Но к ней отец придумал, как он полагал, очень хитрый замок. От угла дома надо было отсчитать восемь досок, сдвинуть девятую, затем просунуть руку и нащупать засов ворот, потянуть его на себя, подойти к калитке и дернуть безобидно торчащий гвоздик, который через сыромятный ремешок соединялся со щеколдой. Хитроумный замок оказался с капризами. Стоило перестараться и вытянуть засов немножко длиннее, он мгновенно выскакивал из скобы — той, что у калитки, и намертво, будто волчий капкан, заклинивал руку между досками. Попадались в этот капкан не жулики, а хозяева да родственники. Приходилось стоять в неудобной позе и звать на помощь. Позже я приноровился и просто перелазил через заплот — так у нас называли забор.

Новые ворота просматривались за несколько кварталов. По признанию соседа дяди Миши, они служили ему верным ориентиром на ухабистом пути от забегаловки «Голубой Дунай» к родной хате.

Отец, показывая мне сооружение, точно удоистую корову, похлопывал свежеоструганные доски и гордо приговаривал: «Знатно сработано, а? Как на ВДНХ, а? А главное, по дешевке удалась!»

И вот наступил знаменательный день. Приехала машина с углем. Отец сосредоточенно распахнул створы ворот и из глубины двора заботливо помахал водителю: давай, мол, трогай. Машина резко попятилась задом — громко и яростно скрипнули подсохшие доски. Ворота закачались, но устояли, а задний борт кузова уперся обоими углами в колонны ворот. Отец задумчиво обошел свое вдруг оказавшееся узким творение, зачем-то попытался просунуть ладонь между машиной и воротами. «Минутку», — вежливо сказал он водителю и направился в соседний дом, где жил дядя Саня — шофер, токарь, слесарь, водопроводчик, изобретатель дешевых ветряных двигателей и заядлый голубятник. Вскоре вышел и он сам, в майке и с рулеткой в руках. После соответствующих измерений габаритов машины дядя Саня авторитетно подтвердил, что размеры ЗИС-5 соответствуют ГОСТу.

— Да ты не расстраивайся, Гена, — добродушно похлопал он папу по животу, — ну, подумаешь, заузил на каких-нибудь пару сантиметров. Это же — тьфу! — и растереть нечего. Ворота не сапоги — давить не будут, — философски подытожил дядя Саня и не спеша убрался восвояси.

Уголь пришлось сгружать прямо у ворот, потом целую неделю таскать ведрами в завозню. «Знала я, что так и будет», — заявила бабушка.

Бесполезное сооружение из досок повлекло за собой реконструкцию всей ограды. Чтобы не таскать каждую осень уголь в завозню, отец решил рядом с калиточкой устроить углярку, да место ей определил не где-нибудь, а под самыми окнами. Куда бы проще, казалось, расположить ее у глухой стены соседского дома, но у отца имелись свои соображения.

Дело в том, что в глубине нашего двора стоял еще один домик-флигелек, в котором проживала семья дантистов. Он и она нелегально занимались практикой на дому. Поэтому мимо наших окон днями и ночами сновали какие-то подозрительные типы. Это отцу не нравилось. Он мечтал соорудить вдоль глухой стены нечто вроде галереи без крыши — специально для соседей и их пациентов. Поэтому углярке там было не место.

Не обошлось и на этот раз без некоторых усовершенствований. Чтобы удобнее было брать уголь со дна, торцевую стенку ящика отец сделал разборной. Крышка предусмотрительно была сооружена с противодождевым скосом, и потому доски надо было составлять строго последовательно. Перепутал — появлялись щели и даже лишние доски. Мне часто приходилось наблюдать из окна, как отец, шевеля губами, терпеливо комбинирует. (Как мы не догадались тогда пронумеровать доски?) Я же, чтобы избежать «дощатой головоломки», прыгал внутрь углярки и там наполнял ведро.

Окна над угляркой с тех пор ни разу не открывались. Ветер выбивал из щелей черную пыль, а бабушка очень дорожила своими тюлевыми шторами.

Весной и осенью наш двор раскисал и превращался в труднопроходимое болото. От углярки к крыльцу тянулась черная непросыхаемая тропинка. Чтобы не месить грязь и не таскать ее домой, мы решили покрыть двор разветвленной сетью тротуаров по следующей схеме: крыльцо — уборная — калитка — углярка — крыльцо.

— А хорошо солнечным утром пройтись по сухим прохладным кирпичам босиком, — мечтал отец.

В то лето мы как раз перекладывали русскую печь. Старый кирпич пошел на сооружение тротуара. А что это был за кирпич — не пойму до сих пор. Казалось, прокаленный десятилетиями, он должен быть словно камень. Мы блаженствовали до первых дождей, которые превратили кирпич в месиво. Подсохло — образовались дорожки, густо посыпанные красной пудрой. Она постоянно попадала нам в нос, уши, рот. Именно в тот период отец замечательно и подолгу чихал. Кошка забивалась с испугу под кровать, бабушка выходила из дома, а я добросовестно начинал считать, взмахивая, словно секундант, полотенцем. После такого чиха отец приговаривал: «Да язви его в душу!» И в изнеможении откидывался к стенке, не забывая все же заинтересованно выдавить из себя: «Сколько?»

Поскольку двор из-за узких ворот оказался недосягаемым для машин — посередине его разбили цветник, «для зелени». Это мероприятие вызвало целую бурю негодования у родни: «Жрать нечего, а он цветы рассадил».

Среди цветника из фанеры и мешковины соорудили летнюю купальню, проще — душ.

Других достопримечательностей в ограде не было, если не считать кучи трухлявых бревен, которую мы распилили с отцом, когда мне исполнилось шестнадцать. Говорят, купил он их по случаю в день моего появления на свет. «Вышло, как у кавказцев, — любил говорить отец. — У них в честь рождения закапывают вино. А я бревна купил. И распилили мы их со взрослым сыном. Разве это не замечательно?»

Наш дом был сложен примерно из таких же почерневших, растрескавшихся бревен. До революции он принадлежал татарину-барыге. Потом из соседнего в то время захудалого городишка сюда переехал мой отец с бабушкой и кучей меньших братьев и сестер. Считалось, что они приехали чуть ли не в столицу. Но вышло по-иному. Столицей края стал тот городишко, который они покинули в поисках лучшей доли…

В татарской части города, неподалеку от двух мусульманских мечетей и пожарной каланчи, отец и присмотрел этот дом. В нем были две большие комнаты с русской и круглой печами, шесть окон, кладовая и вентиляционные отверстия под потолком, где летом ласточки устраивали гнезда. Позже отец, не без моей помощи, реконструировал избу. Достроил кухню и сени, как обычно, по своему замысловатому «плану». Это осложнило вход и выход. Например, чтобы оказаться на крыльце, необходимо было открыть на кухне дверь, спуститься на две ступеньки, затем захлопнуть ее и плотно к ней прижаться. Только при таком положении можно было открыть вторую дверь — из сеней. Короче, двоим в этом лабиринте без синяков не разойтись.

В средней комнате находился погреб, по-нашему — подполье. Время от времени мы попеременно в него сваливались. Случалось это чаще всего летом, когда бабушке не давала спокойно жить мысль о том, — что подполье не успеет просохнуть и опять появится плесень. Иногда она открывала его на ночь, а перед этим весь вечер делала нам предупреждения, чтобы мы были осторожнее, не бродили ночью по комнатам — точно мы были закоренелыми лунатиками. Особенно бабушка досаждала отцу, так как подполье находилось как раз рядом с его кроватью. Просыпаясь утром, он опускал ноги на крышку погреба. Когда крышки не оказывалось, он валился на труду песка, в которой зимой хранилась морковка.

Бабушка туда падала обычно днем, когда нас не было дома, и она, радуясь удобному случаю, открывала подполье и тут же забывала об этом. К счастью, никто не калечился — погреб был неглубок.

Но чаще всего, конечно, сваливался я. Летом наша улица томилась от безделья, пылищи и жары. Ребята моего возраста, по разным причинам не уехавшие в пионерские лагеря или в деревни к дедушкам, с тоски начинали курить, сквернословить, бить стекла, устраивать каверзы прохожим.

Одно такое лето мы были охвачены игрой, глупее которой трудно придумать. Мы превращались в «слепых». Считалось высшим шиком пройти всю улицу с закрытыми глазами. Однажды это и мне удалось, правда, при этом я сбил две урны, ударился лбом о телеграфный столб, наступил на спящую собаку, а кто-то из прохожих угостил меня подзатыльником.

Игра входила в привычку. Утром я не открывал глаза, как все нормальные люди, и даже умудрялся завтракать на ощупь. Поэтому я чаще всех падал в погреб.

А еще мы играли в инвалидов: подвязывали ногу или руку, мастерили костыли и ковыляли вдоль пыльной улицы.

Все окна на ночь закрывались двустворчатыми ставнями, запирались длинными болтами. А чтобы их нельзя было вынуть с улицы, на концах болтов были устроены дырочки, куда втыкались специальные чекушки из железной проволоки. Они обертывались тряпочками из старых чулок. Этим преследовались две цели: зимой не проникал в избу холод, а если бы кому вздумалось с улицы провернуть болт, чтобы выпала чушка, то тряпочки бы этому помешали. Некоторые жители нашей улицы для верности навешивали на ставни маленькие замочки.

Бабушка не любила «чужого глаза». Когда на кухне зажигалась керосиновая лампа, она тотчас задвигала шторки на окнах, бежала закрыть ставни. И успокаивалась лишь только после того, как прикалывала к верхним перекладинам оконных переплетов газетные листы — вдруг кому взбредет в голову встать на завалинку и взглянуть в щель между створками ставень: а ну-ка, чем они тут занимаются? До сих пор на меня действует раздражающе вид незащищенных окон…

Над отцовской кроватью всегда висела «под рукой» ижевская одностволка довоенного выпуска. Под матрацем в изголовье лежал коротенький ломик — на случай «рукопашной», в сенях и завозне была устроена сложная сигнализация из пустых консервных банок.

То были первые послевоенные годы. Боялись грабителей. Вся наша окраинная улица на ночь, как могла, запиралась, спускала собак, вооружалась… И только тогда засыпала чутким нервным сном. Было несколько происшествий, но к бандитам они не имели отношения. Например, у кладовщика исчезла целая поленница березовых дров. Не пойму до сих пор, как можно было их украсть? Ведь надо открыть ворота, въехать во двор на телеге, погрузить дрова. Потом у старой еврейки Марии Наумовны, после того как ее посетила гадалка, исчезли две серебряные ложечки и поднос с замороженными пельменями. Кассирша кинотеатра тетя Шура недосчиталась в своем курятнике петуха, помеченного сбоку ярким чернильным пятном.

Но ходили упорные слухи о прибытии в город какой-то банды — не то «черной руки», не то «белого Креста». Говорили о разрытых свежих могилах. Эти слухи держали некоторую часть горожан в состоянии постоянного страха.

В нашем доме ревнителем всех мыслимых и немыслимых мер предосторожностей была бабушка. Но и отец благодаря сильно развитому воображению тоже был в какой-то степени подвержен этим страхам. Правда, я подозреваю другое, более сложное чувство, нежели один страх перед грабителями. В то время он очень увлекся литературой о войне, особенно о партизанах и разведчиках.

Долгими вечерами при неярком свете керосиновой лампы читал нам отец вслух про захватывающие подвиги партизанских отрядов Медведева, Ковпака, разведчика Кузнецова, молодогвардейцев… За едой он непременно замечал:

— Эх, такое бы сальце (или хлеб, чай, суп) партизанам, когда они отсиживались в сторожке, помнишь?

А если я вдруг начинал капризничать и отказывался есть кашу, отец делал преувеличенно страшные глаза, сильно удивлялся и чуть ли не в укор мне ставил, что, может быть, именно эта порция каши могла бы спасти от голодной смерти какого-нибудь узника Освенцима. Или вдруг говорил, что в ленинградскую блокаду за чашку крупы давали белое пианино.

Больше всего мне нравилось, когда отец имитировал голоса Сталина и Левитана.

«Дорогие братья и сестры! Наше Отечество в смертельной опасности. Враг наступает…»

«Сегодня в шестнадцать ноль-ноль по московскому времени наши войска в кровопролитных боях, уступая превосходящим силам противника, оставили город…»

Я еле сдерживался, чтобы не разреветься. И тогда отец неожиданно запевал бодрую солдатскую песню.

Мы принимались маршировать, кося глазами в сторону печи, которая якобы была трибуной, а на ней находился командующий парадом.

Парад закрывала бабушка. Она выходила из-за печи и, еле сдерживая улыбку, стыдила: «Господи, что стар, что мал — никакого ума! Хватит, сказала, пыль поднимать! Спать пора. Опять завтра не добудишься…»

Отец обожал оружие и военную форму. У меня сохранилась очень характерная фотография, снятая, видимо, во время какой-то пирушки. Он сидит перед аппаратом, а позади наброшенная на гардероб простыня. Одет отец в новенькую парадную гимнастерку, перехваченную комсоставским ремнем, темные галифе, хромовые сапоги. При единственной своей медали «За доблестный труд в Великой Отечественной войне» он сидел напыщенный и важный. Он был доволен собой и нравился себе именно из-за этой ладно скроенной «военной» формы.

Далекая тетя Лида время от времени перебирала содержимое своих бездонных сундуков и, собрав кое-что из одежды своего мужа — генерала, отсылала нам. Мне доставались погоны, орденские колодки, звездочки, а отцу — шапки, кителя, брюки…

В нашем фанерном гардеробе висел и единственный костюм из черного габардина. Надевал его отец два-три раза в году по самым торжественным случаям. Процесс этот, как правило, превращался в довольно хлопотное дело. По комнатам распространялся едкий залах нафталина и тройного одеколона. Отец носился от гардероба к зеркалу и обратно, покрикивал на бабушку, отвешивал мне подзатыльники. Казалось, что это не кончится до утра. Брюки не сходились, узел на галстуке не сразу завязывался, подтяжки не действовали — я давно повыдергивал из них резинки на рогатки. Отец потел и раздражался. Но вот он бросался к вешалке и, сбивая все на ходу, вылетал из дому. Костюм сидел на нем мешковато, галстук — набекрень, манжеты далеко вылезали из рукавов, а тесные довоенные штиблеты заметно меняли походку.

Иногда, правда очень редко, отец в гостях подливал и мог явиться домой в чужих галошах или без шапки, а однажды пришел в женском тулупчике, принадлежавшем жене его брата. Весь следующий день он мучился и жалобным голосом просил у бабушки какой-нибудь отравы или яду. Та приносила кружку горячего молока, задавая один и тот же вопрос: «Господи, и кто только выдумал это зелье?» Однажды в таком состоянии отец сказал дяде Пете: «Знаешь, брат, вот если бы сейчас меня застрелили, я бы только спасибо сказал…»

Я долго раздумывал над его фразой — как бы он спасибо сказал тому, кто его застрелит, и почему-то пришел к мысли, что мгновенно не наступает никакая смерть — всегда, наверное, остается время на то, чтобы произнести последнее слово.

Страсть отца к оружию чуть не закончилась для всех нас самым печальным образом.

Дядю Петю угораздило привезти с фронта трофейный пистолет системы «Вальтер». Отец выклянчил его и спрятал в сенях над дверьми. Там, в потолке, между двумя досками находилась широкая щель. Как-то мы полезли с Кузей на чердак, чтобы устроить в нем штаб нашей подпольной организации (мы считали соседей-дантистов фашистскими шпионами). Первым влез я. Нога моя нащупала на полу какой-то твердый предмет. Я сдул пыль и освободил его из мешочка — в полумраке тускло блеснула отполированная кожа кобуры. Мы сунули находку в портфель, скатились с крыши в сугроб и бросились в конец улицы к Кузиному дому. На пути нам попался дядя Тимофей — милиционер, муж тети Шуры, кассирши из кинотеатра «Октябрь». Я упал и выронил портфель. «Ого! — удивился дядя Тимофей, подняв портфель. — Что у тебя тут, кирпич, что ли?»

Обошлось…

Долго наслаждались мы разглядыванием пистолета из вороненой стали, патронов с тяжелыми тупыми головками. Потом не удержались и по разу выстрелили в принесенный чурбан.

Заснул я с «Вальтером» под подушкой. А утром, сунув его в задний карман брюк, отправился в школу.

В средних классах у нас ходила привычка внезапно щелкать друг друга ребром расслабленной ладошки по заду — давать «леща». Известный в школе шалопай Феля на перемене незаметно подкрался ко мне, но я даже не почувствовал «леща» — Феля взвыл от боли, со всего размаху трахнув по рукоятке пистолета. И хотя вельветовая курточка почти полностью прикрывала задний карман, для внимательного взгляда не представляло большой трудности распознать находившийся там предмет.

— У него в кармане пистолет! — разнес по школе пострадавший Феля.

На большой перемене я сбегал домой и подменил «Вальтер» пугачом.

В конце уроков ребята-старшеклассники, прижав меня к стенке уборной, потребовали показать, что у меня есть. Для приличия я слабо посопротивлялся, а потом вынул пистолет и с криком «хенде хох!» ткнул им в грудь Фели. Тот ойкнул и растерянно приподнял руки. Все засмеялись.

Бабушка узнала про мой секрет, донесла отцу. И вот в обед, скорее заинтересованно, чем возмущенно, он спросил, как мне удалось обнаружить тайник.

— Надо же! — искренне удивился он. — А я думал, что там сверху, над щелью, сплошные потолочные доски.

После некоторого раздумья он сдвинул брови.

— Я его, пожалуй, выкину. За эту штуку в тюрьму можно попасть. Понял? Молчи!

— Понял, чего не понять. Могила! — провел я ребром ладони по горлу.

Но вечером, когда улеглась бабушка, мы пошли на кухню и стали чистить трофейный немецкий пистолет. Окно было закрыто ставнями. От печи исходило хлебное тепло, заговорщицки помигивала наша старинная «семилинейка». Да и мы сами походили на самых настоящих заговорщиков. Пахло металлом и оружейным маслом.

Отец с предовольнейшим видом показывал мне устройство «Вальтера».

— Да-а, а стволик-то того, в нагарце, — неопределенно заметил отец. — Чистить придется. Не знаешь, отчего это?

Я пожал плечами.

— Ну ладно, скрытник! Стреляет-то он хоть как? Я ведь ни разу и не попробовал…

— Стреляет что надо, — важно, со знанием дела ответил я.

— Гляди ты, сколько лет, а не отсырел!

Я уловил в словах отца нотки сожаления о том, что ему не пришлось стрелять из настоящего боевого пистолета. Поэтому уговаривать долго не пришлось.

В завозне при свече мы выбрали пару коротких и очень толстых досок, одну за другой прислонили их к кухонной двери. Отец взглянул на печь, и я услыхал: «Мама, мы сейчас тут пальнем по разу, ты не пугайся». — «Да ты что, сдурел совсем, что ли! В доме разве можно палить?»

Она еще долго ворчала.

Мы выстрелили из дальней комнаты по два раза. Звенело в ушах. Ударило в нос пороховым дымком. Слегка оглохшие и возбужденные, мы принялись исследовать пулевые отверстия.

— Ты видишь?! — вдохновенно повторял отец. — Ты видишь? — Он любовно трогал дырочки вначале на первой доске, потом на второй. — Боюсь, и дверь пробило, — сказал отец, обнаружив с некоторым удивлением четыре отверстия в самой двери.

Мы вышли в сени. Чем-то сильно пахло. Зажгли спички. И на полу увидели щепки и поблескивающие осколки посудной глины. Установили: пробив навылет дверь, одна из пуль попала в нижнюю перекладину табуретки и разнесла ее. А за перекладиной стоял глиняный ночной горшок…

На следующий день мы с отцом вырезали четыре палочки и заткнули пулевые отверстия в двери. Много лет спустя я зашел в наш дом — там жили чужие люди — и первым делом украдкой посмотрел: на месте ли заплаточки? Сохранились…

Отец убрал пистолет и велел мне забыть о его существовании. «Завтра брошу с моста в реку».

Пистолет я нашел к вечеру следующего дня. Отец хитро пристроил его к задней стенке гардероба. Он всегда недооценивал мои способности: не было такого угла в доме, где бы не побывал мой нос. Оставаясь в доме один, я начинал лазить по ящикам, сундукам, тумбочкам, буфету, гардеробу, кладовке… Определенной цели не было — просто, по словам бабушки, «шарился». Заглядывая в бесчисленные отцовские коробочки и пеналы, папки с бумагами и фотографиями, открывая даже вышедшие из употребления сахарницы и заварные чайники, я с замиранием сердца заглядывал внутрь — будто надеялся найти там нечто невиданное, какую-то драгоценность.

А какой жгучий интерес вызывали у меня отцовские бумаги! Когда еще не умел читать, я помню, нюхал эти листки и разглядывал насекомоподобные буковки сквозь увеличительное стекло… Что за тайны хранили эти строки?

И потом, когда меня научили читать, все равно любил копаться в отцовских папках. Он хранил все: санаторно-курортные книжки, копии фотографий и личных листков по учету кадров всей нашей родни, выписки из приказов, протоколы профсоюзных собраний, конспекты лекций в университете марксизма-ленинизма, облигации, газетные вырезки о воспитании детей, брошюру профессора о взаимоотношении полов и многое другое.

Пропажу пистолета отец обнаружил в тот же день, заглянув мимоходом за гардероб. На этот раз он крепко отругал меня, пообещал немедленно ликвидировать «пушку» и… тайно закопал в подполье. Я нашел его и там. Дальнейшие поиски успеха не приносили — я подумал, что «пушка» действительно ликвидирована, и успокоился.

Одно время я болел дурной привычкой — привирать, так, без всякого смысла. Например, если меня спрашивали о только что просмотренном фильме, я мог, не моргнув глазом, сказать, что в кинотеатре произошел пожар и одна девочка сильно пострадала. Возвратясь от дяди Пети, я однажды бухнул, сам себе удивляясь, что к нему приехал друг-фронтовик, дважды Герой Советского Союза, и сейчас они собираются к нам в гости, чем вызвал целый переполох в доме. Или вдруг сообщал, что директор школы Яков Васильевич утром попал под машину, а к обеду ему отрезали ногу.

Отец выбивал из меня эту дурь в буквальном и переносном смысле слова. Но один раз он ошибся. Зато я с тех пор старался не врать.

На столе как-то появился новый перекидной настольный календарь. «Как пачка листовок», — смекнул я. В тот вечер отец пришел с работы уставшим и раздражительным. И сразу обнаружил пропажу календаря.

— Где? — грозно спросил он. — Я спрашиваю, где мой новый календарь?

Я помялся, но открыл ему, что наделал из него «листовок» и раскидал по соседским дворам, засунул под двери и ставни.

Как мне показалось, он был даже ошарашен таким изощренным враньем.

— Одевайся! — почти радостно приказал он. — Не найдешь — убью!

Он толкнул меня в сени. Мы молча зашагали по темной улице.

— Вот здесь! — Я подвел его к закрытым ставням полуподвального этажа маленького двухэтажного домика.

Отец зажег спичку и наклонился к самой земле.

— Здесь ничего нет, — с некоторой торжественностью произнес он.

— Да не здесь, а там, — показал я на широкую щель в ставнях. Немного подумав, отец забарабанил в окно. Где-то в глубине строений забрехал пес. Ждать пришлось долго. Наконец громыхнула цепь, и ворота открылись ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель могла пройти борода хозяина. Он имел ишака, и потому ребята с нашей улицы называли его басмачом, а иные утверждали, будто он служил у немцев полицаем. Борода никак не мог понять, что от него требуется. И я думаю, только авторитет моего отца заставил его среди ночи открыть ставни. На землю упали белые листовки. Красным карандашом я написал на них: «Смерть нимецким оккупантам!» На мое счастье, сосед был неграмотен.

— «Нимецким», — процедил отец. — Грамотей.

Он смял в кулак листки и призадумался, не зная, видимо, как поступить в сложившейся ситуации. Потом обнял меня за плечи.

— Этот человек, сынок, воевал вместе с Чапаевым.

Больше он ничего не сказал…

— …Потерпи, сынок. Вот выйду на пенсию, продадим наш дом и поедем с тобой путешествовать. Поживем в Москве. Потом на Брянщину махнем, в партизанские леса. В Европе побываем, посмотрим, что там и как. Приоденемся. Я куплю себе костюм, шляпу…

И вдруг спросил бабушку:

— Мам, а ты поедешь с нами в Европу?

— Чего я там не видела, в твоей Европе-то?

— Ну как чего? Посмотреть, где там Петька и мамка, — он имел в виду мою мать, — били немцев… Наймем тебе служанку, как барыня будешь…

— Наймешь, наймешь, — вздыхала бабушка. — Мне уже помирать давно пора, а ты — Европа, служанка…

Когда до пенсии отцу оставался год с небольшим, я уже начал работать в газете. Ему почему-то всю жизнь казалось, что всех честных людей в день выхода на пенсию должны награждать. Не орденом, так медалью уж точно. И все ждал этого. «Как-никак, 45 лет верой и правдой… — говорил он. — С деньгами, брат, дело имел, а это не шутка. Я для бухгалтера, скажем, значок специальный бы ввел, как в гражданской авиации. У них — за налетанные часы, а у нас — за количество безукоризненных ревизорских проверок. Сколько их было на моем веку! И ни-ни — копейка в копейку!»

Провожали его на пенсию тепло, сердечно. Отец, конечно, разволновался — пенсионные торжества ведь чем-то сродни панихидам. И ответная речь у него не получилась — забыл все слова, хотя перед этим он целую неделю репетировал текст перед бабушкой и даже перед зеркалом.

Орденом или медалью его не наградили, зато вручили роскошную Почетную грамоту Президиума ВЦСПС. Отец ею очень дорожил и при случае показывал всем, объясняя, что вот здесь, ниже текста, не факсимиле, а подпись, сделанная лично рукой самого председателя.

У отца давненько побаливал желудок. Но обследоваться всегда не хватало времени. Поэтому на пенсии он сразу вплотную занялся этим вопросом. А спустя полгода меня в далекой командировке разыскала телеграмма: «Через два дня операция. Срочно приезжай…»

Я не успел — приехал ночью, а операцию сделали днем. С порога больничной палаты меня встретили его горящие печалью и болью глаза.

— Ну как? — коснулся я губами его впалой щеки.

— Пока терпимо, — виновато прошептал он сухими побелевшими губами.

И вдруг посмотрел строго и подозрительно:

— У тебя что, грипп?

— Да нет, чуть простыл.

— Смотри не зарази меня, — неожиданно сказал он, — надо выжить. Планов у нас с тобой много…

За стеной кто-то требовал морфия, последними словами обзывая врача.

На отцовской тумбочке все было так, как на его бухгалтерском столе — аккуратно, продуманно, удобно. Очки завернуты в мягкую фланельку. Несколько ювелирно отточенных карандашей. Перочинный нож. Стопка чистой бумаги. Вырезки из журнала «Здоровье». Блокнот с адресами и телефонами. Конверты, много всяких пузырьков. И свернутый в кольцо старый офицерский ремень. Я догадался, что в больницу отец пришел в своей любимой «парадной» гимнастерке. «Неужели с медалью?» — подумалось машинально.

На верхнем конверте стояло мое имя — распоряжение на тот случай, если операция закончится неудачно. Она и закончилась неудачно, только ему об этом не сказали, а меня предупредили, что больше месяца он не проживет.

Но отец не сдавался. Он протянул вдвое больше, чем ему было отмерено. С величайшим упорством, ежеминутно преодолевая немыслимую боль, он вел борьбу за жизнь. И сейчас мне тяжело писать об этом.

Чудак, он мне как-то даже чуть ли не с хвастливостью признался, что его муки почище самых изощренных гестаповских пыток, и если он еще сомневался раньше, то теперь знает, что сумел бы их вынести!

Над его кроватью в простой раме под стеклом висел портрет нашей матери, увеличенный с одной из ее фронтовых фотографий. Знакомый художник раскрасил его. И время удивительным образом оживило краски. Они смягчились и приобрели естественность и глубину. Я любил этот портрет. Мать была в гимнастерке. Наверное, она только сняла лётный шлем и за секунду до съемки тряхнула головой, чтобы рассылались прижатые волосы, провела по ним рукой, скользнула к щеке — в этот момент и щелкнул фотоаппарат.

Отец велел снять портрет и убрать в другую комнату. В последний день он поманил меня и указал пальцем в щель между косяком и створкой двери. Я наклонился и пригляделся: сквозь щель была отчетливо видна половинка материнского портрета, который я поставил на стол и прислонил к стенке. Мне показалось, что отец хочет видеть его. Я направился в комнату, но он вдруг заволновался, пытаясь что-то произнести, сделал рукой протестующий жест. Тогда я убрал портрет со стола и спрятал в гардероб. Отец успокоился и устало закрыл глаза. Может быть, он хотел остаться наедине со своей близкой смертью. Мне никогда не разгадать этого.

Перед закатом того же дня он взглядом попросил меня наклониться к нему и сильно сжал мою руку. Он собрал остатки сил, и я расслышал его последнюю просьбу: в тумбочке у кровати надо было вскрыть двойное дно, взять пистолет и бросить его с моста в реку. Я так и сделал.

Отца похоронили в гимнастерке, при ремне, с единственной медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».

По-солдатски, так, как он хотел.

С Ленькой Кузнецовым судьба свела меня в тот далекий день, когда мы пошли в первый класс. Отец мой был в отпуске, а бабушка сказала, что в школу она меня не поведет. Может быть, она стеснялась своей старости и не хотела показаться людям жалкой? И в самом деле, наверное, печально видеть в праздничный день первого сентября сгорбленную старуху с маленьким испуганным внуком рядом с молодыми красивыми мамами.

Накануне вечером я примерил новую белую рубаху и, ткнувшись лицом в теплые бабушкины колени, вдруг заревел:

— А кто-о меня-я поведе-е-ет? — Бабушка, готовая сама вот-вот расплакаться, провела ласково ладонью по моему белобрысому затылку и утешила:

— Дарью попрошу. Она молодая, собой ладная. Своего парнишку поведет, да и тебя прихватит. Вот вы рядком да ладком и пойдете.

— А чо-о па-пка не еде-ет? Знает же, что у нас мамки нету…

— Чо-чо, — вздохнув, передразнила бабушка, — в сунутории он, лечится.

Рано утром она повела меня вдоль улицы. Мы зашли в угловой полутораэтажный деревянный дом.

— А, Матвеевна, заходи, заходи, — приветливо кивнула нам молодая худенькая женщина в светлой кофте и длинной черной юбке. Она подтолкнула ко мне крепкого, словно груздь, ладного паренька в ситцевой рубахе, с самодельной тряпичной сумкой для учебников.

Наверное, бывает и такое в жизни: женщина вынашивает и рожает настоящего богатыря, а сама, словно отдав ему весь запас жизненных сил, вдруг начинает постепенно угасать и чахнуть.

Не тогда тетя Даша была еще относительна здоровой. Она взяла нас обоих за руки, мы перешли пыльную улицу наискосок и оказались в большом шумном школьном дворе. Там гремел оркестр, пылали букеты наших знаменитых семипалатинских георгинов, кто-то что-то кричал с трибуны.

Наконец мы отделились от ее ласковых рук и самостоятельно пошли к двери школы. Ленька все оборачивается, стараясь подольше видеть материнское лицо. Я тоже оглядываюсь, ищу тетю Дашу. Она нам машет, взгляд ее перескакивает с меня на Леньку, с Леньки на меня, словно соединяя нас.

Кузнецовы занимали угловую комнату на втором этаже. Это была самая большая и светлая комната во всем доме. Солнце до самого вечера бродило в полукруге высоких окон, попеременно заглядывая то в одно, то в другое. Почти насквозь просматривались две неширокие песчаные улицы. Стены комнаты были увешаны плакатами с дорожными знаками, схемами улиц и моторов: дядя Гоша, отец Леньки, преподавал в автошколе.

Обстановку составляли длинный стол впритык к стене между двумя окнами, широкая кровать в углу, топчан для Леньки и скамья возле печи.

Дом этот уже тогда мне представлялся очень ветхим. Как, впрочем, все дома в этой части города. И мы жили в таком же. Бревна, черные от времени, высохли и окаменели до звонкой сухоты, однако тепло сохраняли надежно. Форточку чаще всего заменяла отдушина под потолком. Летом воробьи любили устраивать там гнезда.

Неизвестно, сколько лет простоял этот дом до того февральского дня 1857 года, когда в нем поселился новоиспеченный прапорщик сибирского 7-го линейного батальона Федор Михайлович Достоевский со своей первой женой Марьей Дмитриевной, урожденной Констан, француженкой по деду. Они заняли комнаты на втором этаже и прожили здесь почти два с половиной года, вплоть до 2 июля 1859 года, когда бывшему государственному преступнику-петрашевцу «высочайшим указом» разрешено было вернуться в центральную Россию.

А спустя восемьдесят шесть лет, осенью 1945 года, в одной из этих комнат поселилась семья фронтовика, бывшего командира автороты лейтенанта Кузнецова. Отец Леньки носил линялый фронтовой китель и синие брюки галифе, а шею заматывал жиденьким серым шарфом. Человеком он был чрезвычайно добрым. Слегка загнутым хищным носом и сутулой спиной дядя Гоша походил на большую птицу. Он осторожно передвигал по комнате непомерно длинное тело, боясь нечаянно что-нибудь задеть. При этом он все время как-то смешно похрюкивал своим удивительным носом.

Мы, тогдашние пятиклассники, не были взволнованны, когда наша учительница русского языка и литературы Валентина Федоровна однажды сообщила, что Ленька Кузнецов живет в доме великого Достоевского. Этого писателя мы еще не «проходили», а Ленька по русскому и литературе был, что называется, ни в зуб ногой. Это обстоятельство вынуждало учительницу частенько стыдить его примерно такими словами: «Знал бы Федор Михайлович, какой грамотей поселится в его квартире! Эх, Кузнецов, Кузнецов…» Ленька виновато моргал белесыми ресницами, и руки его беспомощно свисали ниже колен — так он сгибался под тяжестью упреков учительницы. На перемене, однако, ворчал: «Ну чо, скажи, она пристала ко мне со своим Достоевским?.. Чо я ему, родня, чо ли? Подумаешь, книги писал».

Ленька, как и его отец, обладал техническим складом ума и потому стал неплохим инженером. Уже после института мы встретились на перроне Свердловского вокзала. Помнится, на глаза попалась рекламная афиша, приглашавшая на фильм «Дядюшкин сон». Я сказал:

— Посмотри обязательно. В вашем доме и даже в вашей комнате Достоевский писал эту вещь.

— Да ну! — воскликнул Ленька. — А я ведь, признаться, так ничего и не знаю про это.

— Эх ты, технарь! Ничего-то ты не знаешь, кроме своих двигателей внутреннего сгорания.

— Пап, а почему Димка дурак? — спросила за столом моя сестренка Томка.

Я прыснул в тарелку и украдкой состроил ей короткую гримаску.

— Он опять дразнится, па-а-п, — уже обиженно протянула сестренка.

— Будет вам! — сказала бабушка и ласково посмотрела на нас. Взгляд ее голубых глаз, даже если она строжилась, всегда был ласков.

Не прекращая хлебать суп, отец мудро посоветовал дочке:

— А ты, Томча, не обращай на него никакого внимания, вот он и перестанет.

— А-а, какой ты хитренький, — покачала головой Томка. — Не обращай… А если он мне мешает?

— Ничего я ей не мешаю, выдумывает все.

Я принял серьезный вид человека, озабоченного своими мыслями. Хотя, признаться, мне в ту минуту страшно хотелось ответить на Томкину жалобу одной из самых свирепых гримас, на которые было способно мое лицо.

Бабушка утерла губы, произнесла:

— Когда я ем — я глух и нем; когда я кушаю — я никого не слушаю.

Я поддакнул:

— Правильно, бабушка. Вещие твои слова.

— Ага, будешь еще дразниться, все расскажу, все расскажу… Такое расскажу! — Тома слегка скривила губы и в такт словам покачала толовой, всем своим видом давая понять, что якобы знает про меня что-то ужасное.

Я моментально перебрал в памяти все свои совершенные злодеяния за последние дни. Их, в общем-то, было предостаточно: украденные в отцовском шкафу ружейные пистоны, курение с уличными мальчишками, нарисованный фашистский знак на воротах соседа…

— Фи! Рассказывай, мне-то что, — пожал я, однако, плечами как можно равнодушнее, но на всякий случай мгновенно вытаращил глаза и свел угрожающе брови — мол, только попробуй!

— Ага! Ага! — радостно закричала Томка, смотря то на меня, то на отца. — Он опять, пап. Вот только что…

— Ну хватит! Не дадите поесть спокойно. Сами разбирайтесь, — построжился отец.

Некоторое время ели молча, постукивая ложками о тарелки. Тикали ходики. За окном в солнечном свете на кого-то лениво взлаивал Пушок.

Тома, как и я, сидела в одной майке. Было душной жарко от летнего зноя и горячего супа.

— Пап. — Томка что-то пощупала у себя на груди под майкой. — Пап, вот потрогай здесь. Какие-то комочки… Немножко больно. Что это?

— Хи-хи! — раздельно и тихо хихикнул я себе под нос, может быть смутно догадываясь о происхождении комочков на Томкиной груди.

Отец отставил ложку, посмотрел на бабушку, потом на дочку. Погладил ее по полове, притянул к себе:

— Это ничего, Томча, это так надо. Растешь ты у нас. Скоро совсем большой станешь.

Увлажнились глаза у бабушки. Она вздохнула и скорбно посмотрела куда-то вбок. Я не мог в том возрасте догадываться о ее чувствах. Но, конечно же, она в те минуты скорбно подумала о том, что такие вопросы девочки обычно задают матерям. А матери у нас не было. Нашей мамой был папа.

Видимо инстинктивно о чем-то догадавшись, Тома покраснела и уже совсем плаксиво и совсем некстати пронюнила:

— А Димка опять дра-а-знится-я…

Отец уже совсем строго посмотрел на меня, пытаясь придать размягченным глазам суровость:

— Пре-кра-тить! Выгоню!

Я решил более не испытывать отцовское терпение, наскоро выпил стакан киселя и вылез из-за стола. Подошел к буфету, зачем-то потренькал ногтем о стекло створки. Делать было совершенно нечего. Пыльное знойное лето уныло тянулось, словно бесконечный караван верблюдов в пустыне. И конца, казалось, этому не было видно. До школы оставался еще месяц, а в пионерский лагерь в тот год мы с Томкой почему-то не поехали. Уже невмоготу было слоняться по пустым улицам.

В большой комнате я выдвинул ящик со своим богатством. Там лежала коробочка со старинными монетами, еще коробочка с рыболовными принадлежностями, складной нож, дяди Петины офицерские погоны, полевая сумка, карандаши, компас, ружейные гильзы и много всякой другой всячины. Без интереса я погремел монетами, переложил вещи, вздохнул тоскливо и протяжно.

Вошла Томка. Покрутилась у окна, переставила без надобности горшки с геранью, посмотрела в окно и принялась расчесывать волосы своей большой кукле, при этом что-то тихо нашептывая. Еще некоторое время поширкала спичечными коробками. У нее был целый набор этих коробочек. В одной она устроила спаленку для самодельной куколки, в другой хранилась посудка из пластилина, в третьей — одежки. Потом порывисто вышла. Я услышал ее и бабушкин голоса. Бабушка собиралась на базар, отец на работу.

Я бездумно разглядывал свое богатство. Снова вошла Томка, постояла с секунду за моей спиной, но ничего не сказала. Это надо было понимать так, что после обеденного инцидента мы не разговариваем! Она замурлыкала какой-то мотив, уставилась в зеркало, выискивая что-то на своем лице. Затем я услышал скрип открываемого шифоньера. Сестренка порылась там, взяла платье и начала возле своей кровати переодеваться. Все это я видел краем глаза, но ее ежедневные переодевания меня совершенно не интересовали. А вот когда она напялила на голову зимнюю вязаную шапку, присланную из Прибалтики нашей тетей Лидой, я не выдержал:

— Может, и валенки достать, воображала несчастная!

— Не твое дело, — огрызнулась Томка. — Что хочу, то и делаю!

Перед зеркалом она долго устраивала шапку на голове, вертелась, пытаясь увидеть свой затылок, то прятала косу под шапку, то распускала волосы на плечи. Шапка, кстати сказать, имела довольно странную конструкцию. От шеи она круто поднималась вверх, плотно облегала затылок, а вот над ушами получались нелепые бугры, напоминающие рожки молодого козленка.

— На роль огородного пугала очень даже сгодишься, — сказал я.

— Что бы ты понимал! Если хочешь знать, Любовь Орлова носит такую шапочку.

Я спохватился, что своими комментариями первым начинаю перемирие, хотя Томку следовало бы проучить за ябедничанье во время обеда.

— Да носи, носи, хоть воронье гнездо напяль.

— Дурак! — бросила Томка и скрылась за дверью.

— Пушок! Пушок! Пуша ты моя хорошая, — услышал я ее голос со двора.

Меня тоже потянуло из дому.

Двор наш давно для меня не таил ничего интересного, разве только узкий сыроватый проход за сараем — по-нашему, завозня. Там сквозь щель в заплоте можно было наблюдать жизнь соседского двора, принадлежащего большой семье Красильниковых. Сам он работал шофером на грузовике. Оба его сына все дни возились с железками, но они были старше меня, и я не удостаивался чести быть членом их компании.

После обеда солнце намертво повисло над красильниковским двором. Зато в нашей ограде пролегла полоса спасительной тени — в это время хорошо было сидеть на приступках крыльца, разглядывая высвеченную до белизны бревенчатую стену Другого соседского дома, в котором проживала старая еврейка Мария Наумовна. В эту стену мы любили бросать ножи и стрелять из самодельных луков. С двух концов дом венчали два сооружения внешне очень похожие друг на друга — дощатый домик уборной и фанерный домик летней купальни. За день вода в бачке нагревалась, и отец после работы всегда принимал душ, напевая свою любимую песенку: «Голубка моя, как люблю я тебя»…

Раскаленный неподвижный воздух палил щеки, временами казалось что ты постепенно глохнешь от зноя и медленно плавишься. Я стянул майку и оцепенел посреди ограды, совершенно не зная, что придумать. Томка на корточкам возле колодца возилась с Пушком.

— Пушок! Пушок! Ко мне! — позвал я собачонку и похлопал по голому колену.

— Так и пойдет он, — крикнула Томка. — Правда, Пушок, ты не пойдешь к нему? Вот умница! Ты у меня хороший, умный.

Собачка преданно виляла шелковистым хвостом, я видел скошенные в мою сторону ее блестящие глаза.

— Пушок! Кому говорю? К ноге!

Томка ехидно засмеялась, но Пушка не выпустила.

Я лениво зевнул и отвернулся — не было никакой охоты связываться с Томкой.

Знойную тишину всколыхнул близкий протяжный крик:

— Ка-ра-син! Ка-ра-син…

Я подошел к заплоту и уставился в щель. Улица лежала в пыли. Я с тоской подумал о том, что и здесь не предвидится никаких событий, которые могли бы развеять мою скуку.

— Ка-ра-син, — бесстрастно раздалось совсем рядом.

В полоске между досками показалась вначале задумчивая морда понурой лошаденки, затем согнутая неподвижная фигура керосинщика, бочка. Сзади погромыхивало мятое ведро. Из горловины бочки торчала ручка черпака.

Лошадь самостоятельно обогнула телеграфный столб посреди улицы, но с озадаченным видом замерла возле полувысохшей лужи, покрытой блестящей фиолетовой коркой. Это место мой отец называл язвой нашей улицы. Вместе с соседями четырех близстоящих домов уже много лет подряд мы тщетно пытались осушить эту «язву»: прилежно ссыпали золу и шлак, мусор, битый кирпич… Но наступала весна — и «язва» превращалась в огромную лыву от калитки до калитки.

Наша улица прямехонько вела на кладбище, и почти каждая похоронная процессия невольно приостанавливалась как раз напротив наших ворот. Бабушка крестилась и вздыхала, думая в эти минуты о вещих приметах…

Керосинщик имел удивительную способность совмещать сразу два действия — спать и одновременно сзывать монотонным голосом население, нуждающееся в керосине. Но возле лывы он встрепенулся, ошалело посмотрел по сторонам и с ленивой профессиональностью стеганул лошаденку:

— Ка-ра-си-и-н.

Мои ноздри приятно пощекотал сладковатый запах керосина. Я не удержался и по привычке скрипучим голосом передразнил:

— Ка-ра-си-и-и-н…

Керосинщик, не поворачивая головы, выкатил глаз и матюгнулся в мою сторону. Все это было давно знакомо. Я поплелся в уборную. Над срубом колодца торчала Томкина попка в синих трусиках. Это была ее манера — свеситься по пояс в колодец и что-то там разглядывать, отчего эта самая ее попка не раз испытывала на себе бабушкины или отцовские хлопки.

«Ну я задам сейчас ей, ну задам!» — обрадовался я неожиданно возникшей перспективе хоть каких-то действий. Даже раздумал в уборную сходить.

Томка подняла лицо. Оно было мокрым от слез. Меня будто резануло по сердцу — такое стояло в нем отчаяние, такая ни с чем не сравнимая боль… Совсем как у той лани в нашем замызганном приезжем зоопарке, который все называли зверильницей.

— Чего ты? — строго спросил я и этими словами окончательно открыл в ней какой-то слезоточивый клапан.

— Ша… Ша-а-почк-а-а… — Она заревела так, как могла реветь только она.

— Допрыгалась со своей шапочкой. У, дура несчастная! — Я заглянул в колодец и в подземном небесном оконце увидел свою округленную рожу. Пахнуло холодной сыростью и плесенью. По углам на веревках висели бидончики и ведра с продуктами.

— Где твоя шапка? — буркнул я в колодец. Зашаталось эхо, сморщив чистый осколок голубого неба и мою рожу.

— Зде-ся-я, — всхлипывая, протянула жалобно Томка. — Я только хотела посмотреться-я… — Она с новой силон возобновила рев.

— Не вой! «Здеся»… — передразнил я ее и увидел шапку — желтое пятно у самой воды сбоку. Пятно вроде бы не плавало, значит, зацепилось.

— Вот она!

— Где? Где? — Томка мгновенно прекратила рев и перегнулась в колодец.

— Тащи бельевую веревку, сейчас организуем спасательные работы.

Сестренка резво метнулась к дому. Я нашел подходящий кусок проволоки, загнул крючок.

— Внимание! Дамы и господа! — сказал я высокопарно, чтобы рассмешить Томку. — Сейчас состоится ни с чем не сравненное извлечение из недр земли бриллиантовой короны несравненной царицы Тамары.

Сестренка хихикнула, на ее мордашке появилась довольная гримаска.

— Публику прошу не шуметь, с первых рядов не вставать.

С этими словами я театрально бросил моток веревки в чрево колодца. Мы враз наклонились, и мое ухо пощекотали Томкины волосы. Я завел крюк под шапку, слегка подсек и повернул голову вбок:

— Дамы и господа! Торжественный момент наступил. Работают все громкоговорители, включая телефоны и наушники. Фоторепортеров прошу не мешать. — Я почувствовал на щеке горячее Томкино дыхание, слегка дернул веревку, она спружинила, шапка вытянулась, но не отцепилась.

— Димочка, родненький, порвешь, — заверещала в ухо Томка.

— Не учи ученого. Вижу, что зацепилась. — Я перешел на другую сторону сруба, подергал — бесполезно. Посмотрел на Томку, готовую вот-вот снова открыть слезоточивый клапан.

— Заревешь — убью. Поняла? — Я притронулся к своему затылку и чуть не отдернул руку — так он был горяч. Щеки и лицо пылали жаром. У Красильниковых из глубины бесчисленных сараев протяжно завыл в самую душу ишак. Раздумывая, я легонько поддергивал веревку — никак.

— Подержи, — приказал я Томке и побежал к завозне. Там валялся большой моток толстого каната.

Глаза у Томки округлились:

— Ты что, туда?

— Нет, туда. — Я показал пальцем в небо.

— Ты с ума сошел. А вдруг сорвешься или утонешь…

— Помолчи, несчастная! Я уже раз тонул — два раза не тонут, — сказал я и вспомнил, как однажды в Карасином озере меня опутали водоросли и я еле выбрался на берег.

Томка огляделась, словно ища защиту:

— Димка! Не надо, нельзя! — В ее глазах опять блеснули слезы.

Я сурово погрозил ей кулаком и привязал конец каната к бревну:

— Там воробью по колено, а на дне, может быть, клад лежит.

— Клад? — переспросила Томка. — Какой клад?

— Обыкновенный. Сундук с драгоценностями.

— С драгоценностями, — эхом выдохнула Томка, но тут же опять усомнилась: — Выдумки это все. Никакого там клада нет.

— Посмотрим.

Признаться, мне давно хотелось пошарить дно колодца. Однажды я крючком вытянул ржавый обрез винтовки. Как он туда попал, никто сказать не мог. Отец предположил, что, может быть, обрез с времен гражданской войны. Но раз там оказался обрез, значит, могло быть еще что-то. Ведь нашла наша соседка в подполье своего дома чемодан с царскими бумажными деньгами…

Я попробовал на прочность канат и под Томкины охи и ахи сполз ногами в колодец. Но прежде нащупал в стене выступ, поднял в приветствии одну руку:

— Дамы и господа! Эксперимент продолжается. Пока никаких интервью. Цветы и поздравительные телеграммы прошу складывать у ног царицы Тамары.

Томка на этот раз шутку не восприняла, а схватилась за канат, точно пытаясь вытянуть меня наверх.

Я протянул ноги и повис. Канат был сплетен из очень жестких, торчащих во все стороны колючих щетин. Ладони ожгло болью. Перебирая руками, я опустился до половины колодца и пытался найти ногами хоть какую-нибудь опору, но пальцы скользили о мокрые доски. Донный холод стал проникать в меня до самого нутра. Ныли от напряжения мышцы рук и спины. Я со страхом посмотрел наверх. В небесном оконце повис силуэт Томкиной головы.

— Ну что, Дима?

— О-о, има-а, — гулко отозвался колодец.

Я опустился еще метра на полтора, нащупывая выступы между досками. Звякнул бидон с молоком.

— Има… Има… — гудело вокруг меня.

— Не ори! — крикнул я и сполз до самой воды, потому что не было никаких сил висеть на согнутых руках. Мне казалось, что в ладони кто-то сыпанул горсть горящих углей. Я с трудом сдержал в себе мучительный порыв разжать пальцы и почти не почувствовал неземную стужу колодезной воды. По-настоящему сделалось страшно. «А ведь отсюда не выбраться», — мелькнула молнией мысль. Мне казалось, что вот сейчас кто-то схватит меня за ноги и утянет в бездонную глубину подземного мрака. Стуча зубами, я все же потихоньку погрузился в воду. Рукам стало немного легче. А вот и проклятая шапка. Я протянул руку и как можно аккуратнее снял ее с гвоздя, напялил на голову. Выбраться бы теперь…

Я не смотрел наверх, боясь, что может слететь шапка. А посмотреть мне очень хотелось. Подтягиваясь на руках, я не знал, сколько метров оставалось до выхода. Ладони уже свыклись с болью, и сейчас я бы тогдашнее свое состояние выразил так — вылез на одних нервах.

Стало светлее, а доски суше. И вот наступил момент, когда я почувствовал, как мою руку обхватили Томкины горячие ладони и потянули вверх.

— Не мешай, Том, — прошептал я.

— Чуточку, самую чуточку осталось, — также шепотом отозвалась сестренка.

Я перевалился на сруб и замер, прерывисто дыша. Томка осторожно сняла шапку и погладила меня по голове:

— Димочка, родненький, ты просто чудо!

Ее слова прозвучали ободряюще, они придали мне силы, я приподнялся и медленно произнес в пространство:

— Дамы и господа! Прошу не толпиться. Эксперимент закончен…

Томка счастливо рассмеялась, наклонилась ко мне, ойкнула:

— Димка, руки! Кровь…

Она осторожно повернула мои ладони кверху:

— Дима-а… Миленький…

— Спокойно. Обыкновенная кровь. Пустяки…

— Пойдем, Димочка, пойдем скорее, я их перебинтую, смажу йодом.

— Еще чего — «перебинтую!» Что папка скажет? Смазать — смажь, не возражаю.

Мы вошли в дом. Томка опрокинула флакончик на кусок ваты и с видимым удовольствием стала обстоятельно смазывать каждую царапину. Я мужественно сдерживался, чтобы не кривиться от щиплющей боли.

— А у тебя, сестрица, ничего получается. Папка правильно решил — быть тебе врачом.

— И буду. Вот вырасту…

Вспомнив обеденный разговор, я машинально посмотрел на ее розовый сосочек за краешком майки. Скосил глаза на свою грудь — никакой разницы, может быть, только у меня чуть темнее…

— Хватит, Томка, ты меня просто замучила.

— Сейчас, сейчас. Вот здесь только и здесь. А теперь ложись. Ты больной, я тебе градусник поставлю. Ой, да ты же в мокрых трусах, возьми сухие…

— Еще чего! Высохнут на мне. И никаких лежаний с градусниками. Градусник ставь своей кукле, она привычна.

Сестренка с нежностью посмотрела на меня:

— Дима, а я нисколечко не обижаюсь на твои гримасы. Это я просто так. Смешно же… Сделай ту, зверскую.

Я оттянул уголки губ к ушам, вытаращил и свел глаза к носу и косо наморщил лоб. Я знал, что в это время у меня шевелятся уши. Томка в смехе запрокинула голову:

— Совсем и не зверская, а смешная.

Так мы немного подурачились, и я забыл о приключении с шапкой.

— Дима, пойдем я тебе что-то покажу, — загадочно проговорила Томка.

Мы вышли на солнцепек. Подкатилась Пуша и ласково посмотрела на нас. Казалось, еще совсем небольшое усилие — и она заговорит человеческим языком. Мы подошли к песочнице.

— Вот здесь. — Тома опустилась на четвереньки и принялась одним пальцем осторожно разгребать песок.

— Нет, я забыла. Кажется, здесь. — Она передвинулась чуть в сторону.

— Ага, Дима, смотри.

Наши головы сошлись, и опять Томкин завиток пощекотал мне ухо.

Под ее пальцами что-то блеснуло. Она аккуратно раздвинула ладошками песок, и я увидел цветное оконце внутрь. Все ясно. Это была наша старая игра «в кладики». Мы делали в песке ямку, заполняли ее цветными стеклышками, катышками яркой фольги, красивыми камушками, лепестками цветов и чем придется. Потом накрывали осколком прозрачного стекла и края засыпали песком. Охи интересно было спустя день разглядывать эти кладики. Каждый старался устроить свой кладик красивее и богаче. Потом спорили, у кого он получился лучше, не раз ссорились до слез и расшвыривали друг у друга эти творения. Но я давно не играл в девчоночью игру, меня стали привлекать всякие стреляющие и взрывающиеся вещи. А Томка, оказывается, потихоньку от меня играла.

— Красиво? — прошептала она и вздохнула. — Как будто совсем другой мир…

— Здорово! — великодушно оценил я кладик. — Как у Хозяйки Медной Горы.

— А у меня еще тут кладик. Еще красивее. Давай искать. Только осторожно, не наступи.

Я посмотрел на свои ладони. Тома нашлась сразу:

— На палочку.

Я принялся щупать вокруг себя песок. Томка на четвереньках ползала по краям песочницы. Солнце жгло затылок будто под увеличительным стеклом. Еще чуть-чуть — и задымятся волосы. Мне это ползанье стало порядком надоедать, но вот я почувствовал, как кончик палочки скользнул в сторону. Я раздвинул песок.

— Томка, нашел!

Мы прильнули к оконцу и затаили дыхание. Под стеклом в таинственном полумраке на спичечном коробке лежала одна из Томкиных куколок. Коробок был подвешен на нитках к четырем столбикам и слегка покачивался. Все вокруг было устелено серебристой фольгой.

Что-то нехорошо мне сделалось внутри.

— Спящая красавица, — восторженно прошептала Томка.

И снова неясное предчувствие какой-то беды всколыхнуло мое сердце.

— А ну тебя. Придумала тоже, — сказал я и, помедлив, добавил. — Могилка…

— Прям, могилка, — обиделась и надула губы Томка. — Это же хрустальный склеп. Она спит… — И вдруг схватила стекло, подняла куколку на свет: — Вот видишь, она и проснулась. Видишь?

— Ладно, пойдем, а то мне голову напекло до жути.

В тени мы сели на приступки крыльца. Томка побаюкала куколку, что-то неслышно нашептывая, отложила в сторону и занялась Пушком.

Опять делать было совершенно нечего. За калиткой прогромыхало ведро — возвращался керосинщик. Я было открыл рот, чтобы истошным голосом завопить: «Ка-ра-си-ин», но передумал. Мне не хотелось, чтобы сестра слышала непечатную ругань керосинщика. В присутствии бабушки я это делал с удовольствием, чем вызывал ее вздохи и причитания. Чихнуло и затарахтело в ограде Красильниковых. Знать, опять испытывают мопед. Мой взгляд скользнул по бачку купальни.

— Томка, давай искупаемся.

— Давай, — с восторгом согласилась она. — Я тоже не могу, так жарко сегодня.

— Вода там уже теплая.

— Да хоть и холодная. Холодная даже лучше.

Обычно мы с Томкой плескались в купальне вместе.

И веселее, и экономнее на предмет воды.

— Только сначала ты, а потом я, — сказала Томка.

Я удивленно посмотрел на нее:

— С чего это? Папке воды не достанется, сама знаешь.

— Да-а, — непонятно протянула Томка. — Тогда купайся ты, а мне что-то расхотелось.

— Как хочешь, а я не могу дальше печься в этой жаре.

Я залез в купальню, снял еще не высохшие трусы и приоткрыл кран. Прохладные струи ласково зашлепали по моему горячему телу. Я громко зафыркал, подставляя лицо ниспадающей благодати.

— Дима, Дима-а, — услыхал я Томкин голос за брезентовым пологом, заменявшим дверь.

— Чего?

— Я тоже… хочу.

— Ну и залезай, пока не поздно.

Она робко заглянула, потом нерешительно переступила порог и зажмурилась от брызг:

— Ой, как здорово!

— Раздевайся скорее, водичка что надо.

— А я буду так. Все равно высохнет.

— Ну и глупая. Чего это сегодня с тобой?

— Ничего…

Однако повернулась ко мне спиной, быстро стянула майку и трусики, как-то боком вошла под струи.

Я сделал ладони лодочкой и плеснул на сестренку. Она радостно завизжала, запрыгала. Неловкость ее тут же прошла, и мы принялись, как обычно, беситься. Боль в руках я совсем не чувствовал. Боль успокоила прохладная вода.

— Томка, хватит, — сказал я. — Папке не достанется. — Повернул краник и посмотрел на сестру.

Ее тонкое голенькое тельце лоснилось и словно бы просвечивало, напоминая маленькие мраморные статуэтки, какие я видел у тети Лиды. Струи воды трогательно повторяли нежные изгибы и впадины ее тельца, прозрачными горошинами срывались с кончика носа и кончиков ушей, пропитывали блестящие и казавшиеся литыми темные волосы. А глаза в слипшихся густых ресницах казались волшебными кладиками. Я впервые залюбовался сестренкой и тронул блестящую каплю на ее носу:

— Уф-ф, какая ты… Мокрая, будто мышь…

Я опустил глаза и увидел ее ярко-розовые сосочки. Замер от неожиданности. В них угадывалась какая-то пугающая припухлость. Струйки воды огибали эту припухлость, скатывались вниз, а покатые кончики сосочков были странно сухи, словно бы они тотчас, как на них Попадала вода, испаряли ее своим жаром…

Томка растерянно и беззащитно посмотрела на меня:

— Ты что, Дима? — И быстро отвернулась.

Мы молча оделись и вышли на солнцепек. Неловкость, возникшая в купальне, прошла и забылась быстро, но с того дня я почему-то перестал дразнить свою сестренку.

Она приехала со старухой матерью из Поволжья. К той поре, когда я ее впервые увидел, война уже закончилась. И лишь мальчишки с непонятным упорством все еще продолжали украдкой чертить на заборах паукообразную свастику и некогда грозные слова: «Смерть немецким оккупантам!»

Она была по национальности немка. Наша немка, русская. Но все же немка. Звали ее Ксения Ивановна.

В тот август я вместе с отцом отдыхал в небольшом санатории. Деревянные его корпуса смотрели широкими окнами на Иртыш.

Это был остров в пойме реки, с глухими тропками среди шиповника и барбариса, с единственной дорогой, разбитой телегами. Высоко над головой даже в самые тихие дни лениво шелестели листья ив и тополей. Светлые неожиданные поляны горели яркими пятнами одуванчиков. В липких паутинных овражках спела фиолетовая ежевика. Тихий отрадный уголок в нескольких километрах от нашего города.

В обеденном зале за столом с нами сидели две, как тогда казалось мне, пожилые женщины интеллигентного вида. Я постоянно робел и оттого даже на обычные вопросы отца отвечал как-то не так, как если бы это было дома. Отец мой тоже не отличался изысканностью манер и речи. Всю жизнь он работал бухгалтером, пережил кончину жены и теперь остался с матерью, сыном и дочкой.

Для меня тот августовский сезон являл собой как бы первый выход в свет: трижды на день — во время завтрака, обеда и ужина — необходимо было быть очень умным и серьезным.

Ах, если бы не эти женщины!

Меня смущало все: волнующий аромат духов, кофточки с немыслимыми кружевами, оголенные руки, подкрашенные волосы. Так близко и так часто видеть женщин мне пока не приходилось. Жили мы в большой бревенчатой избе на городской окраине, куда еще не провели электричество. Единственный стол был покрыт стертой клеенкой. Через день бабушка варила гороховый суп на постном масле, речь ее была пересыпана народными словечками, вроде молоко «сеялось», «суседи», «мерекать», «дебалтерия», «заплот», «лыва»… Так говорил и я.

На сестренку Тому я обращал ровно столько внимания, сколько на пушистого сибирского кота Ваську: если было настроение, навязывался с игрой, а чаще потихоньку устраивал различные мелкие каверзы. Томка умела драться, но при отце немедленно пускалась в рев, чтобы лишний раз пожалели.

За неделю до окончания срока путевки я пришел в столовую один. Отец по каким-то срочным делам спозаранку уехал на велосипеде в город.

Уткнувшись в тарелку, я старался не глядеть в сторону соседок.

Обсасывая сливовые косточки, осторожно выплевывал их прямо на скатерть.

— Господи, где только рос этот молодой человек! Будь у меня ребенок с такими манерами…

Я чуть не подавился и враз оцепенел. Так обо мне еще никто не говорил.

— Ну что вы! — с мягкой укоризной вмешалась вторая женщина, с седой прядью в гладко зачесанных волосах. — Он ведь еще очень молод…

Она слегка наклонилась ко мне:

— Не огорчайтесь, пожалуйста. Розалия Николаевна немного погорячилась. Это случается. А косточки следует класть сначала на ложечку, а потом в блюдце или на салфетку.

Сколько бы я тогда отдал, чтобы исчезнуть, провалиться и даже умереть! Это потом отец принес домой увесистую кипу листов отпечатанных на машинке «Правил этикета». В памяти осталось: вилку клади с левой стороны тарелки, ложку — с правой; когда входит дама — встань; не спрашивай у хозяйки рецепта блюда; спускаясь по лестнице, иди на полшага впереди дамы, поднимаясь — чуть приотстань…

Ужинать я не стал.

Перед отбоем в палату неожиданно пришла медсестра и соседка по столу — та, с седой прядью. Они сообщили, что отец сегодня не вернется, а чтобы мне не было скучно — если я не против, — то до утра останется Ксения Ивановна. Я уставился на носки вишневых туфелек Ксении Ивановны. Она сделала шаг и погладила меня по голове. Я сжался, исподлобья глянул вверх — ее большие добрые глаза странно блестели… Ласковый их свет проник в меня и вызвал щемящее чувство теплоты в груди. А прикосновение руки воспринялось как знак того, что она не оставит меня в беде. Это было ново. Даже отцовские глаза в минуту нежности не могли вызвать чувство, подобное этому. Мужчины так смотреть не умеют.

Ксения Ивановна, видимо, тоже уловила мою душевную напряженность. Она слегка откинула голову, глядя куда-то поверх моей головы, часто-часто заморгала… Я подумал, что, наверное, ей попала в глаз соринка.

Ксения Ивановна убрала руку.

— Твоя сестра Тамара в тяжелом состоянии.

— А-а! — Я с облегчением вздохнул. С Томкой вечно что-нибудь происходит. «Вертихвостка этакая», — как бы сказала бабушка. Я успокоился, потому что любая, пусть даже самая жестокая определенность всегда легче неведения.

Стемнело быстро. Ксения Ивановна прилегла на соседнюю кровать. Я вытянулся под простыней, замер. Нестерпимо ярко белел высвеченный лупой зеленоватый плафон. Томка… Мне вспомнились конопатинки на ее острых скулах. Они появлялись весной. Вспомнились отливающие коричневым блеском тяжелые косы.

— Дима, ты не спишь?

Я вздрогнул:

— Нет.

— Спи. — Она помолчала. — О чем ты думаешь?

— Да что-то плоховато мне, Ксения Ивановна. — Это вырвалось нечаянно, и у меня вдруг перехватило горло.

Странно, но точно так же скажет спустя почти четверть века мой пятилетний сын, не по годам серьезный Гек. Однажды, во время затяжной и непонятной ссоры с его матерью, я подойду к нему, поглажу светлую голову и спрошу: «Ну, как дела, Гек?». Сын посмотрит на меня виновато снизу вверх и тихо произнесет: «Да что-то плоховато мне, папа»…

Отец вернулся к концу следующего дня.

Я сидел на берегу, беспокойно поглядывал на рощицу черемуховых кустов — там проходила дорога. И когда появилась знакомая фигура — отец шел устало, пошатываясь, — меня будто ударило током: даже в походке угадывалась огромная, ни с чем не сравнимая беда.

Отец улыбнулся горячими глазами, облизал страшные от трещинок и белого налета губы. Сел, трудно сглотнул, сказал: «Такие дела, Димча. Нет у нас с тобой больше Тамарки. Утонула она…» Прежде чем брызнули из глаз слезы, я сорвался с места и побежал к реке. Мне не хотелось, чтобы отец видел мои слезы.

В женщине рядом с отцом я узнал Ксению Ивановну. Появление ее воспринималось как подтверждение вчерашней мысли, что она не оставит меня, а теперь и отца в беде…

— Есть хочу! — сказала среди ночи Стелла.

Я открываю глаза. В углу комнаты шуршит и поскрипывает иглой невыключенный проигрыватель. Надо бы встать и убрать адаптер, но вылезать из-под одеяла не хочется, да и стыдно нагишом… Пусть вертится сколько ему влезет.

Свет от крохотной лампочки индикатора с трудом пробивает плотную и вязкую комнатную темноту. Словно в густом красноватом тумане еле проглядывают очертания мебели: закругленные спинки венских стульев, резная рама старинного трюмо, овал круглой печи.

Мне хорошо лежать с ней под одеялом, хотя мы почти не касаемся друг друга. Я слышу ее теплое дыхание и ощущаю волнующий запах незнакомого тела.

Я догадывался раньше, как может быть хорошо лежать впервые с девушкой. Но, оказывается, я не догадывался, что может быть так хорошо…

В ту ночь мы лишь прикоснулись к возможным в будущем радостям и восторгам — виною тому была моя и ее неопытность. Но это нас нисколько не смущало. Нам хватало счастья и без этого. Мы даже были рады, что так вышло. Значит, потом — завтра или через месяц, через много месяцев — все равно! — нас будет ожидать новая ночь и новое счастье близости. Желания не беспредельны, и не стоит торопиться.

— Хочу есть! — опять произносит Стелла.

— Где же я возьму? — говорю я шепотом. — Проснется баушка…

— Ну хоть корочку! Я просто умираю, — выдыхает она с легким капризным оттенком и в нетерпении пошевеливает под одеялом ногой.

Она лежит вжавшись в стену. Черты лица расплылись, и у меня непреодолимое желание заглянуть в эти другие глаза. Я подумал, что если мне обнять ее, деться ей будет некуда, что вообще тогда она никуда не денется. Но я страшусь ее наготы, другое дело, когда одеты…

— Закрой глаза. Принесу тебе целую буханку хлеба.

Она кокетливо хихикает:

— Не смотрю, не смотрю…

Я снимаю адаптер с вертящейся пластинки — автостопов тогда еще, кажется, не было, — но светлячок не выключаю, а дружески ему подмигиваю, словно сообщнику.

На кухне впотьмах шарю по полкам. Звякнул стакан в подстаканнике. По ту сторону русской печи скрипнула кровать.

— Не шарься, всю посуду перебьешь, — шепелявит бабушка. На ночь она вынимает зубы. — Суп в духовке, еще теплый. Господи, вот дожила-то, папка в командировку, а сынок — девку в дом! Погоди, все папке обскажу, помяни мое слово. — И строго: — Рано ишшо! Укрепись на ногах поначалу-то.

— Молчи, бабушка, — громким шепотом взрослого отзываюсь я. — То дерево не приносит плодов осенью, что не цветет весной, — совсем некстати повторяю я недавно где-то вычитанную и понравившуюся мне фразу.

Кровать возмущенно стонет.

— Тьфу ты, язык что помело… А вот как сейчас подымусь да веником вас, веником. Глаза б мои не глядели, вот тошнехонько-то…

— А ты и не гляди, — смягчив голос, говорю я. — Спи себе на здоровье.

— Папке все обскажу…

— Не скажешь, ты у меня хорошая, баушка.

За печью снова вздохнуло:

— Жужжилку-то выключи. Всю ночь и шебуршит, и шебуршит…

— Уже выключил, спи.

С теплым чугунком в руках и двумя ложками я иду в большую комнату.

Стелла сидит на краю постели в тоненькой комбинации. Она озорно улыбается. Надо же, не испугалась совсем.

— О чем вы говорили?

— О супе.

— Давай его сюда скорее! — Она зачерпывает ложкой похлебку. — М-м-м! Вкуснятина! Гороховый…

— Ага, на постном масле, с луком. Бабушкин рецепт.

— Никогда такой суп не ела…

Я подумал: «Где уж вам в вашей генеральской семье есть такой суп», но ничего не оказал, а по-прежнему смотрел на нее, смутно улавливая изгибы тела под тонкой тканью. Когда лежишь под одеялом, немногое разглядишь, но памятью своих ладоней я помнил ее тело на ощупь. Я думал о нем, а язык мой, будто заведенный, лишь твердил:

— Ты ешь, ешь…

— Мы с тобой как брат и сестра, правда? — наивно лепечет Стелла, и в тембре ее голоса не проскальзывает совсем никакой иной глубинности.

— Угу, — грустно соглашаюсь я и отхлебываю гороховый суп.

Потом, словно почуяв что-то неладное, мы торопливо оделись и на цыпочках, не дыша, прошли кухню, коридор.

Ночь встретила нас окраинной духотой огородов, глубоким звездным небом. Мне стало отчего-то невыносимо хорошо, я взял ее под руку, прижал к себе, и мы побрели по ночным улицам, ощущая себя вдруг повзрослевшими, неся в себе тайну, которая касалась теперь лишь нас двоих. Я чувствовал себя мужчиной, хотя, повторяю, между нами в ту ночь ничего не было, как не было ни в следующую ночь, ни во все последующие…

А была совсем другая девушка, поразительно похожая на Стеллу. Они все одинаковы в свои семнадцать лет: и ведут себя поразительно одинаково, и с уст их срываются одни и те же слова. Индивидуальность, если она есть, приходит позже.

На дядю Петю, младшего брата отца, в нашем роду возлагали надежды. Он окончил десять классов и даже поступил на подготовительные курсы при зооветеринарном институте. Отец мой, рассказывают, часто с гордостью говорил, что Петька первым из их фамилии получит высшее образование. Сам-то он окончил до революции церковноприходскую школу, а дед мой и бабушка были совершенно неграмотными. Многочисленные дяди и тети, племянники и внуки не поднялись выше 5–7 классов.

— Робок он только больно, — вздыхал отец. — Весь род от этого мучается.

Робкий паренек Петя, не начав еще толком изучать ветеринарные науки, добровольцем ушел на фронт. На войне он, как, впрочем, многие в его возрасте, выскочил из рамок нормальной жизни, а вот окончательно вернуть в них себя, мне думается, так и не сумел.

Невеста его была очень красивой девушкой. Она всю войну терпеливо ждала своего жениха. После войны им дали большую комнату в полуподвальном помещении старинного купеческого особняка. Появились сын Коля и дочь Марина. Дядя стал работать инструктором одного ответственного учреждения. Они выписали из деревни няньку — здоровенную, грудастую девку Дуню, дальнюю родственницу, — и зажили очень прилично.

Жена дяди, тетя Галя, впоследствии стала довольно известным в городе человеком: директором самой большой школы, депутатом, заслуженным учителем республики. Пока она завоевывала авторитет и воспитывала детей, дядя вроде бы вернулся в рамки нормальной жизни, иногда близко к ним приближался, но обстоятельства вскоре снова отбрасывали его назад.

По словам тети Гали, она столько видела «сюрпризов» от своего супруга, что их вполне хватило бы на несколько жен. Однако у нее ни разу не появлялась мысль покинуть мужа. «Он мне теперь как родной», — вздохнет, бывало, она. Мне эти ее вздохи не нравились, потому что в них звучали горделивые нотки самопожертвования: вот, мол, какая я, мучаюсь с вашим родственником, цените это. Сейчас я думаю, что тетку удерживало от решительного шага еще и ее общественное положение. А может быть, муж действительно был ей дорог воспоминаниями о юности и первой любви.

Тетя Галя приходила к нам чаще всего, чтобы пожаловаться на своего непутевого Петю, отвести, как она говорила, душу. Бабушка в таких случаях качала укоризненно головой и растерянно обращалась к отцу:

— Да что же это с Петей-то? Нешто так можно! Хоть бы ты, Гена, поговорил с ним.

Отец искренне возмущался, обещал по-мужски поговорить с братцем. Недолго думая, отправлялся за ним. По пути они брали пару бутылок любимого ими портвейна номер двенадцать, и вскоре воспитательная беседа скатывалась в привычное русло — воспоминания о войне. Отец при этом любил, чтобы присутствовал кто-нибудь третий, кому можно было бы изредка бросать: «А Петька-то мне братец, меньшой. А ну-ка расскажи, отчаянная твоя душа, как тебя угораздило попасть в штрафной батальон».

Я смутно помню эту историю. С кем-то дядя поспорил, кого-то ударил. Одним словом, проштрафился. В батальоне он пробыл около трех месяцев, организовал там снайперскую группу и, заслужив поощрение, был направлен в танковую школу доучиваться. Закончил войну командиром танковой разведки полка в звании старшего лейтенанта.

Если верить его словам, дядю Петю дважды представляли к Золотой Звезде Героя, но оба раза ее заменяли орденами. Первый раз якобы за то, что попал в штрафники, второй раз за самосуд над власовцами. Но оставим на его совести эти истории. Их можно было бы действительно принять за фронтовые байки, если бы не его награды: два ордена Красного Знамени, ордена Отечественной войны I и II степени, орден Красной Звезды и медали.

Корреспондент областной газеты, просматривая в военкомате личные карточки офицеров запаса, был поражен количеством дядиных боевых наград — такой герой в нашем маленьком городке! Написал о нем большой очерк, умолчав, впрочем, об одной неприятной детали из его послевоенной жизни… Но о ней позже.

После войны дядя Петя сделался страстным охотником. Еще не были сношены мундиры, еще были целы компасы, бинокли, полевые сумки и трофейные ножи, фляжки и зажигалки. Охотники походили тогда на солдат, пробирающихся к своим войскам. Нелепо выглядели на них болотные сапоги, палкообразные дробовики да редкая дичь на поясе… Но в самом процессе охоты таились еще не забытые приметы той военной жизни: засада, выслеживание, запах пороха, костры, мужские разговоры…

Одно время дядя кого-то замещал в облпотребкооперации и разъезжал на персональной машине системы «БМВ». Потом оказался в горторге или в тресте столовых и ресторанов. Затем — в фирменном магазине «Одежда». А то вдруг уезжал куда-то на Кавказ на торговую ярмарку или сам устраивал ярмарки-распродажи в соседних селах. Перед уходом на мясокомбинат дядя занимался распределением готовой продукции на пивоваренном заводе. Он окончил два курса торгово-финансового техникума и полтора — строительного. А если сюда приплюсовать и год в «коннобалетном», то можно легко представить, что практически дядя мог справляться с любой руководящей работой в нашем городке — где-то между низшим и высшим звеньями.

Я иногда бывал у него на работе, но в памяти остались лишь прокуренные комнаты, яростные разговоры об охоте, крепкий запах вина и курева. Отец утверждал, что до войны дядя в рот спиртного не брал. Еще бы, ведь ему тогда едва исполнилось восемнадцать…

А теперь о его «чудачествах».

Запомнилась мне одна любопытная ссора в его семье. Пришла к нам как-то тетя Галя. «Сейчас будет стараться заплакать», — подумал я. У нее это никогда толком не получалось. Должность директора школы, в которой училось шестьсот лоботрясов, и общественная работа закалили эту и без того выносливую женщину. Но, наверное, с девичества сохранилась у нее вера во всемогущество женских слез, или, может быть, ей казалось, что эти позабытые проявления женской души она могла найти лишь только у нас. На работе они исключались, дома вызывали такую ярость у дяди, что однажды он схватил с тумбочки радиолу «Рекорд» и выкинул с балкона — они теперь занимали второй этаж купеческого особняка.

— Опять Петя чего-нибудь натворил? — опасливо спросила бабушка.

— Не говорите, мама, — начала постепенно нагнетать в себе обиду тетя Галя. — Что с ним, просто не пойму. В бане все началось, а потом дома.

После этого вступления она вдруг слегка вскрикнула:

— Опять меня оскорбил! Не могу больше…

Тетка потерла уголки глаз, но слез не было. Она обиженно заморгала глазами, словно говоря: да что же это, я никак заплакать не могу, ведь мне тяжело, тяжело…

Вечером, узнав об очередном посещении тети Гали, отец с решительным видом отправился за дядькой. Они вернулись с бутылочкой портвейна номер двенадцать. Я сидел за уроками в соседней комнате. Моих ушей, конечно же, не мог миновать разговор взрослых.

— Да, в конце концов, Гена, — сказал дядя, — я только и сделал, что предложил ей взять в бане отдельный номер. Чего ж тут такого, не жена, что ли, она мне? Только паспорта предъяви. Раз существуют семейные номера, почему же не посетить их? К тому же в общую большая очередь была.

— Петь, это все равно неудобно, — решительно возразил отец. — Город маленький, мало ли что подумают… Ну, а она что?

— Она? — вскричал дядя, откровенно поражаясь отцовской наивности. — Да мгновенно полкана на меня спустила. Развратник, такой-рассякой! Вы там на фронте привыкли ко всякому. А мы-то вас ждали, боялись в сторону глянуть! И понесла-понесла… Вот, мол, откуда у тебя те фотографии.

— Какие фотографии? — спросил отец.

Понял и я, о каких фотографиях шла речь. Однажды украдкой я рассматривал их в дядюшкином фронтовом альбоме. В неестественных позах, с наигранно жизнерадостными улыбками позировали возле стога сена здоровые, точно кобылицы, голые девки, похожие на няньку Дуню.

А вообще я могу с полным основанием утверждать, что в нашем роду никто из мужчин не отличался повышенным интересом к женщинам…

Однажды дядька исчез на долгих три года. Его посадили за нечаянный поджог колхозного хлеба вовремя охоты. Несколько раз мы отправляли ему посылки с шанежками и его любимыми папиросами «Казбек». Дважды на свидание ездила к нему тетя Галя.

— Наверное, опять наш дядя Петя дрова колет, — как-то вдруг ни с того ни с сего предположил я.

— С чего это ты взял? — спрашивали у меня.

— Все пленные пилят бревна или колют дрова.

Я говорил с такой твердой убежденностью потому, что сам видел, как колол дрова один пожилой японец с грустными глазами, в линялом зеленом кителе. А я иногда в щелку в заборе за ним подглядывал. Каждый удар топором он сопровождал утробным «хо». Я так привык к этим «хо», что, когда он однажды вдруг почему-то не произнес этого восклицания, я не выдержал и выдохнул в щель: «Хо!» Он посмотрел в мою сторону и улыбнулся, обнажив лошадиные зубы. Я таскал у отца папиросы и просовывал ему в щелку. Он деликатно брал и благодарно кланялся. Однажды японец подарил мне «жужелицу» — палочку, один конец которой был натерт смолой или канифолью. Суровая нитка с грузилом при раскручивании издавала звук, очень напоминающий густое жужжание шмеля.

Тогда мне одинаково было жалко и моего дядю Петю, и пленного японца.

Вернулся дядя, как и в сорок пятом, в начале июня. Были сухие знойные дни. Наше крыльцо так накалялось к полудню, что на него нельзя было ступить босой ногой.

Как и в сорок пятом, собрались гости, бабушка затопила русскую печь. Все много пили и много ели. Отец, как всегда, немного дурачился, изображал оперного певца, говорил левитановским голосом…

Но что-то было в этом веселье ущербное и безысходное, словно в соседней комнате находился тяжелобольной человек. Бабушка незаметно прикладывала концы платка к уголкам глаз, тетя Галя с материнским умилением подсовывала мужу лучшие куски. А сам дядя, уже сильно хмельной, ласково и отрешенно улыбался своими почерневшими глазами. Вокруг рта у него пролегли глубокие двойные морщины.

В сорок пятом году я был настолько мал, что отец всегда удивлялся, как это я смог запомнить такие подробности. Я действительно помню: однажды ночью меня вдруг разбудили. Сильно пахло табаком и яблоками. Кто-то наклонился. Кольнул в щеку щетиной и сунул под одеяло что-то круглое и прохладное. Я остро почувствовал радость и мгновенно уснул.

Ранним утром, едва приоткрыв глаза, я услыхал у своей койки громкий храп. Накрывшись шинелью, кто-то спал на моем коврике. Тускло мерцал в полумраке золотой погон. Я вспомнил сон: седой дедушка с другой улицы принес мне арбуз, но предупредил, чтобы я его не расколол. «Как же мне его есть?» — подумал я. И тут нащупал под боком теплое яблоко.

Я тихонько прокрался на кухню. Стол был заставлен пустыми бутылками и посудой с остатками еды. Мое внимание привлекла плоская вещица. Я вертел ее и так и эдак, догадываясь, что она должна открываться. Попытался даже просунуть в тонкую щель острие ножа. За этим занятием и застал меня усатый человек, мой родной дядя Петя, фотография которого постоянно стояла на тумбочке у отца.

— Ну, давай, красавчик, помогу, — сказал он. Вещица в его ладонях неожиданно распахнулась на две половинки, брызнув в глаза ослепительным солнечным лучом. Я зажмурился, а он хохотнул.

— Гале подарок. Нравится?

Это утро я запомнил навсегда. А пудреница и сейчас лежит на туалетном столике дочери тети Гали — Марины.

Потом мы сидели на теплых приступках крыльца, блаженно щурясь новому дню. Отец вертел в руках немецкий кортик, дядька пыхтел трубочкой и пошевеливал от удовольствия пальцами босых грязноватых ног. Мне достался прекрасно скрипящий офицерский планшет. Я трогал его прозрачные перегородки и нюхал шоколадную кожу. Бабушка гремела на кухне жестяными противнями, затевая грандиозную стряпню.

Помню, отец как бы между прочим заметил:

— Н-да, подлечиться бы не мешало…

— Ты на войне ранен был? — Со страхом оглядел я дядьку.

Они оба засмеялись.

— Так я все же схожу за «лекарством»? — неуверенно предложил отец.

— Чеши, а я за Галкой побегу.

Вскоре появилась тетя Галя, принялась помогать бабушке. Но все остальные события надолго заслонил дядюшкин военный китель. Он был тяжелым от слитков орденов, звенящих медалей, сверкающих пуговиц, погон, нашивок, чем-то туго набитых нагрудных карманов. Совершенно особый, ни с чем не сравнимый запах исходил от него — запах пота, пороха и махорки.

Вторично возвратившись после долгого отсутствия домой, он перестал надевать свои награды даже по большим праздникам. Так, прикрепит скромную колодочку из разноцветных ленточек — сразу не разглядеть, что там за награды.

Устроился дядя на мясоконсервный комбинат бойцом военизированной охраны. Продал ружье и купил велосипед. Теперь его страстью сделалась рыбалка. Их дом стоял на берегу большой сибирской реки. Я часто видел его с удочкой. Он неподвижно сидел на брезентовом складном стульчике, непрестанна курил и, поминутно сплевывая, тоскливо глядел куда-то поверх поплавка.

Дядю точно подменили. Выпивать он выпивал, но уже не с таким увлечением и размахом. Перестал рассказывать о войне, отмахивался: что, мол, вспоминать…

И вот однажды, в День Победы, преподаватель военного дела объявил нам в конце урока, что в местной газете напечатан рассказ о нашем земляке, особо отличившемся в боях с фашистскими захватчиками. Он назвал фамилию героя и посоветовал обязательно прочитать рассказ.

Все тотчас уставились на меня. От неожиданности я чуть не лишился дара речи. «Наверное, однофамилец», — как можно равнодушнее бросил я, хотя знал, что в городе никого больше с такой фамилией, как у нас, не было. «Неужели дядя Петя? Но он же сидел…»

Дома я все понял с порога. За столом важно восседал дядя и бабушка.

— Племяша! И-ка сюда, — перейдя с радости на псевдонародный говор, закричал дядя, — сидай тут. — Он взялся за бутылку портвейна. — Сегодня и ему можно, а? — обратился он для приличия к отцу и, не дожидаясь разрешения, наклонил горлышко над граненым стаканом.

— Ну уж если капельку… — начал было отец, но потом махнул рукой и взял со стола газету. — На, прочитай про нашего дядю Петю.

Чокнулись, выпили. Сразу стало тепло и очень радостно за дядю, за родных — давно я не видел их всех такими счастливыми. Я развернул газету и сразу же: вот она — дядькина фотография, сделанная еще до заключения. Сбоку в нее был вмонтирован маленький снимок времен войны. Привалившись к гусенице стальной громады, стоит молодой паренек в комбинезоне, со шлемом в руках. Трудно в неясных чертах лица узнать нашего дядю Петю, но это он — я хорошо знал эту фотографию. А вверху заголовок: «Пять орденов танкиста…» Впервые наша фамилия была напечатана типографскими буквами, да еще такими крупными.

Рассказ начинался с того, как автор случайно обнаружил в военкомате «прославленного, но незаслуженно забытого фронтовика-земляка», как разыскал его на мясокомбинате и каким оказался этот человек скромным — не хотел, чтобы о нем писали в газете. Далее шли боевые эпизоды, которые мы хорошо знали. Заканчивался очерк, кажется, следующими словами: «Наш город по праву может гордиться своим славным земляком — героем Великой Отечественной войны!»

— Так сказал ты ему или нет? — с хмельной настойчивостью о чем-то допытывался отец.

— Сказал, сказал. Заладил тоже, — досадливо отмахнулся дядька. — Сразу же и предупредил, что так, мол, и так, неприятность может случиться. Видать, с кем-то советовался, корреспонденты народ осторожный.

— А он?

— Он тоже воевал. Целую философию мне выложил. Говорит, повезло тем, кто вступил в воину зрелым человеком. Тем, говорит, потом было легче, после войны. А сопляки — те как уж привыкли к окопу и автомату, так им чудно потом вот так просто ходить к девяти на работу, сидеть за партами и краснеть у доски, воспитывать детей, чинно прогуливаться по городу, выступать на профсоюзных собраниях, следить за языком и прочая подобная мура.

— Ну уж ты тоже… загнул, — прервал его рассказ отец.

Они надолго замолчали.

— Лешку Гаврильца недавно встретил, — снова заговорил дядька, — худой-худой, черный какой-то весь. Чего с тобой, Леха, спрашиваю? А он — в отборную ругань. Говорит, котелок стал барахлить, кошмары по ночам, не опит уже неделю. А что, интересуюсь, за сны? Да одно и то же — голые фрицы, кишки, кровь… Ну, мне ясно стало. Их рота накрыла однажды купающихся фрицев. Врукопашную пошли. Лешка пырнул штыком немца в живот, а тот успел отмахнуть финкой ему полщеки. Так и катались оба в крови… — дядька усмехнулся. — Нет, не могу себе представить: Лешка и — рукопашная, Лешка и — медаль «За отвагу». Однажды он у нас в классе упал от страха в обморок, когда физик к доске его вызвал. Боялся хуже всех девчонок.

В нашем городе дядька стал в некотором роде знаменитостью, его портрет поместили в Доме культуры на стенде «Боевая слава». Стал он непременным участником всех встреч с ветеранами войны. Местный музей выпросил у него фронтовой китель и полевую сумку. А руководство мясокомбината выдвинуло дядю Петю на руководящую должность — начальником военизированной охраны. Он любил прихвастнуть, что в его «команде» теперь насчитывается больше боевых единиц, чем в военное время. Купил себе новый костюм, белых сорочек, завел спаниеля, занялся охотой на чирков и стал играть в карты с пенсионерами-ветеранами.

Как и прежде, дядя часто захаживал к нам, и беседы за бутылкой любимого портвейна номер двенадцать продолжались. Тетя Галя вроде бы успокоилась, а может быть, просто махнула на него рукой.

Перед каким-то праздником дядя Петя принес под мышкой внушительный сверток. В нем оказалась дорогая копченая колбаса. Покупали мы ее очень редко, ели в основном ливерную и «Семипалатинскую» — из конины. У отца глаза на лоб: откуда и куда столько?

— Берите — вам! — театрально развел руками дядя.

— Да ты что! Это же дорого… Зачем столько купил?

Дядя Петя посмотрел на отца как-то чересчур весело, широко и неприятно ухмыляясь, но ничего не ответил.

Вскоре я уехал в другой город.

Тетя Лида опять настойчиво звала меня к себе в Прибалтику.

«Гостей нынче не предвидится, — писала она, — ребята мои собираются на Черное море. Вот и приезжай».

Ребята — это дочь и зять тетушки, ученые-химики, и их дети: студент и школьница. Жили они в Харькове, а отпуск почти ежегодно проводили в доме этой женщины, воплотившей в себе качества матери, тещи, бабушки. С ними было интересно, но уж очень шумно и беспокойно — мне же хотелось тишины и уединения.

«…Хоть по лесу побродишь вдоволь. У вас там, передавало радио, опять жара ужасная. Как ты можешь жить в этих раскаленных песках?! Да, вчера я нашла первый подберезовик. Лето обещает быть грибным». Письмо заканчивалось четко, словно военный приказ: «Приезжай, пока жива».

…Тетя Лида приходилась старшей сестрой моей матери. В детстве я ее побаивался — она курила папиросы, говорила грубоватым голосом и всегда была чем-то немножко недовольна. Удивительно, как это мне удавалось избегать ее наказаний в те времена, когда я жил у нее, ведь своего сына Юрку она порола регулярно раз в неделю… Мои преступления заслуживали неизмеримо большего, нежели обычная порка. Живи я сто лет назад, да где-нибудь в Азии, мне бы давно отрубили правую руку.

Однажды я украл у нее золотую цепочку и выменял ее на потрепанную книжку «Путешествия Гулливера». Сам я, может быть, до этого не додумался бы. Один аферист, лицо которого совершению стерлось у меня из памяти, склонил меня, легковерного, взять на туалетном столике тетки какую-нибудь желтенькую вещицу. Действительно, в одной из шкатулок я обнаружил много разных украшений. Что-то мне подсказало выбрать самую-самую маленькую вещицу — тончайшую золотую нить. Вечером, устроившись на сундуке в спальне, я вслух читал «Гулливера». Тетя штопала носки и довольно поглядывала на меня поверх очков — мол, какой умница!

Потом было расследование, и я ничего не утаил.

«Боже мой, что творится в этой жизни! — философствовала тетя Лида. — Муж дворничихи тащит из дому, чтобы купить бутылку водки, а этот — выменять книжку. Дай бог, чтобы эта твоя наклонность хотя бы не изменилась качественно…»

В другой раз я захотел ирисок и стащил из дубового шифоньера пачку трехрублевок. В магазине у меня взяли несколько зелененьких листков, вручили огромный куль конфет, да еще насылали в ладонь горсть мелкой сдачи. Я не знал, куда деть эти металлические монеты, и, чтобы они не гремели в кармане, потихоньку раскидал на дороге, а оставшиеся трехрублевки разложил под половиком двери. Состоялось внушение о том, что конфет — и не ирисок, а шоколадных — полная чаша, что брать без разрешения нехорошо, и все в таком роде.

И еще я совершил массу мелких преступлений. Однажды, когда дома никого не было, я нашел в буфете графинчик со сладкой густой жидкостью и, конечно же, всю ее выдул. Это оказалась вишневая настойка… Помнится, в шкафу на верхней полке всегда стояла батарея банок со старым вареньем. Постепенно я его выел, оставив лишь прилегающий к стенкам слой — чтобы снаружи заметно не было.

Прощая мне все, тетка делала так, что вначале я быстро забывал о случившемся, но через некоторое время во мне просыпалось второе зрение — я заново, более мучительно переживал свой позор.

Из-за боязни огорчить тетушку я исправил в своем школьном дневнике двойку на тройку. Вышло это так аляповато, что подделка, казалось, жгла руку даже сквозь обложку. В тот же вечер во время традиционной проверки дневника тетя Лида, увидав тройку, от неожиданности дернула седой головой, разом выпрямилась, но ничего не сказала — у меня остановилось сердце! — поставила свою подпись. На беду, пришли вскоре гости, друзья ее покойного мужа. Среди них был лысый старик в генеральском мундире. Каждый раз он листал мои тетради, гладил по голове, когда видел положительные оценки, и обещал покатать на своей машине. А к двойкам и письменным замечаниям учительницы он питал прямо-таки странную слабость. (Боюсь, ради них генерал и требовал мои школьные бумаги.)

— А-а-а! — кричал он, словно его собирались сбросить с балкона. — Вот она, наша подруга-двоечка! Ну, здравствуй-здравствуй! Значит, говоришь, дважды два — пять? (Чаще всего двойки мне ставили по арифметике.) — Но, глядя на мой несчастный вид, успокаивал. — Да ты, парень, не огорчайся. Это мне надо огорчаться. Если бы я учился еще лучше, давно бы маршалом стал, а так вот, вишь, генералишка…

— А это что? — вдруг удивился старик, точно видел не обыкновенную запись учителя, а ругательные слова на заборе. И начинал медленно, по слогам читать: — «Пра-шу… Пра-шу сро-сро-чно-зай-ти в шко-лу». Ну-ну, — торопил он меня, — рассказывай, чего натворил, ну…

В день подделки он, как обычно, изъявил желание взглянуть на дневничок. Неожиданно вмешалась тетя. «Друг мой! — равнодушно сказала она. — Я только что смотрела. Нынче он скучнее телефонного справочника. Представьте, ни одного вызова в школу и, — она выразительно посмотрела на меня, — ни одной двойки».

Лицо мое вспыхнуло, глаза наполнились слезами стыда и горя. Тетушка тотчас отправила меня на кухню за минеральной водой.

Позже я узнал, что она и мою учительницу подговорила не замечать подделки. И я оказался в кольце заговора: все знали и молчали. У меня же не хватало смелости признаться. Я мучился много дней и оттого, наверное, сейчас вспоминаю об этом, в общем-то, мелком случае. Как важно порою сделать вид, что ты ничего не заметил!

К тетушке я испытывал чувства, похожие на сыновьи. Какими бы ни были матери, хорошими или плохими, одно только их существование — это в душе ребенка огромнейший, ничем другим не восполнимый мир (хотя они часто сами не догадываются об этом). Впрочем, без отца тоже худо. Недавно в одной безотцовской семье мальчишка жадно разглядывал меня, точно редкое животное в зоопарке, прикасался к одежде и даже незаметно понюхал меня…

Сохранилось письмо от тетки к отцу: «Я решила, что сын твой должен пойти в школу здесь, на моих глазах. Если ты не отдавал его мне раньше — это было в какой-то мере объяснимо. В душе я тебя за это всегда одобряла. Сейчас вопрос другой. Учеба — дело ответственное! Ты все дни на работе, а от бабушки, совершенно неграмотной, сам знаешь, проку мало. Забирать его будешь на каникулы!»

С отцом, чужим, в принципе, для нее человеком, тетя Лида не церемонилась, как, впрочем, и со всеми своими родственниками. Однако в конце письма она вдруг по-бабьи смягчилась и плеснула добротой: «Да ты и сам ведь устал… Отдохни, а то и женись. Одному худо — я это хорошо знаю».

Так я впервые попал в большой тетушкин дом. Очутился я совершенно в ином, незнакомом мне мире. Меня окружали странные вещи: нелепая тарелка на стене (а не на столе) с яркими цветами, бесчисленные твердые, как жесть, салфеточки, занавесочки, дорожки, туалетный столик под зеркалом, заставленный, точно аптечный лоток, пахучими баночками и скляночками, особый звон посуды на кухне, странные предметы женской одежды, особенные прикосновения ласковых по самой своей природе рук, груди… Так утерянный с гибелью матери мир был частично возвращен мне тетей Лидой.

В первое время, правда, жизнь мою отравляло прямо-таки патологическое отвращение тетушки ко всякого рода проявлениям неопрятности и грязи. Террор начинался с порога. В прихожей висел набор щеток, каждая из которых имела строго определенное назначение: для обуви, верхней одежды, головных уборов. Руки приходилось мыть по нескольку раз в день — до еды и после, перед уроками, придя с улицы и из туалета, перед сном. Каждодневное купание в ванной сопровождалось скоблением тела чуть ли не наждаком. Постель, одежду, белье и ковры перетряхивали, стирали и гладили день и ночь. Замеченная пылинка могла обернуться генеральной уборкой всей квартиры. На многие годы я сохранил странную привычку: едва наступал на коврик перед входной дверью (неважно, куда я шел — домой или из дому), как начинал машинально вытирать ноги.

Летом у отца мне жилось куда привольнее, но, по выражению тети Лиды, «безалаберно, по уши в грязи, шаляй-валяй, абы как».

С тетушкиным террором я волей-неволей свыкся и каждую зиму превращался в аккуратного интеллигентного мальчика.

Из глубины нашего двора весело глядел на мир симпатичный игрушечный флигелек. В нем поселился пенсионер-врач с супругой, светловолосой женщиной, на лице которой постоянно блуждала кроткая улыбка. Возраст ее казался неопределенным. Все дни она сидела на скамеечке возле дома, усиленно к чему-то прислушиваясь, или тихо бродила по двору, как бродят больные в часы, отпущенные для прогулки. Соседка была по-детски доверчива и наивна.

Однажды я стал заниматься во дворе прыжками в высоту с шестом. Соседка внимательно наблюдала за каждым моим движением, потом подошла и, тронув кончиками пальцев мои мышцы на спине, произнесла восторженно: «Какие они у тебя! Будто два крыла сложенных. Ты высоко взлетишь, мальчик». Лоб ее, как всегда, был стянут влажным белым платком. Мы уже знали, что новая соседка страдает головными болями.

Каждое утро ома подолгу и обстоятельно жаловалась, что опять ночью ей не давал покоя шум работающих станков, брань людей, невыносимый запах кожи.

Соседке казалось, что под их домом устроена тайная мастерская по выделке хрома. Переубедить ее было невозможно, и, видимо, ее муж давно это понял. Выслушивая очередную жалобу, он молча смотрел на жену, и в его блеклых глазах стояли боль и сострадание.

А я в существование кожевенной мастерской верил — в те мои годы я мог поверить во что угодно — и далее предложил сделать туда подкоп. С моей легкой руки, а точнее языка, соседка принялась за работу. Мы все с испугом смотрели на растущую возле крыльца кучу сырой коричневой земли, жалели бедняжку, отговаривали, но она и слышать нас не хотела.

Через несколько дней на рассвете нас разбудил яростный стук в дверь и истошные возгласы: «Нашла! Нашла! Скорее сюда! Скорее…»

Полураздетые, мы с отцом выбежали на крыльцо. Соседка ткнула пальцем в огромный чемодан из полусгнившей кожи с зеленоватым налетом, от него несло чем-то кислым.

— Вот! — Она безумно вращала глазами, кидаясь то к нам, то к своему мужу, грустно стоящему позади нее. — Я была права! Я говорила вам — запах гнилой кожи. Он мне не давал жить, я галлюцинировала. А вы… вы никто не верили, считали меня дурочкой, выжившей из ума. — Она закрыла лицо черными от земли руками и затряслась в беззвучном плаче. Муж заботливо укрыл ее плечи шалью, уговаривал пойти домой.

Я с трудом оторвал осклизлую крышку чемодана, и на меня пахнуло тем непередаваемым запахом, какой издают только старые деньги. Там действительно плотными рядами лежали влажные пачки царских денег. Отрешенно и величественно на нас смотрела царица Екатерина II.

— Клад! — воскликнул я восхищенно. — Вот это да-а… Может, на дне золото?

Соседка встрепенулась, наклонилась над чемоданом, с секунду рассматривала его содержимое, потом быстро захлопнула крышку, обхватила чемодан и неожиданно проворно метнулась в глубь двора. Мы услышали ее бормотание:

— Мой, мой, мой, мой клад! Я нашла… я миллионерша… много денег… денег…

Утром у забора я обнаружил пустой чемодан. Еще долго доносилось оттуда зловоние, но никто не хотел к чемодану прикасаться.

Итак, у нас появилась своя миллионерша. По рассказам мужа, она ежевечерне пересчитывала свой огромный и такой бесполезный капитал, сушила и разглаживала утюгом каждую кредитку, но скупой она не была. По воскресеньям ее стало тянуть к церкви. Вовнутрь она ни разу не вошла. Цель хождений была одна — одарить убогих и нищих «царской денежкой». Те кланялись ей, словно барыне, осеняли ее крестным знамением, иные прикладывались к подолу ее юбки, а царские деньги быстро исчезали в глубинах бесчисленных складок черных старушечьих одеяний.

Черт-те что происходило — какое-то массовое безумие.

Разве мог я тогда предполагать, что спустя шесть-семь лет сам буду облучен этой губительной радиацией больших денег, так же неожиданно свалившихся на мою голову, словно проклятие!

— Тельман Ивтэкович, такое дело… Мои ребята обнаружили два разбитых военных самолета, останки летчиков…

Однажды он выдвинул из-под кровати фанерный чемодан, поковырял ключиком в висячем замке, приподнял крышку. Ровно настолько приподнял, чтобы просунуть руку, и извлек плоский пакетик из тончайшего, вроде капрона, материала. Сосредоточенно посапывая, Устин Верхососов опрокинул пакетик на ладонь, осторожно ущипнул его двумя пальцами и потянул вверх.

Пахнуло нафталином, перед самым моим носом взволнованно колыхнулась прозрачная серебристая ткань. Этот неожиданный шелковистый поток в заскорузлых руках Верхососова слегка ошарашил меня: в нем чешуйчато переливались малиновые отсветы из щели чугунной печной дверки, и вся изба наполнилась слабым дополнительным свечением.

— Что это? — вскрикнул я. Впрочем, я успел разглядеть в очертаниях ткани женскую комбинацию без бретелек. Некоторый опыт подсказал, что она должна с помощью какой-то резинки-невидимки держаться поверх груди. Стоит такую штуку слегка потянуть вниз — и готово…

— А вот смотри-любуйся! — Довольный произведенным эффектом, Устин Верхососов смешно склонил голову набок, а губы сложил гузкой. — Японское изделие, миникюрное.

За годы одинокой жизни Устин Анфимович кое-какие слова подзабыл, путал, а иные значения их изобретал сам. «Миникюрный» у него означало «красивый».

— Миникюрное, — повторил он. У него была привычка повторять слова дважды, как бы обрамляя ими свою мысль. — Две штуки, помню, привезли на поселок, две. Одну сразу взял управляющий, вторую выпросил самолично. Завсяко, просто и не дала б. С чирьями пришлось подкатываться, с чирьями (имелась в виду рыба чир).

— Да для чего оно тебе это, Устиныч? (так я его называл. Он меня — Свистофорыч).

Устиныч задумчиво пожевал губами, не спеша сунул аврорину в короткий самодельный мундштук, высоко поднял брови, отчего лоб сразу сжался в частую гармошку — верный признак душевного предрасположения к «жизненно-кровопролитным беседам» — так он называл наши вечерние разговоры.

— А вот и взял! — Устиныч дурашливо изогнулся, развернул руки, словно собираясь пуститься в пляс. За этой дурашливостью он, старый хитрец, скрывал истинную причину столь легкомысленной покупки. Как бы хотел сказать: а что, я еще того, отчего бы и мне не заготовить какой-нибудь бабенке заграничный гостинец. Он поднял глаза к потолку, намереваясь, однако, не заострять на этом моменте мое внимание. — Подожди, подожди, подожди… Когда же это, дай бог вспомнить, было? Ага, Макар еще в прорубь по этому делу свалился. — Устин профессионально чиркнул пальцами возле горла, словно гитарист мимолетно ударил по струнам. — Да, точно, Макар — в прорубь. Пять лет, значит, прошло, пять.

— Ладно, Устиныч, не пудри мне мозги. — Слишком хорошо я его знал и уже догадался, что этот пеньюар или комбинация имеет прямое отношение к неудавшемуся сватовству Верхососова, о котором вспоминают и поныне. — Вообще, Устиныч, ты правильно сделал, что не женился на ней, — сказал я.

Устиныч и глазом не моргнул (на Севере друг о друге знают больше, чем о себе), лишь вздохнул, поплевал на кончик сигареты. В его глуховатом голосе неожиданно зазвучали высокие ноты:

— А все оттого, милый, что женщинам сейчас поблажка жестокая дадена. — Он просверлил меня насквозь испепеляющим взглядом.

Я не удивился бы, если бы сзади, на плакате об охране природы, задымились две точки.

— Вы их, своих жен, — он протянул вперед руки вверх ладонями и повел ими из стороны в сторону, — вы их — во! На вытянутых руках носите. Твой вон Петюнчик дошел — тряпки жене стирает…

— Так на стиральной же машине! Вроде как механик, — успел я втиснуться в плотный частокол слов обличительного монолога Верхососова.

— Мил чело-ве-е-ек! Дело-то разве в этом? Механиком не механиком… Тряпки стирать! Тьфу… А надо как у японцев. — Для убедительности он помахал рукой за своей спиной.

— Как это? — не понял я его жеста. — При чем тут японцы?

— А при том, что у них баба только за шесть метров сзади своего мужа смеет идтить.

— Далековато, Устиныч, хотя бы метра за три, чтоб поговорить…

Устиныч с нескрываемой жалостью посмотрел на меня, безнадежно махнул рукой и отвернулся: — Свистофорыч ты и есть Свистофорыч. У тебя внутри еще не начало вырабатываться понятие жизненное. Дурачок еще.

В отношении дурачка я не обиделся. По возрасту Верхососов годился мне в отцы, да и несправедливо было бы сносить безнаказанно мои постоянные подначки. Он это чувствовал и был даже доволен, имея всегда повод разразиться обличительными речами.

Чтобы объяснить, почему Верхососов не очень высокого мнения о прекрасной половине человечества, придется рассказать историю его неудавшейся женитьбы.

Женат он был, как и положено, с молодости, имел троих детей. На Курилах с женой скопили деньжат и возвратились в родную Астрахань. Купили там дом, обставили мебелью — все чин чином. Но черт дернул его вернуться без семьи еще «на годик», чтобы, значит, частично компенсировать урон, который был нанесен сберкнижке покупкой дома. О том, что случилось за время его отъезда, Устиныч рассказывал мне, наверное, раз двадцать. «С порога чую — не тот дух дома, чужой. На этот счет меня не проведешь. Поздоровкались. Однако виду не подаю, а сам все взглядом шпигую-шпигую. Ну а потом сосед мне все и обсказал. Так нехорошо, веришь, стало. Что же ты наделала, сволочь? Я там последние жилы рвал, копейку берег, в рот спиртного не брал, а ты тут… хвостом крутила. Короче, плюнул, оставил все, в чем был, в том и уехал».

Однажды я не выдержал: мол, сам и виноват, что так вышло, разве можно оставлять женщину одну на целый год? Он впервые осекся, поджал сердито губы, хотел возразить, но промолчал. А опомнившись, заорал, что в войну солдаты не год отсутствовали, так что, выходит, все их жены хвостом крутили? «Что ж это получается? — злился он. — Выходит, ничем супротив естества противостоять неможно? Неужто над душой верх берет сатана?»

— Не знаю, берет или не берет, — сказал я. — А теперь пожизненно плати алименты.

— Одна отпала, — поправил Устин Анфимович. — В прошлом месяце вышла в совершеннолетье. Двое еще остались. Я и работу через это не ищу оплачиваемую, хотя, сам знаешь, мужик я приимчивый (то есть предприимчивый). На самой низшей зарплате сижу, чтоб ей, суке, меньше досталось. Я человек не прощающий.

Все эти годы, до того как стать егерем Тундрового заказника, Верхососов жил в крошечном рыбацком поселке в верховьях Лососевой реки. От зимней скуки колхозные строители, долбившие ледник, подговорили местную пекаршу — добрую и бестолковую бабу — «обратить внимание» на Устина, знали — нравится она ему. По рассказам, в ту зиму недоверчивый и вечно подозрительный Устин Анфимович перетаскал в дом пекарши, где жили строители, ящика два водки. Надеялся, подарок даже заготовил. Весной пекарша неожиданно вышла замуж за одного из постояльцев, парня лет на десять моложе ее. Верхососов тотчас покинул поселок и устроился егерем на дальнем глухом озере Плачущей Гагары.

У него я бываю часто. Моя работа — завозить продукты, принимать отловленную пушнину. Это зимой. Летом — охранять заказник от браконьеров. Ведаю я и финансовыми делами Устиныча: по доверенности получаю зарплату, трачу на продукты и одежду, оставшиеся деньги кладу на сберкнижку (верхососовскую, конечно). Как могу лечу его от всяких недугов, пишу редкие письма — он якобы совершенно неграмотный. И вообще Устиныч у меня как большой ребенок. Поэтому я иногда отчитываю его, «учу жить». Он же в свою очередь считает прямой обязанностью постоянно костерить меня на чем свет стоит. Характер — труднейший! Чуть дал слабинку, непременно сядет на шею.

— А что, Устиныч, женись! — брякнул я бездумно.

Он пошуровал кочергой в печи.

— Хозяйка нужна, тут и говорить нечего, — пробурчал Верхососов и потрогал на лбу большой жировик (не могу заставить его обратиться к хирургу. Кто-то ему сказал, что если удалить жировик, голова будет болеть). — Для каждой двери нужны петелья, для каждой. Хозяйка мне необходима, хозяйка. Я ведь непривычен к женской работе, даром что девятый год живу в одиночку. Готовлю еду без всякого настроения, а стирки скопилось — за целый год. Н-да…

— А вот шишку надо вырезать, не к лицу она тебе, — наставительно вырвалось у меня.

— При чем тут шишка? При чем? Пускай растет, эвакуировать всегда успею. Ты о жизни начал, так доканчивай. Где, я спрашиваю, ее взять-то, хозяйку? Где? — Он еще долго в раздумье глядел на меня, потом сказал: — Дай-ка я лучше тебе поиграю. — Прислушался. — Надо же, опять со всех штанов дует (имеется в виду «сторон»). Нынче, как назло, пурга на пурге пургой погоняет. Света белого не видать.

Стены избы содрогались от частых ветровых ударов, словно авиационный мотор, за стеной гудела металлическая мачта.

Устиныч вынул из футляра потертую гармошку. Установил на коленях и, даже не попиликав для пробы, начал медленно уходить от меня в свой далекий и сложный, туманный мир. Гармошка для Верхососова была как церковь для глубоко верующего христианина. Он прислонил ухо к матерчатым мехам, прислушался к утробным вздохам, выпрямился. И враз сжатое пространство избы густо зазвенело, заметалось многоголосьем тоскливо и тревожно.

Третьи сутки дул жестокий южак. Темная точка верхососовской избы совсем пропала в этом гигантском снежном вихре, мчавшемся вдоль побережья Ледовитого океана. Миражем, подслеповатым звериным глазом, но только не огнем керосиновой лампы могло показаться слабое мутновато-желтое пятно в полузанесенном окошке. И если бы понадобилось кому-то вдруг срочно добраться до Верхососова, это невозможно было бы сделать даже с помощью самых новейших транспортных средств, включая космические. Пока дул южак, ни одна живая душа не смела выйти из дому, ни один существующий на земле механизм не смог бы преодолеть эти ревущие километры.

Устиныч немигаючи глядел на огненный лепесток керосиновой лампы и, слегка привирая, извлекал из старого инструмента старую как мир мелодию вальса «На сопках Маньчжурии». Он не мог определить то чувство, которое опять растравило сегодня душу. Это была и тоска по неосуществленному, и досада на прошлое, и злость от бессилия что-либо переустроить. Вся его жизнь казалась ему всегда хорошо смазанным подшипником, пока однажды невесть откуда не попала в этот нежный механизм песчинка. И все полетело к черту.

В расстегнутом щеголеватом кителе я любовно протирал бархоткой свой сверкающий ТТ — единственное занятие, от которого никогда не уставал. По далекой ассоциации с японским пеньюаром мне привиделся ялтинский пляж, высокая незнакомка с удивительным разрезом глаз и прилипшими к изгибу голой спины ореховыми волосами.

Через сутки пурга внезапно прекратилась. Стало тихо.

— Луноход шпарит, — крикнул Устиныч со своего наблюдательного пункта-навеса. — Шпарит, аж уши заворачиваются… Прячь, Свистофорыч, все лишнее.

Я обрадовался: теперь уж точно попаду сегодня домой к своей Людмиле. Кроме того, Верхососов за эти дни изрядно мне поднадоел своими «жизненно-кровопролитными беседами». Как, впрочем, и я ему.

— Не сглазь. С этим Луноходом можешь вообще дома не увидеть, — сказал Устиныч.

Если вдруг наш отъезд задержится, это даст ему возможность лишний раз подчеркнуть свою правоту. Хитрюган!

В избе Устиныч задернул и плотно подоткнул со всех сторон брезентовой занавеской вешалку, убрал из-под рук всякие мелкие предметы: фонарь, бинокль, компас. «Спидолу» выключил и поставил под стол, гармошку — в футляр.

Луноходом звали колхозного вездеходчика Вову Аввакумова. То ли из-за косолапой, какой-то особенной походки — носками внутрь, то ли из-за его шлепающего гусеничного вездехода. Вова-Луноход обслуживал оленеводческие бригады, расположенные западнее озера Плачущей Гагары. Иногда он брал меня и высаживал у егеря. Ездить с Аввакумовым было рискованно. Почти ни одна его поездка не обходилась без ЧП. Просто удивительно, как эти ЧП оканчивались в конце концов благополучно.

Ничто никогда не могло выбить Лунохода из седла. В Аввакумове сочетались странные свойства: оптимизм, когда нет для него достаточных оснований; упрямство, которое отнюдь не является синонимом твердости; еще неприхотливость в еде, одежде, выносливость, готовность запоем работать и запоем ничего не делать, умение выворачивать веки и подушечками пальцев гасить сигарету. Короче, все то, что французы, пожимая удивленно плечами, вкладывают в понятие «ам сляв» — славянская душа.

Я принадлежу к послевоенному поколению, но когда думаю о войне, то мне почему-то видится именно Аввакумов, видится в растоптанных «кирзачах», в лихо надвинутой на затылок пилотке, вооруженный до зубов трофейным оружием, с чумазым, расплывшимся в улыбке лицом. Может, вот такие, ничем не пробиваемые работяги-пехотинцы и вынесли на своих плечах все главные тяготы войны.

Вова-Луноход за время работы колхозным вездеходчиком успел схватиться с медведем, замерзать в пургу, тонуть в реке и гореть в огне. В дороге Аввакумов «ломался» бессчетное число раз. Однажды при мне полетел в пути шатун цилиндра. Луноход выкинул его и заколотил «дырку» консервной банкой. Доехали. В другой раз из-за отсутствия воды радиатор пришлось залить пивом, которое мы везли Верхососову на Новый год. А за неимением автола, помнится, в картер бухнули растопленное сливочное масло. Перед тем как собраться к Устинычу, я встретил неподалеку от райцентра Лунохода. Он выписывал по снегу странные большие круги. На мои расспросы Луноход невозмутимо ответил, что обломился рычаг поворота правой гусеницы, и теперь приходится передвигаться кругами. Он довольно точно рассчитал траекторию стыковки вездехода с поселком и к ночи благополучно ткнулся в угол гаража, вдребезги разбив при этом единственную целую фару.

Характеру Лунохода была присуща черта, из-за которой Верхососов ни на минуту не спускал с него глаз. Дело в том, что для Лунохода не существовало понятие «твое-мое». По забывчивости он мог напялить чужую шапку (если к тому же она была лучше собственной), обуться в разные сапоги, прихватить чей-то бинокль, между делом разобрать оказавшуюся под рукой «Спидолу», пальнуть в форточку из ракетницы.

Верхососов всегда ожидал от него подвоха, какой-нибудь каверзы. Так, однажды на плакате об охране природы в слове «друг» Луноход исправил две буквы. Получилось: «Турист — враг природы». В другой раз, чтобы выманить «подкожную» бутылку вина, он вручил егерю Почетную грамоту — якобы от руководства колхоза, как лучшему охотнику-промысловику. На грамоте стояла почему-то нефтебазовская печать.

Пока я все это вспоминал, вездеход, заложив крутой вираж, на полной скорости летел прямо на избу.

— На лобовую, видать, пошел, — сказал я как можно спокойнее.

Верхососов бросился наперерез транспорту, выставил костлявый кулак. Его голос потонул в гусеничном лязге. И хорошо, что потонул. Вездеход еще раз лихо крутанулся, обдал нас с ног до головы снежной пылью, замер. Хлопнула и напрочь отвалилась дверка кабины.

— Мое вам с кисточкой! — Луноход приподнял замусоленный козырек маленькой кепки-восьмиклинки. В вездеходе он всегда надевал кепку. — Как вы тут?

Верхососов вначале не удостоил Лунохода ответом, лишь огрызнулся:

— Ты у меня доиграешься, лихач зачуханный! Куда, спрашивается, прешь? Жилье здесь, жилье! Ладно, здорово, — он протянул руку, — заходь.

Гость с ходу полез к столу, подцепил пальцем соленый груздь, сладко причмокнул и закатил глаза. В следующую минуту Верхососов хлопнул Лунохода ложкой по лбу и взревел:

— Куда лезешь с грязными руками?

Луноход долго гремел рукомойником и, как всегда, вместо приготовленной Устинычем тряпки схватил чистое полотенце, чем снова вызвал целый поток брани.

— Ладно, Устиныч, не переживай. Скажи лучше, сколько песцов добыл?

— Не то добудешь, не то домой не будешь, — уклончиво ответил Верхососов.

— Не прибедняйся. Был бы хорошим человеком, плеснул бы на нитку. «Колосники» горят.

— Отчего это они у тебя горят-то? Опять брагу хлестал?

— Не хлестал, а принял слегка.

— Все равно не дам. И так один плафон (имеется в виду флакон) остался. Мало ли что случится. У вас там магазин под боком, а мне тут никто не поднесет.

— Плафон, плафон, — с сожалением передразнил Луноход, — а я тебе патефон присмотрел у одного. Правда, пока не дает, говорит, историческая реликвия.

— Патефон? — Устиныч строго посмотрел на Лунохода. — Знаю, патефоны сейчас назад вертаются. Только от дури это. Патефон нужен там, где нет электричества. К примеру, сюда. Мне этот механизм давно знаком и любезен. Лучше всяких батареек. Если пружина еще, скажем, упрямая (то есть упругая), так ему век сносу нет, а иголки я и сам могу вытачивать.

— Не дает патефона, — равнодушно сказал Луноход.

— А ты лагируй (значит — действуй), — разозлился вдруг Верхососов. — Лагируй! Объясни ему, дураку, что людям, живущим в отдалении, помогать надо.

— Лагировать, Устиныч, лагирую, — развел руками Луноход, — а… никак.

Верхососов опять внимательно посмотрел на Лунохода, сплюнул на пол, порылся под столом и выставил на середину круглый стеклянный флакон, найденный мной еще прошлым летом на морском берегу.

— Черт с вами! — Он разлил каждому спирт в микроскопические стопки. — По единой — и будет.

Чокнулись. Луноход крякнул и, проследив обратный путь флакона, вздохнул:

— Э-эх! Выпрошенная соль пищи не солит…

— Слыхал новое указание медицины? Соль приносит вред организму.

— Мне ничего не вредно. — Луноход почесал под рубахой живот, потом вывернул содержимое кармана на стол и среди гаек, болтиков и прочего металлического хлама нашел замусоленный пакетик с таблетками.

— Викалин? — спросил я, зная про его язву.

Он махнул рукой:

— Врачи долбят: диета, диета… Какая тут к черту диета, в тундре-то?

— Женись, вот и будет диета. Хватит болтаться, — наставительно произнес Верхососов.

— После тебя, Устиныч.

— А мы уже со Свистофорычем сговорились, будем мне хозяйку искать. — Он кивнул в мою сторону. — Подтверди, командование.

Я подтвердил.

Луноход недвусмысленно заглянул под стол:

— Одно скажу, отец, просто молодец. Мо-ло-дец! Бери и меня в сватья. Сделаем. Без всякой наклевки. Верняк обеспечен. Я человек с опытом, ты же знаешь…

— Ты себя со мной не равняй, — пригрозил пальцем Верхососов. — Ты еще в себе несешь много зазнайства. Мне не до баловства, понял? Я человек сурьезный, и женщина мне нужна строгая, в годах…

— Ладно, Устиныч, найдем тебе сурьезную бабусю.

— А, чтоб тебя! Каку таку бабусю? Погоди, я вот побреюсь, эвакуирую со лба шишку, еще погадаешь, сколько мне годков.

Я хотел скорее ехать домой и поспешил успокоить егеря, что с этим деликатным вопросом обращусь к его товарищу, колхозному счетоводу Драгомерецкому.

— Во! Это ты сделаешь умно и красиво, — обрадовался Верхососов. — Драгомерецкий человек приимчивый. Через него, Свистофорыч, и лагируй.

Ни я, ни Верхососов не заметили, когда Луноход успел разобрать шариковую авторучку с плавающей внутри обнаженной женщиной. Когда на столе образовалась густая лужа глицерина, егерь спохватился:

— Опять натворил, язви тебя в душу! Что за наказанье такое! Чтоб тебе пакши-то (руки, значит) оббило!

Луноход растерянно оправдывался:

— Да вот хотел взглянуть на нее поближе. Сделаю, не волнуйся.

— Да не сделаешь! В ней же все метрически устроено: и чтоб жидкость держалась, и чтоб баба центрально плавала…

Я прервал их перепалку, взял рюкзак и вышел из избы. Было морозно и тихо. Вспомнился ласковый пес Ахмет. Сейчас бы он крутился под ногами, прыгал, визжал от избытка чувств. Без него в этом глубочайшем безмолвии было что-то противоестественное, даже жутковатое. Верхососов Ахмета привез сюда щенком, а потом, через год, сам сунул не моргнув глазом в вездеход — мол, распугивает ему тут всех песцов. Дурень старый! Как можно без собаки в тундре жить?

Мы кое-как закрепили дверку кабины вездехода, помахали Устинычу. Отъехав на приличное расстояние, Луноход внимательно посмотрел на свои валенки.

— Черт, опять чужой попался. Теперь твой егерь меня убьет.

Летние каникулы заканчивались. Женщины стойбища собирали детей в дорогу, и сегодня они должны быть доставлены в райцентр, где находится большая школа-интернат. С утра ждали вертолет с обещанной муфтой для трактора.

Вертолет появился лишь на исходе дня. Августовское небо уже подернулось медной окалиной уходящего солнца. К ярангам, казалось, подкрадывались темными боками вечерние сопки. Воздух еще только-только настаивался густой синевой, еще дрожала в нем теплая плоть былого дня.

Нарушив тишину, вертолет обдал людей небесным холодом и керосиновой вонью, принял на борт школьников и круто поднялся вверх.

Все это случилось так быстро, что даже привязанные к кольям ездовые псы не успели всласть налаяться, а люди стояли растерянные, лишившись вмиг на всю долгую зиму своих детей. Они почти безучастно смотрели на высадившегося с вертолета долговязого парня в шляпе с прижатыми по краям полями, машинально ожидая традиционного чукотского приветствия «етти» — «я пришел». Но парень молчал, лишь слегка сдвинул на затылок острополую шляпу.

— Етти! — наконец первым поздоровался бригадир Омрувье.

— Здрастьте! — ответил по-русски гость.

Пропустив это «здрастьте», Омрувье спросил что-то по-чукотски.

— Наин, наин, — мотнул головой парень и с любопытством огляделся.

Пастух Векет шагнул вперед и обрадованно закричал:

— Неужели шпрехен зи дойч?

Парень смутился и тихо по-чукотски произнес:

— Коо, не знаю.

Все рассмеялись. Векет вздохнул:

— Жаль, я изучаю немецкий…

Омрувье сказал по-чукотски:

— Все ясно. Интернатовский чукча. Моя дочь тоже забыла многие слова. Странное, однако, пришло время…

Возле ног приезжего поблескивала металлическая штуковина размером с небольшой таз. Муфта. Из-за нее пастухи вот уже третьи сутки топтались возле стойбища Оемпак. Нетронутые кормовые пастбища лежали далеко, за той вон Сторожевой сопкой. Без трактора туда не добраться. Гусеничный транспорт стал основной тягловой силой современного оленеводства. С ним можно уводить стада даже к побережью Ледовитого океана, где нет гнуса. К тракторному грохоту олени привыкли. Но старик Пананто-Тке не скрывал радости, когда стальная машина в очередной раз выходила из строя.

— Глупые! — восклицал он несколько высокопарно. — Для вас эта железка как титька для младенца. Тьфу! Посмотрите на свои ноги — они стали тонкими, как мой посох, руки слабыми, как у старухи. В мое время пастух все нес на себе. Э-эх, сильные люди ходили по тундре! — вздыхал старик и первым лез в сани, чтобы поудобнее устроиться на мягких шкурах.

Гость окончательно пришел в себя, закурил сигарету и с высоты своего роста покровительственно изрек:

— Муфту вам привез, деды. С утра оказываю посильную помощь и — салам алейкум, ауфвидерзейн! В Энмыгране меня ждут.

Сообща муфту подтащили к крайней яранге. Парень согнулся и шагнул внутрь, но согнулся недостаточно — толстая перекладина оказалась как раз на уровне его лба. Этот удар был словно предупреждением излишней самоуверенности и высокомерию.

Хозяйка яранги, старушка Эттыне, простодушно рассмеялась и мудро заключила:

— От русской еды это все. В тундре сила нужна, а не рост. Скоро яранги придется поднимать. — Она слышала разговор у вертолета и сейчас с сожалением глядела на парня, забывшего родной язык.

Кипяток еще с обеда был разлит в большие китайские термосы, но Эттыне все же раздула костер, подвесила на цепь котел с утренним мясом. Подумав, не поленилась отыскать за пологом кем-то оставленную консервную банку с «русским мясом». Пододвинула гостю. А он развязал свой рюкзачок и вынул бутылку дешевого вина «Памир». В ярангу постепенно втиснулось все население стойбища. Векет, пастух средних лет, с потрескавшимися стеклами очков, сказал:

— Я здесь самый молодой, мне сорок стукнуло. Учился на курсах оленеводов в Норильске. А ты откуда к нам приехал?

— В Энмыгране я живу после училища механизации сельского хозяйства. Звать — Ждан.

Векет согласно кивнул:

— Ждали, ждали тебя. Наш тракторист извелся с этой муфтой. Хорошо что новую привез. — Ему хотелось подробнее расспросить парня о его родителях — на Чукотке ведь все в отдаленных или близких родственных связях, но пока не осмелился.

Пананто-Тке, знающий по-русски с десяток слов, высвободил одно ухо из-под малахая, наклонился к Векету и нетерпеливо потребовал:

— Рассказывай!

— Из самой Москвы парняга. Окончил академию. Говорит, с космонавтами знаком, ракеты на заводе строил. Трактор ему разобрать — что Вовке твои часы…

Женщины прыснули в рукава керкеров. Все они знали о выдумках Векета, называли его «балаболкой», но всегда слушали приоткрыв рот — умел Векет рассказывать всякие были и небылицы. Упоминание о Вовке развеселило даже мрачноватую старуху Окконакай, жену Пананто-Тке.

Пятилетний сын бригадира Омрувье, родившийся довольно поздно, от второго брака с Любовью Нутакалянной, однажды стащил у деда ручные часы и с помощью тракторной отвертки и молотка пытался их разобрать. Сейчас он, услышав о часах, мышью юркнул в полог, подлив тем самым масла в огонь общего веселья. Сам Пананто-Тке, зарекшись не верить ни одному слову Векета, был, однако, сбит с толку упоминанием о Москве и космосе.

— Колё мэ-эй! — протянул он как можно равнодушнее, и ни один мускул не дрогнул на его темном, в глубоких складках морщин лице.

Попив чаю здесь, вскоре все разошлись пить чай в другие яранги. Остались Ждан, старушка Эттыне, жена бригадира Люба Нутакалянна и уснувший в пологе Вовка. Гостю выдали пуховое одеяло. Он выбрал место с краю. Эттыне легла с другого, прижав к себе внука. Люба принялась зачем-то разжигать примус, но тут же задула его, поискала что-то в темноте и вдруг заплакала, опустив руки на согнутые колени.

Ждан растерянно смотрел на плачущую чукчанку в приспущенном керкере. Первой мыслью было — разбудить старушку, но та не могла не слышать плач невестки. Ждан подсел к расстроенной женщине. Люба Нутакалянна умолкла, наклонилась в его сторону и неожиданно прошептала: «Скучаю. По старшим детям мужа скучаю».

Ждан понятливо кивнул и лег. Люба, продолжая всхлипывать, завернула колпачки термосов, убрала посуду, вышла из яранги. И сразу, что называется, взвыла во весь голос. Ждана буквально сдуло с постели. Он выскочил из чоттагина — Нутакалянна сидела у входа, слегка раскачиваясь, смотрела в сторону соседних яранг — и выла. Увидев Ждана, Люба взъерошила волосы и прибавила голосу — робким воем сразу же откликнулись псы. Ждан решительно направился к ярангам. Его встретил Векет.

— Ты, парняга, спи, не обращай внимания. Она просто тоскует по детям.

— Успокоили бы как-то…

— Нет-нет, так надо.

— Почему же другие женщины не ревут?

Векет помялся:

— Видишь ли, Люба хорошая жена бригадиру Омрувье. Она плачет… по его детям от первой жены.

— Понятно, — сказал, ничего не поняв, Ждан и поплелся обратно. Его нагнал Омрувье.

— Ратан — хватит, — сказал он жене. Та мгновенно умолкла, принялась деловито хлопотать у костра. Спросонья вдруг заревел Вовка:

— А где-е Танька-а?

— Еще ты тут будешь выть! — погрозила ему пальцем мать. — Сестренка твоя учится читать-писать, грамотным человеком станет. Спи, а то ворона позову…

Вовка умолк. Стойбище окончательно погрузилось в сон. Только чуткие уши верных псов улавливали все движения и шорохи в ночной тундре.

Утром с дежурства вернулись три пастуха. Они подогнали стадо почти вплотную к стойбищу Оемпак.

Олени неторопливо огибали яранги, и рождались звуки, похожие на тихое щелканье кастаньет. Во время ходьбы копытца задних ног оленя соприкасаются с копытцами передних — отсюда это дружное дробное постукиванье, словно горели в костре сухие мелкие ветки. Олени принялись торопливо выстригать ягель.

Тракторист, толстый неповоротливый чукча по прозвищу Вано, уже ковырялся возле трактора. Поодаль сидела белая собака с нежно-розовым носом и разорванным почти надвое ухом. Ждан снял куртку. Подошел Николай Векет:

— Как спалось? Хорошо бы сегодня починить — скоро туманы, дожди пойдут.

— Починим.

— Я одно не пойму, — тракторист оглядел свою машину, — зачем отправлять эту рухлядь в тундру? В Энмыгране есть мастерские, есть механики… Зачем, спрашивается?

Ждан обошел трактор, заглянул в кабину.

— Машина-то новая, ей ходить да ходить, — сказал он, мысленно обругав Вано разгильдяем. Такой запущенности ему еще не приходилось встречать: краска облезла, стекла в дверцах заменяла грязная фанера, подвеска сзади полуотвалилась и уперлась в край гусеницы, буксировочный крюк отсутствовал, вместо него — кусок бруса.

Ждан потрогал вылезшие из сиденья пружины и опять повторил без всякого энтузиазма:

— Машине-то ходить да ходить. Сколько вы на ней работаете?

Вано почесал затылок:

— В ту навигацию совхоз получил. Значит, с того времени.

— Тогда за дело! — Ждан достал из рюкзачка и натянул на себя новенький комбинезон, шляпу сменил на тюбетейку. — Давай ЗИП.

— Чего?

— Ключи.

Вано порылся под сиденьем, достал два торцовых ключа, большие и маленькие плоскогубцы.

— Это все.

Ждан посмотрел на грустное лицо Векета, ничего не сказав, полез в рюкзак, извлек плоский брезентовый пакет, развернул — сверкнули торчащие из кармашков головки разнообразного инструмента.

— Подарок моего учителя, — не удержался он. — Вместе с дипломом вручил. — Тут же спохватился, покраснел, проклиная себя за неуместное хвастовство, и сердито добавил. — Все получили. У нас в училище такая традиция.

— Где это училище? — поинтересовался Векет. — Дай адрес Вано, может, надумает…

Ждан оглядел толстую фигуру тракториста, рассмеялся:

— Не пройдет по возрасту. А училище это в самой Москве.

— Больно надо, — проворчал Вано. — Я никогда не собирался стать трактористом. Оленевод я.

Теперь рассмеялся Векет:

— Пока ты еще оленеед.

Вано добродушно помял ухо:

— А ты, Векет, самый настоящий амтымнэвэтгавыльин, болтун. Пойду хлебну чаю, в горле что-то пересохло. — Он не спеша побрел к ярангам.

— А муфта как же? — растерялся Ждан и сдвинул тюбетейку на самые глаза.

— Давай помогу, — вызвался Векет. — На курсах мы трактор проходили.

Вдвоем они сначала сняли коробку передач, потом закурили.

— Вано я вытянул в тундру, — признался Векет. — В бригаде не хватало пастухов, вот и пристыдил его: мол, ты же рожден тундровиком, а какой-то ерундой занимаешься — он кочегарил в сельской котельной. Говорю, позор на твою бестолковую башку! Долго думал, потом согласился. Говорит, ты прав, Векет, надоела мне эта копоть, буду работать пастухом, пока зубы не вывалятся.

— Почему зубы?

— Такая у него поговорка. Однако не получился из Вано пастух. Омрувье так и сказал: «Ты слишком неповоротлив, и ноги у тебя короткие, бегать за оленем не можешь». Вано чуть не плакал, пошел трактористом, когда прежний заболел. Так и остался. Но и здесь — видишь сам… — Векет умолк. — Я вот посмотрю на нынешнюю молодежь: умные растут, все знают, гоняют по селу на мотоциклах, соображают в магнитофонах, теликах, прыгают, как молодые олени, на танцах, а коснись тундры — не, не загонишь. Отвыкли! Чтобы знать и любить тундру, мало родиться в яранге. Молодых девок совсем не стало в стойбищах — все или в учителя, или в медсестры. А чего, спрашивается, делать парню в стойбище, где одни старухи?

Ждан, деловито осматривая узлы, подтвердил:

— Без девок плохо. Это верно. Без девчат… Так-так, здесь пары болтов не хватает. — Продолжая что-то усердно протирать, он по инерции в песенной форме развил тему, затронутую Векетом: — Без женщин жить нельзя на свете — нет, там-там-та, ра-ра-ра-ра… Погоди, а где же гайка? Выходит, уйна, нету? Вот черт, пассатижами свернул всю резьбу! Без женщин нам никак-никак, без женщин…

Подошел бригадир Омрувье и стал сосредоточенно вслушиваться в смысл слов песни приезжего механика. Внутренне он в общем-то с ним соглашался — без женщин действительно плохо, но зачем же об этом петь вслух. Ушел слегка озадаченный.

Вано попил чай, закурил, размышляя о своей с помощью Векета поломанной судьбе. Вспомнил теплую энмыграновскую кочегарку, друга Шомпола и, неопределенно ругнувшись, направился к ненавистному трактору.

К обеду они сняли старую муфту. Ждан ее придирчиво осмотрел и вынес окончательный диагноз — разгильдяйство! Вано значения этого слова не знал, нона всякий случай кивнул:

— Совершенно верно, механик! Чего они там сидят в поселке, о чем думают — неизвестно, чтоб зубы повываливались изо рта.

— Я эту муфту заберу, — сказал Ждан, пропустив мимо ушей откровенную галиматью тракториста. — Я еще сделаю из нее человека, не я буду!

Вано хихикнул:

— Там… это самое… Шомпол все еще в кочегарке — дружок мой?

— Не, сейчас гальюны в райцентре чистит. Попал на пятнадцать суток по этому делу. — Ждан щелкнул себя по горлу.

— Да-а? — протянул несколько ошарашенный Вано. — Сегодня здесь, завтра… Слушай, может, мне податься в бригаду чумработницей, а? Научусь готовить, обшивать пастухов, за порядком в яранге следить… Как думаешь, директор пойдет мне навстречу?

Ждан жалеючи посмотрел на него:

— Муфту давай ставить, чумработница!

Опять подошел Коля Векет.

— Парень, а ты не желаешь остаться в бригаде? Омрувье интересуется.

Из-под трактора показалось встревоженное лицо механика:

— У вас? Здесь? Не-е. Это, дорогой Коля, будет квалифицироваться как нерациональное использование молодых специалистов. Пока главмех в отпуске, на мне, Коля, вся совхозная техника висит. Что мне эта развалюха? Не. — Тюбетейка Ждана скрылась под трактором. Оттуда донеслось: «Без женщин нам нельзя на свете-те…»

«Ну, заладил», — с досадой подумал Векет и вернулся к ярангам передать слова механика бригадиру.

Омрувье не спеша раскурил трубочку:

— Завтра хорошо бы выйти, телята вес теряют.

— Выйдем. Этот парняга дело знает. Оказывается, он действительно в Москве учился, без трепа, я как чувствовал. Нам бы его…

— Может, оленей подарить, из личных?

Векет горестно хмыкнул:

— Не олени ему нужны — женщина! Слышал, поет: без женщин никак нельзя — и хоть лопни!

— Это я слыхал, — посуровел Омрувье. — Может, действительно не может? У нас кто самая молодая? Хм-хм… выходит, моя жена?

Векет придирчиво оглядел Любу Нутакалянну — та рядом шила кухлянку Вовке.

— Стара, — кратко определил Векет.

— Сам старый! — обиделась Люба. — Поищите, поищите молодую, все равно я самая молодая в стойбище Оемпак.

— Много говоришь, женщина! — свел недовольно брови Омрувье. — Когда мужчины разговаривают, женщина должна помолчать.

— Так было раньше, — огрызнулась Люба. — Сейчас время иное. Вот мне как-то жалуется Алла Кергинто… — Но, поймав сердитый взгляд мужа, умолкла.

Я замерз в торосах Северного Ледовитого океана. Смерть настигла меня где-то между мысом Столетия и Гродековской лагуной, километрах в трех от избы. Но если бы я даже знал об этих несчастных километрах, все равно было уже слишком поздно…

Мне казалось, берег находится справа, на самом деле я уползал все дальше в океан. А там, куда с такой надеждой и отчаянием был устремлен мой гаснущий взор, ближайшей землей была ледяная Гренландия. По прямой через Северный полюс это две тысячи семьсот километров. Если вовремя свернуть вправо, то путь можно сократить на триста километров и попасть в южную оконечность канадского острова Элсмир, а точнее, в населенный пункт Аперт, где есть люди и горячая еда.

Так я растратил последние силы на преодоление нескольких десятков метров из тех почти трех тысяч километров, и лишь когда во мне отключилось сознание, только тогда мое тело само по себе повернуло в нужную сторону, но, повторяю, было уже поздно…

Меня хватились через тридцать семь дней. Акулов искал вдоль путика, а я лежал совсем в другой стороне, уже намертво прихваченный ко льду и снегу. Меня грызли песцы, которых я, не успел поймать. Летом останки моего тела смешались с морской водой и дойным илом, в котором моржи добывают рачков и моллюсков, К осени я окончательно перестал существовать, растворившись, как миллиарды людей до меня, в земной поверхности нашей планеты.

Я прыгаю в яму с моржатиной и едва успеваю удивиться — надо же, снег! Но белое пятно, спросонья принятое мною за снег, в следующий миг превращается в клубок стремительных и яростных мышц белого медведя. Они охватывают меня, мнут, давят. Из горячей распахнутой пасти клокочет хриплый рев. Я чувствую пальцами витые шейные мускулы — они, словно маленькие тугие змеи, отчаянно бьются в моих ладонях. Пасть дымится белым парком. Я вижу нёбо зверя и клыки. Прекрасные молодые клыки! Они созданы, чтобы разрывать живую плоть и перемалывать кости. Я хриплю и отчаянно сопротивляюсь ярости зверя. Я знаю, что не дамся ему. Даже разорванный в клочья, я все равно постараюсь дотянуться до своего ТТ. Он у меня на ремне и съехал на живот. Хорошо что я никогда в тундре не снимаю оружия. Если бы не пистолет! Он и сохраняет мое сейчас самое уязвимое место — живот.

Белый медведь лежит на лопатках. Моя правая рука вцепилась в горло с бьющимися змеями-мускулами. Левым боком и локтем я давлю его правую лапу, левой он сдирает на моей спине кожаный верх куртки. Мне не видно, но — может быть, одной лапой он скребет мерзлую стену — слышно, как осыпается мелкая галька и песок. Мышцы у нас обоих точно готовые вот-вот лопнуть струны. У кого первого? Мы замерзли и выжидаем, чтобы там, где ослабнет мускул, молниеносно нанести новый удар.

Я начинаю постепенно приходить в себя, лихорадочно соображаю, как выпутаться из этой истории. Можно закричать, но страшно — крик послужит зверю сигналом к последней атаке. Пока он тоже в шоке. Неожиданно я делаю радостное открытие: оказывается, до сих пор я живой лишь потому, что подо мной не взрослый медведь, а, по-видимому, годовалый. Взрослому зверю потребовалось бы меньше минуты, чтобы придушить меня. Иному белому медведю и тысячекилограммовый морж не страшен. А во мне всего сто с небольшим.

Я пытаюсь сдвинуть левую руку к горлу медведя, чтобы помочь правой сжать его. Он тотчас высвобождает вторую лапу и хлещет ею по моим ребрам и лопатке. Я снова всем телом налегаю влево и прижимаю его лапу к стене.

От близкого звериного дыхания меня начинает мутить, кажется, что сейчас я потеряю сознание. Яма забита кислым моржовым мясом для ездовых собак охотника Ульвелькота. Но к этому запаху я привык, как привык и к самой моржатине.

— Коте-е-но-ок? Где ты? — слышу далекий голос Лариски. — Котенок!

— Здесь, — шепчу я с трудом и начинаю злиться. А когда злишься, можно испортить все дело. В приступе бешенства можно на все плюнуть и просто встать с опрокинутого медведя. Сейчас я злюсь на это дурацкое прозвище «Котенок». Оно произошло от моего имени, и его придумала Лариска. Какой я котенок? Хотя действительно сейчас славно котенок в лапах разъяренного зверя.

— Котено-о-к! — опять раздается сверху.

Я улавливаю в голосе нотки тревоги. Кажется, идет. Молодец моя Лариска! Я даже слышу ее шаги. Она никогда не кричит, у нее одно восклицание на все случаи жизни: «О-о!» Но со множеством оттенков.

— О-о! Котеночек, ты что тут делаешь? — шепчет Лариска.

Я не могу поднять голову, и мне хочется выругаться. Однако не ругаюсь. Однажды, услышав от меня довольно безобидное словечко, Лариса умоляюще попросила при ней не «выражаться». Она не хотела даже на йоту разрушить то представление обо мне, которое сложилось у нее. С тех пор я никогда при ней не ругаюсь.

— Возьми карабин! Быстро! — чуть ли не рычу я в пасть медведя.

Боюсь, что последнего слова она не расслышала. В иные моменты Лариске не откажешь в ловкости и силе молодой пантеры. Кстати, ее так и называли в школе — Черная Пантера. Если, конечно, сама не придумала.

Но вот я уже слышу лязг затвора и чувствую, как ствол карабина упирается в мой оголенный затылок.

— Да не в меня! Ниже! — кричу я изо всех сил. Бедняга, у нее, наверное, дрожат руки. — Скажи что-нибудь перед выстрелом, — задыхаюсь я от натуги. — Мне надо руку убрать.

Карабин, наверное, сейчас нацелен на узкий лоб медведя, и вполне возможно, что пуля, пройдя сквозь его череп, попадет в мою руку.

— Стреляю!

Одновременно с грохотом выстрела я отдергиваю руку, и челюсти медведя смыкаются на моем запястье. Его тело судорожно вздрагивает и расползается, будто незастывший студень. На меня валится Лариска. Пахнет пороховым дымом. Ствол карабина она засовывает в пасть медведя, и я вынимаю окровавленную руку. Она осторожно берет ее и прикладывает к своей щеке. Я слышу хлюпающие звуки, но всхлипы резко обрываются. Она знает, что я не люблю слез, и поэтому лишь судорожно сглатывает:

— Давай, Котенок, скорее. Я тебе помогу. Все хорошо, все хорошо… Главное, ты жив. Не переживай. Поднимайся, милый! Вот так. Теперь становись на мою спину.

Я валюсь на ее хрупкую, узкую спину и хватаюсь одной рукой за край ямы. Рушится галька. Лариска не выдерживает моего веса и приседает.

— Подожди, давай вот так. — Она толкает меня головой под зад, и я переваливаюсь за край ямы. Вот черт, откуда в ней такая сила.

Наш дом стоит неподалеку, на косогоре. Слева океан, забитый торосами разного цвета — от бутылочного до голубого и розового; справа — огромная рыжая долина, заканчивающаяся уже по-осеннему мрачными величественными горами; старая банька, вездеход возле крыльца. В который раз я опять думаю о собаке. Если бы была собака! Все это жадный Ульвелькот с его ультиматумом: до начала охотсезона никаких собак! Чтоб, значит, песцов не пугать.

Неизвестно, кто кого ведет — Лариска обхватила меня обеими руками, и это очень мешает мне передвигаться. С кончиков пальцев раненой руки на индевелую траву падают капли крови и оставляют на ней черные пятна.

Вот и дом. Мне жалко моей кожаной куртки, и я пытаюсь ее стянуть. Но Лариска проворно вспарывает ножницами рукав, потом свитер, нательную рубаху. Ловко перетягивает жгутом предплечье. Мне страшно смотреть на свою изуродованную руку. Первая мысль — как работать? Бинт, смоченный в йоде, опаляет огнем. Пока Лариска колдует над раной, я свободной рукой стираю кровь с ее щеки и, тыкаясь носом в ее черные курчавые волосы, шепчу:

— Баранья ты башка…

— Это ты баранья башка, — ласково откликается мне Лариска. Она очень редко ворчит на меня. А на этот раз в словах упрек: — Это ты баранья башка. Зачем ты убрал руку? Я ведь все понимаю.

— Зачем, зачем? Теперь можно рассуждать. Пули боится каждая клеточка тела. — Я, конечно, оправдываюсь, мне стыдно, что я поспешил отдернуть руку. А как знать? Пуля могла раздробить кость, и тогда мне пришлось бы идти в инспектора Госстраха.

— С рукой пока все. Давай теперь я тебя всего осмотрю, может, есть где царапины. Вон на спине живого места нет. На коленях… — Она раздевает меня, и я замечаю, что делает она это с видимым удовольствием.

Ее лицо время от времени озаряется радостью открытия:

— А вот здесь, Котенок, еще царапина. Сейчас мы ее…

— Баранья Башка, мне холодно. Хватит. Растопи печь. Будем пить чай и думать, как жить дальше.

— А чего думать? Рука заживет. Я пока буду твоим и.о.

— Медвежонка надо спрятать, — говорю я. — Нельзя убивать белых. Тем более нам, работникам заповедника.

— Но ведь это вынужденно, — возражает Лариса, но с таким безразличием, словно дело идет о цветке, сорванном с общественной клумбы.

— Скоро появится Ульвелькот, и тогда все побережье узнает. Потом доказывай, что ты не верблюд. Мы должны блюсти свой престиж, — высокопарно заключаю я.

— Чего? — Она удивленно смотрит на меня.

— Престиж. Авторитет, значит.

— А, да, я просто забыла.

— Не забыла, а скажи честно, что не знала.

— Нет, забыла. Ты его еще записывал в мой словарик.

— Господи, Баранья Башка, такие слова знает первоклассник.

— Хорошо, не волнуйся. Ты — болен.

Лариса воспитывалась в русской семье, но училась сначала в украинской, потом в русской, потом опять в украинской школе. Когда мы познакомились, она смешно коверкала слова: «Пришла с кино», «фрукты пришли с посылки», «смеется с тебя…» Особенно неладно было у нее с ударением: арбуз, соблазн, во-первых и так далее. До сих пор не пойму, как это получилось: пли недостаток в школьном образовании, или нелюбовь к чтению. Да нет, о последнем не скажешь — читать она любит. Поэтому Лариска завела себе тетрадку, куда записывает все непонятные слова. Иногда вписываю я.

Впрочем, сейчас она говорит довольно правильно, хотя до сих пор не знает значения некоторых слов. Но это не беда, дело наживное.

— Давай хоть шкуру снимем. Я, может, единственная женщина на всем свете, которая убила белого медведя. Представляешь, Котенок, шкура будет лежать возле нашей кровати.

— Нельзя, Лариса. Надо спрятать в торосах.

Я действительно боюсь ответственности за убитого медведя и пока не догадываюсь, что в моих словах звучит обыкновенная трусость и малодушие. Выходит, быстрее убрать концы в воду? А что говорил наш начальник Коуров? Мы обязаны вести подробный «судовой» журнал, фиксировать все происшествия, изменения в природе. Как же быть? Нет-нет, убрать, спрятать, скрыть и… концы в воду. Не простят нам, не поймут.

Она отворачивается.

— Как знаешь… — В голосе ее явное недовольство, но она тут же смягчает тон: — Впрочем, твое слово для меня — закон! Ты как всегда прав.

Плохо, наверное, всегда быть правым. Неинтересно. Но об этом я не говорю, незачем ей это слышать. Пусть думает, что я всегда прав. Просто теперь надо делать так, чтобы правота моя не вызывала сомнений.

Лариса треплет меня по щеке — надо сказать, довольно фамильярно.

— Господи, как мне хорошо с тобой! Мы пройдем через все испытания, и я продлю тебе жизнь на много-много лет.

Я недовольно кривлюсь — сейчас начнется ее любимая тема про лечебные травы, которые она прихватила с материка. Вот уж где позавидуешь ее эрудиции: токсины, аритмия, сенсорный голод, депрессия и прочая медицинская дребедень. В таких случаях, предвосхищая водопад многочисленных сведений на эту тему, я выставляю ладонь и говорю: «Спокойно! Я все знаю: бессмертник — мочегонный, шиповник — промывать кишки, прости, печень, липовый чай с похмелья…»

Лариса со вздохом умолкает и говорит, что все не так, что я все перепутал.

«Продлю тебе жизнь на много-много лет»… Самоуверенно и наивно, но мне хорошо от этих слов. Наверное, оттого, что их сейчас не принято говорить супругам. Чаще услышишь: ты мне укоротил или укоротила жизнь. Или: я тебе устрою такую жизнь — поплачешь!

Лариска сидит на краю постели. Руки сложены между колен. Взгляд отсутствующий. Она напоминает человека, который остался один в комнате и уверен, что за ним никто не наблюдает. Просто задумалась. А может быть, к чему-то прислушивается? Эти краткие мгновения меня настораживают. Она вдруг делается далекой и чужой, со своей жизнью и тайнами. Как и положено эгоистической натуре, я про себя продолжаю, правда довольно лениво, ревновать ее к той жизни — без меня. Нет, она скорее похожа сейчас на юную женщину, сидящую в пустой комнате и ожидающую тихого стука в дверь.

— О чем думаешь, Юстэйсия?

Моя слабость — придумывать ей новые имена и прозвища.

— О нас с тобой. О том, что мы счастливы оба, потому что искренне любим друг друга, — невозмутимо и даже серьезно отвечает она.

Неужели правда так думает? Чужой мир — потемки. Я от души хохочу и подзадориваю:

— Скажи теперь, что ты искала меня всю жизнь и вот — нашла.

Лариска улыбается:

— Ты знаешь, что это так.

Да, полное отсутствие чувства юмора. Хорошо это или плохо? Мне кажется, я даже начинаю завидовать ей оттого, что она совершенно не воспринимает юмора.

— Иду растапливать печь. Господи, чего же я сижу, вот странная…

Она никогда не скажет про себя шутя: «Вот дурочка» или «Вот глупая», как это принято у большинства людей. Она все понимает буквально и совсем не считает себя ни глупой, ни тем более дурочкой.

Я поудобнее устраиваюсь на своем ложе. Больная рука пылает огнем. Но даже сильная боль, если она постоянная, притупляется, к ней привыкаешь. Одно время у меня появились в груди так называемые «блуждающие» боли. Я не мог лежать — приходилось многие ночи спать сидя или не мог глубоко вздохнуть — нутро словно рвало когтями. Врачи посоветовали сменить работу, и вот я стал охотоведом. А уж к этой боли в руке я привыкну, это пустяк. Во всяком случае, она не мешает мне погружаться в размышления…

…Это было лет семь или восемь назад. Я и мой приятель Коля Старухин работали тогда в областной газете. Мы были молоды, красивы, хватки. «Золотые перья», как нас иронично называли коллеги. Нам это нравилось. Любили кутнуть, поухаживать при случае за хорошенькими девушками. Хватало у нас излишней самоуверенности, тщеславия, зазнайства, порой и наглости.

Однажды Коля машет мне, мол, выйдем.

— Старик, тут к тебе… М-м… — он почмокал губами.

В коридоре стояла тоненькая юная девушка. Девушка как девушка, еще «детсад». В руках школьная тетрадь в трубочку.

— Этот молодой человек, — Старухин галантно кивнул в мою сторону, — как раз занимается волшебными сказками. Он вас проконсультирует.

— Чего? Какие сказки?!

— Обыкновенные, волшебные, — пояснил он, словно этим видом творчества занимался каждый второй житель планеты. — Девушка пишет волшебные сказки. Вот принесла, так сказать, на ваш суд, коллега.

Она стояла с опущенными глазами, в страшном смущении. За чашей иссиня-черных ресниц блестели, набухая, сверкающие капельки.

Я наклонился к ней и спросил шепотом:

— Вы… вы действительно пишете волшебные сказки?

Лишь на мгновение вспорхнули щеточки ресниц, открыв мне свет черных глаз.

— Да, — еле слышно выдохнула она.

— Тогда все правильно. Проходите, пожалуйста.

Старухин дьявольски улыбался. Я незаметно показал ему кулак. У нас с ним была такая игра: подсовывать друг другу явно безнадежных в смысле газетного интереса посетителей.

Такие девушки все прекрасны, что говорить. Я уставился в густые энергичные завитки на ее головке. Накануне мне пришлось побывать в овцеводческом совхозе, и до сих пор перед моими глазами мелькали бесчисленные бараньи головки недавно народившегося молодняка. Глупо, конечно, но, взглянув на ее прическу, я невольно вспомнил милых барашков. На ее смуглом скуластом личике вспыхнул яркий румянец. Она исподлобья глянула в мою сторону и положила тетрадку на угол стола. Глаза ее лучились чистым, ничем не замутненным светом. Верхняя губа своенравно вздернута, а нижняя — пухлая, беспомощная, точно у недавно ревевшего ребенка. Подбородок крепкий, фигура хрупкая на первый взгляд, но сильная, ловкая. Она повернула плотно сжатые колени от меня чуть в сторону и сложила ладошки на краю черной юбки — нормальной юбки, уже не мини, но еще не макси.

Я открыл тетрадку и с умным видом уткнулся в ровный, очень правильный строй красивых букв. Не помню, о чем шла речь в первой сказке. Называлась она «Зеленое райское яблоко». Однако запомнилось: «Туман юности уносит на своих легких крыльях, раздумья вздрагивают от плеска ласковых волн, а чувства освещены какими-то странными жемчужинами». Сказка заканчивалась словами: «И она встретила юношу с неживым блеском глаз».

Это было наивно, и я еле сдерживался, чтобы не расхохотаться.

— Что-то есть… хм… — пробормотал я, долго раскуривая сигарету. — Расскажите о себе…

Ничего особенного. Окончила сельскую школу, вместе с родителями переехала в город, сказки пишет недавно — «сама не знаю, как это вышло», — сейчас думает устраиваться на работу. И все.

— А знаете, Лариса, — я посмотрел на часы, — не поехать ли нам в ресторан? Все равно дело идет к обеду, а в столовые я не хожу.

Она поправила юбку, глубоко вздохнула:

— Я согласна.

Мне осталось отпроситься у редактора, перехватить где-то червонец. Редактор отпустил, даже не выслушав наспех сочиненную мною легенду о важном письме, которое якобы немедленно надо проверить.

У Старухина я почти силой вырвал последнюю десятку. Он уставился на меня своими нагловатыми глазами, слегка увеличенными стеклышками очков:

— Неужели о’кей? Ну ты даешь! Ну, а вообще — как она? — Он пошевелил пальцами. — Экстерьер, прочее?..

— Детсад, — односложно сказал я.

Для шику я взял такси, хотя до ресторана было минут десять ходьбы.

Мне принесли бокал шампанского, ей — лимонад. Лариса понемногу разговорилась, однако была очень серьезна и никак не хотела принять моего снисходительного тона. А вот о чем говорили — не помню. Не могу объяснить и того, как мне после прогулки по парку удалось уговорить ее зайти ко мне домой. Кажется, было все естественно и просто. Я пригласил на чашечку кофе — она не отказалась. Детсад, одним словом. В то время в ней за внешней робостью уже проглядывала отчаянность, однако душевный мир был еще надежно защищен чувством стыда. Она очень быстро краснела, стеснялась своей неловкости, терялась в непривычном для нее сложном городском мире. Может быть, она мучилась от своей кажущейся неполноценности или просто не хотела — не дай бог! — выглядеть этакой деревенской недотрогой. Качество весьма редкое сейчас, а поэтому особенно ценное, если оно естественно.

Наверное, все-таки, выражаясь по-деревенски, я ей приглянулся, как мог бы приглянуться сельской девушке каждый второй современный городской человек. Да что говорить, я сам себе тогда нравился, и на моем глуповато-самоуверенном лице почти всегда сияла этакая ослепительная улыбка на все тридцать два зуба, а безмятежность и беззаботность сами по себе выплескивались наружу. Очевидно, взрослым людям я казался просто лоботрясом и пижоном.

В комнату вошла Лариса без опаски, не обратив внимания на холостяцкий беспорядок. Присела на обшарпанный диван, подогнула под себя ноги да так и просидела до того рассветного часа, когда уже можно было различать наши лица. В темноте между поцелуями я каким-то образом стянул с нее юбку. Она осталась в тончайших голубоватых колготках. С эстетической точки зрения вид у нее был вполне приличный. Она это знала и могла великодушно позволить себя рассмотреть: мол, мы хоть и деревенские, а фигуркой можем еще ох как поспорить с городскими девушками.

Мы расстались не сговариваясь о встрече, так как я окончательно убедился в ее «детсадовском» возрасте. Она стала заходить в редакцию, но волшебные сказки — слава богу! — больше не писала, просто выполняла поручения отдела информации, печаталась. Любила посидеть в нашем кабинете. Придет, бывало, тихо поздоровается, присядет на свой стул возле окна. Если у нас со Старухиным было время, зубоскалили с ней, чтобы лишний раз увидеть поразительный румянец на ее щеках; если нет — работали, а она посидит и незаметно выйдет. Вот и все. При ней я даже умудрялся по телефону назначать свидания.

А через некоторое время меня отправили собственным корреспондентом газеты в соседний промышленный городок, где сооружался крупный металлургический комплекс. Я окунулся в новую жизнь, завел новых знакомых. Моей подругой стала полненькая блондинка-рентгенолог с пронзительными, словно сам рентген, глазами. Она только что разошлась с мужем и пребывала еще в том состоянии, когда неожиданная свобода радует, мир кажется шире и разнообразнее, а поступки легки и смелы. Она иногда приходила ко мне, и я просил ее рассказать о Крайнем Севере, где она прожила с мужем несколько лет. Север для меня оставался далекой землей, окруженной джеклондонским ореолом, а она была первым живым человеком в этой загадочной земле. И кто знает: не она ли виновата в том, что я сейчас живу на Севере?

— Костик, ты не переживай за медведя! — кричит откуда-то из глубины дома Лариса.

«Не переживай». А если медведя летом вынесет на берег? Приедут работники заповедника, начнут выяснять — как, откуда, кто? Ульвелькот не поленится достать пулю из черепа. «Однако, моей винтовки пуля-то. Вот и давай вам оружие на хранение…» Стыд и позор!

— Костик, давай заплатим штраф. Ты протокол на меня составишь, — кричит где-то совсем рядом Лариса.

Ну и домина у нас — не сразу и определишь, где она. Может быть, в моем кабинете. Или в Зале Голубых Свечей. Или в библиотеке, «будуаре».

А что, это мысль. Умница! Напишу объяснительную записку, покажу шрам на руке. Заплатим, заплатим мы этот штраф!

В дверь просовывается курчавая голова:

— Что нам с тобой, Котенок, какие-то две сотни рублей.

— Не две, а пять, — поправляю я.

— Ну пусть пять. Давай правда заплатим.

Я размышляю, скрытно радуясь за свою Лариску, а сам значительно выговариваю:

— Ужас! Ты совсем не мучаешься за убитого мишку. С такой же легкостью готова выложить деньги. Нет, нет у тебя сердца! За пятьсот рублей можно купить японский магнитофон — само совершенство. Но ни за какие деньги не сделать нового медведя.

— Можно родить нового, — вставляет Лариска.

— Родить, родить. Вот и попробуй роди, — неожиданно заключаю я.

Зря я так. Такие вещи не надо говорить женщине, у которой еще нет ребенка. В шутку брошенное слово рождает в ней какие-то свои глубинные волны. Я догадываюсь, о чем она думает.

— Котенок, где сегодня будем обедать? — спрашивает она со вздохом.

Обедаем мы на кухне и лишь в особых случаях закатываем торжество в Зале Голубых Свечей. Угадывая ее желание, я отвечаю:

— Может быть, в Зале Голубых Свечей?

Ее глаза вспыхивают радостью:

— Ты просто умница! Сегодня такой день! Мы должны отметить… твое мужество и мою удачу.

Молодец, выкрутилась из щекотливого положения! Какая же радость, если такая неудача, если еще кости стонут, а рука разбухает, словно на дрожжах? Боясь расплескать возникшее чувство, она осторожно закрывает дверь. Еще некоторое время слышны ее шаги по коридору, и я представляю, как она покачивает бедрами, затянутыми в видавшие виды джинсы. Это у нее осталось от сельского кружка художественной самодеятельности, где она, кажется, была звездой первой величины.

Через минуту ее курчавая головка снова просовывается в дверь:

— Ты мне позволишь взять твой наган?

— Не наган, а пистолет ТТ.

— Пистолет ТТ, — поправляется она. — Я за углем, мало ли что…

Я размышляю и готов согласиться — в принципе, она права, — но делаю недовольное лицо, чтобы вызвать в ней почтение к оружию и к самому факту доверия ей личного пистолета.

— Тебе, как егерю, по штату положен карабин. Вот и бери его.

— Да-а, он тяжелый, и вообще… — уже откровенно клянчит Лариска.

Человек я слабохарактерный. Так, по крайней мере, считаю сам.

— Ладно. Да поосторожней там.

Склад угля, оставшийся еще от гидрографов, находится за ручьем, на той половине поселка. Уголь мы возим тележкой, попутно набираем воды.

Я устало опускаю веки и впервые за этот год думаю о сигарете. Бросить курить заставила меня Лариска. Я даже сам не заметил, как это случилось. Взял и бросил. «Я ведь, Котенок, во всем беру с тебя пример, — сказала она тогда очень серьезно. — Что ты будешь делать, то и я. Давай вместе курить. Пусть одновременно разрушаются наши организмы». Конечно, не в этих словах дело. А в чем?

Рука ноет, пульсирует так, словно туда переместилось сердце, и кажется, действительно разбухает. «Дела могут быть, — озабоченно думаю. — Заражение — и сыграешь, как принято сейчас говорить, в телевизор с одной программой: «Спокойной ночи, малыши!»

Окно в нашей спальне затянуто прозрачной пленкой — чтобы зимой во время пург не выдувало тепло. По официальным данным, в Бухте Сомнительной третья часть года приходится на жесточайшие пурги. Так что с печками мы еще помучаемся. Ну да сами добровольно пошли на это, никто нас не принуждал селиться в таком особняке. Нам бы вполне хватило однокомнатного домика, каких в поселке целая дюжина — выбирай на любой вкус. Но мы обжили эту громадину из семи комнат и большого зала. Блажь? Конечно! Но в этом доме разместится контора заповедника, лаборатории и прочие службы. Надо обживать. И все же… Чтобы поддерживать нормальную температуру зимой, придется дважды в сутки топить четыре круглых печи и плиту на кухне. Выдержим ли мы такой темп и объем — покажет скорая зима. В крайнем случае, с отоплением кухни, кабинета, спальни и «будуара», как выразилась Лариска, «обязательно совладаем».

Почти месяц мы угрохали на ремонт особняка. Даже подновили старый лозунг: «Гидрограф! Соблюдай правила техники безопасности в тундре!» Мы не гидрографы, но теперь эти слова будут всегда напоминать мне сегодняшний день. Самой трудной оказалась проблема мебели. Оттого и появилась эта мастерская с верстаком, где я восстановил собранную со всего поселка разнообразную рухлядь. Спальню обили старыми дорожками, на топчан постелили овчину, выкроенную Лариской из полушубков. В изголовье, но все же не над самой кроватью — техника безопасности! — подвесили керосиновую лампу. Есть, правда, и электричество, но не будешь же каждый раз заводить движок, потом бежать в одном белье, чтобы его заглушить. Вешалку заменили роскошные оленьи рога. Я, конечно, был не в восторге от этих рогов, да еще в спальне, но Ларисе они понравились. Может быть, она вообще не знает притчи о рогах?

Кабинет мой пока выглядит бедновато: смонтированный из двух тумбочек письменный стол, старый-престарый полудиван. В нем удобно сидеть, греясь у камина, покуривая трубку из вишневого дерева, попивая… хотя бы «Солнцедар». Увы! Камина нет, курить бросил, а спиртного в обрез. На стенах две карты: Магаданской области и Советского Союза. Да, есть еще радиола «Кантата», найденная в бывшей конторе гидрографической базы. Радиола для солидности и антуража — внутренностей в ней нет никаких, и она служит шкатулкой для документов и служебных бумаг, которые, правда, пока умещаются в моем карманном бумажнике. Музыку мы иногда слушаем в библиотеке. Это маленькая комнатка — два на три — без окон, со стеллажами, забитыми подшивками старых газет и журналов. Книжек еще очень мало, главная — «Белый медведь и его охрана в советской Арктике». Здесь установлен наш собственный стереопроигрыватель «Аккорд». Подбор пластинок неплохой — любимая классика, хороший джаз.

Рядом с библиотекой «будуар» Ларисы. Это комната побольше, она разделена самодельной ширмой, за ней установлен большой чугунный чан, с великим трудом притащенный из бывшей кухни. Сейчас он с успехом заменяет ванную. На другой половине комнаты столик с зеркальным трельяжем. Это давнишний подарок мамы Ларисе, и она всюду его возит с собой. Говорит, приносит счастье.

О кухне и мастерской рассказывать нечего — там все обычно.

Зал Голубых Свечей. О, это наша гордость и радость! Но я поверил в это только тогда, когда Лариса тщательно вышоркала и подлатала линолеум, повесила на четыре больших окна шторы из обыкновенной мешковины, прикрепила по стенам картины. Только тогда я поверил в эту затею и смастерил из двух дверных полотен огромный стол. Лариса вынула из чемодана две толстые свечи из голубого воска и зажгла их. Тогда мы враз произнесли: «Зал Голубых Свечей».

Суровым аскетизмом средневековья веет от грубых, из мешковины штор. Это ощущение подчеркивается строгими линиями незамысловатых орнаментов на грубой ткани. Орнаменты видны лишь днем, когда свет вольно проникает сквозь шторы. В другое время узоры слиты с тканью, и тогда грубоватость их еще более усиливается, и далее с выдумкой вырезанные понизу кисти не оживляют картину.

Со стен зала лица, лица, лица… Улыбающиеся, глубокомысленные, равнодушные, грустные, любопытные, гневные, умиротворенные. Лариса эти репродукции вырезала из старых «Огоньков», аккуратно подклеила картонки, сделала рамки. На одной стене — современная живопись: «Молодые ученые Новосибирского академгородка», «В тракторной бригаде», портреты Героя Социалистического Труда Язмурада Оразсахатова, балерины Надежды Павловой, архитектора Кикнадзе, «Ужин рыбаков», «Порт Находка»…

На другой стороне репродукции с полотен Констанса Мари Шарпатье, Паоло Веронезе, Диего Веласкеса, Франсиско Гойи…

Среди портретов знатных людей нашей страны Лариса поместила мою фотографию. Я в форменном кителе, с двумя звездочками на зеленых петлицах. В руках — «Литературная газета». Вид — умный-умный. «За что ты так меня?» — спросил я Ларису, подумав, что, слава богу, гостей в этом доме не будет всю зиму. Она простодушно объяснила: портретов больше не оказалось, а надо было заклеить пятно на стене с облупившейся штукатуркой. При этом она очень серьезно смотрела на меня. Я понял, что она не шутит. И хотя давно знал, что она абсолютно лишена чувства юмора, на этот раз все же с надеждой заглянул в ее глаза, ища там бьющийся огонек внутренней иронии. Ведь то, что она сказала, — это и есть образец прекрасного своей грубоватостью и бесцеремонностью юмора. Увы! Ей действительно надо было заклеить эту заплату на стене. Впрочем, а почему бы не моей физиономией? Ничего здесь нет обидного, если к этому относиться с юмором. Или без юмора?

Зажженные свечи придают залу оттенок светлой меланхолии, хорошо думается о чем-то безвозвратно ушедшем, и кажется, что ты наконец близок к постижению истины.

Новоселье мы отпраздновали в Зале. Жаль, не было третьего человека, который помог бы разделить кушанья и налить шампанское. Мы сидели за нашим гигантским столом, и нас разделяло более чем четырехметровое пространство, застланное узорчатой мешковиной. Поэтому мы не могли, скажем, одновременно брать еду из общего блюда, стоящего посредине стола. Приходилось поочередно вставать и обслуживать друг друга. Нам было хорошо, что и говорить! Впервые за много лет в заброшенном поселочке на берегу Бухты Сомнительной, в самом большом доме на косогоре горел свет, слышалась музыка, взвивались в чернильную высь фонтаны разноцветных огней. И казалось, будто не было вокруг этих двух десятков полуразрушенных домишек, которые когда-то весело мигали своими оконцами и задиристо попыхивали печным дымком. И еще казалось в тот вечер, что все эти инвалиды-дома приковыляли с разных мест пустынного побережья Ледовитого океана на огни и притихли, опершись на старые бревна, молча и грустно взирали на нас из своей осторожной и таинственной темноты.

Много лет назад здесь находился поселок морских зверобоев. Потом жителей переселили в другое, более удобное место, а здесь разместилась крупная гидрографическая база. Каждую зиму она вела промеры прибрежных вод, уточняла контуры бухт, лагун, заливов. Но и эта работа закончилась. Люди покинули поселок, не обременяя себя лишним грузом. На берегу бухты остались домики, клуб, гараж, склады списанных валенок, кроватей, постельных принадлежностей, старых полушубков.

Брошенный поселок погрузился на долгие годы в небытие. Лишь зимой здесь появлялся охотник Ульвелькот да летом иногда наезжали одна-две научные экспедиции. С этой осени здесь решено создать центр и базу нового государственного заповедника по охране белых медведей. Так вышло, что первыми в Бухту Сомнительную приехали мы. Нам предстояло сделать пробную опись всего пригодного жилья, лесоматериала, оставшегося горючего и угля. Вообще надо было все осмотреть хозяйским глазом, прикинуть что к чему. Летом ожидался приезд работников с семьями. От нас в какой-то степени зависел их будущий быт. Поэтому мы решили с осени заколотить как можно больше домиков, чтобы уберечь их от снега, привести в порядок.

…Придерживая больную руку, я поднимаюсь — кровь часто ударяет в виски, в глазах вспыхивают оранжевые мерцающие круги. Набрасываю на плечи Ларискин халат, выхожу в коридор и останавливаюсь в раздумье: куда идти? Вдоль коридора понизу торчат чугунные дверки печей. Очень удобно топить, да и грязи меньше в комнатах. Возникает мысль зайти в библиотеку, полистать журналы. Неожиданно вздрагиваю от далекого хлопка и хватаюсь здоровой рукой за стену. Выстрел сделан из ТТ. С остановившимся сердцем вылетаю на крыльцо и сразу вижу Лариску — она машет мне с того берега: мол, все в порядке. А я начинаю злиться. Из-за выстрела, из-за руки, из-за убитого медведя… Ничего себе неделька началась! Сейчас вовсю надо вкалывать и вкалывать: забивать окна, подгонять двери, заделывать щели. Вот-вот, не завтра-послезавтра, грянет зима с бесконечными пургами, утомительной полярной темнотой.

Лариска переходит ручей, держа на отлете что-то похожее на убитую кошку.

— Простудишься, Котенок! Иди в кровать. — Ее лицо слегка подкалилось на стылом воздухе, и сейчас на скулах горит румянец цвета остывающей меди. — Вот. — Она сует мне под нос длинное тело зверька. — Довольно редкий экземпляр тундрового лемминга.

— Не лемминга, а евражки. Зачем он тебе? И кто разрешил палить?

— Не ворчи, милый. — Она строит гримаску, имитируя скорый капризный плач. — Иди, пожалуйста, в спальню — холодно…

Я покорно иду и думаю об убитом евражке. Черт-те что! Сначала медведь, теперь вот этот… Последняя жертва вообще бессмысленна.

Мне хорошо лежать под овчиной: тепло, дремотно. Дымящееся розово-пегое небо… Щелкающие молодые сильные клыки, загнутые чуть-чуть внутрь… Влажный язык, судорожно запрокинутый назад… Неприятный утробный запах. Я начинаю задыхаться, меня мутит. Приоткрываю веки и вижу, словно в тумане, лице Лариски. Откуда же такой странный звериный запах? Я окончательно прихожу в себя и резко сажусь.

— Давай, Котеночек, скорее. Я только сняла шкурку. Еще теплая. Так делал мой дедуся. Вот увидишь, заживет, как на соба… Ой, извини, конечно… Это так, в порядке юмора. Я же знаю, что ты любишь юмор, правда?

Продолжая тараторить, она снимает бинт, смазывает рану зеленоватой кашицей, прикладывает вату, а поверху…

— Ты с ума сошла! — кричу я… — Зачем мне эта шкура? Вдруг она заразная? Да подожди, говорю…

— Зараза в кишках или крови, дорогой. Смотри, какая чистая шкурка. Потерпи, это совсем не больно. Вот так, вот так. Сразу почувствуешь облегчение. — Она обертывает руку тепловатой шкуркой, забинтовывает. — Так делал мой дедуся. Он резал козла…

— Погоди со своим козлом. Что это за кашица?

— Трава душица. Она от заражения крови. Понимаешь, она как бы ускоряет обновление крови. Правда, не мешало бы часть крови отсасывать, но при этом надо усиленно кормить больного.

— Насчет кормежки — не возражаю, а отсасывать повременим. Вообще у меня создается впечатление, что твоя душица — панацея от всех болезней.

— А что такое панацея? Знаю, не забыла, вертится в голове, а вот вспомнить не могу.

— Мнимое средство от всех недугов, глупая!

— А, так это я знаю, просто забыла. А тогда я тебе давала от сердечно-сосудистых заболеваний, потому что душица помогает и сердцу, она расширяет сосуды. Вот, например, почечный чай вымывает песок из организма и в то же время выводит токсины, например алкогольные. Можжевельник тоже промывает печень, адонис — мочегонный. Молоко с бессмертником — желчегонное. Ты думаешь, я зря вожу с собой травы? Дедусь мой…

— Стоп! Хватит про дедусю и мочегонное. Угробишь ты меня своими экспериментами. Эксперимент — это…

— Знаю, знаю, не считай меня дурочкой…

Я морщусь и с удивлением рассматриваю свою руну: из-под бинта торчат клочья рыжей шерсти и лапки с небольшими острыми коготками.

Лариска прикладывается губами к моему лбу:

— Немножко жар, но так и должно быть. Я заварю сейчас корни валерианы… Хорошо, хорошо — молчу, лежи спокойно, я расскажу тебе про евражку-бедняжку. Надо же, никогда никого в жизни не убивала, даже мух жалела. — Спустя паузу она вдруг небрежно машет рукой и произносит тоном палача-профессионала: — Ради тебя я готова кого угодно убить!

Я вздрагиваю и делаю ужасные глаза, словно сейчас здесь произойдет страшное убийство:

— Ты так когда-нибудь меня самого ухлопаешь.

— Так не бывает. — Она берет мою ладонь, распрямляет ее и долго изучает. — Надо же, как у нас сходятся жизненные линии!

— Давай валяй про линии, — великодушно разрешаю я, потому что знаю ее этот очередной пунктик.

— Ты вот смеешься, Котенок, а сам глупый. — Она чертит пальцем вдоль линии. — Кстати, я тебе ни разу не гадала на левой руке. Вот смотри, линия темперамента. Она у меня такая же. Они сходятся.

— Кто сходится?

— Линии, то есть темпераменты. А здесь поле любви, вот очаг любви. Он может гореть, может быть потушен — зависит от моментов. Надо смотреть, как линии скрещиваются. Моя линия темперамента — прямая, точно стрела, а у тебя с отклонениями. Это значит, что ты жил не со мной, а когда мы поженились, две линии слились в одну.

— Интересно было бы посмотреть, как произошла это слияние. Наверное, в это время сильно чесалась ладонь!

— Не смейся. Вот смотри: я появилась как раз посередине твоей жизни. И — отрезала все! У меня, видишь, есть тоже параллельная коротенькая линеечка. Это один парень. Он шел рядом, но так и не слился с моей жизнью — линия обрывается. Отсюда, — она наклоняет курчавую голову к самой ладони, — отсюда идут светлые женщины, а вот и я. Я на черном поле. Тут у тебя были кошмары. — Она на мгновение задумывается и деликатно напоминает, что эти кошмары были с той женщиной, моей бывшей женой. — А с моим появлением жизнь твоя озарилась. — Лариска ласково улыбается. — Я, между прочим, знала по своей руке, что найду тебя. Не сразу найду, но найду. А когда я увидела тебя впервые, то, веришь, земля под ногами закачалась.

— Это когда — там или уже здесь?

— Понимаешь, там было как бы предчувствие. Я сама не могла осознать это свое озарение. А вот когда приехала и увидела твою седину в голове — все сразу и решила. Я ведь тебя два дня караулила.

…Однажды я сидел вечером со своей блондинкой-рентгенологом и слушал ее рассказы о Севере. Вдруг звонок. Иду открываю — ба, «детский сад»! Белый свитер, темно-красный плащ, сумочка сбоку, губы слегка подкрашены, голова в знакомых бараньих завитках. Словом, Баранья Башка. Сразу, конечно же, в краску, в этот свой знаменитый румянец на скулах. Стоит, молчит, теребит ремешок сумочки.

— Ты чего? — А сам загородил вход в коридор. Войти не приглашаю.

Подняла глаза. Бог ты мой! Такая в них радость, такой свет! Теплота ее несмелой улыбки невольно передалась и мне.

— Ты чего, Баранья Башка?

— Я переехала сюда жить. Буду здесь работать.

— Где жить, где работать? Ты с ума сошла!

— Надо. Жить буду в общежитии, работать берут инструктором физкультуры на автобазу.

— Ну ты даешь! Ну ты… Вот что, давай заходи ко мне. Скажем, завтра или послезавтра. В любой день и в любое, как говорится, время. А сейчас извини, пожалуйста. — Я отчего-то перешел на шепот: — У меня, понимаешь, человек один…

Она испуганно вскинула ресницы, заторопилась:

— Да-да, извините. Я понимаю. Конечно, я пойду…

Прислонившись лбом к стене, я еще долго слышал ее торопливые цокающие шаги. Ах, как нехорошо вышло! Проводить бы надо, темно уже… Жаль, не сделал я этого тогда. Как потом оказалось, ночь она провела на автостанции. Понадобились многие годы, чтобы усвоить правило — делать всегда так, как хочется сразу, сиюминутно. Самое первое впечатление всегда не только самое сильное, но и самое верное. Это у меня. У других, может быть, иначе.

Она долго не появлялась. Я уже забыл о ней, пока однажды не встретил ее. Повторил приглашение. Пришла. Стала приходить чаще. После вечерних тренировок от нее исходил запах разгоряченного крепкого молодого тела. Она принимала ванну, и мы садились пить чай. Признаться, я обращал на нее внимание ровно настолько, насколько обращает старший брат на подросшую младшую сестренку. При ней я работал, читал, писал письма. Лишь однажды что-то на меня нашло, я притянул ее к себе и поцеловал в курчавую голову. Однако у меня хватило благоразумия, и я не решился изменить наши ласково-дружеские отношения. А она была еще слишком неопытной, чтобы воспринять мой порыв так, как воспринимают его все зрелые женщины.

М-да… Потом все как-то закружилось, завертелось. Мы долго не встречались. А в середине декабря я получил вызов с Чукотки.

Мы так и не попрощались. Я черкнул ей несколько слов на почтамт, и все.