В своём арабском первоисточнике сказки "1001-й ночи" настолько эротичны, что... Хотя автор и смягчал их, как мог! но... Короче, друзья, что получилось, то получилось!
1.0 — создание файла
...Уже звёзды гасли над дворцовыми покоями и померкли масляные светильники, когда падишах устало махнул рукой и Шехерезада прекратила дозволенные речи. Её волшебная история и в этот раз не оставила повелителя равнодушным: по лицу его бродила мечтательная улыбка.
- Как интересно ты рассказываешь, - молвил Великий, позёвывая. – Ты очень умна, и мне, право, жаль будет казнить тебя… после, когда ты закончишь свои сказки. …Но не могу же я нарушить собственное слово!
- Ни в коем случае, о Повелитель! – отвечала Шехерезада, склонив голову. – Слово Падишаха всегда нерушимо.
- Да?.. – поразился он. – И тебе не жаль будет расстаться с жизнью?
- На всё воля Аллаха, о Повелитель! И воля моего Повелителя…
- Как ты разумна, - ещё раз удивился Падишах. – Не то, что эти идиоты, помесь ослов и шакалов… Только и знают: «Смилуйтесь!» да «Помилуйте!» Куриные головы, не понимают, что падишах не может менять своих решений. Иначе какой же он падишах!
В эту ночь, а прошло уже почти две луны с тех пор, как старшую дочь визиря Шехерезаду призвали на ложе самого Падишаха, Великий не спешил удовлетворить с ней мужскую нужду и ничего от неё не требовал. Его мысли приняли иное направление, ибо даже самые сладостные яства временами приедаются.
Её младшая сестра Дуньязада, сморенная сном, прикорнула тут же, возле ложа. Еженощное присутствие сестры вытребовала у падишаха сама Шехерезада, боясь расстаться с жизнью, не простившись с нею, ибо падишах в одно прекрасное утро мог просто отрубить ей голову!
Нужно сказать, что это был жестокий, очень жестокий правитель по имени Шахрияр, и с другими девушками он так и поступал.
Однажды, много лет назад, вернувшись с царской охоты раньше времени, застал он свою любимую жену Зейнаб во дворцовом саду у фонтана: сидя без одежды на самом большом своём чёрном рабе по имени Мосруф, на его чёрном, как уголь, стержне она исполняла танец скачущей всадницы. «О, Мосруф!» - кричала она в упоении, а огромные чёрные ладони сжимали её белые ягодицы!
Померк дневной свет в глазах Шахрияра, ожесточилось его сердце: подкравшись сзади, махнул он золочёной саблей – подарком дамасского эмира, и снёс голову своей любимой Зейнаб.
Тело её рухнуло замертво, заливая кровью своего любовника, голова же отлетела в фонтан. Раб взвыл от страха и, размазывая кровь по садовой дорожке, пополз к ногам повелителя, моля о пощаде, но был разрублен поперёк надвое. Верхняя его часть, в отличие от нижней, ещё немного подёргалась на каменных плитках, прежде чем затихнуть навеки.
Голову любимой жены потом выловили, омытую в фонтане, и Великий плакал над нею всю ночь… Но с тех пор жестокость его к женщинам не имела границ: каждую ночь к нему приводили новую девушку, с которой он удовлетворял мужскую нужду, а на утро рубил ей голову, считая, что именно этого все женщины и заслуживают.
Народ, в конце концов, возопил и стал разбегаться; девушек в стране не осталось… кроме дочери падишахского визиря, умнейшей Шехерезады.
Узнав о том, что делает правитель со своими наложницами, она поразмыслила и попросила отца отдать её падишаху: «Во имя Аллаха, сделай так! Увидишь, я останусь живой и спасу остальных мусульманских дочерей!» И тот, убитый горем и простившись с дочерью навеки, выполнил её просьбу.
И вот младшая сестра её, Дуньязада, всякую ночь была подле неё, и блестя глазами и затаив дыхание, слушала её волшебные истории, не забывая их похваливать: «Ах, какая интересная, чудная, прекрасная история, сестра!» На что Шехерезада всегда отвечала: «Это ничто по сравнению с той историей, которая у меня припасена на завтра!»
С не меньшим интересом наблюдала младшая и за тем, как Великий, выслушав очередное повествование Шехерезады, удовлетворял с нею свою мужскую потребность, заставляя её принимать то одну, то другую позы. Тогда она подбиралась к ним как можно ближе, и так же тяжело дыша и непроизвольно повторяя телодвижения сестры, старалась не упустить никаких подробностей действа.
- Однако какие чудесные были эти двенадцать волшебных дев в твоей сказке, которых приносил джинн! Удивляюсь, как они могли доставлять такое блаженство простой игрой на флейте!.. Как жаль, у меня – Великого Падишах, нет такой волшебной лампы, чтобы вызывать джиннов. Воистину, я несчастнейший из падишахов!
- Да будет тебе известно, о Повелитель, что я тоже владею искусством игры на флейте, - отвечала Шехерезада. - И могла бы, с твоего позволения, доставить тебе не меньшее блаженство…
- Что?? Блаженство двенадцати волшебных дев? Повелеваю тебе… Эй, принести флейту!
- Не нужно, о повелитель, - отвечала Шехерезада. - Ничего этого не нужно… Этому искусству меня обучали ещё в Каире, в гареме самого Аль-Рашида, когда мой отец не был ещё твоим визирем, а служил простым начальником стражи, и под страхом смерти запретили кому-нибудь об этом рассказывать. Но для тебя я готова нарушить запрет... Но прежде, чем я возьму в руки флейту, скажи, нравлюсь ли я тебе?
- Ты хороша, Шехерезада…
- Хочешь ли ты меня, мой повелитель?
- Ну-у… Если бы хотел, то уже, во славу Аллаха, погружался бы в нежное нутро твоей тёмной раковины.
- Ты прав, о повелитель. Но дело в том, что пока ты не захочешь меня, до тех пор у меня не будет в руках этой удивительной флейты, игра на которой доставляет райское блаженство. Вели мне показать тебе кое-что…
- Повелеваю… Что же это?
- Ну, во-первых, мой живот... а на нём пупок, какого, ручаюсь, ты никогда не видел.
- Я? Не видел женских пупков??
- Таких - нет, о повелитель! До сих пор страсть не позволяла тебе хорошенько рассмотреть его. Он столь глубок, что вмещает целую унцию розового масла, – и Шехерезада, встав во весь рост, подняла край своей тонкой рубашки и сделала несколько покачиваний бёдрами.
Живот её с тёмным пупком блеснул в свете светильников умащенной кожей. Полулёжа на подушках, падишах с интересом смотрел на него.
- Целую унцию? Не может быть… Пусть евнух принесёт масло. Икраим!
- Погоди, о повелитель! Пупок подождёт… Прикажи мне обнажить мой луноликиий зад, и клянусь Аллахом, ты захочешь его! И я сыграю тебе на флейте блаженства! – воскликнула Шехерезада, и Падишах – она заметила это, – поддался её страстному призыву.
- Повелеваю! – произнёс он требовательно.
Шехерезада послала ему свой самый страстный взор, и исполняя танец затухающего огня, опустилась на ложе. Приняв позу ослицы, она развязала поясок своих тонких абрикосовых шаровар, которые соскользнули к коленям.
Над ложем взошла полная луна, столь выпуклая и округлая, что даже Великому Падишаху, познавшему тысячи и тысячи женщин, было на что посмотреть. Темнеющий овал между бёдрами притягивал его взор, и Шехерезада это заметила.
- Всё ли ты видишь, о повелитель? Не приказать ли ещё светильников?
- Эй, кто там! Больше свету! – и две служанки бесшумно метнулись и принесли ещё четыре светильника.
Пробудившаяся Дуньязада смотрела на открывшуюся ей картину во все глаза.
Ещё недавно задумчивый, взгляд Падишаха заблистал, и пола его халата слегка приподнялась. Он сделал знак Шехерезаде приблизиться. Она на коленях подползла к нему, пала ниц, и Великий возложил на округлость её луны свою ладонь, сверкнувшую огнём рубинов.
- О Повелитель, позволь мне взять теперь в руки флейту. Моя игра, поверь, доставит тебе блаженство не меньшее, чем двенадцать дев ифрита!
- Где же твоя флейта? Возьми её, повелеваю…
Шехерезада откинула полу его халата и извлекла белый ствол.
- Вот прекрасная, прочная флейта, из которой можно извлекать звуки блаженства! – воскликнула она.
Взяв губами конец ствола, она пальцами прошлась по всей его длине сверху вниз и обратно. Подобно заклинателю змей, она бесшумно играла и играла, раскачивая головой и перебирая невидимые клапаны, пока не зазвучал голос Падишаха:
- О-о-о!! Да это и вправду блаженство двенадцати дев ифрита!..
- И даже более, о Повелитель! – откликнулась Шехерезада. – Я ведь сыграла тебе ещё не всё, что умею…
- Не отвлекайся на разговоры! Покажи своё умение! – воскликнул Великий, и молчаливая игра на флейте продолжилась.
- …И во всём Багдаде не нашлось ни одной женщины, которая владела бы этим искусством… Им владеют только в Каире! О, Аллах!.. – говорил падишах, и по лицу его бродила улыбка блаженства.
Дуньязада, наблюдая за игрой, незаметно приблизилась к сестре вплотную.
- Сестра, разреши и мне поиграть. У меня получится, вот увидишь! - зашептала она ей на ухо, но Шехерезада, не выпуская флейты из губ, сверкнула на неё чёрным миндальным глазом и сделала рукой негодующий жест, означавший, что это совсем не детское занятие. Затем, округлив глаза, она стала заглатывать флейту целиком, как факир-шпагоглотатель.
Падишах, постанывая, корчился на ложе. Наконец Шехерезада вынула флейту изо рта, чтобы отдышаться, и та вдруг брызнула ей в лицо своим соком, несказанно удивив этим малышку Дуньязаду.
«Играй!!» - вскричал падишах, и Шехерезада вновь прильнула к флейте губами и не выпускала её долго… пока тело падишаха не ослабело и не упокоилось на подушках. Потом он обнял её, и они заснули вместе до утра. И утром он снова, сам себе удивляясь, не отрубил ей голову.
* * *
Сказка о бедном Алладине
Прошёл день, и настала следующая ночь, и Шехерезаду вновь призвали к падишаху. Устроившись на ложе подле него, она, по его знаку, начала дозволенные речи.
- Было это, или не было, - начала Шехерезада, - а кроме Аллаха ничего не было!.. Но сказывают, в старые-старые времена жил на свете бедный юноша по имени Алладин – ну такой бедный, такой бедный, что беднее его просто и быть не могло.
Жили они вдвоём со своей матерью, и добывал он им пропитание тем, что пас чужой скот. Мать же его продавала хворост, собирала ослиные и верблюжьи кизяки для печки, да варила похлёбку, когда было из чего.
Мальчишкой был Алладин всегда такой грязный и рваный, что все дети его сторонились и кричали, когда он появлялся: «Вон Алладин идёт – спасайся кто может!» - и, зажав носы, разбегались. Алладин плакал и жаловался матери, но чем она могла его утешить? Она и сама выглядела не лучше.
Когда Алладин подрос и стал юношей, то мать сумела разглядеть необычайную стройность его тела, красоту лица, подобного луне в 14-й день месяца, и персиковый цвет кожи, скрытые под всегдашним слоем пыли и грязи. Она одна знала тайну его рождения, и верила, что ему уготована необычная судьба, и она, мать, тоже когда-нибудь возвысится вместе с ним.
А тайна эта была такова. Однажды, будучи ещё юной девушкой, вышла она вечером из дому своего отца прогуляться, и не успела она глянуть по сторонам, как проскакал, как ветер, какой-то всадник, закутанный в синий бурнус, подхватил её в седло и умчал из города.
Далеко в пустыню увёз он её, и там, в его богато убранном шатре с чудесными яствами и напитками, она, хоть и была испугана, увидела, что он молод и красив, и подумала, что человек этот, наверное, царских кровей.
А он, угостив и напоив её, велел ей развязать пояс, лечь на спину и обвить его ногами, и она не смела ослушаться. И он распечатал её запертую раковину и в поисках жемчужины всю ночь без устали погружался в неё, забивал и забивал заряды, и его орудие всё стреляло и стреляло.
А на утро, когда она проснулась, никого в шатре уже не было, кроме чёрной рабыни, которая весь день молча служила ей, кормила и поила, омывала и умащивала её тело мускусом.
И на следующую ночь всё повторилось: как стемнело, прискакал красавец-всадник, и вместе они угощались сладостями и фруктами и пили заморские вина из серебряных сосудов, а молчаливая рабыня им служила.
Как только они насытились, принц, как она его про себя называла, не теряя времени, велел ей развязать пояс, уложить зад на подушках, а пятки направить в небо, и рабыня ей помогала. И когда устроилась она удобно и подняла ноги, рабыня стянула с них шаровары, а он принялся мять и ласкать её бёдра и тёмную раковину между ними, и ей это понравилось, а раковина сама собой приоткрылась.
Как сказал когда-то поэт:
- Роза млела, источая сладостный нектар…
И принц, вдохнув аромат её нектара, извлёк свой белый жезл и осторожно погрузил в раковину, и стал погружать и извлекать его, снова и снова, и ей всё больше это нравилось, а рабыня в это время играла им на зурне. И он всё забивал и забивал в пушку заряды, всё сильнее и сильнее, и когда забил их достаточно, орудие выстрелило, да так мощно, что крепость была разрушена.
Потом он обнял её, и они уснули вместе, но утром проснулась она одна, и весь день провела с рабыней. Она знала, что в доме её отца-медника, по ней уже выплакали все глаза, но рабыня молчала, как рыба, и на все её вопросы прикладывала палец к губам и качала головой.
И на третью ночь было то же самое, только после ужина он приказал ей принять позу ослицы, и заряды свои забивал ей сзади, и она не видела его белого жезла, который за эти две ночи сделался ей так мил. Но и пребывать ослицей с ним ей было сладко, и только одно ей хотелось узнать, кто он и как его имя. И она поворачивала к нему лицо и хотела спросить, но принцу было не до того…
А потом он сел в позу лотоса и усадил её сверху, так, что тёмная раковина поглотила белый жезл целиком, и велел рабыне налить им тёмного густого вина, оживляющего силы, и они, слитые воедино, пили, влюблено глядя друг на друга. И в это время она снова хотела узнать, кто он, но он только покачал головой и сказал: «Потом, любовь моя!»
А когда они допили до дна, она ощутили ток чудесного вина в своих жилах и почувствовала, что его жезл внутри налился новой силой. И принц велел ей пуститься вскачь, и она понеслась, не чувствуя усталости и не жалея ни коня, ни всадника, и ей это понравилось больше всего на свете. А потом створки её раковины, охватившие белый жезл, сжались в таком сладостном спазме, и его орудие дало такой могучий залп, что она почти лишилась чувств.
А утром она опять проснулась на ложе одна, и лишь в руке у неё был зажат кошелёк с десятью золотыми динарами, а на пальце сверкал перстень с чудесным изумрудом, зато сам шатёр был пуст и гол, и никакого убранства, ни столиков с яствами не было.
Рабыня молча вывела её, посадила в маленькую тележку, запряжённую ослом, махнула рукой, и осёл резво побежал, как будто сам знал дорогу к городу.
Отец, когда она дома рассказала всё без утайки, проклял её и выгнал из дому, и слёзы её матери и сестёр не смягчили его сердца, ибо стала дочь его пропащая и никому более не нужная, и выдать её замуж после всего случившегося не было никакой возможности.
Сама же она не плакала, поскольку не считала себя виноватой, и молча подчинилась воле жестокого отца. Кроме того, она верила, что её любимый не бросил её, насытившись ею, а обязательно её разыщет, и они снова будут вместе.
Преисполнившись решимости ждать его, сколько ни придётся, она за четыре золотых купила себе бедную лачугу на окраине города, один золотой потратила на всякую домашнюю утварь и посуду, а оставшиеся пять золотых спрятала понадёжней, потому что, хотя и прошло только три дня, она уже знала, что понесла, и что не пройдёт и года, как у неё родится ребёнок. Перстень же с изумрудом она решила не продавать никогда.
И стала она жить в своей лачуге, ничуть не жалея о случившемся. Осёл с тележкой тоже остались у неё и помогали ей зарабатывать на хлеб: она собирала и возила хворост на продажу.
Через девять лун родился у неё мальчик, которого она назвала Алладин, прекрасный, как сама луна на 14 день месяца, и продолжали они жить уже вдвоём в большой бедности, ибо оставшиеся деньги мать Алладина не решалась тратить, считая, что они могут понадобиться для более важных дел, чем еда.
Когда Алладин подрос и мог уже смотреть за скотом, ему пришлось пасти ослов и мулов, и он делал это хорошо, зная, что помогает матери. Кроме того, он вообще любил животных больше, чем людей, потому что люди бывали злы и часто обижали Алладина, а животные никогда этого не делали.
Когда Алладин стал уже подростком, он часто видел, как у ослов их отросток иногда вытягивался, становился всё больше и больше, свисая до самой земли, а потом вдруг приподнимался, твердел, и ослы при этом протяжно вопили. Если случалась поблизости ослица, они бежали к ней, и кричали, просились, и тёрлись об неё, и пытались запрыгнуть… Те же встречали их равнодушно и просто отходили в сторону.
Постепенно и собственный отросток стал донимать Алладина: он всё чаще выпрямлялся и приподнимал полу его халата, желая куда-то погрузиться, и это доставляло ему мучительное беспокойство.
Однажды ночью он не спал и увидел, как мать его, а она была ещё молода и красива телом, при тусклом свете очага совершает омовение, поливая себя из кувшина. И когда она низко наклонилась, он увидел, как округлился её зад и выпятилась овальная тёмная раковина. Тогда он понял, куда именно желает погрузиться его возбухший отросток, и страстно возжелал этого.
* * *
Всадник на белом коне, умчавший дочь медника и насладившийся её нетронутым цветком, был действительно принцем, любимым сыном падишаха той страны. Рос он в царском дворце, в холе и довольстве, и ни в чём не знал себе отказа. Когда стала у него расти борода и началось томление тела, падишах, заметивший это, сказал ему:
- Сын мой! Я с радостью открыл бы для тебя двери моего гарема, и ты бы сполна насладился ласками моих жён, но… но одна из них – твоя мать, а пророк Мухаммед запрещает нам такие ласки с матерью. Остальные жёны – её названные сёстры и, стало быть, твои тётки. Поэтому мой гарем будет закрыт для тебя. Но я отдам тебе свою прежнюю, самую любимую, наложницу Фатиму - ты её знаешь, девчонкой она нянчила тебя - и она станцует тебе свой танец страсти.
В ту же ночь крутобёдрая служанка Фатима, стыдясь и закрывая лицо, вошла к принцу, которого она помнила младенцем, а сейчас должна была отдаться ему, как мужчине, и под звуки бубна и барабана раскачивая бёдрами, начала огненный танец живота, который продолжался потом уже на ложе до самого утра. Юный принц был ненасытен, и Фатиме пришлось сладко потрудиться, о чём она, не смея ничего скрывать, рассказала на другой день падишаху. Падишах расспрашивал её о страсти принца с большим интересом и в подробностях, которые ему так понравились, что он тут же велел ей развязать пояс и повторить с ним всё, что она вытворяла с принцем, и чего в своём преклонном возрасте он давно уже не делал. Принцу же он велел ничего об этом не рассказывать.
И каждую ночь Фатима входила к принцу и танцевала для него свои танцы, какие только знала и умела, а принц загорался страстью и не выпускал её из своих объятий до утра. И не успевала она утром прикрыть глаза, чтобы хоть немного поспать, как её требовал к себе старый падишах, загорался её рассказом об их молодой страсти, и тоже ложился с нею, и забивал в её пушку свои заряды, хотя орудие его теперь стреляло редко. Так, что по прошествии двух недель Фатима уже еле волочила ноги, не могла выполнять никакой домашней работы, а её тёмная раковина так распухла, что больно было сидеть.
Наконец, она бросилась падишаху в ноги и взмолилась о пощаде. Тот сначала возмутился и сказал, что она принадлежит только принцу, а ему, падишаху – это так, просто… по старой памяти… ведь она любила его когда-то и должна быть счастлива, что сам падишах вспомнил о ней! Но потом, когда и принц попросил не присылать ему больше «эту толстозадую», падишах, которому она тоже надоела, решил отослать её из дворца, не подозревая, что Фатима уже понесла царского младенца. А уж кто именно был отцом будущего ребёнка, не знала, наверное, и она сама…
Принц же, познав Фатиму и удовлетворив с ней юношескую страсть, стал более сдержанным и хладнокровным, как и подобает правителю. А потом он нашёл себе новое занятие: полюбил он, тайно от падишаха, переодеваться в простолюдина и бродить неузнанным по городу, сидеть в духанах, слушая разные разговоры, и присматриваться к девушкам. Так принц и увидел однажды, зайдя в лавку медника, изготовлявшего медные лампы и светильники, его дочь, которую звали Зульфия. Она была так хороша и пригожа, что принц сразу влюбился в неё всем сердцем и решил, что рано или поздно она будет его женой. Но говорить об этом отцу нечего было и думать! И сын падишаха, потерзавшись немного муками совести, но не в силах сдерживать любовной страсти, решился на то, о чём мы уже знаем, а в повторении нет пользы.
* * *
А Фатима в один прекрасный день оказалась за стенами дворца, к жизни в котором она так привыкла. И хотя падишах на прощанье подарил ей перстень с красным рубином, а принц – с синим сапфиром, которые, если надеть их вместе, так и сверкали на пальцах, обида всё одно душила её, и она, горько плача, шла по дороге, не зная, куда она идёт и зачем. И поклялась она отомстить этому дворцу и всем его обитателям.
Когда солнце стало клониться к закату, дошла она до чудесного озера с зелёными деревьями на берегу и райскими птицами в их кронах, и будучи грязной от дорожной пыли и усталой, решила искупаться. А озеро то было обиталищем джиннов, и появлялось оно на пути путника только тогда, когда джинны желали завлечь его в свои сети.
Перстни свои Фатима надела на крепкий шнурок, завязала его и упрятала подальше. Потом разделась донага, поскольку ни одной души на берегу не было видно, и показавшись деревьям и птицам во всей красе, зашла в воду.
Долго мылась она там, плескалась, и ныряла с головой, чувствуя себя всё лучше и лучше, пока не наступила в воде на какой-то предмет, который оказался запечатанным старым глиняным кувшином. Вытащив его на берег, она долго раздумывала, что в нём может быть, и решила, что наверное там оливковое масло, которым хорошо будет натереть тело после купанья. После долгих стараний сбила она камнем с кувшина прочную печать, и тут началось страшное…
Кувшин закурился, задымил, окутал всё вокруг зелёным дымом, а когда тот рассеялся, она увидела огромного волосатого джинна, парившего перед нею в воздухе, на котором из одежды была одна только чалма. Руки его были сложены на огромной волосатой груди, а ниже из волосяных зарослей свисали внушительные мужские его стати.
«Ах!!» - вскрикнула Фатима в ужасе, но джинн склонился перед ней в почтительном поклоне.
- Приветствую тебя, о моя спасительница! – произнёс он чрезвычайно низким голосом. – Да благословит Аллах тебя и весь род твой до седьмого колена!
- Кто ты? – молвила женщина, понемногу приходя в себя.
- Я великий и могущественный джинн, о повелительница! А зовут меня Гассан. И последнюю тысячу лет мне пришлось провести в этом мерзком и грязном кувшине – будь тысячу раз проклят тот, кто меня в него засади!
- Кто же мог посадит туда такого великого и могущественного?? – спросила Фатима, пытаясь отвлечь демона от дурных мыслей, ибо стояли они друг перед другом совсем голые.
- Ещё более великий и могущественный. Он был величиной с гору! …Но как ты хороша и соблазнительна, о женщина! – молвил джинн, оглядывая Фатиму со всех сторон: его всё же посетили греховные мысли. – Как гладок твой живот и округлы ягодицы! А меня как раз так измучило тысячелетнее воздержание… И если ты полюбишь меня, о прекрасная, то великий Гассан сделает для тебя всё, что ни попросишь!
- Нет!! – закричала Фатима, с ужасом видя, как ожило и шевельнулось его могучее достоинство. При этом она заметила, что джинн этот не правоверный мусульманин, поскольку он не был обрезан, а значит, явное исчадие ада. – Нет!! Ты слишком огромен!! Тебе нужна настоящая джинния… а я только женщина!
- Пустяки, моя дорогая! – игриво молвил джинн. – Маленькие женщины бывают чудо как хороши!.. Нужно только их правильно использовать…
Он сделал мановение рукой, и воздушный вихрь вдруг подхватил обнажённую Фатиму, перевернул её в воздухе и усадил верхом на уже окрепший джиннов орган, по размерам походивший на бревно средней величины. Фатима закричала от страха и, чтобы не свалиться, охватила его ногами, а руками вцепилась в крайнюю плоть, подобно капюшону прикрывавшую голову. И стала она походить на настоящего всадника на горячем скакуне. Конь её был без ног, но тут же начал подниматься на дыбы, а она стала сползать вниз, обеими руками стягивая с него капюшон.
«А-ааааааааа-ха-ха!!» - взревел джин в диком возбуждении, и подобно ракете взмыл в небо, и там, на фоне звёзд, принялся вращаться, крутиться и выписывать всевозможные петли и спирали.
…Ветер засвистал у Фатимы в ушах, озеро с деревьями на берегу стало вдруг далёким, звёзды приблизились, а небо и земля закружились перед нею гигантской каруселью. Её бросало то вверх, то вниз, капюшон, за который она ухватилась, то совсем стягивался, то натягивался обратно, и она, выпучив глаза от ужаса, держалась за своего скакуна руками и ногами мёртвой хваткой. В конце концов, стащив с него капюшон в очередной раз, она увидела, как джинн, взревев, выплеснул длинную струю своего демонического семени, которая, падая с жуткой высоты, рассыпалась в воздухе на мелкие брызги, оплодотворяя землю («Так вот почему джинны из земли появляются!» - подумала Фатима)… потом ещё одну струйку, поменьше… потом ещё… и плавно опустился на прежнее место.
Достоинство его тихо опало, и Фатима, вся дрожа, спустилась на землю.
- Что же ты вытворяешь, негодный Гассан?! – топнула она ногой, трясясь от гнева и от страха одновременно. – Я тебя выручила, освободила, а ты??.. Да я же чуть не разбилась по твоей милости!
Сидящий на песке джинн выглядел печальным и виноватым.
- Не гневайся, о алмаз моего сердца! Со мной бы ты никогда не разбилась. Любой джинн - прежде всего мужчина, а тут тысяча лет без женщин… Это, знаешь ли, тяжкое испытание! Ведь я же не пустынник какой-нибудь, не отшельник. Любили меня и джиннии, и обычные женщины – да как ещё любили! – мечтательно произнёс он.
- Врёшь! Женщина не сможет любить тебя, как мужчину – ты слишком огромен! – убеждённо воскликнула Фатима, у которой был в этом вопросе большой опыт.
- Да что за вздор! – обиделся Гассан. – Разве я не могу уменьшиться? Да что может быть проще??
И он вырвал из зарослей на груди седой волос, разорвал его и произнёс заклинание. В тот же миг воздух вокруг него завибрировал, заструился, и джинн исчез… но тут же возник рядом с Фатимой стоящим на её накидке, лежавшей на песке. Сверху рухнула огромная чалма, чуть не накрыв их обоих: она почему-то не уменьшилась.
Джинн был такой же голый, с мощным волосатым телом и круглой лысой головой, но уже в обычном человеческом облике, и свисающая мужская его принадлежность показалась ей совсем не страшной.
- Слушай, - осмелев, спросила Фатима, - а что это ты там говорил про любое моё желание?.. Что ты имел в виду?
Она вспомнила своих обидчиков – падишаха и его сына, и подумала, не использовать ли этого джинна, чтобы отомстить им.
- Для тебя, моя повелительница, я готов на всё! Приказывай!.. – торжественно заявил джинн. – Я всё могу!.. Ты ведь тоже не откажешь мне в одной малости… Правда?
- О чём это ты?
- Ну… ты же знаешь… тысячелетнее воздержание требует своего…
- Как? Опять??
- Опять, о повелительница! А потом снова… - смиренно отвечал джинн, и его достоинство вновь начало приподниматься. Но Фатиму испугать им было уже невозможно: после скачки на таком жеребце её темная раковина ощутила внутри себя жемчужину желания.
- Ну, что же… - поразмыслив, сказала она. - Я согласна и не откажу тебе в том, что ты просишь. Но поклянись, что и ты выполнишь то, о чём я тебя попрошу!
- Клянусь Аллахом всемогущим, всевидящим! И Мухаммедом, пророком его! – со страстью вскричал джинн.
Тогда Фатима столкнула его с накидки, легла на неё сама и раскинулась.
- Ну, давай! Можешь вставить мне, да покрепче. Только смотри, не забудь своё обещание!..
Джинн зарычал от страсти, его могучее волосатое тело накрыло собою нежное тело Фатимы, белый жезл его отыскал её тёмную раковину, и между ними закипела работа…
И пока не потухли утренние звёзды, джинн, как одержимый, трудился над Фатимой и щедро полил её своим семенем трижды. После третьего раза она взмолилась о пощаде, и он, вняв её мольбам, тут же заснул на ней, как убитый.
* * *
- Как любвеобильны эти джинны! – молвил падишах, когда Шехерезада прекратила дозволенные речи.
- Не более, чем мой повелитель! – отвечала она игриво, понимая, что настал час любовной игры. Она заметила, что пола его халата из зелёного китайского шёлка во время её рассказа слегка приподнималась. – Ты, мой повелитель, доставляешь мне блаженство вот уже два месяца, каждую ночь, а ведь у тебя не было тысячи лет воздержания!
- И что, за два месяца я не делал никаких пропусков? – удивился падишах.
- Ни единого, повелитель! Кроме дней, когда женская природа запрещает сближение. Но это сущие пустяки. Ты силён, как… как Великий падишах!
- Да!.. Таковы уж мы, падишахи!.. - молвил он глубокомысленно. – Но скажи мне, давно ли случилась эта история?
– О, сказывают, что в стародавние времена, – отвечала Шехерезада. – Я же слышала этот рассказ от своей бабушки, Суфейды. А что, мой повелитель?
– Эта женщина с джином мне кое-что напомнила… Знаешь ли ты, Шехерезада, что много лет назад у меня гостил мой брат Шахземан, правитель Бухары и Самарканда?
И однажды мы отправились с ним в путешествие… В далёкое путешествие! И заметь, безо всякой свиты и без стражи – только вдвоём!
– О, как вы смелы, мой повелитель!
– Так вот… Мы с ним тоже попали на берег одного очень красивого озера, и, уставшие и очарованные его красотой, уселись отдохнуть под деревом. И вдруг увидели на горизонте огромную тучу, которая быстро к нам приближалась, всё более начиная походить на джинна! От страха мы быстро забрались на дерево и спрятались в его ветвях.Тут на берег опустился огромный волосатый джинн, а на плече он нёс большой хрустальный сундук. Бережно поставил он его на песок, отёр со лба пот, и открыл его. Из сундука вышла красавица пери в ярком одеянье, подобная райской птице. «Ну, что? Устал, милый? – спросила она. – Отдохни немного».
Джинн улёгся на песок и заснул, как убитый. А красавица прилегла с ним рядом, взглянула ненароком вверх, на дерево, и увидала нас. «Спускайтесь!» – сделала она нам знак. Но мы боялись это сделать, ибо лежащий джинн был страшен и огромен. Спускайтесь немедленно! – махнула она нам рукой. – Не то я разбужу моего слугу».
Мы с замиранием сердца спустились. «Так это твой слуга?» – спросил Шахземан. «И слуга, и господин, – отвечала она. – Служит мне, но никуда от себя не отпускает – держит в этом хрустально сундуке. Боится, что я ему изменю».
«Да разве это возможно?» – удивились мы. «А почему бы нет? – сказала она. – У вас есть, чем меня одарить?»
Увидав на наших пальцах перстни, она, ни мало не стыдясь, сняла с себя все одежды, легла на них и раскинулась. «Ну-ка, странники – кто бы вы ни были, – вонзите мне, да покрепче! И не вздумайте противиться, не то разбужу джинна».
Мы от страха, ибо рядом спал джинн, сначала не могли этого сделать, и стали толкать друг друга локтями, чтоб другой это делал первым. Женщина заметила это и рассердилась.
«Это ещё что такое? Вы что там мнётесь?! Бужу джинна… Эй, милый!» «Нет, нет! – зашептали мы с братом. – Мы сейчас, сейчас!» И стали помогать друг другу развязывать пояса, пока наши шаровары не упали на песок. Шахземан первым возлёг на эту женщину и начал исполнять требуемое. Женщина была не очень довольна и время от времени говорила: «Лучше! Лучше старайся!»
Когда обессиленный Шахземан поднялся, его место занял я. Мой жезл был наполнен свежей силой, и женщине в конце концов понравилось. Глаза её затуманились и она стала высоко вскидывать ноги, повторяя: "Хорошо-о, клянусь Аллахом!"
«Теперь каждый из вас даст мне по перстню, – сказала она, когда я тоже обессилел, и достала огромную связку перстней на крепком шнурке, которые сверкали всеми цветами. – Здесь сейчас 538, а с вашими будет 540! И это всё от мужчин, с которыми я изменила моему джинну, – сказала она, надевая наши перстни на шнурок. – А теперь бегите, если хотите жить. Бегите, скоро он проснётся!» И мы со всех ног бежали от того озера.
– И знаешь, что сказал мой брат Шахземан, когда озеро скрылось из виду, и мы перевели дух?
– Что же, о повелитель?
– Если женщина, сказал он, захочет изменить и предаться блуду – её ничто не остановит!
– О, как он мудр, ваш брат! – говорила Шехерезада.
– Да, это правда… Я вот иногда думаю, неужели он мудрее меня?
– Ну, это-то вряд ли, повелитель!
– Но и не глупее, а?..
– Нет, не глупее, о повелитель. Разве что самую малость…
– Да, так вот эта женщина из хрустального сундука… А не та самая ли это была Фатима, о которой ты рассказываешь?
– О! О, мой повелитель! Моя сказка получает подтверждение! И джинн, и перстни… и озеро – всё сходится! Это она, Фатима! …Какой, однако, блудницей она стала.
Вспомнив о блуднице из сундука, Великий почувствовал в себе пробуждение страсти.
– Ты там говорила, что я силён, как Великий падишах… А не пора ли проверить мою силу на деле?
– Я давно готова, мой повелитель. И жажду ощутить твою великую силу!
– Какую позу ты примешь сегодня?
- А в какой хотел бы видеть меня повелитель? Может быть, танцующего пламени? Или лебедя?
- Лебедя?.. Это когда твои согнутые ноги бьются, как крылья?
- Да, повелитель! Как крылья лебедя, который упал на спину и хочет взлететь.
- М-мм!.. Да ну его, этого лебедя… Вот что я тебе скажу: ни одна поза не вызывает такого желания, как поза распалённой ослицы. Особенно, когда её принимаешь ты, Шехерезада!
Со стороны падишаха это была небывалая похвала: Шехерезада опустилась перед ним ниц и целовала его парчовую туфлю.
- Ну, довольно, довольно… - молвил тот. – Прими позу ослицы и посмотрим, насколько я силён.
Шехерезада приняла нужную позу и развязала пояс. Тончайшие шаровары, украшенные длинной индийской бахромой, так соблазнительно раскачивающейся во время танца, соскользнули с неё, и открылась полная луна во всей своей неземной красоте. Падишах на коленях приблизился к этому чудному небесному телу, развёл полы своего халата, чтобы слиться с ним, но… сил ему явно недоставало: белый жезл его, хотя и разбухший, смотрел вниз. Шехерезада и выгибала спину подобно львице, и вращала задом, и посылала падишаху то справа, то слева свои самые страстные и призывные улыбки, но всё было напрасно.
- О, Аллах! Верни же мне силу! – в отчаянии вскричал падишах, вознося руки. – Эй, вы, все! Молитесь об этом!
И обе служанки, и евнух у дверей покоев, и малышка Дуньязада - все пали ниц и стали возносить молитвы всевышнему. И Шехерезада, не меняя позы, свела ладони вместе и приложила их ко лбу. Только чёрный мальчишка-раб с опахалом из страусиных перьев не прерывал своей работы, гоня на разгорячённые тела любовников ночную прохладу…
Всем страстно хотелось одного - чтобы ЭТО свершилось. И вот - Дуньязада первая заметила это - белый ствол стал незаметно… очень незаметно… выпрямляться... «Смотрите!» - воскликнула она, и все увидели, что молитва их возымела действие... Наконец, белый жезл восстал и указал точно туда, куда и следовало – в лунный грот наслаждений, в котором его давно ожидали.
«Аллах Акбар!!» - воскликнул торжествующий повелитель, прижал к себе округлую сочащуюся луну и погрузился в неё. Шехерезада радостно задвигалась и разразилась страстными воплями и мольбами длить это неземное блаженство вечно.
Падишах, ощущая свою могучую силу, забивал заряды мощно и молча, не отвечая на эти женские глупости, ибо знал, что нет ничего вечного под луною и всему положены свои пределы. Все благоговейно глазели на них и радовались вернувшейся силе Великого: кто знает, чем бы закончилась эта ночь, если бы их молитвы не были услышаны!
И только евнух, сидящий у дверей шахских покоев, раскачивался и скрипел зубами от недоступной ему страсти.
…Наконец Шехерезада ощутила, что орудие повелителя дало залп, и уставший жезл покинул её грот наслаждений. Утомленный, но довольный падишах опустился на ложе, указал ей место подле себя, и они уснули вместе до утра.
* * *
…И прошёл день, и настала следующая ночь, и Шехерезаду вновь призвали на ложе Великого.
- Послушай! – молвил падишах, откидываясь на подушках в ожидании её рассказа. – А что же стало с тем бедным Алладином? Ты давно о нём ничего не упоминала.
Служанки тут же поставили рядом низенький столик на фигурных ножка, инкрустированный серебром, на котором возвышалось блюдо со сладчайшим виноградом, нежными персиками и сочными иранскими грушами. Падишах сделал Шехерезаде приглашающий жест, сам оторвал большую желтовато-зелёную виноградину и рассеянно отправил её в рот; чёрный мальчишка с опахалом проводил её завороженным взглядом и сглотнул слюну.
- О-о, Алладин! – воскликнула Шехерезада, начиная дозволенные речи, и тоже взяла виноградину. - Алладин, как ты уже понял, мой повелитель, появился на свет только через пятнадцать лет после того, как Фатима освободила из заточения джинна…
Она положила виноградину в рот, и та растеклась в нём сладчайшей свежестью; ей хотелось ещё, но брать более, чем взял повелитель, было невежливо.
- …И джинн стал её верным слугою! Таким верным и преданным, что лучшего бы и желать нельзя, если бы… если бы не донимал он хозяйку своей неуёмной страстью - такой обильной, что она и в сравнение не шла с той любовной повинностью, которую ей приходилось нести во дворце. А вскорости она обнаружила, что беременна... Но ты, мой повелитель, хочешь послушать про Алладина, поэтому давай оставим пока несчастную Фатиму, страдающую от любовных излишеств, и перенесёмся на пятнадцать лет вперёд…
- Перенесёмся... – согласился Великий, выбрал персик поспелее и маленьким серебряным ножичком снял с него кожицу. Затем положил его, очищенный, на ладонь и с улыбкой протянул Шехерезаде. Сегодня падишах был в прекрасном расположении духа...
- Как ты добр, мой повелитель!.. – воскликнула та, и тут же, сверкнув белоснежными зубами, съела персик за два укуса. Затем, отложив косточку и быстро промокнув губы платком белого шёлка, оттенившим её смуглый румянец, продолжала.
- Алладин, как ты помнишь, мой повелитель, войдя в возраст и наблюдая однажды за омовением матери (а она была весьма красива телом), воспылал к ней жаркой страстью, и с того дня не пропускал случая, чтобы не подсмотреть за ней, когда та раздевалась. Так, что мать в конце концов заметила это, но промолчала. Да и что она могла сказать? Когда у юного мужчины начинается влечение к женщине, любые запреты бессильны…
Днём же Алладин оставался скромным и послушным сыном, однако мать стала опасаться, что он, поскольку был он пастух и не раз наблюдал соития животных, может соблазниться на грязный грех с ними…
И действительно, однажды, придя на пастбище, она увидела, как сын её, привязав к дереву ослицу, складывал подле неё камни и, забираясь на них, пытался овладеть ею.
- Что же ты вытворяешь, сын шакала?! – вскричала мать в гневе, и подхватила валявшуюся поблизости крепкую палку. – О горе мне, несчастной! Да я лучше своими руками убью такого ублюдка, чем он будет позорить мой род!!
С этими словами она накинулась на перепуганного Алладина и принялась так выбивать пыль из его халата, что тот упал на колени и, плача и закрываясь руками, умолял простить его. Мать угостила его ещё пару раз палкой и понемногу успокоилась. На её расспросы, давно ли он занимается «этим непотребством», он, не смея ничего скрывать, отвечал, что не очень давно, можно сказать, недавно, да к тому же и неудачно. Только одна ослица, с белой звёздочкой на лбу, отнеслась к нему благосклонно, и даже опускалась на колени, когда он оглаживал её и скармливал ей кусок пресной лепёшки, а остальные… Они просто не замечали его, и у него с ними ничего не получалось.
…В конце концов, Алладин клятвенно пообещал матери, что больше ничего такого не повторится. Но мать-то знала, как силён голос плоти, особенно в юности!
В ту же ночь перед сном она нагрела побольше воды и позвала сына:
- Ты весь день провёл на пастбище и очень грязен. Сегодня я сама вымою тебя – я давно уже этого не делала. С тех пор, как ты повзрослел... Сними всю одежду и встань в это корыто.
Алладин, хотя и стеснялся обнажаться при матери, не смел ослушаться. И мать стала поливать и омывать его, особо бережно обходясь с синяками и ссадинами на спине и на боках, которые остались после её палки. Затем вымыла ему грудь, живот и ноги, любуясь его стройностью, и перешла к тому месту, которое Алладин, стыдясь, прикрывал обеими руками. Велев убрать их, мать тщательно омыла и осмотрела его юный отросток, за грехи которого он был наказан, и в её руках он окреп и увеличился. Это был хоть и небольшой, но уже вполне мужской орган. И она окончательно решилась сделать то, что задумала.
- Сын мой, - сказала она, вытирая Алладин чистой тканью. – Сегодня я жестоко наказала тебя – и поделом. Хоть ты и пастух, и исполняешь грязную работу, но во всём остальном ты не должен уподобляться другим пастухам! …Ты раньше спрашивал, кто был твой отец, а я отвечала, что он тоже был пастух, и однажды его лягнула кобылица, и он умер. Но всё это не так... И сейчас настала пора узнать тебе правду. Знай же, Алладин, что твоим отцом был принц – сын правителя! И, значит, ты сам принц по крови. Шестнадцать лет уже минуло с того дня, как увёз меня из дому чернобородый красавец-всадник в бурнусе цвета индиго (а это царский цвет!), и три ночи в своём роскошном синем шатре любил меня. Это и был твой отец, после которого я не знала ни одного мужчины…
И поскольку Алладин смотрел на неё очень удивлённо и недоверчиво, она достала заранее приготовленный перстень с большим изумрудом, надела на палец и поднесла к его глазам. Вот его подарок.
Из глубины изумруда так полыхнуло зелёным огнём, что Алладин ахнул и сразу поверил всему.
- Но почему же он бросил нас?? – вскричал он.
- Не знаю, - печально отвечала мать. – Он исчез. И даже не знает, что у него есть сын… Но я верю, что когда-нибудь твой отец найдёт нас – или мы сами разыщем его. Тогда он вспомнит свою любовь, и возрадуется своему сыну; мы станем жить во дворце, а ты будешь настоящим принцем, а потом и сам станешь правителем!
- И женюсь на принцессе?
- О, да! Может быть, на самой принцессе Будур - первой красавице Магриба! …Хотя ты, кажется, предпочитаешь ослиц, – с насмешкой сказала она, и Алладин вспыхнул и опустил глаза. – Но хватит об этом… Сейчас ты тоже омоешь меня – так же тщательно, как и я тебя. Ты должен узнать, что такое настоящая женщина, и как с ней нужно обращаться.
И Зульфия стала не спеша разоблачаться перед сыном, пока на ней не остался один только перстень. Затем, гордо и ничего не скрывая, будто египетская царица, всходящая на престол, взошла в корыто и указала Алладину на лежавшие подле ковш и мыло: «Приступай».
Алладин, впервые так близко увидевший обнажённую женщину, задрожал, но выполняя указания матери, стал поливать, намыливать и омывать её руками, не пропуская ни выпуклых грудей, ни живота, ни округлых ягодиц.
Когда всё тело её и ноги были омыты, она посмотрела сыну в глаза и увидела в них сумасшедшее желание юной страсти; ткань, в которую он был завёрнут, выпятилась впереди так, что готова была треснуть. И тогда она, мысленно вознеся молитву Аллаху, чтобы грех этот пал на неё, а не на сына, сказала ему ласково, но решительно:
- А сейчас, милый, ты вымоешь между ног. Намыль руки получше… И учти, - говорила она, низко наклоняясь, - что из этого места ты появился на свет. Будь почтителен и нежен к нему.
Зад её округлился, подобно полной луне, между бёдер выступили пухлые «верблюжьи губы», и юный Алладин затрепетал…
* * *
…Зад её округлился, подобно полной луне, а между бёдер выступили пухлые «верблюжьи губы». Юный Алладин затрепетал, дрожащей мыльной ладонью коснулся этих губ и, следуя её указаниям, стал скользить по ним и омывать их. Через какое-то время мать, не выдержав, издала страстный стон. Уже много лет к её пухлой раковине не прикасалась мужская рука, и она находилась в помрачении страсти. Нечего и говорить, что Алладин, никогда не знавший женщин, был в ещё большем помрачении, и всё никак не приступал к тому, чего она ожидала. Тогда она снизу потянула за край его накидки, та упала и Алладин остался голым. И она протянула к нему между ног свою ладонь и сказала:
- Вложи в мою руку то, что одиноко возвышается.
И он понял, и сделал это. И она ощутила в руке тугую горячую плоть и возрадовалась, ибо много лет уже жаждала ощутить её. И она приставила округлый наконечник этого жезла к своей раковине, и тот сразу же погрузился в неё…
* * *
- О несчастная! – воскликнул падишах. – Она всё-таки нарушила запрет пророка! Она великая грешница!
- О да, мой повелитель! Но ты же знаешь, как иногда сильны бывают страсти, – отозвалась Шехерезада, намекая на невоздержанность самого Шахрияра. – И когда недостаёт сил им сопротивляться, мудрый, бывает, отдаётся на их волю… Чтобы потом, познав их и укрепившись духом, вернуться на тропу добродетели и вновь следовать заветам мудрейших!
- Ты так думаешь?.. – удивился падишах. – Значит, я поступал разумно, когда… м-мм… отдавался… как ты там сказала?
- Отдавался на волю страстей, которым не мог противостоять.
- Вот-вот!..
- Вполне разумно, мой повелитель!
- Так я и думал… Аллах велик, и награждает падишахов мудростью с самого рождения!
Шехерезада низко склонила голову в знак согласия, одновременно пряча улыбку, за которую голова её могла легко скатиться с плеч. Повелитель, возбуждённый её рассказом, дал ей знак продолжать.
- М-мм…На чём я остановилась, мой повелитель?
- «Вложи мне в руку то, что столь одиноко возвышается»… Хорошо сказано, клянусь Аллахом! - отозвался Великий. – …Послушай, а почему ты мне никогда так не говорила? И не протягивала ко мне руку между ног?
- О повелитель, я говорила много других возбуждающих слов любви. А эти слова я скажу тебе сегодня… - томно отвечала Шехерезада, - когда настанет час соития… и протяну ладонь к тому, что будет столь одиноким… и возвышенным… Как сказал поэт:
Одиноко в пустыне возвышается пальма.
К ней направив свой путь, жажду ты утолишь
Из истока живительной влаги…
Её слова взволновали падишаха, и мысли его приняли было иное направление, но Шехерезада уже вела свой рассказ далее.
- Да-а… И жезл Алладина погрузился в её раковину до самого основания. А оба они столь давно жаждали этого, что сразу же обезумели: тела их стали биться друг о друга в припадке страсти, а уста издавать крики и стоны. Наконец мудрая Зульфия, зная, что орудие сейчас даст могучий залп и, не приведи Аллах, разрушит её крепость, перехватила корень у основания и решительно выдернула его из грядки. Когда же она разжала руку, то залп был таким обильным, что оросил её семенем с головы до ног.
Потом, омывшись и видя, что жезл Алладина всё не склоняется и продолжает возвышаться, она вновь ощутила внутри горячий зуд неутолённой страсти. Тщательно омыв сына, она отвела его на постель, оседлала и принялась раскачиваться и вращать задом, а Алладин лежал с закрытыми глазами, ощущая на своём жезле материнское тело, и пребывал в раю… И прежде, чем наступило утро, она ещё не раз пускалась на нём вскачь, и юный сын её изливался и изливался.
Ранним утром же, когда опустошённый Алладин спал сном младенца, Зульфия была уже закутана в старый хеджаб и готова в дальний путь. Разбудив сына, она сказала:
- Послушай меня, Алладин. Я взяла на себя великий грех, и ты познал женщину. И теперь, дабы не очутиться мне на рогах у огнедышащего ифрита, я должна посетить светозарную Медину, поклонится там могиле пророка Мухаммеда и испросить у него прощения. А поскольку путь в Медину, как говорят, лежит через главный город страны, где обитает наш правитель, то решила я, если позволит Аллах и я дойду до столицы, укрепить своё сердце и во что бы то ни стало проникнуть во дворец, чтобы увидеть сына падишаха, твоего отца…
Поэтому, сын мой, мужайся, ибо остаёшься ты совсем один, и будешь вынужден сам кормить себя. А когдА я вернусь, и вернусь ли вообще, я не знаю… Путь через пустыню долог и опасен. Но Аллах велик и добр, и верю, что он не даст пропасть даже такой великой грешнице, как я.
С этими словами вручила она ему целых два золотых динара и наказала хранить их и тратить только в случае крайней нужды. И как только вдали над песками показался краешек солнца, Зульфия ступила за порог.
* * *
Простившись с матерью, Алладин не очень опечалился, ведь в кармане его зазвенело золото, и им впервые вдруг овладели разгул и беспутство. Он перестал гонять скот на пастбище, накупил себе всяких сладостей, красивой одежды и целыми днями болтался на улице с мальчишками и играл с ними в кости на деньги, пока не проигрался окончательно.
В это время стал появляться на улице один странный человек, который наблюдал за ним. Он часто останавливал мальчишек, давал им гостинцы и расспрашивал об Алладине. Одежда выдавала в нём чужеземца: тёмный старый халат его - халат дервиша, никак не вязался с расшитым высоким тюрбаном на голове. Худое мрачное лицо его серого цвета с длинной тонкой бородой говорили, что человек этот - магрибинец.
Остановив однажды Алладина, он спросил, как зовут его мать и отца, на что тот ответил: «Мать мою зовут Зульфия, а отца у меня никогда не было» - Алладин побоялся разглашать тайну, которую узнал от матери. «А не дочь ли она купца-медника такого-то?» «Да, это мой дед, но я его никогда не видел».
Тогда магрибинец обнял Алладина, зарыдал, и стал рассказывать, что этот купец-медник, дед Алладина – его брат, а сам он почти всю жизнь провёл в путешествиях, ходил с караванами по странам Магриба, торговал и богател. И вот, когда подошла старость, он понял, что некому завещать своё богатство, и отправился в края, где жил его брат, и узнал, что брат его умер, умерла и жена его, а дочери вышли замуж и разъехались, кроме одной, самой младшей, Зульфии, судьба которой неизвестна.
И вот теперь он, наконец, обрёл свою родню и может умереть спокойно. Утерев слёзы, магрибинец вынул кошелёк. «Вот деньги, - сказал он, - отдай их матери, и скажи, что нашёлся её родной дядя, который души в вас не чает! А я буду навещать вас и помогать всем, чем смогу» «Но матери моей нет, - отвечал Алладин. – Она отравилась паломницей в светозарную Медину». Магрибинец, конечно, знал об этом, но сделал вид, что страшно удивлён. «Как, и ты остался совсем один?? Как ты смел и благоразумен! …Но всё же, - всё спрашивал он, - неужели ты так ничего и не знаешь про своего отца? А не говорила ли тебе мать, что отец твой был сыном падишаха?»
В конце концов Алладин, возгордившись столь неожиданными и счастливыми изменениями в своей судьбе, признался, что перед самым уходом мать говорила об этом, и магрибинец, который, конечно, не был никаким братом дедушки-медника, а был злобным магрибским колдуном, возликовал.
Уже много-много лет по своим чёрным колдовским книгам он пытался разгадать великую тайну подземной пещеры Альборуса, и всё сходилось к одному, что пещера эта запечатана именем Алладина, сына Зульфии, дочери медника, и принца Шахиншаха 8-го, и открыть её может только сам Алладин.
Новоявленный дедушка стал навещать Алладина, приносить ему подарки, угощенья, поить сладкой розовой водой и вести с ним ласковые беседы.
- Я куплю тебе лавку с заморскими товарами, и ты станешь настоящим купцом, хочешь? – спрашивал он.
- Нет, – беззаботно отвечал Алладин. – В лавке этой нужно торчать с утра до вечера…
- Тогда, может, купить тебе корабль? Нагрузишь его товарами, поднимешь паруса и отправишься за море… Увидишь много стран, а заодно и разбогатеешь!
- Да ну!.. А если его перевернут волны?
- Чего же ты хочешь? – недоумевал магрибинец.
- Вот ты, дедушка, бывал в разных странах… А видел ты когда-нибудь царевну Будур, первую красавицу Магриба?
«Эге! – подумал колдун. – Вот что тебя интересует!»
- Приходилось, о внук мой. Когда бывал я в Искандерии, то не раз наблюдал торжественную процессию, с которой принцесса направлялась в царские бани… А что? Ты хотел бы тоже её увидеть?.. А может, ты хотел бы лицезреть её в банях, нагой, о алмаз моего сердца? – посмеивался старик. – Бани во время её купания, конечно, окружены тремя рядами воинов, так, что и мышь не проскочит, но для тебя я бы мог это устроить… Хочешь?
- Я хочу женится на ней, - отвечал Алладин, сдвинув брови.
- О, Аллах! – воскликнул поражённый дед. – На самой принцессе Будур?? Что за фантазии, мой милый! ..А знаешь ли ты, что женихам, которые не понравились принцессе, но успели лицезреть её, отрубали голову? Нет-нет, оставь эту глупую идею… Если уж в тебе так кипят страсти, то давай отправимся на невольничий рынок, который в городе устраивают каждый месяц, и выберем тебе красивую невольницу, искусную в танцах, в домашней работе, и в делах любви… Это обойдётся мне недёшево, Аллах свидетель! да всё одно дешевле, чем сватовство к принцессе! …А может, и мне, старику, достанется малая толика от любовных утех? Хе-хе!.. Что скажешь?
Глаза Алладина загорелись.
- Невольницу? И она будет выполнять все мои желания?
- Конечно, как же иначе? Ты ведь будешь её господин.
- А если она откажется?
- Ну… Непослушных рабынь наказывают... Да почему бы ей не служить своему юному красавцу-господину и душой, и телом??
Мысль о красивой рабыне отодвинула на время мечты о принцессе, и не проходило дня, чтобы Алладин не напомнил об этом старику.
И вот, в назначенный воскресный день они богато оделись и оправились на невольничий рынок, где толпилось уже много народу. Хозяева прохаживались возле своих рабов, устало стоявших на солнце в своих серых хитонах, и громко их расхваливали.
Особым вниманием пользовались девушки и молодые женщины разных цветов кожи: возле них густо толпились и яростно торговались мужчины. Лица рабынь сохраняли равнодушие и тупую покорность.
Долго ходили старик с юношей по рынку, но никто Алладину так и не приглянулся. Опечаленные, они выбрались из толпы и собрались уходить, как вдруг увидели подъехавшую к рынку арбу, из которой какой-то толстый одноглазый купец зверского вида вывел на верёвке стройную девушку в одной тонкой накидке, с красивым, но измученным и заплаканным лицом. Немилосердно дёргая за верёвку, он потащил её в толпу.
Алладин толкнул своего деда локтем, и тот встрепенулся.
- Постой, о уважаемый! – воскликнул он. – Ты ведёшь её на продажу, не так ли?
- Так, так! – прорычал одноглазый. – Только не у всякого хватит денег заплатить за этот товар…
- А сколько же ты просишь за неё?
- А пять тысяч золотых динаров, вот сколько! (Ни за одного невольника не давали в тот день более полутора тысяч.) А если никто столько не даст, то отдам её даром, самому мерзкому, грязному и бездомному нищему!
- Даром? Нищему? – удивился магрибинец. – Зачем же тебе терпеть такой убыток??
- Я лучше потерплю убыток, чем буду терпеть в своём доме эту тварь! - зарычал купец и дёрнул её за верёвку так, что несчастная упала в пыль.
Алладин, находившийся рядом, подхватил девушку и помог ей подняться. Глаза их встретились, из сердца в сердце пробежал огонь, и они уставились друг на друга как зачарованные.
- Эй! – закричал одноглазый. – Не тронь её! Вот купишь, тогда будешь делать с ней всё, что захочешь…
Алладин схватил своего деда за руку и зашептал: «О дедушка, светоч моего сердца! Сделай что хочешь, только выкупи для меня эту невольницу!»
- Что же, – сказал магрибинец купцу. – Цена твоя очень высока! Но позволь посмотреть твою рабыню, может я и заплачу такую сумму…
Купец не был против, и они направились в ближайшую лавку. Договорившись с хозяином лавки, они отвели рабыню в заднюю комнату.
Там одноглазый без разговоров сдёрнул с девушки накидку, и та предстала перед ними совсем голая; она ахнула и закрыла лицо руками. И пока Алладин не мог отвести глаз от её округлого зада, тонкой талии и выпуклых грудей, магрибинец обошёл невольницу кругом, а затем отвел Алладина в сторону.
- Плохо дело, – шепнул он ему. – Не нужно её покупать. Она непокорная…
- Почему ты так думаешь? – удивился Алладин.
- А ты видел рубцы на её заднице?.. Он наказывал её, и не раз!
Невольница, которую звали Эльчин, слышала их тихий разговор, и поскольку Алладин ей ужасно понравился с первого взгляда, она всем сердцем захотела принадлежать ему. И когда он приблизился, чтобы рассмотреть её зад, она как была, голая, опустилась перед ним ниц и целовала землю. И тогда на приподнятом заду её он заметил длинные полосы от жестоких ударов.
- О господин мой! – воскликнула она со страстной мольбой. – Если ты купишь меня, я буду тебе самой покорной, самой услужливой рабыней, какие только бывают на свете, и подарю тебе столько любви, что сердце твоё будет всегда полно веселья! И ты сам полюбишь меня, и не захочешь продавать ни за какие деньги. Умоляю, купи меня и избавь от этого одноглазого урода!
Сердце Алладин, которому девушка и сразу понравилась, после её слов наполнилось такой любовью и жалостью, что он тут же принялся упрашивать магрибинца раскошелиться, раз уж тот обещал. Магрибинец в конце концов согласился и, плотоядно поглядывая на обнажённую рабыню, достал свой тяжёлый кошелёк и отсчитал пять тысяч золотых динаров не торгуясь.
У хозяина при виде такой кучи денег разгорелся его единственный глаз, и он с королевской щедростью вместе с девушкой отдал и её накидку и верёвку. «Аллах свидетель, – повторял он в волнении, рассовывая деньги по карманам, – эта рабыня стоит много, много больше! Эта девушка может украсить гарем самого султана!»
Из лавки Алладин вышел уже с собственной красавицей-невольницей, которая смеялась от счастья и целовала ему руки. Магрибинец проводил их домой, дивясь её весёлому нраву и что-то про себя замышляя. Алладин, прощаясь с ним, целовал ему руку и горячо благодарил за такой подарок. «Я твой большой должник, о дедушка!» – говорил он. «Ничего, скоро мне понадобиться твоя помощь, Алладин. Тогда и рассчитаемся», - задумчиво отвечал тот.
В лачуге Алладина, в которой давно уже царило запустение, Эльчин быстро освоилась и принялась наводить чистоту, готовить еду на очаге, а так же петь и танцевать от радости.
Она рассказала Алладину, как целый год жила у одноглазого купца Харуфа, как старалась ему во всём угодить, но когда он требовал от неё любви, она никак не могла себя заставить, и убегала от него или пряталась. Толстобрюхий Харуф сначала просто бил её, руками, а потом установил во дворе поперечное бревно на уровне пояса, под которым укрепил железные кольца. И когда Эльчин отказывалась доставлять ему любовные утехи, он приказывал слугам ловить её, класть поперёк бревна и привязывать к кольцам за руки и за ноги; потом задирал ей хеджаб и бил бамбуковой палкой, а все слуги должны были присутствовать при наказание.
Эльчин кричала на всю улицу, и многие служанки не могли на это смотреть и в ужасе закрывали глаза. Наставив на её заду кровавых рубцов, Харуф поднимал полы своего халата и насиловал её, рыча от удовольствия.
Слуги, прежде, чем развязать её, тоже пользовались случаем, так что ей приходилось висеть на этом бревне подолгу... «Но боль от рубцов была так сильна, что кроме неё я ничего не чувствовала…» - призналась Эльчин.
К вечеру она вычистила весь дом, приготовила ужин, нагрела воду и с любовью вымыла своего нового господина. Накормив и уложив его в чистую постель, она тщательно омылась сама, надела длинную, до пят, рубаху Зульфии, которую нашла в сундуке, и вошла к нему.
Алладин, из нищего юноши превратившийся вдруг в богача, владеющего рабыней в целое состояние, возлежал на постели, как новоявленный султан.
Подняв руки над головой и раскачивая бёдрами, Эльчин прошлась перед ним туда и сюда в возбуждающем танце. Потом, продолжая танец, одной рукой она взяла за край рубашки и стала её не спеша приподнимать, открывая постепенно стройную голень, затем сильное бедро, округлый раскачивающийся зад и осиную талию… Затем рука её поднялась выше головы, так, что открылся её зад и перёд, и Алладин тут же возжелал её со всей страстью. Его жезл указал вверх и приподнял ткань, которой был прикрыт, и она, увидев это, взошла к нему на ложе.
«Лежи недвижно, о господин мой! А я буду ласкать и любить тебя, пока сердце твоё не наполнилось радостью и довольством, а душа не воспарит в небеса!» С этими словами Эльчин, опытная в делах любви, обнажила и ласкала его белый жезл, пока он не сделался твёрд, как мрамор; потом присела над ним и направила его в свою тёмную раковину с розовыми створками. Ощутив, что раковина заполнилась, она уселась на своём скакуне и начала танец всадницы – сначала лицом к своему господину, упираясь в него руками и раскачивая грудями, затем повернувшись задом, склонившись к его ногам и вскидывая ягодицы.
Алладин пребывал на седьмом небе, однако не смог выдержать долгой неподвижности: схватив свою рабыню в объятья, он установил её в позу ослицы и принялся забивать ей заряды со всем юным пылом и страстью, и орудие его в эту ночь стреляло многократно.
А утром он опять проснулся в её объятиях; она сладко потянулась в его руках, изогнув гибкий стан, и он снова возжелал её.
И когда в хижину вошёл магрибинец, юная рабыня во всю ублажала Алладина, высоко вскидывая пятки и испуская крики страсти. Старик не стал отвлекать их: он молча уселся в углу, наблюдая за играми любви, и глаза его разгорались мрачным огнём.
- Рад видеть, что ты счастлив со своей невольницей, о внук мой! – сказал он, когда Алладин, наконец, удовлетворил свои желания. – Но не забыл ли ты, что должен помочь мне в одном деле?
- Конечно, о дедушка! Я рад помочь тебе … - отвечал растерявшийся Алладин, совсем не ожидавший, что старик здесь и наблюдает за ними.
- Тогда собирайся в путешествие. Пора!
- Как, уже?? – воскликнул Алладин в горе, ибо он только нашёл свою любимую и совершенно не хотел с нею расставаться. – Повремени немного, о дедушка! К дальнему путешествию нужно подготовиться… Нужно снарядить караван!
Старик взмахом руки поднял с ложа голую Эльчин и полюбовавшись на неё, отослал заниматься домашними делами.
- В караване нет нужды. – тихо сказал он. - Мы полетим по воздуху.
- По воздуху?? – ахнул Алладин, подозрительно глядя на своего деда и гадая, в своём ли тот уме. – Как по воздуху?
- Увидишь сам, - отмахнулся магрибинец, уже уходя. - А пока пришли ко мне свою рабыню... Пусть купит на рынке мяса и специй, - он вынул их кошелька несколько динаров, - да приготовит мне плов. Давно уж не ел я хорошего плова!..
* * *
- …А пока пришли ко мне свою рабыню, – сказал магрибинец, уходя от Алладина. - Пусть купит на рынке мяса и специй, - он вынул их кошелька несколько динаров, - да приготовит мне плов. Давно уж не ел я хорошего плова…
И тут Шехерезаду застало утро и небо за окнами посветлело; сестра её уже спала, свернувшись подле ложа, и у падишаха глаза слипались. Тогда она прекратила дозволенные речи, и они заснули вместе с повелителем.
А когда они проснулись, Шахрияр отправился вершить суд, назначать, отменять и приказывать; пришли везири, вельможи и начальники, и диван наполнился людьми. И продолжалось так, пока солнце не склонилось к закату, и тогда повелитель, устав, удалился в гарем.
И так прошёл день, и настала следующая ночь, и Шехерезаду вновь призвали на ложе Великого. И она явилась, и Великий первым делом пожелал удовлетворить с ней свою страсть; и она должна была раздеться и танцевать обнажённая, а сестра её стучала в бубен.
И танцуя, она трясла грудями и раскачивала задом, и падишах сделал ей знак приблизиться; и она приблизилась и, подняв руки, танцевала вблизи него, вращая задом и бросая страстные взоры; и Великий, загоревшись страстью, охватил её талию, бросил её на подушки и овладел ею; и овладевал в разных позах, и погружал могучий жезл в нежную раковину, и бился бёдрами о круглую луну, а бубен звенел, и стоны её и крики наполняли гарем. И сестра её Дуньязада стучала в бубен и слыша крики страсти, тоже приходила в волнение, хоть и была мала годами.
- О, сестрица, - сказала Дуньязада, когда падишах удовлетворил свою мужскую нужду и возлёг, расслабленный, на подушках. - Продолжи свой рассказ – он такой чудный, замечательный!
- С любовью и удовольствием, - отвечала та. – Если позволит наш повелитель.
- О да! – отвечал умиротворённый падишах. – Начинай.
- Дошло до меня, о счастливый царь, что колдун сказал Алладину, что они вскоре отправятся в путешествие, и что полетят они по воздуху, и удалился, а Алладин остался озадаченным и не знал, что и думать. К тому же он совсем не хотел разлучаться со своей новой рабыней, которую полюбил всем сердцем. А колдун тоже зажёгся к ней мрачной страстью, которой давно уже в свои годы не испытывал, и потребовал прислать её к себе…
Вот что было с Алладином. А вот что случилось с его матерью.
Зульфия, покинув дом, была тверда в своём намерении достигнуть светозарной Медины во что бы то ни стало. Она вышла за окраину города и перед нею раскинулись безводные пески, барханы да колючки саксаула на много дней пути. Повернулась она так, чтобы солнце светило ей в спину, ибо Медина, как ей рассказывали, лежала далеко на закате, и двинулась в путь.
До полудня шла она, пока тень её на песке не съёжилась до самых ступней, и сделала при этом только три глотка воды. Потом повернула она так, чтобы солнце было слева от неё, ибо так учил её один караванщик, и снова двинулась в путь, увязая в песке и изнемогая от палящего зноя. И чем длиннее становились тени, тем более поворачивала она к солнцу, и на закате, когда остывшее солнце стало красным, шла уже прямо на него, не зная, где и как она заночует.
И вот уже солнце опустилось за край земли, стало темно, на ночном небе показались звёзды, и шакалы вышли на поиски добычи. Зульфия поняла, что ночевать ей придётся в голой пустыне, и рухнула на ещё горячий песок без сил.
Отдохнув немного и напившись тёплой воды из бурдюка, она вдруг заметила вдали небольшой огонёк: видимо, какой-то путник развёл костёр из саксаульих веток, чтоб приготовить себе еды. Ей страшно захотелось поесть и погреться у огня, пусть даже развёл его сам демон ада - ифрит.
Зульфия закрыла лицо, чтобы походить на путника-мужчину, и пошла на огонь. Подойдя так, чтобы оставаться незамеченной, она увидела, что у костра под деревом сидит одинокий старик-дервиш с длинной белой бородой, помешивая в котелке похлёбку, вкусный запах которой чуть не свёл её с ума.
- Подойди ближе, о путник! – произнёс дервиш в темноту. – Я давно ожидаю тебя… Вот и еда уже готова!
- Да продлятся твои годы, уважаемый! Да пребудет с тобой мудрость веков! – говорила удивлённая Зульфия, подходя и стараясь, чтобы голос её звучал по-мужски. – Но скажи, как ты мог ожидать меня? Я иду один, поклоняться святым могилам светозарной Медины, и про то никто не знает…
- Не удивляйся этому, путник. Мне многое стало открыто… И открывается всё больше, с тех пор, как я дал обет Белого Дервиша, который требует сорокалетнего воздержания, и поклялся в этом на священном Коране, – говорил старик, подавая Зульфие дымящуюся глиняную пиалу и кусок лепёшки. – Попробуй моей похлёбки, путник, и признайся, что ты никогда не ел ничего вкуснее!
Похлёбка из вяленого мяса была чудо как хороша, и голодная Зульфия накинулась на неё. При этом ей пришлось приоткрыть закрытое до самых глаз лицо, и от дервиша не ускользнуло, что гость его безбородый.
- Сорок лет не знал я женщин, о путник! Я бродил по пустыням, по большим городам и малым селениям, проповедуя смирение воле Аллаха, посыпал главу пеплом и довольствовался самой малостью, которой не пожалеют для меня люди…
Не смотря на мой убогий вид, меня иногда всё же соблазняли женщины! Однажды на базаре в Бухаре (был я тогда ещё чернобородым) ко мне пристала одна молодая цыганка… Она размахивала подолом своего красного платья, танцевала передо мной и кричала мне в лицо: «Полюби меня, дервиш! Я сгораю от страсти!» Но я устоял, хотя был на волос от падения!
В Дамаске одна богатая хозяйка заманивала меня в свой дом, обещая райскую жизнь – я бежал от неё!.. Потом я уже жалел об этом…
Но прошли ещё годы, праведность свою я не нарушил, и вот… срок обета подходит к концу. Он истекает в эту полночь, о путник! На меня снизойдёт сила и могущество, и мне откроют объятья все женщины мира!
- Все женщины мира? – удивлялась Зульфия, с аппетитом поглощая похлёбку. – Неужели все?
- Не сомневайся в этом, путник! Все! – сверкнул глазами дервиш, устремляя на неё горящий взор. – И первой из них будешь ты, о женщина!
Зульфия, подносившая пиалу к губам, так и застыла.
- Я знал, кто подойдёт этой ночью к моему костру! – торжествовал дервиш. – И не ошибся! Сегодня после полуночи ты воздашь мне сторицей за все сорок лет моих мучений!
- О благороднейший из дервишей, – со слезами заговорила наконец Зульфия дрожащим голосом, – неужели ты обидишь одинокую бедную женщину, направляющую стопы свои к святым местам, вместо того, чтобы помочь ей? Разве подобает это святым дервишам? Смотри, великий Аллах, который наградил тебя проницательной силой и могуществом, может и лишит тебя их!
Дервиша смутили её слова и он призадумался…
- Нет, ты неверно поняла мои слова, женщина, – наконец сказал он. – Я, конечно, помогу тебе, и открою опасности на твоём пути, и расскажу, как дОлжно тебе будет поступать. А препятствий и опасностей, я вижу, будет у тебя предостаточно… И я подумал, – смущённо добавил он, поглаживая бороду, – что и ты будешь благодарна мне… и тоже… захочешь помочь. …Но захочешь, нет ли – это будет видно… после полуночи. А пока час не пробил, расскажи мне всё о себе. Что заставило тебя пуститься одной в столь опасный путь?
Поразмыслив, Зульфия решила довериться дервишу, и рассказать ему свою историю (за исключением, конечно, того, что считала она самым стыдным своим грехом, и замолить который собиралась в светозарной Медине). «А если он и в самом деле так проницателен и сможет мне помочь, – думала она уже без всякой боязни, – то почему бы и не отблагодарить этого доброго старика… тем, о чём он давно мечтал… и о чём столько лет мечтала я сама!» И она принялась рассказывать.
Дервиш слушал её, не перебивая, и когда она закончила, он в волнении просил назвать имя её сына, имя его отца и имя её самой. Услышав, что сына зовут Алладин, мать его - Зульфия, дочь медника, а имя отца она никогда не слышала, но точно знает, что он был сыном самого падишаха, дервиш поспешил достать из мешка старинную книгу в потёртом переплёте чёрной кожи, при свете костра раскрыл её и, разровняв перед собой песок, принялся прутиком чертить на нём какие-то знаки, сверяясь с книгой.
Когда весь песок перед ним был покрыт румскими письменами, дервиш застыл над ними в глубокой задумчивости, а потом сказал: «На твоего сына собирается наложить свою лапу мой младший брат Джавшур – злобный чернокнижник и колдун! О, гнусный негодяй! Да пошлёт Аллах проклятья на его голову! из-за него я провёл всю свою жизнь с скитаниях, подобно бродячей собаке!»
- Что ты говоришь, дервиш?? – в ужасе воскликнула Зульфия. – О горе мне, несчастной!
- …Вот он и дал о себе знать! – бормотал взволнованный дервиш. – И именно сейчас, когда я прошёл все испытания, и час моего могущества настал! Хвала Аллаху! Я знал, что рано или поздно пути наши пересекутся, Джавшур! И одному из нас несдобровать…
- Знай, о женщина, что брат мой с детства завидовал мне, поскольку я был выше, красивее и сильнее его, и учился я всему легко, успехи наши были несравнимы, и родители любили меня больше. И задумал он выжить меня из дому, и добился своего! Он подстроил гибель нашей младшей сестры, всеобщей любимицы, утонувшей в колодце, оклеветал меня, свалив на меня всю вину за это, и родители изгнали меня из дому и прокляли! О, проклятый!! – воскликнул дервиш и потряс руками.
- Что же делать? – вопрошала Зульфия в отчаянии. – Скажи, о дервиш, что мне делать?.. Мне нужно возвращаться?
Долго сидел тот в задумчивости, глядя на свои письмена, стараясь в их тайном смысле увидеть грядущее. Затем ответил:
- Возврат бессмыслен… Ты не сможешь противостоять моему брату, ибо колдовская сила его велика. А поскольку для его тёмных целей ты не нужна ему, а нужен только твой сын, ты погибнешь. …Но, кажется, сын твой выйдет из этих испытаний вполне невредимым… и даже благодаря им встретит свою сестру.
- Какую сестру?? У него нет никакой сестры... – удивилась Зульфия.
- Так говорят книги… - пожал плечами дервиш, глядя в свои письмена. – …О, она станет соблазнять его, и он может совершить с ней великий грех, запрещенный пророком!.. Если я этому не помешаю… Кроме того вижу, что если он уцелеет, то неожиданно обретёт большую силу!
- Слава Аллаху, если так! – обрадовалась мать. – Неужели он станет принцем?!
- Не знаю… этого не открывают книги. А вот тебя, женщина, ждут тяжкие испытания! Укрепи своё сердце, а я постараюсь не оставить тебя без помощи.
- …Но что это? – воскликнул он вдруг, подняв лицо к звёздам и к чему-то прислушиваясь. – Кажется, срок моего обета уже истёк…
Зульфия тоже глянула вверх, но не успела она и глазом моргнуть, как маленький костёр, возле которого они сидели, вспыхнул с такой силой, что пламя его опалило их обоих, и Зульфия с криком откатилась от огня, закрывая лицо. В тот же миг с небес ударил столб света, ярко осветивший белобородого. Тот вытянулся в этом световом столбе, воздев руки, а затем упал на колени.
- Бисмилля арр-рахман… - начал он молитву, возвышая голос, и едва успел произнести он:
- …арр-рахим!! – как всё тело его вспыхнуло синим очистительным пламенем, взвившимся до неба, и тут же небесный свет и огонь погасли.
Придя в себя, Зульфия увидела, что дервиш спокойно сидит на прежнем месте, но что-то в нём неузнаваемо переменилось…
Это уже не был тот сгорбленный, морщинистый старик в грязном засаленном халате и серой чалмой на голове. Лицо его под белоснежной бородой стало гладким, красивым и благородным, спина царственно выпрямилась, а халат и шаровары его стали белее снега. На голове его сидела зелёная чалма, украшенная драгоценным камнем, а на поясе висел золочёный изогнутый персидский клинок.
Как зачарованная смотрела Зульфия на сидевшего перед ней шейха, а потом опустилась перед ним ниц и целовала землю.
- Ну, что же… Ты узнаёшь меня, о женщина? – с улыбкой спросил он. – Откроешь ли ты мне теперь свои объятья?
- О!.. Да… Нет… Я не знаю… - лепетала она в смущении. – Но скажи мне, о благороднейший, что это было?!
- Срок моего сорокалетнего обета завершился, и небеса наградили меня великой силой. Теперь моё имя - Белый Дервиш, и мне открыто всё… Но не ты, о прекрасная!.. – говорил он ей с ласковым упрёком. – А именно тебя я хотел бы открыть более всего на свете!
Зульфия смущалась, краснела и не знала, что на это отвечать. Она была не против уступить этому седобородому красавцу, да ещё такому могущественному, но можно ли было такое сказать?
- Подойди ближе, о женщина! – сказал Белый Дервиш, и Зульфия подошла и встала перед ним вблизи огня, в смущении прикрывая лицо. – Я чувствую, как ты хороша под этим хеджабом, но не вижу этого… Возьми вон тот кувшин и омойся с дороги. И прошу тебя, делай это, нимало меня не смущаясь.
И действительно, невдалеке она увидела большой глиняный кувшин и серебряную миску, которых раньше, кажется, не было. Она налила в миску воды, но остановилась перед ней в смущении и не снимала одежды.
- Я помогу тебе, - произнёс Дервиш. – Подними руки и положи их за голову.
И когда она выполнила это, дервиш достал щепотку порошка из яхонтовой круглой коробочки, бросил её в костёр, и тот опять вспыхнул с большой силой. В тот же миг и хеджаб, и рубашка, и шаровары Зульфии свободно упали на песок, и она осталась стоять голой в свете пламени, в одном головном платке и с руками, сложенными на затылке.
- О, красавица! – воскликнул дервиш в восхищении. – Омойся же этой волшебной водой и стань моей пери!
И Зульфия стала омываться, более не смущаясь и ничего от него не скрывая. Она наклонялась и плескала на себя, омывая руки, плечи и лицо, груди и живот, и ставила ноги в серебряную миску и омывала их одну за другой, и поливала себе спину и зад, и капли воды блестели в свете костра на её коже, а дервиш сидел неподвижно, не сводя с неё вожделенного взгляда.
И когда она закончила и стала неподвижно, дервиш развязал пояс, отложил в сторону золочёный клинок и подошёл к ней близко.
- О прекрасная! – воскликнул он со страстью. – Сорок лет я ждал тебя! ждал ещё тогда, когда ты даже не родилась... И вот дождался!.. Стань же моей, утоли жажду моей плоти, и мы унесёмся с тобою к небесам!
И он потянул узелок на поясе, белоснежные шаровары его соскользнули, и в свете костра из-под короткой рубахи показался изогнутый кверху крепкий клинок. И дервиш опустился перед нею на колени, и обнял её бёдра, и целовал её живот, щекоча длинной бородой, и привлекал её к себе всё ближе, и внутри её нежной раковины зажёгся огонь желания.
И она размякла в руках его, отдаваясь ему, и опускалась всё ниже, а он поддерживал её за округлости, и изогнутый жезл его был устремлён вверх. И вот они сблизились, и слились, и когда изогнутый клинок его погрузился в её тёмную раковину до основания, то прикоснулся там к жемчужине.
И Зульфия, полная неведомых ощущений, стала покачиваться на нём, как лодке на воде. И она всё двигалась и раскачивалась на изогнутом клинке, и получала от этого невиданные доселе наслаждения. А когда покачивания её сменились быстрой и резвой скачкой, дервиш зарычал от страсти, орудие его дало могучий залп, и они оба унеслись к небесам, как он и обещал.
Когда же очнулись они лежащими на её накидке, седобородый красавец обнял её, покрыл её живот и груди тысячью поцелуев, и упрашивал её повторить всё сначала. А поскольку Зульфия, в смущении потупя глаза, ничего не отвечала, он немедля установил её в позу ослицы, крепко взялся за её округлости и извлёк свой белый жезл, снова бывший в полной готовности.
Но когда его изогнутый жезл погрузился в её тёмную раковину, и страсть затмила для них весь подлунный мир, послышался топот копыт, лошадиное ржание, и к костру с гиканьем вынеслась дюжина всадников, которые окружили их.
Это была банда Весёлого Ахмеда, промышлявшего ночным грабежом караванов.
* * *
- Банда грабителей? – заинтересовался падишах. – Жаль, что не я правил той страной! Мой отряд в сотню сабель привёз бы мне голову этого Ахмеда. А ты слышала, как мои молодцы однажды накрыли в одной неприступной пещере банду Саида, которая славилась своими грабежами и убийствами?
- А не та ли это была пещера, о повелитель, которая открывалась с помощью волшебного заклинания?
- Да, с помощью заклинания и пучка особой травы. А заклинание это подслушал у разбойников один сборщик хвороста, которого звали Али-Баба.
- О, в детстве я слышала эту историю!
- Так вот, привезли мне всю эту банду в глиняных горшках, которых в той пещере было великое множество - разбойники держали в них свою добычу. Представь, стоят на площади сорок огромных горшков, а из каждого торчит голова! Народ собрался, ходит, смеётся, кое-кого узнают… Кому подзатыльник отвесят, кому в лоб дадут… А потом мальчишки притащили горшок с дерьмом, и стали им дерьмом усы подрисовывать! Тут уж такой хохот поднялся - на весь Багдад!
- Ну, я правитель добрый – я это прекратил, а велел накормить этих негодяев пловом. Да таким, что масло кипело!
- О, повелитель! – отозвалась Шехерезада. – Ты поступил справедливо! Жалеть разбойников – это значит не жалеть страдающих от них добропорядочных и честных мусульман, почитающих Аллаха и своего правителя.
- Я всегда справедлив, – отвечал падишах, у которого глаза уже слипались. – Но на сегодня прекрати свои речи, я устал… Прими лучше возбуждающую позу, и я полюблю тебя.
Шехерезада опустилась ниц в знак покорности и целовала его туфлю. Затем, не вставая с колен, подняла полы его халата и увидела, что жезл падишаха мягок, мал и не годится для любви.
- О, повелитель, - сказала она. - Даже такой могучий и непобедимый жезл, как у тебя, нуждается в отдыхе. Давай дадим ему покой и не станем сводить с моей недостойной раковиной. Ляг и усни, повелитель! А утром жезл твой нальётся новой, невиданной силой – такой могучей, что тебе покорится целая тысяча женщин, и все останутся довольными. И я среди них буду первой!
- Ну, хорошо, - отвечал усталый падишах, покойно укладываясь на ложе. – А о чём ты расскажешь мне завтра?..
- Об Алладине, повелитель. Ведь они собирались лететь по воздуху, как птицы – так сказал ему магрибинец… Но сначала этот гнусный старик захотел полакомится его молодой рабыней, Эльчин - ты помнишь, повелитель?
Но повелитель уже спал… Спала без задних ног и сестра её Дуньязада; дремали невдалеке и обе служанки. Шехерезада прилегла с повелителем рядом, смежила веки, и всё во дворце погрузилось в сон…
* * *
И прошёл день, и настала следующая ночь, и Шехерезаду вновь призвали на ложе Великого. И она явилась и приветствовала повелителя, который уже ждал её, глубокими поклонами, а затем опустилась ниц, подползла к ложу повелителя на коленях и целовала его царственную пятку.
- Не прикажешь ли, о повелитель, прежде, чем начну свой рассказ, принять мне позу ослицы и развязать пояс? – спросила она на всякий случай, помня о его вчерашнем желании.
- Нет… не стоит, Шехерезада, - говорил Шахрияр умиротворённо. – Тут приходила Сулла… с просьбой от гарема разрешить им ночные купания. Ну и… заодно уж пришлось ублажать её. Очень страсти в них много, в моих жёнах! Не успеваю всем угодить.
- Сулла? – переспросила Шехерезада, и по лицу её пробежала тщательно скрываемая тень ревности. – Как она смеет докучать повелителю всякими пустяками? Разве ты назначил её любимой женой?
- Да нет…
- Ах, сестрица! – отозвалась Дуньязада, которая рядом с сестрой умнела прямо на глазах. – Забудь сегодня о любви повелителя. Сулла была полна страсти и истекала соком, как спелая хурма… и наш повелитель отдал ей все силы. Продолжи лучше свой рассказ – он такой чудный, замечательный!
- Воистину разумное дитя, - похвалил повелитель. – Начинай, Шехерезада…
- С любовью и удовольствием, - процедила Шехерезада сквозь зубы нужную формулу, хотя была вне себя.
Усевшись в позу лотоса, она прикрыла глаза, и через минуту успокоившись, начала…
- Дошло до меня, о счастливый царь, что старый колдун воспылал к юной рабыне своего внука жуткой страстью, и велел Алладину прислать её - якобы для приготовления плова, и оставил для этого несколько динаров.
Когда старик ушёл, Алладин позвал свою рабыню, отдал ей деньги и сказал, что она должна будет сделать.
- Господин мой, - встревожилась Эльчин. – Поверь, этому старику не плов нужен. Он хочет меня!
Алладин загоревал, ибо совсем не хотел отдавать свою любимую рабыню кому бы то ни было, даже на время.
- О, Аллах! – воскликнул он в печали. – Что же делать? Ведь это он, мой дед выкупил тебя – как же я могу его ослушаться?
Эльчин, у которой был быстрый ум, подумала немного и сказала:
- У купца Харуфа живёт одна служанка, горбунья, с которой мы были дружны. Она всегда жаловалась на судьбу, что уродилась горбатой, а когда Харуф, распалённый похотью, разыскивал меня, она прятала меня в чулане, говоря при этом: «Эх! вот уж я бы ублажила хозяина, так ублажила! Он бы после меня ни на какую другую и смотреть бы не захотел. Ничего эти мужчины не понимают…» Попробую её разыскать. Кажется, она смогла бы мне помочь.
Алладин обрадовался, что всё само собой может благополучно устроится, и отпустил её.
Эльчин отправилась на рынок, где надеялась встретить горбатую служанку, ибо знала порядок в доме Харуфа, и знала, что в это время служанок там отправляют на закупку снеди.
И в самом деле, прохаживаясь вдоль мясных рядов, она заметила знакомых рабынь, среди которых была и маленькая горбунья Зубейда, её подруга. Её большая голова с круглым носатым лицом сидела прямо на плечах, без шеи, и вся она походила на большую сову.
- О, милая моя Эльчин! – обрадовалась та, когда Эльчин подошла. – Тебя ведь продали, бедняжка!.. Как живётся тебе у нового господина?
- Лучше, чем ты можешь себе представить, – отвечала Эльчин.
- Но он уже наказывал тебя? Ох, все хозяева начинают с того, что примерно наказывают новую рабыню. Уж я-то знаю…
- Совсем нет, меня не за что наказывать. И мой новый господин так молод и хорош собой, что я готова любить его и днём, и ночью!
- Ах, какая ты счастливица! – восклицала горбунья. – Скажи, ну почему же мне Аллах никогда не пошлёт мужчины, который бы полюбил меня? хоть некрасивого, хоть горбатого, хоть старого! Посмотри, какая у меня нежная кожа… А какой у меня зад, ты же видела? ведь он поболее твоего, и такой округлый… Да если мужчина узрит его, он потеряет разум от страсти! Клянусь святой Мединой!
- Ах, Зубейда, а что ты скажешь, если я попробую помочь тебе в этом? – спросила Эльчин.
- Помочь?!. О, Аллах! Да я тогда сделаю для тебя всё, что ни попросишь! – обрадовалась горбунья.
- Есть у меня на примете один очень страстный мужчина. Правда, он не молод… Скорее, стар.
- О, Аллах! Да разве в этом дело?!
- Человек этот, скажу тебе сразу, богатый, и пылает страстью ко мне. Но мы с тобой сделаем всё так, чтобы получил он тебя!
От удивления глаза у Зубейды полезли на лоб, но Эльчин убедила её доверится ей, сделать всё так, как она скажет, и они расстались до вечера.
Затем Эльчин выторговала недорого бок молодого барашка, купила два фунта риса, красного и чёрного перца, имбиря, куркумы, петрушки и другой зелени, и отправилась на улицу Медников, где жил магрибинец. По дороге на оставшиеся деньги она купила ещё кувшин чёрного вина.
Старик сам впустил её в дом, который был богато украшен коврами, золотой и серебряной посудой и ценной утварью.
- Ступай на кухню, - сказал он, оглядев её со всех сторон мрачным взором, - растопи очаг и приготовь мне плов. Да смотри, чтоб это был настоящий плов, а не какая-нибудь дрянь! не то отведаешь моей плётки.
Эльчин поняла, что старик шутить не любит, и кинулась исполнять приказание.
- Стой! – остановил он её. - Когда подашь плов - разденься, возьми бубен и станцуй мне. Я люблю ужинать под качания женских бёдер, хе-хе!
* * *
После захода солнца горбунья Зубейда незаметно покинуть дом одноглазого Харуфа и, закутавшись в хеджаб, отправилась к дому магрибинца, который ей описала Эльчин, и стала незаметно там прогуливаться.
Наконец, в темноте отворилась калитка, и Эльчин тихо позвала её.
- Пойдём скорее, пока он отдыхает. Сейчас я подам ему ужин, потом буду танцевать, ну а потом… Потом, думаю, ему захочется того, о чём ты давно мечтаешь.
Она провела горбунью в богато убранную комнату, спрятала в чулан и наказала сидеть тихо. Та, прильнув к щёлке, видела, как вошёл высокий, мрачный старик, который улёгся на подушках; как Эльчин принесла и поставила перед ним большое серебряное блюдо с пахучим пловом, золочёный кувшин с вином и чашу; как потом она разделась почти донага, оставив на себе только короткую рубаху, открывавшую пупок, да тонкие шаровары, и стала танцевать перед ним танец живота, раскачивая бёдрами, вращая задом и стуча при этом в бубен; как в тусклом свете масляных светильников сверкали глаза старика, поедавшего плов целыми горстями.
- Плов хорош! – наконец сказал он, наполнил чашу и выпил её. – А это сладкое вино ещё лучше!.. Ты устроила мне праздник, и я тебя награжу. Но сначала… - он налил и опрокинул ещё одну чашу, - сначала ты должна кое-что посмотреть.
Старик поднялся во весь рост, и горбунья в щёлку увидела, что пола его халата сильно оттопыривается. Мрачно сверкнув глазами, он отвёл полу в сторону, и перед взорами женщин предстал мужской жезл такой чудовищной длины, какие бывают только у ослов.
Эльчин ахнула и потеряла дар речи.
- Вот чему ты будешь сегодня служить! Служить и за страх, и за совесть… Ну, а ежели он придётся тебе не по вкусу, то смотри – я наказываю так, как никакому одноглазому Харуфу и не снилось!
Эльчин бросилась в ноги старику и воскликнула:
- О, господин достопочтенный дедушка! Я вся целиком принадлежу вашему внуку, Алладину! Как же я могу быть вашей? И что скажет на это мой господин Алладин?..
- Молчать!! – закричал старик страшным голосом и затопал ногами. – Шкуру спущу!! Превращу в ослицу! В крысу! Вместе с твоим Алладином!!
- Хорошо, хорошо! Я согласна! – запричитала Эльчин. - Позволь мне омыться… и приготовить ложе, о господин.
Старик, успокоившись, махнул рукой, а сам отправился в дальнюю часть дома: плова было съедено слишком много, и ему захотелось посетить чулан задумчивости.
Эльчин в это время вывела из потайного места горбунью и отвела её на ложе. «Жезл у старика очень уж длинён, придётся тебе потерпеть! – говорила Эльчин. – Я же буду рядом, в темноте, чтоб отвечать ему, если спросит. А ты молчи, как рыба!» «О таком жезле я давно мечтала!» - отвечала горбунья.
Она развязала пояс, с головой зарылась в подушки и, подняв зад повыше, приготовилась к неизведанным доселе наслаждениям. Что будет с нею, если обман обнаружится, она и не думала.
Эльчин оставила непотушенным единственный светильник, и со стороны на ложе виднелось только светлое пятно округлой луны с темнеющим внизу овалом - тем самым, перед которым не устоит ни один мужчина.
Наконец послышались тяжёлые шаги и магрибинец, покачиваясь от выпитого вина, появился на пороге. Увидев представшую перед ним картину, он зарычал от вожделения и принялся развязывать пояс.
- Господин мой! – отозвалась Эльчин из-за ложа, опасаясь за подругу. – Жезл твой слишком велик, будь осторожен со мной!
- Молчать! – отвечал он, снимая с себя последнюю одежду и представая пред глазами Эльчин совсем голым.
Его тело было худым, высохшим и покрытым множеством отвратительных бородавок и родимых пятен; одно из них, большое, выпуклое и поросшее шерстью, походило на отвратительную жабу и располагалось внизу живота, над самым жезлом. «Хорошо, что не видит этого Зубейда!» - подумала Эльчин.
Жезл магрибинца между тем вытягивался всё больше, провисая под собственной тяжестью, и старик, ухвативши его обеими руками, направил его в грот страсти. Ощутив проникновение «большого змея», горбунья принялась радостно двигаться и стонать от удовольствия, хотя и знала, что ей нужно молчать.
- О рабыня! – воскликнул магрибинец в восторге, погружая жезл всё глубже. – Я не зря разорился, покупая тебя! Неужели ты сможешь принять его целиком? Ведь такого жезла, как у меня, не найдётся во всём Магрибе! Меня наградил им сам ифрит Закрияр, когда я спас его от заклятья великого Сулеймана ибн Дауда.
- О-о! А-а! – стонала горбунья, а старик в упоении долбил её раковину, проникая всё глубже. В конце-концов Зубейда не выдержала и закричала от боли в подушку.
- Ты недовольна? Ах, неблагодарная!.. – рассердился старик. – Вот что! Если примешь мой жезл целиком – богато награжу. Ежели не примешь – превращу в ослицу. Вот тогда уж примешь!
И ухватив горбунью за округлости, он стал натягивать её на себя с бешеной страстью.
Горбунья, не выдержав, выдернула из-под подушек свою большую голову, повернула к старику своё совиное лицо с висячим носом и закричала на него басом так, что у магрибинца от ужаса волосы восстали на голове.
- А-а-а!! – завопил он, отшатываясь. – Шайтан!! Шайтан из ада! А-а-а!!
И рухнув с ложа и задевая жезлом за стены и косяки, он с криком ринулся вон из дому.