— Почему ты такая грязная?

— Это вовсе не грязь, — последовал сбивающий с толку ответ. — Просто я черная.

— Черная? — поразился Сьенфуэгос, не веря своим ушам. — Хочешь меня убедить, что ты женщина и к тому же черная?

— Именно так.

Канарец изучил короткие и жесткие кудри, огромные и сияющие черные глаза, полные губы, обрамляющие крупные зубы, такие белые, что слепили глаза, стройное мускулистое тело со впечатляющими формами, едва скрытыми под выцветшей и драной рубахой, и наконец поднял голову и в недоумении заявил:

— Я и не думал, что бывают черные женщины. Мне рассказывали, что в Африке живут негры, но речь шла только о неграх мужского пола.

— Ну ты и невежда, — откровенно заметила девушка, сев на край койки. — Ты что, и впрямь считаешь, будто негры могут существовать без негритянок, которые производят их на свет? Это же так очевидно!

— Не так уж и очевидно... — искренне ответил канарец. — Я раньше был пастухом, и у моих коз, обычно серых, белых или крапчатых, иногда рождались черные, без всякой видимой причины. То же самое случается и с кроликами, и с овцами, и даже с коровами. Черных быков много, а черные коровы встречаются редко. Я думал, что и в Африке происходит то же самое.

— Ну значит, это не так! — раздраженно отозвалась девушка. — Я черная, мои родители были черными, как и дед с бабкой. Есть возражения?

— С какой стати мне возражать? — удивился канарец. — Каждый сам волен выбирать цвет кожи. А твой даже удобнее — меньше пачкается.

Девушка недоверчиво оглядела Сьенфуэгоса, недоумевая — то ли он и впрямь так глуп, каким кажется, то ли над ней подшучивает, и в конце концов сердито произнесла:

— Такое впечатление, что солнце тебе высушило мозги. И что ты делаешь посреди моря на жалком каноэ, без воды и пищи?

— Кораблекрушение... — ответил Сьенфуэгос. — Что же еще могло приключиться?

Девушка не могла сдержать слабую улыбку и, сменив тон, сказала:

— Давай лучше начнем сначала... Итак, ты лежишь здесь без сознания, а я за тобой ухаживаю. Ты открываешь глаза, смотришь на меня, и я спрашиваю: «Как ты себя чувствуешь?» И тут вместо ответа ты вдруг задаешь вопрос: «Почему ты такая грязная?». Тебе следовало сказать: «Хорошо»... Или «Плохо»... Или «Я рад, что выжил».

— Плохо, но я рад, что выжил.

— Как тебя зовут?

— Сьенфуэгос. А тебя?

— Асава-Улуэ-Че-Ганвиэ. Но все зовут меня Уголек. Ты откуда?

— С Гомеры.

— А это где?

— На Канарских островах.

— Так ты испанец? Из тех, кто приплыл с адмиралом Колумбом? — После молчаливого кивка Сьенфуэгоса негритянка затрясла головой. — Капитану Эву это понравится, — сказала она. — Он ищет хоть какой-нибудь след кораблей Колумба, прямо как одержимый.

— Кто такой капитан Эв? — поинтересовался канарец.

— Мой хозяин. Эвклидес Ботейро, капитан «Сан-Бенто».

— Твой хозяин? — удивился Сьенфуэгос.

— Он заплатил за меня целую бочку рома, — добавила африканка с нотками гордости в голосе. — Ни за одну девушку из моей деревни столько не давали.

— Хочешь сказать, что ты рабыня? — И после кивка рыжий канарец перевел взгляд на узкую и грязную рубку, откуда несло дегтем, потом и мочой, а потом спросил: — Так это один из тех португальских кораблей, что ходят к берегам Африки на охоту за рабами?

— Он самый, — уверенно ответила Уголек. — Но сейчас я единственная черная на борту, — весело улыбнулась она. — Теперь «Сан-Бенто» не охотится за рабами, а вылавливает потерпевших кораблекрушение по другую сторону Сумрачного океана. — Она немного помолчала, протянула руку и ласково взъерошила косматую бороду Сьенфуэгоса. — Расскажи, как ты сюда добрался, — попросила она.

— Это долгая история.

— У нас есть время, ведь они думают, что ты еще спишь. — Девушка прижала палец к кончику его носа и понизила голос. — И уж лучше ты сначала расскажешь обо всем мне, чем капитану. Я посоветую тебе, что ему ответить, а о чём лучше промолчать, потому что, если ему не понравится твоя история, он тебя повесит.

— Повесит? — повторил Сьенфуэгос, резко дернувшись и сев на узкой койке. — Почему, чёрт возьми, он меня повесит? Я же ничего не сделал.

— Капитану Эву нравится вешать людей... — последовал простой, лишенный всякого драматизма ответ. — Это единственное развлечение на борту. В этом плавании он уже четверых повесил. Последний ещё гниёт на рее.

— Ну и ну! — обескураженно вздохнул пастух. — Стоило удрать от дикаря, желающего отрезать мне голову, как я попал в лапы другого, жаждущего меня повесить. Вот ведь судьба! Что за зверь вешает людей просто ради развлечения?

— Самый изворотливый пьянчуга, какого я встречала в жизни. А до чего жирный! И грязный! Просто отвратительный! Иногда он сажает меня в кресло, сует голову мне между ног и начинает рычать и урчать. Так может продолжаться часами! В эти минуты он похож на свинью, которая роет землю, пытаясь докопаться до трюфеля.

— Какой ужас! А ты что в это время делаешь?

— Ищу вшей у него на голове.

— Как ты сказала? — ошеломленно переспросил канарец. — Ищешь вшей на голове?

Уголек кивнула, слегка передернув плечами.

— Правда, это не всегда мне удается, — небрежно бросила она. — Иногда он не позволяет даже снять с него берет. Эта свинья даже спит в нем, — она слегка дернула канарца за бороду. — А впрочем, забудь пока о капитане, у тебя еще будет время встретиться с ним и рассказать свою историю. Помни, что ты играешь в рулетку с смертью...

Сьенфуэгос внимательно изучил странный образчик рода человеческого, повстречавшийся ему на пути, и хотя с трудом воспринял мысль о существовании черной женщины, поскольку она походила на обыкновенного, тощего и крайне грязного юнгу, канарец пришел к выводу, что она и впрямь хочет его защитить, а потому весь следующий час посвятил рассказу о тысяче превратностей своей судьбы, начиная с того злополучного дня, когда он зайцем проник на флагманский корабль адмирала Колумба на острове Гомера.

— Вот черт! — не удержалась Уголек, едва дослушав рассказ. — А я-то думала, что пережила страшные несчастья! Ну что за собачья жизнь!

— Ты даже не представляешь, насколько собачья, — вздохнул канарец. — И по всей видимости, моя судьба даже не собирается меняться к лучшему. Кстати, почему капитан так любит вешать людей?

— Потому что никому не доверяет, — шепотом ответила негритянка. — Португальский король послал «Сан-Бенто», чтобы проследить путь испанских кораблей до Сипанго и Катая; кажется, это противоречило заключенному между двумя странами договору, а потому держалось в строгой тайне. На борту есть несколько испанцев-перебежчиков; некоторые даже сопровождали Колумба в первом плавании, но ведь никогда не узнаешь, кто из них на нашей стороне, а кто нет. Эв нуждается в их услугах, но не доверяет.

— Тогда среди них вполне может быть кто-то из моих знакомых, — предположил канарец. — Как ты думаешь, они меня узнали?

— Узнали? — удивилась Уголек. — Когда тебя подняли на борт, ты был похож на ощипанного цыпленка. — На мгновение она задумалась, после чего убежденно заявила: — Не думаю, что тебе стоит выкладывать толстяку все, что тебе известно, но также не стоит притворяться, будто ты ничего не знаешь. Если он посчитает тебя бесполезным, то просто вышвырнет на корм рыбам... Так что если хочешь жить долго, то должен постараться убедить его, что знаешь дорогу ко двору Великого хана.

— Но это же полный бред! — возмутился канарец. — Нет такого пути. Здесь нет ничего, кроме россыпи островов, населенных дикарями, которые никогда не слышали ни о каком Великом хане.

— Скажи об этом капитану, и через пару часов будешь покойником, — заявила негритянка. — Он тут же избавится от тебя и повернет обратно в Лиссабон, чтобы стяжать себе славу, подтвердив, что самый короткий морской путь в Сипанго по-прежнему пролегает вокруг Африки, как уверяет Васко да Гама.

— Ты столько всего знаешь! — удивился Сьенфуэгос. — Кто тебя учил?

— Нужда, — ответила Уголек. — Вот уже четыре года, как я не ступала на землю. За это время я научилась держать ухо востро, а язык — за зубами. Я говорю по-испански и по-португальски, как не говорит ни один дагомеец. Если бы я не брала себя за шкирку, заставляя учиться, то давно бы оказалась в брюхе акулы или пошла бы по рукам, — с этими словами она поднялась на ноги. — А теперь я должна идти: толстяку пора обедать. Скажу ему, что ты до сих пор не пришел в себя, но советую хорошенько подумать о моих словах, — она слегка дернула его за бороду. — Быть может, мы сумеем как-то помочь друг другу. Я уже сыта по горло этим вонючим корытом!

С этими словами она вышла из крошечной каморки, захлопнув за собой дверь, а канарец Сьенфуэгос повалился лицом на полусгнившие доски койки, глубоко задумавшись о своем нелегком положении.

В очередной раз он попал в переделку.

В голове у него царила страшная неразбериха, и в конце концов он пришел к выводу, что негры и португальцы существуют лишь для того, чтобы окончательно запутать его и без того насыщенную событиями жизнь.

Как будто недостаточно свирепых каннибалов, что хотели его сожрать, воинов-дикарей, сравнявших с землей форт Рождества, грязных интриг честолюбивого адмирала, банды испанских подонков-дезертиров, ревности индейского содомита, а также ненасытного аппетита пресловутых «ящерок», оказавшихся гигантскими кайманами... Можно подумать, всего этого было мало — так теперь еще добавились чокнутая негритянка и португальские «шпионы» — не то работорговцы, не то пираты.

— А ведь не так все и плохо! — признался он сам себе. — Теперь меня ждет всего лишь встреча с каким-то вшивым толстяком, который развлекается тем, что вешает людей на реях.

Однако уже на следующий день ему пришлось убедиться, что вшивый толстяк на самом деле гораздо опаснее, чем все прежние враги, поскольку под личиной сытого добродушного борова скрывалась неукротимая сила духа, а, главное, острый ум, на десять ходов опережающий противника.

— Ну надо же! Итак, наша рыбка наконец оклемалась. Как ты себя чувствуешь, сынок? — добродушно произнес капитан на совершенно невообразимой смеси испанского, португальского и галисийского языков. Канарца, впрочем, не обмануло его показное дружелюбие.

— Хреново.

— Оно и понятно. Болтанка на такой посудине здоровью никак не на пользу... И откуда же ты приплыл?

— Искал дорогу к Великому хану.

Ни единый мускул не дрогнул на лице капитана Эвклидеса Ботейро, однако в его крошечных глазках бутылочного цвета мелькнул огонек; несомненно, тема разговора его весьма заинтересовала.

— К Великому хану... — повторил он с подчеркнутой сдержанностью. — Нелегкая у тебя задача — найти двор Великого хана, тем более на такой утлой лодчонке.

— Судя по результату — да, — признал Сьенфуэгос.

Ответ, несмотря на кажущуюся простоту, похоже, сбил португальца с толку на десятую долю секунды, но почти тут же он осведомился, как будто не придавая особого значения вопросу:

— А с чего ты вообще решил, что сможешь его найти?

— Слухи.

— Слухи? Какие именно?

— Дикари рассказывают о некоем могущественном господине, о больших городах с золотыми крышами и огромных лесах коричных деревьев.

Мощный зад капитана Эва беспокойно заколыхался в широком кресле его вонючей каюты, и капитан не преминул неприлично почесать между ног, в том месте, где сквозь широкие панталоны выпирало огромное яйцо размером с кокос.

— Золотые города и леса коричных деревьев... — медленно протянул капитан, словно пережевывая услышанное. — И где же все это находится?

— Ну... — уклончиво ответил канарец. — Насколько я понял, придется обогнуть еще несколько островов, потом встретятся два огромных острова и пролив между ними. Дальше все просто.

— Вот оно что! И ты знаешь туда дорогу?

— Есть у меня одна идея. Для меня нарисовали своего рода карту.

— И где же она, эта карта?

Сьенфуэгос хитро улыбнулся и постучал указательным пальцем по правому виску.

— Ее нарисовали на песке пляжа, а теперь она вот здесь.

Жирный и смердящий капитан Эв иронично осмотрел рыжего канарца — взгляд крохотных глазок, казалось, проникал в глубину разума. Наконец, через довольно долгий промежуток, во время которого он не переставал почесывать между ног, капитан несколько раз помотал головой с недоверчивым видом.

— Врешь! — только и сказал он.

— Зачем мне врать?

— А затем, что тебе прекрасно известно — голова, хранящая в памяти путь в Сипанго и Катай, стоит дороже целой империи, и ни один дурак не станет вешать на рею такого человека. Вот только в твоей голове нет ничего, кроме дерьмовых фантазий. Любой помощник кока знает об этих морях и землях больше, чем ты. Эй, Сажа! — позвал он.

Дверь тут же открылась, и в нее осторожно просунулась голова негритянки:

— Я не Сажа... Я Уголек!

— Сажа, Уголек — какая разница! — проворчал капитан. — Я все равно не запомню. Короче, позови сюда Тристана Мадейру. Вот мы сейчас повеселимся!

На лице девушки отразилось величайшее смущение; она бросила долгий взгляд на канарца и вновь удалилась, явно удрученная.

Через несколько минут в каюту вошел высоченный, худой как жердь человек. Чтобы не удариться головой о низкий потолок, ему пришлось согнуться едва ли не пополам, так что подбородок уперся в грудь. Он не успел даже открыть рот, когда капитан ткнул пальцем в канарца и приказал:

— Вздерни-ка его на рее!

— Как прикажете... — ответил тот с сильным галисийским акцентом.

Он протянул руку с намерением схватить Сьенфуэгоса, но канарец слегка отодвинулся и одновременно с этим сказал:

— Постой, Отмычка! К чему такая спешка?

Долговязый невольно вздрогнул, будто от удивления, что его окликнули таким странным прозвищем, и пристально взглянул на собеседника.

— Откуда ты меня знаешь? — спросил он.

— Ты часом не Тристан Мадейра по прозвищу Отмычка, второй рулевой с «Ниньи»?

Моряк еще не успел кивнуть в ответ, а канарец уже засыпал его вопросами:

— Ты разве не помнишь меня? Я Сьенфуэгос, Гуанче, юнга с «Галантной Марии» — один из тех, кто остался в форте Рождества...

— Да иди ты! — воскликнул тот. — Как же ты вырос, парень! — сказал он, не сводя с канарца глаз. — Но я был уверен, что в форте все погибли.

— Все, кроме меня.

— Как же тебе удалось спастись?

— Я дезертировал еще до нападения и все эти годы бродил по окрестностям, хотя твой капитан не желает мне верить.

Вонючий толстяк, которому только что казалось, будто с этим делом покончено, выглядел слегка сбитым с толку. Он подозрительно посмотрел на испанцев.

Когда он снова властно обратился к долговязому, в голосе прозвучала неожиданная серьезность:

— Так значит, его слова правдивы? Он действительно был в первом плавании адмирала?

Отмычка пожал узкими плечами и развел руками в молчаливом жесте недоумения.

— Я помню, что на «Галантную Марию» тайком пробрался рыжий канарец, который лазал по вантам, как обезьяна. Я не сразу его признал, борода его очень изменила, но, похоже, это действительно он.

— Да я это, тупица ты этакий! — возмутился Сьенфуэгос. — Или ты не помнишь, как я взялся за рупмель в ночь кораблекрушения? Ты ведь шел за мной, прямо в кильватере, и первым понял, что мы сели на мель.

— Это точно. — Моряк по прозвищу Отмычка повернулся к капитану. — Это и в самом деле он. Никто другой не может знать такие подробности. Постой! Как звали рулевого, который бросил румпель в ночь кораблекрушения и в наказание был оставлен на Гаити?

— Кошак.

— Точно! — с этими словами моряк сгреб Сьенфуэгоса в объятия и крепко сжал: — Привет, Гуанче! Как же я рад, что ты остался жив... — Затем Отмычка вдруг отстранился и с легким опасением глянул ему в лицо: — А ты точно уверен, что больше никто не спасся?

— Только старый Стружка. Мы бежали с ним вместе, но через год он умер на Бабеке.

— На Бабеке? Золотом острове? — тут же вмешался капитан-португалец. — Что ты о нем знаешь?

Сьенфуэгос постучал пальцем по виску и загадочно улыбнулся.

— Что я знаю — всё здесь. Хоть вы и уверяете, что там только дерьмо и фантазии, но клянусь бессмертной душой, я знаю место, где четверо мерзавцев всего за месяц наполнили золотом сундук побольше этого.

Моряк с трудом сдвинул с места свое громадное тело и бросил быстрый взгляд на тяжелый сундук с тремя замками, стоящий в глубине обшарпанной каюты, и, по всей видимости, пришел в заключению, что этот странный рыжий тип, которого выловили полумертвым посреди океана, действительно говорит правду.

Он аккуратно стряхнул свой засаленный синий берет, потный и выцветший, и раздавил ногтями вошь, одну из тех, что во множестве населяли его голову, а потом, не поднимая взгляда, поинтересовался:

— Так ты в самом деле можешь нарисовать путь, ведущий в Сипанго и Катай?

— Нет, не могу.

— А к острову Бабеке?

— Тоже не могу.

— В таком случае, назови причину, по которой мне стоит оставить тебя в живых, тратить на тебя воду и пищу и рисковать тем, что однажды ты сбежишь и предупредишь о нашем появлении.

— Потому что вы сами знаете, что если я нарисую маршрут, то тем самым подпишу себе смертный приговор, — улыбнулся канарец с таким невинным видом, будто признавался в том, что не он разбил тарелку. — Но я могу указать курс. Уверяю вас, когда мы туда прибудем, вы будете так довольны, что решите сохранить мне жизнь.

— Сомневаюсь, но начинаю думать, что, возможно, ты и прав... — Он повернулся к долговязому. — А ты как считаешь?

— Повесить его было бы веселее... — гнусно заявил тот. — Но мы уже несколько месяцев ходим кругами, и без какого-то ни было результата, и если он и впрямь способен привести нас куда-нибудь, то имеет смысл сохранить ему жизнь.

Прошло не менее пяти минут, прежде чем капитан Эв закончил давить вшей и принял решение.

— Я никогда не доверял ни единому испанцу, — проворчал он с явным неудовольствием. — И думаю, что сейчас совершаю ошибку, поверив сразу двоим. Но готов рискнуть... — Он угрожающе ткнул пальцем в Тристана Мадейру и приказал: — Не спускай с него глаз! Попытаешься меня одурачить, я повешу и тебя... А сейчас — пошли вон!

Уже на палубе канарец сердито рявкнул своему соотечественнику:

— Ну ты и сукин сын! С чего это тебе кажется веселым меня вешать?

— Но я ж не повесил, — ответил тот и мотнул головой в сторону раскачивающегося на рее тела. — Если бы я стал просить тебя помиловать, ты бы закончил так же, — и он покачал головой. — Будь проклят тот час, когда я сел на это судно! Нам обещали славу и богатство, и получаем мы лишь оскорбления да порку... Эта морская корова хочет командовать судном, не спускаясь из кормовой каюты, ведь с таким брюхом и задницей он не слезет по трапу. Когда мы несколько раз приближались к земле, чтобы пополнить запасы воды, он разрешил сойти на берег лишь самым трусливым, без припасов и почти безоружными, а он в этом время вместе со своей негритянкой напивался, жрал как свинья и время от времени приказывал кого-нибудь выпороть.

— Милое зрелище! — сказал Сьенфуэгос, не сводя глаз с разлагающегося трупа. — И что будем делать?

— Лучше всего найти путь до Сипанго, — недоверчиво посмотрел на него Отмычка. — Ты и впрямь его знаешь?

— Есть одна мыслишка.

— Ты уверен?

— Уж поболе твоего, — улыбнулся канарец, завидев негритянку, улыбающуюся ему с бака. — В чем я точно уверен, так это в том, что говорю на местных языках, а вы — нет.

— Я помню, ты был первым, кто научился понимать дикарей Гуахарани, — неохотно признал моряк. — Надеюсь, ты нам пригодишься... — проследив за взглядом Сьенфуэгоса, он кивнул в сторону девушки и предупредил: — Только имей в виду, эта киска — личная собственность старика. Последнему из тех, кто протянул к ней лапы, он залил в глотку расплавленный свинец, а когда металл застыл у того типа в кишках, вышвырнул за борт. Парень камнем пошел ко дну.

Канарец слегка опешил, но тут же пришел в себя.

— Я и пальцем до нее не дотронусь, — заверил он.

— А ты случайно не расист?

— Расист? — удивился Сьенфуэгос. — Вовсе нет. Просто она слишком похожа на мальчишку.

— Ну, могу заверить, что это не так, — убежденно заявил Тристан Мадейра. — Если бы не эта жирная морская корова, я бы запрыгивал на эту крошку каждую ночь, — он тряхнул головой, отгоняя неотвязные мысли о прелестях негритянки. — Отродясь не встречал никого, кто внушал бы такое отвращение, ненависть и страх, как этот боров, — прошептал он. — Все и каждый на борту рады были бы пустить ему кровь, вот только никто не смеет... — он посмотрел на Сьенфуэгоса. — И почему только?

— Не могу сказать, — честно ответил канарец. — Я слишком мало его знаю. Да и всех остальных тоже.

— Все остальные — всего лишь дерьмо, неспособное даже выкинуть за борт вонючий кусок сала. — Он бросил взгляд на воду. — Боже! А я ведь так гордился собой, когда служил рулевым на «Нинье»!

Отмычка обвел широким жестом море цвета индиго. Большие, но миролюбивые волны несли издающий жалобные стоны и скрипы «Сан-Бенто» на северо-запад.

— А теперь вот тебе мой совет: побыстрее реши, какого курса нам держаться, потому что терпение не входит в число добродетелей старика, а на кону твоя жизнь.

Остаток дня и часть ночи Сьенфуэгос провел, разглядывая море и небо в безуспешной попытке понять, в какой части света он находится и в каком направлении Гаити — прямо по курсу или за кормой.

Солнце, скрывающееся, без сомнения, на западе, и некоторые звезды, которые добрый друг Сьенфуэгоса Хуан де ла Коса научил его узнавать, сейчас остались единственными союзниками. Он понял, что в очередной раз придется прибегнуть ко всей своей изобретательности и способности выживать, чтобы противостоять новой опасности, нависшей над его головой — жестокому и жирному португальцу с раздувшимся яйцом.

Отмычка, похоже, был прав, говоря об отвратительном капитане с уважением и страхом. Хотя тот командовал всего лишь жалким суденышком, скорее корсарским или шпионским на службе у португальской короны, но всеми способами пытался сохранить привилегированную позицию на борту и оставаться непререкаемым тираном над командой, обреченной вечно скитаться в поисках неопределенной цели.

На твердой земеле капитан был бы лишь несчастным калекой, страдающим нелепой болезнью, вызывающей лишь смех, поскольку выпирающий живот и раздутое яйцо сделали его похожим на потеющую глупую жабу, но здесь, на борту «Сан-Бенто», он был королем и хозяином, верховной властью, судьей и палачом. Все до последнего юнги знали, что неверно понятая улыбка может привести к виселице.

Возможно, именно поэтому хитрый король Жуан и выбрал его среди десятка кандидатов, ведь для этого нелегального предприятия не нужен был человек смелый и стойкий духом, скорее порочный и терпеливый наблюдатель, способный провести в море многие годы, не испытывая ни малейшей тоски по далекому дому и дружескому порту, где может отдохнуть.

Миссия Эвклидеса Ботейро состояла в том, чтобы миля за милей сопоставлять свой путь с картой и анализировать возможные корабельные маршруты, изучать ветра и течения и добывать ценнейшие сведения, которые однажды пригодятся настоящим предводителям и героям.

А кроме того, и самое главное, он должен был тайно пройти по следам Христофора Колумба, узнать, где тот устроил порты для кораблей, и попытаться помешать ему завершить путешествие к великим империям Востока западным путем.

Почти с того самого дня, когда Жуан II отверг по совету своих мореплавателей предложение Колумба пересечь Сумрачный океан, а тот тут же отправился на переговоры с испанцами, королем овладели дурные предчувствия, и в конце концов он убедился в том, что совершил одну из главных ошибок в истории.

Его беспокойство достигло апогея, когда до Португалии дошли известия о том, что генуэзец пришел к соглашению с испанскими монархами. Жуан даже послал к нему трех гонцов с предложением возобновить переговоры, но Колумб, вероятно, из гордости, или опасаясь, что на самом деле его просто отправят в тюрьму, предпочел остаться в Испании, хотя ему потребовалось гораздо больше времени и сил, чтобы завершить свое нелегкое предприятие.

Много лет спустя, когда «Пинта» и «Нинья» вернулись с радостной вестью об открытии новых земель по ту сторону моря, короля охватила ярость, а португальский народ — огромное разочарование, ведь люди решили, что недостаток предвидения со стороны короля лишил их славы, которую, несомненно, заслуживали многочисленные подвиги мореплавателей, совершенные за последнее время.

Столь себялюбивый государь, как Жуан II, так и не смог смириться с величайшим оскорблением, нанесенным ему Колумбом, который публично объявил об ошибке короля, и потому монарх прилагал все силы, чтобы уничтожить достижения того, кто публично его унизил.

Колумб продемонстрировал, что Сумрачный океан можно пересечь, этого никто не стал бы отрицать, но, несмотря на многочисленные обещания, адмирал так и не смог привести корабли к дворцу Великого хана, и португальцы мечтали добиться этой цели.

Из самых малозаметных провинциальных портов по-тихому отплыли четыре корабля вроде «Сан-Бенто», а их весьма необычные капитаны имели лишь один приказ: не допустить, чтобы испанские флаги развевались на берегах Азии.

Но на каком расстоянии находятся эти берега, как обойти неожиданное препятствие в виде многочисленных островов, островков и крохотных скал, постоянно встречающихся на пути?

Канарцу Сьенфуэгосу ответ на этот вопрос казался совершенно очевидным: даже если Великий хан и существует, то обитает он очень далеко, поскольку никто из местных жителей, с которыми он встречался за эти годы, даже не слышал, что где-то в мире существуют могущественные короли и огромные города с золотыми дворцами. Но еще более очевидным было другое: как заявила чернокожая Уголек и подтвердил тощий Отмычка, сказать об этом кровожадному капитану Эву — все равно, что собственными руками накинуть себе петлю на шею.

Первые лучи зари застали Сьенфуэгоса на носовом фальшборте. Канарец полностью нарисовал в уме воображаемый маршрут, который искал португалец, и пришел к «твердому убеждению», что, следуя его указаниям, не далее чем через две недели плавания они окажутся у берегов Сипанго и Катая.

— В конце концов, — сказал он себе, — кто я такой, чтобы спорить с адмиралом? Если он говорит, что Сипанго близко — значит, так оно и есть.

— На запад-юго-запад... — твердо ответил он завшивленному капитану, когда тот поинтересовался, каким курсом следовать. Сьенфуэгос припомнил указания братьев Пинсонов, которые всегда уверяли, что этот курс — наиболее логичный и простой во время перехода через океан.

— Запад-юго-запад? — эхом откликнулся толстяк, не переставая буравить его свинячьими глазками. — Ты уверен?

— Если море и ветер будут нам благоприятствовать, через четыре или пять дней мы увидим на западе высокий остров, весь покрытый зеленью. Его нужно оставить по левому борту.

И тогда случилось удивительное — старый моряк, который хвастался, что провел в море больше сорока лет, вдруг смутился, уставился на свои руки, сверился с татуировкой на тыльной стороне правой ладони и, яростно замахав руками, стал повторять, как навязчивую мелодию:

— Это левый борт! Это левый борт! Это левый борт! Будь я проклят! Так и помру, не выучив! А ты, чертов испанец, — заревел он, — заруби себе на носу, что на этом судне нет правого и левого борта, нужно пальцем показывать!

— Как прикажете, капитан.

— Так с какой стороны должен остаться остров?

Канарец замешкался, тоже замахал руками, как только что капитан, и наконец убежденно ответил:

— Там. Справа по курсу.

— Справа? — выпалил португалец, брызжа слюной. — Не ты ли сказал, что он должен остаться с левого борта? Слева! Разве не так?

— Наверное, вы правы, капитан, — признал канарец. — Дело в том, что я и сейчас не вполне уверен, а когда вы начали сомневаться, то совсем меня запутали.

— Ну ладно! Можешь пока идти... И позови Сажу.

— Сажу или Уголька, сеньор?

— Негритянку, черт бы тебя подрал! — взорвался тот. — И убирайся с глаз долой, пока по шее не получил!

— Старика подводит память, — пояснил чуть позже Тристан Мадейра, когда Сьенфуэгос рассказал ему об этом любопытном происшествии. — Но обольщаться все же не стоит: если человек путает право и лево, это вовсе не значит, что он глуп: просто если его что-то не слишком интересует, это проходит мимо его памяти. И следи за языком: если твой рассказ не будет в точности соответствовать тому, что явится нашим глазам — считай, что ты покойник.

Канарец понимал, что предупреждение было вполне серьезным, и потому сосредоточился на поиске выхода из трудного положения, в котором непременно окажется, если высокий и зеленый остров в нужный момент не покажется посреди бескрайнего океана.

На закате пришла Уголек и попыталась его утешить.

— Ты боишься? — спросила она.

— Немножко, — признался он. — Эта скотина хочет заставить меня сплясать на веревке.

— Я тебя предупреждала. Этот боров — настоящий убийца. Весь вечер он искал трюфели у меня между ног, а теперь храпит, как буйвол. Ненавижу его!

— Но если все его так ненавидят, то почему бы не сговориться и не вышвырнуть его в море?

— Потому что он капитан. А капитан на португальском корабле — все равно что бог.

— Понятно... А как насчет шлюпок? Нельзя ли выкрасть одну и выйти на ней в море?

— Они все прикованы, а ключи — у него. Все оружие он также хранит у себя, его каюта — настоящая пороховая бочка, и он клянется, что, стоит ему заметить малейшие признаки бунта, корабль тут же взлетит на воздух, — девушка сморщила широкий нос в обаятельной гримаске. — Думаю, он и впрямь способен это сделать. Его ничего не волнует, кроме корабля, и чужие жизни для него — пустое место.

— Так что мы можем сделать?

— Ничего, — безнадежно ответила она. — Можем лишь молиться Богу, чтобы он помог найти выход.

— Ради меня Бог и свечку не зажжет, — посетовал канарец. — Если сам не пошевелюсь, то мне крышка... — Он обернулся и пристально посмотрел на африканку. — Ты правда решила покинуть судно и изменить жизнь?

— Да разве это жизнь? И изменить я ее едва ли могу, — заметила та. — Так что я готова сбежать.

Сьенфуэгос взглянул на нее и пришел к твердому убеждению, что Уголек говорит правду. Он почесал бороду и в конце концов заявил:

— В таком случае давай найдем способ сойти на берег.

— Скорее нам удастся вытряхнуть черепаху из панциря, — заметила негритянка. — Корабль — его крепость, а море — союзник. Ты посмотри на команду! Все худеют, а он жиреет! Все тоскуют, впадая в отчаяние, а он доволен и счастлив; все выглядят полумертвыми, а он — живее всех живых. А потому он заинтересован в том, чтобы так оно оставалось и впредь, и ни за что не допустит перемен.

— Но я вовсе не собираюсь провести всю жизнь на борту этого водоплавающего свинарника, питаясь червивыми галетами и рискуя в любую минуту оказаться на виселице.

— Ты думаешь, остальным этого хочется? Даже офицеры не раз просили меня придушить этого урода, когда он, пьяный и беспомощный, сунет голову мне между ног. Вот только я точно знаю, что, как только это сделаю, они тут же порвут меня на части. Все его ненавидят, но ни у кого не поднимется рука, чтобы его убить.

— Ну так я это сделаю! — пообещал канарец. — С твоей помощью или без, но я откручу ему башку.

Три дня спустя «Сан-Бенто» вдруг сильно просел, затем начал слегка крениться, пока, наконец, его нос не опустился заметно ниже обычного, в результате чего ось румпеля перекосилась, и управлять кораблем стало чрезвычайно трудно даже при спокойном море и попутном ветре.

Капитан Эв немедленно приказал помощнику спуститься в трюм и осмотреть корпус, и тот вскоре вернулся с плохими новостями. Оказалось, что по левому борту корабль дал течь, в трюм просочилась вода, и поскольку корабль бы разделен на несколько отсеков, затопленная часть привела к нарушению равновесия.

— Так в чем дело? — рявкнул омерзительный толстяк. — Немедленно откачать воду и устранить неполадки!

Однако ближе к вечеру пришел плотник и сообщил, что проблема намного серьезнее, чем казалось на первый взгляд, поскольку корабль дал течь не в одном, а сразу в нескольких местах, и теперь вода в любую минуту может хлынуть в трюм, а доски обшивки левого борта ниже ватерлинии оказались какими-то рыхлыми и словно изъеденными червями.

— Быть того не может! — выпалил капитан Ботейро, даже перестав на миг чесать свое раздутое яйцо, «Сан-Бенто» построен из лучшего мантейгашского дуба, и не бывало ни единого случая, чтобы этот дуб тронула гниль.

— Может быть, вы и правы, капитан, — согласился перепуганный бедолага. — Вот только он сгнил.

— Это все шашень, — определил Сьенфуэгос, когда новость распространилась среди команды со скоростью лесного пожара. — Если ничего не предпринять, то скоро корабль станет похож на изъеденный мышами кусок сыра.

— Шашень? — недоверчиво повторил обескураженный боцман. — Это еще что за черт?

— Мелкая тварь, которая кишмя кишит в этих водах; своего рода морской короед. Вгрызается в корпус корабля и буравит, буравит, пока не превратит в решето. Старый Стружка, плотник с «Галантной Марии», всегда умел это вовремя обнаружить.

Услышав подобные новости, «морская корова» встревожилась, а когда ночью обнаружились новые дыры с других частях корпуса, капитан вызвал канарца и без всяких предисловий спросил:

— И что за хрень этот шашень? Откуда ты всё это выдумал?

— Это вовсе не выдумки, сеньор, — бесстрашно ответил канарец. — Это очень серьезно. Вы мне, возможно, не поверите, если я скажу, что в этих краях есть ящерицы длиной более трех метров, которые питаются людьми, и крошечные пауки, убивающие одним укусом, и невидимые глазу блохи, что заползают под ногти и за считанные часы превращают ногу в кусок гниющего мяса. Точно так же вы можете мне не верить, если я вам скажу, что чертов шашень способен за три недели превратить корабль в труху.

— Ящерицы, поедающие людей? — изумился португалец.

— Клянусь! — кивнул Сьенфуэгос. — Однажды с полсотни этих тварей всю ночь продержали меня на дереве. Представьте, шел я себе спокойно вброд через озеро, и вдруг...

Рассказ о путешествии по сельве, встрече с кайманами и о том, как его спас дружелюбный туземец и научил выживать во враждебных джунглях, оказался таким искренним и завораживающим, что толстяк не мог не признать, что подобное не выдумаешь, да еще с такими подробностями.

— Вот черт! — проворчал он под конец. — Никогда бы не подумал, что этот мир так отличается от нашего. А впрочем, когда я плавал к берегам Африки, то тоже слышал о подобных огромных ящерицах, но всегда считал, что это глупые негритянские выдумки.

— Но это правда, сеньор, — ответил канарец. — Как правда и то, что мы можем потерять корабль, если не примем мер.

— А какие средства использовал Стружка против этого шашня?

— Мазал корпус рыбьим клеем, вот только не уверен, что это поможет...

Грузный капитан Эв снова снял берет и принялся давить вшей; казалось, он напрочь забыл про канарца, который по-прежнему выжидал, делая вид, будто его совершенно не касается решение капитана относительно судьбы корабля.

В конце концов, убедившись, что капитан погрузился в глубокие раздумья и совершенно забыл обо всем остальном, Сьенфуэгос выбежал из каюты и присоединился к Угольку, ожидающей его на баке.

— Ну что? — спросила девушка.

— Возможно, я ошибаюсь, но похоже, мы срочно начнем искать тихий пляж, где могли бы причалить и починить корабль.

— Дыры продолжают расти?

— Перестань пока этим заниматься. Если тебя раскроют, весь наш план пойдет коту под хвост, нас обоих повесят. Сейчас мы можем лишь ждать.

— Жаль! — вздохнула негритянка. — Это так весело — превращать корабль в решето.

— Если ты в этом преуспеешь, мы утонем.

— Думаешь, меня это волнует? — честно ответила девушка. — Много ночей я сидела здесь после того, как провела весь вечер с этой мерзкой свиньей, и ощущала прыгающих по телу вшей или его вонь на коже, и мне безумно хотелось броситься за борт и утонуть, лишь бы снова стать чистой. Смерть — не самое худшее, что может произойти на борту этого корабля, но в детстве мне говорили, что самоубийцы будут вечно мучиться в колодце со змеями, вползающими во все отверстия тела, и мысль об этом меня удерживала.

— Это что же, у негров такой ад: яма, полная змей?

— У дагомейцев — да, — серьезно ответила девушка. — Мой народ поклоняется змеям, он знает их, как никто другой, может приготовить из их яда любое лекарство или смертоносное зелье. Да, мы обожествляем змей, но при этом считаем их самыми страшными демонами.

— Я мало что знаю о религии, — искренне признался канарец. — Но из немногого увиденного и услышанного понял, что боги и демоны всегда идут рука об руку и стараются ввергнуть нас в пучину ада. А иначе как объяснить все те ужасы, что происходят с нами на земле? И почему такой безобидный человек, как я, никому не причинивший зла, столько лет постоянно теряет близких, оставляя за спиной одни лишь могильные камни?

— Это судьба.

— И кто же ее пишет, боги или демоны? Последние наверняка должны относиться ко мне с уважением, уж каких только гадостей они не придумывали... Вот и теперь — не успел я спастись от кораблекрушения, как стал кандидатом на повешение.

— Однажды твоя судьба переменится.

— Сомневаюсь... — убежденно ответил канарец. — Когда мирного человека вроде меня вдруг отрывают от своих коз в горах Гомеры и бросают навстречу миллиону бедствий, неразумно ждать, что однажды судьба переменится и можно будет снова зажить в мире и спокойствии. Кто-то там, наверху, явно специально меня мучает, и думаю, он своего добьется.

— Как только мы сойдем на берег, я найду гадюку и сделаю тебе амулет, который разрушит чары, — со всей серьезностью обещала девушка. — Гадюки могут всё.

Но Сьенфуэгос не верил в амулеты, потому что жизнь научила его не доверять ничему, кроме собственной изобретательности и способности выпутываться из вереницы встающих на пути проблем.

Он сумел выжить после крушения «Галантной Марии», после резни в форте Рождества, у голодных каннибалов, сбежать от преследующих его кайманов и от пули испанского дезертира. Может, у него еще осталось достаточно хитрости, чтобы избежать веревки, которую приберег для него этот кусок вонючего жира — ведь сейчас тот явно поверил, что на его любимый корабль напал прожорливый короед.

Он мог лишь дожидаться решения капитана Эвклидеса Ботейро. И потому не сумел сдержать вздоха облегчения, когда на следующий вечер рулевому приказали отменить курс на запад-юго-запад и направить судно следом за стаей альбатросов, которые весь день провели в открытом море, охотясь на рыбу, и теперь возвращались на побережье к своим гнездам.

«Он боится, — подумал Сьенфуэгос. — Несмотря на то, что матросы часами качают воду, корабль оседает все глубже и глубже, и он боится...»

Как слишком часто бывает, португалец не нашел лучшего выхода для своих страхов, как увеличить и без того предельную жестокость. Несчастному юнге, подающему ему в тот вечер ужин, не повезло — он споткнулся и упал прямо на раздутое больное яйцо, и капитан так громко завопил от боли, что крик разнесся до самых глубин трюма, и португалец тут же воткнул вилку мальчишке в глаз.

Потом он пнул юнгу ногой, и тот скатился по кормовому трапу, а капитан тем временем угрожал отрезать голову любому, кто решит помочь несчастному, воющему от боли парнишке.

Тристану Мадейре и Угольку пришлось держать Сьенфуэгоса, чтобы он не попался под руку гнусному толстяку, ведь в эти мгновения разум капитана застилала глухая ярость, он и впрямь без колебаний снес бы голову любому, кто бы осмелился приблизиться.

— Не трогай его! — взмолилась негритянка. — Ты все равно не сможешь вернуть Жаирсиньо глаз и добьешься лишь того, что жирдяй тебя убьет.

Канарцу пришлось приложить все силы, чтобы восстановить спокойствие, а когда ему это удалось, он внимательно оглядел ненавистную фигуру, сидящую в огромном кресле.

И тогда он понял, что капитан Эвклидес Ботейро хотел вывести его из себя — его или любого другого члена команды — в поисках зарождающегося бунта, который даст ему предлог наказать всех моряков «Сан-Бенто».

Страх в гораздо больше степени, чем ветер, гнал этот дьявольский корабль вперед, и сейчас страх, который внушал всем этот человек, объединился со страхом, который чувствовал он сам, столкнувшись с тем, что его империя ужаса может рухнуть.

Величайшее достижение завшивленного португальца заключалось в том, что он сумел превратить море, символ свободы, в огромную тюрьму, из которой никто не мечтал выбраться. И сейчас, столкнувшись со срочной необходимостью вытащить свою хрупкую крепость на песок, он ощущал чудовищную неуверенность, поскольку понимал, что едва ли может рассчитывать на верность даже четырех офицеров.

И потому, когда вечером впередсмотрящий объявил, что видит на юге низкую береговую линию, никого не удивило, что капитан тут же послал за помощником и велел без лишних слов:

— Приготовь кандалы. Они нам понадобятся.

— И кого вы собираетесь заковать?

— Всех испанцев, негритянку, Намору, Феррейру, старшего рулевого и юнг. Остальные уже старики или слишком трусливы, чтобы решиться на бунт. И помни... если что — я вешаю без всяких разговоров.

В ту ночь на корабле никто не спал. «Сан-Бенто» приблизился к низкому и заросшему берегу с песчаными пляжами на дистанцию в две мили, и все почуяли густые ароматы влажной земли и буйной растительности — остров находился с левого борта, нос же корабля по-прежнему смотрел на юго-запад.

Моряки перегнулись через борт и оставались в таком положении, пока на горизонте не исчезла убывающая луна, так что всё вокруг погрузилось во тьму. Большую часть парусов убрали, но с первыми лучами зари пришло разочарование — земля исчезла бесследно, словно ее поглотила пучина.

Тем не менее, два часа спустя, когда некоторые уже начали перешептываться, что стоит рискнуть и выкинуть старую свинью за борт, застав его врасплох, а потом развернуться и поискать остров, оставшийся позади, прямо по курсу возникла, словно призрак, новая земля.

До чего же странной она показалась Сьенфуэгосу, который, с тех пор как ступил на землю Нового Света, видел одну лишь сельву, болота и горы. Теперь же перед ним открылась череда высоких песчаных дюн — белых, охристо-желтых, бурых и даже красных. Португальские моряки, ходившие в Гвинею, в один голос заявили, что эта земля в точности похожа на огромную пустыню Сахару.

Капитан Ботейро немедленно послал за канарцем и, едва тот переступил порог кормовой каюты, заорал дурным голосом:

— Ты, гребаный испанец! Это еще что?

— Сухой остров, капитан, — убежденно ответил Сьенфуэгос. — Советую оставить его по левому борту и держать курс на Бабеке, который находится в пятидесяти лигах к западу.

— С чего бы это?

— Этот остров — тот самый ад, где мы потеряли четырех человек.

Поскольку они полдня созерцали всё ту же пустынную местность, португалец убедился, что Сьенфуэгос говорит правду. Место выглядело идеальным для того, чтобы вытащить потрепанный корабль, поскольку даже самые отчаянные вряд ли решили бы здесь дезертировать.

Капитан уже столько времени искал тихий берег, куда мягко накатывались бы волны, а отступая, оставляли бы за собой сухой песок, что немедленно приказал спустить на воду шлюпки, и восемь гребцов отбуксировали «Сан-Бенто» в самое сердце знойной бухты, выжженной палящим солнцем.

Он долго размышлял, стоит ли заковывать в кандалы вероятных дезертиров, но послав к острову помощника и получив от него отчет, что вокруг нет ничего, кроме высоких песчаных дюн и соленой воды, решил оставить всех на свободе, хотя перед тем отдал самым верным своим приспешникам тайный приказ.

На следующее утро, после долгой и беспокойной ночи, так и не сойдя на берег, он вызвал голодных и потрепанных членов команды, вытер лоб грязным платком и хрипло сказал:

— Итак, знайте, что это остров; огромный необитаемый остров, который отныне будет называться Да-Синтра. Здесь не найти ни воды, ни пищи, отсюда невозможно сбежать, иначе как по морю, — он выдержал эффектную паузу, чтобы придать речи больше значительности. — Но в этой дыре нет других кораблей, кроме «Сан-Бенто», а даже самый тупой матрос понимает, что ни один корабль не сможет плавать без парусов, — сняв берет, он принялся рассеянно давить вшей, а потом добавил, глядя себе под ноги: — Все паруса надежно спрятаны, и лишь я один знаю, где именно, — после этих слов он поднял голову и посмотрел на моряков. — Так что если хотите остаться в живых, будете делать то, что велено, а иначе останетесь в этом аду, пока солнце не выбелит ваши кости.

После этого он приказал доставить себя на носилках на вершину самой высокой дюны и установить над головой нечто вроде навеса из камыша, после чего, устроившись в своем старом кресле, стал наблюдать, как моряки вытаскивают корабль на берег, заваливают его на бок и обмазывают смолой и рыбьим клеем, пытаясь отразить атаку странной и экзотической разновидности короедов.

Теперь Сьенфуэгос окончательно убедился, что имеет дело с чертовски умным человеком. Не было сомнений, что едва корабль окажется на берегу, капитан Эв тут же поймет — даже если там и впрямь оставили свой след какие-нибудь древоточцы, никакой шашень даже не прикасался к дубовому корпусу судна, а множество крошечных отверстий, избороздивших борта, просверлены явно изнутри трюма и человеческой рукой.

— Мне лучше сбежать, — заявил он негритянке. — Боров очень скоро поймет, кто продырявил его корабль.

— И как ты рассчитываешь выжить в таком месте?

— Как обычно — чудом. Здесь должны быть яйца чаек, черепахи, рыба и крабы... Единственная проблема — добыть воду, но я знаю, как с этим справиться.

Девушка уверенно посмотрела на него и убежденно заявила:

— Я пойду с тобой!

— Это было бы просто безумием!

— Не в большей степени, чем для тебя.

— Но я-то уже привык ко всяческим бедам... — Он немного помолчал. — А если останусь, то рискую собственной шеей.

— Твоя шея — это еще не самое важное, — заявила дагомейка, по привычке сморщив нос. — Меня тошнит от одной мысли, что придется возвращаться на эту посудину. Я уже много лет не ступала на твердую землю, и теперь не собираюсь возвращаться на корабль. Когда уйдем?

— А почему не сейчас?

— Сейчас? — изумилась африканка. — Вот прямо сейчас, средь бела дня?

— Сейчас лучшее время для побега. К вечеру нас могут заковать. Нам понадобится лишь пара бурдюков с водой, ножи и немного еды.

— Нас догонят.

— Кто? — канарец небрежно махнул рукой в сторону изможденных матросов, с печальным видом сидящих на песке. — Жирный боров, едва способный оторвать задницу от стула, или горстка несчастных, умирающих от голода? Самый молодой офицер втрое старше нас, а юнги вряд ли захотят нас преследовать. От этого корабля несет смертью.

— Тогда чего же мы ждем? — вдруг бодро спросила Уголек. — Вперед!

Они как ни в чем не бывало подошли к кромке воды, взяли фляги с водой, которые выгрузили с корабля, и без лишних слов стали карабкаться по высокой дюне, не далее как в двухстах метрах от того места, где находился капитан Эвклидес Ботейро. Тому понадобилось несколько минут, чтобы сообразить, в чем дело.

— Эй! — рявкнул он громовым голосом. — Куда это вы собрались?

Канарец поднял руку и махнул вперед.

— На юг! — ответил он с улыбкой. — Никакой это не остров, я вас обманул. Это материк.

— Материк? — переспросил толстяк, и его дряблые щеки задрожали. — Откуда ты знаешь?

— Я уже бывал здесь раньше. В пятнадцати лигах отсюда начинается сельва. — Сьенфуэгос махнул рукой в сторону «Сан-Бенто». — И забудьте про корабль! Он больше никогда не сможет плавать! Шашень превратил его в труху.

— Врешь!

— Сами убедитесь, когда спустите его на воду. Это уже не корабль, а выеденное яйцо: одна сплошная дыра. Прощайте, капитан! Вы — самый гнусный, подлый и вонючий сукин сын, которого я встречал в жизни. Счастливо оставаться!

Он весело помахал рукой, словно прощался со старым другом, и вновь неспешно зашагал под изумленными взглядами офицеров и матросов, застывших на месте, как вкопанные.

Когда они добрались до вершины дюны и начали спускаться с противоположного склона, Уголек ускорила шаг, чтобы догнать Сьенфуэгоса, и удивленно спросила:

— А ты действительно был здесь раньше?

— Нет.

— В таком случае как ты можешь быть уверен, что это материк?

— Никак.

— Тогда почему ты сказал, что это никакой не остров?

— Потому что он тоже не может этого знать, так же, как и команда. Они перестали его бояться, а без страха этот комок жира не опаснее прудовой лягушки.

Девушка на мгновение остановилась, задумавшись над услышанным, слегка наклонила голову и весело произнесла:

— Вот здорово! Может, мы умрем от голода и жажды, но могу себе представить, какая паника сейчас охватила старого жирдяя. Это вполне компенсирует те лишения, через которые нам придется пройти.

Вдали от побережья с его освежающими ветрами солнце, отражаясь от суровой белизны дюн, нещадно палило, так что ни негритянка Уголек, рожденная в жаркой и влажной Дагомее, ни даже пастух Сьенфуэгос, много дней и недель проведший в утлом каноэ посреди моря Карибов, не могли этого вынести и в конце концов решили спать днем и идти ночью.

По всей видимости, дожди здесь не шли уже много лет, и воздух, сухой и пыльный, обжигал ноздри и обманывал зрение, поскольку в плотной дымке невозможно было что-либо различить уже на расстоянии лиги, так что от рассвета до заката они пребывали в ловушке этого магического места, не позволяющим отличить реальность от миража. Жить здесь было все равно что грезить о жизни, а спать и видеть сны — единственным способом оставаться живым.

А от заката до рассвета появлялись призраки, поскольку слабый свет звезд играл на поверхности дюн и скрывал агрессивные кактусы с ужасными шипами, появляющиеся откуда ни возьмись и вызывающими у неосторожного путника крик боли или громкое ругательство.

Можно было подумать, что хитроумная природа специально выбрала эти высокие, плоские и незаметные колючие преграды, чтобы превратить эту землю в самую негостеприимную на планете и помешать смельчакам раскрыть ночью ее секреты, которые оказывались недоступны днем, под палящим солнцем.

Но что за нелепые секреты могли скрываться под огромной грудой раскаленного песка?

— Никакие, — твердо ответил канарец на вопрос Уголька. — Это всего лишь каприз природы, ее веселит, что рядом с зеленым и влажным островом, где буйствует жизнь, она могла создать этот образчик полыхающего ада, — он беспомощно развел руками. — Просто чтобы поиздеваться над нами.

— Ты часто говоришь о море, земле, облаках и звездах так, словно о живых существах с собственной волей и разумом, — заметила негритянка. — Но это же нелепо.

— Ты думаешь? — удивился Сьенфуэгос. — А мне кажется, что куда глупее воображать, что это бездушные силы природы, действующие без всякого плана, которые не могут нас выслушать, составить компанию или разделить печали. Я вырос в горах Гомеры и понял, что иногда дни с самого начала становятся грустными, а иногда — веселыми. Как и море меняет настроение за какие-то несколько минут, а облака радуются или сердятся, когда их подгоняет ветер. Я столько времени провел в одиночестве, и если бы не был уверен, что могу с ними поговорить и буду понят, то просто сошел бы с ума.

— Ты уж точно с ума не сойдешь, — убежденно заявила африканка. — Уж разума у тебя хоть отбавляй, но раз тебе приятно думать, что природа тебя слышит, то пускай так и остается, потому что сменить «Сан-Бенто» на этот песок — это как выпрыгнуть со сковородки прямо в огонь.

Но здесь природа явно их не слышала — им пришлось пять дней ютиться под жалкой тенью кактусов, а пять ночей брести по дюнам без ясного направления, но лишь для того, чтобы убедиться: они постоянно находятся на морском берегу. В конце концов они пришли к заключению, что высадились на острове.

На западе и на востоке, на юге и на севере накатывались волны океана, а дымка мешала рассмотреть, нет ли впереди более приветливой земли, чем раскаленная пустыня, со всех сторон окруженная водой.

— Думаю, что на сей раз я сам себя перехитрил, — признался канарец в ту ночь, когда бесконечные скитания снова привели их к бескрайнему пляжу. — Отсюда нет выхода.

Такого же мнения, вероятно, были и остальные члены команды разрушенного «Сан-Бенто». Сьенфуэгос и Уголек трижды видели бродящие столь же бесцельно фигуры, а однажды ночью даже обнаружили смердящий труп старого кока, которого победили жажда и отчаяние.

Сьенфуэгос считал себя определенным образом ответственным за этих несчастных, хотя его спутница не уставала повторять, что вообще-то он никого не приглашал следовать за собой.

— Даже мне не советовал, — сказала она. — Если я так поступила, то только потому, что предпочитаю умереть свободной, чем мучиться в этом свинарнике. То же самое, наверное, чувствовали и они.

— На корабле они хотя бы остались бы живы.

— Потерпи, мы выберемся отсюда, — заверила дагомейка.

И ее предсказания начали сбываться, когда на заре шестого дня, уже потеряв всякую надежду выбраться из жестокой ловушки дюн, они почти случайно обнаружили, что на юго-восточной оконечности острова в море выдается узкая полоска песка, и сквозь дымку можно разглядеть, что через четыре или пять лиг она соединяется с новым, совершенно другим берегом.

В тот миг ни Сьенфуэгос, ни Асава-Улуэ-Че-Ганвиэ, ни кто-либо из моряков «Сан-Бенто» не мог и вообразить, что они провели эту кошмарную неделю, бродя, как сомнамбулы, по огромному и пустынному полуострову Парагуана, находящемуся на северо-востоке современной Венесуэлы, одному из самых жарких, пустынных и враждебных мест Нового Света.

Они наконец достигли материка.

Рыжий канарец и африканка, так похожая на мальчика, вероятно, были первыми людьми иной расы, ступившими на американский континент, хотя едва ли им в эту минуту приходили в голову подобные мысли. Сейчас их заботило, где найти воду и хоть какую-нибудь еду.

Спокойная и неглубокая речушка вливалась в широкую и сонную бухту, соединяющую северное побережье материка с южной оконечностью полуострова. Утолив жажду и проведя больше часа в прохладной воде, канарец до отвала наелся бесчисленными папайями и гуавами, заполнил уже пустые бурдюки, прихваченные с «Сан-Бенто» и приготовился идти обратно.

— Не сходи с ума! — возразила Уголек. — Ты совсем измучен. Подожди до утра.

— Завтра может быть слишком поздно, — решительно ответил он. — Эти бедняги оказались в ловушке по моей вине, и я не смогу спать спокойно, если не приду им на помощь.

— Большинство этих «бедняг» — всего лишь банда отморозков, готовая при первой возможности порезать тебя на кусочки, — напомнила африканка. — Подумай об этом, потому что стоит им увидеть, что ты дал слабину, как они тут же попытаются отрезать тебе голову.

— И все же я рискну.

— В таком случае я пойду с тобой.

— Нет! — ответил он тоном, не терпящим возражений. — На этот раз ты со мной не пойдешь. Ты будешь ждать меня здесь, потому что в одиночку я доберусь намного быстрее, да и опасность для меня одного гораздо меньше.

Уголек попыталась было возразить, но быстро поменяла мнение, потому что слишком устала — ведь за последнюю неделю ей пришлось прошагать, наверное, больше, чем за всю предыдущую жизнь. Похоже, она пришла к заключению, что ее присутствие принесет лишь дополнительные проблемы, и решила прилечь в тени прекрасной табебуйи, чьи ветви склонялись над рекой, тут же закрыла глаза и немедленно заснула.

Канарец посмотрел на нее с нескрываемой завистью и едва не поддался искушению последовать ее примеру, но вспомнил о страданиях, которые испытывают моряки, столько времени блуждающие по дюнам, перекинул через плечо тяжелые бурдюки и отправился обратно к длинному песчаному перешейку.

Он пересек его ровно в полдень и почувствовал себя таким изнуренным, словно миновал ворота ада.

Ни одно место в мире не было столь удушающим, как эта узкая полоска земли, ни одно место на земле не было таким жарким и враждебным, разве что кроме самого сердца кошмарной пустыни Сахары.

Он прошагал шесть часов и не раз был готов рухнуть на землю или вернуться и лечь рядом с негритянкой, лишь его закаленная сила воли и стремление спасти жизнь нескольким отвратительным португальцам, которые, возможно, без лишних слов перерезали бы ему глотку, поддерживали его на ногах. Он спотыкаясь шел вперед, с каждым шагом все глубже погружая ноги в белый песок под невыносимым весом бурдюков с водой.

Сьенфуэгос в очередной раз мысленно ругнулся.

Ведь он опять глупо жертвовал собой ради спасения тех, кто явно этого не заслуживал. И вновь он спрашивал себя: доколе он будет думать о других, вместо того чтобы думать о себе.

Он пережил тяжелые времена в суровом мире, но вместо того, чтобы упростить себе жизнь, избегая проблем, лишь усиливал их, спасая даже собственных врагов.

— Ничего, жизнь тебя научит, — пробормотал канарец, словно это могло служить утешением, хотя был совершенно уверен, что совесть — это то, чему научиться невозможно, ведь люди рождаются и умирают, на ни йоту не изменившись в душе.

Уже ближе к вечеру он скатился с вершины высокой дюны и потерял сознание, но в глубине души был этому только рад, потому что в его мыслях тут же возникла Ингрид Грасс — с такой ясностью, словно он простился с ней всего несколько часов назад, хотя на самом деле в последний раз видел ее много лет назад, и теперь черты ее лица начали стираться из памяти.

Они занимались любовью на раскаленном песке, он снова обнимал ее узкую талию, целовал грудь и проникал в самые влажные глубины, ощущал нежность кожи, вдыхал ее запах, слушал страстный голос и наслаждался ласками. Но во сне он плакал, потому что не мог забыть, что это всего лишь сон и болезненное пробуждение принесет страшную горечь расставания.

Сьенфуэгос открыл глаза, когда опустились первые вечерние тени, и даже вся сила воли не могла заставить его встать. Он долго лежал, глядя в небо и вызывая в памяти те далекие времена, когда вот так же лежал на зеленой траве в горах Гомеры, тот чудесный день, когда они были вместе, страстно желая лишь одного — снова обнять друг друга.

Нельзя наслаждаться счастьем, когда в любой миг можно его потерять, а Сьенфуэгос по опыту знал, что это неизбежно, и потому решил, что то безграничное счастье, которое он испытывал в течение короткого периода своей жизни, на самом деле — лишь безжалостная ловушка судьбы.

Куда лучше было бы не приходить в то утро искупаться в лагуне, не обнаружить, что его разглядывает обнаженная богиня, не ласкать ее кожу, не целовать ее губ, не гладить белокурые волосы, не сливаться с ней в горячих объятьях, ведь теперь он понимал, что никогда не сможет ее вернуть.

— Иногда я ненавижу тебя за то, что так люблю, — пробормотал он, не отдавая себе отчет, что возненавидеть человека, которого любишь гораздо труднее, чем возненавидеть самого себя. Но выплеснув свои тревоги, он словно сбросил с плеч тяжкий груз, поднялся на ноги и решительно зашагал вперед, преодолев последние километры, отделяющие его от пустынного полуострова.

Стояла уже глубокая ночь, когда он стал безнадежно бродить меж дюн, то и дело окликая Тристана Мадейру и тех членов команды «Сан-Бенто», чьи имена помнил, но ответом ему был лишь скорбный крик совы да рыдания предрассветного ветра.

Уже утром он наткнулся на тела двоих моряков, настолько измученных цингой, дизентерией и жестоким обращением, что не смогли перенести жажды и долгого перехода под палящим солнцем.

Позднее, когда солнце снова начало припекать, Сьенфуэгос обнаружил в чахлых зарослях кустарника около дюжины моряков с «Сан-Бенто», растянувших среди ветвей одежду в отчаянной попытке создать хоть какое-то подобие тени. Когда канарец приблизился с криком, что принес им воду, то был почти уверен, что видит перед собой такие же трупы, как и те, что попались ему чуть раньше, и по-настоящему обрадовался, увидев, что навстречу поднялась высокая фигура Тристана Мадейры, из-за крайней худобы похожая на высокий кактус с отломанной верхушкой.

Еле ковыляющие и со стонами тянущие к нему руки моряки представляли собой печальное зрелище. Если бы он не был вооружен и не превосходил их физически, то они могли бы просто затоптать его в стремлении добраться до бурдюков с водой.

Сьенфуэгос разделил воду, насколько позволяли обстоятельства, и помог самым слабым, так намучившимся от жажды, что пытались лизать даже упавшие капли. Когда же он понял, что воды осталось не больше четверти, то сделал несколько шагов назад и угрожающе обнажил шпагу, чтобы никто не приблизился.

— Хватит! — сказал он. — Этого достаточно, чтобы добраться до реки. Отсюда на юг, по перешейку.

— Еще немножечко, прошу тебя, — взмолился одноглазый юнга, до последней минуты остававшийся рядом с капитаном. — Последний глоточек...

— Я сказал — нет! — канарец был непреклонен. — Я еще надеюсь найти остальных, которым вода нужна больше, чем вам. Так что пока отдохните, а с наступлением темноты мы отправимся в путь, и тот, кто отстанет, может считать себя покойником.

Моряков с корабля Жуана II Португальского, которым посчастливилось ступить на землю вновь открытого континента, в общей сложности набралось восемнадцать человек, но большинство оказалось настолько истощены душой и телом, что у них уже не осталось сил бороться за жизнь, и они протянули не более пары недель. Да и тех, кому удалось выжить, едва ли ждала лучшая участь; они так и канули бесследно в необъятных просторах нового континента.

Цинга — страшная болезнь, сеявшая панику среди моряков той эпохи, после долгого плавания под командованием тирана сделала их беззащитными, и лишь горстка самых молодых и крепких сумела выжить, остальные не смогли сопротивляться враждебной и жестокой природе.

Канарец Сьенфуэгос, похоже, наконец-то понял, что в этом случае не должен вновь поддаваться влиянию сентиментальности, поскольку это лишь приведет к катастрофе, к тому же он осознавал, что эти люди уж точно никогда не выказывали ему сочувствие, и потому, уверившись, что больше уже ничего не может для них сделать, решил предоставить их собственной судьбе.

Канарец решил попрощаться лишь с галисийцем Мадейрой; тот без единого упрека принял его решение уйти, и сам, в свою очередь, признался, что предпочитает остаться с теми людьми, что так долго были его товарищами по несчастью, и пожелал Сьенфуэгосу удачи в долгом и опасном путешествии вглубь неизвестной земли.

— Ты молодой, — сказал он. — И очень сильный. Я знаю, что не смогу выдержать твоего темпа больше дня. Так что будет лучше, если я останусь с ними, положившись на волю провидения. — он горько и печально улыбнулся, крепко пожав Сьенфуэгосу руку на прощание. — Сказать по правде, — добавил он, — вот уже больше года, как я склоняюсь к мысли, что и так уже подзадержался на этом свете.

Наступил вечер, от бесконечных дюн протянулись длинные тени, и канарец твердо указал вперед:

— Дорогу ты уже знаешь: к югу отсюда будет перешеек, дальше повернешь на запад, и уже через три часа выйдешь к реке. Удачи тебе!

Он удалился, ни разу не оглянувшись из опасения, что доброе сердце заставит его возглавить заранее проигранную войну. Он быстро шагал до самой зари, насколько позволяла усталость, пытаясь не думать о тех, кого оставил за спиной, и сосредоточившись лишь на спасении собственной жизни и девушке, которая ждет его на берегу реки.

До реки он добрался почти к полудню, и открывшееся перед глазами зрелище заставило его изумленно замереть: продравшись сквозь стену густой растительности, обрамляющей берега реки, Сьенфуэгос вдруг наткнулся на два десятка вооруженных туземцев, зачарованно смотрящих на Асаву-Улуэ-Че-Ганвиэ, которая сидела на корточках и понуро рассматривала большую высушенную тыкву, стоящую у нее между ног.

— Что это за чертовщина? — воскликнул Сьенфуэгос, не веря своим глазам. — Кто эти люди?

Негритянка взглянула на него со слезами в глазах.

— Они явились на рассвете, — хрипло прошептала она. — Сначала я подумала, что они собираются меня убить, но вместо этого они до самого полудня терли меня какими-то мочалками, то и дело окуная в воду, словно хотели отмыть... — она кивнула в сторону туземцев. — Они так до сих пор и не верят, что я черная от природы, и посадили меня на эту штуку, чтобы я в нее помочилась.

— Ну так помочись!

— Не могу! — прорыдала несчастная девушка. — Я сходила по-большому, а мочиться у меня не получается.

Сьенфуэгос пристально оглядел непроницаемые лица туземцев, все мысли которых в эту минуту были сосредоточены лишь на том, окажется ли моча африканки черного или желтого цвета.

На туземцах не было ничего, кроме тонких лиан, притягивающих члены к талии, зато лица были раскрашены разноцветными полосами, а длинные прямые волосы убраны перьями попугаев. Но несмотря даже на натянутые луки, индейцы вовсе не выглядели угрожающе, скорее, казались невинными детьми, очарованными необъяснимой тайной, выходящей далеко за пределы их понимания.

Канарец направился в сторону одного из воинов, в чьих волосах было больше всего перьев; по всей видимости, именно он был среди них главным. Сьенфуэгос попытался потребовать у него объяснений, что означают эти странные действия, однако индеец предостерегающе поднял руку и властным жестом приказал ему присоединиться к другим ожидающим.

Прошел почти час.

Дикари словно превратились в камень и совершенно никуда не торопились, а их застывшие лица не менялись, разве что время от времени туземцы моргали или прогоняли слишком надоедливую муху.

Наконец, канарец не выдержал и вышел из себя.

— Давай, мочись уже! — воскликнул он.

Африканка посмотрела на него в упор.

— Тише, сказала она. — Криком делу не поможешь. От страха у меня так всё закупорилось, словно раковина у устрицы.

— Если ты этого не сделаешь и они не убедятся, что твоя моча вовсе не черная, дело может обернуться намного хуже.

— Думаешь, они ожидают увидеть черную мочу?

— Возможно. Они никогда не видели негритянку, а теперь вот сподобились, и быть может, захотят узнать, такая ли ты черная внутри, как снаружи... Элементарная логика!

— Я скоро возненавижу твою способность мыслить логически.

Разговор был, конечно, совершенно бессмысленным, учитывая обстоятельства, но, возможно, именно нервозность, охватившая вконец перепуганную и ничего не понимающую дагомейку, в конце концов заставила ее уступить зову природы и справить-таки естественную нужду. Долгожданная жидкость, слишком долго удерживаемая в организме, щедро заполнила тыкву и хлынула через край, что вызвало целую волну ликующего рева у внимательных зрителей.

Тот, что казался главным, тут же поднялся на ноги, взял тыкву в руки, тщательно изучил содержимое, понюхал, даже окунул туда палец, изучая температуру и плотность, и выплеснул часть наружу, чтобы его спутники могли убедиться, что это самая обыкновенная вонючая моча самого обычного человека.

Наконец, он поставил сосуд на землю, отошел от него на пару метров и, взяв из рук другого туземца зажженный факел, бросил его внутрь.

Как и следовало ожидать, факел тут же погас, и по лицам большинства дикарей расплылись широкие улыбки.

— Это не Мене! — радостно передавали они друг другу. — Это не Мене!

— О чем это они? — поинтересовалась вконец растерянная африканка. — Что они, черт возьми, имеют в виду?

— Понятия не имею, — признался канарец. — Я сам их едва понимаю.

И действительно, туземцы хоть и напоминали цветом кожи и чертами лица уроженцев Кубы или Гаити, но говорили, похоже, совершенно на другом языке. На асаванском диалекте они знали лишь несколько слов, а на грубом рычащем языке карибов, от одного упоминания которых у них сжимались зубы, а волосы вставали дыбом, словно у рассерженных кошек — и того меньше.

В конце концов, при помощи знаков и нескольких известных асаванских слов, туземцы смогли объяснить, что принадлежат к племени купригери. В их поведении не было даже намека на враждебность. Индейцы пригласили новых знакомых следовать за ними вверх по течению и двигались при этом с такой ловкой грацией, что напоминали веселую и счастливую стайку обезьян.

Туземцы шли по тропе, время от времени сворачивая в сторону на несколько метров, чтобы выхватить из воды рыбину, пронзить стрелой обезьяну-ревуна или наполнить веревочные сетки дикими фруктами; при этом они без конца шутили и смеялись, напоминая скорее беззаботных детей на прогулке, чем отряд свирепых воинов.

Однако едва на землю пали первые вечерние тени, как индейцы внезапно исчезли, заставив пораженного канарца и еще более обескураженную и растерянную африканку в замешательстве остановиться. Они не могли поверить, что остались на берегу широкой реки в полном одиночестве.

— Где они? — спросила африканка дрожащим голосом. — Как сквозь землю провалились!

— Никуда они не провалились, — ответил Сьенфуэгос, вспомнив науку своего старого друга Папепака. — Они по-прежнему здесь, рядом, прячутся в кустах и кронах деревьев. Со стороны их не видно, но они здесь.

— А почему они прячутся?

— Не знаю, но наверняка у них есть на то причины, вряд ли они просто играют в прятки... Быть может, в эти места наведываются каннибалы.

— Карибы и в самом деле настолько жестоки?

Сьенфугос молча кивнул в ответ, а негритянка задумчиво добавила:

— У нас в Дагомее тоже рассказывают истории о дикарях, которые едят людей, но они это делают не для того, чтобы насытиться, а чтобы перенять доблесть своих жертв, — она широким жестом указала вокруг. — Ведь здесь достаточно пищи.

— Мне плевать, почему они это делают, — заявил Сьенфуэгос. — Но я своими глазами видел, как они сожрали двух моих товарищей, и не забуду этого до конца дней, так что лучше нам поискать укромный уголок, где можно спрятаться.

Так они и сделали, воспользовавшись заходом солнца, когда всё вокруг горело красным, перед тем как исчезнуть во мраке, и не могли не восхититься красотой неповторимого заката. Хотя гораздо больше их поразило, что даже когда небо и земля окутались сумерками, на горизонте по-прежнему горела красная точка, словно там и впрямь пылал неиссякаемый огонь.

Они долго смотрели в том направлении, не находя объяснений столь странному явлению. Самое удивительное, что это не был разгорающийся пожар, поскольку пламя час за часом оставалось неподвижным, озаряя небеса волшебным сиянием.

Сьенфуэгос забылся беспокойным сном, он много раз открывал глаза и каждый раз видел в полудреме необычайное зрелище. Едва на востоке забрезжил рассвет, он разыскал одного из туземцев, справлявшего нужду под деревом, и спросил, указывая на высокий столб дыма, поднимающийся в воздух.

— Что это?

Купригери явно не понял, о чем его спрашивают, пришлось на все лады повторить вопрос. Наконец, закончив со своими делами, индеец бросил на кучку горсть песка и преспокойно ответил:

— Мене.

— Мене?

Туземец убежденно кивнул.

— Мене.

Сьенфуэгос вернулся к африканке, сел рядом и сердито пробормотал:

— Либо я сошел с ума, либо для этих людей все на свете делится на «мене» и «не мене». Что бы это, черт возьми, могло значить?

Туземцы один за другим появлялись, словно из-под земли, и вскоре все снова тронулись в путь, уже к полудню повернув от берега в сторону столба черного дыма, коптившего безоблачное синее небо.

Поначалу канарец решил, что там находится вулкан вроде Тейде, иногда выбрасывающий в воздух столбы огня и дыма, хорошо заметные с западного побережья Гомеры. Но вскоре перед ними раскинулась равнина, опаленная жарким солнцем — совершенно ровная, без каких-либо признаков гор или расщелин, и ничего похожего на грозный подземный рев вулкана, слышимый за пол-лиги.

Из-под земли вырывалась огненная струя, поднимающаяся на двадцать метров в воздух, а сильные и едкий запах затруднял дыхание.

— Как будто из этой дыры вырывается адское пламя, — потрясенно пробормотала Уголек. — В жизни не видела ничего подобного.

Туземцы осторожно приблизились к пламени, пока жар не помешал продвигаться дальше без риска свариться, и наблюдали за удивительным явлением с таким видом, будто глядят на спокойное море во время тихого рассвета.

Но вскоре они начали невпопад подпрыгивать в подобии ритуального танца, напевая при этом монотонную мелодию, в которой можно было различить лишь одно слово — «Мене», многократно повторяемое словно в трансе. Сьенфуэгос понял, что до конца дней не забудет спектакль, устроенный полуголыми купригери. Они трясли длинными луками на таком расстоянии от пламени, что едва не поджаривались, приближались к нему всё ближе и ближе, тяжело дыша, поскольку от жары им не хватало воздуха.

Откуда берется это мощное пламя и чем питается?

Что может обладать такой силой, чтобы многие дни поддерживать огонь, вырывающийся из дыры в земле?

Сьенфуэгосу вспомнился рассказ мастера Бенито де Толедо о еврее по имени Моисей, который как-то наблюдал в Синайской пустыне совершенно необъяснимое явление, когда терновый куст горел много часов. Именно тогда, помнится, Бог вручил ему Скрижали Завета. И теперь Сьенфуэгос поневоле задавался вопросом: если он сейчас видит подобное, быть может, неведомый бог этих земель тоже совершил чудо, рождая из ничего вечный огонь.

— Интересно, если он явится мне сейчас и вручит новые Скрижали Завета, то кому же, черт побери, я должен их разъяснить? — пробормотал он себе под нос. — Не думаю, что негритянка или индейцы обратят на меня внимание.

Час спустя, усталые и раскрасневшиеся от жары, вымазавшись с ног до головы маслянистой сажей, танцоры снова возобновили путь, а дагомейка в последний раз оглянулась, чтобы посмотреть на огонь, и задумчиво произнесла:

— Если это и впрямь преисподняя, нужно было бы вести себя поприличней...

Канарец не ответил, потрясенный природным явлением, которому не находил никакого рационального объяснения. Он лишь хмыкнул и двинулся вслед за туземцами.

Сьенфуэгос все еще ломал голову, пытаясь понять, откуда взялся этот странный огонь, когда к полудню они достигли берегов небольшого озера, наполненного черной водой, вонючей и жирной. Предводитель туземцев кивнул в сторону озера, сопровождая этот жест восклицанием, которое, очевидно, должно было все объяснить:

— Мене!

— Мене? — удивился канарец. — Хватит уже с меня этих «мене». Сыт по горло!

Но туземец явно не понял ни слова и лишь повернулся к одному из воинов и приказал:

— Тотума! Тотума Мене.

Воин тут же сдернул с пояса высушенную тыкву, подобную той, куда они пытались собрать мочу Уголька, и направился к озеру. Наполнив сосуд густой, черной и вонючей жидкостью, он поставил его у ног канарца.

Тот опешил — ведь это была не вода или вино, не кровь, не масло или еще что-либо знакомое. Когда же дагомейка присела рядом, он лишь коротко заметил:

— Видимо, это то самое, чем им представлялась твоя моча: тухлая вода.

— Вот радость-то! — раздраженно бросила Уголек.

Между тем, воины велели им отойти в сторонку и поднесли к тыкве горящий факел, после чего раздался небольшой взрыв, заставивший негритянку и канарца в испуге отскочить.

Увидев, как темная «тухлая вода» вспыхнула и сгорела бесследно, Сьенфуэгос наконец-то понял, что потрясшее его гигантское пламя происходило из того самого вонючего «мене» — возможно, его случайно поджег солнечный луч. Но что это за «мене» и откуда берется?

Сложные и многословные объяснения привели канарца к выводу о том, что, по мнению туземцев, «мене» — это не что иное, как моча дьявола, и происходит она из глубин ада. Это яд, отравляющий реки и источники, делающий землю бесплодной, убивающий животных и людей.

Теперь стало ясно, что, обнаружив на берегу реки удивительную черную женщину, туземцы вообразили, будто она — жена дьявола, явившаяся, чтобы уничтожить одну из немногочисленных чистых рек в окрестностях.

Но несмотря на убедительные объяснения, рациональный разум канарца по-прежнему полнился вопросами, до конца своих дней он будет спрашивать себя, почему «тухлая вода» из-под земли горит с большим жаром и силой, чем любое масло, даже самое чистое.

Он так и умрет, никогда не узнав, куда именно привела его судьба в тот день на исходе пятнадцатого века, и что пять столетий спустя это место на северо-западе Венесуэлы прославится благодаря богатейшему месторождению нефти.

Алонсо де Охеда был в ярости.

Его в очередной раз вывел из себя его превосходительство адмирал Христофор Колумб, поскольку благородному испанскому капитану казалось совершенно недопустимым, что коварный вице-король Индий пользуется столь недостойными уловками, чтобы, с одной стороны, удовлетворить алчность придворных кредиторов, а с другой обойти суровые законы, установленные Их Католическими величествами, Изабеллой и Фердинандом.

Монархи, встревоженные известием о страшной болезни, постигшей коренных жителей Нового Света, издали суровый указ, согласно которому туземцы должны иметь те же права и обязанности, что и все остальные подданные. Но беда в том, что в королевстве издревле существовала традиция, что любого захваченного в плен солдата могли продать в рабство, и Колумб решил воспользоваться этим гнусным обычаем, чтобы продать пятьсот несчастных дикарей работорговцам Кордовы и Севильи.

Охеда, как, впрочем, и остальные жители Эспаньолы, в полной мере осознавал, что лишь немногие из пленников были настоящими воинами, сражавшимися под началом свирепого вождя Каноабо. Он также знал, что значительную часть «груза» составляла почти сотня молодых женщин, захваченных в мирное время приспешниками братьев Колумбов, но поскольку авторитет последних был непререкаем, Охеде оставалось лишь осыпать их проклятиями, чтобы хоть как-то дать волю гневу.

Лишь обожаемая принцесса Анакаона и ее верная подруга, немка Ингрид Грасс, бывшая виконтесса де Тегисе, могли хоть немного его успокоить, когда он пришел к ним, опечаленный трагическим концом невинных туземцев и тем, что ему пришлось стать свидетелем несправедливости, совершенной от имени Господа, цивилизации и короны.

Ведь сейчас он лишился даже возможности с риском для жизни противостоять всемогущему вице-королю, поскольку тот несколько месяцев назад отправился во второе плавание в Испанию, остался лишь его пронырливый брат Бартоломео и неуверенный в себе Диего, а иметь с ними дело — все равно что увязнуть в вонючей трясине, от которой ничего хорошего не добьешься, как ни старайся.

— Мы могли бы уже совершить столько великолепных походов... — сетовал он. — А вместо этого погрязли в море жалких интересов, абсурдных споров и в грязной борьбе за власть, которая, в итоге, всех нас сгноит...

В те времена глубокое недовольство стало для колонии нормой, почти все испанцы проклинали себя за то, что отправились в злополучное путешествие через океан в поисках новых земель, индейцы тоже роптали, и если бы не братья Колумбы и кучка самых влиятельных горожан, еще лелеющих надежду получить от этого злополучного предприятия личные выгоды, скорее всего, несчастные колонисты немедленно вернулись бы на родину.

«Лучше бы Господь вернул меня в Кастилию», — эту фразу всё чаще и чаще повторяли испанцы, но в порту не было кораблей, чтобы исполнить их желания, да и правители явно не собирались давать на подобное свое согласие.

Сейчас власть имущих заботило лишь одно: как добыть как можно больше золота, в свое время столь беспечно обещанного банкирам, которые ссудили деньги для этой великой авантюры, а главной (и почти неосуществимой) задачей было заставить туземцев работать.

Именно эта задача доставляла прибывшим в Новый Свет испанцам больше всего головной боли, ведь они привыкли к мысли, что работа — это нечто необходимое и желанное, чуть ли не священная миссия, облагораживающая человека. Как же они были потрясены, когда индейцы отказались работать, они считали, что появились на свет, чтобы греться на солнышке и наслаждаться жизнью, и ограничивали усилия лишь тем, что требовалось для ежедневного наполнения желудков.

Они нагло сопротивлялись всякому труду, не желая палец о палец ударить, сколько бы им ни грозили или не давали обещаний — туземцы оставались глухи к любым словам, и вскоре вновь прибывшие пришли к выводу, что от этой расы нет никакой пользы, и если они хотят добиться от земли урожаев, а от рудников золота, то придется привозить рабочие руки из-за океана.

Это, несомненно, стало одной из причин, по которой адмирал решил снова отправиться в Испанию — за четыре года, прошедшие со дня открытия Гаити, он окончательно убедился в том, что пассивное сопротивление индейцев таит в себе гораздо больше опасности, чем вооруженное восстание. Это означало, что, если он не получит от короля и королевы новых поселенцев, которые могли бы заменить умерших или вернувшихся домой, все его мечты о славе могут пойти коту под хвост.

— Если бы мы с Бонифасио не трудились, не покладая рук, то давно бы разорились, — поневоле признавалась Ингрид Грасс, когда кто-то в разговоре касался этой темы. — Большая часть животных просто бы передохла, а остальные одичали бы, потому что за все эти годы я не смогла найти ни единого приличного скотника, способного по-человечески выполнять свою работу хотя бы дня три. Поначалу им интересно учиться, но стоит им усвоить, в чем заключается работа, как они тут же теряют к ней интерес и просто перестают что-либо делать.

— Так заставьте их! — советовал в таких случаях ее добрый друг, обращенный еврей Луис де Торрес. — Уж если вы потратили время на их обучение, то вполне можете заставить их соблюдать договор.

— Как? — удивилась немка. — Если я плачу вперед, они сразу сбегают в сельву, а если не плачу ничего, то просто пожимают плечами, объявляют, что я им должна, и все равно сбегают. Они же как дети!

Они действительно были как дети — но эти дети прекрасно видели, что чужаки пришли грабить их мир и искоренять освященные веками обычаи, но никак не могли понять, что заставляет чужаков прилагать столько усилий, чтобы сделать жестокой и трудной жизнь в этом раю, где она всегда была легкой и приятной.

Туземцам казалось, что разрушение — это единственная цель удивительных чужестранцев, кутающихся в яркие одежды, лишь заставляющие их потеть и придающие глупый вид. Они с одинаковым пылом бросались возводить огромную хижину, которую разрушил первый же ураган, или рубить лес, или превращать чистую заводь в зловонный отстойник.

— Здесь для всех хватает места, еды и питья, — сказала принцесса Анакаона во время одной из тех долгих прогулок по пляжу, которые они с Ингрид Грасс совершали осенними вечерами. — Так почему бы нам не жить в мире друг с другом, как жили до сих пор, вместо того чтобы сражаться из-за золота, которым никого не накормишь, или обращать в рабство тех, кто родился свободными?

— Это все наши обычаи, — печально ответила немка, не в силах найти убедительного ответ на вопрос прекрасной Анакаоны, Золотого Цветка. — Там, откуда мы пришли, жизнь не слишком сладкая.

— Тогда почему же вы не принимаете то лучшее, что мы предлагаем, и не признаете, что мы гораздо счастливее?

— Потому что наша религия считает счастье, не исходящее напрямую от божественной воли, грехом и миражом

— И ты в это веришь? — изумилась туземка.

— Нет, конечно, — убежденно ответила Ингрид. — Для меня быть счастливой — это находиться рядом со Сьенфуэгосом, так же, как для тебя — быть рядом с Алонсо де Охедой. Но мы не вправе требовать, чтобы все думали так же, ведь на свете не так много людей вроде Сьенфуэгоса и Охеды.

— Да, к сожалению, — согласилась туземка и вдруг замолчала, глядя вдаль, а затем печально добавила: — Он меня больше не любит.

— Что ты сказала? — переспросила подруга, решив, что ослышалась.

— Алонсо больше меня не любит, — с болью в голосе повторила Анакаона. — Он по-прежнему остается ласковым и страстным, но я знаю, он лишь притворяется, что его душа здесь, со мной, а на самом деле она слишком часто витает в далекой Кастилии.

— Ничего подобного, — возразила бывшая виконтесса. — Его мысли уносятся в противоположном направлении, к тем землям, что расстилаются перед нами, поскольку его дух авантюризма восстает против бездействия, он не может лишь смотреть на придворные интриги и становиться рабом удушающей бюрократии, когда предчувствует, что может добыть славу на западе.

— Ты хочешь сказать, что ему недостаточно быть со мной? Если ты о том, что он ищет золото, то знай, я предложила ему все, что имела, а он просто побросал его в море.

— Для людей, подобных Охеде, слава — не в золоте и не в том, чтобы покорить богатую и могучую империю... Слава для них — в самой попытке.

— Но зачем?

— Что — зачем?

— Почему ваши мужчины видят счастье в том, чтобы подвергать себя риску и терпеть лишения ради какой-то дурацкой недостижимой мечты, вместо того, чтобы просто наслаждаться жизнью рядом с любимой женщиной, как делают наши?

— Из честолюбия.

— Никогда не могла понять это слово, а вы не должны были привозить его с собой через океан, — заявила принцесса. — Оно нанесло больше вреда, чем шпаги и бомбарды, даже чем ваши болезни, потому что шпаги, бомбарды и болезни мы можем понять и победить, но с вашим безмерным честолюбием мы ничего не можем поделать.

Ингрид Грасс, теперь больше известная как донья Мариана Монтенегро, так и не смогла найти достаточно весомых аргументов, способных опровергнуть точку зрения гаитянки; хотя в глубине души она уже давно подозревала, что безмерное честолюбие братьев Колумбов и горстки их приспешников в конечном счете покончит с величайшим предприятием по открытию Нового Света.

Всего несколько дней спустя она получила еще одно неопровержимое доказательство того, что жажда золота, обуревающая правителей Изабеллы, далеко превосходит все остальные соображения. Трудно сказать, злой ли рок был тому причиной, или же ее заслуженная репутация поистине доброй женщины, но так или иначе, именно она послужила невольным посредником в одной весьма грязной сделке, заключенной в это время в колонии.

С первых дней на острове Ингрид утирала слезы тем, кто поверял ей свои тревоги, и пыталась облегчить горькое одиночество и глубокую печаль от разлуки с семьями. К ней привязался и грубый арагонец Мигель Диас, человек с добрым сердцем и щедрой душой, но стоило ему пропустить пару стаканов вина, как он становился опасным смутьяном.

Алкоголь оказывал на Мигеля Диаса поистине дьявольское воздействие, выпуская на волю худшие побуждения. Однажды ночью он напился до полного беспамятства и в припадке неконтролируемой ярости нанес огромным ножом два вероломных удара одному несчастному мурсийцу, который провинился лишь тем, что попросил его разговаривать чуть потише.

Согласно установленным братьями Колумбами законам, подобное преступление каралось виселицей или, в лучшем случае, пожизненной каторгой, так что арагонцу оставалось лишь бежать вглубь острова, где он собирался примкнуть к какой-нибудь группе дезертиров или грабителей, осевших в разных частях острова или обосновавшихся на других островах поблизости.

После этой кровавой истории прошло уже больше года и, несмотря на то, что раненый мурсиец выжил, никто не надеялся, что Мигель Диас когда-нибудь вернется в Изабеллу, поскольку приговор по-прежнему оставался в силе, а Бартоломео Колумб, в отсутствие вице-короля исполняющий в колонии обязанности губернатора, был отнюдь не тем человеком, от которого можно ожидать приступов внезапного милосердия.

Поэтому немка несказанно удивилась, когда однажды жаркой августовской ночью на пороге ее хижины, словно тень, возник арагонец.

— Боюсь, вы меня скомпрометируете, — заметила она, придя в себя после минутного замешательства. — Братья Колумбы меня ненавидят и только и ждут, как бы найти повод отправить обратно в Европу. Но самое худшее даже не это: если вас поймают, то немедленно повесят за попытку убийства и бунт.

— Я знаю, — ответил Диас, садясь по другую сторону грубо сколоченного стола в той комнате, что служила хозяйке гостиной. — Только не думайте, что я и на этот раз действую очертя голову. Я точно знаю, что наша встреча очень важна для меня... и для вас тоже.

— Я вас не понимаю.

— Я отниму всего несколько минут, — убежденно заверил арагонец. — Вам ли не знать, что за этот год я провел в скитаниях больше времени, чем за всю прошлую жизнь. Но я пришел не для того, чтобы утомлять вас рассказами о моих скитаниях по горам и сельве. Дело в том, что после всех блужданий я наконец пустил корни в одной туземной деревушке на юге острова. Она расположена в устье широкой реки. Там просто чудесные места, удобная гавань, приятный климат, плодородные земли и самые добрые и гостеприимные люди, каких только можно вообразить, — он замолчал, чтобы сделать глоток воды, и продолжил рассказ. — Так вот, судьба была ко мне столь благосклонна, что вдова местного вождя, женщина не слишком утонченная, зато нежная и страстная, решила выйти за меня замуж. Таким образом, я стал, если можно так выразиться, «принцем-консортом» этого чудесного маленького королевства.

— Но это же просто чудесно! — воскликнула немка. — Так зачем же вы рисковали жизнью, возвращаясь сюда?

— Дело в том, что я не могу быть счастливым, зная, что я — беглый преступник, скрывающийся от правосудия, что мои соотечественники меня презирают и я заслуживаю смерти. Поэтому я решил предложить братьям Колумбам возможность закрепиться на берегах Осамы и построить в этом прекрасном месте новый город взамен злополучной Изабеллы.

— Зная Бартоломео Колумба, я сомневаюсь, что он проявит милосердие, а уж тем более — что примет ваше предложение забыть обо всем, что он здесь построил, причем положив множество жизней.

— И тем не менее, он это сделает, — стоял на своем тот с поистине арагонским упрямством. — Весь секрет в том, чтобы правильно использовать имеющиеся у меня доводы.

— И что же это за доводы? — с легкой насмешкой спросила Ингрид.

Мигель Диас протянул руку к висящему на поясе мешочку и высыпал его содержимое на грубо отесанный стол, торжествующе заявив:

— А вот такие!

У Ингрид Грасс перехватило дыхание, едва она увидела пять огромных золотых самородков, раскатившихся по грубым доскам стола, сияя волшебным светом в дрожащем пламени масляной лампы.

— Майн Готт! — воскликнула немка, поневоле переходя на родной язык. — Никогда не видела ничего подобного? Это и в самом деле чистое золото?

— Даже более чистое, чем вы можете себе представить. Моя дорогая супруга Каталина... — Мигель Диас мечтательно улыбнулся, вспомнив о жене. — Я называю ее так, потому что до сих пор не могу выговорить ее настоящее имя, так вот, она привела меня к рудникам своих предков, что находятся в шести лигах от реки, и я вас уверяю: все богатства царя Соломона — ничто в сравнении с тем, что я увидел, — он небрежно толкнул пальцем один из самородков, и тот покатился по столу. — Это лишь малая толика.

Донья Мариана взяла в руки один из самородков, пытаясь прикинуть его вес; затем, немного подумав, хрипло спросила:

— Вы отдаете себе отчет, какое важное открытие сделали, Мигель? Ведь это именно то, что здесь ищет Колумб, ради чего он решил основать испанские поселения в этой части света!

— Единственное, чего я хочу — это прощения, — спокойно ответил арагонец. — Я счастлив с Каталиной, скоро у нас родится первенец, и прежде чем прийти сюда, я собрал достаточно золота, чтобы ни в чем не нуждаться до конца жизни... — он пожал плечами. — Я мог бы завладеть этими рудниками и стать одним из богатейших людей на свете, но что мне от этого толку, если я вынужден вести жизнь вечного беглеца? Так что я готов сделать богатыми и братьев Колумбов, и короля с королевой, и этого грязного мурсийца, которого в недобрый час едва не прирезал, и даже вас, если дадите мне возможность вернуться и с чистой совестью сыграть в картишки с соотечественниками.

— Я постараюсь, — чуть помедлив, пообещала немка. — Постараюсь — не ради золота, которое вы сулите, а потому, что глубоко уважаю вас, несмотря на то, что вы порой бываете грубы, — она подняла руку, останавливая поток благодарностей, и добавила: — Но сделаю это при одном условии...

— Каком?

— Вы должны поклясться жизнью вашей жены, будущего ребенка, а также своей собственной, что никогда больше не будете пить.

— Клянусь, но в этом нет необходимости, сеньора, — серьезно ответил тот. — Много месяцев назад я поклялся, что отрежу себе палец, если он прикоснется к стакану с вином, и вы сами видите, я сдержал клятву, — он протянул ей обе руки, совершенно целые. — В этом нет необходимости, и никогда не будет.

— В таком случае я согласна, — заявила Ингрид Грасс, давая понять, что разговор окончен. — Завтра я попрошу аудиенции у дона Бартоломео, чтобы передать ему ваши пожелания, — тут она пожала плечами, выражая покорность судьбе. — Будем надеяться, что он согласится меня принять.

Мигель собрал золотые самородки и подбросил их в воздух, поймав с поразительной ловкостью.

— Этот ключик открывает любые двери, — сказал он. — Но имейте в виду: у меня тоже есть условие. Помимо, естественно, полного моего прощения, я настаиваю, чтобы столицу острова перенесли на берега реки Осама и ни один испанец больше не подох от отвращения в этом свинарнике под названием Изабелла.

— Сомневаюсь, что он согласится, — честно ответила Ингрид. — Весьма сомневаюсь.

Но оказалось, что донья Мариана Монтенегро явно недооценивала амбиции и жажду золота братьев Колумбов. Едва она показала содержимое мешочка личному секретарю дона Бартоломео, как он тут же провел ее в маленькую, но роскошно обставленную гостиную, где оставил наедине с желтолицым типом с цепким и умным взглядом, который вдруг сделался добрым и участливым, стоило ему протянуть длинные когтистые пальцы к драгоценному металлу.

— Ну наконец-то! — ликующе воскликнул он. — Я знал, что оно здесь есть, но уже отчаялся его найти. Где вы его взяли?

С величайшей осторожностью, опасаясь вызвать вспышку гнева темпераментного губернатора, известного своим сложным характером, прекрасная немка дипломатично изложила причины своего визита и под конец прямо-таки застыла с раскрытым ртом, услышав ответ собеседника:

— Согласен!

— С чем?

— Со всем.

— Со всем? — удивилась она.

— Со всем, — ответил старший из Колумбов. — Да будет вам известно, что именно золото — то, что нам нужно, чтобы оправдать наше здесь пребывание и добыть средства для финансирования новых экспедиций, направленных на поиски Великого хана. Кроме того, мой брат, вице-король, перед отъездом в Испанию сам просил меня подыскать другое место для столицы, так как здесь мы ничего не дождемся, кроме новых вспышек болезней и бунтов... А можно ли найти лучшее место, чем в непосредственной близости от этих сказочных рудников? — он хитро улыбнулся. — Обещаю вам, что поговорю с мурсийцем, чтобы тот отказался от своих претензий в обмен на круглую сумму, — с этими словами он рывком поднялся на ноги. — Приходите завтра и получите помилование, а также бумагу, подтверждающую право Мигеля Диаса на два процента от прибыли, а еще на полтора процента — для вас... — он галантно поцеловал ей руку и проводил до дверей. — С этой минуты вы можете считать себя очень богатой дамой — если, конечно, арагонец не преувеличивает, — закончил Колумб. — Очень, очень богатой дамой!

Ближе к полудню жара становилась совершенно невыносимой.

Даже привычные и стойкие купригери, рожденные среди подобных температур, похоже, едва выносили удушающую жару и старались найти местечко в тени, исчезая из вида почти с той же скоростью, как делали и с наступлением сумерек.

Уголек и Сьенфуэгос садились под акацией и развлекались тем, что пытались обнаружить спрятавшихся туземцев, хотя обычно им удавалось найти не больше четырех в радиусе пятнадцати метров.

— Чего они от нас хотят? — спросила на третий день девушка, хотя, говоря по правде, не слишком-то она и беспокоилась по поводу своего будущего. — Куда нас ведут?

— В свое селение, наверное, — ответил канарец. — Думаю, дело в том, что они никогда не видели таких, как мы, и теперь собираются показывать нас, как обезьян на ярмарке... Ты боишься?

— Боюсь? — переспросила удивленная африканка. — Вовсе нет. — Она сделала многозначительный жест, обведя рукой вокруг, и весело добавила: — Я нахожусь в самом сердце пекла, единственная черная в руках белых дикарей, совершенно голых, зато утыканных перьями, причем индейцы в любую минуту могут превратить нас в отбивные, но должна признать, что не чувствую ни малейшего страха. А ты?

— Я столько всего пережил за последние годы, что это приключение кажется мне просто веселой прогулкой, — ответил канарец, и в его голосе прозвучала покорность судьбе. — Я уже давно перестал беспокоиться по этому поводу, единственное, чего мне сейчас не хватает — это хорошего табака и шахмат.

— Никогда не понимала этой привычки пускать дым или часами сидеть за игральным столом. Я умею играть только в крестики-нолики.

Она и правда умела играть, да так, что несмотря на острый ум, бедняге Сенфугосу так и не удалось выиграть у нее ни единой партии, и часто игра заканчивалась его дурным настроением и хохотом дагомейки.

Поскольку обоим нечего было поставить на кон, ставкой в игре стал щелчок по лбу, и бывали дни, когда у рыжеволосого козопаса голова прямо-таки раскалывалась от полученных щелбанов, а на душе становилось по-настоящему горько при виде того, как радуются туземцы каждой победе негритянки.

— Это невозможно! — повторял он снова и снова. — Невозможно! Ты жульничаешь...

Но единственная ловушка заключалась в том, что африканке удалось внушить канарцу такую неуверенность себе, когда дело касалось этой дурацкой игры, что бедняга слишком сильно волновался и в результате вечно ставил отметину совсем не там, где надо.

Между тем, они продолжали куда-то идти. Унылая степь, поросшая чахлой растительностью, сменялась то небольшими островками сельвы, то жаркой пустыней, усеянной кактусами, то бесчисленными озерами, нередко загрязненными жирным и вонючим «мене», убивающим все живое. Так они почти две недели скитались по окрестностям, озабоченные лишь тем, где бы найти чистую воду, охотясь на попугаев и обезьян, раскапывая кладки черепашьих яиц и мало чем отличаясь от полудюжины оголодавших индейских семей, попавшихся на пути, чьи убогие жилища являли собой лишь ряд жердей, прислоненных к стволу дерева.

Далеко на юге виднелся горный хребет, но воины упорно не желали к нему приближаться. Когда Сьенфуэгос спросил, почему они избегают гор, туземцы дали понять, что хребет занят враждебным племенем, от которого лучше держаться подальше.

— Карибы? — спросил канарец. — Каннибалы?

— Не карибы, — ответили ему. — Не каннибалы. Мотилоны.

Мало-помалу Сьенфуэгос начал все лучше разбираться в языке этого отряда молодых воинов и находить общее с определенными формами арауканского или асаванского диалекта, на котором говорили жители Кубы и Гаити. И наконец, он научился их понимать, хотя и с определенными сложностями.

Между тем, чернокожая Асава-Улуэ-Че-Ганвиэ тоже прилагала весьма похвальные усилия к тому, чтобы выучить язык этих милых людей, причем язык давался девушке с обескураживающей легкостью, словно от этого зависела ее жизнь и будущее.

— В конце концов, — сказала она Сьенфуэгосу как-то на закате, когда они вместе любовались невероятной красотой заходящего солнца, — мой единственный дом — этот тот, где я сплю, а единственная родная земля — та, по которой хожу. Я почти не помню свою родину и мечтаю забыть корабль, где выросла. Здесь мне хорошо, а будет еще лучше, я точно знаю.

— Я скучаю по Гомере.

— Ты скучаешь по своей блондинке, — насмешливо ответила негритянка. — Может, приготовить тебе магический отвар, чтобы ты ее забыл? Твоя жизнь сразу станет спокойней.

— А зачем мне жить, если я ее забуду? — он обвел руками окружающую местность. — Не думаю, что у меня есть какое-то иное будущее, кроме как тупо прорываться вперед в попытке спасти свою шкуру, вечно находясь на волоске от гибели. Какой смысл пережить столько бедствий, если я ее забуду? Единственное, что держит меня на свете, это вера в то, что однажды я встречусь с Ингрид.

— А если она тебя забыла?

— Я живу своими воспоминаниями, а не твоими, — ответил канарец с легкой грустью в голосе. — Я не дурак и не стану притворяться, будто верю в то, что виконтесса лелеет воспоминания о тех днях, которые провела с жалким неграмотным пастухом, даже не понимая его речи. В последний раз я видел ее пять лет назад и смирился с неизбежным, но это не изменит моих чувств.

— Как бы я хотела, чтобы кто-нибудь полюбил меня так же, — вздохнула Уголек.

— Для этого ты должна сначала полюбить сама.

— Это не так просто, — покачала она головой. — Если ты знаешь лишь борова вроде капитана Эва, да того бедного парнишку, которому пришлось пить расплавленный свинец, это совсем непросто, — печально улыбнулась Уголек. — Я ведь еще девственница.

— Я этого не знал. — Немного помолчав, канарец решился спросить, смущенно краснея: — А что, это имеет какое-нибудь значение?

— Для женщин моего народа — имеет, и очень большое.

— Но сейчас мы далеко от твоего народа, — напомнил Сьенфуэгос. — Ингрид не была девственницей, когда мы с ней познакомились, но я никогда не знал более совершенной женщины. Мне даже в голову не приходило, что такой пустяк может сделать ее хуже или лучше. — Он устремил взгляд вдаль, в безлюдную пустыню, что открывалась перед ними, сияя под полуденным солнцем, и лукаво подмигнул: — Разве не глупо болтать о таких вещах в такой час и на такой жаре?

— Да, пожалуй, — негритянка сделала жест рукой, словно указывая на невидимых туземцев. — Кажется, они удивлены, почему мы не занимаемся любовью.

— Я тоже это заметил.

— И почему же мы это не делаем?

— Потому что в эти минуты мне гораздо нужнее верный друг, чем любовница.

— Мне нравится быть твоим другом, — улыбнулась она.

— Мне тоже.

— Но я совсем не уверена, что мне бы понравилось быть твоей любовницей.

— И я в этом совсем не уверен.

— Боюсь, что на этой жаре у нас обоих вконец расплавились мозги.

Она не получила ответа, потому что канарец сомлел на жаре и закрыл глаза. Они замолчали, тихо потея в самой огромной в мире бане. Тишина стояла такая, словно земля вдруг перестала кружиться, поскольку в кошмарных полуденных температурах этого враждебного региона на северо-западе современной Венесуэлы всё вокруг словно вымирало, сквозь тяжелый воздух не доносилось ни единого звука, казалось, он слишком густ для существования ветра.

Не свистели цикады, не пели птицы, даже мухи погружались в летаргию, потому что солнечные лучи могли их просто-напросто сжечь. Будто Создатель каждый день специально устраивал такое пекло, чтобы спокойно лицезреть свое творение при свете дня, и никто не смог бы его отвлечь.

Позже, когда раскаленный огненный шар лениво катился дальше, в сторону заката, в ноздри заползали первые мухи, влажные потные тела неохотно оживали и медленно приходили в сознание, задаваясь вопросом, по какой гнусной причине человек никогда не может быть хозяином собственных снов.

Прекрасное лицо Ингрид снова терялось в тепловатом сумраке горного леса, голоса друзей снова возвращались в могилы, звон колокола маленькой церквушки навсегда затихал вдали, и впереди опять открывался бесконечный путь из ниоткуда в никуда.

Но все начало меняться в тот день, когда на удушающей жаре, от которой вскипала кровь, в далекой дымке, превращающей песок в воду, пошатываясь показалась человеческая фигура.

Сьенфуэгос приоткрыл глаза и не сразу признал, что это человек — безумец, не побоявшийся погибнуть от жажды. Он держался очень прямо и двигался совершенно спокойно; на нем не было никакой одежды, если не считать красной ленты на лбу, и никакого оружия за исключением длинного шеста на плече.

— ЯКАРЕ!

Воскликнул один из низкорослых аборигенов, неожиданно появившийся из укрытия, и тут же начал кричать, размахивая руками, чтобы привлечь внимание путника и разбудить остальных.

— Якаре! — радостно повторял он снова и снова. — На ута Якаре!

И вдруг, словно это имя имело магическую силу, из-за каждого куста стали появляться новые воины, так же подпрыгивать и радостно кричать, будто тот, кто подверг себя риску расплавиться под беспощадным солнцем, был не просто человеком, а живым богом, спустившимся с небес.

Туземцы с криками побежали ему навстречу и чуть не подняли на руки. За короткое время, пока они добирались до того места, где находились канарец и Уголек, индейцы явно успели объяснить вновь прибывшему, что это за чужаки и откуда взялись.

С самого начала не вызывало сомнений, что Якаре был королем или принцем купригери: гордые властные жесты, спокойный голос, твердый взгляд, несмотря на чуть косящие глаза, выделяли его среди остальных, как и молчаливость, свойственная людям, привыкшим подбирать как можно более точные слова.

Он был значительно выше остальных своих сородичей, и каждый мускул его необычайно стройного белого тела казался сжатой пружиной, готовой вот-вот распрямиться.

Якаре поприветствовал Сьенфуэгоса легким кивком и тут же уставился на Уголька, словно раздумывая, кем может быть это невиданное существо.

У дагомейки подкосились ноги.

Похоже, она вдруг совершенно растеряла свою болтливость, всегда являвшуюся ее главной отличительной чертой, и притихла, как загипнотизированный воробушек, позволив вновь прибывшему рассматривать ее, словно животное на ярмарке или товар в лавке.

Наконец, туземец присел на корточки, а остальные воины окружили его, и, не обращая внимания на рыжего и девушку, Якаре показал всем длинный шест, который нес на плече. Туземцы принялись рассматривать его с явным энтузиазмом и нескрываемым восхищением.

— Аука? — спросил один из них.

Якаре указал на торец шеста, обратив внимание на то, что в поперечнике тот не совсем круглый, а немного сплющенный, но при этом ровный и симметричный. Сам же шест был отполирован до блеска. Якаре удовлетворенно кивнул и с явной гордостью произнес одно лишь слово:

— Аука.

Держа шест в руке, он, прищурив один глаз, поднес его торцом к другому, устремив противоположный конец прямо в небо. И тут Сьенфуэгос заметил, что это не обычный шест вроде того, каким пользовался он сам, а полый внутри, что делало его похожим на огнестрельное оружие.

Канарцу хотелось рассмотреть незнакомый и странный предмет поближе, однако в эту минуту ему казалось более важным внимательно выслушать рассказ неожиданного гостя о тяжелом походе и, насколько возможно, постараться его перевести.

Несмотря на обилие различных подробностей, которые канарец так и не смог расшифровать, общий смысл сводился к тому, что Якаре отправился в далекий поход, чтобы раздобыть одну из тех вожделенных духовых трубок, какие изготовляли особые мастера племени аука, а также разузнать состав яда, тайну которого ревностно охраняли некие таинственные и неуловимые личности, Кураре Мауколаи, что с некоторой натяжкой можно было перевести как «властители кураре».

И вот теперь, после нескольких лет бесконечных скитаний и опасных приключений, Якаре вновь вернулся с берегов «Великой реки, рождающей море», и даже привез с собой одну из бесценных духовых трубок и высушенную тыкву, заполненную черной пастой, которая не могла быть ничем иным, как чистейшим «кураре». Однако он вынужден был признать, что для производства яда нужен не только секрет его состава, но и один из мастеров, Кураре Мауколаи, а племя наотрез отказалось отпустить с ним мастера.

Однако для купригери, боготворящих своего вождя, его достижения и подвиги значили много больше, чем единственная неудача; каждый стремился хотя бы пальцем прикоснуться к драгоценной духовой трубке. Но апогея их радость достигла, когда вождь вставил в отверстие трубки длинный острый дротик и одним точным выстрелом сбил попугая-монаха, щебетавшего в двадцати метрах над землей.

Канарца поразил такой смертоносный эффект странного и тихого оружия, он не удержался и попросил позволить ему получше рассмотреть черную жидкость, в которой туземец смачивал дротик.

Сьенфуэгос тщательно и недоверчиво осмотрел вещество и удивился, заметив, что к черной пасте проявляет интерес и Уголек. Она не только внимательно осмотрела ее, но потрогала и обнюхала.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Не знаю, — честно призналась дагомейка. — Но могу поспорить, что это сделано из змеиного яда, смешанного с толчеными кореньями и смолой и сваренного на медленном огне. Она слегка замялась, увидев, что косоглазый вождь не сводит с нее глаз. Кажется, даже покраснела, хотя, учитывая цвет ее кожи, утверждать наверняка было трудно. — Со временем я могла бы сделать что-то подобное. Помню, как меня учила бабушка... — закончила она с легким волнением в голосе.

— Тебе нравится этот индеец? — спросил Сьенфуэгос, которого развеселило ее смущение.

— Я его боюсь.

— Нет, — убежденно ответил канарец. — Ты его не боишься, хотя вид он имеет грозный, как у настоящего воина. Он тебе нравится.

— Иди к черту!

Канарец лишь расхохотался.

— Как хочешь, — не стал он спорить. — Но я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понять, что творится в твоей курчавой голове, — лукаво подмигнул Сьенфуэгос. — Он тебе нравится, а уж ты его прямо-таки очаровала.

— Это потому, что он раньше никогда не видел негритянку.

— Так ведь и я тоже никогда ее не видел, а первое, о чем я подумал, увидев тебя — так это о том, что ты жутко грязная... — напомнил он и многозначительно добавил: — Остальные смотрят на него как на принца. Быть может, ты станешь королевой этих земель.

— Черная королева белых дикарей? — задумчиво произнесла она. — Ну что ж, неплохо для той, что начинала рабыней португальского борова!

— Жизнь непредсказуема... Когда-то я был жалким пастухом на острове вечной весны, а теперь стал обладателем шпаги и набедренной повязки посреди самой жаркой на свете земли, — он ласково похлопал ее по ступне. — Не волнуйся! Мы заберемся еще дальше.

— Еще дальше?

— Гораздо дальше! — весело ответил канарец. — Куда еще никто не добирался. — Он убедился, что все взгляды всех туземцев прикованы к нему, смешно сморщил нос, ткнул в африканку пальцем и напыщенно произнес: — Уголек, великая Кураре Мауколаи!

Купригери ошеломленно посмотрели на него и вернулись, внимательно глядя на девушку со смесью недоверия и восхищения. Наконец, один из туземцев робко спросил:

— Великая Кураре Мауколаи?

— Лучшая в Африке.

— Ты уверен?

— А то! В два счета такой кураре приготовит, что пальчики оближешь!

Туземцы явно не поняли из сказанного ни слова, да и сама Асава-Улуэ-Че-Ганвиэ выглядела потрясенной.

— Зачем ты так говоришь? — пробормотала Уголек сквозь зубы. — Я понятия не имею, как готовить этот яд.

— Ты же только что сказала, что можешь сделать нечто подобное... И в конце концов, яд — это всего лишь яд.

— Вовсе нет! — возразила дагомейка. — В моей стране готовят множество ядов, но каждый служит для собственной цели и действует по-разному. От одного вскипает кровь, от другого останавливается сердце, некоторые действуют мгновенно, а другим требуются месяцы.

— Как ты уже видела, этот действует мгновенно.

— На маленькое животное, — заметила девушка. — Но по всей видимости, это животное предназначено в пищу. А ты знаешь, что происходит, когда яд слишком силен? Тот, кто съест отравленное животное. тоже умрет. Не всё так просто, — убежденно заявила она. — Совсем не просто!

— Уверен, что у тебя получится...

— А кто испробует результат? Ты что ли?

— Ну зачем же так!

Негритянка кивнула в сторону молчаливых туземцев, которые почти ничего не поняли из их разговора.

— И кто же тогда? Они? Представляешь, что будет, если они начнут умирать по моей вине? — она пессимистично помотала головой. — Потребуются месяцы, чтобы найти нужную формулу. — Уголек щелкнула языком, словно пытаясь подчеркнуть свои сомнения. — Моя бабушка могла различить яды только по запаху и знала, как они действуют, но тогда я была всего лишь малышкой и не успела ничему научиться.

— Может, хоть попытаешься? Для них, похоже, этот секрет имеет очень большое значение.

Африканка мотнула подбородком в сторону птицы, которую ощипывал один из туземцев.

— Да уж наверняка! — заявила она. — Уж сколько мы, дагомейцы, знаем о ядах, нам все равно не пришла в голову мысль использовать их таким хитроумным путем — на конце крошечного дротика, тихо вылетающего из трубки, смертоносного и коварного одновременно. Ты видел такое раньше?

— Никогда, — признался канарец. — Не хотел бы я встретиться с человеком, который испробует эту штуку на мне. — Он повернулся к Якаре и спросил на его языке: — Аукас далеко?

Тот кивнул и показал куда-то за спину.

— Очень-очень далеко!

— Тем лучше!

Вскоре они снова двинулись в путь, и тогда Сьенфуэгос понял, что, если их прежние блуждания по сельве больше походили на разведывательные походы, то теперь купригери, похоже, точно знали, куда идут и что ищут. Несомненно, появление вождя Якаре нарушило их прежние планы и заставило повернуть назад, к своим очагам.

Почти неделю они двигались так быстро, что даже значительно сократили остановки на дневную сиесту в жаркие полуденные часы, теперь ритм задавал косоглазый с длинной духовой трубкой, а был словно сделан из стали и мог часами поддерживать дьявольский темп, без единого глотка воды и малейших признаков усталости.

Он был удивительным человеком, одним из тех, что резко выделяются среди окружающих, и привлекал внимание без единого жеста и не повышая голоса. А потому канарца не удивило, что Асава-Улуэ-Че-Ганвиэ влюблялась в Якаре всё сильнее и сильнее.

Уже бесполезно было скрывать это и притворяться, будто он интересует ее, потому что «отличается от других дикарей», ее завораживали каждая деталь и каждое движение его стройного тела и наделенных неукротимой энергией мышц, но в особенности глаза: взгляд, словно проникающий внутрь предметов и людей, вот что больше всего привлекало девушку. Она на всё была готова, лишь бы понять истинную причину, по которой туземец долгие минуты не сводит с нее взгляда.

— Тебе не стоило ему говорить, что я разбираюсь в ядах... — однажды ночью пожурила Сьенфуэгоса африканка. — Теперь я никогда не узнаю, интересую ли я его как женщина или только как Кураре Мауколаи.

— Когда он заглядывает тебе в глаза, то наверное думает о том, способна ли ты приготовить яд, но когда заглядывается на грудь и бедра, то наверняка думает совсем о другом.

Однако, каким бы ни было отношение косоглазого вождя к африканке, оно, несомненно, изменилось уже на следующее утро, когда шагающий впереди воин внезапно отскочил в сторону, а идущие следом бросились врассыпную.

— Куама! — воскликнул он в ужасе. — Куама!

Можно было подумать, что это имя самого дьявола, ибо даже бесстрашный Якаре казался не на шутку испуганным. Туземцы широким кругом выстроились по краям поляны, замерев меж кустов, а в центре поляны, угрожающе раскачиваясь, стояла на хвосте тонкая змея не более полутора метров длиной с неприметной серой шкурой и приплюснутой головой, на которой поблескивали крошечные сердитые глазки, а из приоткрытой пасти торчали грозные острые клыки.

Никому из аборигенов даже в голову не пришло метать в змею длинные стрелы или острые копья, как будто даже сама мысль о том, чтобы прикончить ужасное создание, таила в себе страшную опасность. Ближайший к канарцу туземец крепко сжал его плечо и осторожно потянул назад.

— Куама — это смерть! — хрипло прошептал он. — Ужасная смерть! — добавил он на случай, если у канарца остались на этот счет какие-то сомнения.

Воины осторожно попятились, надеясь обойти опасную змею и избежать ее гнева, но тут дагомейка внезапно начала прищелкивать языком — такими звуками иные возницы успокаивают своих животных. Мягкий свист перемежался щелканьем и тревожными трелями. Одновременно Уголек медленно, но четко щелкала пальцами левой руки, стараясь держать ее как можно дальше от тела.

— Что ты делаешь? — поразился канарец. — Совсем спятила?

— Молчи, — спокойно ответила она. — Молчи и не двигайся!

Африканка двинулась вперед, а туземцы с удивлением взирали на нее, не осмеливаясь даже пошевелиться. Когда же Якаре все же потянулся за духовой трубкой, негритянка остановила его властным взглядом.

Змея поднялась на хвосте еще выше, словно ожидая каждого щелчка африканки, странные звуки будто одурманили тварь, она не знала, на каких звуках сосредоточиться — на тех, что исходят от руки или изо рта.

Уголек сантиметр за сантиметром приближалась, ни на мгновение не прекращая щелкать, и вдруг с невероятной скоростью, так что зачарованные зрители даже не поняли, что на самом деле произошло, ринулась вперед, молнией выбросила правую руку и схватила змею прямо за шею, бесстрашно позволив ей обвиться вокруг руки.

Крепко зажав между пальцами смертельно опасную змеиную голову, она жестом велела ближайшему воину подать ей сушеную тыкву и, уперев в ее край острые клыки, крепко нажала, заставив плененную тварь извергнуть небольшую струйку темно-коричневой жидкости.

Затем негритянка поставила тыкву на землю, оторвала кусок лианы и, крепко держа змею одной рукой, с невероятной ловкостью перетянула ей пасть и бросила поверженного противника к своим ногам с такой небрежностью, словно это была кучка мусора.

— Боже благословенный! — только и вымолвил пораженный Сьенфуэгос. — Ну и ну!

— Кураре Мауколаи! — восторженно воскликнули туземцы, окружив негритянку и хлопая ее по спине, словно настоящую героиню. — Великая Кураре Мауколаи!

Но девушка явно не обращала внимания на комментарии канарца, ни даже на поздравления воинов, она смотрела лишь на косоглазого вождя, ведь именно для него она продемонстрировала подобное мужество и хладнокровие.

Никого особо не удивило, когда в тот же вечер негритянка и Якаре удалились в глубину джунглей и не вернулись до самого утра.

— И как? — с улыбкой поинтересовался Сьенфуэгос. — Как это было?

— Едва дошла обратно, — шутливо ответила африканка.

— Ты счастлива?

Она немного помолчала, заглянула ему в глаза и рассеянно спросила:

— Как так вышло, что я готова босой и полуголой бежать на край света в компании десятка дикарей и полоумного рыжего канарца и не хочу променять эту судьбу даже на испанский трон?

Сьенфуэгос нежно потрепал ее кудри и с улыбкой ответил:

— Все очень просто. Если бы здесь была Ингрид, то и я чувствовал бы то же самое.

На четвертый день путешествия они добрались до моря, хотя оно оказалось не морем, а огромным пресным озером, таким обширным, что не видно было противоположного берега, и купригери подняли из крохотной заводи три длинных каноэ, затопленные под водой на глубине чуть больше метра с помощью груза камней.

На следующее утро, когда солнце слегка высунулось над линией горизонта, они отплыли, а когда лучи начали падать вертикально, поджаривая мозг, вдалеке показалась неясная пунктирная линия, мало-помалу принявшая форму вереницы хижин, возвышающихся на неровных сваях примерно в двух метрах над водой.

— Ганвиэ! — вдруг воскликнула Уголек, и ее голос слегка дрогнул. — Хвала Элегбе, я дома!

Канарец обернулся и посмотрел на нее.

— О чем это ты? — удивился он.

Девушка мотнула головой вперед.

— Я родилась в деревне вроде этой, на озере Нукуе в Дагомее... — она повернулась к Якаре, который греб сзади. — Как называется озеро? — спросила она.

— Ма-аракайбио, — ответил тот с присущей ему лаконичностью.

— А деревня?

— Конупригери.

— Ма-аракайбио означает «Земля змей», а значит, ты в своей стихии, — объяснил канарец. — А Конупригери — дом купригери, — он помахал рукой и улыбнулся, словно смеялся над собственным утверждением. — Ну, примерно так!

— Неплохой из тебя вышел толмач! — шутливо ответила африканка и кивком головы указала на вереницу широких хижин с крышами из пальмовых листьев. — И сколько там живет народу?

— Понятия не имею.

Число обитателей живописной деревни купригери и впрямь нелегко было сосчитать. Хотя каждая хижина возвышалась отдельно от соседских и имела собственный выход к воде, а объединяли их лишь хлипкие мостки, но размер, форма и даже расположение были столь различны, что наводили на мысль, будто определенные семьи или даже социальные касты строят жилища рядом, в собственном «квартале», отделяя их от соседей широкой полосой воды.

Но больше всего канарца привлекла поистине дьявольская ловкость туземцев, способных так управлять крохотными пирогами, которые временами казались просто скользящими по воде банановыми шкурками, что они пересекали друг другу путь, но не сталкивались, или плыли среди путаницы поддерживающих дома свай с такой скоростью, будто не могут остановиться, пока не минуют все озеро.

В это же время стайка ребятишек плескалась в воде, женщины болтали, стоя на мостках, а мужчины громко спорили, сидя в легких каноэ. Глядя на всё это, казалось, что купригери приспособились к жизни на воде с большей легкостью, чем иные народы привыкают к жизни на суше.

Каждый клан отмечал свои жилища простым рисунком, почти всегда красно-черного цвета, с силуэтами обезьяны, рыбы или птицы.

Но истинное сердце местной жизни находилось в прямоугольной хижине примерно пятьдесят на тридцать метров размером, со стенами из тростника и крышей из пальмовых листьев, к которой можно было подплыть только через лабиринт каналов. Стоило Сьенфуэгосу оказаться внутри, его поразил контраст освежающей температуры в хижине с удушающей жарой снаружи.

Насколько он смог понять уже гораздо позже, сложные переплетения хрупких тростниковых циновок перехватывали почти неощутимые потоки воздуха и направляли их таким образом, что в большей части просторного помещения под высоким потолком, отбрасывающим мягкую тень, температура становилась почти на десять градусов ниже, чем снаружи.

Величественное сооружение называлось Кону-кора-йе, что означало «Дом важных бесед». Название, несомненно, было обусловлено тем, что в хижине проводили совещания двадцать деревенских старейшин. Восседая на циновках, сплетенных из жестких пальмовых листьев, они долгими часами обсуждали наиболее важные для жителей решения.

Нежданное возвращение флотилии каноэ, где сидели рыжеволосый гигант и никем не виданная прежде чернокожая женщина, подобную которой изумленные купригери не могли даже представить, немедленно вызвало в деревне переполох; но гораздо больше местных жителей, особенно женщин, взволновало возвращение Якаре. При виде гордого вождя, стоящего на корме первого каноэ с духовой трубкой в руке, деревня взорвалась ликующими криками.

— Аука! Аука! — кричал косоглазый, потрясая духовой трубкой и показывая тыкву, наполненную черной массой. — Якаре принес кураре аука!

Это событие оказалось явно более значимым для совета старейшин, чем интерес, вызванный появлением Уголька и Сьенфуэгоса, поскольку гостям лишь предложили расположиться в углу хижины и принесли корзину фруктов и миску сырой рыбы, пока все внимали пространным рассказам смелого воина о том, как он за два года в одиночку обошёл земли племени аука.

Все взоры обратились на африканку, только когда Якаре объявил, что она, возможно, самая настоящая Кураре Мауколаи, а затем рассказал, как ловко она поймала смертоносную куаму, не выказывая ни малейшего страха.

Лицо старейшего из присутствующих, а быть может, и во всем Новом Свете, избороздили столь глубокие морщины, что, казалось, на всем его теле не нашлось бы кусочка кожи, где мог бы пристроиться комар. По-прежнему сидя на корточках, старик прополз вперед, застыл перед негритянкой и принялся изучать ее столь внимательно, будто его зоркий взгляд пытается проникнуть вглубь ее тела и узнать, что она ела вчера на ужин.

Наконец, он печально покачал головой.

— Не Кураре Мауколаи, — только и сказал старик.

— Вот чертов старикан! — немедленно разъярилась Уголек. — Да почем ему знать, на что способна дагомейка? — она раздраженно повернулась к канарцу, с иронией наблюдающему за этой сценой. — Объясни этому скопищу морщин с ногами: если мне предоставят всё необходимое, я через месяц сделаю это дерьмо! — она немного помолчала и презрительно добавила: — И научу их рыбачить.

— Рыбачить? — удивился канарец. — Да эти люди живут за счет рыбалки и наверняка знают о ней всё.

Уголек убежденно покачала головой.

— Сомневаюсь, потому что не видела ни одной акадьи.

— Это еще что?

— Силок для рыбы. Ее устанавливают под домом, и он превращается в настоящий садок. Когда наступает время обеда, нужно лишь выбрать рыбу, какая больше понравится.

— Звучит заманчиво.

— В Ганвиэ такие у каждой семьи.

Канарец внимательно на нее посмотрел и, придя к выводу, что девушка знает, о чем говорит, решил перевести ее предложение туземцам.

Мысль о том, что можно иметь неиссякаемую кладовую, не прилагая при этом никаких усилий, настолько заинтересовала ценивших комфорт купригери, что на какое-то время они даже забыли о кураре и духовых трубках, сосредоточив всё внимание на том, как бы разузнать, что за штука эта акадья, способная сделать еще более приятным их и без того достаточно беззаботное существование.

К счастью, Уголек нисколько не лгала и даже не преувеличивала. Не прошло и двух часов, как она смастерила из длинных прутьев некое подобие ловушки, более всего напоминающей огромный горшок, и установила это сооружение на дне озера, на углу Дома важных бесед. В силок тут же набилась всевозможная рыба и стала метаться там, не находя выхода.

— Вот это да! — поразился Сьенфуэгос. — А почему рыбы все время прут в одну сторону? Ведь для того чтобы выбраться, им достаточно развернуться и плыть назад.

— Отец уверял, что некоторым созданиям чутье показывает, в какой стороне берег, где можно спрятаться, а где открытая вода, полная опасностей. Вот поэтому, если вода в озере мутная, рыба всегда держится у стенки и плывет в одном направлении, не понимая, что двигается кругами. Стоит ей попасть в силок, и она будет плавать в акадье до смерти.

— Хитро! Хитро и удивительно...

Негритянка лишь улыбнулась и мотнула головой в сторону морщинистого старика, сидящего на корточках у воды и ошеломленно созерцающего пойманную в силки рыбу.

— Ну что? — спросила она. — Он по-прежнему во мне сомневается?

— Он лишь заверил, что ты не Кураре Мауколаи, а мы с тобой прекрасно знаем, что это правда, — подмигнул ей канарец. — А о своих рыбацких умениях ты до сих пор не упоминала.

— У меня есть еще много других способностей! — лукаво засмеялась Уголек. — Много!

— Не сомневаюсь, — ответил Сьенфуэгос тем же тоном. — Недаром Якаре с каждым днем все худеет.

— Я его люблю... — вдруг воскликнула девушка. — Боже! Я и вообразить не могла, что могу так полюбить мужчину, как этого проклятого косоглазого... — она с нежностью прикоснулась к руке канарца. — Спасибо, что привел меня сюда, — сказала она уже другим тоном. — Спасибо, что появился в моей жизни и освободил от того борова, — и она ласково дернула его за рыжую бороду. — Неплохое местечко для жизни, да? Ты бы и сам здесь остался, будь рядом твоя блондинка.

И это была чистейшая правда, потому что жизнь на воде в оживленной деревне купригери отвечала основным требованиям не слишком взыскательного вкуса Сьенфуэгоса. Ни он, ни Уголек не собирались больше рисковать жизнью и хотели лишь жить в мире, хоть и вдалеке от родины, а девушка к тому же наслаждалась чудесными романтическими отношениями, так неожиданно возникшими в ее жизни.

Благодарный совет старейшин предоставил им две просторные хижины неподалеку от Кону-кора-йе и немедленно отправил к берегу всех воинов деревни — резать прутья, чтобы наделать побольше акадий вроде той, что соорудила Уголек.

— Дело кончится тем, что ты станешь черной королевой белых дикарей, — шутливо сказал Сьенфуэгос, глядя как с наступлением прохладного вечера лодки начинают причаливать к берегу. — Стоит тебе предоставить им кураре, как тебя провозгласят хозяйкой деревни.

— Это будет не так-то просто, — грустно ответила девушка. — В качестве основного компонента мне нужен яд, действующий на сердце, а не тот, что вызывает галлюцинации, рвоту или понос. А насколько я поняла, местные змеи сильно отличаются от африканских. Пройдет немало времени, прежде чем я выясню, какая из них обладает нужным ядом.

— Просто непостижимо, как ты управилась с той куамой, — заметил Сьенфуэгос. — Как тебе это удается?

— Не так уж это и сложно, если помнить, что змеи реагируют на движение и шум, — объяснила африканка. — Змеи — особенно те, что имеют широко расставленные глаза, видят перед собой движущуюся руку и слышат шум, исходящий из совершенно другого источника, и это приводит их в замешательство. Внезапно ты замолкаешь, продолжая щелкать при этом пальцами, и заставляешь ее сосредоточиться только на движениях твоей руки. После этого спокойно хватаешь ее другой рукой — и готово дело!

— Ты так говоришь, словно это игра, но потребуется много мужества, чтобы это сделать.

— Достаточно просто быть дагомейкой, — рассмеялась она. — В моей стране змееловство — это не только религия, но и часть нашей жизни. Когда два человека спорят и не могут прийти к соглашению, каждый принимает яд и того, кто выживет, если кто-то вообще выживет, признают правым. Если женщину обвинили в супружеской неверности, ее на целую неделю запирают в пещере с тремя щитомордниками, и если после этого она останется жива, никто больше не смеет сомневаться в ее честности. Точно так же, если кто-то хочет доказать, что говорит правду, он должен коснуться языком раскаленного железа, пропитанного змеиной кровью: либо он лишится дара речи, либо говорит правду, — негритянка развела руками. — Сам понимаешь, если, живя в таких условиях, ты не научишься обращаться со змеями, как другие умеют ходить или говорить, твои шансы дожить до зрелых лет весьма невелики.

— Удивительно, что кто-то у вас вообще доживает до зрелого возраста, — хмыкнул Сьенфуэгос. — Слава Богу, на Гомере нет змей. Клянусь, у меня волосы дыбом встают при виде этих тварей... — Он хотел еще что-то сказать, но вдруг замолчал, уставившись куда-то в небо, за спину Уголька. — То ли я сошел с ума, то ли и в самом деле молнии бьют все время в одну и ту же точку... Но ведь грозы нет... — добавил он, немного помолчав.

Грозы и в самом деле не было, но молнии сверкали высоко в небе, пересекая его гигантскими шрамами, снова и снова возникая в одной и той же точке знойного ночного неба, и освещали огромное озеро и далекие горы.

— Кататумбо, — последовал сухой ответ сонного Якаре, когда девушка заставила его выпрыгнуть из гамака и спросила о причине удивительного атмосферного явления. — Просто кататумбо.

— А что такое кататумбо?

Туземец, конечно же, не мог дать никакого научного объяснения происхождения таинственного метеора. Индейцы наблюдали его уже много раз, и всегда озадаченно и испуганно, поэтому Якаре лишь пожал плечами и ответил:

— Знак Божий. Что он за нами наблюдает. Всегда за нами присматривает.

— Присматривает?

— Чтобы никаких драк по ночам. Никаких смертей по ночам... — он оглядел африканку с ног до головы и громко зевнул. — Может, еще одно...Негритянки не должны болтать без умолку и мешать Якаре спать по ночам.

Она лукаво усмехнулась и слегка подтолкнула его в хижину.

— Идем! — сказала Уголек. — Я устрою тебе хороший кататумбо, чтобы сегодня ночью ты смог уснуть.

Принцесса Золотой Цветок, на асаванском диалекте Анакаона, одним прекрасным апрельским утром предстала перед своей ближайшей подругой Ингрид Грасс, которая в эти минуты кормила свиней, и с улыбкой спросила:

— Ты готова?

— К чему?

— Познакомиться с Гаитике.

Немка почувствовалось, как заколотилось сердце. Хотя она уже несколько месяцев ждала возможности познакомиться с сыном Сьенфуэгоса, при мысли о том, что она увидит в нем знакомые черты любимого лица, Ингрид пришлось опереться о ближайшую стену, потому что ноги у нее подогнулись.

— Дай мне время, — попросила она. — Мне нужно прийти в себя и успокоиться.

— Он всего лишь ребенок.

— Он — частичка Сьенфуэгоса. Возможно, единственная, которую мне суждено увидеть... — она кивнула в сторону хижины. — Пусть он войдет один...

Ингрид удалилась к себе в спальню, умылась, расчесала длинную копну волос и села в кресло-качалку, волнуясь так, будто ей предстоит встреча с самим королем Фердинандом.

И вот в комнату вошел малыш, глядя на нее огромными темными глазами, полными страха и удивления. Он казался еще более растерянным и испуганным, чем она сама, крошечное личико уже несло на себе признаки новой расы, родившейся от смешения двух столь разных кровей.

Первый плод союза индианки и европейца, внук арагонского дворянина, полудикой пастушки-гуанче и двух гаитянских вождей теперь глядел на нее испуганными глазами, а Ингрид так же внимательно смотрела на него, стараясь определить, чья же кровь, текущая в хрупком тельце ребенка, окажется главной.

Некоторое время они молча изучали друг друга, понимая, что эта встреча навсегда изменит их жизнь, ведь мальчику сказали, что с сегодняшнего дня донья Мариана Монтенегро заменит ему умершую мать, а для бывшей виконтессы де Тегисе Гаитике становился единственной семьей. Конечно, для мальчика эта встреча была более важной, не только из-за возраста, но и потому что он впервые встречался с одним из ненавистных и внушающих ужас «разодетых демонов», прибывших из-за моря с намерением уничтожить и поработить его народ.

Его мать Синалинга погибла из-за привезенной ими болезни, а дядя, некогда могущественный вождь Гуакарани, превратился не более чем в местного князька на службе у завоевателей. С тех пор как он себя помнил, все окружающие только и жаловались на надоедливых чужаков, а теперь он в ужасе стоял перед одной из них и должен был перейти к ней во владение.

Неужели правдивы легенды о том, что чужаки пожирают детей на манер свирепых карибов?

Мальчик посмотрел на ее губы, более тонкие, чем у его племени, на пугающие глаза — такие голубые, что казались капельками воды, танцующими на яйце перепелки.

Но к своей радости он обнаружил, что говорит женщина не трубным гласом демона, а нежно, причем на его же языке. Именно этот голос утихомирил его страхи, словно шестое чувство подсказало мальчику, что никогда человек, говорящий с ним так ласково, не причинит вреда.

— Входи! — попросила Ингрид. — Подойди ближе. Не бойся, — она глубоко вздохнула, чуть не зарыдав. — Боже, как же ты похож на своего отца!

— Мой отец умер.

— Нет, — убежденно покачала головой немка. — Я знаю, что он жив. Он должен быть жив, и мы с тобой будем вместе ждать его возвращения.

Убежденность, с какой эта поистине неземная чужестранка с первого дня знакомства уверяла, что его отец жив, закрепилась и в сознании Гаитике, и с той минуты он больше не сомневался, что когда-нибудь непременно встретится с рыжеволосым гигантом, о котором столько рассказывала покойная мать, хотя дядя Гуакарани по-прежнему пытался его убедить, будто отец много лет назад утонул в огромном море карибов.

Гаитике всегда выделялся среди других детей и был себе на уме, ведь ему с рождения пришлось нести клеймо метиса — той расы, что отныне будет отмечать продвижение испанцев в Новом Свете.

Сын столь уникальной личности, какой, несомненно, являлся козопас с острова Гомера, и отважной туземки, которая без колебаний пошла против своего народа, чтобы спасти от смерти любимого, этот малыш, видимо, не унаследовал бунтарского нрава, присущего родителям, но были все основания предполагать, что от смешения двух кровей родилась новая раса — мирных, безропотных, молчаливых и покорных судьбе людей. Метисы-полукровки обладали достоинствами и недостатками, которыми не обладали их предки.

Возможно, на его манеру поведения повлияло то, что Гаитике родился во время урагана, накануне страшной резни, а затем прибыли жестокие захватчики, не уважающие никого и ничего, ему пришлось страдать от последствий колониальной войны и эпидемии, унесшей жизнь матери. Ясно одно — Гаитике относился к происходящему с глубочайшим недоверием, будто задаваясь вопросом, что он делает в этом месте, а донья Мариана, в свою очередь, не знала, как ему это объяснить.

Серьезность и нелюдимость мальчика тут же воздвигали барьер между ним и окружающими, становящийся еще более непреодолимым, когда кто-нибудь пытался вести себя с Гаитике, как подобает обращаться с мальчиком подобного возраста. Иногда возникало впечатление, что он родился уже взрослым.

Немке прежде никогда не доводилось иметь дело с детьми — за исключением, быть может, пугливых и застенчивых отпрысков прислуги из Ла-Касоны, поместья на Гомере, их язык она в то время едва понимала, однако женское чутье подсказывало, что замкнутость мальчика выходит далеко за пределы всякой логики.

Резкие черты его лица говорили о том, что кровь туземцев, несомненно, взяла верх; к счастью, он не унаследовал рыжих волос отца, поскольку вкупе с чертами индейца они выглядели бы слишком странно и вызывали бы много ненужных вопросов.

Его кожа оказалось на удивление светлой, но европейское происхождение читалось прежде всего в форме глаз и губ. Хотя мальчик и не обладал природной грацией Сьенфуэгоса, он безусловно был привлекательным, в особенности для женщин.

С тех пор как мальчик поселился у Ингрид, он интересовался только морем и кораблями, а когда исчезал из дома, Ингрид всегда могла найти его на пляже или на ветхом пирсе, куда иногда причаливали корабли.

Возможно, море для Гаитике стало символом будущего побега с острова, где метисов (а он не мог забыть, что навсегда останется первым метисом на западном берегу океана) отвергали обе враждующие расы, и такое положение дел не изменилось и несколько веков спустя.

Лишь хромой Бонифасио и смелый Алонсо де Охеда, преданный друг и советчик доньи Марианы и частый гость ее имения, несмотря на всё более прохладные отношения с Золотым Цветком, с первого взгляда смогли наладить отношения с мальчиком и пробить его невидимую броню.

Капитан, вероятно, в какой-то степени чувствовал свою связь с отвергнутым всеми созданием, ведь он помнил, как когда-то его унижали за небольшой рост.

С помощью больше сотни дуэлей, из которых он выходил без единой царапины, Охеде пришлось продемонстрировать, что, несмотря на рост, он человек опасный. Именно поэтому он мог оценить страдания мальчика, чьи отличия от прочих смертных не делали его, тем не менее, существом низшего порядка.

Прежде чем Охеде удалось навсегда покончить с насмешками в свой адрес, два десятка его соперников преждевременно сошли в могилу, и он по опыту знал, что такое число человеческих жизней — слишком высокая цена за то, чтобы заставить себя уважать. Однако он также знал, что современный мир лучше всего понимает язык оружия, и вскоре решил обучить своего подопечного самым отборным боевым приемам и навыкам, из-за которых его считали непревзойденным фехтовальщиком по обе стороны океана.

Поначалу донья Мариана противилась подобному обучению, но как-то вечером, когда они прогуливались по длинному и прекрасному пляжу за воротами имения, Охеде удалось ее убедить.

— Мальчик молчалив и одинок, — заметил он. — Но также упрям и горд. У него возникнут проблемы, как с собственным народом, так и с нами, и можете быть уверены, если мы не научим его драться, то его жизнь превратится в ад.

— Он всего лишь ребенок.

— И находится в подходящем возрасте для учебы. Не буду скромничать — вряд ли он найдет лучшего наставника, — грустно улыбнулся Охеда. — Возможно, очень скоро мне придется покинуть Эспаньолу в поисках своего предназначения, но к тому времени я хотел бы научить его всему, что умею.

— Мне не хотелось бы превращать сына Сьенфуэгоса в обычного головореза и забияку, — раздраженно ответила Ингрид. — Если я и займусь его обучением, то не для того, чтобы сделать бретёром и хулиганом.

— Хотите сказать, что считаете меня головорезом, забиякой, бретёром и хулиганом? — поинтересовался Охеда, притворившись оскорбленным.

— В какой-то степени... — искренне ответила Ингрид Грасс. — Может, образок с Богомотерью, о котором вы так печетесь, и хранит вас в сражениях, но не всегда спасает от злополучной склонности нарываться на потасовку. Не такой судьбы я желаю Гаитике.

— Ни один человек не живет той судьбой, которую предназначают для него другие, — возразил Охеда. — Тем более когда является плодом смешения двух рас, ненавидящих друг друга с первой минуты знакомства. Если вы обучите его латыни и гуманитарным наукам, возможно, когда-нибудь он станет первым священником из аборигенов, но покорным и смиренным священником. Если же, напротив, вы научите его защищаться, он докажет и себе, и другим, что смешение кровей — не такая уж непосильная ноша.

— Если раньше его не убьют.

— Смерть — не худшее из зол.

— Слова солдата. Мне они не подходят, — заявила Ингрид и обвела руками широкую бухту, лежащую перед ними. — И вообще, у меня такое впечатление, что Гаитике не станет ни священником, ни военным. Он будет моряком.

— А моряк не утонет раньше времени, если научиться владеть шпагой, — улыбнулся Охеда. — Давайте заключим договор: я учу его драться, а вы — тому, как не вступать в драку. Если мы так поступим, то решение окажется на его совести.

— Вы судите по собственному опыту? — спросила немка. — Сколько раз совесть удерживала вас в тот миг, когда нужно напасть на врага?

— Почти всегда. Если бы не она, на моем клинке было бы не двадцать шесть меток, а восемьдесят. Я убивал не просто тех, кто меня оскорбил, а только тех, кто заслуживал смерти. Как вы уже могли убедиться, меня можно назвать «хвастливым коротышкой» и в наказание получить лишь шрам, а не могилу, я не убийца-садист.

— Если бы я считала вас таковым, то вряд ли пригласила бы в свой дом, — заметила бывшая виконтесса, в ее голосе сквозила глубокая привязанность к Охеде. — Я понимаю ваши доводы, но надеюсь, что мальчик никогда не использует эти уроки во зло.

— Этого никто не может гарантировать. Я обучу его фехтованию, а об остальном беспокойтесь вы сами, — потом Алонсо де Охеда спросил уже другим тоном: — Давайте поговорим о другом... Как думаете, что собираются предпринять Колумбы? Зависимость от их капризов меня уже начинает раздражать. Если они воображают себя хозяевами этой части света, но не собираются покорять новые земли, то придется сделать это за их спиной.

— Осторожней, они весьма ревниво охраняют свои привилегии и могут повесить и за меньшее, — ответила немка. — Я знаю лишь, что, если дон Бартоломео убедится в богатстве золотых рудников на реке Осама, как заверил Мигель Диас, то нужно начинать думать о переезде, — она остановилась, села на ствол пальмы, тянущийся почти параллельно земле — ее любимое место, и с горечью произнесла: — Кстати, ходят слухи, которые вас наверняка заинтересуют: похоже, что во время плавания в Испанию Каноабо бросился в море.

Охеда сел рядом с ней на песок, прислонившись к другой пальме, протянул руку за упавшим зеленым кокосом и стал вскрывать его шпагой.

— Знаю, — ответил он, не повернув головы. — Но признаюсь честно, нисколько об этом не сожалею. Он был жестоким вождем и свирепым врагом, но также храбрым воином, любящим свободу и не привыкшим к цепям. Мне всегда была противна мысль, что с ним будут обращаться как с рабом и водить по городам и весям, показывая, словно военный трофей. Меня не удивило, что он покончил с собой, я и сам считаю, что смерть — не самое худшее из зол.

— Гораздо хуже жить вдали от любимых, хотя при этом сохраняется хотя бы отдаленная надежда, что однажды мы сможем воссоединиться и вспомнить друг друга.

— В вашем случае он вернется, чтобы поклясться, что ни единого дня не переставал о вас думать.

— Было бы прекрасно, но увы, это лишь мечты, — вздохнула она. — К сожалению, любовь мужчины стремительна и неукротима, но при этом коротка и мимолетна... Как, например, ваша любовь к Анакаоне, — добавила она, смерив его многозначительным взглядом.

— Я люблю Анакаону настолько искренне и глубоко, насколько вообще способен кого-то любить, — честно признался Охеда. — Но я предупреждал ее в свое время: прежде всего я солдат, и пересек океан, мечтая о покорении новых земель, а вовсе не о прекрасных принцессах. Если бы я допустил, чтобы ее красота или страсть отвратили меня от цели, в конце концов я бы возненавидел ее.

— И что же это за великая цель? — поинтересовалась немка. — Попасть в историю как победитель туземных вождей и угнетатель невинных?

— Мои стремления никогда не сводились к тому, чтобы побеждать и угнетать, — искренне ответил Охеда. — Я стремился лишь убеждать и освобождать. Убеждать невежественных дикарей в том, что есть на свете Христос, искупивший наши грехи, и освобождать их от кошмарного рабства примитивных обычаев — таких, например, как обычай пожирать друг друга или предаваться гнуснейшим порокам, включая содомию.

— Нет худшего греха, чем тот, что ощущает наша совесть, и никто не сможет от него освободиться, кроме нашей же души. Кто дал нам право навязывать другим народам собственную мораль и обычаи?

— Бог.

— Наш Бог или их боги?

— Существует только один Бог.

И в очередной раз начался вечный спор между испанским капитаном Алонсо де Охедой, рожденным в фанатичной семье из Куэнки, и немкой Ингрид Грасс, получившей образование при баварском дворе благодаря атеисту-отцу либеральных взглядов. Хотя они никогда не могли прийти к общему знаменателю, в этих жарких дискуссиях они ни разу не повышали голос, но твердо отстаивали собственные убеждения.

Спор этот не имел конца и был всего лишь слабым отражением другого спора, когда мир разделился на два непримиримых лагеря — тех, кто отстаивал право первооткрывателей владеть новыми землями и насаждать на них свои обычаи и веру, и тех, кто считал, что туземцы вправе жить на собственной земле по собственным традициям.

С тех пор минуло пять веков, а этот спор по-прежнему так и не окончен. Но двое преданных друзей, беседующих на гаитянском пляже на исходе пятнадцатого столетия, до конца жизни сохранили иллюзорную уверенность, что столь сложный вопрос можно решить путем убеждения.

Всего в лиге от пляжа, в Изабелле, мало кто считал возможным предоставить индейцам самую минимальную свободу, мотивируя это тем, что немногие уцелевшие после опустошившей остров ужасной эпидемии обязаны работать на захватчиков, поскольку взамен на кровь и пот получат иллюзорную возможность спасти свои грешные души.

Индейцы, которые прежде никогда не задумывались о бессмертии души, внезапно обнаружили, что в обмен на будущее блаженство в каком-то раю, о котором они прежде не имели ни малейшего понятия, должны отказаться от всех приятных и милых сердцу вещей, что давало им мирное и невежественно-счастливое существование.

Они искренне не понимали, почему должны добывать золото на рудниках или речных порогах, пахать землю, страдать от змеиных укусов, расчищая сельву, попадать в пасти акулам, ныряя в поисках жемчуга, строить какие-то нелепые и душные каменные хижины или чистить выгребные ямы, вывозя мочу и фекалии завоевателей. И все это они должны делать в обмен на призрачные обещания вечного искупления!

Можно ли удивляться, что большая часть туземцев бежала в горы или вглубь сельвы, а иные и вовсе погрузились в утлые каноэ и отчалили к другим островам, куда еще не дотянулись руки рьяных бородачей-реформаторов. Да и те, что остались, упорно не желали понимать, почему обязаны ежемесячно выплачивать назначенный Колумбом налог с каждой семьи в виде полной золотого песка тыквы.

По какому-то роковому совпадению именно в это время в Изабеллу прибыл человек, ставший в конечном счете причиной самой ужасной катастрофы, когда-либо постигшей целую многострадальную расу, катастрофы, что погубила миллионы людей, а уцелевших ввергла в пучину таких несчастий, каких не знала история человеческого рода.

Этого человека звали Бамако, и он был настоящим гигантом, наделенным силой Геркулеса — этакая гора мускулов с лицом ребенка, добрый и простодушный верзила, при всей необычайной силе настолько темный и забитый, что без малейшего протеста выполнял самую тяжелую работу. Был он тихим, послушным, дружелюбным, ласковым, спокойным и улыбчивым — настоящая жемчужина для тех, кому повезло взять его на службу.

Его счастливым обладателем в то время являлся владелец «Отрады», каракки с Ибицы, впервые прибывший на Эспаньолу с благими намерениями наладить торговлю с Новым Светом. Он выиграл негра в карты у венецианского торговца, а тот, в свою очередь, купил его у старейшины родной деревни Бамако на сенегальском побережье.

Когда негра, нагруженного поклажей, словно мул, вспотевшего до корней волос и при этом безмятежно улыбающегося, увидел всемогущий адвокат Эрнандо Сехудо, его охватило безумное желание во что бы то ни стало заполучить раба, похожего на колонну из черного дерева. Сехудо резонно решил, что на плантации от него одного толку будет намного больше, чем от целой дюжины индейцев, а расходов потребуется гораздо меньше.

После долгих раздумий он направился в таверну, где выложил на стол, за которым сидел торговец, два тяжелых мешка с золотым песком.

— Это вам — за раба, — сказал он.

Торговец чуть не свалился в обморок, ведь огромный Бамако был поистине драгоценнейшим из всех его приобретений; настоящий живой бриллиант, которым он чрезвычайно гордился, лучший на свете слуга без малейшего изъяна — подлинное сокровище в том мире, где, бывало, даже самые верные слуги становились врагами. Ни за что на свете не согласился бы он расстаться с этим сокровищем; ни за что на свете — за исключением разве что двух мешков золотого песка.

— В конце концов, золото есть золото, — пробормотал он, а по его щекам побежали крупные слезы, едва до него дошло, что ему никогда больше не придется любоваться великолепной живой машиной, исполняющей любые приказы с таким видом, будто только и мечтал сделать эту работу. — Я знаю, что всю оставшуюся жизнь буду сожалеть об этой сделке, но буду сожалеть еще больше, если откажусь от нее, — с этими словами он глубоко вздохнул. — Упаси меня Господь от подобных искушений, ибо мне никогда не хватало сил им противостоять...

Вот так Бамако стал собственностью адвоката Сехудо, после чего вся жизнь последнего переменилась, как по мановению руки. Вместо того, чтобы целыми днями безуспешно погонять толпу упрямых индейцев, совершенно равнодушных и к выращиванию помидоров, и к уходу за лошадьми, и к тасканию воды из колодца, теперь он сидел у себя на крыльце, с удивлением любуясь, как, весело напевая, работает неутомимый Бамако.

Зрелище и впрямь было удивительным. Этот человек, больше похожий на гору, взваливал на плечо бочку и шагал вверх по тропе, словно на прогулке, всегда уступая дорогу сеньорам, приветствуя дам и даже играя с мальчишками, которые тут же стали его друзьями.

Из-за раба Сехудо завидовали даже больше, чем из-за его прекрасного дома, земель и близости к адмиралу. В последующие недели его столько раз просили продать негра, что однажды он снова появился в таверне и предложил уже успевшему вернуться торговцу:

— Два мешка золота за каждого негра из племени бамако, которого вы сюда привезете.

— Негров-то много, — последовал ответ. — Вот только таких, как Бамако, мало.

— Я все же рискну.

Торговец быстро подсчитал, что взамен на рабов сможет купить целый корабль, набитый провизией и тканями, и сказал, твердо посмотрев на собеседника:

— По пятьдесят за каждого, золотом?

— Не извольте беспокоиться, заплачу, как только они сойдут на берег.

— Можете не сомневаться, я их доставлю.

— И когда же?

Торговец принялся подсчитывать на пальцах, сосредоточенно морща лоб и стараясь прикинуть, сколько потребуется времени, чтобы добраться до Кадиса, отремонтировать судно, совершить плавание в Сенегал, закупить там живой товар и вновь пересечь океан на волне пассатов, начинающих дуть в середине сентября. Наконец, он убежденно заявил:

— В первых числах ноября, если не возникнет непредвиденных трудностей.

— Договорились.

С этими словами они пожали друг другу руки. Вот так была заключена величайшая сделка, в последующие столетия ввергшая миллионы людей в пучину самых страшных несчастий. Иногда бесспорные достоинства одного человека могут, как ни странно, стать причиной самых жестоких, подлых и гнусных деяний.

Якаре так и не удалось раскрыть секрет изготовления кураре, но зато он научился делать духовые трубки по методу племени аука.

Он отправил воинов к побережью, чтобы принесли длинные стволы пальмы чонта — темную, твердую и волокнистую древесину произрастающей в глубине сельвы пальмы, а потом с помощью каменных топоров, золотых ножей и заточенных морских раковин сделал две тонкие планки, плоские с одной стороны и изогнутые с другой, примерно два метра в длину и пять сантиметров в ширину.

Затем он сделал на плоской стороне каждой из них тонкие прямые насечки от одного конца до другого, протянул через них плотно сплетенную лиану и соединил обе планки, используя три разных вида смолы.

Сьенфуэгос и Уголек завороженно взирали на хитроумный процесс, потому что Якаре с удивительным терпением и хирургической точностью не сделал ни единого разреза не в том месте, раскрыв своим соплеменникам древнее искусство, которому он научился на берегах «Великой реки, рождающей моря».

Соединенные планки образовали нечто вроде длинного конуса, твердого и легкого. Якаре продел в духовую трубку лиану, привязал ее концы к находящихся в десяти метрах друг от друга столбам Дома важных бесед и стал тереть о лиану заготовку трубки, вдувая внутрь с каждым разом всё более мелкий песок. Через неделю трение песка о дерево сделало удивительное оружие таким гладким и ровным, словно его вытачивали на токарном станке.

Не хватало только яда.

Без кураре духовая трубка была бесполезным хламом, но стоило смазать дротики ядом, как она превращалась в смертельное оружие, хотя при этом не становилась охотничьим инструментом, поскольку невозможно было впоследствии съесть животное без риска самому отравиться.

Это было великолепное оружие для войны, но не для охоты.

Купригери, построившие свое поселение над водой, чтобы избежать нападения, никогда не были воинственным народом.

— Не просто яд... — вечно твердил старик с миллионом морщин. — Кураре.

Тем не менее, не подлежало сомнению, что ни дагомейские жрицы храма богини Элегбы, Владычицы Змей, ни даже самые мудрые из колдунов никогда не слышали о яде, который при попадании в кровь приводит к мгновенному параличу, однако не причиняет человеку никакого вреда при попадании в организм иным путем — скажем, с питьем или пищей.

Уголек совершенно измучилась.

Раз в два-три дня она плыла к берегу, чтобы найти на той самой Земле змей материал для бесконечных опытов, а юноши деревни снабжали ее попугаями, обезьянами, белками и капибарами, на которых она проводила эксперименты. Вскоре ее хижина превратилась в своеобразный зверинец, откуда исходила безумная вонь.

Сьенфуэгос был против подобного обращения с несчастными животными, но негритянка объяснила ему, что это неизбежно.

— Ты сам меня в это втянул, когда провозгласил Кураре Мауколаи, — напомнила она. — Теперь я не имею права их разочаровать.

— Никогда не думал, что это окажется так жестоко! — посетовал канарец. — В иные ночи крики несчастных животных не дают мне сомкнуть глаз.

— Думаешь, мне нравится причинять им страдания? — спросила африканка. — У меня ёкает сердце каждый раз, когда приходится делать им больно, но по-другому никак не опробовать результаты.

— Ну так и брось этим заниматься!

— И что тогда будет с нами? — горько заметила негритянка. — Что нас ждет впереди, если от нас не будет проку? — она обвела руками деревню с ее прекрасными домами на сваях. — Мне нравится это место. Это все равно что вернуться домой и забыть весь ужас, пережитый за последние годы. Мне бы хотелось провести остаток дней с Якаре, превратиться в купригери и знать, что во мне нуждаются. — Она ненадолго замолчала и посмотрела Сьенфуэгосу в глаза. — Если я открою тайну этого треклятого зелья, мои проблемы навсегда закончатся.

— Цена слишком высока.

— Никакая цена не может быть слишком высокой, когда на кону жизнь ребенка.

Канарец вопросительно поглядел на нее.

— Ты что, пытаешься мне сказать...?

Уголек кивнула и закончила фразу:

— ...Что я жду ребенка. Именно так.

— Вот черт! Ты что, свихнулась?

— А ты как думал, что произойдет, если Якаре не дает мне ни дня отдыха? — сказала она уже другим тоном. — Он родится еще нескоро, но к тому времени я должна найти эту формулу, потому что в таком случае мой ребенок будет важной персоной, ведь никто больше не будет знать секрета, в котором все так нуждаются. — Она с нежностью погладила канарца. — Теперь ты понимаешь, почему этим животным не избежать страданий?

— Пытаюсь понять, но мне придется переехать. У меня сердце разрывается от их криков.

— Яд — кошмарная штука, — признала Уголек, став до странности серьезной. — Просто ужасная! Мой старший брат умер от отравления, я помню, как сильно он страдал и умолял, чтобы его прикончили. Мне несколько ночей снились его крики.

— Кто его отравил?

— Мы так и не узнали. Может, чей-то ревнивый муж или отвергнутая любовница. Он всегда пользовался успехом у женщин.

— Печальная, должно быть, та страна, где бытовые проблемы решаются таким ужасным образом... — Сьенфуэгос мотнул головой в сторону примитивных клеток, наполняющих хижину. — Найди уже эту формулу, да поскорее, — в очередной раз попросил он.

Но африканке не хватало основного компонента, явно неизвестного на ее родине, и все ее усилия пошли прахом в тот миг, когда она получила наконец густую пасту, похожую на кураре, убившую животное за несколько минут. Но действие не было мгновенным, а животное погибло явно не от нервного паралича.

Подобные неудачи ее ежедневной деятельности постепенно подтачивали Уголька, и вскоре она перестала быть той веселой и беспечной девушкой, которую канарец встретил на «Сан-Бенто», и превратилась в раздражительную и резкую, хотя, возможно, это произошло и потому, что из-за беременности она потеряла прежние формы, а ее косоглазый возлюбленный стал проявлять чрезмерный ответный интерес к знакам внимания, оказываемым ему деревенскими девушками.

Якаре стал для своего племени настоящим героем, самым смелым и решительным воином, единственным, кто за всю историю купиригери смог отправиться в далекие земли племени аука и вернуться оттуда, и потому каждая девушка прилагала все свои женские чары, чтобы отбить его у негритянки.

Дагомейкой завладела ревность, и Сьенфуэгос предупредил ее о серьезной опасности, которой подвергнется Уголек, если будет вести себя со свойственной ей горячностью.

— Судя по тому, что я узнал за последние годы, — произнес он, — жители этих земель зачастую обладают весьма вольным нравом, и верность не входит в число их достоинств. Если будешь дуться на Якаре, то добьешься лишь того, что окончательно его потеряешь.

— Никто не просил у тебя совета.

— Никто и не будет просить советов, если не хочет их получить, — согласился канарец. — Но для того и нужны друзья... — он мягко постучал указательным пальцем по уже заметному животу. — А ты сейчас не в том состоянии, чтобы сражаться, лучше займись ребенком, и через несколько месяцев вернешь Якаре, не омрачая ему жизнь.

— Тебе легко говорить, ты-то ведь мужчина, твоя блондинка далеко, и уже прошло так много времени.

— Для любви время и расстояние — словно ветер, заявил Сьенфуэгос, — они разжигают большой костер и тушат маленький. А мой огонь прямо-таки полыхает. — Он ласково погладил африканку по щеке. — Знаю, что это болезненный совет, но прими его. Пусть Якаре некоторое время поспит в другом гамаке.

— Я убью ту, кто посмеет к нему прикоснуться.

— С помощью яда? — язвительно спросил канарец. — Не говори глупостей! Ты и так многое пережила, еще не хватало обращать внимание на всякие мелочи... Просто подожди немного.

По всей видимости, Уголек, несмотря на все протесты и дурное настроение, все же приняла к сведению его советы, поскольку в течение последующих недель старательно делала вид, будто совершенно не замечает очевидных измен косоглазого, который даже делил со Сьенфуэгосом самых любвеобильных подружек. Однако в одно дождливое утро все переменилось, словно по мановению руки, когда африканка перешла висячий мостик, соединяющий их хижины, и со слезами на глазах призналась:

— Совет старейшин не желает, чтобы у него был чернокожий сын.

Канарец шлепнул на прощание толстушку, с которой провел ночь, и удивленно спросил:

— Что ты такое говоришь?

— Что старейшины согласились провозгласить Якаре вождем племени, но не готовы принять его чернокожего первенца.

— Мать честная! — поразился Сьенфуэгос. — Да как это возможно, чтобы они были расистами, даже никогда прежде не видя негра?

Ответа на этот вопрос он, конечно, не получил. Тем не менее, очень скоро он узнал, что в Доме важных бесед много часов обсуждали возможность рождения у этой странной женщины, показавшей себя настоящей Кураре Мауколаи, ребенка с такой же темной кожей. И вполне может статься, что он окажется истинным демоном, который будет мочиться вонючим «мене», пока не отравит воды озера, а потом и вовсе сожжет его, как и всех жителей деревни — что, кстати, и произошло через несколько столетий.

— Сама она, конечно, не демон, — признавали старейшины. — Но кто может обещать, что ее сын им не будет? Если она хочет, чтобы мы признали его купригери, то он должен быть таким же белым, как купригери. В противном случае ему лучше вовсе не рождаться на свет.

В их словах звучала завуалированная угроза, и Сьенфуэгосу не понадобилось много времени, чтобы прийти к выводу: будущее не сулит ребенку ничего хорошего, и не только из-за цвета его кожи.

— Какова вероятность, что он родится белым? — спросил он.

Африканка рассеянно посмотрела на Сьенфуэгоса.

— А мне откуда знать? — возмутилась она. — Не думаю, что когда-либо раньше рождался сын негритянки и купригери. Да и детей белого и негритянки я никогда не видела. А ты?

— Я? — удивился канарец. — Где? Ты прекрасно знаешь, что я прежде вообще не видел черных. У меня был друг по имени Черный Месиас, но это было всего лишь прозвище... — он немного помолчал. — Его съели каннибалы.

— Ничего себе утешение! — Уголек, похоже, действительно смутилась оттого, что ничего не знает о собственном малыше. — Может, негры только в Африке родятся? — спросила она больше с надеждой, чем с убеждением. — Как ты считаешь?

— Понятия не имею, — признался Сьенфуэгос. — Я вообще ничего не знаю о расах и совершенно не понимаю, отчего зависит эта дурацкая возможность родиться чернокожим.

— Наверное, это от жары.

— Не думаю, что в Дагомее жарче, чем здесь, а у местных светлая кожа.

— Может, это из-за москитов...

— Как будто на этом озере нет москитов! — покачал головой он. — Нет, должна быть какая-то другая причина. Но какая?

Как бы то ни было, Сьенфугос явно не принадлежал к числу тех, кто мог бы это выяснить, а от его юной подруги в таком состоянии и вовсе было мало толку, и потому они лишь перебирали разные теории, одна абсурдней другой. Однако не стоит забывать, что они были первыми людьми, столкнувшимися с подобной проблемой.

Неграмотный пастух с Гомеры и рабыня, рожденная в африканской деревне Ганвиэ, явно не были идеальной парой, для того чтобы раскрыть тайны удивительного Нового Света, и, на взгляд стороннего наблюдателя, они часто совершали бессмысленные и неразумные поступки.

Рыжий канарец был человеком проницательным, от природы наделенным умом и способным выбраться из самых сложных передряг, но все же не следует путать его бесспорный дар выживания или дьявольскую хитрость с образованностью, которой он никогда не обладал.

Поэтому Сьенфуэгос не слишком удивился, когда на следующий день явилась Уголек, и в ее глазах светилась надежда. Девушка сообщила о том, что, по словам старой повитухи, Большой Белый может совершить чудо, и ребенок родится с такой же светлой кожей, как у настоящего купригери.

— Что еще за Большой Белый? — спросил канарец.

— Никто не желает мне этого объяснять, — последовал странный ответ. — Но похоже, что его можно найти, если все время двигаться на юг. Все знают, что таким путем его невозможно миновать.

— Но кто это? — допытывался канарец. — Колдун, жрец, курандеро?

— Не знаю. Знаю лишь, что Большой Белый может всё.

Сьенфуэгос с грустью посмотрел на озадаченную и хрупкую девушку, которая со дня их встречи изменилась практически во всем, лишь цвет её кожи остался прежним, и его огорчила тревога, читающаяся в её глазах. Казалось, она была полностью уверена в том, что её будущее зависит от чуда, которое сотворит таинственный колдун, и в результате ребёнок родится с тем же цветом кожи, что и дети купригери.

— Я много чего не понимаю, — заметил он наконец с видимым безразличием. — Но, положа руку на сердце, сомневаюсь, что кто-то может влиять на цвет кожи. Каждый рождается тем, кем суждено родиться, и тут не о чем рассуждать, хотя каждая мать готова пойти на любые уловки, чтобы добиться лучшего для своего ребёнка.

— Не везде существует Большой Белый, и не каждая мать сталкивается с тем, что её ребёнку угрожает смертельная опасность и его не признает собственный народ, — спокойно ответила дагомейка и, положив руку Сьенфуэгосу на плечо, добавила: — И не беспокойся обо мне, это совершенно не опасно.

— Бродить по сельве и земле, населенной дикарями, совершенно не опасно? — поразился канарец. — Да ты с ума сошла!

— Нет, — твердо заявила африканка. — Вовсе не сошла. Я более разумна, чем когда-либо, потому что знаю — вот увижу Большого Белого, и всё уладится.

Сьенфуэгос понял, что пытаться заставить ее выкинуть эту мысль из головы бесполезно, и обреченно пожал плечами.

— Согласен, — кивнул он. — Когда пойдем?

— Ты никуда не идешь, — ответила она. — Я иду одна.

— Одна? — удивился Сьенфуэгос. — Взгляни на себя! С таким животом ты далеко не уйдешь, и я никогда себе не прощу, если дам тебе уйти. Друзья как раз для таких случаев и нужны.

— Я бы предпочла, чтобы ты не ходил, — настаивала девушка. — Уверена, это путешествие тебе не понравится.

Канарец бросил на нее насмешливый и презрительный взгляд и разлегся на широком гамаке, протянувшемся от одной стены его жилища к другой.

— Я уже столько путешествовал, и до сих пор ни одно из этих путешествий мне не понравилось, — заметил он. — Одним больше — какая разница? И если придется столкнуться с дикарями, то лучше сделаем это вместе.

— Нет необходимости ни с кем сражаться, — ответила африканка со странным спокойствием. — Все, кто хотят посетить Большого Белого, могут спокойно пересечь территорию племен пемено, тимоте, арагуао, чиригуана и мотилонов, если выполняют требования и идут с миром.

— А ты много об этом знаешь, — удивился канарец. — И каковы же требования?

— Ничего особенного, — неохотно ответила Уголек, которой явно не хотелось впутывать Сьенфуэгоса. — Кое-какие традиции... Меня заверили, что если следовать им в точности, то превратишься в своего рода табу, и никто не сможет и пальцем тебя тронуть, даже мотилоны, самое ужасное племя этих мест.

— Неужели Большой Белый обладает такой властью?

— Да, судя по всему.

Однако Сьенфуэгоса совершенно не убедили эти объяснения, он чувствовал, что за ними скрывается какая-то тайна. Но Уголек явно не собиралась посвящать его в подробности, и канарцу пришлось с этим смириться и предоставить подруге решать, когда и каким образом они отправятся в загадочное путешествие в поисках не менее загадочного субъекта, известного под странным именем Большой Белый.

И вот, однажды жарким вечером, в полнолуние, как только солнце скрылось за горизонтом, Сьенфуэгос даже не возмутился, когда африканка шепотом попросила его забраться в каноэ, мерно покачивающееся внизу. Ночь была такой ясной, что среди леса хижин на сваях можно было различить мельчайшие детали.

— К чему такая таинственность? — спросил канарец. — Мы что, сбегаем?

— Нет, — прошептала негритянка. — Но я не хочу, чтобы Якаре узнал о том, что мы ушли. Возможно, он попытается нас задержать.

Пастух был бы разочарован, если бы Якаре не стал мешать Угольку отправиться в столь опасный поход, но все-таки собрал вещи и молча спустился в пирогу. Его не покидало чувство, что он никогда не вернется в мирную деревню, где провел самые прекрасные месяцы своей жизни.

Он упорно греб, оставляя за спиной ломаную линию покрытых пальмовыми листьями крыш, на которые ярко светила огромная луна. Его в очередной раз посетило неприятное чувство, что он бросается с головой в пропасть, навстречу судьбе, и вновь становится жертвой капризов некоего всемогущего существа, без всякой жалости и с удовольствием кидающего канарца из одной передряги в другую.

Что бы ни говорила Уголек, долгий поход через сельву, болота и горы в поисках мифического колдуна просто не мог быть мирным, а наверняка приведет к очередным трудностям и превратностям судьбы, в которые он погрузился в тот злополучный день, когда ему пришла в голову дурацкая мысль проскользнуть зайцем в одну из трех каравелл, впервые дерзнувших пересечь Сумрачный океан.

Короткое пребывание в уютной деревне купригери было ни чем иным, как лишь небольшой передышкой, и злая судьба снова бросила Сьенфуэгоса в водоворот опасностей, подстерегающих снаружи.

Ступив на землю после долгих месяцев, проведенных на воде, Сьенфуэгос словно вернулся в грубую действительность и понял, почему столько женщин рождаются и живут посреди озера и не выказывают ни малейшего желания добраться до берега, почему с каждым разом всё больше мужчин не желают покидать дома на сваях, любуясь чудесными закатами, наслаждаясь теплыми деньками на рыбалке и жаркими ночами любви и улыбок.

Едва на востоке забрезжил рассвет, сопровождающие их три женщины затеяли церемонию подготовки к путешествию. Для этого их заставили раздеться донага, искупали в теплой воде и намазали душистым пальмовым маслом, сделавшим кожу мягкой, как шелк. После чего женщины стали терпеливо разрисовывать их тела магическими знаками, главным образом черной краской из плодов генипы и красной, из семян ачиоте.

Работа с белой кожей канарца не составляла особого труда, но в случае с африканкой художницы столкнулись с неразрешимой проблемой — черноты генипы было почти не видно, а красный цвет не выделялся с должной яркостью.

К сожалению, художественные навыки купригери не выходили за рамки базовых цветов, и потому, добившись хоть каких-то скудных результатов с Угольком, туземки решили компенсировать неудачу, вылив всю краску на Сьенфуэгоса. Когда они наконец остановились, на его мощном теле не осталось ни единого сантиметра натурального цвета.

Заметив, как на него смотрит Уголек, Сьенфуэгос замахал руками.

— Лучше молчи, — взмолился он. — Как представлю, что у меня сейчас за видок, сразу плакать хочется.

Но если бедняга посчитал, что его приключения на этом закончились, то очень скоро понял свою ошибку, поскольку под конец женщины вытащили из каноэ две огромных накидки из белых перьев и два аналогичных головных убора. Нацепив всё это, Уголек со Сьенфуэгосом стали похожи на пару длинноногих и нелепых птиц.

— Боже! — воскликнул канарец. — Неужели они хотят, чтобы мы шли в таком виде?

— С этой минуты вы — перелетные птицы, направляющиеся к Большому Белому, — ответил самая старая из купригери. — Мирные озерные цапли в долгом полете к тому, кого никто не видел, никто не слышал, и о ком никто не говорит, — ее тон был серьезным и не предполагал ответа. — Вы меня поняли? — спросила она.

— Хочешь сказать, что мы не можем ни с кем разговаривать? — удивился Сьенфуэгос. — А как же тогда мы узнаем дорогу?

— Будете спрашивать голосом птицы: «Яааа-кабо!», — заявила старуха. — Это единственный звук, который могут издавать паломники на враждебной территории: «Яааа-кабо! Яааа-кабо!». Прокричите это, и идите с миром. Вам укажут дорогу, но помните, что вы не можете произносить никакого другого слова или вмешиваться в происходящее рядом с вами. Вы — птицы.

— Вот дерьмо!

— Что ты сказал?

— Я сказал — дерьмо, — повторил Сьенфуэгос. — Из всех нелепостей, что со мной случались, эта — самая смехотворная. Кому еще может прийти в голову превратиться в птицу и летать в компании беременной негритянки?

— Таков закон, — ответила старуха. — А разве в твоей стране нет паломников?

— Не знаю, — честно признался канарец. — Наверное есть.

— Так вот, паломник, желающий путешествовать в безопасности, должен принять определенные условия. Те, которые налагает племя пемено, и в особенности мотилоны. С ними нужно держать ухо востро! Они ненавидят чужаков.

— Если все чужаки раскрашены подобным образом, меня это не удивляет!

Он в последний раз попытался воспротивиться идее отправиться в долгое путешествие по неизведанным землям в подобном виде, но купригери были непреклонны, снова и снова предупреждая, что в противном случае их жизнь не будет ничего стоить.

В конце концов, устав возражать, старуха с мелодичным голосом указала на зеленый холм примерно в четырех лигах и добавила, завершив спор:

— На этом холме начинается территория пемено, и теперь только от вас зависит — умрете вы или останетесь в живых.

Они без единого слова причалили к берегу, и Сьенфуэгос, даже ни разу не обернувшись, присел на камень и сказал:

— Надо было бы ответить, что лучше умереть достойно, чем жить с позором, но честно говоря, без свидетелей эта фраза теряет весь смысл... — он дернул руками, так что перья накидки затрепетали, словно крылья неуклюжего страуса, пытающегося взлететь, и мрачно добавил: — Похоже, в этом году карнавал наступил прежде времени.

— Я тебя предупреждала, что путешествие тебе не понравится, — заметила негритянка. — Уж больно плохо мужчины переносят, когда выглядят смешными... — и она не могла удержаться от улыбки, одновременно наклонив голову вбок. — А ты выглядишь уж точно как полный придурок.

— Ты тоже не красавица, с таким-то животом и в этих перьях, — недовольно цокнул языком канарец. — Может, стрелять из луков в нас и не будут. Но ведь есть же еще и камни!

Он тронулся в путь с такой неохотой, будто шел на бойню, но через несколько метров смешно подпрыгнул, снова помахал крыльями и звонко пискнул:

— Яааа-кабо! Яааа-кабо!

Его светлость капитан Леон де Луна, виконт де Тегисе, владелец третьей части острова Гомера и богатого поместья в Калатаюде, дальний родственник короля Фердинанда и бывший муж Ингрид Грасс, теперь известной под именем доньи Марианы Монтенегро, едва не умер от сердечного приступа, обнаружив, что Алонсо де Охеда со своими приспешниками его нагло обманул, отправив обратно в Кадис, пока он думал, что держит путь к знаменитому острову с волшебным источником вечной молодости.

Его злость на тех, кто так гнусно над ним посмеялся, вскоре обратилась в гнев на самого себя. Ему хватило ума, чтобы признать — всё случилось лишь по его собственной вине.

Обратный путь в Испанию превратился в сплошную муку — виконта беспрерывно тошнило, а голова просто раскалывалась. Ему приходилось собирать всю волю в кулак, чтобы не броситься за борт, положив конец бесконечным страданиям.

Любимая жена предала его, изменив с каким-то козопасом, больше похожим на обезьяну, чем на человека; когда же оказалось, что она готова следовать за ним на край света, отказавшись от всех благ, столь щедро подаренных ей судьбой, выставив мужа на посмешище перед всеми друзьями, капитан почувствовал себя настолько униженным, что у него остался лишь один способ сохранить достоинство — навсегда исчезнуть.

Что ему пришлось выстрадать за эти долгие месяцы, знал лишь он сам, и ненависть к некогда обожаемой женщине пожирала его изнутри, превратив капитана, прежде щедрого и смелого, в человека, обуреваемого только жаждой мести. Он думал лишь о том, как многие годы собственноручно будет мучить Ингрид Грасс.

Теперь ему недостаточно было просто ее убить.

В те времена оскорбления смывались только кровью, дело было уже не только в восстановлении поруганной чести, виконт не мог больше жить, не заставив немку ощутить хоть сотую долю тех страданий, что они причинила ему.

Человек, несомненно, единственное живое существо, которому чувства могут затмить инстинкты, а предметы, запахи и звуки, потеряв истинные качества и формы, могут превратить вымысел в действительность, сделав фантазии основой существования. Для капитана Леона де Луны всё, не связанное с главной потребностью — отомстить бывшей жене, отошло на второй план, стало незначительным, недостойным ни малейшего внимания.

Солнце не пекло ему голову, ветер не освежал, хлеб не утолял голод, а вода — жажду. Для него просто не существовало ни жары, ни холода, ни голода или жажды, в нем полыхала лишь ненависть, сжигая душу дотла.

Никогда прежде океан не казался ему столь глубоким, как в эти месяцы.

А небеса — такими высокими и несправедливыми.

Когда же наконец он снова ступил на твердую землю, чтобы попытаться найти фальшивое утешение в самых грязных тавернах и у самых отвратительных кадисских шлюх, то увидел, как корабли отплывают по маршруту его мести, но был пока не в состоянии снова отправиться в мучительное плавание.

Корабли уплыли, а он остался. Прошел почти год, а он так и не смог осуществить свое желание отомстить, но гнев лишь рос день ото дня, и у виконта созрел план, внушивший ему уверенность, что на сей раз никто не сможет встать у него на пути.

И вот наконец однажды с Эспаньолы прибыл выходец из Эстремадуры, внушивший виконту уверенность в том, что донья Мариана Монтенегро — не кто иная, как его бывшая супруга. Тогда капитан де Луна продал за малую сумму поместье Ла-Касона и земли на Гомере, купил самую быструю каравеллу на андалузском побережье, нашел капитана, ужа дважды побывавшего на Эспаньоле, и нанял полдюжины головорезов, за три золотые монеты готовых зарезать и родную мать, не моргнув глазом.

Они отплыли августовской ночью, тихо и не зажигая огней, и взяли курс на юго-запад. Через десять дней они оставили Канарские острова по левому борту и совершили быстрый переход через океан, во время которого капитан ни на секунду не переставал мучиться животом. Туманным октябрьским вечером они встали на якорь в тихой бухточке примерно в пятнадцати милях от Изабеллы.

Виконт выждал еще три дня, чтобы как следует подготовиться, и наконец вооружил свое маленькое войско и отправился в поход так же скрытно, как высаживался на Тенерифе, чтобы застать врасплох дикарей-гуанчей.

В разгар ночи он высадились в широкой бухте, и виконта тут же поразила полная тишина спящего города — окна в домах не светились, в порту не было ни одного корабля, не слышались предупредительные окрики часовых или лай бродячих собак.

— Не нравится мне это, — услышал он шепот за своей спиной. — Город кажется мертвым.

— Забудь про город, — властно бросил виконт. — Для нас важна лишь ферма у рощицы в конце пляжа.

— А если вокруг всё кишит дикарями?

— Мы были готовы погибнуть вдали от дома.

— Не таков был наш уговор, — проворчал верзила, от которого несло блевотиной и потом. — Но раз уж мы здесь, то не имеет смысла возвращаться с пустыми руками.

Они продолжили осторожно двигаться дальше, с каждым шагом со всё большими опасениями прислушиваясь к каждому шороху и не сомневаясь, что в любой момент на них может наброситься кровожадный отряд вооруженных аборигенов. Большая часть наемников уже сожалела о том дне, когда они взялись сопровождать ревнивого мужа в дьявольском путешествии через океан.

Повсюду им мерещились призраки, хотя слышался лишь мирный шелест волн, накатывающих на пляж. Наконец, они добрались до просторной территории фермы, словно тени перепрыгнули через изгородь у пустующих свинарников и тихо вошли в одну из хижин, уже несколько недель явно необитаемых.

Капитан Леон де Луна громко выругался.

Кто-то зажег факел, и вскоре появился чумазый верзила, толкая перед собой испуганного паренька, приволакивающего ногу.

— Ты кто такой? — осведомился виконт де Тегисе, угрожающе склонившись над ним.

— Бонифасио Кабрера, — едва слышно пролепетал парнишка.

— И что ты здесь делаешь?

— Тот тип меня приволок.

Жестокая пощечина отбросила его к стене амбара, из носа у него хлынула кровь, и Бонифасио кротко добавил:

— Я ждал корабль, который меня заберет.

— И куда ты собрался плыть? — спросил капитан, снова приблизившись, чтобы получше его рассмотреть и понять, не врет ли он.

— В Кастилию, — ответил парень, словно не понимая, как может быть по-другому. — Все вернулись в Кастилию.

— Все? — ужаснулся капитан.

— Все... — кивнул Бонифасио. — По крайней мере, все здоровые. С остальными покончила чума.

— Чума!

— Боже ты мой! Чума!

Кошмарное слово переходило из уст в уста, у многих задрожали коленки. Все стали оглядывать стены просторного жилища, словно в каждом углу притаилась смерть.

— Чума! — сокрушенно повторил капитан де Луна. — А что сталось с моей женой, доньей Марианой Монтенегро?

— С хозяйкой? — притворился удивленным хромой. — У хозяйки не было мужа.

— Заткнись и отвечай! Она умерла?

— Нет. Уехала две недели назад.

— Господи Иисусе! И куда?

— В Кадис. Я же сказал, что все туда вернулись, — он ненадолго замолчал и едва слышно добавил: — Все покинули остров.

— А братья Колумбы?

— Тоже уехали... — хромой сделал неопределенный жест рукой, словно пытался показать на город. — Дома и дворцы разграбили, по улицам бродят только оставшиеся больные, и если нас до сих пор не атаковали дикари, то только потому, что среди них мор еще страшнее... — он вдруг всплеснул руками и мелодраматично всхлипнул: — Адмирал обещал прислать за выжившими корабль, но он до сих пор не прибыл. Вы возьмете меня с собой?

Разъяренный виконт резко отстранился и вскочил на ноги, а потом ко всеобщему удивлению стал биться головой о стену.

— Это невозможно! — хрипло взвыл он. — Невозможно, чтобы Господь так играл со мной! Я во второй раз пересекаю океан, чтобы ее убить, а теперь оказывается, она вернулась в Кадис! Что я тебе сделал, Господи? За что ты надо мной насмехаешься?

Все обеспокоенно смотрели на виконта — ведь человек, который ими командовал, вдруг оказался столь уязвимым, столкнувшись с неожиданной проблемой. Кто-то сердито бросил из сумрака:

— Ничего себе путешествие вышло, да еще и без толку...! И что теперь?

— Уберемся отсюда! — поспешил ответить вонючий верзила. — Если этот кусок дерьма сказал правду о чуме, то чем раньше мы отчалим, тем лучше. Так ведь?

Адресованный капитану де Луне вопрос повис в воздухе и так и не получил ответа, поскольку виконт застыл как каменный и был не в состоянии осознать катастрофический финал своей авантюры.

Теперь к его ярости примешивались ненависть и обида, а также глубочайшее бессилие и разочарование, ведь он столько лет лелеял планы мести, а сейчас, когда считал, будто достаточно только руку протянуть, чтобы их осуществить, беглянка опять утекла сквозь пальцы.

— Если врешь, я с тебя живьем шкуру спущу, — сказал он, даже не поглядев на перепуганного Бонифасио Кабреру. — Приберегу для тебя самую кошмарную смерть.

— Идемте в город, сеньор! — запричитал паренек, вытирая сопли. — Идемте, и сами увидите бродящих по улицам больных, похожих на тени! К ним даже не нужно приближаться, и без того ясно, что они на пороге смерти, — он развел руками. — А если это не так, делайте со мной, что хотите.

— Скоро рассвет, — сердито бросил виконт. — И если я не увижу того, о чем ты говоришь, то солнца ты уже не увидишь...

— Вы возьмете меня с собой?

— Убирайся к дьяволу!

Виконт испуганно молчал, заранее признав поражение, ведь некогда оживленная Изабелла превратилась в смердящий труп проклятого всеми богами города. Ни один из подручных капитана де Луны тоже не осмелился открыть рта, пока не забрезжил рассвет, приглашая убедиться в правдивости слов Бонифасио.

Но никто, даже виконт, не мог набраться смелости, чтобы подойти к ближайшим домам хотя бы на расстояние броска камнем.

Но в этом и не было необходимости, и без того стало ясно, что в городе, где когда-то бурлила жизнь, теперь остались лишь бродячие собаки, пронырливые свиньи и черные стервятники, сражающиеся за останки человеческих тел. Людей же не было видно, за исключением трех-четырех оборванцев, показавшихся среди руин и тут же исчезнувших, словно их проглотили черные рты дверей, уже ничего не закрывающих.

— Так и есть! — воскликнул из чащи верзила. — Они ушли.

— Поглядите только на дворец вице-короля! — сказал эстремадурец, уже бывавший прежде на острове. — Он превратился в развалины.

— Разрушился до самых окон.

— Чума уничтожила всё.

— Заткнись! Говорят, стоит ее помянуть, она и явится.

— Лично я сматываюсь! — заявил третий наемник, поднимаясь. — Я приехал, чтобы драться с индейцами или христианами, а не со смертью. Эта битва проиграна заранее.

— Что будем делать, сеньор?

Капитан Леон де Луна бросил последний взгляд на потрепанный остов того, что было некогда первым европейским городом в Новом Свете, и пришел к выводу, что здесь он не найдет искомого, а потому высокомерно наклонил голову и сказал:

— Уходим отсюда!

— А хромой?

— Пусть подождет другого корабля... Он сказал правду, не по его вине мы попали в ловушку, но возможно, он заразен.

Они удалились через обрамляющую бухту густую пальмовую рощу в сторону корабля и скрылись из вида за ближайшим холмом. Хромой Бонифасио наблюдал за ними издалека, сидя у дверей ближайшей хижины и задаваясь вопросом, как он только набрался храбрости, чтобы выдумать такую наглую ложь.

Изабеллу действительно уже несколько месяцев назад покинули жители, забрав с собой всю мебель до последнего гвоздя, город в самом деле оставили на разграбление бродячим собакам и нищим, а пара десятков больных решили остаться и закончить дни в спокойствии, но город обезлюдел не по вине чумы, а лишь из-за золотой лихорадки. Никто не вернулся в Испанию, просто в шести лигах от знаменитых рудников Мигеля Диаса основали новую столицу, Санто-Доминго. И самой большой ложью было то, что Бонифасио сказался больным, поскольку он лишь дожидался окончания сбора нового урожая, чтобы погрузить его на первый же корабль и отплыть по реке Осама.

— Ну и храбрец же я! — пробормотал он, прищелкнув языком. — Хозяйка и даже сам капитан Охеда будут мной гордиться.

Хромой Бонифасио сильно переменился с тех пор как покинул Гомеру. Несколько лет в Новом Свете превратили его из робкого паренька в гордого и довольного жизнью, готового бороться за женщину, которую он любил, как мать, а та, в свою очередь, окружала его заботой.

Они плечом к плечу работали на ферме, вместе выстояли перед трудностями и вместе наслаждались счастливыми мгновениями, хотя таковые выпадали не слишком часто.

Они составляли сплоченную команду. Увидев капитана де Луну, Бонифасио понял, что если тот найдет донью Мариану Монтенегро в Санто-Доминго, ее жизнь окажется в опасности, и тут же изобрел нагромождение лжи, решив, что скорее позволит себя зарезать, чем выдаст местонахождение хозяйки и друга.

— Теперь он не остановится до самого Кадиса, — пробормотал он и поднялся, чтобы снова заняться сбором груш для компота. — А когда узнает, что не было никакой чумы, и решит вернуться, капитан Охеда найдет способ его задержать, — он покачал головой. — Боюсь, что в конце концов капитану Охеде придется вспороть виконту брюхо, потому что он надоедливей мухи.

Двадцать дней спустя вонючая каракка с Ибицы с грузом рабов бросила якорь перед полусгнившим навесом пристани, а когда ее беспокойный капитан стал расспрашивать, какого дьявола случилось с пунктом назначения его груза и где находится адвокат Сехудо, то наткнулся на канарца, плывущего в маленькой лодке, и тот рассказал про произошедшие перемены и предложил пятую часть груза в обмен на помощь по его перевозке в Санто-Доминго.

Они быстро пришли к соглашению, пересекли с мягким ветром залив Мона, разделяющий Эспаньолу и Пуэрто-Рико, прошли мимо удивительных берегов, по кишащим злобными акулами водам, и наконец бросили якорь у пристани на темной и могучей реке, на чьих берегах тысячи людей возводили каменные дома и крепостные сооружения, нанося очертания города, которому суждено было стать первой столицей Нового Света.

Спустя две недели бледный, измученный, впавший в бешенство капитан Леон де Луна прибыл в порт Кадис и с потрясением узнал, что небольшая флотилия отбыла вовсе не в Испанию, а в новый и процветающий город Санто-Доминго, расположенный на южной оконечности острова, и его отделяло не более двухсот лиг от того места, куда пристал его собственный корабль.

Над ним в очередной раз посмеялись.

— Яааа-кабо! Яааа-кабо!

Курьезный крик словно ключом открывал все двери, этот магический звук утихомиривал гнев и ярость самых свирепых воинов, хотя, к сожалению, не мог аналогичным образом приглушить любопытство ребятишек. Как только они замечали странную парочку «цапель», путешествующих в поисках Большого Белого, то тут же окружали чужаков и следовали за ними несколько часов по территории своего племени.

Канарец проклинал всё на свете, когда понял, что не может даже справить нужду, не находясь под пристальными взглядами десятка детей. Единственное преимущество странного одеяния заключалось в том, что широкая накидка прикрывала его в подобные мгновения, спасая от стыда.

Он знал, что не может их обругать или напугать, поскольку по местному неписанному закону паломникам было запрещено общаться с любым живым существом, они считались тенями с огромными крыльями, неспособными летать. Часто, когда их мучил голод, путникам приходилось на несколько часов задерживаться в деревне и терпеливо ждать, пока какая-нибудь добрая душа предложит им поесть.

— Ненавижу этот поход! — в ярости бормотал Сьенфуэгос во время нечастных минут, когда они оставались наедине. — До смерти ненавижу!

— Я предупреждала, что тебе не понравится, — заметила негритянка. — Но ты не хотел принимать это в расчет.

— Но кто ж мог представить, что будет такой кошмар? — уныло сетовал рыжий. — До чего ж нелепо я выгляжу! И перья с меня падают! Здесь столько веток и колючек, что к концу пути я буду похож на ощипанную курицу из бульона, а не на паломника. Как думаешь, долго еще?

— Понятия не имею.

Похоже, никто не имел понятия, долго ли еще добираться до старого колдуна, ведь паломники не перемолвились и словечком с местными жителями, ограничившись гортанным криком истеричной птицы, и все полученные указания заключались лишь в простом взмахе руки в нужном направлении. И они продолжали двигаться вглубь континента.

На шестой день похода они оказались в предгорьях длинной гряды, оставив за спиной страну племени пемено, и пересекли шаткий висячий мостик из тростника и лиан, раскачивающийся над бурным ручьем. Странная и беспокойная симфония звуков наводила на мысль, что они вошли на запретную территорию свирепых мотилонов.

Жуткие звуки доносились от пары десятков человеческих черепов, висящих на длинных лианах на другом краю моста. Они стучали друг о друга, словно предупреждая чужаков, что на этой земле не приветствуют нежданных гостей.

— Не волнуйся, — пробормотала негритянка, заметив недоверчивый взгляд Сьенфуэгоса. — Ты же знаешь, что в этой одежде мы неприкосновенны.

— Знаю, — неохотно признал канарец. — Осталось только удостовериться, что и они это знают. Уверен, что кто-то из них уже здесь, любуется на щипанную курицу.

Но все же враждебность мотилонов не проявлялась в открытую, ограничиваясь молчаливой, невидимой и холодной угрозой, сопровождавшей паломников на всем пути по опасной тропе.

За все утомительное путешествие они не заметили ни единого представителя этого примитивного и замкнутого племени, которое и четыре века спустя продолжало наводить ужас на другие народы. Но каждый сделанный шаг был шагом в пустоту, а каждая ночь — ночью страха, поскольку отсутствие мотилонов подавляло больше, чем даже присутствие.

Отовсюду несло смертью.

Густой лес и замысловатая холмистая местность, крутая тропа, по которой пришлось подниматься паломникам в поисках Большого Белого, едва различая дорогу, были полны опасностей — глубоких обрывов и ядовитых змей. Но гораздо больший ужас наводили встречающиеся на всем пути искусно разделанные останки животных, а иногда и людей, внушая мысль, что в любой миг и сами путешественники могут превратиться в гниющую плоть.

Канарца поразило коварство этого племени теней — без нужды они не прибегали к силе, не пугали чужаков криками и угрозами и тем самым подавляли дух врагов и создавали у них впечатление, что придется полностью положиться на милость хозяев.

— Вот уж не думал, что запах может оказывать такой воздействие, — признался Сьенфуэгос как-то ночью. Он не мог сомкнуть глаз из-за вони, накрывшей их тяжелым одеялом. — Но можно не сомневаться, что эти сукины дети нашли новый способ напугать самых храбрых, есть же ведь люди, которых не страшит смерть, но все боятся думать, что после смерти превратятся в смердящие куски мяса.

И тогда он вспомнил, как старик Стружка боялся окончить дни в желудке каннибала, и вслух задал себе вопрос: а сам он предпочел бы стать пищей для червей или людей?

— На моей земле, — сказала африканка, — тела самых храбрых вождей сжигают, а пепел рассеивают над озером, чтобы никто не смог осквернить труп.

— Тебе хочется, чтобы с тобой поступили так же?

— Вот уж нет, — Уголек прищелкнула языком и мягко приложила руку к раздувшемуся животу, словно в поисках самого прямого контакта с ребенком. — Что останется от нас, когда пепел растворится воде?

— Воспоминания.

— И что, неужели хорошие? — уныло спросила она. — Воспоминания тех, кого мы любили и покинули, принесут больше вреда, чем пользы, — она подняла голову, едва заметно улыбнулась и прошептала: — Он шевелится...

Уголек приложила руку своего друга к тому месту, где через нежную черную кожу он ощутил легкое биение.

— Ты его чувствуешь?

Сьенфуэгос молча кивнул.

Африканка подняла взгляд огромных глаз, сверкающих, как раскаленные угли, и робко спросила:

— Думаешь, он будет белым?

— Он будет твоим сыном, и точка.

— Но какая судьба ожидает черного ребенка на этой земле, где и для нас жизнь оказалась несладкой?

— Какая разница? — канарец сделал глубокий вдох, словно хотел еще раз почувствовать кошмарную вонь гниющего мяса. — Мы находимся в самом сердце гнусной сельвы и окружены невидимыми дикарями и вонью падали... Но мы живы! И здоровы! Ты любишь своего косоглазого индейца, а я — белокурую немку. Уверен, что любой больной принц или тот, кто никого в жизни не любил, готов поменяться с нами местами.

Дагомейка бросила на него долгий косой взгляд, в котором Сьенфуэгос ясно прочитал сомнение.

— Ты и вправду так думаешь? — спросила она. — Действительно веришь, что какой-нибудь принц хотел бы поменяться с нами местами, даже если находится при смерти?

— Только если уже безнадежен! — пошутил канарец.

Нужно и правда было оказаться у самого порога смерти, чтобы решить вдруг поменяться местами с этой парочкой, пытающейся забыться коротким сном и уверенной, что близкая заря принесет лишь новый день, полный страха, усталости и голода, долгий день, когда они будут брести по густым и влажным джунглям, по извилистой тропинке вдоль края пропасти, которая словно никогда не видела ни следа человека.

Наконец, на закате восьмого дня, питаясь только жесткими и безвкусными попугаями (кроме них, похоже, здесь больше никто не обитал), совсем измученные, они взобрались на вершину крутого холма, и Уголек махнула перед собой рукой и объявила как нечто само собой разумеющееся:

— Большой Белый!

Гора оказалась гораздо более впечатляющей, чем можно вообразить: выше и круче, а под мягкими косыми лучами солнца, уже скрывающегося за горизонтом, толстая снежная шапка окрасилась в розовый цвет, еще больше выделяясь на фоне черных базальтовых скал, торчащих из-под снега, как черные пальцы.

Сьенфуэгос и Уголек молча и пораженно смотрели, не в силах признать — то, что они так долго искали, на самом деле оказалось всего-навсего продуваемой всеми ветрами скалой.

— Боже! — недоверчиво пробормотал Сьенфуэгос.

Уголек промолчала, боясь, что земля вдруг разверзнется под ее ногами, ее разочарование и недоумение было так велико, что ей пришлось ухватиться за плечо друга, чтобы не скатиться вниз по склону.

С ее губ сорвался легкий, почти неслышный стон, но такой жалобный, словно исходил прямо из сердца ребенка в ее чреве, так что у Сьенфуэгоса мурашки пошли по коже. Ему стало так ее жаль, как никогда не было жаль самого себя.

— Мы ради этого сюда пришли? — негодующе спросил он. — Это всего лишь гора.

— Но она белая... — ответила африканка с надеждой в голосе. — Может, эта белизна творит чудеса.

— Это просто снег.

— Снег? — удивилась она. — А что это?

— Я и сам точно не знаю, — ответил канарец. — Иногда видел его издалека, на соседнем острове. Там поднимается огромный вулкан Тейде, и зимой его покрывает похожая белизна. Говорят что это — очень холодная вода.

Уголек недоверчиво покосилась на него.

— Очень холодная вода? — переспросила она. — Как это может быть холодной водой? Вода стекает, а это лежит на горе, как приклеенное. Наверное, эта штука принадлежит богам.

Сьенфуэгос присел на корточки, как делают аборигены — он уже привык разговаривать с ними в такой позе — долго рассматривал каждый закуток заснеженной вершины и пессимистично покачал головой.

— Сомневаюсь, что это имеет отношение к богам, — заявил он. — В детстве мне рассказывали, что дикие гуанчи с Тенерифе боготворят Тейде, но не из-за снега, а потому что в гневе гора плюются пламенем. Когда она громко рычит, даже на Гомере трясется земля, а в иные ночи небо озаряется огнем.

— Думаешь, что Большой Белый может плеваться огнем?

Сьенфуэгос пожал плечами, честно признавшись в своем невежестве.

— Кто знает? — он долго молчал, наблюдая, как солнце скрывается за грядой высоких холмов справа, а когда оно полностью исчезло, неохотно спросил: — И что будем делать?

— Отдыхать... — пробормотала девушка, опустившись рядом с усталым видом. — Завтра продолжим.

— Зачем? И так ясно, что это всего лишь гора.

— Если купригери, пемено, мотилоны, тимоте и чиригуана считают, что она обладает магической силой, может, так оно и есть.

— Они всего лишь суеверные индейцы, на них производит впечатление всё, чего они не понимают.

Дагомейка прислонила голову к стволу дерева и со странной твердостью во взгляде уставилась на торчащие из чистейшей белой поверхности черные скалы, слегка улыбнулась и ответила, сохраняя неподвижность:

— Если я была так глупа, что пришла сюда, то теперь не буду настолько глупой, чтобы вернуться. Тебе разве не интересно узнать, что такое снег?

Сьенфуэгос окинул взглядом глубокие расселины, высокие скалы и обширные пустоши, отделяющие их от склонов величественной горы, и громко и недовольно вздохнул.

— Мне интересно, — признался он. — Но не думаю, что идти дальше — хорошая идея, — он долго молчал, а потом добавил: — Не нравится мне этот Большой Белый. Не нравится. И думаю, что мы ему тоже не нравимся. Давай вернемся, прошу тебя!

Он произнес это таким умоляющим и испуганным тоном, что негритянка повернула голову и удивленно посмотрела на Сьенфуэгоса, словно обнаружила какую-то новую черту его характера.

— Боишься? — спросила она наконец.

— У меня дурное предчувствие, — неохотно признался Сьенфуэгос.

Африканка ласково потрепала его бороду.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я и мой сын здесь, и мы о тебе позаботимся. Не позволим этой огромной горе причинить тебе вред, — и она больно ущипнула его за нос. — Ты мне веришь?

Канарец хотел ответить, что боится не за себя, а как раз за нее и ребенка, но промолчал.

И это молчание перетекло в долгую и беспокойную дрему, когда голод, усталость и упадок духа взывали к тому, чтобы позабыть о реальности, но настойчивый комариный писк всю ночь не давал спать спокойно.

На рассвете Сьенфуэгос удивился, увидев проступающий из темноты черный профиль. Он привык вставить с зарей, и в детстве был уже на ногах, как только первые козы начинали ворочаться в загоне, а потому ничто так не ценил, как короткий промежуток между темнотой и рассветом. Он тихо ждал, пока тени уступят место видимым предметам, и всегда поражался, как это мир может вдруг проступить из ниоткуда всего за несколько минут.

А в новых землях, которые он успел так хорошо узнать за эти годы, Сьенфуэгос до сих пор удивлялся, как мало отличаются здесь зима и лето. Теперь же пытливый ум и врожденная наблюдательность заставили его задаться вопросом, почему чем дальше они продвигаются на юг, тем короче становятся закаты и рассветы.

Ему вдруг вспомнились Хуан де ла Коса и Луис де Торрес — уж они-то всегда могли ответить на любой вопрос. Увидит ли он их еще когда-нибудь, а если увидит, то смогут ли они научить его еще чему-нибудь?

Например, что такое снег? Или какова вероятность того, что младенец, который только что зашевелился в утробе Уголька, родится белым? Или кто хранит Сьенфуэгоса в этой жизни, неизменно помогая выживать, несмотря на все несчастья и бедствия, что постоянно сыпятся на его бедную голову?

Негритянка (или ее ребенок) слегка вздрогнули.

Сьенфуэгос с нежностью посмотрел на дагомейку. Она стала для него сестрой, которой у него никогда не было, матерью, дочерью, советчицей и наставницей, защитницей и маленькой девочкой, которую он сам старался защитить. Она осталась единственным звеном, связывающим его с тем миром, где он когда-то жил, и единственной причиной, если не считать памяти об Ингрид, заставляющей оставаться среди живых.

И он боялся за нее.

Казалось, с каждым днем силы Уголька угасают, словно их отнимало не то растущее в ее чреве создание, не то отчаяние, аналогично нарастающее в груди. Долгий поход и его трудности подорвал некогда веселый дух.

Она больше не была той беззаботной и смешливой девушкой, привыкшей ко всему относиться с легкомысленной небрежностью. Кто бы мог подумать, что будущее материнство изменит не только ее фигуру, но, что намного важнее, преобразит душу.

Позже, когда сквозь ветви желтой табебуйи кокетливо выглянуло красное солнце, уже не греющее, но освещающее пейзаж, канарец внимательно осмотрел расселину, отделяющую их от покрытых травой склонов Большого Белого, и в тревоге спрашивал себя, как перевести девушку на другую сторону.

Для него самого, выросшего в горах, спуститься на дно пропасти при помощи одного лишь длинного шеста, а затем подняться, словно горный козел на вершину скалы, было детской забавой; но страшно представить, как беременная негритянка будет прыгать с камня на камень, рискуя сорваться, или цепляться за уступы скал, словно перепуганная мартышка.

— Вот дерьмо! — наконец буркнул он.

И тут заметил, что на него смотрят два огромных сверкающих глаза, и бодро улыбнулся.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он.

— Как беременная негритянка, умирающая от голода, которая провела ночь на вершине холма, вся в росе, — шутливо ответила Уголек. — Идем?

Сьенфуэгос кивнул, поднялся и швырнул в пропасть то, что осталось от его накидки из белых перьев.

— Думаю, нам это больше не нужно, — сказал он. — Толку от нее никакого, только спотыкаться.

Он подыскал в качестве шеста толстую ветку, шлепнул себя по животу, чтобы утихомирить урчание пустого желудка, и стал с дьявольской ловкостью спускаться.

Всё оказалось еще хуже, чем он предполагал, поскольку если когда-то и существовала тропа для паломников, ведущая на вершину горы, время, ветер и дожди стерли ее с лица земли, и канарцу пришлось прилагать все умения пастуха и силу Геркулеса, чтобы метр за метром спустить африканку вниз, к бурному ручейку, вьющемуся в ущелье.

В какой-то момент он поднял голову и заметил наверху, в точности там, где они провели ночь, маленький отряд вооруженных туземцев. Несмотря на расстояние, Сьенфуэгос пришел к выводу, что люди эти примитивные и дикие, с резкими жестами и огрубевшей кожей. Некоторое время дикари наблюдали за паломниками, и Сьенфуэгос был уверен: они дожидаются приятного зрелища, когда чужаки свалятся в пропасть.

Несомненно, это были те самые свирепые мотилоны, предпочитающие скрываться, пока паломники пересекали их территорию, но теперь они уже не считали нужным таиться, явив всю свою власть.

Чтобы покончить с чужаками, им достаточно было бы выпустить несколько стрел или просто скатить камень, но туземцы лишь неподвижно стояли, словно те самые деревья, на которые они вскарабкались, чтобы насладиться видом разбившихся о скалы путешественников.

Сьенфуэгос не стал рассказывать об увиденном Угольку, поскольку она наверняка бы разнервничалась и потеряла бы равновесие, и лишь глубоко вздохнул от облегчения, когда наконец скальный выступ укрыл их от взгляда индейцев.

В полдень они добрались до берегов мутного ручья и с удивлением обнаружили, что на его глинистых берегах, почти у самой кромки воды, гнездятся миллионы мелких и довольно уродливых птиц.

Несмотря на громкие крики разъяренных пичуг, путешественники бросились к гнездам и стали лакомиться крохотными яйцами, похожими на перепелиные, хотя от некоторых несло рыбой.

На следующий день, идя вдоль ручья в поисках места, откуда можно начать подъем, они наткнулись на обширную заводь, где собиралась вода, прежде чем упасть вниз пенным хвостом. Там оказалось столько рыбы, что достаточно было протянуть руку и схватить одну из них.

Наверняка именно по этой причине рядом сидело множество остроклювых птиц, нашедших здесь бездонную кладовую для заполнения желудков, да еще так близко от дома, что и крыльями не приходилось махать, чтобы прокормить выводок птенцов.

Канарец решил последовать примеру птиц и набраться в этом чудесном месте сил. Наверняка такого же мнения придерживались и другие паломники, поскольку то тут, то там на берегу виднелись старые кострища и даже развалины хижины.

— Мы могли бы подождать здесь рождения ребенка, — отважился предложить Сьенфуэгос после долгого купания в заводи. — Здесь есть рыба, яйца, мясо, а скоро поспеют лесные фрукты. Что нам еще нужно?

Уголек лишь подняла взгляд на вершину скалы, вырисовывающуюся на фоне угрожающе свинцового неба и сказала:

— Первым делом нужно подняться и попросить Большого Белого, чтобы он что-нибудь сделал для моего ребенка.

— И ты веришь, что самая обычная гора будет тебя слушать? — простонал Сьенфуэгос. — Брось! Все это сказки! Тебе никогда не приходило в голову, что все это — выдумки деревенских девиц, которым было нужно лишь одно: выжить тебя из деревни?

— Я думала об этом, — неохотно ответила она. — С прошлой ночи я только об этом и думаю, но не могу поверить, что Якаре это устраивало.

— Якаре ничего не знал о твоем походе.

— Это точно, — согласилась она. — Якаре ничего не знал о моем походе, — какое-то время Уголек играла с жучком, снующим туда-сюда по ее руке, после чего добавила: — Хотя я совсем не уверена, что он попытался бы меня остановить, — она покачала головой, словно пытаясь убедить в чем-то саму себя. — Я, конечно, хочу уверить себя в обратном, но в последнее время меня не покидает ощущение, что сначала он любил меня за то, что я не похожа на других женщин, а потом разлюбил за то же самое. Как же трудно быть единственной черной среди белых, — закончила она с отчаянием в голосе. — Очень, очень трудно!

— Думаю, проблема не столько в цвете твоей кожи, сколько в том, что вы по-разному смотрите на жизнь, — заметил канарец. — Вот у индейцев и испанцев цвет кожи примерно одинаковый, но они постоянно враждуют, — с этими словами он яростно сплюнул в воду. — Вот чего я не понимаю. Клянусь Богом, я этого не понимаю! Для меня все люди равны.

И действительно, именно это отличало Сьенфуэгоса от большинства людей; в его душе и разуме никогда не приживались семена расизма. Возможно, всё дело в том, что он сам был сыном арагонца и гуанче, иными словами, метисом, родившимся в ту эпоху, когда это слово еще не имело столь уничижительного значения, а возможно потому, что его собственный сын был первым, кто спустя годы в полной мере испытал на себе, насколько жестоко может звучать это слово.

Любой другой человек, менее открытый к различным точкам зрения, едва ли смог с такой легкостью приспособиться к столь неблагоприятным обстоятельствам, в которых ему довелось выживать. Никто не смог бы подружиться со столькими разными людьми, как он в течение своих долгих странствий.

Его безусловная способность выживать основывалась на том, что он всегда как губка впитывал любые знания, откуда бы они не пришли, он умел видеть, слышать и принимать, его мозг, одновременно примитивный и сообразительный, схватывал всё с первого мгновения.

В крепком мужском теле жили одновременно и ребенок, и старец, а в разуме сохранялось хрупкое равновесие между природной простотой и изощренной хитростью.

Именно благодаря этому он еще был жив, несмотря на все выкрутасы судьбы, до сих пор сохранял удивительное чувство юмора и без устали желал и верил, что в один прекрасный день он окажется в чудесном городе Севилья, где его по-прежнему ждет та женщина, которую он не видел уже шесть лет.

Сьенфуэгос смог задержать нетерпеливую негритянку лишь на неделю, после чего она начала угрожать, что пойдет в гору одна, если он не хочет к ней присоединиться.

— Давай поднимемся, — умоляла она. — Попросим у Большого Белого, чтобы сын не унаследовал мой цвет кожи, а потом, если хочешь, вернемся сюда и подождем его рождения. Это место подойдет не хуже других.

Семь раз она едва не срывалась в пропасть, и канарец едва успевал ее подхватить. Подъем на скалу занял у них два дня; эти дни показались поистине бесконечными, а когда они наконец достигли вершины, то чувствовали себя вконец измученными. Однако будущая мать ради ребенка готова была вынести и больше.

Ночь они провели на небольшом уступе шириной меньше метра; Сьенфуэгос всю ночь не закрыл глаз, а Уголек, совершенно обессиленная, провалилась в сон, едва сомкнув веки; но беспокойство о будущем ребенке заставляло ее то и дело просыпаться в страхе, что в любую минуту она может сорваться с уступа и сгинуть в бездне.

Козопас осторожно, но крепко держал ее за руку, стараясь не разбудить, но при этом и не позволить соскользнуть с утеса; именно это напряжение и страх потерять Уголька измотали его намного больше, чем само восхождение. Когда они на следующий день достигли вершины и ступили наконец на ровное плато, он рухнул без сил, как подкошенный.

Проснулся он посвежевшим и полностью отдохнувшим и крайне удивился, обнаружив, что пока спал, негритянка не отходила от него ни на шаг, за что он отблагодарил ее широкой улыбкой.

— Всё в порядке? — спросил он.

Уголек подняла голову и кивнула.

— Всё хорошо, разве что эти огромные птицы всё кружат и кружат. Они меня пугают!

Канарец проследил за направлением ее взгляда и действительно заметил пару гигантских кондоров размером больше двух метров, терпеливо кружащих над вершиной высокой горы.

— Воробышки, — прошептал он.

— Воробьи? — поразилась африканка. — Такого размера?

— Ящериц здесь называют кайманами, и они поедают людей, — ответил Сьенфуэгос, вставая. — Не удивлюсь, если воробьи могут стащить козу. Лучше пойдем, потому что, если они насрут нам на голову, то шею переломают.

Они снова отправились в путь, и через три часа перед ними открылась сырая унылая пустошь, сплошь усеянная крошечными озерцами и какими-то странными растениями, напоминающими головы стариков-индейцев в головных уборах из перьев; небо меж тем затянули низкие серые тучи, а над долиной начал завывать ледяной ветер, заставивший канарца и дагомейку ежиться и дрожать от холода.

Босые ноги обжигало холодом, когда они ступали в одну из луж, откуда торчали пучки тощей травы, уши, казалось, вот-вот отвалятся, и Сьенфуэгосу оставалось лишь громко ругаться, оказавшись лицом к лицу с новым врагом, которому он не умел противостоять, поскольку никогда прежде с ним не сталкивался, и имя этому врагу было холод.

— Вот ведь черти зеленые! — выругался он, когда решил помочиться. — Еще несколько дней назад мы чуть не превратились в жаркое, а теперь я едва не отморозил член. Как здесь занимаются любовью, хотел бы я знать!

— Занимаются любовью? — удивилась Уголек. — Сюда приходят молиться, а не заниматься любовью. Ты что, ни о чем больше думать не в состоянии?

— Сейчас — да, — признался Сьенфуэгос с улыбкой до ушей. — Клянусь, сейчас я думаю лишь о том, как бы лечь на солнышке, хоть бы и посреди пустыни. Та адская жара в тысячу раз лучше, чем этот холод.

Казалось, его слова услышал кто-то невидимый и решил перестать над ним издеваться, поскольку спустя пару часов тучи ушли на восток, ветер стих, и солнце застыло высоко в зените. Здесь, на высоте четырех тысяч метров, его животворящие лучи словно превратились в расплавленный свинец; казалось, они насквозь прожигали мозг, и путники, задыхаясь, едва не падали без сил.

Резкие перепады температур, составляющие до сорока градусов, столь фатально отражалась на окружающей природе, что даже скалы трескались, не проходило и дня, чтобы путешественники не слышали, как с грохотом взрывается, разлетаясь на куски, очередная каменная глыба.

Черно-зеленые ящерицы устрашающего вида выползали из расщелин и застывали на камнях, подобно бронзовым изваяниям, греясь под нещадно палящими солнечными лучами в надежде запасти немного тепла, чтобы пережить очередную морозную ночь.

Когда же одинокое облако на миг заслонило солнце, температура вновь упала; ящерки мгновенно исчезли, попрятавшись под землей, а людям показалось, будто огромный невидимый кузнец извлек из горна раскаленный докрасна меч и окунул его в ледяную воду.

— Элегба! Элегба! — вдруг всхлипнула африканка. — За что ты так со мной?

На нее и впрямь было больно смотреть: тощая и с раздутым, как шар, животом, грязная, вся в ссадинах и царапинах, дрожащая от холода или потеющая, с покрасневшими глазами и потрескавшимися, покрытыми коркой губами.

— Давай вернемся! — взмолился Сьенфуэгос, сдавшийся скорее из-за страданий подруги, чем из-за собственной усталости. — Прошу тебя, давай вернемся!

— Осталось совсем чуть-чуть.

— До чего осталось? Это всего лишь чертова гора!

— Нет! — убежденно ответила Уголек. — Гораздо больше, чем просто гора. В этом я уверена.

— Гора — это всего лишь гора, что здесь, что на Гомере, — возразил канарец. — Не думаю, что имеет смысл расстаться с жизнью, чтобы взглянуть на нее поближе.

Он машинально потер лоб, и тут в его руке остался приличный лоскут кожи, словно он снял с лица маску.

— Боже ты мой! — встревожился Сьенфуэгос. — Это еще что за хрень?

Дагомейка слабо улыбнулась.

— Белая кожа имеет свои недостатки, — сказала она. — Тебя опалили солнце и ветер, — она поскребла собственное лицо и показала ногти. — А со мной никогда такого не случается.

— Я же сам тебе говорил, что здесь возможно всё! — сердито пробормотал Сьенфуэгос. — Скоро останусь без кожи и без члена. А на рассвете небось лысым проснусь. До чего ж гнусный холод!

Они снова зашагали вперед, двигаясь, словно покойники или, в лучшем случае, пьяные, спотыкаясь и пошатываясь. Несмотря на то, что самый высокий пик неустанно маячил впереди, канарец вскоре заметил, что Уголек по непонятной причине то и дело сбивается с курса и как зачарованная пытается повернуть на запад.

Казалось, она не слышит даже его криков, которые в разреженном горном воздухе и в самом деле звучали приглушенно, словно издалека; ему даже пришлось побежать за ней следом и схватить за руку, чтобы вернуть на прежний путь.

Два часа спустя они увидели первый снег и в изумлении замерли.

Они стояли молча, любуясь этим зрелищем, не решаясь даже прикоснуться к снегу. Казалось, их охватил благоговейный ужас при виде белой массы, которой с каждым шагом становилось вокруг все больше, словно она была каким-то огромным чудовищем, готовым вот-вот разорвать их на куски.

Взошедшее солнце вновь стало неумолимо припекать, так что контраст между горячим воздухом и холодным снегом казался еще более резким. Негритянка зачерпнула горстку снега, сжала его в руке и несказанно удивилась, глядя как белые хлопья тают на ладони, расплываясь прозрачной лужицей.

— Это вода! — поразилась она.

— А я что говорил? Затвердевшая от холода вода.

— До чего ж странно! — девушка села на камень и стала разглядывать открывшийся перед ней пейзаж, однообразие которого нарушали лишь беспорядочно торчащие черные базальтовые глыбы. — В детстве я думала, что мир состоит только из озера и сельвы, потом обнаружила, что есть еще и море, затем увидела пустыню, и вот теперь — это... — она подняла голову и посмотрела на Сьенфуэгоса. — Неужели есть и что-то еще?

Канарец тоже сел рядом, скатал снежок и пожал плечами, признавая свое полное невежество.

— Не знаю и часто задаюсь вопросом — а стоит ли узнавать. Может, лучше мне было остаться на Гомере, — он обвел руками окружающий ландшафт. — Ну скажи, что мы с тобой здесь делаем?

— И еще мой белый ребенок, — с усмешкой ответила африканка, растирая живот пригоршней снега. — Думаешь, это поможет?

Сьенфуэгос с сомнением покачал головой.

— Живот явно не меняет цвет.

— Может, это проявится позже.

— Это всего лишь вода! — повторил Сьенфуэгос. — Теперь ты сама видишь, подержав в руках. Пора возвращаться, а то здесь и от холода околеть недолго.

— Никогда не встречала человека, который бы умер от холода, — заметила девушка.

— Я тоже, — признался Сьенфуэгос. — Но я также не встречал людей, которые провели бы ночь в подобном месте. Давай вернемся!

Уголек покачала головой, продолжая растирать живот горстями снега.

— Возвращайся сам, если хочешь! А у меня нет сил, чтобы снова пересечь эту пустошь, — она кивнула в сторону склона горы. — Где-то впереди наверняка найдется пещера, в ней мы сможем укрыться. А иначе ни один паломник здесь бы долго не выжил.

Похоже, канарец пришёл к выводу, что они действительно не в состоянии вернуться прежним путем до наступления темноты и посему лишь поднял глаза к небу и принялся считать часы, оставшиеся до наступления долгожданного рассвета.

— В таком случае давай возобновим путь, потому что дорога предстоит долгая, — он ткнул пальцем в сторону кондоров, по-прежнему неутомимо кружащих над головами. — К тому же, боюсь, эти сволочи готовы выклевать нам глаза, стоит чуть зазеваться.

Едва они босиком ступили на снег, как их охватило чувство непередаваемой тоски; казалось, окружающий мир играет с ними в какую-то жестокую игру. С каждым шагом они все глубже погружали ноги в обжигающе холодную белую массу — сначала до щиколоток, потом до икр, и, наконец почти до самых бедер, то и дело обмениваясь молчаливыми взглядами, полными страха: путникам казалось, что вскоре они навсегда исчезнут под толстым слоем этого белого ледяного крошева.

— Ты похожа на муху, попавшую в молоко, — заметил канарец, в очередной раз помогая Угольку подняться. — Можешь мне поверить, если уж здесь ты не станешь белой, то и вовсе никогда не отмоешься.

Чуть позже, когда они взобрались на самую высокую скалу, северный склон Большого Белого предстал перед ними во всей своей несказанной красоте — слегка подтаяв на полуденном солнце, он казался огромным бриллиантом на фоне голубого неба.

— Какая красота! — завороженно воскликнула африканка.

— Да, очень красиво... — неохотно согласился Сьенфуэгос. — Но мне не нравится: слишком похоже на маску.

Склон горы и в самом деле был похож на огромную маску: два гладких выступа напоминали глаза, а чуть сбоку зиял вход в большую пещеру, словно чей-то рот, перекошенный в горькой усмешке.

В скором времени они добрались до пещеры, едва не падая от усталости. Вход был метров десять в ширину и шесть в высоту. Не сговариваясь, они застыли, словно внезапное предчувствие не позволяло войти внутрь этого царства камня и льда.

Итак, они достигли конечной цели всех местных паломников; как подсказывало им чутье, гора была всего лишь ориентиром, а истинная цель — таинственное божество, о котором ходили легенды — скрывалось здесь, в этой пещере.

С большим трудом они двинулись вперед, пока наконец не ступили, охваченные благоговейным страхом, на каменный пол пещеры, покрытый толстым слоем инея. Повернули налево и внезапно оказались в просторной пещере, напоминавшей маленький храм.

Вскоре глаза привыкли к темноте. Снаружи в пещеру проникал дневной свет, отражаясь от ледяных стен, и путешественники буквально остолбенели, разглядев в тусклом свете, что в огромной пещере находятся около тридцати мужских и женских фигур, а также неисчислимое множество колибри и попугаев.

Они долго стояли в молчании, созерцая неподвижно сидящие человеческие фигуры, поеживаясь от мысли, что на них самих, возможно, пристально смотрят десятки глаз, чьи равнодушные взгляды сотни лет стерегли вход в пещеру.

Холод в пещере стоял нестерпимый, но совершенно другой холод, не такой, как снаружи. Воздух в пещере был сухой и, видимо, отличался постоянной температурой. Благодаря его особым свойствам находившиеся в пещере тела не затронул тлен; чуть подернутые морозом, они казались чем-то нереальным, но при этом выглядели настолько свежими и почти живыми, что иные, казалось, вот— вот вздохнут.

Они казались скорее великолепными экспонатами музея восковых фигур, чем мертвецами; казалось, они изумленно застыли на месте, глядя на нежданных пришельцев.

Ни Сьенфуэгос, ни Уголек, стуча зубами от холода, не нашли в себе сил произнести ни единого слова; они смогли лишь пройти несколько метров к центру пещеры, чтобы, оглядевшись, во всех подробностях рассмотреть всю галерею неподвижных лиц, столь превосходно сохранившихся.

Большинство были древними старцами; вероятно, могущественными вождями давних времен; хотя среди них обнаружилось и несколько женщин, которые при жизни были, видимо, очень красивы, а также с полдюжины покрытых шрамами воинов.

Фигуры сидели полукругом, полуобнаженные, прикрытые лишь гирляндами цветов, с колибри на и длиннохвостыми ара на плечах, а в центре круга возвышалась фигура человека на огромном ледяном троне. Это был старик с длинными белыми волосами и густой соломенного цвета бородой, спадающей на тунику из плотной грязно-серой ткани, целиком покрывающую фигуру.

Сьенфуэгос хотел даже прикоснуться к нему, но то ли холод, то ли суеверный ужас заставили его отступить и, увлекая за собой упирающуюся негритянку, выбраться наружу, где лучи заходящего солнца вернули их к жизни.

Не сказав ни единого слова, они поспешно бросились назад по своим следам, пока не достигли просторной, покрытой снегом террасы у самого входа в пещеру, где вздохнули с облегчением.

С наступлением темноты они нашли в полулиге к югу три крошечные пещерки, где, видимо, укрывались другие паломники. В одной из них даже обнаружились потертая циновка, а также следы давно потухшего костра и немного дров, и Сьенфуэгос стал разводить огонь при помощи двух кусков дерева, как когда-то давно учил его добрый друг Папепак.

Уже совсем стемнело, когда им наконец удалось немного согреться у крошечного костра; теперь нашлись силы даже для разговоров. Канарец громко фыркнул, выражая свое величайшее изумление и отвращение к происходящему, после чего стал отчаянно тереть руки, чтобы согреться.

— Из всех передряг, в какие я попадал в жизни, эта, вне всяких сомнений, самая жуткая, — заметил он. — Честно говоря, я бы предпочел закончить жизнь в желудке людоеда, чем в этом холоде, среди замороженных мумий.

— Думаю, это самое удивительное место на свете, — еле слышно прошептала девушка.

— Как ты сказала? — переспросил Сьенфуэгос, решив, что ослышался.

— Я сказала, что это очень красивое место. Только здесь можно победить смерть.

— Никто еще не смог победить смерть, — устало возразил канарец. — Нигде я еще не видел столько смерти, как в этой проклятой пещере. Все ее чудеса сводятся лишь к тому, что трупы не сгнили... -Немного помолчав, он задумчиво добавил: — Но почему? — он стянул с предплечья, словно перчатку, длинный кусок кожи, и чуть слышно пробормотал: — Должно быть, могильные черви тоже не выносят холода, потому трупы и уцелели... Даже самое голодное существо не сможет есть, когда вокруг такой колотун...

— Не говори глупостей! — оборвала его негритянка, которая сейчас выглядела удивительно серьезной. — Это чудо!

— Чудо? — с безрадостным смешком повторил канарец. — Ха! Какое такое чудо, не смеши! Все дело в холоде. Сам не знаю, каким образом, но именно он сохраняет тела.

— Это чудо Большого Белого, — уверенно заявила она. — Это он сохраняет тела людей, которые вели праведную жизнь.

— Даже тела попугаев? — насмешливо спросил Сьенфуэгосн. — Или ты считаешь, что бывают праведные или неправедные ара и колибри? Да попади сюда этот сукин сын, капитан Эв, его тело тоже осталось бы нетленным. Повторяю, это все из-за холода. Будь здесь теплее, мертвецы давно бы сгнили, но в этой гребаной пещере такой мороз, что они сохраняются на многие годы... — он встряхнул головой, словно пытаясь оценить масштабы своего открытия. — Поистине, в этой части света каждый день узнаешь что-то новое. И, думаю, под конец я стану настоящим кладезем знаний.

— Ты просто нечестивец, не желающий верить собственным глазам! — рассердилась негритянка. — Эта пещера — благословенное место, где творятся чудеса!

— И что же это за чудеса? — вконец потерял терпение Сьенфуэгос. — За каким чертом нужны чудеса, которые касаются лишь мертвых? Чудеса нужны живым, а здесь нет ни одного живого, если кто сюда и забредет, то околеет раньше, чем успеет попросить о чуде.

— Я и сама не знаю, что это за чудеса, — сдалась африканка. — Но мы пришли сюда не для того, чтобы выяснять отношения. Ты видел того старика в балахоне? Наверняка это и есть тот самый Большой Белый... — предположила она. Затем, немного помолчав, добавила лишь одно: — Бог!

— Бог? — только и вымолвил пораженный канарец. — Вот это — Бог? Ну, если эта бесчувственная колода — и есть Бог, тогда не удивительно, что в нашем мире творятся столь ужасные вещи! — сердито заметил он. — Одно могу сказать точно: это не индеец. Я никогда не встречал таких высоких индейцев, к тому же все они безбороды. Скорее это человек нашей расы... — вдруг он осекся, невзначай поглядев на темную кожу и курчавый волосы Уголька, и виновато добавил: — То есть, я хочу сказать, моей расы.

— Так значит, он испанец? — презрительно бросила она. — Хочешь меня убедить, что этот всемогущий бог — обыкновенный грязный испанец?

— Не обязательно испанец, — начал оправдываться Сьенфуэгос. — С тем же успехом он может оказаться португальцем, итальянцем, немцем — кто его знает... Но в любом случае это человек белой расы.

— И как же он здесь оказался?

— Откуда мне знать?

— Может, приплыл на одном из кораблей адмирала?

— Нет, конечно. Сдается мне, что эта мумия находится здесь уже очень давно.

— Откуда тебе знать?

— Я не сказал, что знаю, — раздраженно перебил канарец. — Я лишь сказал: «сдается мне». Я не могу знать ни кто он такой, ни как сюда попал, но в чем я точно уверен — так это в том, что никакой он не бог, так что вряд ли способен творить чудеса.

— Но ведь мне так нужно, чтобы он совершил чудо! — настаивала африканка. — А если чуда не случится, то что мы станем делать — двое черных, одни на белом свете, в краю дикарей? — заплакала она. — Если даже племени его отца не нужен черный младенец, то кому же тогда он нужен? — она коснулась рукой колена Сьенфуэгоса и посмотрела прямо в лицо. — Разве ты не понимаешь, чем нам это грозит? Если ребенок не будет белым, мы не сможем вернуться к купригери и обречены скитаться по горам и сельве, пока не растерзают дикие звери или не убьют мотилоны. Я боюсь! — добавила она после недолгого молчания. — Боюсь за ребенка, мне позарез нужно это чудо.

Чем он мог ее утешить — невежественный и вконец растерявшийся козопас, ввергнутый в водоворот захватывающих и ужасных событий, где его так и продолжало кружить, не давая ни минуты покоя, чтобы передохнуть и оглядеться? Едва несчастный Сьенфуэгос находил решение одной из бесконечных проблем, как на него тут же обрушивался целый ворох других; а теперь, видимо, придется решать еще и проблемы бедной покинутой девушки и ее младенца, который, похоже, очень хотел появиться на свет, хотя всё вокруг было откровенно против этого события.

Сьенфуэгос представил, какая судьба его ожидает, если в довершение всех несчастий у него на шее повиснут испуганная девушка и черный младенец, в то время как у него нет даже клочка ткани, чтобы его завернуть. В результате канарец пришел к выводу, что им и в самом деле просто необходимо чудо.

Однако Сьенфуэгос на собственном опыте успел убедиться, что на этом берегу океана чудеса случаются крайне редко, и теперь не сомневался, что белобородый старик в темной тунике, чье тело осталось нетленным благодаря какому-то неизвестному явлению природы, вовсе не бог, а всего лишь человек, который при жизни, видимо, пользовался большим уважением местных жителей, вот те и решили сохранить его тело столь необычным образом.

Но кем был этот человек и откуда явился? Возможно, эту тайну так никто и не узнает. Неожиданно канарцу вспомнилось, что когда они пересекали океан, то наткнулись на плывущий по воле волн обломок мачты погибшего корабля; и теперь он осмелился предположить, что, возможно, много лет назад тот корабль — или любой другой — потерпел крушение как раз возле этих далеких берегов, и Большой Белый оказался одним из немногих, кто сумел выжить.

По всей видимости, он прожил среди туземцев до самой смерти, и, возможно, покорил их своей добротой и великой мудростью, а после его кончины благодарные индейцы устроили этот мавзолей, превратив его в место паломничества и поклонения. Лишь наиболее почитаемые вожди и их жены могли рассчитывать упокоиться в этой пещере, став его вечными спутниками.

По мнению Сьенфуэгоса, только это объяснение имело какой-то смысл, поскольку все рассуждения о чудесах казались ему полной нелепостью. Поэтому канарец, привыкший подходить к любой проблеме со свойственной ему практичностью, решил: как только солнце согреет долину, они снова спустятся к речной заводи, где и дождутся рождения ребенка, не питая особых надежд по поводу цвета его кожи.

Однако к рассвету стало еще холоднее.

Унылый ветер завывал над мертвой равниной, срывая клубы снега с горных вершин, осыпая мириадами ледяных игл, пробирающих до костей.

Свинцовый мертвенный свет окрасил пейзаж в безрадостные серые тона, а с севера-запада наползли густые облака, предвещая столь же безрадостный пасмурный день без тени надежды, что солнце пробьется сквозь тучи и согреет равнину.

Прежде всего нужно было убедить девушку как можно скорее отправиться в путь. Однако, стоило Сьенфуэгосу обменяться с ней парой слов, как стало ясно, что измученная голодом и холодом дагомейка не сможет сделать даже шагу — стоит ей попасть под порывы ледяного северного ветра, как она рухнет без сил.

В довершение всего с неба повалили бесчисленные белые хлопья. Они роились повсюду, сколько мог видеть глаз, и канарец с дагомейкой любовались на них, как на чудо. Снег падал мягко и бесшумно, но вскоре покрыл равнину толстым белоснежным ковром.

— Так вот откуда он берется, этот снег, — проворчал козопас себе под нос. — Из облаков. Никогда не видел ничего подобного, как никогда не встречал ничего другого, столь же опасного. — Пойду поищу дров и еды, — добавил он громче. — Думаю, вернусь до наступления темноты.

— Не оставляй меня одну... — взмолилась африканка.

— Если я останусь, мы долго не протянем, — ответил он. — А если смогу раздобыть огонь, то продержимся, пока ты не сможешь отправиться в обратный путь, но без огня нам не выжить.

Он принялся раскапывать мягкий и сухой грунт пещеры.

— Я зарою тебя по грудь, так тебе будет теплее, — он ласково погладил ее темные щеки, по которым бежали слезы. — Верь мне! Мы выберемся отсюда!

Сьенфуэгос поцеловал ее в лоб, надеясь передать ей хотя бы толику уверенности, которой ему и самому не хватало, и вышел навстречу холоду и снегу, грозящим стать их вечными тюремщиками.

Ни раздумывая больше ни секунды, он пустился бежать.

Сьенфуэгос был уверен, что лишь долгая пробежка в монотонном ритме, когда разуму нет необходимости командовать ногами, способна вывести из белоснежной ловушки. Он набрался мужества и превратился в своего рода бегуна-марафонца с единственной целью — добраться до границы леса и набрать сухих дров.

К счастью, снежный покров здесь был хоть и слежавшимся, но все же не слишком толстым, так что ноги не тонули в снегу, а бежать по ровной и гладкой поверхности было все же легче, чем попадать ногами в полузамерзшие лужи или перескакивать через чахлые кусты.

Вскоре он обнаружил, что главный враг — вовсе не замерзшая земля, не закоченевшие ноги и даже не сам холод, с которым он отчаянно боролся, стараясь согреться на бегу, а разреженная атмосфера, малопригодная для дыхания, какой она всегда и бывает на высоте больше трех тысяч метров на уровнем моря. Каждый глоток кислорода давался с большим трудом, обжигая легкие и вызывая мучительное удушье и неотвязный звон в ушах, отчего казалась, что голова вот-вот лопнет и разлетится на тысячу осколков.

По этой причине, когда наконец-то мертвая и отвратительная пустошь стала мягко понижаться к лощине, а снег — быстро исчезать, у канарца вдруг появились новые силы и вернулась прежняя ловкость. Он громко и ликующе вскрикнул, прибавил ходу и пролетел по склону, к первым деревьям, виднеющимся на горизонте.

Темное лицо Уголька уступило место в его памяти бледным чертам Ингрид Грасс, и он вдруг ошеломленно осознал, что на самом деле бежал ради спасения своей любимой. И потому, когда он наткнулся не невидимый камень и до крови разбил лодыжку, то даже не застонал.

Он будто не чувствовал боли, а также жажды или усталости, лишь страх, что не сможет вовремя взять под контроль собственный разум, превратившийся в машину, способную лишь двигать тело вперед.

Деревья тянулись к нему, словно огромные дружеские руки, будто стремясь защитить, и на миг он поверил, что судьба наконец сменила гнев на милость.

Сьенфуэгосу понадобилось более двух часов, чтобы восстановить силы.

Несмотря на то, что он упорно пытался идти вперед, ноги отказывались служить; видимо, долгий бег отнял все силы, и в итоге он был вынужден прислониться к дереву, рассеянно глядя в ту сторону, где возвышалась вершина высокой горы, куда он непременно должен вернуться. Как ни старался канарец собрать в кулак всю свою волю — увы, колени снова и снова подкашивались.

— А ну вставай! Вперед! — подгонял он сам себя, ухватившись за толстую ветку и помогая себе встать. Но едва он выпустил ее из рук, как снова рухнул мешком, будто ему подрезали сухожилия.

Это продолжалось до тех пор, пока из кустов неожиданно не выбрался броненосец с острой мордочкой и веселыми глазами, дважды фыркнул, пошевелив смешными ушками, без всякого страха наблюдая за измученным Сьенфуэгосом — видимо, тот казался ему чем-то вроде большой деревянной куклы, неподвижной и совершенно безопасной, поскольку зверь, забыв об элементарной осторожности, без всякого почтения принялся слизывать кровь с израненных ног человека.

Канарец пребывал не в том состоянии, чтобы испытывать к кому-либо жалость; и хотя он все же ощутил мимолетный укол совести за то, что вынужден обмануть доверие безобидного животного, но все равно протянул руку, как если бы собирался пожать зверьку лапу, и, крепко ухватив за костяной панцирь, в мгновение ока свернул ему шею.

Почти не сдвинувшись с места, он смог развести костер и водрузил на него тушу несчастного животного, а потом поддерживал несильный огонь, перевернув ее на спину, чтобы зверь зажарился в собственном соку в импровизированной сковородке-панцире, таков был вкуснейший рецепт купригери.

Плотный завтрак помог восстановить силы и вновь почувствовать себя живым, так что вскоре канарец сумел даже сделать несколько шагов, однако прошел целый час, прежде чем он отправился в обратный путь.

Он собрал валяющиеся вокруг сухие ветки, стянул их крепкими лианами в две огромных вязанки, выгреб яйца из найденных гнезд, не задумываясь о том, каким птицам они могут принадлежать. Больше всего Сьенфуэгосу повезло, когда он наткнулся на двух спаривающихся черепах; он связал им лапы и подвесил за шеи, как пару старых сапог.

— Хватит и на сегодняшний ужин, и на завтрашний обед, — усмехнулся он, потирая руки.

Правда, с таким тяжелым грузом он не мог бежать, и холод стал еще более страшным врагом, чем прежде; Сьенфуэгос взял из костра самую яркую головешку и отправился в дорогу, решив во что бы то не стало вернуться в пещеру до наступления темноты, несмотря на то, что ступни примерзали к земле.

Как ни труден был предыдущий бег, лишивший канарца последних сил, но обратный путь мог бы остаться в хрониках Нового Света как один из самых славных, но при этом безвестных подвигов; ведь едва ли кто-либо мог наблюдать, как хромающий гигант, задыхаясь и обливаясь потом, и при этом стуча зубами от холода, из последних сил бредет против ветра, шатаясь под его неудержимым напором и гадая, хватит ли у него сил сделать следующий шаг.

Да и сам Сьенфуэгос вряд ли отдавал себе отчет в том, перед каким вызовом оказался, поскольку все события того кошмарного дня остались в памяти туманным пятном, возможно по той причине, что он бессознательно пытался их забыть, или же потому, что вся энергия ушла на мышечные усилия, не осталось сил даже записать в памяти воспоминания.

Словно в каком-то ночном кошмаре он боролся со снегом и ветром, хотя и не осознавал, что является частью этого жуткого сна, не чувствовал боли и усталости, думая лишь о том, как достигнуть цели, и все демоны ада не смогли бы его остановить.

Время от времени он подносил факел к груди, чтобы немного согреться, а когда тот догорел, зажег одну из толстых веток, которую вытащил из вязанки. И хотя это приносило некоторое облегчение, некоторые части его тела рисковали получить ожоги, в то время как другим грозило обморожение.

К счастью, снег прекратился, хотя небо было по-прежнему затянуто тучами, темными и угрожающими, а ноги вязли в снегу. Сьенфуэгос постарался выкинуть из головы абсолютно всё и сосредоточился только на том, чтобы продвигаться вперед. На него не действовала даже нехватка кислорода, он превратился в настоящую машину, предназначенную только для ходьбы и ни для чего другого.

Он пытался не думать ни об Ингрид, ни о негритянке — возможно, считая, что это неподходящий момент для подобных мыслей — казалось, если он позволит им двинуться в неверном направлении хоть на секунду, то подвергнет опасности саму суть своего существования.

Как ни странно, его поддержала старинная песня, которую распевала вся команда «Галантной Марии»; ее примитивная и потому неотвязная мелодия, которую моряки выводили хором, действительно очень помогала им во время самой трудной работы, когда они убирали тяжелые паруса или налегали на весла, когда корабль замирал на месте во время мертвого штиля. При этом было в мелодии нечто такое, что заставляло повторять ее бесконечно, изгоняя из головы всякие другие мысли.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою.

Плыву я с попутным ветром,

Что ласково дует в спину.

Как разнится все в этом мире,

И все при этом — едино.

И где бы меня ни носило,

Твой голос зовет меня вечно.

О, Тринидад, неважно, куда занесет меня ветер

И что меня там ожидает,

Неважно, куда я прибуду,

Какие там ждут меня беды.

Мне важно одно лишь море

До самого горизонта

И вкус соленого пота,

Еще мне на свете важно твое прекрасное имя...

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

Никто не знал, кем была та загадочная Тринидад из старинного романса, который влюбленный рулевой напевал с первой ночи, держа курс на далекую звезду; но, так или иначе, эта неприхотливая мелодия имела свойство неотвязно застревать в мозгу, подобно щупальцам осьминога, не отставая целыми днями, и канарец Сьенфуэгос хорошо помнил, какая беспомощная ярость охватывала мастера Хуана де ла Косу всякий раз, когда он слышал эту песню, зная по опыту, что теперь точно не сомкнет глаз по вине этой неотвязной Тринидад, которая снова и снова будет вертеться у него в голове, не давая заснуть.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

Здесь, увы, не было никакого моря с его теплыми водами, никакого горизонта и никакого соленого пота; и все порты, куда он мог однажды вернуться, находились слишком далеко отсюда. Здесь не было ничего, кроме снега, холода, безлюдья и бескрайней чужой земли. Хотя невежественного козопаса нисколько не интересовали завоевания, он, тем не менее, начал догадываться, что место, куда его в очередной раз забросила злая судьба, было не островом, а скорее континентом.

Если бы он посмел заявить его превосходительству дону Христофору Колумбу, что огромная гора находится вовсе не на маленьком острове, расположенном прямо на пути к Сипанго и золотым дворцам Великого хана, а возвышается посреди огромного неизведанного континента, где никто даже не слышал о могущественном китайском императоре с его роскошью и чудесами, то он, вне всяких сомнений, окончил бы жизнь на виселице. К счастью, одним из немногих приятных моментов в ужасной ситуации Сьенфуэгоса, было то, что суровый вице-король находился далеко.

Но где?

Для того, чтобы это узнать, первым делом Сьенфуэгос должен был определить, где находится сам, а он уже давно потерял счет бесконечным поворотам, которые сделал тех пор, как покинул тлеющие развалины форта Рождества вместе со своим другом, старым Стружкой.

Ясно лишь одно: теплое море карибов с бесчисленными островами осталось далеко на севере, и сейчас перед ним на многие и многие лиги расстилалась незнакомая земля, с каждым днем все более суровая и негостеприимная, а величественный Большой Белый, очевидно — вовсе не одиноко стоящая гора, вокруг которой рыщут свирепые мотилоны, а лишь одна из вершин гигантского горного хребта, уходящего далеко на юго-запад, куда-то за горизонт.

Так где же он оказался?

Бедный гомерский пастух не сразу понял, что его расчеты оказались совершенно верными, ибо звезда странствий привела его к предгорьям Анд с их бесконечной чередой покрытых снегом вершин, многие из которых возвышались на добрых шесть тысяч метров над уровнем моря. В эти минуты он едва ли был способен обращать внимание на подобные мелочи, сейчас для него имело значение лишь одно: как можно скорее добраться до маленькой пещеры, где ждала беременная негритянка, еле живая от голода, прежде чем ночной мороз ее доконает.

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою...

Солнце показалось лишь для того, чтобы попрощаться с долгим днем, и не задержалось ни на мгновение, но предупредило истощенного Сьенфуэгоса, что время на исходе, и он ускорил шаг, пока с первыми вечерними тенями не вошел в пещеру, где рухнул на колени, совершенно без сил.

И тут же вскрикнул в отчаянии.

Уголька не было.

Донья Мариана Монтенегро грустила. Двое лучших друзей, Алонсо де Охеда и принцесса Анакаона, временно покинули её, а мастер Хуан де ла Коса ещё не вернулся из Испании, с ней оставался лишь верный друг Луис де Торрес, с которым она могла разделить тоску и долгие часы ожидания.

На острове произошло немало событий: все покинули Изабеллу и основали красивый и более здоровый город Санто-Доминго. Хотя это принесло немке серьезную прибыль, она скучала по ферме и друзьям, так помогавшим ей в начале пути.

Дон Бартоломео Колумб, как и Мигель Диас, сдержали свои обещания, так что бывшая виконтесса могла считать себя очень богатой женщиной благодаря назначенному ей проценту от добычи золота в шахтах Осамы, и теперь возводила для себя в устье реки красивейший особняк.

Теперь она жила вместе с молчаливым Гаитике, верным Бонифасио Кабрерой и тремя индианками — служанками Анакаоны, которые не посмели ослушаться приказа своей королевы и сбежать в сельву. Однако разлука со Сьенфуэгосом с каждым днем становилась все более невыносимой, тем более что рядом больше не было капитана Охеды, отвлекавшего ее своими шутками.

Того в конце концов одолела жажда приключений, он устал бесконечно ждать, когда ему предложат командование экспедицией для покорения новых земель, и пришел к грустному выводу, что братья Колумбы ни за что не допустят чужака даже шагу ступить по Новому Свету. А потому он решил лично попросить позволения у испанской короны — ведь монархи, похоже, уже три года назад задумались о том, что не стоило отдавать всю новорожденную империю в капризные руки честолюбивого вице-короля.

Разочарованная и безутешная Золотой Цветок предпочла вернуться в Харагуа, в дом своего брата, вождя Бехечо, где её изредка навещал сам дон Бартоломео Колумб, видимо, тешивший себя тайной надеждой занять место отважного испанского капитана в сердце и постели прекраснейшей из гаитянских принцесс.

Летописцы так и не пришли к единому мнению касательно хитрого губернатора, привыкшего добиваться своего за счёт связей влиятельного брата Христофора. Завоевал ли он расположение прекрасной вдовы вождя Каноабо или нет, однако доподлинно известно, что он провёл с ней незабываемую неделю, в течение которой устраивал пышные праздники для испанской знати, а также прогулки по заливу на кораблях, построенных на новых судоверфях острова.

Не подлежало сомнению, что если генуэзец стремился удовлетворить лишь собственные аппетиты, то для индианки, до сих пор любившей Алонсо де Охеду, было гораздо важнее добиться от губернатора практически недостижимой привилегии для своего брата Бехечо: права по-прежнему считаться независимым правителем области Харагуа, что многие века являлась владениями его семьи.

Человек настолько искушенный в дворцовых интригах, как старший Колумб, не мог не понять, что получить верного союзника в стратегической точке острова, где его окружало столько врагов, было бы неоценимым подспорьем. Поэтому так и осталось неясным, принял ли он решение под влиянием политического чутья или личных чувств.

В конце концов, Анакаона, как и большинство жительниц Нового Света, имела весьма свободные взгляды на отношения полов и, вероятно, не видела ничего зазорного в том, чтобы переметнуться от опального капитана к процветающему губернатору, который весьма настойчиво за ней ухаживал.

Тем не менее, ее доброй подруге донье Мариане Монтенегро было больно слушать переходившие из уст в уста ехидные сплетни о том, какие оргии якобы творятся в роскошном «боио» принцессы на одном из красивейших пляжей западного берега острова. Немка не находила себе места, удивляясь, как столь невинная душа, однажды попросившая Мариану научить ее, как добиться любви неприступного Охеды, теперь могла по доброй воле отдаваться мерзкому амбициозному типу вроде Бартоломео Колумба.

— Анакаону, как и всех ее соотечественников, глубоко ранило наше поведение, — пояснил дон Луис де Торрес однажды вечером, сидя у нее в гостях. — В конце концов она наверняка пришла к выводу, что ей остается лишь использовать наши слабости в своих интересах. Раньше мы казались ей настоящими богами, а теперь она видит нас такими, какие мы есть на самом деле: грубыми типами, готовыми убить ближнего за щепотку золота.

— Как же я ненавижу это золото! — в сердцах воскликнула немка. — Возможно, я — единственный человек на всем острове, у которого повернулся язык сказать такое. Я его ненавижу. Можете мне поверить, я отдала бы все свое золото, если бы это как-то помогло достичь взаимопонимания между христианами и туземцами.

— Ну, вашего золота для этого никак не хватит, — усмехнулся Луис. — Более того, будь у вас все то золото, что есть в этих землях — даже его оказалось бы недостаточно для того, чтобы два столь разных народа смогли понять друг друга. Кроме того, пусть даже вам и удалось бы стереть все прочие различия, религия все равно будет разделять наши народы еще многие века.

— Религия объединяет, а не разделяет.

— Религия объединяет лишь в том случае, если она едина для всех. Но какую религию нам следует выбрать? Ту, которую стремятся силой навязать всему миру? Или мою, от которой мне пришлось отказаться, чтобы меня не выгнали из Испании? Или мы должны принять веру дикарей — если, конечно, ее можно так назвать, ибо вся их вера сводится к убеждению, что жизнь должна быть одним сплошным удовольствием?

— Жизнь доставляет удовольствие только в редкие мгновения... — грустно заметила Ингрид Грасс.

— ...которые можно разделить с любимым человеком... — закончил фразу Луис де Торрес. — Но вы забыли, что эти прекрасные люди привыкли так поступать, поскольку социальное устройство их общества не предполагает иного. А раз у них отсутствует честолюбие и жажда власти, то их существование весьма гармонично.

— Эту гармонию и искал Христос.

— Разница между тем, что искал Христос, и тем, что в действительности ищут христиане, заключается в одном слове: церковь.

— За это вас могут сжечь на костре.

— Если вы расскажете.

— Вы так мне доверяете?

— Да, потому что готов вверить в ваши руки свою жизнь, имущество и даже веру, — с легкой печалью улыбнулся он. — Вообще-то уже вверил.

— Я знаю, — убежденно ответила Ингрид. — И подобная ответственность меня тяготит, — она посмотрела на него долгим и дружеским взглядом. — Вам стоит перестать посещать бордели и найти себе хорошую жену.

— Жену? — удивился Луис де Торрес. — Да что вы! Вы прекрасно знаете, что вы навсегда останетесь единственной женщиной в моей жизни, хотя со временем я и понял, что на свете есть только две неприступных крепости: влюбленная женщина и фанатизм священника.

— Последних здесь становится слишком много.

— Вот это меня и пугает... — признался Луис, и, судя по тому, как изменилось его тонкое лицо, нетрудно было понять, как болезненна для него эта тема. — Адмиралу стоило бы с самого начало отодвинуть церковь в сторону; но он упустил момент и, несомненно, за это поплатится. Возможно, я и ошибаюсь, но весьма вероятно, что скоро священники уничтожат вице-короля. В Палосе они ему помогли, а теперь палками погонят прочь.

— Я часто задаюсь вопросом: что заставило вас стать столь жестоким в своих суждениях?

— Тем, кто отрекся от своего Бога из страха или ради выгоды, теперь не остается ничего другого, как лить слезы или в ярости кусать локти. А я уже растратил все слезы.

— Слезы — не монеты, которые можно растратить, — возразила донья Мариана. — Любовь и ненависть, смех и слезы, все это — Божий дар, который дается нам без всякой меры, и мы не можем его отвергнуть. Никто и никогда не может сохранить всю радость или растратить все слезы.

— Кроме обращенного иудея.

— Вами движет гордыня, друг мой. Оттого, что вы были иудеем, а теперь не являетесь им. Бог не в обрядах, и я лишь могу верить в то, что он вернёт мне надежду. Но я готова отречься от своей веры, не пролив и слезинки, лишь бы снова оказаться рядом со Сьенфуэгосом.

— Вы смотрите на эти вещи совершенно под другим углом, под которым любой другой никогда не посмеет на них взглянуть, в этом ваше преимущество, — грустно улыбнулся Луис.

— Да, такова моя привилегия, — ответила немка и, немного помолчав, с горечью добавила: — И моя кара. Но за громкими словами мы забыли о главной цели разговора: что вы думаете о восстании Рольдана [1]?

— Думаю, что это всего лишь вопрос политики и амбиций. Меня это не касается.

— Но зато касается многих других. Ведь он требует более справедливого обращения с индейцами и меньшей зависимости от произвола братьев Колумбов. Мне кажется, это вполне разумный призыв.

— Когда его провозгласили алькальдом Изабелы, Рольдан проявил себя еще худшим деспотом, чем любой из Колумбов. Единственное, что его сейчас волнует — это потеря власти. Пока власть была у него в руках, судьба индейцев его совершенно не беспокоила. Они для него — не более, чем рабы, но сейчас, когда он в них нуждается, он предложил им ту самую свободу, в которой прежде отказывал. Так что послушайте моего совета, — взмолился он под конец. — Не ввязывайтесь вы в это дело. Какая разница, Рольдан или Колумб, Колумб или Рольдан. Хрен редьки, как говорится, не слаще. И тот и другой спят и видят, как бы отколоться от Испании и основать на острове собственное королевство.

— Для этого еще рано.

— Всем вечно кажется, что человек еще не успел превратиться в тирана, вот только тираны не имеют привычки ждать. Насколько я могу судить, дон Франсиско Рольдан просто пользуется тем, что мы слишком далеко от Европы. Колумб хотя бы делает вид, будто питает почтение к монархам, но Рольдан, дай ему волю, станет настоящим деспотом. К тому же он ненавидит иудеев, — добавил Луис после недолгого молчания.

— Вся беда в том, что иудеи, даже обращенные, имеют одну дурную привычку: они считают, будто весь мир их ненавидит.

— За нашей спиной — полторы тысячи лет бесценного опыта, — не без иронии заметил Луис де Торрес. — Людям всегда нужен кто-то, на кого они могли бы свалить собственную вину за происходящее, и большинство народов именно иудеев решили сделать козлами отпущения. Честно говоря, я не верю, что в Новом Свете нас ждет другая судьба, несмотря на то, что среди его первооткрывателей был один из нас.

— Значит, вы по-прежнему убеждены в том, что дон Христофор — тоже обращенный иудей?

— По всей видимости, во втором поколении.

— Вы поэтому его ненавидите?

Луис де Торрес пристально посмотрел ей в глаза, стараясь разгадать, о чем она думает; а потом все же решился ответить, решительно покачав головой.

— По этой причине я ненавижу самого себя, а вовсе не его. Колумба я лишь презираю. Судьба дала ему в руки такие возможности, он мог бы осуществить величайшую и благороднейшую миссию, а он все пустил коту под хвост из-за мелкого честолюбия и жадности. Подумать только: продать свое место в истории за кучку золота и дворянский титул!

— Вы неправы, — возразила немка. — Ему и так уже принадлежат титулы и золото, о котором только может мечтать самый честолюбивый человек, однако он по-прежнему одержим рискованной идеей обогнуть землю и добраться до золотых дворцов Великого хана.

— Но делает он это не ради славы, а потому, что неимоверная гордыня мешает признать свою ошибку... Где вы видели, чтобы человек такой величины приказывал вешать людей лишь за то, что они пытались открыть ему глаза на истину, которой он упорно не желает видеть? Сколько еще невинных погибнет на виселице, пока он наконец поймет, что это вовсе не берега Азии?

— Для вас это так очевидно?

— В той же степени, как и то, что вы — самая удивительная женщина в мире.

Донья Мариана не могла удержаться от смеха.

— Что ж, если так, то Сипанго совсем рядом, — ответила она. — Ибо если во мне и есть что-то удивительное, то это лишь упрямая любовь к человеку, который, возможно, давно умер, — с этими словами она безнадежно развела руками. — Но что еще я могу сделать, кроме как ждать?

Ничего другого, кроме как ждать, она и в самом деле не могла. Но дожидаясь Сьенфуэгоса и при этом возмутительно обогащаясь — причем совершенно законным путем, получая процент от добычи золота, она с каждым днем наживала все больше врагов, поскольку в колонию постоянно прибывали новые люди, ничего не знавшие о пережитом ею голоде, опасностях и тяжелой болезни в первые дни существования Изабеллы, и уж тем более о жертве, принесенной немкой в тот роковой день, когда ей пришлось выбирать: сохранить ферму или оказать хоть какую-то помощь несчастным и умирающим от голода людям, что каждый день стучались в дверь ее дома.

Но кем была и откуда на самом деле явилась эта прекрасная и неприступная женщина, жившая теперь в двух шагах от чудовищного адмиральского особняка, сложенного из черного камня?

Она не имела ни любовников, ни влиятельных покровителей — во всяком случае, никто о них ничего не слышал; ее имя, вне всяких сомнений, было фальшивым, поскольку ее выдавал акцент. Из-за этого одни считали ее беглой преступницей, другие — португальской шпионкой, потихоньку творившей свое черное дело в тени амбициозного бунтовщика Рольдана.

Священники ненавидели ее за то, что она никогда не приходила на исповедь, чтобы шепотом поведать о своих грехах; женщины ненавидели ее потому, что ни одна из них не могла сравниться с ней красотой; но больше всего ненавидели ее обнищавшие кабальеро — за то, что королевский казначей каждый месяц вручал ей очередной мешок с золотым песком.

Защищали ее лишь Мигель Диас, которому удалось стать одним из ближайших доверенных лиц братьев Колумбов, Луис де Торрес, да несколько отважных капитанов из старой гвардии Алонсо де Охеды. Бывшей виконтессе очень не хватало присутствия самого капитана, поскольку лишь он знал, как заставить умолкнуть злые языки; своим даром убеждения он прославился едва ли не больше, чем непобедимой шпагой.

— Как же тяжело быть одинокой женщиной! — пожаловалась она как-то вечером верному Бонифасио. — Злые языки опаснее даже стрел туземных воинов. Можешь мне поверить, если бы не надежда на возвращение Сьенфуэгоса, я бы уже давно вернулась в Европу на первом же корабле.

— Самое худшее мы уже пережили: я имею в виду ту лихорадку, — с воодушевлением ответил хромой. — Если уж мы смогли выжить в зачумленном аду под названием Изабелла, то нам уже ничего не страшно... Но если хотите моего совета — предложите несколько золотых монет лихим кабальеро плаща и шпаги, что толкутся в таверне «Четыре ветра». Они будут счастливы стать вашими телохранителями за горячий ужин и кувшинчик вина. Многие из них ложатся спать на пустой желудок, тут уж не до фантазий о завоеваниях и величии.

— Мне глубоко претит сама идея добиваться уважения силой, — с отвращением возразила немка.

— Те, кто хорошо вас знает, безусловно, ценят и уважают без всякого принуждения. Но вы же не можете рассчитывать, что вас по достоинству оценит весь мир. Слишком многие вам завидуют, а эти семена, насколько я знаю испанцев, дают обильные всходы даже на самой бедной почве.

— Так значит, себя ты не считаешь испанцем?

— Я всегда считал себя гуанче, сеньора. В моих жилах течет в десять раз больше местной языческой крови, чем христианской. Что же касается Сьенфуэгоса... — рассмеялся он. — Вы знаете, как гонялся за ним священник, пытаясь окрестить?

— Как же мало, оказывается, я о нем знаю!.. — посетовала Ингрид Грасс. — Мы ведь почти не разговаривали, все время любили друг друга.

Вдохнув изрядную порцию нюхательного табака, к которому он пристрастился в последнее время, верный Бонифасио посмотрел в лицо женщине, заменившей ему семью; да что там семью! Она стала для него той самой осью, вокруг которой вращалась вся его юность.

— Даже мне, который знает вас, как никто другой, порой слишком трудно понять, почему вы так любите человека, с кем вас так многое разделяет, — признался он наконец. — Неужели ласки и поцелуи столько значат, что слова перестают иметь значение?

— Если бы все дело было в одних лишь поцелуях и ласках, моя любовь немногого бы стоила, — спокойно ответила она. — Для меня настоящее счастье — просто быть рядом со Сьенфуэгосом, слышать его голос — пусть даже не понимая слов; ощущать его дыхание, смотреть, как он улыбается, и в уголках его губ появляются морщинки, и при виде их мою душу переполняет такая радость, словно все ангелы спустились с небес. Видеть его для меня отраднее, чем стоять перед открытыми вратами рая; за один его взгляд я готова подняться на самый высокий пик Альп; знать, что он ждет меня — лучше любого чуда; в разлуке с ним мое сердце рвется на части. И если ко всему этому ты добавишь еще и ласки с поцелуями — тогда и сможешь меня понять.

— Черт побери!

— Черт побери! Верно замечено. Если я и себе едва могу признаться, как обстояли дела, и лишь бесконечная пустота и печаль, охватившие меня, с тех пор как его нет рядом, открыли мне глаза, вряд ли я могу ожидать, что мои чувства поймет кто-то еще, не имеющий даже смутного представления, о чем я говорю. Как слепой никогда не узнает, что такое цвет, так и человек, не заглянувший, как я, в глаза Сьенфуэгосу, никогда не поймет, что такое истинная любовь.

— Вам следует подняться на помост на площади Оружия и объявить всё это во всеуслышание. Вот только я не уверен, что и после этого вас оставят в покое.

Хромой Бонифасио оказался прав, ибо ни священники, ни женщины, ни одинокие холостяки, составляющие большую часть населения Санто-Доминго, по-прежнему не могли понять, почему красивая, молодая и богатая особа вроде доньи Марианы живет затворницей в своем особняке, долгие часы проводя в одиночестве и читая толстенные книги, вместо того чтобы посещать великолепные приемы, кататься верхом вдоль реки и принимать ухаживания поклонников, которые вились вокруг нее целыми тучами.

Среди них были отважные капитаны и высокородные, но обедневшие аристократы с непомерным честолюбием, прибывшие на Эспаньолу в надежде любой ценой сколотить состояние. При этом все они полагали, что самый простой способ добиться этой цели — привести к алтарю богатую немку. Теперь редко выдавалась ночь, когда бы под ее балконом не звучали серенады, но никто не мог припомнить, чтобы в окне хоть раз зажегся свет или всколыхнулись шторы.

— Она наверняка шпионка.

— Или колдунья.

— Или ей нравятся женщины, и она путается со своими служанками из местных.

— Нужно изгнать ее с острова.

Дон Луис де Торрес, Мигель Диас и несколько моряков из числа первопоселенцев, как могли, старались ее защищать, однако приезжих становилось все больше; все они с большим удовольствием повторяли грязные сплетни, и никому даже в голову не приходило подать голос в защиту доньи Марианы.

Стоит ли удивляться, что однажды вечером в ее дверь постучал посыльный от Франсиско Рольдана и предложил присоединиться к повстанцам в обмен на обещание в случае победы провозгласить ее алькальдессой Санто-Доминго. Столь почетная должность, вне всяких сомнений, должна надежно защитить от любых сплетен и клеветы: никто больше не посмел бы открыть рот против алькальдессы.

— Алькальдесса-иностранка, да к тому же, по всеобщему мнению, шпионка? — поразилась бывшая виконтесса.— Этот Рольдан, видимо, вконец отчаялся, если просит помощи у женщины, которая даже шпагу в руках не удержит.

— Не так уж он и отчаялся, — последовал резкий ответ. — Но знает, что толика вашего золота сможет убедить даже самых нерешительных.

— Понимаю, — кивнула немка. — Но те, кого я смогу купить за золото, с такой же легкостью продадутся и братьям Колумбам, причем совершенно ясно, что они смогут заплатить намного больше меня. Так что для меня это плохое вложение.

— Это вопрос идеалов, а не торговли. Мы должны положить конец тирании генуэзцев.

— Этих генуэзцев, как вы их называете, назначили монархи, и тот, кто выступает против них, выступает против короны. Я плохо разбираюсь в большой политике, но подозреваю, что всех мятежников впереди ожидает веревка, а я хотела бы сохранить свою шею для лучшего употребления.

— Если мы победим, как бы вам и в самом деле не повиснуть на этой веревке...

Угроза прозвучала совершенно недвусмысленно, и хотя донья Мариана Монтенегро была не из тех, кого легко запугать, она все же пришла к выводу, что необходимо принять меры предосторожности, а потому решила последовать совету хромого Бонифасио и выделила немного золота, чтобы нанять четверых телохранителей.

— Воистину безрадостны времена, когда волки стерегут овец, — вздыхала она по этому поводу. — Мы в Новом Свете, а пороки у нас все те же. И это хуже всего.

Уголька нигде не было видно.

Ее не было ни в пещере, ни в большом ледяном зале, где сидели столь чудесно сохранившиеся трупы, и сколько Сьенфуэгос ни искал, он так и не смог найти ее следов, чтобы понять, куда она подевалась.

Он потерял счет времени, пока надеялся, что она все же вернется, а потом ждал, когда солнце растопит толстый слой снега, явив взору ее окоченевший труп. Однако прошла неделя, а он так и не обнаружил никаких следов дагомейки. В конце концов голод и холод заставили его посмотреть в лицо печальной реальности. Выбор был невелик: либо попытаться спастись самому, либо окончить свои дни здесь. Разумно ли тратить последние силы, в очередной раз полдня шатаясь по окрестностям, обшаривая каждый камень, каждую ледяную глыбу, чтобы потом окончательно убедиться, что снова остался в одиночестве?

Исчезновение негритянки сломило его даже сильнее, чем любое из несчастий, которые ему довелось пережить за последние годы, и он поневоле задавался вопросом: как долго еще небеса намерены испытывать его на прочность, по какой-то своей неведомой прихоти швыряя из одной беды в другую и обрушивая на его несчастную голову все существующие лишения.

Смерть следовала за ним по пятам, куда бы он ни направился, словно ревнивый любовник за предметом своей страсти, не решаясь поднять руку на него самого, но при этом безжалостно убивая всех, кто оказывался рядом, так что несчастный канарец в конце концов начал верить, что лучше ему не иметь дел ни с одним существом, к которому он мог бы привязаться.

Люди возникали на его пути словно лишь с единственной целью — навсегда исчезнуть с лица земли, будто он был не человеком, а ураганом. В канарце вскипал глухой гнев на того, кто наказал его подобным образом, так что однажды он просто застыл посреди снега и погрозил кулаком небу, призывая ответить за свои деяния.

За ним озадаченно наблюдала пара кондоров.

Безмерное одиночество, постигшее этого полуголого человека, который потерял всё и теперь бесцельно блуждал по заснеженной равнине на высоте трех тысяч метров над уровнем моря, в самом сердце неизведанного континента, было несравнимо с одиночеством любого другого человеческого существа, в какие бы обстоятельства оно ни попало, а потому стоит ли удивляться, что бедняга Сьенфуэгос все больше склонялся к мысли о том, чтобы упасть на белый холодный снег и больше никогда не подниматься.

Вне всяких сомнений, африканка именно так и поступила.

Измученная, голодная и убежденная, что у ребенка, которого она носит, нет ни малейшего шанса родиться белым, она решила сдаться и завершить свой долгий и нелепый жизненный путь, начавшийся в деревушке на берегу озера в далекой жаркой Дагомее и закончившийся здесь, у подножия снежных Анд, где в конце девятнадцатого века в леднике найдут ее тело — к величайшему удивлению всех тех, кто ничего не знал о ее драматической истории.

Итак, перевернулась очередная и самая драматичная страница жизни Сьенфуэгоса, бесконечно измученного и душой, и телом, однако решившего любой ценой сохранить жизнь: ведь только она у него и осталась. Он решил спуститься к пойме реки, где ему предстояло провести долгие месяцы в крошечной лачуге, наблюдая, как идет дождь, прибывает вода в реке, играют и нерестятся рыбы, спариваются птицы, плещутся в реке выдры и караулят добычу ягуары. Сьенфуэгос так и не мог принять решение, что делать дальше, или даже как выбраться из глубокого ущелья.

Прямо над ним расстилались снега и пустоши Большого Белого, а за спиной высились скалистые горы свирепых мотилонов.

И если рыжий козопас в чем и был уверен, то лишь в том, что больше никогда не наденет белую накидку паломника из перьев цапли. А коли так, то сам собой напрашивался вопрос: как он теперь пересечет территорию дикарей, имеющих жуткую привычку украшать мосты черепами чужаков?

На протяжении многих часов Сьенфуэгос старательно вспоминал всё, ему его учил Папепак — охотник на кайманов, называвший себя Хамелеоном, который когда-то спас ему жизнь, а потом стал самым лучшим учителем выживания в джунглях, о каком только можно мечтать. И теперь канарец старался вспомнить каждое его слово, каждый жест; даже молчание, ибо молчание тоже может оказаться весьма полезно, если знать, как его истолковать.

Среди всех его бесчисленных советов был один, который Сьенфуэгос запомнил особенно твердо; эти слова как будто огнем выжгло в его памяти. «Запомни, сельва ненавидит тех, кто ее боится, и убивает тех, кто ей вредит. Но сельва любит тех, кто ее любит и уважает. Просто запомни это, прими как данность и положись на ее волю. Тогда ты сможешь выжить».

Папепак наглядно показал, что даже в самых непролазных, жарких и душных чащобах, где, казалось, все превратилось в грязь и смерть, всегда можно выжить — если знать, где найти дикие фрукты, лиану, откуда можно добыть воду, съедобные коренья или червей, пусть неприглядных на вид, но вполне способных утолить голод.

Папепак научил его всему, кроме одного — как уберечься от ужасных мотилонов.

Сьенфуэгос знал, как спастись от ягуаров, кайманов, змей или ядовитых пауков; даже от кровожадных карибов, пожирателей человеческой плоти, имеющих привычку подстерегать людей в мангровых зарослях или на берегах рек, но Папепак никогда не рассказывал — очевидно, потому, что никогда с ними не встречался — о племени людей-невидимок, что рыщут по горным лесам, скрываясь в тени деревьев и оставляя за собой лишь гниющие трупы.

Теперь Сьенфуэгос должен сам научиться им противостоять.

Но как?

Несколько недель он пытался найти способ пересечь эти дикие края, где за каждым кустом или деревом мог скрываться убийца, и когда в конце концов составил план, показавшийся приемлемым, то выкрасил волосы и бороду в черный соком хенипапы, намазав им и большую часть тела, после чего его можно было легко принять за близкого родственника Уголька.

На следующее утро он взвалил на спину свернутый гамак и котомку из грубой ткани, которую с величайшим терпением изготовил из волокон дикого хлопчатника, в изобилии растущего по берегам реки, взял оружие и короткую палку с привязанной к ней гниющей тушкой обезьяны, и пустился в трудный и опасный путь.

Сначала он поднялся наверх по склону оврага, где терпеливо дождался наступления ночи; затем, решив, что все дикари, что, возможно, рыщут вокруг, сейчас давно уже спят, медленно и на ощупь продолжил путь в непроглядной тьме, тщательно нашаривая дорогу руками и ногами.

Он стал похож на темную ящерку или анаконду, метр за метром скользящую по краю пропасти, так осторожно, что и с пяти метров его никто бы не обнаружил. Хотя Сьенфуэгос был уверен, что никто его не разглядит, он постарался двигаться как можно тише, ибо, как уверял его учитель, крошка Папепак, «Лишь тот, кто научится владеть собой, когда это не кажется необходимым, сможет подавить страх, когда без этого не обойтись».

Превратиться в хамелеона оказалось не так-то просто, ведь человек по природе своей — существо нетерпеливое и резкое, порабощенное нелепыми страхами и иррациональной торопливостью, но тут у Сьенфуэгоса имелось преимущество — все детство пастух проводил в долгих ожиданиях и часто играючи застывал, как каменный, так что даже ящерицы, воробьи и кролики могли без опаски есть у него с рук.

Учитывая этот опыт, он почти два часа преодолевал последние метры до верха оврага, застывая на долгие минуты и прислушиваясь, так что через некоторое время мог определить точное положение каждой поющей в ночи цикады.

Снизу до него доносился шум реки, бегущей среди скал; где-то поблизости слышались крики ночной птицы; над головой смыкала густые кроны молчаливая сельва; порой тишина оглашалась истошным предсмертным воплем попугая, застигнутого во сне незаметно подкравшимся хищником, а порой мимо бесшумно проносились совы, караулившие добычу.

Наконец, он добрался до верха, сумев избежать осыпающихся камешков и встречи с крошечными существами, в чьих тельцах размером не больше двадцати сантиметров в длину содержалось столько яда, что он мог бы убить даже такого крупного человека, как канарец. Ему также приходилось опасаться ужасных скорпионов размером с палец, но так болезненно кусающихся, что хотя укус и не был смертельным, жертва завывала еще несколько дней.

Только сова, скучающая на склоненной над пропастью ветке, заметила, как Сьенфуэгос выбрался из расселины, и судя по выражению ее круглых глаз, она задавалась вопросом, что за черное и потное чудовище движется в ночи медленно, лениво и тихо, как пума, оставляя за собой тошнотворную вонь гниющей обезьяны.

И вот он наконец-то стоял посреди настоящей горной сельвы, влажной и теплой, удушающей и липкой, иногда молчаливой, как мертвая, я иногда шумной, будто все ее жители разом решили завопить, он прошел около пятисот метров, принимая все те же меры предосторожности, как и на склонах оврага, бросил обезьянью тушу у раскидистой альбиции и нашел укрытие в густом папоротнике, а там скрючился таким образом, что никто не заметил бы его присутствия, даже пройдя почти вплотную.

Вонь от мертвого животного маскировала его собственный запах, и перед тем как заснуть, Сьенфуэгос вставил ветку себе между зубов и привязал ее лианой на манер уздечки, чтобы не захрапеть, так даже дыхание не будет слишком глубоким, чтобы выдать его присутствие тонкому слуху дикарей.

Он погрузился в глубокий сон и открыл глаза только в полдень, когда через полог ветвей и листьев просочился луч света, но хотя из-за неудобной позы тело затекло, Сьенфуэгос не пошевелился, прислушиваясь к звукам и понимая, что сейчас самое худшее время дня и любые меры предосторожности будут нелишними.

Прошло довольно много времени, прежде чем он осторожно раздвинул папоротники и внимательно проследил за передвижениями белок-летяг на высоких ветвях. Они лучше кого бы то ни было знали, что происходит на их территории, и превратились в невольных часовых, предупреждающих об опасности обитателей нижних ярусов леса, на них всегда можно было положиться, в отличие от шумных обезьян и попугаев, часто поднимающих суматоху безо всякого разумного повода, пугая соседей.

Белки сохраняли спокойствие. Они скакали туда-сюда, перепрыгивали с дерева на дерево, безмолвно кувыркались, заражая своей активностью и сводя с ума наблюдателя, пытающегося не спускать с них глаз, но любое быстрое движение вело к конкретной цели, а их беспокойство лишь отражало внутреннюю энергию, а не какие-то внешние воздействия.

Сьенфуэгос пришел к выводу, что поблизости не бродит ни человек, ни пума, ни ягуар, ни рысь или змея, и потому решил покинуть свое убежище, забраться на ветку альбиции и осмотреть окружающий густой лес.

Он еще не знал, где находится, и через несколько минут спустился обратно, вырыл глубокую яму, испражнился и тщательно зарыл яму, не оставив никаких следов — хотя он и не пил и ни ел, и желудок его был совершенно пуст, канарец привык делать это каждый вечер.

Он терпеливо обмотал ноги грубой хлопчатобумажной тканью, которую хранил для такого случая в котомке, подвязал ее крепкими лианами и направился вниз по горе, с удовольствием убедившись, что не оставляет никаких следов, похожих на человеческие, а лишь странные отметины, чью принадлежность не определит ни один следопыт.

Несмотря на это, Сьенфэгос время от времени комично подпрыгивал и приземлялся на кучу сухих листьев или в заросли папоротника, чтобы тот, кому вдруг придет в голову следовать по этим следам, потерял время, разыскивая их в лесу, удивленно задаваясь вопросом, какому странному существу они могут принадлежать.

Он часто разворачивался и шагал спиной вперед, стирая следы, не забывая, что необходимо издавать как можно меньше шума и следить за поведением белок. Даже внимательный наблюдатель был бы сбит с толку и засомневался, видел ли человека или тень, скользнувшую в чащу, потому что Сьенфуэгос вдруг исчезал, будто провалился сквозь землю, и появлялся почти в лиге от того места, где пропал из виду.

Уже наступил вечер, и с гор спустился мягкий густой туман, окутав вершины деревьев, когда канарец внезапно остановился, потянув носом воздух, словно охотничий пес. Несомненно, пахло дымом, густым едким дым, какой бывает, когда горит сырое дерево. К этому запаху примешивалось едва ощутимое зловоние паленой шерсти. Пройдя крадущейся походкой чуть больше сотни метров, он увидел перед собой поляну, а на ней — с полдюжины воинов, расположившихся вокруг костра, где дожаривался пекари, с которого они даже не удосужились снять шкуру.

Канарец наблюдал, как скользят по траве и кустам тени, и был несказанно удивлен, обнаружив в чертах этих людей, движениях и даже манере держать оружие, с которым они не расставались ни на минуту, несомненное сходство со свирепыми карибами. Хотя купригери и уверяли, что мотилоны не едят человечину, сам их вид говорил о том, что в их жилах течет куда больше крови каннибалов, чем асаванов, и сам собой напрашивался вывод, что в давние времена они с карибами, несомненно, имели общих предков.

Они были маленькими, очень смуглыми и сильно смахивали на обезьян; при этом не носили никаких, даже самых скромных украшений и не пользовались яркими красками, какими щедро намазывали тела жители других мест. Вместо этого их тела и даже волосы были покрыты толстым слоем серого пепла; теперь Сьенфуэгосу стало понятно, откуда пошло название племени: ведь на языке купригери слово «мотилон» означает «человек пепла».

Он невольно попятился, глядя как они едят, похрюкивая и рыгая, будто разъяренные свиньи; от одной мысли попасть к ним в руки у него встали дыбом волосы на затылке.

Когда он понял, что отвратительное пиршество подходит к концу, то предпочел вернуться по своим следам, по опыту зная, что воины обычно выходят на охоту с наступлением темноты, а потому не хотел рисковать: ведь кто-то из дикарей, несомненно, знающих джунгли, как свои пять пальцев, вполне мог почуять его присутствие даже за пятнадцать метров.

Прежде чем продолжить спуск, он сделал огромный крюк, обойдя их по широкой дуге, но вскоре совсем стемнело, и уже через полчаса какое-то шестое чувство заставило его насторожиться — Сьенфуэгос внезапно обнаружил, что больше не чувствует привычного дуновения ветерка.

Он прислушался и понял, что не слышит привычных лесных звуков; потянул носом воздух — и не ощутил никаких запахов леса; все это настолько его встревожило, он настолько растерялся, что решил больше не двигаться с места, пока не придут на помощь первые лучи зари.

Всю ночь он провел без сна, и наступивший рассвет наглядно показал, что никакая предосторожность не бывает излишней, ибо менее чем в пяти шагах впереди разверзалась широкая отвесная пропасть, на дне которой, в двухстах метрах ниже, виднелись кроны деревьев.

Слева простиралась довольно широкая и ровная площадка, откуда открывался превосходный вид на ущелье, но уже в нескольких метрах справа начинался коварный обрыв, скрытый кустами и деревьями, так что ничего не стоило загреметь прямо в пропасть, даже не заметив ее.

Не подлежало сомнению, что ночная мгла перестала быть союзником в переходе через земли свирепых мотилонов, поскольку эти скалистые горы, которые со стороны могли показаться не более чем ровным зеленым ковром, на деле были полны коварных ловушек вроде узких разломов, прорезавших местность с севера на юг, словно глубокие морщины лицо бородатого старика.

Подобные расщелины могли поджидать в темноте и поглотить в любой момент, канарец благодарил своё чутьё, подсказавшее, где находится главная опасность.

Изо всех сил он старался вспомнить, этой ли дорогой они шли с Угольком, и в конце концов решил, что в стремлении обойти нахоженные тропы он отклонился слишком далеко к западу, отказавшись, таким образом, от единственного безопасного пути, проходящего через земли мотилонов.

С каждым шагом он все больше убеждался, что так оно и есть: уже к полудню оказалось, что он заплутал в лабиринте поросших лесом скал, глубоких расщелин, заполненных непроглядным туманом, и отвесных круч, на которые не отважилась бы ступить даже самая отчаянная коза.

Сьенфуэгос даже и помыслить не хотел о том, чтобы повернуть назад, и стал придумывать способ спуститься к побережью, а потому во второй раз ему пришлось переночевать на краю пропасти. Если бы где-то поблизости оказался бы отряд охотников, то шансы на спасение были бы минимальными.

Его тревожила гладкая стена без многочисленных выступов, не то что на скалах родного острова. Горы Гомеры были гораздо доступней, чем эти скалы, отполированные ветром, который, казалось, просто развлекается, век за веком превращая место обитания диких «людей пепла» и поистине неприступную крепость.

Но в самом ли деле это неприступная крепость или, быть может, своего рода огромная тюрьма?

Канарец не уставал задаваться этим вопросом, ибо выбраться из ловушки оказалось и впрямь нечеловечески трудно; в то же время, учитывая, что горный лабиринт служил естественной преградой, не позволяющей чужакам беспрепятственно проникать в земли мотилонов, канарец пришел к выводу, что те, очевидно, не слишком зорко охраняют этот рубеж.

Затем он вспомнил, что по дороге ему ни разу не попалось ни единого гнусного оркестра с ужасными погремушками из черепов, что встречали их с Угольком на пути к Большому Белому, приветствуя кошмарной музыкой. Также ему вспомнилось, что за последние часы он не видел ни одной тропинки, проложенной человеком, и теперь мог надеяться, что враги нечасто посещают этот пустынный горный лабиринт на краю своих обширных земель.

Наконец-то немного схлынуло невыносимое напряжение последних дней, хотя Сьенфуэгос старался ни на секунду не расслабляться, считая, что и без исходящей от мотилонов опасности сельва может принести достаточно проблем.

Он прекрасно понимал, что теперь самую большую угрозу представлял собой безумный рельеф, поскольку густая растительность временами нависала прямо над краем пропасти, и приходилось постоянно быть начеку — не скрывается ли за группой деревьев глубокий обрыв.

К полудню путь преградило узкое ущелье. Сьенфуэгос вполне мог бы его перепрыгнуть, если бы хватило места для разбега. В то же время, на то, чтобы при помощи шеста с риском для жизни спуститься на дно ущелья, а затем так же подняться по противоположному склону, наверняка потребовалось бы по меньшей мере два дня титанических усилий.

— Мать вашу за ногу! — выругался он сквозь зубы. — Боюсь, придется отрастить крылья, или я останусь здесь навсегда.

Это было поистине царство орлов и беркутов — лишь хищные птицы могли чувствовать себя как дома в этих горах. Иногда канарец замечал их огромные гнезда на высоких уступах отвесных скал, так что ни одна, даже самая голодная змея, не добралась бы до птенцов.

К рассвету четвертого дня Сьенфуэгос обнаружил, что котомка, служившая ему подушкой, насквозь пропитана кровью, а когда попробовал встать, у него так закружилась голова, что он едва не рухнул.

До конца дня изможденного и встревоженного канарца охватила необъяснимая апатия, так для него не характерная, он бродил по джунглям без определенного направления, механически следуя вдоль бесконечных извилистых ручьев, большую часть времени не сознавая, что творится вокруг, и погрузившись в оцепенение.

Ближе к вечеру над головой вдруг разразилась буря, солнечные лучи, казалось, тщетно выискивали его сквозь ветви высоких парагуантан, по листве с такой силой стал хлестать тропический ливень, что канарцу пришлось заткнуть уши, чтобы не оглохнуть.

Вот тогда-то он и обнаружил на мочке уха корочку запекшейся крови и невольно задумался: как могло случиться, что такая крошечная ранка вызвала столь обильное кровотечение, что котомка пропиталась насквозь?

Тучи медленно удалялись к северу, но чудовищный ливень все никак не унимался, словно в небе внезапно образовалась огромная дыра, через которую теперь извергались потоки воды. Дождь не утихал до самого утра, и эта ночь осталась в памяти Сьенфуэгоса как одна из самых кошмарных в его нелегкой жизни. Он так никогда и не узнал, что именно этот ливень спас ему жизнь.

Канарец даже не представлял, какой опасности подвергает свою жизнь, оставаясь в подобном месте, где во множестве водились вампиры — летучие мыши, кошмарные создания, питающиеся кровью. Именно они напали на него минувшей ночью, прокусив мочку уха и вытянув через ранку более литра крови.

Эти твари, обитающие лишь в Новом Свете, представляли главную опасность здешних мест. Помимо того, что они нередко оказывались переносчиками бешенства, эти животные, размером чуть крупнее обычной летучей мыши, благодаря особому строению пищеварительной системы могли бесконечно сосать кровь, одновременно извергая ее через анус, так что каждое пиршество тварей превращалось в настоящее кровопролитие. Они способны за одну только ночь полностью обескровить не слишком крупное животное, а человека — за три или четыре ночи.

Быть может, человек столь могучего телосложения, как Сьенфуэгос, прожил бы и дольше, но в любом случае он был бы слишком обессилен, чтобы продолжать путь, и остался бы во власти летучих мышей, которые в конце концов все равно высосали бы всю кровь, оставив лишь пустую оболочку, словно лампу, в которой выгорело все масло.

Папепак ничего не рассказывал ему о вампирах, обитающих в высокогорной сельве, поскольку и сам о них не знал: ведь в прибрежной сельве они никогда не водились. А потому канарец и не подозревал об их существовании: ведь они появлялись лишь тогда, когда жертва засыпала.

Очень редко случалось, разве что когда летучая мышь была заражена бешенством, что кровосос нападал на бодрствующее животное, и в этом случае впрыскивал с помощью острых клыков сильный анальгетик, позволяющие вампиру кормиться совершенно незаметно.

Больше всего крови терялось в первые две ночи, именно потому канарец и почувствовал такое истощение. Возможно, на этом и закончились бы его скитания, если бы не сильнейший ливень, помешавший кровососам летать, ведь падающая стеной масса воды мешала им ориентироваться с помощью ультразвука.

Какое-то шестое чувство подсказывало канарцу, что ему грозит серьезная опасность и нужно бежать как можно дальше от этого места; правда, он думал, что всему виной разреженный горный воздух, не слишком пригодный для дыхания, или не дающие покоя тучи москитов. Так или иначе, на рассвете следующего дня, несмотря на то, что дождь по-прежнему лил, не переставая, он все же решил спуститься по одной из головокружительно отвесных скал, рискуя сорваться на дно пропасти или застрять в одной из расщелин на склоне и остаться там навсегда.

Разве что у горной козы или канарского пастуха были хоть какие-то шансы спуститься по этому склону и не рухнуть в пропасть — разверзавшаяся под ногами бездна так притягивала, что у любого человека или животного, непривычного к высоте, неминуемо закружилась бы голова и он свалился бы, не в силах противиться этому зову.

Во время головокружительного спуска Сьенфуэгос потерял гамак, котомку и большую часть оружия; все это застряло в ветвях деревьев. Чудом ему удалось сохранить острый нож — самое ценное свое достояние. Когда же Сьенфуэгос уже в сумерках достиг дна ущелья и посмотрел вверх, на отвесные склоны, он долго удивлялся, что остался жив.

Когда капитан Алонсо де Охеда прибыл в Севилью в конце 1498 года, первым делом он отправился навестить своего друга и покровителя, епископа Хуана де Фонсеку, королевского советника по делам Индий, и попросил его поддержать свой давний проект: организовать новую экспедицию за океан, чтобы доказать ошибочность теории, которую столь упорно отстаивал адмирал. На самом же деле достигли они вовсе не берегов Сипанго и Катая, а какого-то неизвестного прежде континента, и потому у испанской короны есть возможность дать ему имя, прибрать к рукам эти земли и править ими по своему усмотрению.

Фонсека, впрочем, к этой гипотезе отнесся с большой осторожностью; не потому, что слепо верил Колумбу, а просто не решался взвалить на свои плечи громадную ответственность, ведь для молодой нации, едва сбросившей многовековое иго мавританского господства, это означало приняться за нелегкую задачу создания империи за многие тысячи лиг от метрополии.

— Что нам действительно нужно, — сказал он, — так это безопасный путь в Азию, который позволил бы наладить торговлю и превратить нашу страну в мощную экономическую державу. Влезать же во всякие военные авантюры — значит вступить в конфликт с остальной Европой, что приведет к новой кровавой войне. Так что давай лучше мечтать о мире, который приведет нас к процветанию, чем о войне, которая отнимет последние силы и окончательно погубит.

— Думаю, что как раз наоборот, ваше преосвященство: мы должны оставить торговлю генуэзцам и венецианцам, уж они-то знают в ней толк, — несколько резко ответил Охеда. — А нашим делом, нравится нам это или нет, всегда было и будет оружие. В конец концов, не я, а Господь создал этот мир, и если он решил воздвигнуть на нашем пути континент — значит, для чего-то это было нужно.

— Ты действительно убежден, что это неизвестный континент?

— Лишь слепой или глухой может отрицать очевидное, — твердо ответил Охеда. — Все эти годы я расспрашивал жителей Эспаньолы и соседних островов, и все рассказы сводятся к одному: на юге лежит огромная знойная пустыня и высокие горы, покрытые джунглями; на западе вообще ничего нет, а на севере, за Кубой, простираются бескрайние степи, совершенно необитаемые. И никто никогда не слышал ни о Сипанго, ни о Великом хане.

— Королеве эта новость не понравится.

— Вассалу лучше показать свою преданность, принеся дурную весть, чем ложную.

— Но вице-король уверяет...

— Вице-король, вице-король! — сердито перебил Охеда. — Вице-король никогда не был настоящим вассалом, а всего лишь наемником, пусть и продавшимся за самую высокую цену. Если бы Лиссабон предоставил ему то, о чем он просил, то сейчас там были бы португальцы, а вовсе не мы. Его заботят лишь собственные интересы и претензии.

— Это похоже на измену, Алонсо.

— На измену? — удивился тот. — На измену кому, ваше преосвященство? Я никогда не присягал на верность Колумбу; я присягал лишь их величествам, и лишь перед ними несу ответственность за свои слова и поступки. Кстати, именно их интересы я сейчас и защищаю. Вот если бы я продолжал скрывать от них свои знания, это и было бы изменой.

— Кто еще тебя поддерживает?

— Все, кто знает эти места и у кого есть хотя бы капля мозгов. И в первую очередь, мастер Хуан де ла Коса, как вы и сами знаете, он превосходный моряк и великолепный картограф.

При одном упоминании о капитане из Сантоньи, и впрямь имеющего славу человека, лучше всех прочих знакомого с морями, епископ Фонсека успокоился, ведь как королевский советник он обязан был знать подробности о каждом участнике трудной и амбициозной морской экспедиции, в которую с излишней поспешностью бросилась нация, скованная из суровых кастильских и арагонских кабальеро, так мало знакомых с водной стихией.

— Ты из Куэнки, — прошептал он наконец, одновременно засовывая пятерню под рукав, чтобы поймать не дающую покоя блоху. — И твое мнение о морях и островах мало что значит, — с этими словами он откашлялся, как будто пересохло в горле. — Но меня интересует мнение Хуана де ла Косы. Почему он сам не явился сюда, чтобы всё объяснить?

— Потому что Колумб, угрожая огромным штрафом, и даже отрезать ему язык, заставил его подписать бумагу с заверениями, что берега Кубы — это якобы берега Сипанго. Тем не менее, когда они достигли северной оконечности Кубы и окончательно убедились, что это остров, а вовсе не азиатский континент, адмирал тут же отдал приказ повернуть назад. Как вы считаете, такое поведение логично для вице-короля, которому монархи оказали доверие?

— Возможно, у него были на то причины.

— Не может быть никаких причин, оправдывающих подобную ложь. А я вас уверяю, что более половины того, что он утверждает — именно ложь, и ничто другое.

— Алонсо!

— Монсеньор! — крошечный капитан преклонил колено и коснулся рукой большого распятия, на коленях перед которым его покровитель имел обыкновение проводить долгие часы. — Вы же крестили меня. И именно вы привили мне глубокую преданность Пресвятой Деве, дающую силы противостоять любым опасностям... Вы можете себе представить, чтобы я лгал перед ней? — с этими словами он вскочил на ноги и нетерпеливо зашагал по комнате — просторной, холодной и строго обставленной, как и все помещения во дворце епископа. — Португальцы, французы, голландцы, турки, венецианцы — все они, словно грифы-стервятники, готовы наброситься на земли Нового Света, а мы тем временем ими пренебрегаем. Мы готовы оставить единственный ключ, открывающий двери к богатствам Нового Света, в руках иностранца, который может продать его первому, кто больше заплатит. Допустим, король с королевой не желают понимать, что происходит, но вы же их главный советник. Так дайте же им совет, направьте на путь истинный!

— Где мастер Хуан де Коса?

— В Пуэрто-де-Санта-Мария.

Епископ Фонсека, научившийся разбираться в людях задолго до того, как надеть рясу, кивнул и сказал:

— Доставьте его ко мне.

Алонсо де Охеде не нужно было повторять дважды; в тот же день он взял одного из самых быстрых андалузских коней и помчался во весь опор по извилистой дороге вдоль Гвадалквивира и уже на следующий день добрался до тихого городка Пуэрто-де Санта-Мария, где жил его добрый друг капитан де Ла Коса.

Мастер Хуан де ла Коса встретил его с распростертыми объятиями: не зря же они провели на Эспаньоле столько дней вместе. Однако, узнав о причине визита, он повел себя сдержанно и даже суховато.

— Я дал слово адмиралу никогда не возвращаться к этому вопросу, — заявил он. — В конце концов, он — вице-король, и если он настаивает, что Куба — это Катай — значит, так и есть.

— Но вас ведь вынудили поклясться, разве не так?

— Тем не менее, я подписал этот документ. И как мне теперь отказаться от собственноручно подписанной клятвы?

— Я взываю к вашей чести кастильца, славного капитана и преданного вассала. Вы отдаете отчет в том, что поставлено на карту? И что мы можем потерять из-за ослиного упрямства одного единственного человека?

— Разумеется, я отдаю себе в этом отчет, — ответил Хуан де ла Коса. — Именно по этой причине я и решил держаться подальше от этих злополучных дел, — с этими словами он доверху наполнил два стакана легким белым вином, в котором никогда себе не отказывал, пребывая на берегу, и с горечью добавил: — А ведь как красиво все начиналось! Как мы мечтали служить на благо Кастилии! А закончилось грязной торговлей, где всех заботит лишь то, как бы потуже набить себе карманы, и я не желаю иметь к этому никакого отношения. Лучший корабль, каким я когда-либо правил, «Галантная Мария», навсегда остался на том берегу, и лишь смерть моего сына можно сравнить с той болью, какую я испытал, увидев, как его разбивают, чтобы построить злосчастный форт Рождества.

К утру левая нога воспалилась.

Сьенфуэгос попытался подняться, но тут же застонал от боли и снова рухнул, обливаясь холодным потом.

Ему потребовалось немало времени, чтобы взять себя в руки, прежде чем он наконец решился ощупать больное место и обнаружил, что царапина на пятке воспалилась, вся ступня отекла, а вместе с ней — и большая часть икры.

— Вот ведь черти зеленые! — выругался он. — Не хватало еще охрометь!

И он понимал, что это вопрос нешуточный, ведь любая инфекция посреди джунглей была опасней ягуара, анаконды или жутких мотилонов, потому что с ними хотя бы можно было бороться, если иметь мужество и оружие, а от неизвестного яда, проникшего в кровь, не существовало никакой защиты.

Лоб горел, а тело знобило.

Сьенфуэгос прополз несколько метров, пока не добрался до особого вида лианы. Он отсек от нее кусок и сунул в рот обрезанный конец, и в горло потекла свежая вода, искрясь, словно газированная. Таким образом ему удалось утолить жажду, ставшую почти невыносимой.

Под конец, придавив нескольких муравьев, ползавших по ногам, он прислонился к дереву и закрыл глаза в отчаянной попытке привести в порядок мысли.

Канарец старался вспомнить науку крошечного Папепака, как всегда делал, когда попадал в лесу в очередную передрягу, он убедился на собственном опыте, что Папепак был единственным существом на планете, способным найти ответ на мучивший его вопрос.

Царапина выглядела довольно удручающе; он сразу отказался от мысли прижечь рану, ведь это была не обычная рана, чтобы на нее подействовала очищающая сила огня, яд уже распространился по телу, подобно щупальцам осьминога.

— Вот дерьмо!

Туземец в свое время предупреждал его, что это несчастье рано или поздно случается почти с каждым из лесных обитателей, ибо никогда не знаешь, где может подстерегать это мерзкое колючее растение, с виду почти неотличимое от обычных кустов, чей едкий желтый сок вызывает болезненное и зловонное нагноение.

Да, Папепак предупреждал об этом, но вот говорил ли он, какое средство может помочь от подобной напасти?

Сьенфуэгос упал без сил и забылся глубоким сном.

Ему снилась Уголек.

Негритянка неустанно звала его, уговаривала присоединиться к ней в каком-то месте, где больше нет ни страха, ни голода, ни усталости, а есть лишь блаженный покой, где всё кажется далеким и не имеющим значение, и канарец умолял ее показать дорогу в это благодатное место, потому что уже устал от вечных скитаний.

Потом ему снилась Ингрид, казавшаяся каким-то далеким размытым пятном, а рядом с ней — мужчина, которого он не мог разглядеть, но чей силуэт казался на удивление знакомым; а под конец приснился его превосходительство адмирал Христофор Колумб, наблюдавший за ним с вечно недовольной и хмурой усмешкой.

Во сне он начал кричать, чем вконец озадачил нескольких обезьян, удивленно за ним наблюдавших. Однако, убедившись, что огромный волосатый зверь совершенно безопасен, они настолько осмелели, что даже устроились у него на плечах, собираясь поискать блох в рыжей гриве.

Когда новый приступ боли заставил его открыть глаза, солнце уже стояло в зените, и тут внезапное озарение заставило Сьенфуэгоса вспомнить о том чудесном средстве, о котором рассказывал его крошечный друг, когда однажды оцарапался об эту колючку.

Он огляделся и снова пополз, стиснув зубы и едва не завывая от боли, пока, наконец, не добрался до подножия столетнего тополя, где под грудой опавших листьев обнаружился заветный гриб, в котором так нуждался. Он осторожно снял с него шкурку, размял мякоть в кашицу и смешал ее с небольшим количеством глины, а потом нанес полученную массу на поверхность раны, которую затем накрыл сверху двумя большими листьями и крепко обмотал лианами.

После этого он снова свалился без сил.

Три долгих дня прошли в бесконечных страданиях, тоске и непреодолимом оцепенении, и в конце концов он пришел к выводу, что никогда не поправится.

Но странная мазь явно обладала чудодейственной силой, и вскоре он выздоровел после единственной в жизни болезни, хотя в итоге его разум слегка затуманился, и Сьенфуэгос брел, не разбирая дороги и позабыв об осторожности, в полнейшем безразличии к тому, что туземец или какой-нибудь зверь может довершить то, что не удалось лихорадке.

Он устал бороться за выживание ради любви к ждавшей его где-то далеко-далеко женщине, а превратился в существо, бредущее по лесу, не зная, какая судьба ему уготована.

Образ Ингрид, стоящей рядом с таинственным незнакомцем, показался Сьенфуэгосу настолько реальным, что с этой минуты он старался больше о ней не думать. Слишком много времени прошло с тех пор, да и негритянка, помнится, говорила, что ни одна женщина не станет ждать мужчину так долго.

Когда он понял, что больше не имеет никаких причин для возвращения на родину, его охватила глубокая апатия. Мысль о том, что он стал изгоем, который не может утешиться даже воспоминаниями о любимой женщине, крайне его удручала.

И он продолжил бесконечное путешествие по диким холмам, больше не беспокоясь о том, кто повстречается на пути. И неделю спустя, прихрамывая, наткнулся на лесной поляне на сморщенную и беззубую мумию, неподвижно, словно каменное изваяние, сидящую под деревом, будто она веками не сдвигалась с этого места.

Ее груди свисали до самого пупа, а сама она казалась обтянутым кожей скелетом с редкими пучками жестких волос, подрагивающими на сером, почти лысом черепе. Руки, похожие на крючья, заканчивались твердыми и острыми когтями, которые вполне могли выпустить человеку кишки — если бы, конечно, у столь хрупкого существа хватило бы для этого сил.

Несомненно, это создание принадлежало к женскому полу, о чем говорили ее уродливые отвислые груди, зато крошечные глазки искрились таким лукавством, что больно было смотреть.

— Иди сюда! — это было первое, что она сказала, едва увидев Сьенфуэгоса, говорила она на карибском диалекте, обильно разбавляя его словами из языка купригери. — Я тебя заждалась.

— Ты что, ждала меня?

— С тех пор как народилась луна.

— Ты ясновидящая?

— Акаригуа всё видит, всё слышит и всё может.

Канарец присел на корточки рядом с женщиной и оглядел ее с интересом.

— Ты колдунья? — спросил он и после молчания, явно означающего согласие, добавил: — Из мотилонов?

— Я родилась в племени чиригуано, но мотилоны взяли меня силой и подарили множество детей, а потом продали племени пемено. Те дали мне еще детей. Затем пемено вернули меня чиригуано, а те от меня отказались, — сказала она хрипловатым и низким голосом. — Теперь я не принадлежу ни к одному племени.

Сьенфуэгос многозначительно обвел руками вокруг и спросил:

— Мотилоны?

Старая мумия едва заметно кивнула.

— Мотилоны. Скоро ты умрешь.

— А ты?

— Я Акаригуа. Меня они боятся. Я прихожу и ухожу.

— Ясно... Старая колдунья ходит, где пожелает. Ты можешь мне помочь?

— С чего бы это? — небрежно ответила уродливая старуха. — Ты мне не сын и не внук. Из какого ты племени?

— Я с Гомеры.

Женщина с явным интересом осмотрела его с головы до пят, поскольку, вероятно, никогда в жизни не видела такого огромного и сильного человека, и в конце концов одобрительно кивнула.

— Должно быть, народ Гомеры высокий и сильный. Жаль, что я прежде никого из вас не знала. И где же вы обитаете?

— Далеко, за морем.

— В землях купригери? Или карибов? Или, может, пикабуэев? — допрашивала его старуха, а канарец лишь отрицательно качал головой на каждый вопрос. В конце концов она сплюнула зеленую жвачку — какую-то сушеную траву, которую она бесконечно перекатывала во рту при помощи четырех оставшихся зубов. Ее отвратительный рот напоминал черную топку очага, которая при этом постоянно сжимается и разжимается. — А впрочем, неважно! — заявила она. — Все они одинаковы, эти племена! Везде тебя заставляют работать и рожать, а когда ты им надоешь, продают... — она обвела рукой вокруг, словно хотела охватить этим жестом всю чащу, и добавила: — Теперь Акаригуа живет в сельве. Звери — ее лучшие друзья.

— И ты не боишься?

— Ни одно животное не причинит зла Акаригуа, которая может всё.

— Да ну! И голод тебя не мучает?

Она запустила острые, как бритва, когти внутрь длинной высушенной тыквы, которую носила за спиной, и показала кучу круглых широких листьев, ничем не отличающихся от всех прочих.

— С харепой Акаригуа не страшен ни голод, ни холод, ни жажда, ни усталость, и никакая хворь ее не возьмет... — с этими словами она закинула в рот очередную горсть своего снадобья и принялась жевать, двигая челюстями из стороны в сторону, словно старая коза. — Харепа — это дар, который боги посылают лишь избранным, а потому лишь избранные способны его отыскать.

— Чушь!

— Что ты сказал?

— Чушь! — убежденно повторил канарец. — Это слово из языка моего племени, означающее глупости. Не родился еще человек, способный на такое.

— То там, а то — здесь, — не сдавалась старуха. — Акаригуа не нуждается в другой пище.

— Да ты посмотри на себя! — воскликнул он. — У тебя даже волос почти не осталось, вон, кожа светится! А сама ты такая тощая, что сквозь игольное ушко пролезешь. Да на тебе и мяса почитай что и нет, в чем только душа держится! — он передернул плечами. — Не думаю, что ты меня поймешь, но ты — одно из самых удивительных созданий, какое мне довелось повидать, а ведь я уже достаточно насмотрелся на всякие диковинки. Ну ладно! — с этими словами он решительно поднялся на ноги и, помахав рукой, добавил: — Если я тебе больше не нужен, я пошел!

— Не выйдет.

— Почему это?

— Потому что ты теперь — раб Акаригуа.

Она произнесла это с такой легкостью и не шевельнув ни одним мускулом, что Сьенфуэгоса охватило неприятное предчувствие.

— Твой раб? — спросил он, пытаясь сдержать гнев. — Ты просто безумная старуха, которую я мог бы разорвать пополам одним движением руки. Если я брошу в тебя камнем, то он расплющит тебя о дерево.

— Возможно, но если ты не станешь рабом Акаригуа, то считай себя покойником.

— Ах вот как? И кто же меня убьет, ты своей магией?

Акаригуа, колдунья, что всё видит, всё слышит и всё может, покачала головой и снова плюнула под ноги Сьенфуэгосу зеленой слюной. Потом слегка кивнула головой в сторону леса.

— Они.

Сьенфуэгос обернулся, и хотя он уже знал сельву как свои пять пальцев, с трудом различил в чаще серые и почти невидимые фигуры, неподвижные, как деревья, тени теней во вселенной теней.

— Мотилоны?

— А кто ж еще? Это их территория.

Сьенфуэгос снова осознал, что бесполезно бежать или обороняться, и что это омерзительное существо, возможно, самое уродливое из существующих на земле, осталось его единственной надеждой сохранить жизнь, хотя и бессмысленную, и внутри у него настолько всё восстало при этой мысли, что он уже собрался броситься прямо в лапы смерти.

Однако в последний момент им овладел необъяснимый инстинкт самосохранения, и Сьенфуэгос возненавидел самого себя, когда спросил:

— Ты можешь меня спасти?

— Если станешь рабом Акаригуа.

— И что мне придется делать?

— Быть рабом Акаригуа, — только и ответила старуха.

— И что это значит?

— Во всем мне подчиняться, — улыбнулась она, обнажив зеленоватые десны. — Не бойся. Акаригуа слишком стара, чтобы думать о детях. Тебе просто придется ее носить.

— Носить тебя? — удивился канарец. — Забросить на плечо и носить?

— Или на спину... — снова улыбнулась старуха. — Ноги с трудом удерживают Акаригуа, а она не хочет всю оставшуюся жизнь просидеть на одном месте, — произнесла она уже другим тоном, почти ласковым. — Ты ее даже не заметишь, — добавила она. — Акаригуа весит так мало, а ты такой сильный.

Канарец махнул рукой в сторону чащи.

— А они? — поинтересовался он.

— Они боятся Акаригуа, потому что она может их проклясть, и тогда они умрут мучительной смертью.

— Это всего лишь суеверия.

— Это знаю я и знаешь ты, — заявила мерзкая старуха. — Но не они.

— Вот старая ведьма!

— А что еще мне остается, в мои-то года, да еще когда все отвергли? Так ты согласен?

— А у меня есть другой выбор?

— Никакого... — старуха поманила его скрюченными пальцами. — Подойди! — приказала она. — Посади меня на спину, и идем отсюда, пока они не решили превратить тебя в маримбу.

— Во что?

— В маримбу. Череп подвесят у выхода с моста, а кости свяжут вместе и будут колотить по ним палочками. Звучит чудесно.

— Вот же мать их за ногу!

— Меня?

— Что-что?

— Многие из них — сыновья Акаригуа.

Сьенфуэгос посадил ее за спину, борясь с отвращением, когда ощутил шершавую и грубую, как у ящерицы, кожу, и с сожалением зашагал в противоположном от мотилонов направлении.

К счастью, гнусная тысячелетняя древность весила меньше, чем котомка, но канарец ощущал на своей шее ее когти, чуял обезьянью вонь и слышал у самого уха нескончаемое шамканье зловонного рта, от этого начинались рвотные позывы, так что пришлось собрать всю волю, чтобы не сбросить старуху и не пуститься бежать без оглядки, надеясь на божью помощь и быстрые ноги.

Увы, он прекрасно понимал, что ноги находятся не в лучшем состоянии, а Бог, судя по всему, пока не прибыл в Индии, и потому Сьенфуэгос ограничился тем, что сквозь зубы проклинал свою злосчастную судьбу и как мог продвигался по густым зарослям со вцепившейся в спину, как гигантский клещ, мерзкой старухой.

«Люди пепла» последовали за ним.

Он не мог их ни видеть, не слышать, не знал, где именно они находятся, но при этом не сомневался, что они совсем рядом, стоит лишь протянуть руку, чтобы дотронуться до одного из них.

— Вот дерьмо! — выругался Сьенфуэгос.

— Не говори на своем языке! — тут же возмутилась его хозяйка. — Ты мой раб, и Акаригуа желает знать, о чем ты говоришь.

— Я сказал «дерьмо», — объяснил Сьенфуэгос на ее языке. — Рабам что, уже и выругаться нельзя?

— Акаригуа не обращалась с тобой плохо.

— Только попробуй, шею сверну.

Старуха помахала в воздухе рукой с длинными черными ногтями и пискнула:

— Видишь это? Темная полоса под ногтями — это кураре, и если я тебя поцарапаю, ты умрешь через три шага.

— Кураре аука?

— Настоящее кураре аука, — признала она с раздражающим смехом. — А как, по-твоему, Акаригуа смогла прожить столько времени? Ее ногти — ее оружие...

Америго Веспуччи, галантный и услужливый секретарь, пахнущий жасмином и потом, после первого вечернего разговора во дворике старинного особняка в Триане стал неизменным спутником Алонсо де Охеды и мастера Хуана де ла Косы в их кутежах и пирушках. Те пока были вынуждены оставаться в Севилье, дожидаясь, когда епископ Фонсека вытребует у короля с королевой необходимое снаряжение, а банкир Берарди договорится кое с кем из своих партнеров, чтобы вскладчину финансировать новую экспедицию, поскольку он не решался в одиночку браться за столь дорогостоящее предприятие.

Тем временем капитан из Сантоньи занялся поиском кораблей, а Охеда — отбором людей. Это было не слишком сложно, потому что шатающиеся по городу моряки, солдаты удачи, потрепанные кабальеро и беглецы от правосудия с радостью готовы были пойти на службу к самому известному и почитаемому капитану, в особенности когда узнали, что он больше не подчиняется тирану вице-королю, который не отличался щедростью.

После того как семь лет назад пала Гранада и военные действия на полуострове полностью прекратились, огромное число профессиональных вояк осталось не у дел; иные вынуждены были сменить копье и шпагу на серп и плуг, однако многие кастильские идальго, сколь бы нищими они ни были, по-прежнему считали, что благороднее и достойнее голодать и при этом бездельничать, нежели работать.

Мысль о том, чтобы отправиться в Новый Свет, обещающий столько чудес, да еще под командованием того, кто с горсткой солдат проник в лагерь свирепого вождя Каноабо и захватил его перед изумленными взглядами пяти тысяч воинов, воодушевила большинство этих страстных мечтателей, они уже видели себя на гарцующих боевых конях, которых когда-то пришлось продать, как они бросаются на дикарей так же храбро, как прежде бросались на мавров-захватчиков.

Хотя для большинства людей война — настоящий ад, некоторые вспоминали о ней с ностальгией, а для иных она стала настоящим наркотиком; эти последние обосновались в «Красной птице» — огромном постоялом дворе на берегу Гвадалквивира, где остановились Охеда и Хуан де ла Коса, превратив его в место кутежей и пирушек, своего рода картежный притон, где все разговоры велись исключительно о сражениях, кораблях и женщинах.

Только о вине здесь никто не говорил: здесь его пили.

А захмелев, часами распевали старинный романс, так любимый всеми моряками, когда-либо бороздившими океан:

О, Тринидад, предо мною расстилается синее море,

И то же синее море смыкается за кормою.

Плыву я с попутным ветром,

Что ласково дует в спину...

Транжира Охеда без счета тратил то золото, что привез с Эспаньолы, утоляя голод и жажду всей развеселой компании искателей приключений, поскольку рассчитывал, что найдет среди них своих спутников, понимая, что в предстоящих приключениях самые большие трудности заключаются не в свирепости врагов или препятствиях, чинимых на пути природой, а в том, как управлять этими людьми.

В Севилье, за столом, по которому рекой лилось вино, болтать о будущих подвигах и клясться в преданности просто, но когда настанет время столкнуться с тучами москитов, удушающей жарой, скудной пищей, тухлой водой, отсутствием женщин и атаками дикарей, все станет по-другому. Хотя для человека, привыкшего командовать солдатами, это было вполне в порядке вещей, и потому большую часть времени он изучал окружающих и взвешивал, от кого из них действительно будет толк, когда дойдет до дела.

Он знал по опыту, что из самых дисциплинированных не всегда получаются лучшие солдаты, из самых ответственных — те, кому можно довериться, из самых воинственных — лучшие борцы, как и из самых нерешительных не всегда получаются трусы.

Охеда и Хуан де ла Коса проводили в «Красной птице» многие часы, и в результате старый постоялый двор превратился в традиционное место сбора конкистадоров, которые на протяжении половины следующего столетия отправлялись в Новый Свет. Впрочем, как и таверна «Четыре ветра» в Санто-Доминго, где люди вроде Бальбоа, Кортеса, Альварадо, Кабесы де Вака, Орельяны и Писарро топили в вине свои мечты о величии, хотя пока и вообразить не могли, что кровью, своей и чужой, впишут в историю несколько самых грандиозных и чудовищных страниц.

Оттуда они уезжали и туда возвращались, чтобы поведать грядущим поколениям о своих подвигах, и миллионы лживых слов то и дело отскакивали от толстых стен, словно специально воздвигнутых для того, чтобы люди могли вдоволь пофантазировать.

Именно в этом месте Охеда познакомился с девицей по прозвищу Светлячок, с которой начал забывать о любви к принцессе Анакаоне. В объятиях этой красотки он и пребывал в тот знаменательный вечер, когда вдруг поднял глаза и увидел прямо перед собой разъяренную физиономию какого-то кабальеро, тут же набросившегося на него с упреками:

— Припоминаете меня, сеньор?

Охеда покопался в памяти, пытаясь припомнить черты лица, скрывающиеся под густой темной бородой, и они показались знакомыми.

— А должен? — в конце концов осведомился он.

— Боюсь, что да.

— И откуда же?

— По Изабелле. Там вы поглумились надо мной, заставив поверить, будто обнаружили фантастический источник вечной молодости.

Охеда недоверчиво оглядел собеседника и повернулся к друзьям, словно желая поделиться с ними своим недоумением по поводу этого нелепого заявления.

— Источник вечной молодости? — повторил он, будто не мог поверить, что кому-то может взбрести подобное в голову. — Что за бред? На такую чушь не купится даже полный тупица. Вы уверены, что я вам об этом говорил?

— Да.

— Вот черт! — ошеломленно воскликнул Охеда. — То есть вы можете торжественно поклясться, что я, капитан Алонсо де Охеда, сказал вам о существовании источника вечной молодости?

Капитан Леон де Луна, виконт де Тегисе, чуть было не кивнул, но перед тем как поклясться, все же следовало подумать, и он вдруг заколебался и в конце концов сердито ответил:

— Нет. Я не могу поклясться, что вы сами говорили мне об этом, но мне рассказали о нем ваши прихвостни.

— Прихвостни? — вспылил Охеда. — О каких прихвостнях вы говорите, сеньор? Следите за языком, а не то я его отрежу! У меня нет никаких прихвостней, только добрые друзья-собутыльники, и если над вами действительно кто-то подшутил, то я здесь ни при чем... — он ненадолго замолчал и добавил, многозначительно подняв палец: — Хотя не исключено, что кто-то действительно подло использовал мое имя. Скажите, кто рассказал вам эту чепуху? Они что же, просили у вас денег от моего имени?

Виконта, похоже, этот внезапный поворот застал врасплох, как и неодобрительные лица свидетелей беседы, и он сухо покачал головой.

— Нет, — ответил он озадаченно. — Никто не просил у меня денег от вашего имени. Напротив, меня отговаривали от этой поездки.

— Ну что ж, это утешает, — облегченно вздохнул Охеда. — В таком случае, объясните, что случилось. Какую шутку с вами сыграли, и кто посмел так над вами подшутить?

— Вы прекрасно знаете, о чем я говорю, и знаете, кто именно сыграл со мной эту шутку, — последовал сердитый ответ. — Эти ваши «друзья»... Или вы не помните, как мы тогда всю ночь пили и играли в кости?

— Любезный сеньор... — спокойно начал Охеда. — Вот хоть убейте, не могу помнить всех, с кем я напивался или играл в кости... А впрочем, что-то такое припоминаю... Уж не тот ли вы виконт, что однажды прибыл в Изабеллу на борту какой-то унылой посудины? Помнится, вы в тот же день сели на корабль и отчалили; я еще подумал, что вам не понравилось это место и вы решили оттуда убраться, — улыбнулся он. — Никому, впрочем, не пришло бы в голову вас за это упрекнуть: Изабелла и впрямь самая отвратительная помойка, какую только можно представить. Кстати, вы знаете, что теперь она совершенно заброшена?

— Вы по-прежнему пытаетесь надо мной посмеяться, — воскликнул капитан де Луна, с трудом сдерживая гнев и поднеся руку к эфесу шпаги. — Я прибыл сюда, чтобы исполнить священный долг, а вы мне мешаете.

— Я понятия не имею, ни о каком долге вы толкуете, ни как я могу вам помешать, но предупреждаю, что не стоит обнажать в моем присутствии шпагу, это может оказаться последним вашим действием в жизни.

— Вы бросаете мне вызов?

— Скорее вы бросаете мне вызов своим поведением. Вы явились сюда и предъявили мне нелепое обвинение, не имея ни малейших доказательств. Если кто-то убедил вас в существовании источника, творящего чудеса, а вы приняли это на веру, то эта глупость вполне заслуживает того, чтобы вам преподнесли урок.

— Только попробуйте! Меня ваша слава не пугает.

— Слава? — с легкой усмешкой повторил Охеда. — Так вам о ней известно?

— Все говорят, что вы непобедимый бретёр, хотя я считаю, что это вранье, а еще вас называют жалким пронырой, и это наверняка правда.

— Нет. Я не об этом... — Охеда вытащил шпагу и положил ее на стол. Знаете, как она зовется? Слава. Это выгравировано на клинке: «Слава возвещает обо мне и хранит», — и он лукаво улыбнулся. — Но часто слава превращается в моего злейшего врага, поскольку многие, как и вы, верят, что я ее не заслужил. Хотите проверить?

— Когда вам будет угодно.

Капитан де Луна вытащил шпагу из ножен, но не успел он сообразить, что происходит, как вдруг она оказалась в воздухе, причем соперник как будто даже не пошевелился.

Хотя виконт всегда считался великолепным военным и неплохим дуэлянтом, случившееся его настолько озадачило, что несколько секунд не понимал, как на это реагировать, и лишь смотрел, как противник осторожно поднимает шпагу и возвращает ее, после чего Охеда с нарочитым спокойствием произнес:

— Держите! И постарайтесь не быть таким импульсивным. Кто-нибудь менее щепетильный воспользовался бы возможностью и покалечил бы вас. — И жестом велев присутствующим отодвинуться и расчистить пространство, добавил: — Не теряйте бдительности!

Виконт кивнул, хотя так и не мог подавить ярость, и ровно в тот миг, когда он напряг ноги, чтобы ринуться в атаку, перед его глазами мелькнуло нечто вроде молнии, и он снова очутился с пустыми руками.

— Боже! — только и мог вымолвить он.

— Похоже, так мы ни к чему не придем, — печально заметил Охеда и снова достал из-под стола шпагу. — Я не сомневаюсь в ваших военных дарованиях, но бретёр и проныра из вас никудышный.

— Я убью вас!

— Разве что доведете меня до обморока, заставляя столько раз нагибаться, — засмеялся Охеда.

— Чертов карлик!

Соперник в ответ на оскорбление даже не поморщился, похоже, это лишь подняло ему настроение, и он с хитроватой улыбкой поинтересовался:

— С чего это мой рост вас так беспокоит? Ах, да! Мне же так легче уворачиваться! Хорошо, я могу встать на табуретку, и тогда стану одного роста с вами... Веспуччи! — позвал он. — Одолжите мне табуретку, на которой сидите, — с этими словами он вновь повернулся к своему вконец обескураженному противнику, который отчаянно пытался обуздать гнев и растерянность. — Предлагаю сделку! — добавил Охеда с лукавой усмешкой. — Я буду сражаться с вами, стоя на табуретке, и если вам удастся заставить меня соскочить на землю, попрошу у вас прощения за все обиды, которые я или мои друзья когда-либо вам нанесли. В противном же случае, если я сумею вас победить, вы уйдете отсюда и поклянетесь никогда не возвращаться на Эспаньолу.

Его превосходительству виконту де Тегисе, капитану Леону де Луне, арагонцу из Калатаюда и бывшему владельцу большей части острова Гомеры, потребовалось несколько минут, чтобы тщательно обдумать ответ, после чего, с большим трудом взяв себя в руки, он кивнул.

— Согласен! Эти кабальеро — свидетели ваших слов... Как вам будет угодно!

Алонсо де Охеда снова вернул ему шпагу, взял табурет, предложенный ему Америго Веспуччи, и установил его в центре просторного зала; затем взобрался на него и принял стойку, а более полусотни дебоширов-посетителей сгрудились вокруг, предвкушая незабываемое зрелище от поединка с участием лучшего на свете фехтовальщика.

То, что произошло дальше, повергло всех в замешательство: капитан де Луна спокойно убрал шпагу в ножны, повернулся к противнику спиной и, устроившись за опустевшим столом, налил себе вина из кувшина и принялся неспешно его потягивать, с усмешкой наблюдая, как маленький человечек беспокойно топчется на табуретке.

— Ну что же вы? — возмутился Охеда, наблюдая за странной уловкой. — Нападайте же!

— Я и нападаю, — спокойно ответил тот. — По-своему.

— Как это — по-своему? — удивился совершенно обескураженный Охеда.

— А очень просто. Вы сами подали мне эту идею. Я и сам понимаю, что бретёр из меня никудышный, зато в воинском деле я знаю толк, а любому солдату известно, что, если наступление бессмысленно, в ход идет осада, — тут он громко рассмеялся. — Голод и жажда заставят вас спуститься вниз, хвастливый карлик, а если вы все же простоите достаточно долго, то все равно устанете, и тогда мне не составит никакого труда спихнуть вас с табуретки.

И словно в подтверждение того, что он не шутит, виконт запустил в Охеду кружку с вином. Тому пришлось уклониться, и он чуть не потерял равновесие.

— Так нечестно! — воскликнул он. — Вы обманщик и прохиндей!

— Почему вы так решили? — спокойно ответил противник, уже вполне овладевший собой, поскольку считал себя хозяином положения. — Вы сами поставили это условие, однако ни единым словом не обмолвились, за какое время я должен заставить вас спуститься. Так что время — единственное преимущество, которым я обладаю. Эй, хозяин! — крикнул он во всю глотку. — Жарь барана и тащи лучшее вино; я приглашаю всех есть и пить вволю — до тех пор, пока наш знаменитый и отважный капитан Алонсо де Охеда не соизволит спуститься на пол.

— И вы за все заплатите? — удивился хозяин.

— Плачу за все, что будет съедено и выпито, пока наш доблестный кабальеро стоит на своем пьедестале... — он сделал широкий жест, обведя им толпу посетителей, воодушевленных мыслью о том, что могут от души есть и пить и не заплатить при этом ни гроша. — Помолитесь как следует за вашего доброго друга Охеду, чем дольше он простоит, тем больше вы успеете сожрать! Да не забывайте хором кричать: «Да здравствует доблестный Охеда! Ура отважному капитану, который позволяет нам жиреть!»

— Ура! — прозвучало сразу несколько голосов, растягивающих слова на французский манер.

Охеда, похоже, пришел к заключению, что проиграл битву, и решил воспринимать происходящее философски. Он поднял руки, призывая к тишине, и неохотно кивнул.

— Ладно! — сказал он. — Я подожду, пока вы насытитесь. В конце концов, не каждый день преподносит бесплатный ужин, — он потоптался на ограниченном пятачке и добавил: — Но поторопитесь, здесь не очень-то удобно.

Как он сам признавался уже в глубокой старости, этот поединок был единственным, который храбрейший, отважнейший, благороднейший и при этом самый невезучий из конкистадоров проиграл за всю свою беспокойную жизнь. Но худшим воспоминанием о тех разгульных севильских днях было даже не это, а то, что он не сумел вовремя разобраться в характере Америго Веспуччи. А между тем, секретарь банкира оказался человеком еще более лицемерным и лживым, чем даже капитан Леон де Луна. Изображая дружбу и восхищение, которые на самом деле вовсе не питал, он вел себя подобно Макиавелли, потихоньку выкачивая из Охеды сведения о Новом Свете на другом берегу океана.

Пахнущий жасмином итальянец записывал его рассказы, составил длинную хронику и в конце концов присвоил все подвиги себе, уверяя, что совершил долгое путешествие вдоль берегов континента. Эту хронику он отослал своему покровителю, Рене Доброму, королю Иерусалима и Сицилии, герцогу Лотарингскому. Тот тоже увлекался космологией и, не подвергая сомнению правдивость своего протеже, распорядился опубликовать выдуманную историю, тут же получившую похвалы от европейских ученых, живо интересующихся всем, что касается новых открытий.

Для большинства из них открытие Нового Света, лежащего на полпути в Азию, выглядело намного интереснее, чем просто плавание в поисках более короткого пути в Сипанго, по этой причине, а также благодаря тому, что упрямый адмирал по-прежнему отказывался признать очевидное, в скором времени имя Америго Веспуччи стало даже более знаменитым, чем имя самого Колумба, хотя на самом деле Веспуччи не покидал пределов Севильи.

Несколько лет спустя картограф из Лотарингии Мартин Вальдземюллер опубликовал книгу, где назвал континент, расположенный к западу от Канарских островов, «землей Америго». Потом, узнав правду, он всячески старался исправить свою ошибку, однако поделать уже ничего не мог — к тому времени Новый Свет все уже называли Америкой, что оказалось, вне всяких сомнений, величайшей исторической несправедливостью всех времен и народов.

Новый Свет следовало бы назвать Колумбией или, на крайний случай, Атлантидой, как предлагали некоторые, но далекий от всего этого Охеда, только уже на смертном одре узнавший правду, продолжал одаривать своей дружбой писца-интригана, который ухитрился убедить хозяина, банкира Берарди, что никто лучше него не сумеет присмотреть за финансированием экспедиции. В конце концов, в апреле 1499 года он и сам оказался на корабле, направляющемся в Индии.

Охеда возглавил экспедицию, а в качестве капитана с ним плыл Хуан де ла Коса, и хотя главной ее целью была добыча золота и специй, чтобы их покровители стали еще богаче, в действительности это была первая экспедиция на запад, предпринятая с конкретной целью — исследовать и освоить новые земли, забыв при этом о поиске пути в империю Великого хана.

Дождь лил не переставая.

Вода молчаливо падала с неба, такого темного, будто кто-то набросил на верхушки деревьев грязную тряпку, так что дождь лишь слегка капал, но куда надежнее напитывал влагой землю, чем самый сильный ливень.

Капли висели на листьях, а потом медленно скатывались по стебелькам, с тонких веточек до более толстых, а затем и по стволу, и хотя многие на пути к земле теряли равновесие и растрачивались попусту, большая часть, как вымуштрованная армия, следовала по намеченному маршруту, не имея иной цели, кроме как превратить и без того влажные джунгли в непроходимое болото.

Настала зима, а в холмистой земле мотилонов зима была не только синонимом печали, но и ливней, длящихся многие месяцы. Дожди порабощали пейзаж, животных и людей, становились фоном и участником всех событий.

Где-то далеко яростное солнце нагревало бескрайнюю поверхность моря карибов, и в результате густые тучи испарений медленно плыли, гонимые легким северо-восточным ветром, и застревали в горных расселинах, где неспешно, но безостановочно изливали влагу, час за часом, днем и ночью, с такой одержимостью, что недели, казалось, превращались в месяцы, а месяцы — в годы.

Никто не мог точно предсказать, сколько времени продлится унылая зима, потому что без сияющей на небе луны ни один туземец не способен был подсчитать, сколько продлится влажный сезон, за которым немедленно следовала адская жара.

Сгрудившиеся в жалких лачугах из ветвей и листьев, «люди пепла» в это время года исчезали из вида, поскольку вода просачивалась через малейшие щели, и лишь дремали в грубых гамаках над раскисшей поверхностью, куда при каждом шаге ноги проваливались по самые лодыжки.

Все вокруг провоняло плесенью, дохлым зверьем и человеческими испражнениями, не слышалось никаких звуков, кроме дождя, никаких движений, кроме тех, что производила вода. Даже обезьян и белок как будто заразило всеобщее запустение, а птицы с первыми тучами спешили укрыться в гнездах.

Канарец Сьенфуэгос, такой же вялый и тихий, как весь окружающий мир, забился в уголок — это он-то, дитя солнца, жары и открытого горизонта — и чувствовал себя так, будто превратился в живого мертвеца без воли и способности как-то реагировать, его так угнетала удушливая атмосфера, что все жизненные силы будто покинули его, оставив на грани, разделяющей жизнь и смерть.

Нескончаемые часы он скорее дремал, чем спал, или осматривал деревья и кусты, скрывающие горизонт. Разум блуждал, пытаясь найти хоть немного света и ярких красок, хотя теперь уже не верилось, что они когда-то существовали.

Его «хозяйка» Акаригуа, как носовая фигура старого корабля, покрытая коркой соли, сделавшей ее нечувствительной к влаге, крепко сидела на верхушке своего «дерева», похожая на странное изваяние, причем настолько неподвижно, что канарцу не раз казалось, что она уже бесшумно испустила последний вздох.

Но она была жива и выбрала местом своего обитания верхушку «дерева». В этом было нечто символическое — ведь лиана, удушающая дерево, тоже является подобного рода паразитом.

Лиана под названием клузия поначалу выглядит как тонкая веревка, но год за годом поднимается наверх, обвивая толстый ствол, почти всегда она живет не гевеях высотой более пятидесяти метров. А потом она начинает утолщаться и душит опору, пока окончательно не погубит. Затем под воздействием дождей и влаги дерево перегнивает, и остается нечто вроде высокого дымохода, который рушится под собственной тяжестью.

Акаригуа, «та, что всё видит, всё слышит и всё может», казалось, прекрасно себя чувствовала, многие часы глядя сверху, из-под хлипкого укрытия, защищающего ее от дождя, и жевала свою харепу — единственный источник, поддерживающий в ней жизнь. Она тут же объяснила своему «рабу», как находить харепу среди тысяч похожих друг на друга листьев.

Канарцу пришлось сократить и без того скудную диету до кореньев, лягушек и очень редко — обезьян, которых удавалось застать врасплох, и он вынужден был признать, что харепа не только оставляет приятное и радостное чувство забвения, но и утоляет чувство голода, усталость и снимает невыносимую тоску, в которую он уже давно погрузился.

Оказалось, что и два десятка убогих мотилонов, живущих по соседству, тоже выживали в долгий сезон дождей благодаря мелким зеленым листочкам, и потому редко выбирались на охоту, лишь по случаю ловили зазевавшегося пекари, жарили его, пока не превратится в угольки, и пожирали вместе со шкурой и внутренностями.

Сьенфуэгос наблюдал за ними, словно за существами с другой планеты.

У карибов, кровожадных пожирателей человеческой плоти, имелись хотя бы грубые хижины и хоть какая-то племенная структура, а «люди пепла» были воистину примитивным народом, по уровню развития стоящим на полпути между человеком и обезьяной.

Они знали огонь и умели говорить, но были каннибалами и ловко пользовались примитивным оружием, иногда прямо-таки с дьявольской сноровкой, но, похоже, не могли построить мало-мальски приличное жилье, несмотря на сложные климатический условия на их территории, и не проявляли никакого интереса к тому, чтобы перенять мелкие усовершенствования соседей — пемено и купригери.

Глядя на них, Сьенфуэгос пришел к выводу, что, должно быть, племя откуда-то сбежало и решило укрыться в этих недоступных горах, но до сих пор хранило кошмарные воспоминания об ужасном исходе и потому приобрело привычку не строить жилищ и превратилось в вечных скитальцев, готовых сняться с места при первом же признаке опасности.

Их мосты, черепа и запах смерти, наполняющий лес, видимо, были не столько символом могущества, сколько демонстрация слабости, а слава убийц — истерической реакцией в результате панического страха. Лучшим доказательством этой теории, пожалуй, было то, что они редко устраивали походы на другие племена, и лишь для того, чтобы схватить женщин и как можно быстрее удрать, не ввязываясь в драку.

Они были слабы и знали это, но канарец понимал, что нет ничего страшнее, чем агрессия трусов, живущих в постоянном страхе и всегда готовых воспользоваться моментом и отыграться на тех, кто слабее.

К счастью, омерзительная Акаригуа явно имела над ними власть, может, и не из-за колдовских способностей, а потому, что была их единственным связующим звеном с внешним миром, о котором они знали лишь то, что она пожелала рассказать.

Старая мумия свободно перемещалась по территориям разных племен, кланов и семей, иногда выполняя роль почтальона, и, возможно, истинной причиной того, что Сьенфуэгосу сохранили жизнь, была необходимость в ее услугах, когда у нее уже отказывали ноги.

А тот, в свою очередь, не переставал задаваться вопросом, что такого ценного может быть в этой вонючей старухе, вечно капризной и деспотичной, хотя она уже много раз удивляла его в самых тяжелых обстоятельствах.

Большую часть дня он проводил в поисках листьев харепы или чего-нибудь более существенного, чтобы набить рот, а с наступлением вечера сворачивался калачиком, как бродячий пес, под пологом ветвей вековой сейбы и замирал там, глядя как вода напитывает почву, превращая ее в вязкую слякоть, скользящую вниз по склону мутными водопадами.

Прошло, вероятно, месяца два, крошечные ручейки превратились в грязевые потоки, врывающиеся в чащу, но не как огибающие препятствия речушки, а сплошным потоком, который с корнем выдирал наиболее хлипкие кусты и тащил их, перемалывая, за собой в долину.

Метрах в трехстах от сейбы два таких потока слились в реку, настоящую реки грязи, текущую раза в три или четыре медленней, чем чистая вода, но с силой в сотню раз большей, поскольку она перемалывала всё на своем пути.

День за днем она набирала силу и расширялась, и каждый раз, приближаясь к ней, канарец удивлялся ее виду — как время от времени на поверхности появляются гигантские пузыри, будто под водой обитает какой-то огромный зверь.

Туземцев, похоже, пугал расширяющийся поток, и когда первый свет дня позволил ему проникнуть сквозь густой лес, Сьенфуэгос обнаружил, что три или четыре воина в страхе покинули свои гамаки и словно призраки растворились в чаще.

— Если дожди не прекратятся, Тамекан нас поглотит, — сказала однажды утром вконец отощавшая старуха, очнувшись от долгого сна. — Акаригуа слышит его грозный рев, ведь чем больше он ест, тем сильнее его голод.

— Кто такой Тамекан?

— Демон, властвующий над землей и водой, он их общий сын. Он живет в грязи.

— Грязь — это всего лишь грязь.

— Поначалу — да, — ответила старуха, продолжая жевать бесконечную жвачку; струйка зеленой слюны стекала из угла ее рта, капая на дряблую грудь, похожую на козье вымя. — Но что такое грязь? Это вода и земля, слившиеся в долгом объятии. Но если их объятия длятся слишком долго, если они никак не могут расстаться, вот тогда и рождается Тамекан. Он растет и растет, пока не становится хозяином гор... — она обреченно встряхнула головой. — Он упадет нам на головы и поглотит нас... — последние слова прозвучали невнятно из-за стекающей с губ слюны. — А те, кого пожрал Тамекан, отправляются прямиком в ад.

— Откуда ты это знаешь?

— Он никогда не возвращает тела умерших, а если нет тела, которое можно сжечь на костре, чтобы душа вместе с дымом могла подняться к небу — то как души смогут добраться до рая?

— Понятно... — кивнул канарец. — Так вот что тебе нужно, чтобы попасть в твой рай? Ты хочешь, чтобы тебя сожгли? — и прежде чем она успела кивнуть в ответ, насмешливо добавил: — Учитывая, как мало от тебя осталось, дыма от твоей плоти едва ли хватит, чтобы достичь даже вершины этого дерева.

— Все, что выше деревьев — уже небо, — возразила старуха. — И последней твоей миссией будет сжечь Акаригуа на костре из сырого дерева и веток аколе. Они дают много густого дыма, он скроет меня, и я смогу войти в рай, никем не замеченная.

— А ты уверена, что не можешь попасть в рай другим способом?

Она взмахнула руками, выставляя напоказ свои острые когти.

— Акаригуа убила слишком многих, — призналась она. — Даже детей, хотя она знает, что тот, кто убьет ребенка, навсегда погубит свою душу.

— Детей? — удивился Сьенфуэгос.

— Детей-уродов, — спокойно ответила она. — Их матери не решались сами убить детей, и это должна была делать Акаригуа, вонзая ногти им в шею... — она сделала выразительный жест, словно впиваясь когтями. — Жизнь в лесу и без того трудна, но для хромого, калеки или дурачка превращается в настоящий ад. Так что уж лучше кураре, чем неизбежные мучения, — она наклонилась и окунула руку в грязь почти до самого локтя. — Тамекан жив и вскоре нападет... Пора умирать.

В каком-то смысле она была права — с ней можно было поспорить о том, пора ли умирать, но демон из легенд явно существовал и полностью завладел горной сельвой. Даже дождь теперь приобрел коричневатый цвет, а свинцовое небо — шоколадный оттенок, даже папоротники выглядели бурыми.

И тогда Сьенфуэгос понял, что главную опасность представляют вовсе не грязевые потоки и даже не бурлящие ручьи, ринувшиеся вниз по склонам, а именно этот непрестанный ливень, что размягчает землю и подмывает горы, так что в любую минуту гигантский оползень может обрушить целый горный склон.

Кусты вырывало с корнем, и они смешивались с грязью в какую-то невообразимую кашу, высокие деревья теперь лежали, поваленные, корнями кверху; плодородный слой почвы полностью смыло, и обнажилась красная глина, по которой скользили ноги.

Огромная альбиция рухнула.

Ее сломала не молния и не ветер, и даже не сила всемогущего Тамекана, она просто потеряла опору и под весом обширной кроны и мокрых листьев повалилась на скалу.

Она съехала на несколько метров и зацепилась за высокий кедр, но тот, в свою очередь, накренился от удара, отчаянно пытаясь сохранить равновесие.

На следующую ночь рухнул и он.

По-прежнему шел дождь.

Тихо-тихо.

Дождь не издавал звуков, словно предвкушая близкую победу над землей, деревьями, животными и людьми, которые ничуть его не беспокоили. Такое спокойствие присуще только тому, кто уверен, что всегда победит, и дождь не ослабевал, но и не усиливался, а все лил и лил, будто прошли уже столетия.

Тамекан достиг в ширину сотни метров.

Старейшие колоссы сельвы сдавались, почти не оказывая сопротивления, поток утаскивал деревья, размахивающие в воздухе ветвями, как отчаянные моряки, потерпевшие кораблекрушение, и деревья заканчивали свой путь, грудами скапливаясь в ложе долины, где еще несколько месяцев назад высился лес, а теперь она превратилась в гигантское озеро из обломков.

Сьенфуэгос уже не находил листья харепы, потому что все кусты вырвало из земли, и не мог отыскать никакой пищи, поскольку все живые существа, способные летать, бегать, прыгать или ползать, покинули гору, которую, казалось, решил разрушить мстительный бог.

— Отправляйся собирать хворост и ветки аколе, — приказала старуха однажды вечером. — Акаригуа хочет уйти прежде, чем ее поглотит Тамекан.

— Послушай, сумасшедшая ты старуха, — нетерпеливо перебил канарец. — Ты еще не умерла, а разжечь костер в этом чертовом месте нечего даже и пытаться.

— Ты — мой раб, и если ослушаешься Акаригуа, мотилоны тебя убьют.

— Эти? — канарец пренебрежительно мотнул головой в сторону жалкой кучки дикарей; промокшие до нитки, они сейчас казались еще меньше ростом. — Да они не могут думать ни о чем другом, кроме грязи, которая вот-вот их сожрет. Едва ли они сейчас способны хоть на что-то.

— Если ты не послушаешься, Акаригуа им скажет, что дождь прекратится, как только они тебя убьют. И они это сделают.

— Но если я тебя сожгу, они тоже меня убьют, едва увидят, что ты сгорела... — возразил Сьенфуэгос. — К тому же тебе ведь будет очень больно гореть на костре из сырого дерева?

Она долго изучала свои ногти.

— Когда уже не будет сил терпеть, Акаригуа вонзит их себе в шею, — спокойно ответила она. — Она знает, какой быстрой и безболезненной бывает смерть от этого яда.

— Проклятая старуха! — выругался канарец. — А как же я?

— А ты сможешь уйти, — так же спокойно ответила она. — Акаригуа скажет своим детям и внукам, что ее душа найдет покой лишь в том случае, если они позволят тебе свободно уйти. Договорились?

— Ты так боишься Тамекана?

Беззубая ведьма подняла палец, указывая им чуть левее, и склонила голову.

— Послушай! — велела она. — Прислушайся, как он ревет, пожирая все на своем пути... Ты можешь представить, что чувствует человек, оказавшись в его ненасытной утробе, зная, что никогда больше не вернется назад, не увидит деревьев и неба? Так вот, если ты сожжешь меня, Акаригуа воспарит к небу вместе с кондорами; но если он меня схватит, Акаригуа навсегда останется в непроглядной темноте его чрева, страдая по солнцу и небу, — в голосе ее прозвучала мольба. — Прошу тебя!

— Мне нужно подумать.

— У нас нет времени! — воскликнула она, сжимая в кулаке комок грязи, похожий на растекающееся масло. — У нас нет времени, — повторила она. — Земля больше не земля, вода — не вода. Все вокруг — Тамекан!

Сьенфуэгос медлил с терпеливостью, которой научился у самих же туземцев, для них время будто не имело значения, и решил, что и впрямь дело кончится оползнем, и всякий, кто не покинет гору, погибнет вместе с ней.

Может, испуганным мотилонам, которых ненавидели и презирали соседи, больше некуда было деться, и они предпочитали остаться здесь с риском потонуть под тоннами грязи, но Сьенфуэгос, канарский пастух, заброшенный в эти места по прихоти судьбы, не имел причин разделить ту же участь, ведь куда бы он ни направился, везде будет лучше.

— Ну ладно! — в конце концов сдался он, устало вставая. — Я устрою для тебя превосходный погребальный костер, но сначала поговори с ними.

Понадобилось почти два дня, чтобы набрать достаточно дров и веток аколе и других растений, кое-как высушить их над крохотным костром и водрузить наверх «погребального дерева» старуху. В конце концов Сьенфуэгос так обложил ее ветками, что старая ведьма почти не могла пошевелиться.

Однако канарец не мог просто так смотреть на смерть человека, хоть бы и неразумного, как примитивный абориген, и он в последний раз встал перед старухой и попытался убедить ее выбрать менее болезненную форму покинуть этот мир.

— Сначала убей себя, и тогда я тебя сожгу, — уговаривал ее он. — Иначе это убийство навсегда останется на моей совести.

Но старуха, похоже, даже не знала слова совесть, а сейчас ей тем более не было дела до того, что это такое; единственное, чего она хотела — покинуть этот мир в уверенности, что огонь и дым полностью скроют ее тело.

— Сделай это — и уходи, — ответила она. — Мне будет очень больно, но это только миг, — она посмотрела на свои ногти и вонзила их в ладони. — Должно быть, кураре слишком старое и уже не действует. Но это неважно: Акаригуа должна платить по счетам...

Она замолчала и долго смотрела на Сьенфуэгоса, словно пыталась заставить его понять, что его путь в этом мире тоже заканчивается. Несчастный канарец несколько мгновений не мог сообразить, чего же она хочет, но в конце концов вытащил ветку из костра и поднес ее к куче хвороста.

Церемония была одновременно жуткой и комичной, потому что из-за окружающей влажности и непросохших дров, казалось, не существует такой силы, которая могла бы разжечь здесь огонь, и канарца чуть удар не хватил, пока он пыхтел, пытаясь раздуть пламя.

Акаригуа глядела на него с непроницаемостью каменного идола и настолько притихла, что, если бы не блеск ее глаз, Сьенфуэгос решил бы, что она уже умерла.

Спустя полчаса черный дым полностью окутал ее тело, и языки пламени робко принялись лизать дряблую морщинистую кожу бедер, чтобы затем подняться по тощей спине. Когда же наконец вспыхнул жалкий пучок редких волос, старуха закрыла глаза и застыла, по-прежнему со сложенными на животе руками.

Пораженный Сьенфуэгос бросил на нее последний взгляд, полный ужаса и жалости, развернулся и стал спускаться с горы, спотыкаясь, чертыхаясь и поскальзываясь, грязь покрывала его с головы до пят. Он устал, был голоден, и жизнь настолько ему опостылела, что он даже не стал задаваться вопросом, куда бредет и зачем.

Он снова остался один, и не было на свете человека более одинокого.

Палящее солнце выжигало улицы только что появившегося на свет города Санто-Доминго, в эти кошмарные часы сиесты люди и звери искали убежище в тени жилищ или под цветущими огненными деревьями, раскрашивающими все вокруг в желтый и красный.

Неподалеку от широкой излучины реки, несущей свои бурные зеленоватые воды навстречу кристальной прозрачности моря, строилась церковь, которая со временем превратится в первый кафедральный собор Нового Света, и кругом были разбросаны огромные каменные блоки для ее стен, как и другие рядом — для возведения особняков, крепостей и монастырей. Все это показывало, что захватчики приняли твердое решение обосноваться на этом берегу океана.

Теперь никто уже не мог сдержать порывы «одетых людей» к созиданию и разрушению, лишь безумная и влажная жара и буйные джунгли вокруг намекали, что новый город строится не в Европе, настолько он походил на те, что воздвигались там в последние столетия.

Массивные фортификационные сооружения, защищающие вход в гавань от вражеских кораблей, дворец губернатора, церковь, особняки знати и глинобитные лачуги простонародья — всё это построили, не принимая в расчет особенности нового места обитания. Лишь почти столетие спустя вновь прибывшие наконец-то поняли, что нужно придумать новую архитектуру, более подходящую климату колоний.

Прошло много времени, прежде чем спешка уступила место логике, потому что вице-король хотел поскорей утвердить свою власть, а заодно произвести впечатление на туземцев и показать им всю мощь европейцев. И то, и другое он делал за счет строительства массивных стен, внутри которых человек легко становился жертвой влажной жары.

Настал август, и в эти дни город превращался в огромную баню, и в те часы, когда стоящее прямо над головой солнце могло убить любое живое существо, Ингрид Грасс как никогда прежде охватывала тоска по родине, она вспоминала дни, когда прогуливалась с отцом под снегом.

Пришло время возвращаться, и она это знала.

Новый Свет не мог предложить ей ничего, кроме богатства, совершенно ненужного. Теперь, дожив до тридцати лет, она окончательно убедилась, что столь долгое ожидание оказалось совершенно бессмысленным, а человек, которого она в последний раз видела семь лет назад, никогда не вернется.

Семь лет!

Почти пятая часть жизни — причем лучшая ее часть! — прошла в бесплодном и бесполезном ожидании, и все лишь для того, чтобы в конце концов убедиться, что ждать больше нечего. Тот, кого она любила, был мертв; а если бы даже и выжил, все равно в нем ничего не осталось того мальчика, которым она так страстно бредила на берегу маленькой лагуны на далекой Гомере.

Она не чувствовала разочарования и не сожалела о том, что осталась верна прекрасным воспоминаниям, поскольку всегда была уверена, что, если бы отдалась другому, то была бы гораздо несчастней, чем в полном одиночестве.

Она гордилась тем, что так долго и страстно любила, но, хотя и потеряла голову из-за чудесного канарского пастуха, была женщиной умной и годилась также тем, что способна принять тяжелое решение и порвать с прошлым, какую бы боль это ни причинило.

Она не надеялась, что кто-то займет в ее сердце место Сьенфуэгоса, и восставала при одной мысли о том, что к ней будут прикасаться другие руки, но через месяц исполнится ровно семь лет ожидания, и пришло время избавиться от глупых иллюзий.

Ей просто необходимо восстановить душевное спокойствие, которого она была лишена эти семь лет, Ингрид не сомневалась, что обретет его в родном Мюнхене — там, где никто не говорит о завоеваниях и исследованиях новых земель, где всё так далеко от мира ее возлюбленного.

Тем более что жизнь в колонии стала для нее невыносимой, ведь полдюжины голодных кабальеро, нанятых для защиты ее чести и имущества, не могли помешать злословию и враждебности.

Ее называли шлюхой, лесбиянкой, португальской шпионкой, приспешницей бывшего алькальда Рольдана. Зависть и ревность приобрела такие масштабы, что Ингрид уже начала опасаться, что однажды ей решит заняться инквизитор епископа.

Кто-нибудь разузнает, что ее муж, арагонский дворянин, состоящий в родстве с самим королем Фердинандом, хочет призвать ее к ответу за «преступления», стало известно, что даже вернувшийся на остров адмирал заинтересовался ее жизнью и прошлым.

Даже верный и всегда такой рассудительный Луис де Торрес был весьма обеспокоен тем, какой оборот принимают события. Особенно встревожило его известие, что доминиканцы собираются строить монастырь в двух шагах от огромного дома доньи Марианы.

— Какими бы они ни были праведными, соседями будут плохими, — заявил он. — Потому что как только решат, что выделенный участок им мал, попытаются завладеть вашим, ведь из-за близости реки другого выбора у них нет.

— На этой земле мне уже не место, друг мой, — призналась немка, махнув рукой. — Я договорюсь с доном Бартоломео и Мигелем Диасом о причитающейся мне доле золота, продам дом и вернусь на родину.

— А Гаитике?

— Разумеется, он поедет со мной.

— Вы и впрямь считаете, что Бавария — подходящее место для мальчика, рожденного в жарких землях и грезящего о море?

— А какой еще у меня есть выход? Хотя он всегда такой отстраненный, но я люблю его, как собственного сына, он стал моей единственной семьей.

— Но вы не должны забывать, что там он навсегда останется лишь метисом. Какое будущее его ждет?

— То, что я смогу ему дать, — донья Мариана остановилась возле большого окна, откуда открывался вид на устье реки, стройные пальмы и корабль, гордо вздымающий ввысь свои мачты, мягко покачиваясь на волнах под жарким тропическим солнцем. — Я знаю , ему тяжко будет потерять все это, — вздохнула она. — Но я не хочу, чтобы он рос, слушая все гадости, что обо мне говорят.

— Вы знаете, что всё это ложь.

— Для ребенка понятия лжи и правды, справедливости и несправедливости слишком сложны. Чем чаще он слышит одно и то же, тем больше станет этому верить.

— Но есть одно решение... — произнес Луис, запнувшись. — Выходите за меня.

— Вы же знаете, что я люблю другого.

— Я знаю, что вы любите воспоминания о нем, а не его самого.

— Это одно и то же.

— Для меня — нет, — сказал Луис и подошел ближе, хотя и держался на благопристойном расстоянии, как обычно, и не дотрагивался до нее.

— Я всей душой уважаю вас и останусь лишь вашим другом до конца моих дней, если пожелаете, — в его голосе звучала глубокая грусть. — Но я прошу не лишать меня вашего общества. Если вы уедете, моя жизнь здесь утратит всякий смысл.

— Жизнь здесь не имеет никого смысла для любого человека, не обладающего честолюбием, — горько улыбнулась Ингрид. — Или если он не ждет кого-то, потеряв всякую надежду, — она протянула руку и с нежностью прикоснулась к королевскому толмачу. — Я уверена, что вы сдержите свое слово, но, как бы я вас ни уважала, я не желаю получать этому доказательств, — и она нетерпеливо взмахнула руками. — Решение принято. Я уезжаю в Европу.

— Я считал вас храбрее, — возразил Луис.

— Признать поражение — это признак не трусости, а зрелости. Я сражалась, пока существовала надежда на победу, но больше ее нет.

Луис де Торрес, умный и проницательный человек, видимо, понял, что настаивать бесполезно. Эта удивительная женщина, столько лет с поразительным упорством дожидающаяся возлюбленного, теперь с такой же твердостью была уверена, что пришло время изменить жизнь.

— Я поговорю с адвокатом Сехудо, — пообещал он, отчаянно делая вид, будто признание собственного поражения для него — нечто вполне естественное. — Он всегда заглядывался на ваш дом, вот только боюсь, сейчас не лучшее время для переговоров: бедный адвокат в отчаянии от того, что его обожаемый негр примкнул к бунтовщикам.

— Бамако? — изумилась немка. — Этот великан?

— Он самый. В один прекрасный день что-то на него нашло, и он двинул адвокату кулаком в морду, да так, что тот вверх тормашками свалился в канаву, а потом бежал в сельву. Теперь он — один из самых верных сподвижников Рольдана.

— Поменял шило на мыло, — нахмурившись, ответила Ингрид Грасс. — Сехудо обращается со слугами, как с друзьями, а Рольдан обращается с друзьями, как со слугами.

— Многие встали на его сторону.

— Они вернутся, а если и нет, то лишь из-за того, что Колумбы еще хуже... — она цокнула языком, словно показывая, как безмерно от всего этого устала. — Я же сказала — пришло время покинуть эти земли.

И она начала готовиться к тому, чтобы покинуть остров. Теперь главной ее заботой стало то, как объяснить маленькому Гаитике (ему в скором времени исполнялось семь), что его жизнь сильно изменится, ведь замкнутый мальчик не понимал, что может существовать жизнь вдалеке от моря и его любимых кораблей.

Он всегда был послушным и молчаливым, тихим и прилежным, нежным и ласковым, хотя и сторонился людей, но, возможно, все это из-за того, что долгие часы бродил по прекрасному пляжу, протянувшемуся к югу от города, или сидел на высоком утесе около устья реки и наблюдал за кораблями.

По вечерам он приходил к таверне «Четыре ветра», подбирался поближе к крыльцу и смотрел, как входят и выходят моряки, а когда один из них рассказывал о долгих плаваниях и далеких землях, завороженно слушал, так что частенько хромой Банифасио уводил его оттуда уже в разгар ночи.

Хромой со временем превратился в его лучшего друга, единственное живое существо на земле, с кем Гаитике делился своими чувствами, кому открывал сердце. Возможно, именно поэтому канарец лучше кого бы то ни было понимал, как мальчик будет страдать из-за ожидающих его драматических перемен в жизни.

Он и сам испытывал смешанные чувства относительно планов хозяйки. С одной стороны, ему не хотелось ехать в город вдали от моря, в чужую страну, на чьем языке он не знает ни слова, с другой — он не представлял себе, как сможет хоть один день провести вдали от хозяйки.

Бонифасио Кабреро к этому времени стал уже мужчиной, но по-прежнему обожал прекрасную немку; правда, в этом чувстве было больше детской нежности, чем мужской страсти, она была для него другом, сестрой и матерью, в которых так нуждается каждый подросток.

Гаитике был ему одновременно как сын и как брат, и Бонифасио пришлось вступить в тяжкую борьбу с самим собой, прежде чем решить, останется ли он на острове или отправится в путь, для него означающий практически изгнание.

По этой причине в тот день, когда разнеслась молва, что четыре корабля под командованием капитана Алонсо де Охеды со штурманом Хуаном де ла Косой встали на якорь в естественной бухте Хакимо, чьи берега поросли ценным деревом пау-бразил, хромой Бонифасо затаил отчаянную надежду, что Охеда убедит Ингрид Грасс, что мысль о возвращении в Европу — это ошибка, которая повлечет за собой трагический последствия.

К несчастью, бухта Хакимо располагалась в западной части Эспаньолы, в самом сердце региона, захваченного мятежниками. Поэтому все считали, что Охеда и де ла Коса переметнулись на сторону Франсиско Рольдана — вполне логичный вывод, учитывая их прежние раздоры с Колумбами.

На самом деле это было совсем не так. Напротив, гордый Охеда наотрез отказался выполнять приказы алькальда-предателя, и тот даже попытался устроить засаду, спастись из которой Охеде удалось лишь благодаря виртуозному искусству владения шпагой и тому проворству, с которым он поднялся на борт своего корабля.

Таким образом, возникла странная ситуация, когда Охеда контролировал море, вице-король — западную часть острова, а мятежники — восточную, потому что Колумб отказался принимать своего бывшего подчиненного в Санто-Доминго, обидевшись на то, что монархи дали ему разрешение исследовать Новый Свет, который адмирал считал своими владениями.

Охеда и мастер Хуан де ла Коса не испытывали ни малейшего желания затевать свару, они хотели лишь вернуться в Испанию с достаточным числом аргументов, чтобы убедить корону начать покорение территорий, которые они исследовали на континенте.

Но для этого необходимо было загрузить трюмы деревом палу-бразил, чтобы покрыть расходы дорогостоящей экспедиции, раз уж не повезло раздобыть золото.

Однако прошло несколько дней, пока люди Рольдана позволили им ступить на берег и спокойно загрузить корабли желанным деревом. К сожалению, как в свое время в злополучном форте Рождества, населяющие остров малочисленные испанцы снова разделились, теперь уже не на две непримиримые группы, а на три.

Охеда и Хуан де ла Коса не могли показаться в Санто-Доминго, чтобы навестить свою подругу, донью Мариану Монтенегро, и она, со своей стороны, тоже не могла отправиться в Хакимо: ведь в этом случае она рисковала не только навлечь на себя гнев вице-короля, но и попасться в лапы Рольдана, а уж с него сталось бы исполнить свое обещание и повесить ее.

Вот таким запутанным образом обстояли дела, когда накануне Рождества, когда Бонифасио Кабрера как всегда разыскивал Гаитике у дверей таверны «Четыре ветра», к нему приблизился андалузец и едва слышно прошепелявил в ухо:

— Скажи своей хозяйке, что капитан Охеда будет ждать ее на пляже в Бараоне в следующее полнолуние.

Хромой посмотрел на него с явным недоверием:

— Кто ты такой, и почему я должен тебе верить?

— Друг. И капитан приказал показать тебе это... Узнаёшь?

Канарец тут же кивнул, потому что увидел перед собой образок с Богородицей, с которым редко расставался Алонсо де Охеда, Бонифасио миллион раз видел его в прошлом, когда Охеда был частым гостем на ферме в Изабеле.

— Хорошо, — кивнул он. — Мы придем.

Андалузец немедленно растворился в сумерках, и Бонифасио Кабрера вздохнул с облегчением, взял за руку мальчика и отправился домой, совершенно счастливый.

Неделю спустя, в последнюю неделю 1499 года, столетия и целой эпохи — ведь в новом году началось настоящее исследование и покорение четвертого континента — донья Мариана Монтенегро села на камень неподалеку от города Бараона, и когда взошла полная луна, со стороны темнеющего в море корабля на берег причалила шлюпка.

Встреча со старым и дорогим другом, по которому Ингрид так скучала, была пылкой, несколько минут он смотрели друг на друга, как влюбленные, пытаясь отыскать на лицах оставленные временем отметины.

— Вы по-прежнему красивейшая женщина по обе стороны океана, — воскликнул Охеда с искренней убежденностью. — Теперь я понимаю, почему бедняга капитан де Луна никак не может смириться, что потерял вас.... Вы знаете, что он заставил меня целый вечер простоять на табуретке?

— Как это? — удивилась Ингрид. — Расскажите.

Охеда поведал о тех событиях настолько остроумно и без какой бы то ни было обиды, что Ингрид не могла не рассмеяться, хотя рассказ и подтвердил ее страхи, что бывший муж никогда не забудет о мести.

— Значит, он вернется? — спросила она наконец.

— Боюсь, что да, — честно признался Охеда. — После того вечера я пытался его найти, втереться в доверие и убедить, насколько бессмысленна его твердолобость, но у меня ничего не вышло. Его ненависть просто иррациональна, а упрямство сравнимо разве что с упрямством нашего друга адмирала.

— Ну что ж, сожалею, — ответила немка. — Но боюсь, что он и в третий раз напрасно пересечет океан. Когда он будет здесь, я уже уеду.

— Уедете? — встревоженно повторил Охеда. — Куда?

— В Европу. Скорее всего в Мюнхен.

— Почему?

— Долго объяснять, да и незачем. Я потеряла иллюзии, это место и эта жизнь больше не стоят для меня того, чтобы остаться.

— Жаль это слышать.

— А мне жаль говорить, но это так.

Капитан, победивший больше чем в сотне дуэлей и в бесчисленных сражениях, но при этом преклоняющийся перед Богоматерью и всегда не по-солдатски глубоко чувствующий, подошел к кромке воды, а потом вернулся и со странной сосредоточенностью посмотрел на Ингрид Грасс.

— Вы ставите меня в трудное положение, — признался он. — Я ценю вас, как мало кого ценил в этом мире, и ваше счастье для меня едва ли не важнее, чем собственное, потому что я считаю вас самым благородным существом на земле. Поэтому даже не знаю, что сказать и как поступить в такую минуту.

— Ничего не нужно ни говорить, ни делать, — мягко ответила она. — Я очень хорошо вас понимаю и ценю, но, по большому счету, ваши слова уже не могут ни на что повлиять.

— Сомневаюсь.

— Я приняла решение.

— Знаю, — согласился он. — Потому и спрашиваю себя, имею ли право изменить вашу жизнь.

— Лишь я могу ее изменить.

— И я могу, сеньора, — хрипло произнес Охеда. — Я тоже могу изменить вашу жизнь, — он снова помолчал, как будто раздумывал, имеет ли право брать на себя такую ответственность, затем склонился к самому ее уху и добавил: — Так вот, знайте, сеньора, что во время нашего последнего плавания мы с де ла Косой исследовали берега одной прекрасной страны, которую местные жители называют Кокибакоа. Именно в этой стране я хотел бы поселиться навсегда, чтобы обращать в христианство ее народ и строить города, где индейцы и кастильцы могли бы жить бок о бок, а не как здесь, где все уже безнадежно потеряно.

— Так в чем же дело? — спросила она. — Поезжайте туда и оставайтесь. Я хорошо знаю, что вы всегда добиваетесь своей цели, но повторяю, ко мне это отношения не имеет.

— Нет, имеет, — не сдавался тот. — Так вот, во время нашего долгого путешествия мы наткнулись на огромный залив, где стояла красивая деревня, построенная на сваях, словно Венеция. Поэтому я, кстати и назвал ее маленькой Венецией, Венесуэлой, — после этих слов он опять замолчал, словно собираясь с духом, прежде чем произнести роковые слова: — Однажды туда приплыли на каноэ жители соседней деревни — и нисколько не удивились, увидев нас. Более того, они рассказали, что чуть больше года назад у них гостили чернокожая женщина и рыжеволосый гигант, а затем они отправились дальше на юг, в горы, и больше не вернулись.

Ингрид Грасс выслушала его, ни разу даже не моргнув, и спокойно поинтересовалась:

— Хотите меня убедить, что Сьенфуэгос жив?

— Я лишь хочу сказать, сеньора, что, если не ошибаюсь, еще год назад он был жив.

Немка подошла к кромке воды, немного поразмыслила, неспешно обернулась и уверенно посмотрела на своего друга.

— Ладно! — признала она. — Возможно, Сьенфуэгос жив и живет с негритянкой, но я не намерена ждать его еще семь лет.

Охеда выглядел удивленным.

— Вы сильно изменились, — сказал он.

Донья Мариана Монтенегро убежденно покачала головой.

— Нет. Я не изменилась. На сей раз я сама отправлюсь его искать.