Я не святой Георгий Победоносец, но держала в руках копьё и сразилась им со змеем. И это не фигуральное выражение: копьё — самое настоящее. Изготовлено оно было, вероятно, во времена Христа, так что выглядит оно, мягко скажем, не слишком новым. Увидев это копьё — его полуистлевшее древко и рассыпающийся наконечник, — вы можете усмехнуться: «Да что этим антиквариатом можно сделать? Разве только червяка задавить» — и будете неправы. Я тоже так подумала и ошиблась: копьё оказалось очень даже пригодным для ближнего боя. Но в музее вы его не найдёте: где оно сейчас, знают лишь те, кто мне его вручил.

Странная это история, не историческая и не библейская. Имени моего противника вы не найдёте ни в одном древнем священном тексте, о нём нет упоминаний ни в летописях, ни в легендах. Его имя вычеркнуто и предано забвению, а то, которым я называю его здесь, намеренно изменено, чтобы многочисленные воспроизведения его вашими устами не вызвали из небытия его тень: но лучше не искушать судьбу и не будить лихо, пока оно тихо.

Моё имя Анастасия, и моё житие — самое обыкновенное, довольно-таки бесславное, похвалиться мне нечем. Никогда не думала, что мне уготована столь важная миссия, более того — я полагала, что такие подвиги совершают ярко выраженные праведники, коих впоследствии канонизируют. Не думаю, что меня постигнет сия достохвальная участь, да я к тому и не стремлюсь: мне бы как-то дожить свою земную жизнь, не наделав ошибок.

И всё-таки моя жизнь поделена на «до» и «после», её жирной чертой пересекает день, когда на нас с Костей напали какие-то отморозки, и я получила удар ножом, приведший меня на невидимую грань между тем светом и этим. Семь с половиной минут моё тело не подавало признаков жизни, и по всем показателям медицинских приборов я была мертва, но как раз в эти-то семь с половиной минут и происходило самое интересное. В то время как врачи констатировали клиническую смерть, я была ещё как жива и даже успела кое-кому здорово накостылять, а именно — мануальному терапевту доктору Якушеву, который на деле был никакой и не доктор вовсе.

Но я забегаю вперёд. Перед этим было нечто, за что меня уж никак нельзя причислить к лику святых: моя встреча с Альбиной.

Флешбэк

Познакомились мы при малоприятных обстоятельствах, и было сложно поверить, что из такого знакомства может получиться что-то хорошее. Это случилось погожим, тёплым майским днём. За спиной у меня был расположен торговый павильон, похожий на сказочный теремок, в котором люди что-то покупали, вправо и влево тянулся пыльный, залитый солнечным светом тротуар, по которому люди шли, а впереди — поток машин, в которых люди ехали, но ни одному индивиду из этой человеческой массы не было дела до того, что случилось. А случилось вот что: огромный, сверкающий, великолепный джип слегка боднул меня в бок, когда парковался у обочины, и я упала. Сидя на асфальте, в гораздо большей мере потрясённая обрушившимся на меня шквалом ругани Рюрика, нежели самим происшествием, я вытирала катившиеся по лицу слёзы. Сквозь их солёную колышущуюся пелену я увидела, как задняя дверца джипа открылась, и из-под неё на пыльный асфальт ступил лакированный чёрный женский сапог. Это много позже я буду называть её Алей, а она меня «утёночком», а пока она была просто незнакомой, хорошо одетой женщиной с фигурой, как у супермодели. Несмотря на боль в руке, я подумала: наградила же природа данными! Высокая, стройная, ноги — что называется, от ушей; лакированная кожа сапог сверкала на солнце, как и её широкие тёмные очки. Залюбовавшись, я не сразу заметила, что у неё не всё в порядке с лицом, тем более что половину его скрывали вышеупомянутые очки и длинная, густая тёмная чёлка.

— Дура! Идиотка! Ты что, ворон считаешь? Тебе жить надоело? — орал Рюрик. Впрочем, тогда я ещё не знала, как его зовут, и для меня он был просто шкаф в костюме.

На меня ещё ни разу в жизни не орали так долго и так яростно, и, само собой, мне было очень обидно: меня чуть не сбили, да ещё меня же и ругают. Впрочем, несмотря на этот ужасный ор, как я уже сказала, на нас мало кто обращал внимания, все шли по своим делам и предпочитали не вмешиваться: очевидно, всех впечатляли габариты вопящего «шкафа». «Шкаф», он же водитель роскошного джипа, стриженный ёжиком, косая сажень в плечах, обрушил на мою несчастную голову все ругательства, которые он только знал, а знал он их немало. Вышеприведённые слова были чуть ли не единственными цензурными среди этого потока скандала, изливавшегося из тщательно отремонтированной стоматологами пасти шкафоподобного молодца.

Хорошо одетая женщина в красивых блестящих сапогах, собранных на щиколотках «гармошечкой», выйдя из машины, почему-то смотрела не прямо на меня, а куда-то мне за спину, в сторону торгового павильона-теремка, что показалось мне весьма странным и даже задело меня: ей как будто не было дела до меня, пострадавшей.

— Рюрик, что случилось? — спросила она, обращаясь, по-видимому, к водителю. (В этот момент я впервые услышала его имя.)

Я подумала: странно, зачем ей задавать этот вопрос, когда и так всё ясно видно? Разве что только она слепая? А «шкаф» с редким именем Рюрик ответил, всё ещё полный негодования:

— Да вот эта вот дура чуть не угодила нам под колёса, Альбина Несторовна!

Обладательница умопомрачительных ног в красивых сапогах, продолжая смотреть куда-то вдаль, поверх меня, секунду помолчала и спросила испуганным дрогнувшим голосом:

— Ты что, сбил девушку?

— Да не я сбил, а она на нас наскочила, аферистка! — прорычал Рюрик, сверля меня злобным взглядом. — Бросилась нам под колёса!

Тут я не вытерпела.

— Почему аферистка? Какое вы имеете право меня оскорблять? И я никуда не бросалась, я шла себе спокойно, никому не мешала, а тут вы со своим джипом…

Сказать по правде, это только в письменной форме звучит пристойно, а произнесено это было мной плачущим, жалким, дрожащим голосом, и, к тому же, под конец я расплакалась, а потому, естественно, всё это вызвало у Рюрика только презрение. Женщина в тёмных очках, по-прежнему не глядя на меня, подошла, сверкнув голенищами шикарных сапог, присела и принялась меня ощупывать.

— Девушка, милая, что с вами? Как вы себя чувствуете? Вам больно? — спрашивала она встревоженно.

— А вы как думаете? — всхлипнула я. — Конечно, больно… Вы что, не видите?

Она ответила спокойно, дотронувшись до своих широких тёмных очков:

— Да, я не вижу.

Теперь, когда её лицо приблизилось, я разглядела на нём неровности — что-то вроде сглаженных шрамов. Её подбородок был поднят, тёмный щиток очков скрывал глаза. Она слепая, дошло до меня, и мне тут же стало стыдно за мои в сердцах брошенные слова. Вот как бывает: прекрасная фигура, дорогие сапоги, роскошная машина — и нет зрения.

— Извините, — пробормотала я. — Я не знала.

Она сказала мягко:

— Ничего страшного. Конечно, вы не могли этого знать. — И тут же снова спросила с искренним беспокойством в голосе: — Как вы, девушка? Где у вас болит?

Не так уж мне было и больно — в сущности, я больше испугалась, чем ушиблась, а чуткие участливые руки слепой незнакомки почти исцелили меня.

— Да нет, я в порядке… — начала я, поднимаясь.

И тут же совершенно неожиданно асфальт качнулся под моими ногами, а перед глазами всё застлала пелена из каких-то ярких взрывов, и на мгновение я перестала ощущать своё тело — будто солнце скатилось с неба мне прямо на макушку. Некоторое время мне было очень скверно: такой ужасающей, невыносимой дурноты я ещё никогда не испытывала. Понемногу вернувшимися ко мне чувствами я ощутила реальность и определила с грехом пополам, что моё тело находится в почти горизонтальном положении вдоль заднего сиденья, и меня держит в объятиях, крепко прижимая к своей груди, эта слепая женщина. Поверите ли, но это было очень приятно. В её с виду тонких и изящных руках была скрыта необыкновенная сила: она держала верхнюю половину моего тела на весу, прижимая к себе, как мать ребёнка. Мою макушку обдувал ветерок, врывавшийся в открытое окно, и мы куда-то очень быстро ехали. За рулём был, как вы догадываетесь, «шкаф»-скандалист, обладатель коротко стриженого затылка правильной округлой формы — Рюрик.

Немного повернув голову, я увидела большой букет сирени, воткнутый в кармашек на оборотной стороне спинки переднего сиденья. Я очень люблю сирень, и я тут же сказала об этом, хотя, признаться, мой язык ещё не очень хорошо мне повиновался. Рука слепой незнакомки протянулась и очень точным движением обхватила букет, вынула из кармашка и положила мне на грудь.

— Возьми, милая.

Меня не смутило и не покоробило то, что она обратилась ко мне на «ты», и даже то, что назвала меня «милой», хотя наше знакомство было ещё недостаточно долгим для этого. Скажу правду: меня покорили её объятия, обладавшие смешанным ароматом каких-то дорогих тонких духов и сирени. Она спросила:

— Как ты?

Наверно, в моей голове ещё не совсем прояснилось, потому что меня угораздило ляпнуть:

— Не отпускайте меня, пожалуйста… А то я умру.

Звучало это странно, но мне тогда действительно казалось, что моя жизнь напрямую зависела от этих объятий: если они разомкнутся, то она из меня уйдёт, утечёт, как песок сквозь пальцы. Не знаю, что подумала слепая незнакомка, но её объятия стали крепче.

— Ты не умрёшь, — сказала она твёрдо — так, что я сразу поверила. — Я этого не допущу.

Мне пришло в голову, что сейчас самое время спросить, куда мы едем, и я спросила.

— В больницу, — был ответ.

Итак, я ехала в больницу, полулёжа на заднем сиденье боднувшего меня джипа, меня прижимала к себе незрячая незнакомка с великолепной фигурой, но со шрамами на лице. До первого поцелуя оставалось три недели, но ни она, ни я об этом ещё не знали. Пока что мы ехали в больницу.

И пока мы ехали, мне стало значительно лучше, но Альбина по-прежнему очень беспокоилась: по-видимому, её напугал мой обморок. Она прижимала меня к себе, как бы боясь отпустить, а я, совсем одурев от запаха её духов и растаяв от дрожащих сиреневых гроздьев, обняла её за шею. Признаться, мне очень не хотелось в больницу, но Альбина настаивала на осмотре меня врачом. Когда Рюрик открыл дверцу, она сказала мне:

— Подожди, я помогу тебе.

Она двигалась почти как зрячая, только её голова была всегда приподнята: под ноги себе она не смотрела. Я слегка опасалась, что она споткнётся, но беспокойство моё оказалось напрасным. Выйдя из машины, Альбина протянула мне руки:

— Выходи потихоньку.

Ухватившись за её руки, я неуклюже полезла наружу. И пошатнулась — то ли из-за непривычной для меня высоты джипа, то ли действительно из-за головокружения.

— Осторожно! — воскликнула Альбина, обхватывая меня за талию. — Ты можешь идти?

И, не дожидаясь моего ответа, перекинула мою руку себе на плечи и подхватила меня — я не успела не то что ойкнуть, но и моргнуть. Она держала меня легко, как будто я была тряпичной куклой, а не человеком из плоти и крови, который кое-что весит — в моём случае, шестьдесят пять килограммов плюс букет сирени. Наверно, именно в этот момент я впервые к ней что-то почувствовала, но тогда я сама ещё не понимала, что это значило. Могу лишь сказать, что это был начальный момент её превращения из Альбины Несторовны в Алю.

Признаюсь, то, как она преодолела ступеньки крыльца, ускользнуло от моего внимания, слишком поглощённого ощущениями от рук Альбины и жутковатой темноты её очков, скрывавшей её слепые глазницы. Окутанная облаком аромата её духов, я даже не чувствовала знакомого всем противного больничного запаха, царившего в этой обители телесных страданий, и не замечала взглядов других страждущих, пришедших сюда, в отличие от меня, на собственных ногах и чувствующих себя гораздо хуже меня. Рюрик, как атомный ледокол, проделал нам путь к заветному окошечку.

Но не всё оказалось так просто. У меня был при себе паспорт, но не было страхового полиса, и получение мной медицинской помощи было под угрозой срыва: между мной и врачом встала преграда в виде тётки в регистратуре. Я уже была готова сдаться, тем более что на нас были устремлены злобные взгляды тех, у кого была с собой требуемая бумажка.

— Какой полис? Вы что, не видите — человек только что получил на улице травму! — возмутилась Альбина.

— Надо было вызывать «скорую», — невозмутимо ответила непробиваемая тётка. — А здесь такой порядок. Коли сами пришли — предъявите полис.

Альбина сказала:

— Рюрик, реши вопрос.

И так она это сказала — таким ледяным и спокойным голосом, что можно было подумать, будто она отдала приказ Рюрику устранить регистраторшу физически. Наверно, тётка так и подумала, потому что заметно напряглась, когда Рюрик сунул руку за пазуху. Но он достал оттуда не пистолет с глушителем, а какую-то зеленоватую бумажку. Взяв мой паспорт, он вложил бумажку в него и просунул тётке в окошечко.

— Вот наш полис. В какой кабинет нам обратиться?

Тётка открыла паспорт, глянула в него и посмотрела на нас такими глазами, будто увидела там фотографию собственной персоны в непристойном виде. Её губы покривились и растянулись, как будто через них пропускали электрический ток, и даже не выговорили, а выплюнули:

— Третий кабинет… Прямо по коридору.

— Вот спасибо, — улыбнулся Рюрик, и его дьявольская улыбка как бы говорила: «Это ты должна сказать спасибо, что я не пристрелил тебя».

Врач тоже сразу стал сговорчивым, после того как в кабинет заглянул Рюрик. Возмутившимся людям в очереди он сказал:

— Спокойно. Этой пациентке осмотр требуется экстренно.

Он отнёсся ко мне со всем возможным вниманием, направил на рентген с пометкой «срочно», а когда выяснилось, что кость цела, он сообщил это с такой радостью и облегчением, как будто в случае противоположного результата ему грозила бы мучительная смерть. Он прописал обезболивающий гель и отпустил меня на все четыре стороны.

Под ясное майское небо я вышла уже на своих ногах, с букетом сирени и вполне сносным самочувствием.

— Позволь подвезти тебя, — предложила Альбина.

— Что вы, спасибо, не нужно, — отказалась я. — Я лучше прогуляюсь.

Альбина улыбнулась.

— Судя по тому, чем кончилась эта прогулка, я делаю вывод, что тебя лучше не оставлять одну. Ради твоей же безопасности.

Я сказала:

— На сей раз я буду внимательнее.

Не скрою: мне хотелось и снова прокатиться на этом роскошном джипе, и побыть с Альбиной ещё немного. А она, сжав мою руку, сказала:

— Но ведь ты просила не отпускать тебя.

И чем же это закончилось? Солнышко ярко светило на наш город, на коленях у меня подрагивал букет сирени, а джип быстро катился по улицам, управляемый всемогущим Рюриком. Альбина протянула руку и скользнула ладонью по моему лицу; это был ещё не поцелуй, она просто составляла представление о моей внешности, но у меня что-то ёкнуло и сжалось в животе от её прикосновения.

— Рюрик, заедем на рынок, — сказала она.

— Как скажете, Альбина Несторовна.

Джип остановился неподалёку от киоска с мороженым. Альбина, доставая кошелёк и вынимая оттуда тысячную купюру, сказала Рюрику:

— Купи килограмм персиков, килограмм конфет и большую пачку сока.

Рюрик отправился выполнять её поручение, а мы с ней остались в машине вдвоём. Не зная, что сказать, я нюхала сирень, а Альбина как будто к чему-то прислушивалась. Зная, что она не видит меня, я рассматривала её шрамы, пока она не смутила меня, сняв очки со словами:

— Удовлетворяю твоё любопытство.

Там, где должны были находиться глаза, у Альбины были рубцы. Выглядело это страшновато, и она тут же снова надела очки, не позволив мне основательно испугаться.

— Вы попали в аварию? — пробормотала я.

Она ответила не сразу.

— Можно и так сказать.

Я постеснялась расспрашивать о подробностях этого несчастного случая и, чтобы преодолеть смущение, предложила:

— Я выйду за мороженым, киоск рядом. Не хотите?

Она чуть улыбнулась и покачала головой.

— Спасибо, не нужно.

— Как хотите. Я сейчас вернусь.

Я купила пломбир в шоколадной глазури. Съесть порцию мороженого в этот погожий, даже жаркий день было настоящим наслаждением, и я сказала Альбине:

— Зря вы отказались. Мороженое — высший класс.

А она сказала:

— Со всей этой кутерьмой я даже не спросила, как тебя зовут.

— Настя, — представилась я. — Анастасия Головина. А вас зовут Альбина Несторовна, я уже слышала.

— Не такая уж я и старая, чтобы звать меня по имени-отчеству, — усмехнулась она. — Можно просто Альбина. Альбина Риберт.

Я полюбопытствовала:

— А Рюрик — он кто?

— Мой водитель и охранник, — ответила Альбина.

— Кажется, он очень добросовестно и ревностно исполняет свои обязанности, — заметила я.

— Да, пожалуй, — согласилась Альбина. — Иногда даже чересчур.

Добросовестный и ревностный исполнитель своих обязанностей вернулся с полным пакетом. Альбина сказала:

— Это тебе.

В пакете были роскошные персики, кулёк с конфетами и двухлитровая упаковка апельсинового сока.

— Мне? — оторопела я.

— Тебе, — подтвердила Альбина с улыбкой. — В качестве компенсации за моральный ущерб.

— А откуда вы знаете, что я люблю персики? — пробормотала я.

Альбина только загадочно улыбалась. Всю дорогу в уголках её губ мне мерещилась эта улыбка изуродованной Джоконды, пока джип наконец не остановился и не настала пора прощаться. До моего крыльца оставалось несколько шагов, а до поцелуя — три недели. Повернувшись спиной к дверце, я чувствовала незрячий взгляд и не ошиблась, обернувшись к машине вновь. Моя рука встретилась с рукой Альбины.

— Настенька… Мне почему-то не верится, что наши пути расходятся навсегда.

Мне тоже не верилось. Я приложила ключ к углублению в электронном замке, и дверь с мелодичным звоном открылась. Рюрик стоял на нижней ступеньке крыльца.

— Альбина Несторовна, моя помощь нужна?

— Нет, жди в машине, — ответила Альбина.

Мне не верилось, что я помогаю едва знакомой слепой женщине подняться по ступенькам до моей квартиры; не верилось, что мне не хочется с ней расставаться, что от доверчивого прикосновения её руки к моему плечу у меня странно сжимается и вздрагивает сердце; не верилось, что я сама хочу, чтобы она переступила порог моей убогой двушки в старой кирпичной «хрущёвке».

Мне не верилось, что на плите закипает чайник, а по моим щекам катятся дурацкие, непонятные слёзы, и вместе с тем мне хорошо — так хорошо, как ещё никогда в жизни не было. Альбина, вытирая пальцами мои мокрые щёки, удивлённо спрашивала:

— Что? Что такое? Почему ты плачешь?

Я плакала оттого, что сердцу было тепло от её непрошеного, самовольного «ты», которого я не разрешала ей говорить мне, но которое было как вспышка света в непроглядном мраке моего странного существования. А ещё вот почему:

— А вы мне снились, Альбина. Я видела вас… Не совсем такую, но это были точно вы. И ещё мне снилась сирень.

На столе стоял букетик ромашек. Рука Альбины случайно задела белые лепестки, замерла, а потом вытащила из стакана один цветок. Взяв с блюда персик, она положила их вместе и сказала:

— Так я себе представляю тебя. Это ты. Вот этот пушок на кожице персика — это твой голос. Твои щёки пахнут персиком. А ромашки — это твои глаза.

Такого со мной ещё никогда не было. Обжигающая растерянность струилась в заварочный чайник, разливаясь ароматом зелёного чая и мяты, чуткие пальцы Альбины отщипывали белые лепестки от жёлтой серединки. Я спросила:

— На что вы гадаете?

— Встретимся ли мы снова, — ответила она.

Как вы думаете, что у неё вышло? «Встретимся». Причём мне пришлось поверить ей на слово, потому что она гадала не вслух, а про себя, чуть шевеля губами. Последний лепесток она не стала отрывать, а протянула вместе со стебельком мне, блеснув в улыбке рядом ровных, ухоженных зубов.

— И что это значит? — спросила я.

— Это значит, что ты должна дать мне свой номер телефона, — ответила Альбина.

— А как вы его запишете? — удивилась я. — Вы же… ну, не видите.

— Ну, ты же не откажешься мне с этим помочь? — улыбнулась она.

Я записала одиннадцать цифр в память её телефона. Потом Альбина нажала кнопку вызова, и в моей сумочке заиграла мелодия звонка.

— Значит, ты меня не обманула, и это действительно твой номер, — сказала Альбина.

— Почему, по-вашему, я должна была вас обмануть? — слегка обиделась я.

Она убрала телефон, помолчала, вертя в пальцах ромашку.

— Ничего… Забудь. Ты не будешь против, если я тебе позвоню?

Я сказала, что не буду против. Я проводила её до машины, а она, прежде чем сесть, дотронулась на прощание до моей руки. А я, хоть и не знала наверняка, что именно у неё выпало на ромашке, зачем-то сжала её пальцы. Это пожатие было почти так же интимно, как близость: ладонь крепко вжимается в ладонь, её кожа плотно соприкасается с моей, и она как будто входит внутрь меня.

Вернувшись, я взяла ещё одну ромашку и сама погадала. На последний лепесток выпало «встретимся». Взяв телефон, я присвоила высветившемуся на экране последнему пропущенному вызову имя «Альбина».

Вот так мы познакомились.

14 октября

Утром отец ушёл на работу. Всё как обычно. Он как будто пришёл в себя, перестал пить, «переморщился». Уже в который раз я помогла ему побороть похмелье, продежурив возле него всю ночь и держа руку на его голове. Он говорил, что мои руки обладают какой-то целебной силой, от их прикосновения ему становится лучше. Не знаю, так ли это на самом деле… Как бы то ни было, если он так говорил, значит, что-то в этом есть.

Я должна бы вздохнуть с облегчением и наконец отоспаться, но вздоха не получается. Он ушёл на работу, не зная, что я задумала. Бедный, бедный папа, что он увидит, когда придёт домой…

Я знаю, это подкосит его. Но больше так я не могу.

Не знаю, что со мной. Это какая-то стена, она вокруг меня, и я не могу сквозь неё пробиться, не могу её разрушить. Я как будто парализована. Я стою на месте и не могу сделать шаг. Это вроде бы просто, все это делают, а я почему-то не могу.

Очевидно, со мной что-то не то. Почему я такая? Не знаю. Не могу найти ответа. А вокруг такое дерьмо, что жить не хочется. Не хочется искать, не хочется строить, не хочется дышать. Вы скажете: струсила. Не буду с этим спорить. Я не хочу ничего доказывать, потому что не знаю, что именно нужно доказывать. И нужно ли вообще. Потому что всё равно никто не слушает. Всем плевать.

Кто я? Я никто. Я могла бы стать кем-то, но не вижу смысла. А может, и не могла бы. Потому что что-то не так в моей голове. Всё зависло. Наверно, надо начать с начала. Перезагрузка…

Ника, пожалуйста, не следуй моему примеру. У тебя вполне может что-то получиться. Ты — не я, хоть мы и похожи. Если тебе кто-то скажет, что ты никто и звать тебя никак, ты плюнь этой сволочи в глаза. И живи всем назло. Но если ты последуешь за мной, мы ТАМ обязательно встретимся, и я обещаю, что ТЫ У МЕНЯ ПОЛУЧИШЬ. Только попробуй!

Наверно, вы скажете: вот дура, чего ей не жилось? Она даже и жить-то не начала. Говорите, что хотите. Мне от этого не легче. Из моей жизни получилось какое-то недоразумение, а вернее, вообще ничего не получилось.

Итак, отец ушёл на работу, сейчас девять утра. Я принимаю душ, мою голову, сушу волосы феном, накладываю макияж. Зачем? — спросите вы. Да так. Хочется выглядеть.

Десять утра. Иду в туалет, освобождаюсь от нечистот в моём теле. Надеваю ночную рубашку, открываю кран, набираю в ванну тёплой воды. Глотаю пачку обезболивающих таблеток: надеюсь, будет не так больно и не так страшно.

Ванна набралась. Я стою, глядя в воду. Она ещё прозрачная, но скоро станет красной. И вдруг — телефонный звонок.

Я долго не снимаю трубку, но телефон настойчиво звонит. Интересно, кому я ещё нужна?

Странно, но этот звонок выбил меня из колеи, поколебал мою решимость. Я уже собиралась уйти, но он вдруг прозвучал, а я не сняла трубку, и теперь мне интересно, кто это был. Я не могу уйти из жизни, пока не узнаю, кому я понадобилась.

Вода в ванне остывает, а я сижу на кухне и жду, не позвонят ли снова. От таблеток мутится в голове, клонит в сон, слегка подташнивает. Тошнота усиливается, становится нестерпимой, и я больше не могу. Я бегу в ванную и блюю. Не до конца растворившиеся таблетки, не могу сосчитать, сколько. В глазах мутится. Я повинуюсь властному приказу организма: избавься от этого. Я пью воду из-под крана, долго пью, пока опять не начинает тошнить. Надавливаю на корень языка, желудок подскакивает и выплёскивает наружу воду вместе с таблетками. Струсила, качает головой Ничто. Да, я струсила, и этим я горжусь.

Звонок пробивается ко мне, как сквозь толстый слой ваты. Я поднимаю трубку, но там длинный гудок, и я соображаю, что взяла не тот телефон: звонит мобильный. На подгибающихся ногах я плетусь в комнату. На дисплее высвечивается «Альбина». Припоминаю: мы не виделись неделю, потому что я сказалась больной, но она звонила мне. Но последние три дня я перестала отвечать на звонки на мобильный, выключила и стационарный телефон. А сегодня утром папа это заметил и включил его снова.

Не знаю, почему, но я всё-таки отвечаю. Язык еле ворочается в моём пересохшем рту.

— Да…

Её голос:

— Настя, это ты?

— Да, Аля…

— Что у тебя с голосом? Тебе плохо?

Я не могу говорить. Оттого, что я вдруг услышала её голос именно сейчас, на глаза наворачиваются слёзы, в горле невыносимо саднит. Безумно хочется плакать. Ведь я люблю её. И она сказала, что тоже любит меня.

— Настенька! Почему ты не отвечаешь на звонки? Я беспокоюсь… Как ты, как себя чувствуешь?

Я говорю правду:

— Паршиво…

— Настя, у тебя голос такой, будто ты после наркоза! Что с тобой?

— Не знаю, наверно, это из-за таблеток…

— Каких таблеток? Господи, малыш, чего ты наглоталась?!

— Да нет, я уже… Уже… — Не могу построить из слов нормальное предложение. То ли слова забыла, то ли грамматику.

— Настенька, жди меня, я буду у тебя через полчаса!

Я хотела сказать, что уже выблевала все или почти все таблетки, но она уже разъединилась. Сердце сжимается от пронзительного: я люблю. Я сижу на кухне на подоконнике, смотрю на слякоть и грязь, на остатки золотого убора на оголяющихся ветках, на суетливо мелькающие на дороге машины, на серое небо, а сердце тепло и мучительно ноет: я люблю. Нож забыт на краю ванны, вода остыла, а я сижу, спасённая, жду и люблю её.

Флешбэк

Показав мне в первый день знакомства свои рубцы под тёмными очками, Альбина, по всей вероятности, испытывала меня. Затем последовало испытание ромашкой и телефоном, которые я успешно прошла, но это было ещё не всё. Через три дня состоялось испытание париком.

В течение всех этих трёх дней я ни на минуту не переставала думать о странном происшествии, которое привело к ещё более странному знакомству. Среди моих знакомых ещё никогда не было людей, подобных Альбине; более того, она была, скорее всего, уникальна в своём роде. Мои представления об образе жизни слепых инвалидов оказались ошибочными: как выяснилось, они вовсе не обязательно должны были безвыходно сидеть дома, а могли и разъезжать в роскошных джипах с водителями-«шкафами», и иногда в их власти было обеспечить доступ в кабинет врача бесплатного учреждения без страхового полиса силой шуршащих бумажек, вложенных в паспорт. И я даже не подозревала, что иногда бывает достаточно только звука голоса, чтобы почувствовать: это твой человек. Но вот странность: это оказалась женщина, да ещё и слепая.

Так о чём я? Ах, да, испытание париком. В семь часов вечера раздалась мелодия телефонного звонка, а на экране высветилось «Альбина». Не скажу, что я не поверила своим глазам, но по моей коже пробежал лёгкий холодок волнения, когда я прочитала это имя. «Встретимся», — облетел последний лепесток ромашки, и я сказала:

— Да.

Низкий, прохладный и щекочущий, как ледяная минералка, голос сказал:

— Настенька… Привет. Это я… Если помнишь.

Странно предположить, что я могла забыть её джип, её Рюрика и её ромашку, предсказавшую нам новую встречу. И было бы ещё более странно, если бы я, услышав её голос, моментально выдала в ответ что-нибудь остроумное и приятное. А выдала я следующее:

— Спасибо за персики… Очень вкусные.

— А конфеты? — тут же поинтересовалась она с явно слышимой в голосе улыбкой.

— И конфеты тоже, — сказала я.

Она сказала:

— Ну, вот мы и снова разговариваем. Знаешь, а я очень боялась тебе звонить.

— Почему это? — удивилась я. Она не производила на меня впечатление робкого человека.

— Сказать откровенно? Я боялась, что ты пошлёшь меня подальше, — ответила Альбина.

— Отчего же? — засмеялась я. — После такого вкусного подарка просто невозможно послать кого-либо.

— Я рада это слышать, — отозвалась Альбина. Ты сейчас не слишком занята?

— Да ничем особенным я не занята, — ответила я.

Сказать по правде, в тот момент я занималась переводом статьи для сайта о здоровье: будучи нелюдимым, неуверенным в себе, робким и до крайности замкнутым человеком, я никак не могла устроиться на обычную работу, связанную с непосредственным контактом с людьми и посещением офиса. На работодателей я, видимо, производила неблагоприятное впечатление слишком чудаковатой особы не от мира сего, и они, взяв мои контактные данные и вежливо пообещав связаться со мной попозже, никогда потом не делали этого. А ещё в моём присутствии они начинали странно нервничать — особенно, когда я смотрела им в глаза. Потом, глядя на себя в зеркало, я недоумевала: что же во мне такого страшного? Лицо как лицо, не фантастически красивое, но и не уродливое; большие тёмно-синие глаза, пухлый рот… Приятный славянский тип внешности, волосы — русые, до лопаток. Ничего жуткого и экстраординарного. А может, дело во взгляде? Да нет, тоже ничего особенного… Не злобный, не чокнутый и не гипнотический. Отчего же они все так дёргаться начинают, когда я на них прямо смотрю?.. Загадка.

Словом, приходилось выкручиваться, не выходя из дома — зарабатывать фрилансом. Не могу сказать, что я получала большие деньги, но это хотя бы спасало от упрёков со стороны отца, что я сижу у него на шее, как великовозрастная иждивенка и бездельница. А жизненные запросы у меня тогда были весьма скромные: на йогурт с булочкой хватает — и ладно.

Статью к сроку я перевести успею, решила я. После звонка Альбины я просто не могла усидеть на месте, как будто сиденье рабочего кресла превратилось в раскалённую сковородку. Выключив компьютер, я начала торопливо одеваться.

Через час мы встретились в центральном парке. Моя необычная знакомая сидела на одной из ближайших к входу скамеек под освещёнными вечерним солнцем высокими старыми елями. Рюрика поблизости я не заметила. Альбина держала на коленях букет сирени; на ней был белый костюм мужского покроя и светло-бежевые мокасины, а каштановое каре её волос золотилось в солнечном свете. Чёлка и тёмные очки скрывали две трети её лица, и в линии её шеи и подбородка было что-то трогательно беззащитное, отчего хотелось подойти и обнять её. Однако обнять её я не решилась, а просто взяла за руку и сказала:

— Здравствуйте. Это я.

— Я уже догадалась, — улыбнулась она, приподнимая лицо. — Привет, Настенька.

Она встала, не выпуская моей руки, и несколько секунд мы стояли так, чувствуя тепло ладоней друг друга, и это пожатие было интимнее поцелуя и даже близости. Она вручила мне букет сирени, а я сказала:

— Отлично выглядите. Белое вам идёт.

— А тебе идёт быть молодой и прекрасной, — ответила она.

Сколько ей могло быть лет? Судя по голосу, не больше тридцати — может быть, тридцать с небольшим хвостиком. Кожа на её шее выглядела бы идеально, если бы не пара небольших шрамиков. Пожалуй, поцеловать её в щёку было бы не страшно, но я всё же пока не решалась это сделать. Держась за руки, мы пошли по еловой аллее. Даже в обуви на плоской подошве она была высокой: на глаз её рост превышал сто восемьдесят сантиметров. Даже нарочито мешковатый, мужского покроя костюм не мог скрыть её великолепной, атлетической фигуры, не лишённой и женского изящества. Я не придумала сказать ничего умнее, как только:

— Наверно, шейпингом увлекаетесь?

— Да, не могу без физических нагрузок, — ответила она. — Не меньше трёх раз в неделю, иначе начинаю сходить с ума.

— Это как? — спросила я.

— Ору на всех, могу что-нибудь сломать, — ответила она просто.

— Значит, в спортзале вы разряжаетесь, — заключила я.

Она кивнула, а мне стало не по себе. «Уж лучше молотить в спортзале грушу, чем колотить людей», — подумала я. И спросила:

— А человека вы ударить могли бы?

Альбина усмехнулась.

— Если это отморозок, который того заслуживает — да, пожалуй, ударила бы. — И, словно почувствовав моё напряжение, добавила: — Не бойся. На девушку я не подняла бы руку. На тебя — никогда. Не напрягайся так… На самом деле я не люблю драться, хотя отпор дать могу. Удивлена? Не веришь?

— Ну, почему? — смутилась я. — Если вы говорите, что можете — значит, можете.

— Не веришь, — кивнула она. — По голосу слышу. Ну, попробуй на меня замахнуться, как будто хочешь ударить.

— Зачем? Я и так вам верю, — напряглась я.

— Не бойся, — улыбнулась Альбина. — Я не сделаю тебе больно, просто покажу приём.

— Вы не будете бросать меня через бедро? — спросила я с нервозным смешком.

— Нет, что ты, — заверила она.

Я понарошку замахнулась на неё, а она с молниеносной быстротой и фантастической для слепого человека ловкостью перехватила мою руку, и в мгновение ока я оказалась скрученной в весьма болезненном захвате. Моя рука была завёрнута мне за спину, а подбородок упирался в локтевой сгиб руки Альбины.

— Ой, ой, пустите! — взмолилась я. — Хватит, вы меня убедили!

Она тут же разжала хватку.

— Прости, милая… Я не хотела сделать тебе больно. Извини, немного увлеклась.

Разминая выкрученные суставы, я проговорила обиженно:

— Надо было предупреждать, что вы мастер рукопашного боя…

— Прости. — Руки Альбины обвились тёплым кольцом вокруг моей талии, голос мягко провибрировал в щекотной близости от моего уха. — Не надо меня бояться.

— А я вас и не боюсь, — сказала я, высвобождаясь из её объятий.

Она не отпускала меня.

— Может, уже перейдёшь на «ты»?

— Может, я сама решу, когда мне переходить и переходить ли вообще? — отпарировала я.

— Хорошо, как скажешь, — улыбнулась Альбина и отпустила меня.

Что мы делали дальше? Мы погуляли по аллеям, разговаривая преимущественно на общие темы. Я сказала пару слов о себе, она — о себе. Когда-то она была такой красавицей, что её фотография на обложке осчастливила бы любой журнал. И она блистала на обложках разных журналов во всех концах света, будучи одной из немногих, кто уже в молодом возрасте многого достиг в жизни. К двадцати шести она стала одной из преуспевших, к двадцати семи — заставила свои деньги работать на себя, а в двадцать восемь она ослепла. Сегодня всё, что осталось от её красоты — это фигура, всё ещё стройная и прекрасная. Сейчас ей было тридцать четыре, и она являлась владелицей сети цветочных салонов и салонов подарков «Альбина»; её верной помощницей в делах, её глазами, ушами и правой рукой стала старшая сестра Диана.

— Не хочешь мороженого? — предложила она.

Мы зашли в летнее кафе, и Альбина заказала две порции мороженого и кофе, после чего продолжила рассказ о себе. Она успела побывать замужем; после случившегося с ней несчастья она не стала дожидаться, когда муж её бросит, и ушла сама.

— Впрочем, мы бы и так разбежались, — усмехнулась она. — После того как я отбила у него любовницу, он смотрел на меня волком, и для разрыва хватило бы и меньшего повода.

Сказав это, Альбина несколько секунд молчала — выдерживала паузу, чтобы дать мне переварить то, что она сказала. Её слова насчёт любовницы мужа упали мне в живот холодным комком, как кусок мороженого, и я запила их глотком кофе. Альбина продолжила:

— Я думала, что женщины преданнее мужчин, но ошиблась. Как только стало ясно, что зрение восстановлению не подлежит, она сбежала от меня… «Алечка, прости, мы больше не можем быть вместе, я возвращаюсь к Эдику», — вот что она мне сказала. И всё. С тех пор я одна. Моя приятельница Маргарита, правда, пыталась меня познакомить… Это ни к чему не привело.

Я решилась спросить:

— А пластическую операцию сделать нельзя?

— Уже было три, — ответила Альбина. — Врачи сказали, что полностью внешность восстановить невозможно.

Это была не авария: один псих плеснул ей в лицо какой-то едкой дрянью, которая попала преимущественно в глаза.

— Его хотя бы посадили? — спросила я, шокированная.

— Признали невменяемым, — ответила Альбина. — Поместили в психушку. Эдика я бросила первая, чтобы было не так унизительно. А она… О ней я больше не хочу вспоминать. Что-то мы засиделись, ты не находишь?

Я согласилась, что неплохо было бы пройтись. Я вышла из кафе, забыв о том, что Альбина всё-таки незрячая, и мне следовало бы ей помочь, но она сама нашла дорогу к выходу.

— Не убегай далеко, Настенька, — услышала я у себя за спиной её голос. — Мне бы не хотелось тебя потерять.

Я подождала её. Она нащупала мою руку и ласково сжала. Теперь, после всего рассказанного ею, это приобретало новый смысл, который вызывал у меня холодок в низу живота. Альбина сжимала мои пальцы, но это, как ни странно, не вызывало у меня отталкивающего чувства. Я даже испытывала к ней уважение за то, что она, вопреки своему увечью, которое другого, более слабого человека могло бы заставить опустить руки, продолжала жить и даже работать. Она не сидела ни на чьей шее и была материально независима, ездила с водителем на шикарном джипе и расставалась с тысячерублёвыми купюрами с такой же лёгкостью, с какой я расстаюсь с десятками. Рядом с ней я чувствовала себя жалкой неудачницей — притом, что я-то зрячая! Пару минут мы шли по аллее, не говоря ни слова: я подавленно молчала, а Альбина вслушивалась в моё молчание. Наконец она сказала:

— Ты что-то примолкла, Настенька. Как будто отгородилась стеной… Ты рядом и одновременно далеко от меня. Я напугала тебя или шокировала? Скажи хоть что-нибудь.

Я проговорила:

— Да мне и сказать-то особенно нечего… Моя жизнь была далеко не такой яркой, как ваша. Со мной не случалось ничего интересного, всё как у всех. Серенько и скучно. Я — одна из миллионов, я никто.

Альбина даже остановилась.

— Что ты, Настя! Не говори так. Господи, как же ты ошибаешься, глупенькая…

И она вдруг обняла меня прямо посреди аллеи. Мимо шли люди, и мне казалось, что на нас все смотрят. Признаться, в этот момент мне было весьма неуютно. Ветер взвихрил метель из белых лепестков, а в небе прокатился гром, последний аккорд которого отдался у меня в груди странным двойным ударом.

— Больше никогда так не говори о себе, — сказала Альбина. — И даже думать не смей. Потому что это неправда.

У меня в горле стоял горько-солёный ком.

— Что вы во мне нашли?

— Не могу описать словами, — шевельнулись её губы совсем близко от моего лба. — От тебя, от твоих рук исходит какое-то тепло… волшебное. Из-за него я и побежала за тобой, как собачка на поводке. Меня ещё ни к кому так не влекло. Прошу тебя, не говори о себе плохих слов, они режут мне сердце… и плакать хочется. Только я не могу плакать.

Моё сердце вдруг согрелось. Всё это было очень странно, но приятно и волнительно. Хотелось сказать, что меня тоже так не влекло ещё ни к одному человеку, но вместо этого я пробормотала:

— Может, отпустите меня? На нас все смотрят.

— Плевать, — ответила Альбина. — Я не хочу тебя отпускать. Если я тебя отпущу, мне будет плохо без тебя.

Мы бродили по парку, не обращая внимания на гром, и я отчего-то удивлялась, почему все люди как будто испарились. А когда хлынул дождь, я это поняла, но было уже поздно. Прежде чем найти укрытие, мы успели основательно вымокнуть, но Альбина была этим нисколько не раздосадована, даже смеялась.

— Давненько я так не промокала!

Мы заскочили в пустую беседку. Лило как из ведра, громыхало и сверкало, деревья тревожно раскачивались и вскидывали ветки, словно в каком-то странном танце, летели оторванные листья и маленькие веточки — гроза была в самом разгаре. Пахло свежестью и сыростью, влажной травой и землёй. Мокрая чёлка Альбины неестественно съехала набок, пробор тоже находился не там, где должен был находиться, и вообще у всей причёски был странный и нелепый вид. Нет, она была не просто растрёпана грозовым ветром, она сместилась куда-то вбок вместе с чёлкой и пробором.

— Что у вас с волосами? — удивилась я.

— Это парик, — призналась Альбина. — И скажу тебе: нет ничего противнее, чем мокрый парик! Уж лучше совсем без него.

Мокрые волосы сползли с головы Альбины, которая оказалась совершенно гладкой, как шар для боулинга. Это повергло меня в лёгкий шок. Проведя по ней ладонью, Альбина усмехнулась:

— Да, я ещё и лысая. Врачи не могут назвать точной причины, почему у меня выпали волосы. Я начала их стремительно терять после того случая. Ничего не помогает — ни витамины, ни мази, ни иглоукалывание с пиявками. Когда я была ещё не совсем лысая, одна моя знакомая посоветовала мне несколько раз подряд побрить голову: это якобы может стимулировать рост волос.

— Ну, и как? — спросила я.

— Результат ты сама видишь, — ответила Альбина. — С каждым разом волос отрастало всё меньше, а потом их вообще не осталось. Я потратила кучу денег на разные средства, но ничего не помогло.

Держа на коленях мокрый и жалкий, похожий на дохлую кошку парик, Альбина сидела на скамейке, нервно трогая гладкий затылок.

— Ну вот… Теперь ты видишь меня такую, как я есть на самом деле, Настенька. Я чудовище… А ты красавица.

Я подошла и положила ладонь ей на макушку.

— Я совсем не красавица. И ты тоже не чудовище. — Погладив её по голове, я добавила: — А мне так даже нравится. Тебе нечего стесняться, у тебя очень красивая форма черепа. Без волос тебе тоже идёт.

Альбина поднялась на ноги, одновременно заключая в объятия мою талию. Её лицо было очень близко, и у меня в животе тепло ёкнуло ожидание: сейчас она меня поцелует. Но Альбина, видимо, решила, что на сегодня с меня хватит впечатлений, и только прижалась щекой к моему виску.

— Такого мне ещё никто не говорил. Что ж, может быть, ты и права… Но в одном ты ошибаешься, малыш. Ты красавица. Ты самая прекрасная девушка, которую я только встречала в своей жизни.

Наверно, я стояла бы так с Альбиной целую вечность, щека к щеке, в кольце её рук, посреди бушующей грозы, но у неё зазвонил телефон.

— Всё нормально, Рюрик. Нет, почти не промокли. Мы в беседке, пережидаем дождь. Придём, как только кончится.

Когда непогода стихла, мы пошли по мокрой, освежённой аллее, держась за руки. Альбина несла вымокший парик в руке, и я поглядывала на её круглую гладкую голову. Меня так и тянуло снова дотронуться до неё, и я погладила её по затылку. Альбина чуть повернула лицо в мою сторону, улыбаясь.

— Мне нравится, когда ты гладишь мне голову. Из твоей руки как будто струится добрая энергия. Мне очень хорошо… Погладь ещё.

Мы остановились, и я несколько раз погладила её по голове, а потом мы снова обнялись посреди пустой аллеи. Вздохнув, Альбина проговорила:

— Я не хочу с тобой расставаться. Скажи, я могу хоть на что-то надеяться?

Я пожала плечами:

— Надеяться не запрещено.

Альбина остановила меня.

— Нет, серьёзно. Наскочив на мою машину, ты ворвалась в мою жизнь, в мои мысли, в мою душу и натворила там столько изменений, что по-прежнему жить я уже не смогу. Я не хочу тебя напугать, не хочу оттолкнуть, но ты видишь, какая я…

— Ты не хуже других, — сказала я. — А может, и получше некоторых. Знаешь, я тобой восхищаюсь. После того, что с тобой случилось, ты не опустила рук, не стала унывать и жалеть себя, ты стала жить дальше и преуспела. Ты просто молодец. А личная жизнь… Она обязательно наладится. Найдётся человек, который полюбит тебя именно такой, какая ты есть, ты обязательно встретишь свою половинку. Ты достойна этого…

— Настенька… — перебила она, кладя руки мне на плечи. — Не надо, не говори всего этого. Скажи мне только одно: ты не будешь против встретиться как-нибудь снова?

— Я не против, — сказала я. — Давай встретимся.

14 октября

Возле подъезда останавливается знакомый джип. Широкоплечий и коротко стриженый: Рюрик. Задняя дверца: стройная нога в высоком сапоге, блестящая кожа, блестящий металл. Рука в тугой перчатке, чёрная шляпа, зеркальный щиток тёмных очков.

Слыша писк домофона, стаскиваю рубашку, натягиваю джинсы. Нажимаю кнопку:

— Да.

Холодный мужской голос:

— Открывай, это Альбина Несторовна.

По лестнице — шаги двоих. Я натягиваю футболку и, не дожидаясь звонка, открываю дверь. По перилам скользит её рука в тугой перчатке, подбородок приподнят, рука Рюрика страхует под локоть. Она — в чёрных кожаных брюках и высоких изящных сапогах, в кожаном плаще, из-под шляпы видны волосы светло-каштанового парика.

— Всё, Альбина Несторовна, площадка. Дверь.

На ходу стягивая перчатки, она перешагивает через порог, отрываясь от страхующей заботливой руки Рюрика. Замирает, протянув вперёд руку:

— Настенька…

Я прижимаюсь к ней, обнимаю, уткнувшись в пахнущий духами шарфик. Сердце нежно содрогается, истекая сладкой болью.

— Аль, прости меня, пожалуйста.

Её чуткие пальцы зарываются в мои вымытые волосы, губы тепло щекочут висок:

— Господи, малыш, как ты меня напугала! Рюрик, посмотри, что у неё там!

Нимало не церемонясь, верный Рюрик обходит квартиру, заглядывает в ванную и сообщает:

— Тут полная ванна воды и нож рядом. На зеркале записка: «Папа, прости меня. Я очень тебя люблю, но больше так не могу». На кухне пустая упаковка из-под таблеток.

— Что за таблетки? — Её голос сдавлен и глуховат от тревоги, но рука крепко обнимает меня.

Я глажу её плечи, щёки, льну к ней всем телом.

— Это пустяки… Обезболивающее.

— Ты что, проглотила всю упаковку?

— Аля, не волнуйся, ими нельзя смертельно отравиться… Их в упаковке было всего двенадцать. Меня стошнило… И они вышли. Ничего страшного, только немножко спать хочется.

— Ты что… Ты что собиралась сделать?! — Она встряхивает меня за плечи, потом прижимает к себе и гладит по голове. — Господи, дурочка моя… Ох, дурочка. Ну, зачем, зачем? А обо мне ты подумала?

— Аля, прости меня, — всхлипываю я. — Я тебя очень люблю… Я больше не буду.

— Всё, Рюрик, выйди, — говорит она. — Жди в машине.

— Сколько вас ждать?

— Не знаю. Сколько надо, столько и жди.

Рюрик уходит, прикрыв за собой дверь, а Альбина прижимает меня к себе и всё гладит, гладит по волосам. Мы молчим. Я плачу, но это хорошие слёзы: они от любви.

— Ты что удумала, глупышка? Настя, зачем?!

Её голос дрожит: наверно, она сейчас тоже заплакала бы, если бы могла. Я щекочу губами её подбородок, и она обхватывает мой рот своим. Одной рукой обнимая меня, другой она снимает шляпу, я беру её и не глядя кладу на тумбочку, и её освободившаяся рука обнимает меня. Нежность наполняет меня до самой диафрагмы, я снимаю с Альбины тёмные очки, стаскиваю парик и провожу ладонью по её гладкой голове. Она вдруг смущается, прерывает поцелуй и на ощупь забирает у меня свои очки, снова надевает парик, на ощупь поправляя его.

Флешбэк

Три недели нашего знакомства пролетели, как три дня. Мы созванивались, гуляли в парке, разговаривали, часто держались за руки. Альбина не могла без этого: ей нужно было постоянно держать мою руку, это заменяло ей визуальный контакт, а я испытывала от этого странное волнение — как будто ладонь Альбины соприкасалась не с моей ладонью, а ласкала меня в более интимных местах…

Мы шли по сумрачной еловой аллее: каблуки Альбины постукивали по бетонным плиткам, у меня в руках был подаренный ею букет роз. Сквозь тёмные еловые лапы пробивались вечерние лучи солнца: тихий июньский вечер. Именно в этот тёплый, янтарный вечер меня одолевала мысль: что такое между нами происходит? Кто мы друг другу? Что значат эти встречи? Они не похожи на обычные встречи подруг с трёпом на обычные дамские темы — мужики, дети, тряпки. Если мы подруги, то зачем Альбина дарит цветы? И опять же, если между нами обычная женская дружба, то почему у меня всякий раз ёкает сердце и бегут по спине мурашки, когда я вижу на экране своего мобильного её имя? Почему меня охватывает ураган сладкого волнения, когда наши ладони втискиваются друг в друга с силой соития?..

Водоворот моих мыслей прервал голос Альбины:

— Может, скажешь, о чём твои тяжкие раздумья?

Пожатие её руки стало крепче. Она была, как всегда, элегантно и со вкусом одета, а я сегодня что-то поленилась — напялила джинсы и белый топик. Носки её чёрных туфель поблёскивали из-под широких чёрных брюк, из-под рукава белой куртки выглядывала серебристая полоска браслета, на тёмном щитке очков играли блики — то, что оставалось от солнечных лучей, после того как они продирались сквозь плотный еловый заслон.

— Мне очень хорошо с тобой, Аля, — сказала я. — Просто удивительно.

Она замедлила шаг.

— Ты думаешь не об этом.

— Ты что, умеешь читать мысли? — усмехнулась я.

Она остановилась, повернувшись ко мне лицом, и взяла меня за руки.

— А что, если умею?

— Тогда зачем спрашиваешь?

Мы стояли лицом друг к другу, мои руки — в её руках. Я потянулась к ней и потёрлась носом о её подбородок, прижалась к её щеке.

— Ну, и что это значит? — спросила она с намёком на улыбку.

Вместо ответа я тихонько поцеловала её в щёку. Пожатие её рук разжалось, но лишь для того, чтобы обвить кольцом объятий мою талию. Её губы потянулись ко мне — так трогательно и доверчиво, что я не могла не приложиться к ним своими. Пару секунд мы стояли так, и губы Альбины щекотно и мягко шевелились под моими, а я думала, что подруги вроде бы не должны так целоваться. Губы Альбины вдруг крепко обхватили мои, и мой рот наполнила горячая и щекотная влажная нежность. Чёрный гладкий парик сполз с её головы, я положила ладонь ей на затылок. Она была во мне, а я — в ней, и это было восхитительное чувство.

— Не надо, не говори ничего, — прошептала она, прижимая меня к себе ещё крепче.

Да, слова сейчас были излишни, они могли даже испортить, нарушить это трепетное единение в янтарной тишине тёплого летнего вечера. От посторонних глаз нас укрывал еловый полумрак, а над нами было только светлое высокое небо.

Парик и очки снова скрыли настоящее лицо Альбины чёрным щитом: мы шли по светлой и открытой кленовой аллее. Ни я, ни она не произносили ни слова, шагая по освещённому косыми вечерними лучами асфальту. Наши длинные тени шагали рядом, держась за руки. Сегодня был День Поцелуя.

14 октября

Я веду Альбину в комнату и усаживаю на маленький диванчик. Примостившись рядом с ней и устроив голову у неё на плече, я закрываю глаза. В голове ещё шумит, во всём теле слабость, в коленках дрожь. Чуть-чуть подташнивает, но уже не так сильно. Рука Альбины сжимает мои пальцы.

— Настенька, зачем ты это?.. Ты такая молодая, красивая… Зачем тебе умирать? Как тебе могло прийти такое в голову?

Я вздыхаю.

— Сама не знаю… Депрессняк какой-то накатил. Так вдруг тошно стало, как ещё никогда не было. Отец запил… А ты сказала, что у нас ничего не получится… Вот меня и заклинило.

Она прижимает руку к груди, будто у неё вот-вот разорвётся сердце, делает глубокий дрожащий вдох.

— Значит, из-за меня… Это я виновата.

Я глажу её по рукаву.

— Аля, ты не виновата…

— Как же не виновата, если… — Её голос прерывается, она хватает меня и прижимает к себе, как будто боится, что я исчезну. — Если бы я знала, что ты выберешь смерть, я бы… Нет, я ей тебя не отдам! — Её дыхание щекочет мне шею, губы касаются моего уха. — Ты моя. Слышишь? Моя!

— Я твоя, Аля… — Я сама обнимаю её, а в груди у меня больно и сладко.

— Я чувствовала, что ты… что с тобой что-то не так! Я места себе не могла найти! — шепчет она мне в шею. — Слава Богу, что я успела… Не смей, слышишь, больше не смей так делать! Нет, этой костлявой старухе я тебя не отдам, пусть и не мечтает! Ты моя. Ты будешь жить… И жить ты будешь только со мной!

— Да, Аля. — Я прижимаюсь к ней всем телом и всем сердцем говорю «да». Я принадлежу ей, она моя госпожа и хозяйка.

Она крепко целует меня в губы, в лоб и в глаза, откидывается на спинку диванчика. Я потихоньку встаю: хочу выпустить воду из ванны. Рука Альбины тревожно сжимает мою, не пускает.

— Куда ты? Анастасия!

Какой у неё строгий голос! Мне нравится эта строгость, потому что в ней звучит беспокойство и любовь. Я глажу её по плечу.

— Не волнуйся, Аля. Я только воду из ванны выпущу, она там уже ни к чему.

Я выдёргиваю пробку, вода шумит, уходя в трубу. Перечитываю записку, морщусь: что за чушь! Рву её в клочки и бросаю в мусорное ведро.

Потом Альбина держит меня за руку, поглаживая и пожимая пальцы. Тепло её ладони на моей щеке заставляет моё сердце сжаться. Она склоняется надо мной и нежно целует. Волосы её парика щекочут мне лицо, я отражаюсь в щитке её очков.

— Аля, сними ты этот дурацкий парик, — предлагаю я. — Чего тебе меня стесняться?

Я сама стаскиваю с неё парик, она смущённо поглаживает голову.

— Почему дурацкий? Это хороший парик, натуральные волосы.

— Так тебе лучше, — говорю я.

— С лысой головой? — усмехается она.

— Да, — убеждённо говорю я. — Мне так больше нравится.

В подтверждение этого я сажусь и глажу её по голове.

— Ладно, малыш, отдай. — Рука Альбины тянется за париком.

— Не отдам. — Я целую её в висок, руку с париком держа на отлёте.

— Настя, отдай, — нервничает Альбина.

Я со вздохом возвращаю ей парик, и она берёт его, но не надевает, а держит на колене. Я потихоньку снимаю с неё и очки, под которыми вместо глаз — рубцы. Шрамы у неё и на щеках, и на лбу, нет их только на губах и подбородке. Ожог был такой глубокий, что до конца их убрать не удалось даже после трёх пластических операций. Я осторожно касаюсь их кончиками пальцев, тихонько поглаживаю. Альбина мягко отстраняет мою руку, но я касаюсь шрамов губами.

Флешбэк

Моё знакомство с сестрой Альбины началось не слишком приятно. Диана Несторовна — называть её просто по имени у меня не поворачивается язык — по-видимому, посчитала, что я аферистка, пытающаяся развести Альбину на деньги, и повела себя поначалу довольно агрессивно. С тех пор как Альбина стала инвалидом по зрению, она считала своим долгом оберегать её от всех и вся; она была не только её глазами и правой рукой в бизнесе, но и своего рода ангелом-хранителем — однако весьма воинственным, недоверчивым и суровым ангелом, под крылом которого можно было чувствовать себя и защищённым, и контролируемым. Эта агрессивная опека, по признанию самой Альбины, временами становилась ей в тягость, хотя она не могла не быть благодарной сестре за её неустанную и бескорыстную помощь. Пара слов о Диане Несторовне: она была старше Альбины на пять лет, но замужем, в отличие от неё, ни разу не была, а свой нереализованный родительский инстинкт переключила в русло заботы о сестре. По странной иронии высших сил ей досталось женское тело, но совершенно мужской характер, и оттого, по-видимому, с ней не мог ужиться ни один мужчина: всех она отпугивала своей властностью, жёсткостью и пренебрежительным отношением ко всему мужскому полу. Она ездила на чёрном джипе «Хёндай» и ни разу с момента получения водительских прав не попадала в ДТП.

Когда вышеназванная машина, сверкая на солнце, остановилась возле магазина, из которого я выходила с полным пакетом продуктов, я поначалу не придала этому значения, потому что не знала, кто был за рулём. Я спокойно спустилась с крыльца, собираясь по приходе домой приняться за приготовление обеда, но домой попасть мне было суждено несколько позднее, чем я планировала. Из-за опущенного стекла дверцы чёрного сверкающего джипа послышался холодный и властный женский голос:

— Голубушка, подойди-ка сюда!

Я не сразу поняла, что обращались ко мне, и сделала ещё пару шагов в направлении своего дома, но тот же голос повторил:

— Деточка, ты что, глухая? Я к тебе обращаюсь!

Я остановилась и посмотрела в сторону источника этого неприятного голоса, от которого у меня разом сжались кишки. В первую секунду я впала в когнитивный диссонанс: голос был как будто женский, но за рулём джипа сидел, как мне показалось, мужчина. Короткая стрижка, чёрный пиджак мужского покроя, отсутствие косметики — всё это ввело меня в заблуждение, но потом, приглядевшись, я поняла, что передо мной всё-таки женщина. На вид ей было лет сорок, и её короткие волосы серебрились обильной проседью, несмотря на ещё довольно свежую и гладкую кожу лица. Встретившись с её взглядом, умным и ясным, но жёстким и холодным, я пробормотала:

— Вы это… мне?

— Тебе, тебе, — подтвердила она и кивнула на сиденье рядом с водительским. — Садись.

Я оторопела.

— Простите… Но с какой стати я должна к вам садиться? Я вас не знаю.

— С такой, что у меня к тебе разговор, — ответила обладательница неприятного голоса и стального взгляда. — Будем знакомы: Диана Несторовна Риберт.

— А, — дошло до меня. — Вы сестра Али?

— Она самая, — ответила она. — Садись, не бойся. Похищать тебя я не собираюсь. Поговорить надо, вот и всё.

Женственностью и изяществом Диана Несторовна не отличалась. Хотя толстой её назвать было нельзя — хорошо сшитый костюм успешно скрывал недостатки её телосложения, — но похвастаться теми великолепными пропорциями, какими обладала Альбина, она не могла. Приличествующий для женщины минимум волос, оставленный на её голове ножницами парикмахера, был полон седины, но такой цвет, как ни странно, даже шёл ей. Её лицо также не блистало красотой: его черты были грубоватыми, подбородок тяжеловат для женщины, между тёмными мрачноватыми бровями от привычки хмуриться пролегли суровые складки, и единственным украшением на нём были потрясающие глаза — большие, светло-серые, ясные, с чёрными от природы и не тронутыми тушью густыми ресницами. Хоть они смотрели на меня холодно и испытующе, но я каким-то непонятным для себя образом вдруг поняла, что передо мной, в сущности, хороший человек, только отчего-то враждебно ко мне настроенный. На тыльной стороне её лежащей на руле руки я заметила какое-то высыпание наподобие экземы.

— Не буду ходить вокруг да около, — сказала Диана Несторовна. — Мне известно, что уже около месяца ты встречаешься с Альбиной. В сущности, с кем встречаться — это её личное дело, но она в силу своей доверчивости не всегда умеет распознавать истинную суть людей. Отсутствие зрения тоже играет в этом не последнюю роль. Она сейчас слепая вдвойне: и в прямом смысле, и в переносном. Она всё твердит, какой ты ангел, какое ты чудо — словом, влюблена по уши. Уж не знаю, чем ты её очаровала, какими такими достоинствами… — Диана Несторовна усмехнулась, окинув меня неприятным, оценивающим взглядом, в котором отразилось презрение. — С виду ты девчонка так себе. Впрочем, для Альбины внешность, как ты понимаешь, стоит на последнем месте… Может, ты обладаешь какими-то интимными качествами?

От неё исходил такой мощный поток враждебности, взгляд обдавал таким холодом, что мне стало очень и очень не по себе, и это даже мягко сказано. А что касается её голоса, то я выразилась неточно, назвав его неприятным. Неприятен он был лишь в той степени, в какой может быть неприятна для тела ледяная вода; подобно воде же, он был чистым и звучным, чем-то он даже напоминал голос Альбины, но в нём как будто перезванивались, стукаясь друг о друга, ледышки. Слегка ошарашенная её «наездом», я прижимала к себе пакет с продуктами, и он при этом шуршал. Поморщившись, Диана Несторовна не сказала, а скорее приказала:

— Поставь свой пакет на заднее сиденье и не шурши! Раздражает.

Я не посмела ослушаться и поставила пакет на заднее сиденье, а сама вдруг подумала: а отчего её так раздражает шуршание пакета и отчего она так морщится, как будто у неё что-то болит? Потирая пальцами нахмуренный лоб, она сказала:

— Так на чём я остановилась? А, да. Твои интимные качества меня не интересуют, меня интересуют твои истинные намерения. Иными словами, что тебе нужно от Альбины? На секс-кошечку, охотящуюся за кошельками, ты вроде не похожа.

Я нашла в себе смелость улыбнуться:

— А на кого я, по-вашему, похожа?

Взгляд Дианы Несторовны остался по-прежнему холоден и остр, как скальпель хирурга.

— По-моему, ты похожа на полное ничтожество, — сказала она. — Я навела кое-какие справки, так что мне про тебя известно практически всё — где родилась, где училась, чем живёшь. И знаешь, дорогуша, какой вывод я сделала? Ты никто, и звать тебя никак. По-моему, в жизни Альбины тебе не место.

Диана Несторовна ещё не знала, что не пройдёт и получаса, как я буду для неё «золотцем» и «лапушкой», а она будет измерять мне давление и готовить для меня яичницу с колбасой; если бы сейчас ей кто-то сказал об этом, то получил бы от неё плевок в лицо. Несомненно, она хотела меня уязвить, и ей это удалось. Эти слова — «никто» и «ничтожество» — вонзились мне в душу острыми сосульками, а к горлу подступил солёный ком, но я, собрав в кулак все силы, постаралась не показать, что мне больно. Посмотрев на мою враждебно настроенную собеседницу сквозь задумчивый прищур улыбки, я вдруг увидела всё ясно, как на ладони, и, увидев, перестала её бояться. Её мучила головная боль, оттого она и была такой раздражительной, а ещё ей в детстве не хватало материнской ласки и нежности. Её суровость и жёсткость были всего лишь защитной позицией против окружающего мира, а коротко остриженная голова — протестом против глупого стереотипа «у бабы волос долог, а ум короток».

— Наверно, трудно жить, никому не доверяя и всех подозревая, — сказала я. — Почему вы думаете, что вас окружают одни враги, и вам надо постоянно от кого-то оборонять себя и вашу сестру? Вы сильный и умный человек, но ваш враждебный посыл, отправляемый вами в этот мир, возвращается бумерангом и бьёт вас по голове — оттого она у вас и болит.

В её глазах читалось недоумение, но она всё ещё прикрывалась щитом враждебности.

— Что, изображаешь из себя психолога? — усмехнулась она. — Давай, давай. Только я тебя всё равно насквозь вижу, голубушка.

Видимо, боль усилилась, потому что она слегка побледнела и снова поднесла руку ко лбу. Я сказала:

— Ничего вы не видите, Диана Несторовна. То, что вам кажется, что вы видите — это вы сами себе внушаете годами. Знаете, в чём ваша главная проблема? Вам просто-напросто до боли не хватает человеческого тепла и ласки. Вам не хватает любви. Вы привыкли жить во враждебном мире и на агрессию отвечать агрессией, и это покрыло вас твёрдым панцирем, под которым никто не может разглядеть вашу истинную суть. А вы ведь неплохой человек — может быть, добрый, чуткий и способный на глубокие чувства. Только этого никто не знает — все вас боятся, потому что вы никого к себе не подпускаете на пушечный выстрел. И поэтому вы изголодались по теплу и нежности, которой вам никто никогда не подарит, если вы будете сохранять эту позицию. Знаете, а я вас не боюсь. Мне вас очень жалко. Сильно у вас болит голова?

Это был излишний вопрос: по морщинам на её побледневшем лбу всё было и так видно. Не знаю, что на меня вдруг накатило; мне неудержимо захотелось пожалеть и приласкать её, как несчастного, недолюбленного ребёнка, страдающего и больного. Повинуясь этому порыву, я погладила её по стриженым седым волосам, по поражённой экземой руке и поцеловала в щёку. Видимо, это было не то, чего она ожидала, потому что морщины на её лбу разгладились, а лёд во взгляде растаял. Она смотрела на меня так, будто видела перед собой нечто необычайное — по меньшей мере, гуманоида.

— А к Альбине я очень хорошо отношусь, — закончила я. — Она очень мне нравится. Мне не нужны от неё ни деньги, ни дорогие подарки. Даже если бы она не ездила на джипе, а ходила пешком и была нищая, как бомж, я бы всё равно почувствовала к ней то, что я сейчас чувствую. Я понимаю, вы её очень любите и беспокоитесь за неё, но в данном случае ваши опасения напрасны. Вы сами видите — я не секс-кошечка и не охотница за кошельками. Я не собираюсь вам ничего доказывать: вы, как я вижу, уже сделали свои выводы. Что ж, оставайтесь при них, я ничего поделать не могу. А сейчас извините, я пойду домой. Мне ещё обед приготовить надо, да и работы куча.

Я взяла с заднего сиденья свой пакет и вылезла из джипа, сделав это довольно ловко: за время общения с Альбиной я уже успела привыкнуть к особенностям этой машины. И уже совершенно другой, изменившийся до неузнаваемости голос Дианы Несторовны окликнул меня:

— Подожди…

Я обернулась. Диана Несторовна стояла, держась за дверцу машины, высокая, чуть сутулая и грузноватая, но совершенно другая: вся её враждебность как будто испарилась. Её лицо прояснилось, складки между бровей расправились — словом, она стала совсем другим человеком. Признаюсь, такой она понравилась мне гораздо больше.

— Девочка… Ты скажи честно, кто ты? — спросила она смягчившимся, уже гораздо более приятным голосом.

Я недоуменно подняла бровь.

— Кто я? Но ведь вы, кажется, уже выяснили всю мою подноготную. Я никто и звать меня никак.

— Ну, перестань. Не цепляйся к словам. — В голосе Дианы Несторовны всё ещё звучали властные нотки, но уже без того неприятного ледяного призвука. — Я имею в виду — ты экстрасенс, целительница? Или кто?

— С чего вы взяли? — засмеялась я.

Диана Несторовна шагнула ко мне и взялась за ручки моего пакета. В её глазах по-прежнему было удивление.

— Да не прикидывайся… Ты же только что сняла у меня головную боль.

— Может быть, она сама прошла, а я тут ни при чём? — предположила я, не веря своим ушам.

— Да нет, при чём! — с уверенностью сказала она. — Эти боли у меня часто бывают. Сами они никогда не проходят, и их трудно снять даже анальгетиками. А ты до меня дотронулась, и боль как рукой сняло.

— Вы и правда гораздо лучше выглядите, — признала я озадаченно. — Но я не уверена, что я к этому причастна. Скорее всего, это просто совпадение. Уверяю вас, я не экстрасенс и никогда им не была. Вы извините, мне надо домой… А то не успею к возвращению отца приготовить еду.

Высвободив пакет, я пошла к своему крыльцу. Но с каждым шагом я чувствовала нарастающую слабость и дурноту, как будто кто-то выдернул пробку, и силы вытекали из меня, как вода из ванны. На крыльце у меня потемнело в глазах, и я вынуждена была ухватиться за перила, чтобы не упасть. Уже оседая на ступеньки вместе с пакетом, который весил как будто целую тонну, я увидела бегущие ко мне ноги в чёрных брюках и чёрных туфлях на низком каблуке. Меня стиснули чьи-то сильные руки.

— Голубка, что с тобой? Тебе плохо?

Кажется, это был голос Дианы Несторовны. Он утонул в оглушительном, трескучем оркестре из будильников, а её лицо ушло за радужную пелену: моё тело охватывала мучительная бесчувственность, а голова была готова вот-вот взорваться. Резкий запах нашатыря пронзил и рассёк опутавший меня глухой кокон, и нормальная картинка постепенно вернулась. Крыльцо, голубое небо, стриженая голова Дианы Несторовны и сердобольные голоса старушек из нашего подъезда:

— Жарко-то сегодня как… Кому угодно плохо станет.

— Да, и не говорите… Духота, хоть бы дождичек пролил… У меня все помидоры сгорят…

Моего лица касался прохладный ветерок, возвращая меня к жизни. Диана Несторовна помазала мне виски нашатырём и спросила:

— Ну, как ты?

— Спасибо, лучше, — пробормотала я, озираясь в поисках своего пакета.

Пакет был тут же, на ступеньке. Сильные руки Дианы Несторовны подняли меня на ноги, а бабушки качали головами.

— Может, «скорую» надо вызвать?

— Нет, нет, мне уже лучше, — испуганно пролепетала я. — Я пойду домой…

— Я провожу тебя, — сказала Диана Несторовна тоном, не допускающим возражений. — Держись за меня, лапушка.

Она повела меня в подъезд, а одна бабушка начала рассказывать второй:

— Прошлым летом, помню, тоже было вот так же жарко, дак я…

Рассказ бабушки о том, что у неё случилось прошлым летом, мне было уже не суждено услышать: её голос удалился за пределы слышимости. Диана Несторовна спросила, обеспокоенно заглядывая мне в лицо:

— Тебе лучше, моя хорошая?

Откровенно и грубо говоря, мне было хреново. Это выражалось в слабости, от которой мне хотелось расстелиться по ступенькам ковриком и больше не вставать. Ещё никогда мне не было так плохо, и я, честно сказать, порядком испугалась. До двери своей квартиры я уже и не чаяла дойти. Диана Несторовна, крепко поддерживая меня за талию одной рукой, в другой несла мой пакет, шуршание которого так раздражало её недавно. Вот наконец появилась и моя дверь, но силы к этому времени внезапно кончились, и Диане Несторовне пришлось практически на себе затаскивать меня в квартиру. В комнате она опустила меня на диван и присела рядом, переводя дух.

— Что же с тобой такое, золотце? Точно не нужно «скорой»?

— Нет, — прошептала я. — Полежу чуть-чуть, и пройдёт.

— У тебя что-нибудь болит? — обеспокоенно спрашивала Диана Несторовна. — Сердце, головка? Может быть, давление?

Я подумала, что не помешало бы измерить давление, и показала на тонометр, лежавший на столе. Диана Несторовна ловко надела мне на руку манжету и включила прибор.

— Восемьдесят пять на сорок пять! — присвистнула она. — Почти на нуле. И часто у тебя такое бывает, милочка?

— Нет, — чуть слышно ответила я. — Обычно у меня нормальное давление — сто двадцать… Со мной ещё никогда такого не было.

— Ну, всё когда-то бывает в первый раз, — сказала Диана Несторовна. — Так, что же делать? Может, тебе крепкого кофе выпить, дорогуша? У вас есть кофе?

— На кухне в шкафу должен быть, — ответила я, уже на последнем издыхании.

Диана Несторовна пошла хозяйничать на моей кухне, а я лежала на диване чуть живая, думая о том, куда же в действительности девались мои силы, которых ещё совсем недавно было вполне достаточно. Вернулась Диана Несторовна.

— Кофе у вас, оказывается, без кофеина. Проку тебе от него никакого не будет, так что я заварила чай покрепче. Ты пока полежи, а я разгружу твой пакет.

Чай она заварила крепчайший: попробовав, я сморщилась от горечи.

— Это же самый настоящий чифирь…

— Тебе сейчас такой и нужен, чтобы давление поднялось, — сказала Диана Несторовна. — Там я нашла ещё и настойку женьшеня. Влила капель сорок — должно помочь. Пей, голубка.

Пока я пила этот невыносимый чифирь, она заботливо поддерживала кружку в моих слабых руках. От её агрессивности и враждебности не осталось и следа, в её потеплевшем взгляде было искреннее беспокойство. Допив чай, я прошептала:

— Спасибо…

— За что? — усмехнулась она. — Это я должна тебя благодарить: ты меня от боли избавила. — Тут её как будто осенило, и она, глядя на меня широко раскрытыми глазами, присела возле меня на корточки. — Слушай, я, кажется, знаю, что с тобой… Это ведь ты на меня свои силы потратила! Меня излечила, а сама свалилась! — Уткнувшись своим лбом в мой, она вздохнула: — Ох, голубка ты моя… Ну скажи, зачем было?..

— Я не умею исцелять, — прошептала я. — Мне просто хотелось пожалеть вас… Ведь вас, наверно, никто никогда не жалел.

Она смотрела мне в глаза с таким выражением, будто ей открылась какая-то истина, бывшая ранее для неё непостижимой.

— И после этого ты утверждаешь, что ты не экстрасенс? Ты попала в точку, лапушка. Ты всё правильно сказала, как будто читала открытую книгу, а ведь до этого ты меня никогда не видела.

— Может быть, мне рассказала о вас Аля? — сказала я.

— Некоторых вещей обо мне и она не знает, — серьёзно ответила Диана Несторовна. — Послушай, моя дорогая… Тебе нужно быть с этим осторожной, чтобы не навредить себе. Мне ты помогла, а самой себе сделала плохо. Береги себя, своё здоровье, свои силы. Не трать их так бездумно… На первого встречного.

Я вздохнула.

— Ну, допустим… Но мне не жаль сил, потраченных на вас. Вы хороший человек, вы этого достойны. Для вас мне не жалко сил… И для Али тоже.

Она задумчиво улыбнулась, и улыбка сделала её лицо почти красивым.

— После всего, что я тебе наговорила, ты называешь меня хорошим человеком!.. Ты ведь меня совсем не знаешь, девочка. Ты или ясновидящая, или впрямь ангел.

— Нет, я всего лишь человек, — сказала я. — Человек, который в своей жизни ещё не сделал ничего путного.

Она тихонько засмеялась и ласково погладила меня по голове.

— У тебя ещё всё впереди. Ещё сделаешь, — сказала она. И, посерьёзнев, добавила: — Тебя надо беречь. Рядом с тобой должен быть человек, который защищал бы тебя и поддерживал. Не думаю, что Альбина подходит на эту роль.

— Вы зря считаете её такой уж беспомощной, — сказала я. — Она вполне может о себе позаботиться. И не только о себе, но и о других.

— Не забывай, дорогуша, что она слепая, причём окончательно и бесповоротно, — возразила Диана Несторовна. — Никакие чудеса не смогут вернуть ей зрения. Слепому человеку очень тяжело обходиться без посторонней помощи. Как бы она вела свой бизнес, если бы я ей не помогала? Где бы она нашла человека, которому можно было бы полностью доверять, человека, который не обманул и не обокрал бы её? Можно сказать, что все её дела на мне и держатся.

— Она вам очень благодарна, — сказала я.

— Дело тут не в благодарности, — покачала головой Диана Несторовна. — Случись что-нибудь со мной — и ей недолго оставаться на плаву. Ты уверена, что тебе это нужно?

— Не бывает людей без проблем, — вздохнула я. — Я уже сказала, что она нужна мне не из-за денег. Богатая она или бедная — мне безразлично. Я люблю её за то, что она — это она.

— Как ни странно, но я тебе верю, — усмехнулась Диана Несторовна. — Возможно, я и недооцениваю Альку… Она сильная. Но какой бы сильной она ни была, она всё равно не может обойтись без поддержки. Ну, — перебила она себя, — что у тебя там с давлением? Давай-ка проверим.

Прибор показал сто на шестьдесят пять. Чувствовала я себя чуть лучше, но всё равно слабость ещё не совсем прошла. На меня наваливалась сонливость, хоть я и выпила чрезвычайно крепкого чаю. Диана Несторовна взглянула на часы, покашляла в кулак.

— Ничего, время ещё терпит… Побуду с тобой ещё полчасика, если ты не против ещё немного потерпеть моё присутствие.

— Я совсем не против, что вы, — улыбнулась я. — Извините, что отнимаю у вас время… Если у вас какие-то дела, вы можете не задерживаться. Мне уже лучше.

Диана Несторовна покачала головой.

— Нет, я не могу от тебя сейчас уйти, — сказала она. — Ты ещё бледненькая и слабенькая. Если я уеду, я места себе не найду от беспокойства. — Она опять покашляла. — У тебя тут можно курить?

— На кухне, — сказала я. — Только форточку откройте.

Она ушла на кухню. Мне было слышно, как чиркнула зажигалка, а вскоре потянуло сигаретным дымом. Зазвучала мелодия телефонного звонка — не моя, незнакомая. Диана Несторовна ответила:

— Да.

Я не вслушивалась в её разговор: у меня шумело в голове. С кухни потянуло вкусным запахом, а через несколько минут Диана Несторовна внесла в комнату яичницу с колбасой и стакан компота. Поставив тарелку и стакан на маленький столик, она подвинула его к дивану.

— Тебе надо покушать. Чтобы силы быстрее восстанавливались.

— Ну что вы, Диана Несторовна, не стоило беспокоиться, — смутилась я.

— Стоило, лапушка, ещё как стоило, — ответила она твёрдо. — Это минимум, что я могу и должна для тебя сделать.

На тарелке были два яйца и два кусочка колбасы — вроде бы немного, но я очень долго не могла их одолеть. Еда как будто помогла: верхняя цифра давления повысилась до ста десяти.

— Идёшь на поправку, — обрадовалась Диана Несторовна.

Ей снова позвонили, и она ушла разговаривать на кухню. Разговор длился минут десять и, насколько я могла судить, был деловым. Потом она выкурила ещё сигарету и вернулась ко мне.

— Диана Несторовна, вы езжайте, — сказала я. — Не беспокойтесь за меня, со мной всё будет в порядке, я скоро приду в норму.

— Лапушка моя, давай я сама решу, что мне делать, хорошо? — ответила она.

Вроде бы ответ был грубоват, но я не обиделась. Не приходилось сомневаться в том, что она всегда сама всё решала, и по-другому у неё просто не могло быть. Она уехала, только когда убедилась, что мне действительно стало лучше. Перед тем как уехать, она записала мой телефон и оставила мне свою визитку.

Я не ожидала, что она вернётся на следующее утро, а она вернулась, и не с пустыми руками. В половине десятого, когда я, ещё немного слабая после вчерашних энергетических затрат, кое-как поднявшись с постели и умывшись, собиралась ставить чайник, мой телефон зазвонил, и по одному звуку я почувствовала, что не ответить нельзя. И не ошиблась: звонила Диана Несторовна.

— Настенька, доброе утро. Как ты себя чувствуешь, золотце?

— Здравствуйте, Диана Несторовна, — поприветствовала я её. — Спасибо, гораздо лучше себя чувствую. А вы? Как ваша голова?

— В том-то и дело, что совершенно прошла! — сообщила она. И добавила с возбуждённым смешком: — А ещё у меня исчезла экзема на руке! Сегодня утром просыпаюсь, а её нет! Ты можешь себе такое представить? Эта штука привязалась ко мне месяц назад, и чем я только её ни лечила — ничто её не брало, сволочь такую, а ты вчера погладила меня по руке…

— Диана Несторовна, не приписывайте мне чудес, которых я не совершала, — осмелилась перебить я.

— Нет уж, голубка моя, ты меня не проведёшь, — сказала она всё с тем же смешком. — Я всё видела своими глазами и почувствовала на собственной шкуре, что ты в действительности можешь. Я вот по какому поводу звоню… Я сейчас заскочу к тебе. Не волнуйся, всего на минутку: времени мало, а работы куча.

Она «заскочила» — с большим букетом роз, коробкой дорогих конфет и полным пакетом фруктов. Вручив всё это мне, она показала мне руку: никакой экземы действительно не было.

— Ты и в самом деле чудо, — сказала она.

Уходя, она поцеловала меня в щёку.

14 октября

Кипит чайник: слышен его свисток. Я порываюсь, чтобы подняться, но Альбина меня удерживает.

— Куда?

— Там чайник. Слышишь?

— Слышу. Но это совсем не значит, что надо вскакивать и бежать сломя голову. Пойдём вместе.

Я обещаю:

— Я потихоньку, Аля. Не беспокойся. Мне уже лучше.

— А если ты упадёшь? Нет, пойдём вместе.

Мы в обнимку добираемся до кухни. Я завариваю зелёный чай в большом заварочном чайнике, Альбина сидит у стола. Накрыв чайник полотенцем, я целую её в голову.

Потом мы пьём чай: я из своей любимой большой кружки с ландышами, она — из средней, с вишенками. Её красивые длинные ноги — рядом с моими, её колено касается моего. Сделав глоток чая, я тихонько трогаю его и глажу. Альбина улыбается.

— Можно и посмелее, — говорит она. — Не бойся, я не кусаюсь.

Я глажу и второе её колено, потом оба сразу. Её рука скользит по моему колену, щекочет между ног. Но в голове тяжесть и туман, а в душу, кажется, снова вползает холодный слизень — депрессняк. Подавив вздох, я отпиваю ещё один глоток чая, а рука Альбины всё ещё нежно поглаживает меня.

— Прости, Аля, я сегодня ни на что не способна. Неважно себя чувствую.

Тяжёлая голова клонится на стол, я утыкаюсь лбом в руки. Изо всех сил пытаюсь прогнать слизня, но он упорно ползёт к сердцу. Альбина решительно ставит на стол свою кружку.

— Одевайся, малыш, едем ко мне. Тебя нельзя оставлять одну.

Я вдруг остро осознаю, что мне сейчас хочется к ней больше всего на свете. Если я останусь здесь, слизень поглотит меня, а с ней есть шанс, что мне удастся его победить.

Я одеваюсь, собираю в пакет «походный» комплект вещей и пишу отцу записку: «Я у Альбины». В последний момент вспоминаю, что я сегодня ничего не приготовила. В холодильнике негусто: пачка сливочного масла, банка варенья, полпакета кефира и разрезанный лимон на блюдечке.

— Аля, я быстренько сварю гречку, — говорю я. — Для отца. Это недолго, минут двадцать.

— Он что, сам себе ничего не приготовит? — спрашивает Альбина.

— Он придёт с работы усталый, — отвечаю я. — Вряд ли он станет что-то себе готовить. А в холодильнике — почти ничего… Так получилось, что я сегодня даже в магазин за продуктами не сходила, бессовестная.

— Это поправимо, — говорит Альбина и достаёт телефон. — Рюрик? Будь добр, сходи в магазин… Да, тот, который напротив. Что взять? На твоё усмотрение. Нужно заполнить холодильник так, чтобы работающему холостому мужчине не нужно было беспокоиться о еде два-три дня. Представил себе? Вот. И занеси сюда. Хорошо, спасибо. Ждём.

Она разъединяется и убирает телефон, а я стою, потрясённая и смущённая.

— Аля, ну зачем…

Альбина ласково берёт меня за локоть.

— Не напрягайся, малыш. Твой папа не умрёт от голода без тебя. Он уже не маленький.

Через пятнадцать минут Рюрик ставит на пол в прихожей два пакета, полные продуктов. Едва взглянув на них, я понимаю, что еды здесь не на два-три дня, а, по меньшей мере, на неделю.

— Сколько я вам должна? — пугаюсь я.

В глазах неулыбчивого Рюрика отражается некое подобие усмешки.

— Ладно, не бери в голову, — говорит он. — Ерунда.

— Как это — ерунда? — бормочу я. — Вы же это на свои деньги купили! Я отдам! Сколько?

— Сказано тебе: не бери в голову, — повторяет Рюрик.

Я поворачиваюсь к Альбине.

— Аля…

— Настенька, оставим эти мелочи, — говорит она. — Складывай всё скорее в холодильник и едем наконец. Рюрик, жди нас в машине, мы сейчас спустимся.

Я достаю продукты из пакетов и перекладываю в холодильник. В записке приходится дописать: «Еда в холодильнике. Обрати внимание на морозилку — она тоже не пустая. Возможно, ночевать не приду, не теряй и не беспокойся».

Флешбэк

Это было в конце июля, через месяц после того, как я в первый раз осталась у Альбины ночевать, и у нас с ней случилось то, что случилось.

— Ну, и где твоя Альбина? — спросил отец. — Вообще-то, уже два часа.

Не успел он это сказать, как запищал домофон. Моё сердце бухнуло в груди и застучало, как кузнечный молот.

— Это она, — сказала я. — Сейчас ты своими глазами на неё посмотришь.

Я сняла трубку домофона. Голос Рюрика сказал:

— Альбина Несторовна приехала.

Я нажала кнопку:

— Заходите.

Не дожидаясь звонка, я открыла дверь и ждала, прислушиваясь к шагам на лестнице. Альбина шла немного впереди, а Рюрик, следуя на ступеньку ниже, подстраховывал её. Она была без своего щупа, но поднималась уверенно, почти как зрячая, только её голова была слегка приподнята, и она не смотрела себе под ноги. Как всегда, она была очень элегантна: в белом брючном костюме, белых туфлях и белой блузке с маленьким серебристым галстуком. Она несла в руках пакет и роскошный букет роз. При виде роз у меня слегка засосало под ложечкой. Первый букет мне удалось спрятать от отца, а сейчас деваться было уже некуда.

— Мы пришли, Альбина Несторовна, — оповестил Рюрик. — Площадка.

— Спасибо, я поняла, — ответила Альбина.

Отец стоял в дверях комнаты и наблюдал. Я краем глаза следила за его реакцией. Надо сказать, лицо у него было каменное.

— Осторожно, порог, — предупредил Рюрик.

Нога Альбины уверенно ступила на коврик перед дверью. В прихожую мягко вкатилась волна прохладного аромата духов.

— Привет, Аля, — сказала я, беря её за локоть. — Я здесь.

Рюрик закрыл за Альбиной дверь. Я сказала:

— Какая ты сегодня элегантная… Впрочем, ты всегда такая.

Уголки губ Альбины чуть приподнялись.

— Здравствуй, Настенька. — Зашуршала обёртка букета. — Вот… Это тебе.

— Ой, Аля, какой букетище! Спасибо…

Принимая розы, я боялась даже взглянуть на отца. Холодея, я пошла ещё дальше — поцеловала Альбину в щёку, а она тут же поцеловала меня. Отец, до сих пор молча наблюдавший, решил наконец обнаружить своё присутствие.

— Здравствуйте, — сказал он.

Подбородок Альбины приподнялся, она повернула незрячее лицо на звук голоса.

— Здравствуйте, Пётр Иванович, — сказала она вежливо. — Очень приятно познакомиться. Настя рассказывала о вас много хорошего… Из её слов я сделала вывод, что она очень вас любит и дорожит вашим мнением. Она очень беспокоилась по поводу нашего с вами знакомства… Насколько я понимаю, это важно для вас и для Насти. Я в последнее время не хожу в гости и вообще мало показываюсь на людях, но из уважения к вам и к ней я не могла ответить отказом на её приглашение.

Отец выглядел смущённо и растерянно. Он, конечно, увидел лицо Альбины; не знаю, понял ли он уже, что она ещё и слепая, но его взгляд говорил о том, что он не ожидал увидеть то, что он увидел. Полагаю, он не знал, как себя вести и что говорить.

— Ну что ж… км… проходите, — выдавил он наконец. — Как говорится, милости просим. Всё уже на столе.

— Замечательно, — проговорила Альбина. — Но для начала позвольте зайти в ванную — помыть руки. Настенька, — обратилась она ко мне, протягивая мне свой пакет, — я позволила себе кое-что принести к столу.

Я приняла у неё пакет и передала отцу, а сама направила Альбину в ванную.

— Налево, Аля. Так, осторожно, порожек… Раковина прямо перед тобой. Вот мыло.

Пока Альбина мыла руки, отец так и стоял с пакетом у дверного прохода. Я подала Альбине полотенце, а потом повела её в комнату. Отец, не сводя с нас озадаченного взгляда, проследовал с пакетом за нами. Стол был выдвинут на середину комнаты, и я предупредила Альбину:

— Осторожно, Аля, тут стол прямо по центру. Обходим его справа.

— Постараюсь ничего не опрокинуть, — улыбнулась она.

Мы обогнули стол, и я усадила Альбину на маленький диванчик. Она нащупала край стола и сказала с улыбкой:

— Добрались без приключений.

Отец зашуршал пакетом. Он извлёк из него бутылку вина, тяжёлую гроздь винограда «изабелла» и коробку конфет. Альбина сказала:

— Виноград уже мытый.

— Тарелку под виноград принеси, — сказал отец мне. — И бокалы.

Он сказал мне это в спину: я уже пошла за тем и другим. Гроздь была уложена на тарелку, я принесла штопор и откупорила вино.

— Токай десятилетней выдержки, — сказала Альбина.

— Да, я уж понял, что не простое, — заметил отец, рассматривая этикетку.

Я поставила букет в банку с водой: вазочка для него оказалась маловата. Розы украсили маленький столик у стены.

— Аль, подвинься чуть-чуть, — сказала я, закончив с букетом. — Здесь есть место, я сяду с тобой.

Альбина подвинулась, и я села на диванчик рядом с ней, а отец разлил вино по бокалам. Я подвинула бокал к руке Альбины, и она обхватила его пальцами. Отец, проследив это движение, смущённо начал:

— Гм, наверно, с моей стороны будет бестактно спросить…

— Да, вы правильно поняли, я не вижу, — улыбнулась Альбина. — Уже шесть лет.

— Вы уж извините, — проговорил отец.

— Ничего, не извиняйтесь, — сказала Альбина спокойно. — Настя вам, наверно, не сказала.

— Да… Гм, то есть, нет, она ничего не говорила, — пробормотал отец. — Ну, что ж… Наверно, первым делом надо выпить за знакомство.

— Предлагаю выпить за Настеньку, если не возражаете, — сказала Альбина. — Она сама не знает, какое она солнышко… Хоть я и не вижу его свет, но тепло чувствую. Без тебя мир был бы гораздо мрачнее и холоднее.

Мы чокнулись бокалами и выпили, а я погладила под столом руку Альбины. Она поймала мои пальцы и ласково пожала.

— Да, хорошее вино, — проговорил отец.

— Рада, что вам нравится, — сказала Альбина.

Мы сидели за столом почти два часа. Альбина немного рассказала отцу о себе, не вдаваясь, однако, в подробности случая, лишившего её глаз и изуродовавшего ей лицо. Отец тактично не расспрашивал.

— Настя мне сказала, что вы подвезли её домой, когда ей стало плохо на улице, — сказал отец. — Хорошо, что вы рядом оказались, а то все так мимо и проходили бы, никто сейчас не обращает внимания…

— Вообще-то, мы познакомились не совсем так, — проговорила Альбина. — Настенька, что же ты не сказала правду? Не знала, что ты у нас ещё и лгунишка… — Она ласково потеребила моё ухо. — Нет, Пётр Иванович, всё было не совсем так. Да, я подвезла её домой, но для того, чтобы хоть немного загладить свою вину… Вернее, вину моего водителя. Рюрик чуть не сбил Настеньку. Мало того, он ещё и набросился на неё, стал кричать, а она, бедненькая, перепугалась.

Я не знала, куда деть от стыда глаза. У меня пылали щёки, в животе горячо пульсировало. Чувствуя, как по моей шее спускается жар, я пробормотала:

— Алюня, мы же во всём разобрались… Это я была виновата, я сама наскочила на твою машину… Задумалась. Рюрик меня, конечно, немножко напугал, но он отругал меня совершенно справедливо. Нечего было ворон считать.

— Не надо нас выгораживать, мы тоже виноваты, — сказала Альбина. — Ты упала и ушиблась, солнышко. Это могло быть серьёзно.

— Слава Богу, ничего серьёзного не оказалось, — заключила я. — У меня нет к вам никаких претензий. И давай больше не будем об этом, ладно?

— Важно было, чтобы прозвучала правда, солнышко, — сказала Альбина. — Спасибо, конечно, за попытку выгородить нас, это очень мило с твоей стороны, но лучше говорить правду. Но я, в общем, рада, что всё так получилось… Не случись этого, мы бы с Настенькой, наверно, не познакомились. С ней очень интересно общаться.

Альбина тихонько погладила под столом мою руку. Я сказала:

— И мне с Алей тоже очень интересно.

— Ну, это пока мы друг другу ещё не надоели, — усмехнулась Альбина. Помолчав секунду, она добавила: — Вы, наверно, думаете, что мы с ней слишком разные, и нам даже разговаривать не о чем? Поверьте, это не так.

— Да нет, я этого не утверждаю, — проговорил отец неуверенно.

— Может быть, вас смущает разница в возрасте? Да, мы не совсем сверстницы, но это не мешает нашему общению, напротив, делает его даже интереснее.

Отец не нашёлся, что ответить, а я сказала:

— А меня не смущает разница в возрасте. Я вообще об этом не думаю. И не считаю препятствием.

На несколько мгновений повисло молчание — как мне показалось, с ноткой неловкости. Альбина сказала:

— Можете спрашивать меня о чём угодно. Насколько я понимаю, истинная цель этой встречи заключается в том, чтобы вы получили обо мне максимум информации. Вы хотите знать, с кем общается Настя, мне это вполне понятно. Я понимаю вашу тревогу, но уверяю вас, я отношусь к ней самым трепетным образом… Я надеюсь, вы не думаете, что я могу обидеть её или, не дай Бог, сделать ей что-то плохое. Или думаете?

— Да нет, я… ничего такого не думаю, — сказал отец. — Просто… Как бы это сказать…

— Понимаю, вам кажется странным видеть меня среди знакомых вашей дочери, — улыбнулась Альбина. — Я немного не вписываюсь в её круг общения.

— Скорее, я думаю, это она немного не вписывается в ваш, — уточнил отец.

— У меня его теперь почти нет, — сказала Альбина. — Он почти весь разбежался, когда… гм, когда со мной это случилось. Большинство тех, кто претендовал на мою дружбу, рассосалось вскоре после этого. Да я, знаете ли, и не сожалею о них. Права пословица: друг познаётся в беде. Это очень ярко продемонстрировало, кто мой настоящий друг, а кто — так, подхалим. Настоящих друзей осталось очень мало. Чтобы их пересчитать, хватит пальцев одной руки.

— Я всё-таки полагаю, что те, кто у вас остался, сильно отличаются от Насти, — сказал отец.

— А что в этом плохого? Одинаковых людей вообще нет. Да, они не такие, как Настенька. Такой, как она, у меня ещё никогда не было. — Рука Альбины легла на мою. — То происшествие прочертило некую границу между моей прошлой жизнью и настоящей. Те друзья остались из прошлого, а Настя — моё настоящее. Я очень изменилась с тех пор… Не только внешне. Всё изменилось: мой образ жизни, мои привычки, мои ценности. По-настоящему начинаешь ценить солнечный свет только тогда, когда он померкнет в твоих глазах. Мне трудно объяснить… Трудно подобрать слова, чтобы объяснить, что во мне изменилось. Наверно, я начала по-другому воспринимать людей. Ценить их за другое…

— И за что же вы цените Настю, скажем? — спросил отец.

Альбина немного помолчала, чему-то улыбаясь.

— Она очень светлый человечек… У неё есть этот внутренний свет, который так редко встречается. Только временами на неё набегают тучки… Вернее, она сама их нагоняет. Она очень хороший человек, только иногда бывает не очень в себе уверена. Впрочем, с кем этого не бывает? В молодости мы все такое испытываем. Но у неё есть одно качество, которое перевешивает всё. У неё очень мудрое сердце. Оно способно видеть то, чего не видит ум. И в нём очень много нерастраченной любви… Представляю, как посчастливится тому, на кого она решит её обрушить со всей силой. Мне хочется только одного: чтобы это был человек, действительно достойный её любви. И если такой человек найдётся, то он будет счастливчик.

У меня сжалось сердце. Альбина говорила так, будто не считала себя таким человеком. Из-за шрамов было трудно определить выражение её лица, но я уже немного научилась понимать его. Сейчас это была грустная нежность.

— За это стоит выпить, — сказал отец после некоторого молчания. Он разлил по бокалам остатки вина и добавил: — Причём до дна.

Когда я провожала Альбину до машины, у меня рвалось из груди сердце. Слова чугунными гирями висели на душе и не шли на язык. Мы так и не сказали отцу, что между нами произошло. И тяжелее всего было осознание, что он вряд ли сможет это понять. Возле дверцы машины рука Альбины потянулась, чтобы обнять меня, но какое-то шестое чувство заставило меня бросить взгляд вверх, на кухонное окно. Там стоял отец.

— Аля, папа видит нас в окно, — сказала я.

— Рюрик, покури, — сказала Альбина.

Рюрик вышел из машины, а мы сели на заднее сиденье. С полминуты мы молчали. В небе парила крылатая тоска, сердце надрывно саднило. Слёзы, которые копились у меня в горле, наконец прорвались наружу.

— Ты что, маленькая? — Моей щеки ласково коснулась ладонь Альбины.

Из меня выплеснулось:

— Аля… Ты… Ты моя родная. Это ты — тот человек, на которого я хочу обрушить всю мою любовь.

— Я в этом не так уверена, — сказала она грустно. — Я думаю, ты достойна лучшего, малыш. А я не стою и тысячной доли твоей любви. Не трать на меня драгоценное время твоей молодости. Вряд ли у нас с тобой что-то получится.

— Как ты можешь так говорить, Аля? Ты меня не любишь… Не любишь!

Я рыдала, уткнувшись лбом в подголовник переднего сиденья. Альбина печально молчала, потом развязала и сняла галстук, как будто он её душил.

— Люблю… Люблю, моя родная, — проговорила она глухо. — И именно поэтому я не хочу, чтобы ты страдала. Если ты выберешь меня, ты сама знаешь, что это будет значить. Будет тяжело. Если ты не уверена, что выдержишь это, лучше и не начинать…

— Да мне плевать! — вскричала я, ударяя кулаком по подголовнику. — Плевать, что скажут какие-нибудь бабушки на лавочке!

— Речь не о бабушках, — возразила Альбина. — На посторонних людей ты можешь не обращать внимания, потому что они тебе чужие, а как быть с родными? С твоим папой, например? Как ты ему объяснишь это? Я не думаю, что он поймёт и смирится, он не из таких людей. Всё кончится разрывом, и ты снова будешь страдать. Я не хочу этого, Настенька. Я знаю, как ты его любишь… Ты бы не хотела причинять страдания и ему.

Я откинулась на спинку сиденья. Руки повисли, как плети, словно из них ушла жизнь. Сердце висело в груди камнем, из глаз катились слёзы.

— Ты предлагаешь отказаться… Отказаться от любви только из-за того, что кто-то что-то скажет, кто-то косо посмотрит. Даже пусть из-за того, что папе будет стыдно рассказывать обо мне каким-нибудь своим знакомым. Да, я понимаю, ему будет нелегко… И больно. Возможно, это не пройдёт для него бесследно. Это может его уязвить… Хорошо, допустим, я откажусь… И что дальше? А дальше — ничего. На хрена тогда мне будет вообще нужна моя жизнь?!

Рука Альбины легла на мою.

— Настенька, милая, у тебя ещё всё будет… Ты так цепляешься за меня, как будто я — твой последний шанс.

— Может, и правда — последний, — прошептала я.

— Не говори глупостей, малыш. У тебя всё будет хорошо.

По щекам струились горячие солёные ручьи. Рюрик курил, прислонившись к капоту. Из магазина шла старушка в мешкообразной куртке, со старым лицом и старыми мыслями, посмотрела на него и поковыляла дальше. Ей не было дела до нашей драмы: ей бы донести, не разбив, яйца в кошёлке.

— Ничего не будет хорошо, Аля… Если я тебе не нужна, то так и скажи… И не морочь мне голову!

Она сжала мою руку.

— Настенька… Ты — мой свет, моё солнце. Моё счастье. Ты — чудо, которое подарил мне Господь. Наверно, последнее чудо. Спасибо тебе, что ты есть такая на свете. Спасибо тебе за всё.

У меня помертвело сердце. Еле шевеля похолодевшими губами, я пролепетала:

— Аля… Ты что, прощаешься? Ты хочешь сказать…

Альбина протянула ко мне руки.

— Иди сюда, малыш… Успокойся, поцелуй меня.

Её тёплые губы нежно прильнули к моим, но поцелуя не получилось: мои губы были как мёртвые. Она поцеловала меня в глаза и в лоб.

— Иди… Иди домой, милая. Только не плачь, а то папа может Бог знает что подумать.

На деревянных ногах я вышла из машины. Внутри я была живым трупом, но со стороны, наверно, всё выглядело вполне нормально. Каким-то чудом я не упала на ступеньках крыльца и вошла в подъезд. Услышав за спиной звук отъезжающей машины, я осела на грязную площадку, ухватившись за перила. Я чувствовала себя так, как, наверно, чувствовал себя Атлант, на терпеливые плечи которого давила вся тяжесть небесного свода.

Не знаю, как я дошла до квартиры. Двигаясь, как марионетка с обрезанными нитками, я убирала со стола и мыла посуду, а отец что-то говорил, но я ничего не понимала.

14 октября

Итак, записка написана, холодильник полон как никогда, и я, решив, что отец не будет на меня в обиде за не приготовленный ужин, говорю:

— Я готова, Аля, пойдём.

Я помогаю ей обуться, и она снова становится на голову выше меня. Потом я подаю ей плащ и шляпу. Прошу:

— Давай без парика.

— Ладно, только для тебя, — улыбается она и надевает шляпу.

Её парик я кладу в свой пакет, закрываю квартиру, и мы спускаемся по лестнице. Я поддерживаю Альбину за талию, но она спускается уверенно, почти как зрячая, а вот мои ноги меня подводят. Слегка пошатнувшись, я успеваю опереться ладонью о стену, и Альбина сразу же приостанавливается, заботливо обняв меня за плечи.

— Тихонько, малыш… Что, головка кружится?

— Вроде бы нет, — отвечаю я.

Она качает головой.

— Угораздило же тебя наглотаться этих таблеток… Давай пойдём помедленнее, и держись за меня.

— Да ничего, всё уже нормально, Аля, — уверяю я.

Дворники, скользя по лобовому стеклу, размазывают ручейки дождевой воды. Снаружи ничего интересного, только мокрые улицы, машины, автобусы и маршрутки, а внутри, рядом со мной — колени Альбины. Я знаю, что если я их потрогаю, она не будет возражать, но я могу только опустить голову ей на плечо и взять за руку: усталость придавила меня, как бетонная плита. Могучий джип мягко катится по улице, и у меня такое ощущение, будто мы едем в огромном танке, достающем своей башней до неба, давя на своём пути людей и автобусы, как муравьёв.

— Зайчонок, как ты себя чувствуешь? — тепло щекочет мой висок голос Альбины.

Посылая нервные импульсы за миллионы километров, я шевелю губами:

— Нормально… Только спать хочется. Я люблю тебя, Аля…

Да, я люблю её, и мне неважно, что Рюрик это слышит. Пусть. А тёплый, чуть грустный голос отвечает мне с сияющих облаков рая:

— И я тебя, зайчишка.

Мы уже плывём на светлом облаке над тёмными тучами, грозно клубящимися внизу. В них скопился электрический гнев, он грохочет и перекатывается, угрожая нам ветвистыми белыми вспышками, но ему нас не достать: мы поднимаемся на нашем облаке к сияющему солнцу.

Флешбэк

После того семейного обеда мы не разговаривали неделю. Эти дни прошли, как в тумане, я жила по инерции: спала, ела, пила, работала, уставившись в монитор. Отец три дня выпивал, на четвёртый наконец пошёл на работу, а я даже не заметила его запоя, хотя всегда болезненно реагировала на это. Может быть, он уже тогда что-то заподозрил. Позвонила Ника, пригласила погулять в парке. Я машинально согласилась, хотя больше всего мне хотелось лечь и умереть.

В парке, несмотря на невесёлую погоду, гуляли люди. Небо пряталось за непроглядными тучами, из которых в любой момент мог пролиться дождь и испортить нам удовольствие. Впрочем, о каком удовольствии можно было говорить? Мы бродили по парку, я рассеянно слушала Нику, пыталась что-то отвечать, но получалось невпопад.

— Что это с тобой сегодня? — спросила она наконец. — Ты как будто на другой планете.

— Так и есть, — усмехнулась я. — Извини, депрессняк… Давай просто погуляем, подышим воздухом, помолчим. Из меня сегодня и правда неважный собеседник.

Некоторое время мы шли молча, но Ника не выдержала.

— Нет, так — скучно… Давай лучше о чём-нибудь поговорим, чтобы просто отвлечься. А то, если всё время думать, можно вообще свихнуться.

— Это верно, — вздохнула я. — Только я сейчас как бетонной плитой придавленная… И на языке как будто чугунная гиря. Может, выпьем пива?

Мы купили в палатке по бутылке «Сибирской короны» и большую пачку чипсов. Начал накрапывать мелкий дождичек, и мы устроились за столиком под навесом. Ника сидела, задумчиво подперев подбородок рукой, её рассеянный взгляд блуждал по верхушкам старых высоких елей, росших вдоль аллеи. Мы опять молчали. Непривычно было видеть её с короткой стрижкой, которую она сделала две недели назад; перед этим она долго думала, стричься или не стричься, сомневалась, пойдёт ли ей, хотя, на мой взгляд, тут и думать было нечего. Её многострадальные волосы уже давно имели больной вид, безнадёжно испорченные многочисленными экспериментами — перекрашиванием, мелированием, химией, и всё, что оставалось — это только избавиться от них.

…Когда две недели назад я позвонила, Ника ответила, что она сейчас в парикмахерской.

«И какую стрижку ты делаешь?» — поинтересовалась я.

«Под ноль», — с нервным смехом ответила она.

«Что, в самом деле?» — не поверила я.

«Слышишь — машинка жужжит?»

Конечно, она пошутила. Когда через полчаса мы встретились у парикмахерской, она вышла из дверей постриженная хоть и не под ноль, но всё-таки довольно коротко. С круглой, мальчишеской головой на длинной худой шее, в джинсах и кроссовках, она резво сбежала вниз по ступенькам, сияя мне улыбкой от уха до уха, чмокнула в щёку.

«Ну, как?»

«Мне нравится», — сказала я.

Подумать только, как стрижка может изменить человека! Настроение у Ники было отличное, и мы отправились гулять. День был жаркий и душный, и стрижка была весьма кстати. Пока мы шли, Ника заглядывала в каждую мало-мальски отражающую поверхность, трогала затылок:

«Так непривычно! Я теперь похожа на парня».

«Тебе хорошо так», — заверила я её.

«Сзади машинкой стригли, — сказала Ника. — Я даже испугалась — думала, налысо брить будут! И как раз в это время ты позвонила».

Она не ожидала, что такая стрижка ей пойдёт, и созналась, что очень боялась подставлять голову под ножницы, но теперь ей даже нравилось, как она выглядела.

«Такая причёска тебя молодит», — сказала я.

И это было действительно так: Ника стала похожа на мальчика. Аккуратно подстриженные и вымытые, её волосы блестели на солнце и выглядели ухоженными. Она всегда была угловатой, как худой мальчик-подросток, зачем-то отрастивший длинные волосы, и сейчас было ясно, что короткая стрижка — именно то, что ей всегда было нужно. С ней она была самой собой.

День мы провели весело: гуляли в парке, выпили пива и даже прокатились на каруселях, много смеялись. Захмелев от пива, Ника дурачилась, висела на турнике, пытаясь подтянуться, но у неё не получалось, и она смеялась над собственной неловкостью. Ей удалось вскарабкаться на брусья и даже повиснуть вниз головой. Я погладила и взъерошила ей макушку, и она засмеялась. Потом она слезла на землю, а я попыталась повторить её упражнение. Когда я висела вниз головой, наблюдая перевёрнутые деревья, перевёрнутая Ника подошла ко мне, взяла моё лицо в свои ладони и крепко чмокнула в губы.

«Ты чего?» — удивилась я.

Она засмеялась и чмокнула снова, ещё крепче.

Потом мы взяли ещё по пиву и сидели на скамейке. Над верхушками деревьев висело неловкое молчание.

Когда мы шли домой, она сказала:

«Наверно, пиво в голову ударило».

…Горьковато-терпкий глоток прохладно пролился мне в горло, на зубах захрустела солёная картофельная пластинка. Край навеса колыхался, то втягиваясь внутрь, то трепеща наружу, а асфальт аллеи уже потемнел и поблёскивал, на нём резче выступила белая разметка. Опустив чёрные щёточки ресниц, Ника порылась в сумочке и достала изящную розовую пачку тонких «дамских» сигарет и обыкновенную дешёвенькую зажигалку. Я приподняла брови.

— Опять куришь?

Она со смущённой усмешкой отвела глаза.

— Да так, купила зачем-то на днях…

В пачке уже не было двух сигарет. Моя подруга вытряхнула ещё одну, нерешительно протянула мне. Я качнула головой:

— Я в завязке. Бесповоротно.

Подумав секунду, Ника зажгла сигарету и слабо затянулась, выпустила маленькую струйку дыма, а потом долго держала сигарету в пальцах. В её бутылке таял у стекла тоненький ободок пены. Я хотела спросить, видела ли её мать эту пачку, но у меня в сумочке проснулся и запищал, моргая экраном, маленький нарушитель моего покоя. Я ещё не видела, что высвечивалось на его дисплее, но уже знала, кому так срочно требовалось услышать меня.

— Извини, — сказала я Нике и вышла из-под навеса.

Предчувствие не обманывало меня: это была Альбина. И чему так обрадовалось моё глупое сердце? Почему оно запрыгало в груди, почему мне стало трудно дышать? Выйдя по влажной траве на асфальт, я нажала кнопку и приложила телефон к уху.

— Да.

— Настенька… Я тебя не побеспокоила? Ты можешь сейчас говорить?

— Да, Аля.

— Здравствуй, солнышко. Прости меня… Прости, я не могу без тебя.

Дождь, как только я вышла из-под навеса, закапал чаще. На голову мне падали холодные капли, куртка на плечах покрылась тёмными пятнышками.

— Я думала, ты всё сказала тогда, Аля… У нас ничего не получится, ведь так?

— Настя! Пожалуйста, не будь жестокой…

— По-моему, это ты сказала жестокие слова, Аля.

— Прости меня! Да, я сказала это, но с собой я ничего не могу поделать. Я не могу без твоих рук, без твоих губ, без твоего голоса, твоего дыхания… Ты мне нужна, как воздух. Пожалуйста, давай встретимся.

Дождь припустил по-настоящему, на асфальте уже не осталось ни одного сухого местечка, а люди вмиг испарились. Там, где ещё пять минут назад бегали дети, теперь было пусто и мокро. Я подняла капюшон и огляделась по сторонам. Парк был пуст.

— Когда? — спросила я.

— Когда скажешь, Настенька. Когда тебе удобно. Но я бы не стала возражать, если бы мы встретились прямо сейчас.

Ника сидела под навесом, таская из пакета чипсы. Её сигарета дымилась в пепельнице.

— Прямо сейчас я не могу, Аля. Я не дома. Я перезвоню тебе, как приду домой.

— Хорошо, малыш. Я жду. Целую тебя…

— Да, Аля. Пока.

Я вернулась под навес и села на своё место. Ника хрустела чипсами, запивая их пивом. Я взяла свою бутылку и тоже приложилась к горлышку, сделав длинный глоток.

— Ника, наверно, я пойду домой. Что-то погода не располагает к прогулкам.

Она вздохнула.

— Ну ладно… Пошли.

— Посидим ещё, — сказала я. — Пиво допьём и пойдём. Может, дождь кончится.

Дождь не кончился, но немного утих. Правда, пока мы шли, он пару раз снова припускал, но потом унимался, переходя в еле заметную морось.

— А кто тебе звонил? — полюбопытствовала Ника. — Если не секрет, конечно.

— Почему тебе это так интересно? — усмехнулась я.

— Ну… После этого звонка ты стала немножко другая. В глазах у тебя что-то такое появилось… Не знаю, как сказать. Колись, кто это был?

Что я могла ответить?

— Ты всё равно не знаешь. Долго объяснять.

Ника нахмурилась.

— Что, познакомилась с кем-то?

— Да, познакомилась, — вздохнула я. — Ещё весной.

Я не сказала Нике, что это был не мужчина. Когда мы подошли к её дому, она пригласила меня зайти, но я отказалась: было уже три часа, а я ещё не приготовила обед. Мы попрощались возле подъезда, и я пошла быстрым шагом домой, в душе надеясь, что не успею промокнуть. Но стоило мне немного отойти от её дома, как дождь опять разошёлся, причём не на шутку. Я спряталась под крышу остановки, а через минуту очень кстати подошёл автобус. Уже через десять минут я была дома, но сразу звонить Альбине не стала. Сняв мокрую куртку и сбросив ботинки, я завертелась, как белка в колесе. Через полчаса суеты на скорую руку был готов куриный суп с вермишелью на бульоне из пакетика, и я со спокойной совестью приняла душ и вымыла голову, а уж только после этого позвонила Альбине.

Дождь не только не ослабел, но даже усилился, и из водосточной трубы в подставленную кем-то белую детскую ванночку хлестал поток воды. К дому свернул знакомый джип — серебристо-серый «Ниссан».

Альбина сидела на заднем сиденье слева, за спиной Рюрика, держа на коленях большой букет белых роз с тугими, почти не распустившимися бутонами.

— Это я, — предупредила я, забираясь на сиденье. — Я на крыльце стояла, поэтому так быстро.

Она улыбнулась.

— Ты не сердишься на меня?

Я вздохнула.

— За что мне на тебя сердиться, Аля? Нет, я не сержусь. Просто мне было… тяжело. Плохо.

— И мне было плохо без тебя, — сказала она и протянула мне розы.

— Опять букетище, — засмеялась я. — Аля, это просто разорительно!

— Не бойся, я от этого не обеднею, — улыбнулась Альбина.

Я прижала букет к себе, касаясь губами прохладных лепестков. Сегодня Альбина была в чёрном кожаном пиджаке, чёрных бриджах и чёрно-серых гольфах, а на ногах у неё блестели чёрные лакированные ботинки. Белым был только шарфик, обёрнутый вокруг шеи и заколотый брошкой-бабочкой. Она была без парика, её голову обтягивал шёлковый чёрный платок. Я накрыла её руку своей, и она, сжав мои пальцы, сказала:

— Рюрик, домой.

Через двадцать минут Альбина стряхнула кожаный пиджак со своих плеч на руки домработницы Мадины, отстегнула брошку и размотала шарфик, оставшись в тонкой облегающей блузке цвета морской волны.

— Мадиночка, повесь в гардероб, пожалуйста. Брошку — на место. После этого ты свободна до завтра.

— Хорошо, Альбина Несторовна. Во сколько завтра мне прийти?

— Часам к девяти.

Мадина ушла с пиджаком, шарфиком и брошкой, а мне подумалось: как Альбина сможет проверить, не пропало ли что-нибудь из вещей? Та же брошка, скажем. Слепого человека легче обмануть, чем зрячего.

— Аля, а Мадина у тебя не того?.. Не ворует? — спросила я вполголоса. — Ты ей доверяешь?

— Понимаю, о чём ты подумала, — улыбнулась Альбина. — Хоть я и слепая, но меня трудно провести. Мадина работает у меня уже пять лет, и ни в чём таком я её не заметила.

Заложив руки за спину, она ходила вдоль кромки ковра, и я догадалась, что она ждала ухода домработницы. Любуясь её длинными стройными ногами в чёрных бриджах и гольфах, я опустилась в кресло и тоже стала ждать. Наконец Мадина вышла, уже в куртке и платке, с зонтиком и сумочкой.

— Альбина Несторовна, стол накрыт, вино откупорено, ваша постель приготовлена. Пижамка на подушке, как обычно.

— Спасибо, Мадина, ты свободна до завтра, — сказала Альбина.

Мы остались вдвоём. Альбина перестала расхаживать вдоль ковра и с улыбкой протянула мне руку. Я встала с кресла и вложила в неё свою, и мы пошли в столовую. На безупречно сервированном столе горели ровным, неподвижным пламенем две высокие свечи, а плотно закрытые шторы создавали уютный полумрак.

— Извини, в ресторан тебя не приглашаю, — сказала Альбина, нащупывая рукой стул. — Ты понимаешь, по какой причине. Но романтическую обстановку можно создать и дома, правда? А Мадина готовит не хуже ресторанных шеф-поваров.

— Я полностью с тобой согласна. — Я села к столу, заняв другой стул, не тот, за спинку которого взялась Альбина. — Кроме того, я и не одета для ресторана.

Оторвав руку от спинки стула, Альбина точно и ловко нашла на столе бутылку вина, скользнула пальцами по горлышку, проверяя, откупорена ли она, и, убедившись в этом, протянула руку:

— Дай-ка мне бокал.

Я подала ей сначала один бокал, чтобы она наполнила его, следом за ним — второй, потом взяла у неё бутылку и поставила на место. Сквозь ткань своей блузки я почувствовала тепло руки Альбины, мягко опустившейся мне на плечо.

— Подожди минутку, милая, — негромко прозвучал над моим ухом её голос. — Я сейчас вернусь, только кое-что возьму.

— Может, тебе помочь? — встрепенулась я. — Что-нибудь найти, подать?

— Спасибо, зайка, я справлюсь, — ответила она с улыбкой. — В своём собственном доме я хорошо ориентируюсь, не беспокойся. Кроме того, это сюрприз, — добавила она, легонько целуя меня в ухо.

Она вышла из столовой скользящей походкой, прямая и стройная, поблёскивая лаком чёрных ботинок. Пока её не было, я отпила глоточек вина из своего бокала, понюхала все блюда на столе, съела несколько виноградных ягод и, раздвинув края занавесок, выглянула в окно. Серое небо всё так же поливало землю дождём, в сплошной пелене туч не было видно ни намёка на просвет. К тому же, разгулялся ветер — настоящий, не по-летнему холодный ветрище, который чуть ли не вырывал деревья с корнем. Лёгкие шаги за спиной: вернулась Альбина с каким-то небольшим красным футляром в руках.

— Какая непогода разыгралась, Аля! — сообщила я. — Как же я домой пойду? Я даже зонтик не взяла.

— А ты что, уже собралась уходить? — улыбнулась Альбина.

— Нет, конечно, я просто…

Я умолкла на полуслове, потому что пальцы Альбины подняли крышку футляра, и оттуда заблестело мягкими жёлтыми переливами золото и засверкали камни, прозрачные, как слеза, и яркие, как звёздочки. На бархатистой чёрной подложке переливался комплект: колечко, серьги и тонкое маленькое ожерелье.

— Что это, Аля?

— Это тебе. — Альбина опустила футляр на мои ладони.

— Мне?! Господи, это что, настоящие бриллианты?

— А ты думаешь, я стала бы дарить тебе искусственные?

— Господи, какой ужас! То есть, я хочу сказать, это ведь ужасно дорого, Алюня!

— Это не имеет значения, малыш. Могу я сделать моей любимой девушке подарок или нет?

Я положила футляр на стол и обняла Альбину за шею.

— Аленька, я люблю тебя и так… Вовсе не обязательно дарить мне такие дорогие украшения, которые я даже надеть-то побоюсь. Да и куда мне их надевать? Я, ты знаешь, в высшем свете не вращаюсь…

— А это уже другой вопрос, — улыбнулась Альбина. — Были бы украшения, а повод их надеть когда-нибудь найдётся.

14 октября

Когда я возвращаюсь из гулкого Ничего в реальность, мои наручные часы сообщают мне, что уже пять вечера. Во рту сухо, как в пустыне, в горле першит, глаза тоже сухие, и при каждом моргании веки трутся о них, как наждак. Сажусь на кровати. В голове слегка звенит, к горлу поднимается лёгкая дурнота. Сейчас бы выпить воды, проплывает в ватных мозгах пластмассовая мысль. Да, Ничто здорово потрудилось и над моим телом, и над душой.

Спускаюсь на кухню. Попутно отмечаю: в бильярдной какие-то голоса. Один, кажется, Альбины, а второй — незнакомый. Мадина смотрит маленький кухонный телевизор и грызёт сухарики. Заметив меня, сразу встаёт и приветливо частит:

— Ну как, выспались? Что-то вы бледненькая. Кушать будете? Правда, всё уже остыло, но я могу разогреть.

— Спасибо, ничего не надо, — отвечаю я. — Мне только попить.

— Чего вам? Минералочки, сока, чаю?

— Чаю. Если можно, зелёного.

— Сейчас сделаем.

Я спрашиваю:

— А где Альбина?

— Она в бильярдной, — сообщает Мадина. — Её подруга Маргарита зашла минут двадцать назад.

Значит, вот чей голос в бильярдной. Маргарита. Подруга? Гм. Мадина, присев к столу, с интересом наблюдает за судебными страстями на экране.

— А кто эта Маргарита? — интересуюсь я.

— Старая подруга, — отвечает Мадина. — Они с Альбиной Несторовной ещё со школы, кажется, дружат.

Маленький глоток зелёного чая без сахара. Мадина, бросив на меня взгляд, чуть улыбается. Её азиатские глаза — цвета янтаря, волосы — иссиня-чёрные, между бровями пробивается тёмный пушок.

Я кладу в кружку два кусочка сахара, это улучшает вкус чая. Хоть я и смотрю на экран и слышу слова, но ничего не понимаю — точнее, не стараюсь понять. Мои мысли сейчас с Альбиной, которая находится в обществе некой Маргариты. Нет, не то чтобы я ревную, просто на сердце скребётся смутное, неприятное чувство. Слышатся шаги, и на пороге кухни появляется незнакомка в чёрных брюках и лакированных сапогах, коротко стриженая, темноволосая, но со светло-серыми глазами. Строго говоря, её нельзя назвать красавицей, но черты лица у неё, пожалуй, приятные. Увидев меня, она замирает на несколько секунд, как будто увидела нечто ошеломительное, а потом уголки её губ вздрагивают в улыбке. Я здороваюсь первой.

— Здравствуйте и вы, милая незнакомка, — улыбается она в ответ. — А откуда вы здесь взялись? Я вас, кажется, не видела.

Не придумываю иного ответа, кроме:

— Спустилась попить чаю.

Незнакомка, переведя взгляд на Мадину, спрашивает:

— Мадиночка, откуда она спустилась? Не с небес, случайно?

Мадина бесхитростно отвечает:

— Нет, из спальни.

Стриженая незнакомка переводит взгляд обратно на меня. Ещё никто не смотрел на меня с таким восхищением, и мне становится слегка не по себе.

— Кажется, я знаю, кто вы, — говорит гостья. — Вы — та самая девушка, которая покорила неприступное Алино сердце. Я догадывалась, что у Али появилась некая таинственная сердечная зазноба, но мне никак не удавалось на неё посмотреть. Наконец-то я с вами познакомилась! Можно узнать ваше имя?

— Настя, — представляюсь я.

— Значит, Настенька. Чудесно. А я Маргарита. Для друзей — Марго.

— Очень приятно.

Марго сверкает улыбкой. Зубы у неё мелкие, ровные и, по всей видимости, не так давно отбеленные.

— А уж как мне приятно! Можно вас поцеловать? Не бойтесь, в щёчку.

Марго прижимается губами к моей щеке, обдав меня волной прохладного и горьковатого аромата мужской туалетной воды. Я вижу вблизи её глаза, прозрачно-голубые, ясные, с длинными ресницами. Она обводит кухню взглядом, смеётся.

— Кажется, я забыла, зачем пришла. Всё из-за вас, Настенька.

Я не знаю, куда деться от её прямого, сверкающего взгляда, смущённо отпиваю глоток чая.

— Ах, да, вспомнила! Я же пришла за чаем. Мадиночка, два зелёных.

— Сию минуту.

Мадина снова кипятит чайник. Я стою со своей кружкой у окна и делаю вид, что любуюсь облетающим клёном, а Марго — посреди кухни, расставив ноги и держа руки в карманах. Хоть я на неё и не смотрю, но чувствую: она не сводит с меня глаз. Скорее бы она ушла.

— Ваш чай, Маргарита Альбертовна.

— Спасибо.

Марго берёт кружки, но в дверях останавливается.

— Настенька, а пойдёмте к нам, — приглашает она приветливо. — А то Аля что-то хандрит. По-моему, её нужно срочно обнять и поцеловать. Да и вы тут скучаете.

Я беру свою кружку и иду за ней в бильярдную. На длинном кожаном диване сидит Альбина — в парике и в очках, как за закрытым забралом. Марго с порога бодрым голосом объявляет:

— А вот и мы!

Альбина сразу настораживается и приподнимет подбородок, повернув незрячее лицо в мою сторону.

— Да, Аля, ты правильно навострила ушки, — смеётся Марго. — Кое-кто пришёл.

— Настенька. — Альбина протягивает ко мне руку.

Я беру её руку и сажусь рядом. Она щупает мне лоб, гладит по волосам.

— Как ты себя чувствуешь?

В уголках её губ — сдержанная улыбка. Может быть, она так сдержанна при Маргарите, хотя если Марго тоже «в теме», то причин для сдержанности не должно быть. Впрочем, Марго так смотрит на нас, что я заражаюсь сдержанностью Альбины. Только в моём случае это скованность.

— Всё нормально, Аля, — отвечаю я. Беру кружку и вкладываю в её руку. — Осторожно, горячо.

Марго, глядя то на меня, то на Альбину, улыбается, грея о свою кружку ладони.

— Аля, ну, наконец-то. Ты просто молодчина, поздравляю тебя. А можно узнать, как вы с Настенькой познакомились?

Альбина молчит, и я решаюсь подать голос — рассказываю историю нашего знакомства.

— Кто бы мог подумать, — говорит Марго задумчиво. — Знаете, Настенька, я пыталась познакомить Алю, даже два раза. Но из этого ничего не вышло. А она взяла, да и сама познакомилась.

— Не ожидала от меня такой прыти? — усмехается Альбина.

— Да, если честно, не ожидала, — отвечает Маргарита. — И я очень за тебя рада. Слушай, у тебя ведь скоро день рождения. Может, соберёмся, так сказать, узким кругом? Ты, я, Карина, Алиса, ну, может, ещё пара девчонок. Ну, и, разумеется, Настенька.

— Не думаю, что это хорошая идея, — говорит Альбина сухо.

— Да ладно тебе, Аля, — улыбается Марго, наклоняясь вперёд и кладя руку на рукав Альбины фамильярным жестом старого друга. — Ты же знаешь, мы все тебя по-прежнему любим, никто от тебя никогда не отворачивался. Это ты сама всех гонишь от себя, залезаешь в свою раковину…

— У меня испортился характер, это верно, — перебивает Альбина. — Но я никого не заставляю со мной общаться.

— Аля, перестань, — вздыхает Марго. — Изменения налицо, и изменения к лучшему. Думаю, это благодаря Настеньке.

— Я уже не стану прежней, — говорит Альбина тихо.

— Любовь творит чудеса. — Марго бросает на меня из-под ресниц задумчивый взгляд. — А насчёт дня рождения ты всё-таки подумай. Если надумаешь — позвони мне, я всё устрою.

Флешбэк

Всё началось с небольшого насморка, да и температура повысилась всего на полградуса — лёгкое недомогание, от которого немыслимо было ожидать таких странных осложнений. Уже дня через два я начала чувствовать боль в пояснице, сначала несильную — было немного больно вставать и садиться, — а потом стало невозможно без боли даже слегка нагнуться. Боль стала моим постоянным спутником, она подстерегала меня на каждом шагу, отравляла каждую минуту существования, превратила меня из нормального человека почти в инвалида. Даже за компьютером работать было очень тяжело: малейший поворот в кресле и смена позы причиняли жуткие мучения.

В больницу я не пошла, стала лечиться сама — интуитивно: лежала на грелке и делала массаж специальным массажёром. Я была как раз на пике страданий, когда позвонила Альбина.

— Почему ты так долго не звонишь, Настён? Ты опять на меня обиделась?

— Нет, Аля, мне не за что на тебя обижаться, — ответила я. — Я просто не очень хорошо себя чувствую.

— Что с тобой, малыш? — сразу спросила она обеспокоенно. — Ты заболела?

Пришлось рассказать ей о внезапно поразившем меня недуге. Узнав, что я не обратилась к врачу, Альбина возмутилась.

— Настенька, разве ты не знаешь, что самолечением можно всё только ухудшить? Разве ты врач, чтобы назначать себе какое-то лечение? Вот что, милая: чтобы немедленно… чтобы завтра же пошла в больницу!

— Аля, я не хочу идти к этим врачам, — простонала я. — Они ничем не помогут, а в поликлинику ходить — только нервы трепать. Я с детства терпеть не могу ходить по больницам! В общем и целом профессию врача я уважаю, но по какому-то странному стечению обстоятельств мне в жизни ещё ни разу не встретился хороший доктор. Мне попадались либо какие-то равнодушные, либо некомпетентные, которых непонятно каким образом вообще до работы допустили. А зачастую — то и другое вместе, понимаешь? А когда я захожу в больницу, мне становится тошно и хочется оттуда убежать куда глаза глядят. Это само по себе такой стресс, что неизвестно, чего от этого визита в лечебное учреждение больше — пользы или вреда.

Альбина вздохнула.

— Бедный ты мой ребёнок… Что же с тобой делать? — Она помолчала пару секунд, потом спросила: — Ну, так что же, ты надеешься, что всё само пройдёт? Так не бывает. Хочешь ты того или нет, лечиться всё равно надо.

— Аля, не стоит поднимать из-за этого такой переполох, — устало проговорила я. — Я примерно знаю, какие меры нужно принимать, и принимаю их. Естественно, за один день это не пройдёт. Надо подождать.

— И запустить это дело так, чтобы потом всю жизнь мучиться? — невесело усмехнулась Альбина. — Может, лучше стоит один раз преодолеть страх и всё-таки сходить к врачу?

— Нет, Аля, я не пойду, и закончим этот разговор, — сердито ответила я.

На следующий день боль, разумеется, не уменьшилась. Позвонила Ника, и ей мне тоже пришлось рассказать о своей беде. Она посочувствовала мне и пообещала принести крем с пчелиным ядом для массажа поясницы. Чудодейственного эффекта после первого же применения она не пообещала, но уверила, что при регулярном применении в течение некоторого времени крем обязательно должен помочь. Меня тронула Никина забота, и я даже подумала: вот кто мой настоящий друг! Она хотя бы пыталась помочь, а Альбина дальше совета обратиться к врачу не пошла.

Пока я ждала Нику, Альбина звонила ещё раз, но я намеренно не ответила на звонок. Потом пришла Ника и принесла крем, и я сразу сделала с ним массаж. Конечно, боль полностью не прошла, но как будто немного уменьшилась, и я собралась было поблагодарить Нику за крем, когда вдруг раздался писк домофона. От неожиданности я резко приподнялась, и боль не замедлила снова дать себя знать. Ковыляя к двери, я искренне удивлялась, кто бы это мог быть, и только услышав голос Рюрика в трубке домофона, я поняла, что слишком рано сбросила Альбину со счетов. Я с содроганием поняла, что их с Никой встреча неизбежна, и поделать ничего было нельзя: мой палец уже нажал кнопку открывания двери. Всё, что я смогла сказать Нике, было:

— Ты посиди пока тут. Там ко мне кое-кто пришёл.

— А, это тот, с кем ты весной познакомилась?

Я не успела ответить: в дверь уже звонили. Повторив «Посиди тут», я захромала к двери и открыла. Альбина, в длинном чёрном кожаном плаще и высоких сапогах, в белом шарфике и чёрной шляпе, переступила порог, обдав меня волной прохладного аромата духов. Первым же делом она протянула мне пребольшую плитку шоколада:

— Для моей больной девочки.

Не успела я открыть рот, чтобы сказать хотя бы «спасибо» за шоколад, как Альбина сразу накинулась на меня:

— Настенька, ну что за детский сад? Почему не отвечаешь на звонки? Из вредности?

Каким-то странным, неузнаваемым, но на удивление спокойным голосом я сказала:

— Аля, вообще-то, я не одна. У меня подруга… давняя.

Настала жуткая пауза. Альбина замолчала, и это молчание было ещё страшнее оттого, что невозможно было разобрать выражение её лица. На меня смотрел чёрный щиток её очков, за которым не было глаз, и мои ноги превращались подо мной в варёные макароны.

— Гм… Давняя? — повторила Альбина с ледяным звоном в голосе.

— Аля… Не в том смысле, — прошептала я. — Она действительно подруга, но в обычном значении этого слова. Мы с шестого класса дружим. Она принесла мне крем для массажа поясницы. Не вздумай ревновать, это не тот случай.

— Не собираюсь я ревновать, — усмехнулась Альбина. — А вот отвезти тебя к врачу собираюсь. Одевайся.

— Как, прямо сейчас? — растерялась я.

— А когда же ещё? Сама ты, чувствую я, никогда не соберёшься. Давай, малыш, одевайся поскорее, нас уже ждут.

— Погоди, Аля, — нахмурилась я. — Куда ты меня хочешь везти? Что ещё за врач? Я же сказала, что в поликлинику не пойду!

— А мы туда и не поедем, — ответила Альбина. — Учитывая твою неприязнь к подобным учреждениям, я созвонилась с одним моим знакомым специалистом, он как раз по этой части. Очень хороший доктор, неравнодушный и компетентный. Думаю, после визита к нему твоё мнение о наших врачах изменится к лучшему.

— У него что, частная практика? — встревожилась я. — Нет, я вряд ли могу себе это позволить, Аля. За один приём я, может быть, ещё смогу расплатиться, но если он скажет, что нужно будет прийти ещё…

— Пусть этот вопрос тебя не беспокоит, — перебила Альбина.

— Ты что, сама хочешь ему заплатить? — возмутилась я. — Аля, ты знаешь, я предпочитаю никому не быть должной…

Руки Альбины мягко легли мне на плечи.

— Заинька… Всё будет хорошо, — сказала она ласково. — Не бойся, ты никому ничего не будешь должна. Одевайся, а то опоздаем. Я обо всём договорилась, доктор уже ждёт.

У меня в горле встал ком.

— Аля, ну кто тебя просил!..

— Настенька, просто мне не всё равно… Ну, давай, живенько. Марафет наводить не обязательно, это не романтическое свидание.

Глотая вскипающие в горле слёзы, я поплелась в комнату за джинсами, забыв о том, что там Ника. Увидев её, я растерянно остановилась. «Поняла или нет?» — гадала я. «Стыдно», «неловко» — не совсем подходящие слова, чтобы описать моё состояние. Да ещё боль, из-за которой невозможно было нагнуться!

— Ника, извини, — пробормотала я. — Мне сейчас придётся уйти… Кое-кто чересчур заботливый хочет отвезти меня к врачу.

Из прихожей раздался голос Альбины:

— Я всё слышу, заинька!

Не глядя Нике в глаза, я стала натягивать джинсы. Это простое действие давалось мне с такой болью, что я не могла сдержать стон. Мысль о том, что предстоит ещё обуваться, заранее приводила меня в ужас.

Наконец мучительная процедура одевания закончилась, и я вышла в прихожую, где ждала Альбина. Ника вышла следом за мной, ничего не говоря, ни о чём не спрашивая. О чём она думала, мне и представить было страшно.

— Аля, познакомься, это Ника, — пробормотала я. — Моя подруга ещё со школьных лет. Ника, это… Альбина Несторовна.

— Ну, зачем так официально, — усмехнулась Альбина. — Можно просто Альбина.

— Здравствуйте, — пробормотала Ника.

Не ожидая ни от кого помощи, я нагнулась за ботинками. Сцепив зубы, я подтащила их к себе, всунула в них ноги и, прислонившись к дверце шкафа, поочерёдно приподняла каждую ногу и застегнула ботинки. Я не издала ни стона, но Альбина спросила с участием:

— Больно, солнышко?

— Ничего, — прокряхтела я.

Ника молча оделась. У неё был странный взгляд, какой-то незнакомый, стеклянный. Я открыла дверь, и мы вышли на площадку: сначала я, потом Альбина, а последней — Ника.

— Ника, ты иди вперёд, а то мы будем медленно спускаться, — сказала я, запирая двери на ключ.

Спуск по лестнице был сущим адом. Ласково и сочувственно обнимая меня за талию, Альбина проговорила:

— Бедный мой малыш… Ничего, сейчас приедем к доктору — и сразу станет лучше.

— Я в этом что-то не очень уверена, — простонала я.

— Вот увидишь, — убеждённо кивнула Альбина. — Я знаю, что говорю.

Мы вышли на крыльцо. Опередившая нас Ника ещё не ушла, но уже направлялась на тропинку, ведущую от крыльца к дороге. Дождавшись, когда мы с Альбиной спустимся с крыльца, она сказала мне:

— Ладно, я пойду… Пока.

И она пошла по тропинке в пожухлой траве, усыпанной опавшими листьями. Я провожала взглядом её одинокую фигуру в серой куртке, и на душе у меня становилось ещё тоскливее. А Рюрик тем временем уже вышел и открыл заднюю дверцу машины:

— Садитесь, Альбина Несторовна.

Не знаю, куда мы ехали: я не следила за дорогой. Всё моё нутро болезненно содрогалось и переворачивалось, мне было тошно и тоскливо. В пояснице как будто застряли острые осколки стекла; сидеть было возможно только с неестественно прямой спиной, любое сгибание позвоночника вызывало боль, а если колесо машины попадало на кочку или в выбоину, осколки жестоко впивались ещё глубже. Пару раз у меня всё-таки вырвался стон.

— Рюрик, постарайся как-нибудь выбирать дорогу поровнее, — сказала Альбина.

— Я что, виноват, что у нас дороги такие? — проворчал он в ответ. — Тут кругом колдобины, что я могу сделать?

— Объезжай их как-нибудь, — сказала Альбина раздражённо. — Ты не видишь — ей больно?

И в этот момент как раз колесо опять попало в одно из многочисленных «украшений» наших городских улиц. Машина качнулась вроде бы мягко, но это движение отозвалось во мне такой резкой болью, что я вскрикнула.

— Рюрик, ты это нарочно? — рассердилась Альбина.

— Да, Альбина Несторовна, конечно, — хмыкнул Рюрик. — Специально.

— Как ты разговариваешь? — сказала Альбина негромко и строго.

Помолчав секунды две, Рюрик нехотя ответил «по уставу»:

— Извините, Альбина Несторовна… Постараюсь вести аккуратнее.

— И вовсе не обязательно гнать во весь опор, — добавила Альбина, смягчаясь.

Не могу сказать, что после этого поездка стала для меня заметно безболезненнее, но я старалась сдерживать стон, чтобы не навлекать на Рюрика гнев Альбины. Я пыталась переключить свои мысли с неприятных переживаний (поясница, взгляд Ники и её одинокая фигура на тропинке) на далёкие, не относящиеся к этому предметы. В частности, я думала о Рюрике, о его ненормированном рабочем дне, гадала, сколько он получает за свою работу, есть ли у него семья и свободное время.

Машина остановилась. Над головой печально шелестел, облетая, клён, под ногами поблёскивал мокрый асфальт, покрытый тонким слоем грязи, и яркие листья пачкались, падая на него. И снова крыльцо! Высокое, с обшарпанными, оббитыми старыми бетонными ступеньками, которых было штук двенадцать, не меньше.

— О нет, — простонала я. — Опять лестница…

— Потерпи, моя маленькая, — ответил ласковый голос Альбины, и её рука снова обняла меня за талию. — Потерпи, надо как-нибудь взобраться… Я с тобой.

Немного приободренная её нежными словами, я стиснула зубы и одолела подъём на крыльцо. Рюрик, опередив нас, взбежал по ступенькам, чтобы открыть нам дверь, и я позавидовала той лёгкости, с которой он мог двигаться. Оно и понятно: у него-то ничего не болело, его позвонки не скрежетали друг о друга и нервы не натягивались, как струны, при каждом шаге. Миновав внешнюю и внутреннюю двери, мы оказались в небольшом коридорчике с грязным полом, где на стене висел плакат со списком и расположением находившихся в этом здании учреждений.

— Нам на второй этаж, Настенька, — сказала Альбина.

— Нет, только не это, — чуть не заплакала я.

— Ладно, зайка, держись за меня. Сейчас…

Она рывком подняла меня на руки — я едва успела обхватить её за шею. Признаться, мне было страшновато: как она, слепая, будет подниматься по ступенькам, да ещё со мной на руках? Подскочил Рюрик:

— Альбина Несторовна, давайте, лучше я…

— Я справлюсь, — ответила она. — Лучше показывай дорогу.

Мы попали в светлый, чистый коридор с белыми дверями по обеим сторонам, на каждой двери висела табличка с номером и названием учреждения. Рюрик шёл впереди, направляя нас.

— Прямо, Альбина Несторовна.

Мы прошли почти весь коридор и остановились у предпоследней двери. Рюрик постучал, потом заглянул, кому-то что-то сказал. Потом отошёл:

— Проходите.

Альбина внесла меня в светлый, чистый и уютный кабинет. Окно было одно, но довольно большое; на нём висели белые вертикальные жалюзи, у окна стоял стол, в углу — тумбочка, кулер, у другой стены — кожаная кушетка и шкаф. На стене позади стола висел плакат с анатомическим изображением человека, показывавшим скелет, мышцы и нервы. Из-за стола нам навстречу поднялся довольно высокий, коротко стриженый, хорошо сложенный мужчина в голубой врачебной спецодежде — рубашке с короткими рукавами и просторных брюках. У него было обыкновенное, ничем не примечательное лицо, круглое, отличавшееся, пожалуй, только очень здоровым цветом. На вид ему могло быть лет сорок — сорок пять. А ещё, по всей видимости, он находил время посещать солярий, да и в фитнес-клубе он, похоже, бывал регулярно — словом, вид у него был свежий и цветущий. Увидев способ моей транспортировки, он живо подскочил к нам.

— Ну-ка, ну-ка… Тихонько! — воскликнул он, сильными руками принимая меня у Альбины. — Что же вы сами-то надрываетесь, грузы таскаете? Неужели помочь некому? Где ваш верный Юрик?

— Рюрик, — поправила Альбина. — Кроме того, этот груз я не доверю никому.

— А, понимаю, — закивал доктор, и от выражения его взгляда мне стало неловко. — Он слишком драгоценен. Вот в чём дело! Понимаю, понимаю!

Что именно он понимал, доктор не уточнил, но от его понимающего вида мне стало не по себе. А ещё у меня возникло странное и смутное ощущение, будто я знаю этого дядьку… Видела когда-то очень давно. Насколько давно? Наверно, когда вода была чистой, а автомобилей не было в помине… Моя рука сама собой сжалась на невидимой рукоятке…

Меча?

Что за вздор. Бред…

— Вы бы ещё на пятом этаже разместились, Андрей Фёдорович, — сказала Альбина. — К вам пациенты вообще бы не добирались.

— Ай-ай-ай, — проговорил Андрей Фёдорович с живейшим сочувствием. — Мне страшно жаль… Прошу вас, раздевайтесь, пожалуйста. Да, я подумываю о том, чтобы перебраться в другое место, на первый этаж. Увы, в этом здании это невозможно, для этого придётся менять адрес вообще.

Он принял плащ у Альбины и повесил на вешалку, так же поступил с моей курткой. Взяв Альбину под руку, он подвёл её к стулу, стоявшему перед его столом.

— Присаживайтесь, Аля, вот стульчик.

Альбина уже хотела сесть, но заколебалась:

— Настенька, лучше ты садись… А я, ничего, постою.

— Всё в порядке, места хватит, — успокоил Андрей Фёдорович. — Присаживайтесь… А Настенька пойдёт вон туда, на кушетку. Там мы её и посмотрим, да?

Альбина села на стул, а я — на кушетку.

— Ну, что нас беспокоит? — спросил Андрей Фёдорович.

— Поясница, — ответила я, прикладывая руку к очагу мучений. — В основном вот здесь, и отдаёт под колено и временами даже в стопу, по ходу нерва. Больно садиться и вставать, нагибаться почти невозможно. По лестнице тоже, естественно…

— Так, так, и давно мучаетесь?

— Примерно неделю… При движениях боль, а в состоянии покоя немножко ноет.

— Так, ноет… Головку нагнём. Больно в крестце?

— Да…

Доктор уложил меня на кушетку, попросил поднять ногу, потом велел повернуться на здоровый бок и стал постукивать по ягодице и бедру. Потом он заставил меня сделать ещё несколько движений лёжа, сидя и стоя, при этом всё время спрашивал, чувствую ли я боль.

— Физически перенапрягались в последнее время? Поднимали тяжести, замерзали?

Я подумала.

— Летом я много работала на даче. Бегала по всему участку с лейкой, в особенно жаркий день, бывало, по целой бочке вычерпывала. Литров двести.

— Леечка тяжёлая?

— Да вроде, казалось, не очень… Десять литров. У меня даже ничего не болело после этого. Ну, мышцы немножко… Но, строго говоря, я думаю, нагрузка на позвоночник была порядочная. Насчёт охлаждения — не знаю, не припомню. Может, и замерзала, но не заметила. Да, кстати, перед тем как у меня это началось, был небольшой насморк — так, лёгкая простуда, температура даже очень высоко не поднималась. Тридцать семь — тридцать семь и три… Не выше.

— Так, понятно… — Доктор помолчал, улыбнулся, спросил: — Что же вы с леечкой-то сами бегали? А мужчины что же, отлынивали?

Я вздохнула.

— Всё понятно, — проговорил доктор. — И всё-таки нельзя всё взваливать на хрупкие женские плечи, это не по-мужски, я считаю. Наверно, и лопаткой махали?

— Случалось, — вздохнула я опять. — Но я бы не сказала, что я так уж сильно напрягалась при этом. Грядок весной, слава Богу, не копала, но сорняки выкапывать приходилось в течение всего лета. Знаете, какие у нас в малине одуванчики вымахивали? Монстры! Стебель полуметровый, а корень — сантиметров сорок вглубь. Такие без лопаты не одолеть.

— Дача — это замечательно, — сказал доктор, прощупывая сильными пальцами мои позвонки. — Природа, свежий воздух… Только всего должно быть в меру, иначе это будет не радость, а горе. Что с вами, я полагаю, и случилось. А остеохондрозик у нас в анамнезе имеется?

— Имеется, — призналась я. — Шейного и грудного отдела. Хотя, кто его знает — может, уже и ниже спустился.

Альбина, до сих пор сидевшая молча, подала голос:

— Андрей Фёдорович, вы можете сказать, что с ней такое? Что это у неё — радикулит?

— Надеюсь, что нет, — улыбнулся доктор. — Вообще-то, если по-хорошему, то надо бы сделать снимочек пояснично-крестцового отдела, чтобы посмотреть, не случилось ли чего-то с дисками. Но это можно сделать и чуть позже, а сейчас попробуем облегчить боль. Настенька, проходите вон в ту комнату, раздевайтесь и ложитесь на стол.

За перегородкой было ещё одно небольшое помещение, в него из кабинета вёл проём с белой занавеской вместо двери.

— Насколько раздеваться? — Превозмогая боль, я встала с кушетки.

— До белья.

В маленьком помещении также было одно окно. Там стоял массажный стол, на стене были крючки для одежды, в углу — раковина с водопроводным краном, над ней — зеркало и полочка с какими-то флакончиками, рядом — полотенце на крючке. Я успела раздеться только до пояса, когда вошёл доктор Андрей Фёдорович.

— Не стесняемся, раздеваемся, — весело сказал он. — Бояться нечего, это только массаж.

— Мне трудно снимать джинсы, — призналась я. — При этом надо сгибаться, а это как раз очень больно.

— Давайте, я вам помогу.

Доктор очень любезно разул меня, после чего я расстегнула джинсы, а он помог мне их снять, так что мне почти не пришлось сгибаться в пояснице. Я забралась на стол и улеглась на живот, а доктор Андрей Фёдорович стал мыть руки. Вытерев их о полотенце и немного смазав каким-то кремом из флакончика на полочке, он подошёл ко мне, энергично потирая ладонью о ладонь. Потом его руки легли мне на поясницу, большие, сильные и горячие, как грелки. Сначала они просто поглаживали, потом начали разминать с нажимом, проходились и вдоль позвоночника, и с боков. Надо сказать, мял он меня довольно сильно, так что было даже немного больно позвонкам.

— Больновато, — заметила я.

— Так и должно быть, — ответил он, налегая на мою поясницу почти всем своим весом. — Вы не тревожьтесь, это естественная реакция тела на массаж.

Его руки мяли меня, как тесто, по мере работы становясь всё горячее. Я чувствовала, как будто из них в меня вливается тёплая живительная энергия, некая сила, распространяющаяся из поясницы и во все остальные части тела. А в пояснице сосредоточился какой-то тепловой очаг, в котором температура, как мне казалось, была на несколько градусов выше, чем во всём остальном теле. Тепло, покалывание, даже лёгкое жжение распространялись с позвоночника на мышцы спины, по нервам бежали энергетические импульсы, достигая даже головы — на затылок взбегали волны мурашек. Потом доктор стал гнуть меня, перевернув с живота на бок, а после на спину. Он выгибал меня винтом, стараясь пригнуть мое левое плечо к правому колену и наоборот.

— Ой, доктор, вы меня морским узлом завязать хотите? — испугалась я.

— Надо будет — завяжем, — пошутил Андрей Фёдорович.

Он трудился на совесть, мял меня так и этак, выгибал и заворачивал в такие позы, какие не снились даже йогам. Потом, вернув меня в исходное положение на животе, ещё немного погладил горячими ладонями мою поясницу, накрыл меня до плеч простынёй и сказал:

— Ну, всё, теперь полежите минут пять. Сразу вскакивать нельзя.

Я осталась лежать на столе. Меня сильно клонило в сон, я растекалась по столу, как кисель, а боли нигде не чувствовалось, только тепло и приятная истома. Доктор ушёл за перегородку, в кабинет, и они с Альбиной негромко разговаривали. Кое-что я расслышала.

— Ну, что, Аля? Потихоньку выбираемся из хандры? — спросил Андрей Фёдорович.

— Пытаюсь, — ответила Альбина.

— Получается?

— Ну, как сказать… Кажется, да.

— Кажется или да?

— Да.

— Ну, и прекрасно… Я рад. Что я вам говорил? Жизнь не кончена, она только начинается. Что волосы? Не растут пока?

Альбина вздохнула.

— Нет… Что я уже только ни перепробовала! Всё бесполезно. Наверно, это безнадёжно.

— Аля, ни в коем случае так не думайте. Ваш случай не безнадёжен, я в этом уверен.

— Но ничего не помогает, Андрей Фёдорович.

— Возможно, результата до сих пор нет, потому что вам не хватало уверенности, что всё получится. Если нет соответствующего настроя, даже самые эффективные меры могут оказаться бесполезными. И, самое главное, если нет радости. Положительных эмоций, любви. — Помолчав, доктор добавил с улыбкой: — Но, насколько я вижу, с последним аспектом ситуация уже изменилась, не так ли?

— Ну… — Альбина тихо, смущённо засмеялась.

— А вы ещё не верили.

— Не знаю… Наверно, это какое-то чудо.

— Кстати, как там себя чувствует наше чудо?

Андрей Фёдорович встал и вернулся ко мне. Сняв с меня простыню, он погладил меня по пояснице и сказал:

— Ну что, встаём потихоньку? Осторожно, без резких движений.

Стряхнув с себя приятное оцепенение, я приподнялась на локте, медленно села на столе, прислушиваясь к своим ощущениям. Обычно подъём из лежачего положения был очень болезненным, но сейчас я — о чудо! — не ощутила никакой боли.

— Ну как? — спросил Андрей Фёдорович. — Ещё больно?

— Это просто невероятно, — пробормотала я, медленно и осторожно спускаясь со стола. — Не болит!

— Попробуйте нагнуться, — сказал доктор.

Я начала медленно наклоняться вперёд, ожидая почувствовать боль, но её не было. Я нагибалась всё ниже, а боли не было. Мои пальцы коснулись пола, и мне не было больно! Я выпрямилась, и это тоже было безболезненно.

— Доктор, у вас получилось, — проговорила я, всё еще не веря собственным ощущениям.

— Ну, если получилось, тогда одевайтесь. На сегодня это всё.

Я надела джинсы, обулась — легко и спокойно! Надев футболку и тёплую кофту, я вышла из-за перегородки. Альбина, слыша мои шаги, поднялась на ноги.

— Настенька, ну как ты?

Я была так счастлива избавиться от боли, что мне хотелось подбежать и повиснуть на ней, но при докторе я не решилась. Я подошла и взяла её за руки.

— У меня нет слов, Аля. Это невероятно.

Альбина улыбнулась.

— Ну вот, видишь. Я же говорила тебе, что всё будет хорошо.

— Андрей Фёдорович просто волшебник, — сказала я. — Я даже не ожидала, что уже с одного раза будет такой результат!

— Но я всё-таки настоятельно рекомендовал бы сделать снимок, — сказал Андрей Фёдорович. — Секундочку, я напишу, где это можно сделать.

Он оторвал от блока бумаги один листочек и написал на нём что-то, потом достал какой-то бланк и также что-то написал на нём, тиснул печать и поставил подпись. Протягивая мне оба листочка, сказал:

— Вот адрес, где можно сделать снимок, а вот направление от меня, в нём всё указано, что и как надо сделать. Только, разумеется, это удовольствие будет платным. Можете прямо сегодня туда съездить, они работают до пяти — ещё успеете. Потом со снимком — ко мне. Не обязательно сегодня, можно завтра, я принимаю с десяти до шести. И ещё: вам может непреодолимо захотеться спать. Не сопротивляйтесь этому, отложите все дела, ложитесь и спите. Вы можете проспать довольно долго, и важно, чтобы вас никто не тревожил. Если через какое-то время вы снова почувствуете дискомфорт или боль в спине, вам нужно будет ещё раз прийти ко мне.

— Спасибо вам, Андрей Фёдорович, — сказала я.

Альбина сказала:

— Настенька, позови сюда Рюрика, а сама подожди нас в коридоре.

За Рюриком далеко ходить не пришлось: он стоял в коридоре неподалёку от двери в позе телохранителя. А может, футболиста в «стенке», когда бьют одиннадцатиметровый. Я передала ему просьбу Альбины и стала ждать.

Через минуту они оба вышли. Альбина протянула руку.

— Пойдём, зая. Сделаем тебе снимок, а потом домой — и баиньки.

Странно, почему в мою руку просился меч?

14 октября

В настоящем камине трещит настоящий огонь, за окнами серый сумрак. Рыжие блики от танцующего пламени отражаются на чёрном зеркальном щитке очков Альбины, мы сидим обнявшись на диване, в тишине — только потрескивает огонь и постукивает в стёкла дождь. Мне так хорошо, что не хочется думать ни о чём плохом, холодный слизень уполз обратно в свою нору. Я снова снимаю с Альбины очки и парик.

— Аля, сейчас тебе некого стесняться. Я люблю тебя такой, какая ты есть. Ты — моя родная.

Я тихонько целую её шрамы. Шесть лет в полной темноте. Интересно, какие сны ей снятся? Звуки? Образы прошлого?

— Аль, а как ты меня себе представляешь?

Она чуть улыбается уголками губ. Касаясь подушечками пальцев моего лица, говорит:

— Ты самая красивая на свете, малыш.

Хоть я и знаю, что это не так, но пусть сегодня это будет правдой. А она? Ни волос, ни лица. Хотя какое это имеет для меня значение? Когда я закрываю глаза, и губы мне щекочет тёплая, обволакивающая, ласкающая мягкость поцелуя, целый мир перестаёт что-либо значить.

— Настенька, ты больше не будешь делать таких глупостей? Это самая ужасная глупость, какую только можно себе представить.

Я прижимаюсь щекой к её щеке.

— Нет, Аля. Когда я с тобой, мне хочется жить.

Мне, зрячей, трудно себе представить, каково это — быть слепым. Мир становится другим, когда гаснет свет. Но он не перестаёт быть, и ты тоже продолжаешь существовать, и нужно как-то находить в нём дорогу. Это и зрячему человеку непросто, а слепому — и того труднее. На ощупь.

— Ты давно знакома с Маргаритой? — спрашиваю я.

Её пальцы ворошат мне волосы.

— Почему это тебя интересует?

— Ну… Просто — интересует и всё.

Тихонько поцеловав меня в висок, она вздыхает:

— Уже Бог знает сколько лет… Она просто друг, малыш.

— Такое возможно? — усмехаюсь я.

— А почему нет? — Альбина трётся своей щекой о мою. — Ведь дружишь же ты с Никой.

— Ника — это другой случай, — говорю я. — Она… как бы это сказать… У неё другие предпочтения… наверно.

— Откуда ты знаешь? — усмехается Альбина. — Ведь, как ты говоришь, у неё всё ещё нет парня. Согласись, это немного странно.

— Нет, Аля, одинока она вовсе не по этой причине, — уверяю я.

— Откуда тебе знать истинную причину? — говорит Альбина с многозначительной усмешкой, едва наметившейся в уголках губ.

— Мы с ней говорили об этом, — отвечаю я твёрдо. — Она ни в чём таком не признавалась.

— В этом нелегко признаться, милая. А может, она ещё и сама в себе не разобралась.

Я пытаюсь представить себе на секунду: а если и правда?.. И тут же содрогаюсь: нет. Нет, точно нет. Даже подумать нелепо. Одно я могу сказать определённо:

— Как бы там ни было, я с ней точно не спала.

— Вот и я с Маргаритой не спала, — тихо и щекотно говорит Альбина мне на ухо. — Ты что, не веришь мне?

Я обнимаю её за шею, глажу её по затылку.

— Я верю тебе, Алюня.

Тихий долгий вечер плавно переходит в ночь. Меня одолевает зевота: хоть я и вздремнула немного сегодня, а голова всё равно тяжёлая: видно, таблетки ещё не выветрились. Уткнувшись в плечо Альбины, как в подушку, я закрываю глаза. Её тёплая ладонь касается моей щеки.

— Пойдём спать, зая?

— Пойдём, — зеваю я.

Не размыкая объятий, мы идём наверх. Одежда падает с нас, как осенняя листва.

— В душ? — предлагает Альбина.

Меня совсем сморило, мне не до душа, во всём теле — тяжесть, одна голова весит целую тонну. Я падаю на кровать:

— Нет, Аля, у меня уже нет сил… К тому же, я сегодня мылась.

— Ну, ты — как хочешь, а я всё-таки ополоснусь. — Альбина целует меня. — Не засыпай, дождись меня. Я ещё не всё тебе сказала.

Наверно, она хочет кое-чем заняться, думаю я, лёжа на кровати. Да, определённо хочет, это чувствовалось в её голосе и в поцелуе, в прикосновении руки. И под тем, что я остаюсь на ночь, что-то предполагается, не правда ли? Странно лежать в одной постели и ничего не делать, хотя иногда у людей так тоже бывает. Болит голова — самая частая «отмазка». Но что делать, если я смертельно устала и моё самочувствие действительно оставляет желать лучшего?

Рядом со мной на подушке — аккуратно свёрнутая пижама Альбины. Я глажу её ладонью, потом прижимаю к щеке. Ванна с водой, нож, записка — всё это далеко, как страшный сон.

У мамы были трудные роды, я едва не задохнулась: пуповина обвилась вокруг моей шеи. Потом я вдобавок подхватила внутрибольничную инфекцию — вся покрылась струпьями… Всё время кричала, как мне рассказывали, и совсем не спала. Соседка мамы по палате увидела меня и сказала, что я не жилец. Да, так прямо и сказала маме: «Умрёт она у вас». Но я не умерла, значит — Бог хотел, чтобы я пришла на эту Землю. А я? Хотела убить себя. Какое я имела право, если Бог хочет иначе? По моим щекам катятся тёплые слёзы, падая на Альбинину пижаму.

Матрас прогибается под тяжестью тела, мои губы попадают в тёплый и щекотный плен поцелуя с лёгким ароматом зубной пасты: сбросив махровый халат, Альбина голышом забралась под одеяло. Её чистая кожа пахнет гелем для душа, длинные ноги переплетаются с моими. Поцелуй приобретает глубину и страсть, её грудь прижата к моей, я чувствую её соски. Слёзы всё текут, и Альбина, коснувшись моей мокрой щеки, настороженно замирает.

— Утёночек! Что такое, маленький? — спрашивает она с нежным беспокойством, гладя меня по щеке, по волосам, вытирая мне слёзы. — Ты что, зайчишка? Ну?

Мою грудь сотрясает длинный судорожный всхлип.

— Аля… До меня только сейчас дошёл весь ужас… Весь ужас того, что я чуть не сделала! И ты… И твой звонок… Ты понимаешь, что это значит? Это тебя Бог сподобил… Позвони ты чуть позже…

— Ш-ш… Не надо, успокойся.

Она крепко прижимает меня к себе, щекочет губами мои мокрые ресницы, и её дыхание осушает их.

— Девочка моя.

Всё ещё вздрагивая, я льну к ней.

— Я твоя, Аля… Возьми меня, делай, что хочешь… Я вся твоя.

Она впивается в мои губы. Не отрываясь от них, она стягивает с меня трусики.

Да, и у нас всё происходит.

А потом настаёт тишина и покой. Сон уже неодолимо затягивает меня, опутывая своими клейкими сетями, а Альбина ещё не спит: облокотившись на подушку и подпирая голову рукой, она слушает тишину и звук моего дыхания в ней. Липкая дрёма склеивает мне веки, но я временами, как бы вспышками, вижу тёмные очертания её круглой головы надо мной.

— Заинька, — шепчет она.

— М-м? — отзываюсь я из глубин дремотной пропасти.

Её тёплый шёпот щекочет мне ухо:

— Я люблю тебя.

Еле шевеля слабыми от дрёмы губами, я отвечаю:

— И я тебя… Спокойной ночи, Аля…

— Спокойной ночи, принцесса.

Я чувствую губы и дыхание Альбины у себя на лбу, а потом проваливаюсь в тёплую чёрную невесомость.

Однако вскоре она перестаёт быть чёрной. Вверху сверкает синевой небо, но его заволакивает белая дымка облаков, а подо мной — скала. Я высоко в горах, так высоко, что от разреженного воздуха закладывает уши. На мне альпинистское снаряжение, а внизу на тросе кто-то висит. Я не вижу лица, но знаю, что это мама. Я очень боюсь за неё: под ней разверзлась бездонная пропасть, а она не может ни за что ухватиться и подняться вверх по тросу тоже не может. Мне не подтянуть её, но я изо всех сил отчаянно пытаюсь это сделать. Конечно, мне не достаёт сил, мне не вытащить её из пропасти, но я не оставляю попыток. Она говорит мне, чтобы я бросила её и лезла наверх сама, иначе я тоже могу сорваться. «Нет, мама, я тебя вытащу», — плачу я. Я не хочу её терять, и я выбиваюсь из сил, тяну за трос, он больно врезается мне в ладони, но я не могу, не могу! Что-то вдруг ломается в снаряжении, верёвка скользит, и по какой-то необъяснимой причине мама вдруг отцепляется и падает вниз. Застывшее в ледышку от ужаса и горя сердце выскальзывает у меня из груди следом за ней, я кричу и зову её: «Мама! Мамочка!» — но мне отзывается только эхо. И, не видя смысла дальше жить, я бросаюсь вниз головой в бездну с криком: «Мама!» И тёплый, живой, но не мамин голос раздаётся откуда-то с неба:

— Я с тобой, детка!

Меня обнимают тёплые сильные руки, и я тоже изо всех сил обнимаю того, кто меня обнимает. Под моей ладонью — гладкий затылок, моё лицо мокрое от слёз, а вокруг — ночная темнота.

— Всё хорошо, моя маленькая, я с тобой. Не бойся, это только сон.

Настоящий, живой голос Альбины и её крепкие объятия возвращают меня к яви, но душа ещё полна отголосков скорбного ужаса и отчаяния, пережитого мной во сне, и из глаз текут слёзы. Я вздрагиваю от всхлипов, а Альбина покрывает меня всю поцелуями.

— Аля, мне такой ужасный сон приснился…

Я всхлипываю и рассказываю, а она нежно меня целует и гладит. Я льну к её руке, а она укладывает мою голову к себе на плечо.

— Я с тобой, моя маленькая девочка.

Я роняю слёзы, уткнувшись в её плечо.

— Аля, если бы ты знала, как я по ней скучаю…

Она вздыхает, тихонько поцеловав меня в макушку.

— Конечно, я не могу заменить тебе её… Но ты можешь во всём на меня полагаться. Я всё для тебя сделаю… Жизнь отдам за тебя. Я и живу, и дышу только тобой, только для тебя.

Прижавшись к ней всем телом и обняв её под одеялом, я шепчу:

— Аля, я очень, очень тебя люблю. Ты чудо.

Она целует меня в нос.

— Это ты моё чудо.

Я не сразу могу заснуть опять. Лёжа в объятиях Альбины, я плаваю на поверхности сна, не погружаясь в него с головой, время от времени просыпаясь и осознавая реальность. Где-то далеко, на горизонте моего сознания, в дымке полусна, маячит утреннее безумие, щекоча своим острием мои вены, но тёплая рука Альбины отводит от меня лезвие смерти. И вот, я всё ещё дышу, моё сердце всё ещё бьётся рядом с её сердцем.

Не всегда сомкнутые глаза означают сон, а открытые — бодрствование. На мою грудь что-то давит, и одновременно я чувствую на своём лице горячее, иссушающее дыхание какой-то адской сущности. Она играет со мной в странную игру: то набрасывает на меня сеть забытья, затягивая меня ею в жуткую пропасть с холодным дном, то вдруг позволяет выкарабкаться на край яви и даёт вздохнуть. А потом опять давит, шепчет и шуршит, шелестит в ушах, расстилает перед глазами колеблющееся марево искажённой реальности, и я проваливаюсь в страшную бесчувственность, повисаю между сном и явью, не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. Титаническим усилием я всё-таки стряхиваю с себя кошмар и поворачиваюсь лицом к Альбине: звук её сонного дыхания успокаивает меня.

Но через пару минут наваждение возвращается. Я изо всех сил всматривалась в лицо Альбины, которое для меня как спасательный круг. Я верю: уж оно-то прогонит всю эту ерунду. Я боюсь закрыть глаза, чтобы не сорваться в кошмар, но на какую-то долю секунды мои веки всё-таки смыкаются. Когда я их снова открываю, вместо Альбины на постели возле меня сидит чёрное существо с горящими, как два тлеющих уголька, глазами.

— Ну, как ваша спина, Настенька? — шипит оно. — Уже лучше? Я думаю, следует повторить сеанс.

Мне хочется крикнуть ему: сгинь, нечистый! — но губы не могут шевельнуться. Я зажмуриваюсь. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его», — как учила меня бабушка. Слышится жуткий звук, как от хлопанья крыльев большой птицы. «Ага, испугался!» — радуюсь я и вдруг чувствую, как в моей груди зарождается тёплый свет — тихий, как утренняя заря над сонной водой. Невидимые крылья хлопают и бьются в панике, слышится мерзкий писк, как у разозлённой летучей мыши, но я инстинктивно понимаю: свет — моё оружие. Я вижу его даже с закрытыми глазами, он льётся из моей груди и очень не нравится моему призрачному визави. Не открывая глаз, я всей душой всаживаю в бьющееся надо мной существо слово за словом: «Изыди, враг рода человеческого!» Существо жалобно бьётся и верещит. За моими плечами тоже что-то сияет — что-то похожее на два ярких крыла, словно сотканные из света. «Вот тебе, получи!» Я наношу последний — «всуе трудишься во мне, падший. Ты, превознесённая гордыня, унижаешь себя, так усиленно борясь со мною слабой» — удар.

Мои открывшиеся глаза на миг видят нечто бестелесное и прозрачное, в последних конвульсиях бьющееся надо мной в воздухе. В напряжённо молчащем пространстве стихает тоскливый вопль, и всё прекращается. Мой лоб покрыт холодной испариной. Альбина спокойно спит рядом, её не мучат кошмары и не домогаются бесы. Усилием воли стряхнув с себя обрывки холодящей сердце жути, я сажусь в постели и стараюсь проснуться. Мне ещё щекочут спину чьи-то мёртвые пальцы, и я, кое-как в потёмках одевшись, бегу прочь от кошмара — на балкон.

Я не знаю точно, который час, но судя по тёмно-синему, ещё почти чёрному небу, сейчас раннее утро. Сначала мне кажется, что где-то пожар: деревья, фонари, соседние дома — всё окутано густой седой дымкой. Но в холодном предрассветном воздухе не пахнет ни дымом, ни гарью, а лишь сыростью: это туман. Да, в самом деле, ведь сейчас осень, а осенью туманы — обычное дело. Я стою на балконе, кутаясь в куртку, дрожу и дышу, и жаркое марево кошмара тает без следа в холодном пространстве. В тумане всё выглядит странно и причудливо, не так, как в обычных сумерках; свет фонарей матовый, тускловатый, и кажется, будто туман сам светится, и оттого чётче выступают окутанные им ветки деревьев, местами уже почти голые. Всё таинственное, неподвижное, словно околдованное, обычные предметы приобрели загадочный вид, их почти не узнать из-за размытости очертаний. Вот в воздухе висит светящийся прямоугольник окна, а самого дома не видно, и кажется, что окно существует само по себе, без дома. Где-то в самой густой мгле вспыхнули два огонька и поползли с глухим рокотом, щупая туман перед собой длинными размытыми лучами: машина. Чуть ближе — какой-то блик, но не разобрать, чему он принадлежит. Я стою, пока туман не начинает проникать мне под куртку холодными ловкими пальцами, вытесняя остатки тепла и сна.

Замёрзнув окончательно, я иду на кухню. Стройные, как ноги манекенщицы, стрелки на круглом циферблате бесстрастно показывают шесть часов тридцать две минуты. Кухня блистает образцовой чистотой: перед уходом Мадина всегда убирается. До её прихода ещё полтора часа, а у меня в животе уже полыхает пожар: я ничего не ела больше суток. От вида холодильника, полного всевозможных продуктов, мой аппетит поднимается на дыбы, ржёт и требует овса, но мне почему-то совестно хозяйничать на чужой кухне и есть чужую еду. Присев к столу, я около минуты решаю остро стоящий вопрос: есть или не есть? Компромисс напрашивается сам собой: есть, но совсем немного. Поставив чайник, я намазываю маслом ломтик белого хлеба, отрезаю тончайший ломтик сыра и кладу на бутерброд. Смотрю на булку, от которой я отрезала ломтик, на кусок сыра: кажется, незаметно. Кладу всё на место, смахиваю крошки в мойку, мою нож и ставлю его в подставку к остальным ножам. Чайник вскипает, а я открываю дверцы шкафчиков в поисках чая. Найдя, кладу в чашку пакетик и заливаю кипятком. Голодный дракон в моём желудке, проглотив этот лёгкий завтрак, на некоторое время утихомиривается. Ополоснув чашку, я окидываю взглядом кухню: безупречная чистота не нарушена.

Семь часов. Во дворе скользит одинокая тень с красным огоньком сигареты. «Рюрик», — догадываюсь я. Я поднимаюсь в спальню, где в тёплых сумерках тихо дышит Альбина. Она сбросила с себя во сне одеяло, и в синем полумраке белеет её грудь. Лицо отвёрнуто в тень, видно ухо, скула, висок и часть головы, погружённой в подушку. Наверно, когда-то её шрамы были по-настоящему страшными, но теперь они сглажены тремя операциями и в темноте не слишком различимы. Я включаю лампу на тумбочке. Свет не может пробиться сквозь навсегда закрытые веки Альбины, а если бы даже мог, то её глаза его не различили бы. Я сажусь на постель и склоняюсь над ней. Закрыв глаза, я ощущаю губами её кожу, все бугристости и шероховатости на её лице, с лёгким содроганием и нежной болью погружаюсь в те места, где когда-то были глаза. Её ровное дыхание сбивается с сонного ритма, слышится глубокий вздох: она просыпается. Её рука поднимается и зарывается в мои волосы.

— Утёночек…

— Доброе утро, Аля. — Я целую её в нос, в лоб и в губы.

«Утёночек» — это ласкательное прозвище придумала я и первой назвала так Альбину, но теперь она гораздо чаще им пользуется. Когда я в первый раз обозвала её так, она засмеялась и спросила: «Почему утёночек?» Я сказала, что очень люблю утят: они очень милые, пушистые и жёлтенькие.

Её рука соскальзывает мне на плечи, обнаруживает, что я одета.

— Ты уже встала? Который час?

— Около семи.

Альбина садится в постели, разминает шею, вращая головой.

— Что ты так рано вскочила, малыш?

— Что-то плоховато спалось. Извини, что разбудила… Мне скучно без тебя.

Она гладит меня по голове, целует в обе щеки, в лоб и в губы.

— Опять кошмары снились? Бедный мой утёночек…

Её голос — тёплый, хрипловатый со сна, и в нём искреннее участие. Да, в прикосновении её руки есть и что-то материнское, трогательное, от чего в глазах щиплет, а горло сжимается. Она вдруг начинает меня раздевать — расстёгивает мне джинсы, закатывает вверх футболку.

— Ты чего, Аля? — смеюсь я.

— Ты должна дать мне компенсацию за то, что разбудила меня на час раньше, — отвечает она.

— Аля, Мадина скоро придёт, — сопротивляюсь я.

— А мы успеем!

И она борцовским приёмом бросает меня на кровать — я успеваю только взвизгнуть. Я вмиг оказываюсь раздетой догола, и Альбина набрасывается на меня с новыми силами. Она щиплет, кусает и щекочет меня, заставляя меня визжать и хохотать, и я боюсь, как бы Рюрик не услышал, но Альбина вытворяет такое, что я не могу молчать.

Флешбэк

Доктор Андрей Фёдорович Якушев (так было написано на табличке на двери его кабинета) посмотрел снимки пояснично-крестцового отдела моего позвоночника «в профиль» и «анфас» и проговорил:

— Ну, что вам сказать… Всё как будто в норме, поражения дисков не наблюдается. Как ваши ощущения?

— Сильной боли уже нет, — ответила я. — Двигаться, слава Богу, стало можно без ограничений, но пару раз немножко ныло… И опять отдавало в колено.

— Значит, нужен ещё один сеанс массажа. Проходите, раздевайтесь, ложитесь на стол.

Я спросила:

— А сколько ещё нужно таких сеансов?

— Полагаю, до полного исчезновения симптомов, — ответил доктор. — А если по-хорошему, то и после их исчезновения вам следовало бы прийти пару раз.

Альбина сказала:

— Настенька, сколько Андрей Фёдорович скажет, столько и будем приходить.

Я снова легла на стол, и горячие, излучающие тепло руки доктора стали, как и в прошлый раз, разминать мне спину и гнуть меня в бараний рог. Теперь это было уже не больно, только чувствовалось сильное тепло в спине. По всем нервам бежали импульсы, отдаваясь где-то у макушки мурашками и дрожью. А потом я вдруг ушла в себя, как будто на какое-то время отключившись от телесных ощущений.

Фокус моего внимания переместился в самые глубокие недра сознания, вокруг меня как будто образовался кокон, не пропускавший ко мне никаких ощущений извне. Не стало ни доктора, ни стола, ни кабинета, даже самого моего тела с его болью не стало, но я не перестала быть. «Я есть», — определённо знала я. «Я мыслю, а следовательно, существую», пусть и в несколько иной форме.

Я не перестала быть собой, ничего не забыла, но в эти мгновения моё настоящее куда-то отдалилось, отступило за какую-то размытую грань.

Никто не отнимал у меня этого багажа, и, более того, багаж этот оказался даже ещё больше и тяжелее, чем я себе представляла.

Десятки прошлых жизней, сотни пройденных мной дорог, тысячи встреченных мной людей и миллионы сказанных мной слов.

Мне казалось, что я вот-вот переступлю какую-то черту, занавес поднимется, и на меня взглянут десятки моих «я», вернее, моё одно-единственное «я» во многих воплощениях, сияющее всеми своими гранями, мной забытыми…

Седые вершины гор, моё колено вдавлено в снег. В руке — меч, словно выкованный из света, а на соседней скале — какой-то огромный бурый кусок грязи… Живой, с раздвоенным языком. Спину холодило дыхание смерти…

— Ну, всё, встаём, одеваемся, — сказал голос доктора.

Вернулось моё тело, вернулись массажный стол и кабинет, и Альбина по-прежнему сидела на стуле у докторского стола. Когда я оделась и вышла из-за перегородки в кабинет, доктор в этот момент клал в ящик своего стола две купюры — тысячную и пятисотрублёвую. У меня немного ёкнуло в кишках. Полторы тысячи за приём! А это второй, значит, Альбина отдала уже три тысячи.

— Захотите спать — спите, — сказал мне доктор. — Физические нагрузки сейчас для вас нежелательны, надо поберечься. Да и вообще, на будущее, вам с этим надо поосторожнее. С лейками пусть бегают мужчины. — Доктор усмехнулся. — Или, если они у вас такие ленивые, то таскайте хотя бы по пол-лейки. А чтобы физическая нагрузка не становилась для вашего организма таким большим стрессом, она должна быть регулярной.

— Да я понимаю это, Андрей Фёдорович, — вздохнула я. — Гимнастика и всё такое.

— Кстати о гимнастике. — Доктор выдвинул ящик стола — не тот, куда он убрал деньги — и достал тонкую брошюрку. — Вот комплекс специальных упражнений, разработанный мной. Здесь есть упражнения для всего тела, а не только для поясничного отдела. Также здесь есть рекомендации по образу жизни, питанию — в общем, посмотрите и что-то для себя почерпнёте.

Мокрые серые улицы плыли мимо джипа, и я не могла отделаться от чувства, что всё это уже было много раз. Мы с Альбиной молчали, Рюрик вёл машину. Я боролась с наваливавшейся на меня вязкой сонливостью — даже не из желания одержать победу, а просто из упрямства. Я, как могла, оттягивала момент своей капитуляции: мне ещё нужно было кое-что сказать Альбине наедине — и это, как мне казалось, тоже уже когда-то было. Сплошное томительное дежавю, от которого некуда деться.

— Как у вас тут разворачиваться неудобно, — сказал Рюрик. — И эти своих драндулетов понаставили…

Мы уже подъехали к дому, джип покачивался на колдобинах, а машины жильцов создавали дополнительные трудности для маневра. Драндулеты? Да, пожалуй, две далеко не новых «лады», крошку «оку» и «жигулёнок» можно назвать по сравнению с джипом «Nissan» драндулетами.

— Аля, поднимемся ко мне? Мне надо тебе кое-что сказать…

Альбина спросила:

— Это надолго?

— Да нет, на пару слов, — ответила я.

— Тогда лучше пусть Рюрик покурит. Рюрик!

Рюрик понял. Он вышел из машины и достал пачку сигарет, а я молчала, озадаченная тем, что Альбина не пожелала ко мне подняться. Может быть, ничего особенного в этом и не было, и не на что было обижаться, но мне стало неуютно, грустно и тоскливо. Альбина как будто хотела поскорее от меня уехать. Она сидела поникшая и усталая.

— Я слушаю, что ты хотела сказать? — проговорила она спокойным, но каким-то грустным и тусклым голосом.

Я хотела ей сказать, чтобы она не тратила свои деньги на меня, платя доктору, но мне уже расхотелось что-либо говорить. Настрой и вид Альбины не располагал к общению. Может быть, она уже тяготилась мной, только не решалась об этом сказать? И сонливость, и тоска, и досада — всё навалилось на меня разом.

— Да нет, Аля, ладно… В самом деле, не будем попусту тратить время и слова. Я пойду.

Я уже повернулась, чтобы открыть дверцу и выйти, но рука Альбины легла мне на колено.

— Ты что-то хотела сказать, Настенька… Скажи сейчас, чтобы тебя это потом не мучило. — Она умолкла на секунду, подняла подбородок и добавила тихо: — Зачем тянуть?

Я вздохнула.

— Я только хотела… В общем, ни к чему больше тратиться на доктора. У меня уже всё прошло, я думаю, на этом можно закончить.

— Закончить? — еле слышно переспросила Альбина.

— Да, закончить, — сказала я. — Андрей Фёдорович, конечно, очень хороший доктор, он просто волшебник, но он дороговато берёт… То есть, он берёт нормально, дешевле просто нельзя — при таких-то результатах! Просто для меня это дороговато. Спасибо тебе, Аля, что привела меня к нему, он мне правда помог, но больше я к нему не пойду. Вот и всё, что я хотела сказать.

— Настя, пусть вопрос оплаты тебя не беспокоит, — вздохнула Альбина. — Сколько нужно, столько раз и придёшь к нему. Понадобится десять раз — придёшь десять. О деньгах не думай.

— Нет, не нужно, — сказала я. — У меня правда уже ничего не болит. Ну, всё… Извини, я пойду. Меня что-то совсем разморило, я еле языком ворочаю.

Я погладила её по плечу и по руке — всё, на что я была способна сейчас. Поднявшись по ступенькам к своей квартире, я открыла дверь. Отца дома ещё не было: у порога стояли его тапочки. Семнадцать сорок. Если всё нормально, должен скоро прийти. Это было последнее, о чём я успела подумать, прежде чем провалиться в сон.

Я проснулась внезапно, как от толчка в бок. В звенящей тишине и синем сумраке был слышен звук поворачивающегося в замке ключа. Сначала у меня радостно отлегло от сердца, но уже спустя секунду оно снова отяжелело: уже по тому, как отец открывал ключом дверь, я безошибочно определяла, трезв он или пьян. Ключ долго стучал, замолкая и снова принимаясь стучать: видно, на площадке было темно, и отец не мог попасть в скважину. Слушая этот звук, я чувствовала, как низ моего живота каменеет, потом — ноги, а потом и вся я обращаюсь в каменное изваяние. ОПЯТЬ. Преодолевая холодную неподвижность, я протянула руку к телефону и нажала клавишу, чтобы засветился дисплей. Двадцать тридцать пять.

Я встала и взяла свои ключи, включила свет в прихожей.

— Не лезь, я сама открою, — сказала я отцу громко через дверь.

— Открывай, это я, — послышался его голос, и я уже окончательно убедилась в том, что это оно — проклятое ОПЯТЬ.

Его хватило только на то, чтобы кое-как самому разуться, а плащ помогла ему снять я. Он упал на диван, а я сняла с него часы. Я не стала ни спрашивать, ни ругать — оставила его и ушла в свою комнату. Там я села на кровать и снова окаменела.

Никто не поможет. Никому это не нужно. Я одна.

Разбудил меня звонок мобильного. В тусклом свете из прихожей я разглядела время на часах: двадцать один сорок восемь. На дисплее высвечивалось «Альбина». Кажется, я опять уснула.

— Да…

— Настенька… Я не разбудила тебя?

— Нет, Аля… Нет, я не спала.

— А голосок что-то сонный.

— Нет, это тебе показалось. Я не сплю.

Я опустилась на подушку и закрыла глаза. Послышался громкий всхрап отца из соседней комнаты.

— Настенька… Мы с тобой сегодня как-то попрощались не очень… Прости, что не зашла к тебе, я просто чувствовала себя неважно. Ночью почти не спала, а потом голова жутко болела.

У меня сжалось сердце. Как я не догадалась сама, что Альбина могла плохо себя чувствовать? Да, голос у неё был какой-то тихий, как будто измученный, но я и этого не услышала. Может быть, она нуждалась во внимании, сочувствии, просто в ласке — а я ей о деньгах за визит к доктору! Помнится, я её даже не поцеловала. Как я могла быть такой слепой и глухой? К моему горлу подступил ком.

— Аля, прости… Прости, я была невнимательна к тебе. После этого массажа я была как пыльным мешком стукнутая…

— Ты хотела что-то сказать, малыш… Я тебя не выслушала.

Я ответила:

— Нет, Аля, я сказала то, что и хотела сказать — насчёт доктора… Но, — добавила я, — наверно, мне следовало сказать что-то другое.

Альбина помолчала. После паузы её голос прозвучал тихо и печально:

— Да, мне тоже показалось, что на самом деле ты хотела сказать что-то другое. Не тяни, скажи это сейчас… И покончим с этим.

— О чём ты? — насторожилась я.

— Брось, малыш, я всё понимаю… Я и не надеялась. Всё это непросто, тяжело… Не каждый это может выдержать. Не думаю, что тебе это нужно. Всё правильно… Ты права.

— Аля, да что ты такое говоришь? Я ничего не пойму! — испугалась я. — Может быть, я спросонок торможу?

— Значит, я всё-таки тебя разбудила.

— Ну да, разбудила немножко, но ничего страшного. Аля, я правда не понимаю… Кажется, мы обе друг друга не понимаем.

— Да что тут непонятного… Ты хочешь меня бросить, ведь так?

— АЛЯ, ДА КАК ТАКОЕ МОГЛО ПРИЙТИ ТЕБЕ В ГОЛОВУ?! ТЫ ЧТО?!

Несколько секунд я сидела на кровати, ловя ртом воздух. Потом встала, открыла форточку и подставила пылающее лицо под поток осеннего ночного холода.

— Аля… Утёночек мой маленький, родной мой… Это какое-то недоразумение. Как ты до такого додумалась? Я вовсе не собираюсь тебя бросать! Я очень тебя люблю. Не смей такое говорить…

Мой голос оборвался от внезапно подступившего к горлу спазма, в глазах и носу нестерпимо защипало от наворачивающихся слёз. Из другой комнаты опять донёсся храп отца. На плечи давила железобетонная безысходность. Безумно хотелось плакать, но не хотелось, чтобы Альбина это слышала. Зачем ей мои проблемы?

— Настя, я уже говорила тебе… Это ни к чему не приведёт. Зачем тебе это всё? Выйди замуж, роди детей, всё у тебя будет хорошо… Как у всех. Зачем тебе я?

— Как у всех? Хорошо? — улыбнулась я дрожащими губами, вытирая кулаком текущие градом слёзы. — Аля, после того, что у нас было, «как у всех» у меня уже не получится… Извини. Я больше не могу говорить, всё. Пока.

Никто не видел, как я корчилась от боли, кусала и тискала мокрую подушку, никто не слышал, как я беззвучно выла от тоски. Опухли глаза и заболела голова.

Утром отец всё-таки собрался на работу, но я знала, что его запой только начинался. И оказалась права: он вернулся в одиннадцать утра и опять упал на диван. Звонила Альбина, но я сказала, что плохо себя чувствую. Она стала обеспокоенно задавать вопросы, но я уклонилась от разговора, сказав, что хочу спать. Спать я не легла, сходила в магазин за минеральной водой, села за компьютер и стала работать. Наверно, получалось чёрт знает что, но это хотя бы отвлекало.

На следующий день повторилось ОПЯТЬ: отец ушёл утром, дав клятвенное обещание «завязать», но приплёлся задолго до конца рабочего дня, в половине третьего. Снова звонила Альбина. Я сказала, что хочу побыть одна, подумать.

ОПЯТЬ повторилось ещё три раза. Я отключила домашний телефон, к мобильному не подходила. Кажется, один раз звонила Ника, но я и ей не ответила. А потом я решила, что это тупик. Купила упаковку обезболивающего. Отец «переморщился» и снова пошёл на работу, но мне было уже всё равно. Не будет у меня «как у всех». Уже ничего не будет.

А дальше? Дальше было четырнадцатое октября.

— Из твоих рук льётся тепло, — говорит Альбина.

Она сидит на кровати, а я, стоя у неё за спиной на коленях, глажу ладонями её голову. Она улыбается. Я спрашиваю:

— Нравится?

— Очень, — отвечает она, немного запрокидывая голову.

Я касаюсь губами её макушки, затылка, целую ямочку в основании черепа, а потом снова глажу. Обхватив её голову обеими руками, я провожу по коже подушечками пальцев в направлении затылка, и Альбина стонет.

— Это блаженство…

Она запрокидывает голову, и кожа собирается складочками у неё над шеей. Я подставляю плечо и укладываю на него её голову. Она поворачивает ко мне лицо, и её дыхание щекочет мне шею. Это восхитительное, тёплое чувство: она доверяет мне. Её пальцы переплетаются с моими, и она говорит:

— Мне хорошо. Я люблю тебя, утёночек.

Повалив меня на кровать, она приникает горячим ртом к моей шее, ловит мою руку и облизывает большой палец. Она вообще любит всё пробовать на вкус. Я говорю:

— Ты как маленькая: всё тащишь в рот.

Её зубы блестят в улыбке, а пальцы проворно на ощупь расстёгивают на мне кофточку. Я лежу, позволяя ей делать всё, что она захочет, а она стягивает с меня трусики. Я знаю, что она сейчас сделает, и не ошибаюсь. Когда-то я даже не представляла, что такое можно делать, и когда я в первый раз попробовала это с Альбиной, я поняла, что нет ничего лучше, особенно если партнёр умелый, а Альбина, что ни говори, — виртуоз. Меня, однако, слегка коробит от мысли, что когда-то она делала это кому-то другому, но я стараюсь гнать от себя эту мысль, чтобы она не портила удовольствия — не «ломала кайф». В тёмное окно робко скребётся осенний дождик — наверно, просится к нам третьим, но нам хорошо и вдвоём. Тёплая и нежная близость соединяет нас в одно целое: сердце Альбины — моё сердце, а её душа — моя душа. Её боль — моя боль, а мои глаза принадлежат ей. Я забываю все свои тревоги, и мне хочется плакать от счастья: я люблю её. Она кладёт мою руку себе на голову.

— Погладь меня ещё, — просит она. — Когда ты это делаешь, это просто оргазм.

Моя ладонь скользит по её затылку, а она зарывается лицом мне в грудь.

Зачем я рассказываю это? Не знаю, как это получилось; может быть, дело именно в моих прикосновениях и в наслаждении, которое они доставляли Альбине. В первых числах ноября выпал снег, и примерно в это же время у Альбины проступила щетина на голове. Снег растаял, оставив после себя слякоть, а голова Альбины покрылась тёмным ёжиком — и не отдельными островками и клочками, а сплошь, как в норме и полагается. Это было бы очень радостным событием, если бы между нами не вторгся Мефистофель — доктор Якушев.

Собственно, вторжением это даже нельзя назвать, но мне было очень больно. В тот день я купила для Альбины средство для укрепления волос и стимуляции их роста — что-то вроде масла, которое нужно ежедневно втирать в корни волос; не откладывая это на потом, я сразу же поехала к ней. Возле дома стояла чья-то незнакомая машина, но это не особенно встревожило меня, и я вошла, впущенная домработницей. А встревожил меня взгляд Мадины: он был какой-то странный, но я не могла понять, что он означал.

— Здравствуйте, — поприветствовала она меня с улыбкой. — Альбина Несторовна в бильярдной.

И улыбочка у неё была тоже странная. Недоумевая и уже слегка напрягаясь, я поднялась в бильярдную; там слышались голоса, один из которых я с удивлением узнала: он принадлежал доктору Андрею Фёдоровичу Якушеву.

— Я очень рад, Альбина. Какое же средство дало такой великолепный результат?

Она ответила:

— В том-то и фокус, что в последнее время я не пользовалась никакими средствами. Они сами начали расти. Разве только…

— Только — что? — сразу насторожился Якушев.

— Ну, не знаю, — неуверенно улыбнулась Альбина. — Не знаю, имеет ли это какое-то отношение… Дело в том, что когда Настя гладит меня по голове, я чувствую какое-то удивительное тепло, исходящее из её руки.

— Интересно, интересно, — проговорил доктор Якушев. — Любопытный случай… Любопытная Настя.

Доктор Якушев и Альбина сидели на диване. Он не видел меня, потому что сидел спиной к двери, а Альбина просто физически не могла видеть. Андрей Фёдорович провёл рукой по тёмному ёжику её волос, а она улыбнулась.

— Вот так она это делает? — спросил он.

— Да, — ответила Альбина. И спросила: — Вы верите в чудеса, Андрей Фёдорович?

— Чудеса бывают, — ответил он с улыбкой. — Я не отрицаю этого.

Не знаю, зачем доктор Якушев это сделал, но он поцеловал Альбину, а она не сопротивлялась. И даже улыбнулась:

— Вам не противно?

— Нет, — сказал доктор Якушев.

Он снова хотел поцеловать её, но в этот момент из моих помертвевших рук выпала сумочка, в которой лежал флакон средства для укрепления и стимуляции роста волос. Доктор Якушев обернулся, увидел меня, и на его лице отобразилось смущение. Встав с дивана, он как ни в чём не бывало поприветствовал меня:

— Добрый день, Анастасия. Как вы себя чувствуете? Отчего вы перестали ко мне ходить? Ведь я говорил вам, что необходимо провести ещё несколько сеансов.

— Спасибо, я уже хорошо себя чувствую.

Это сказал странный и глухой, чужой голос, совсем не похожий на мой. Альбина выпрямилась и тоже встала. Протянув ко мне руку, она пробормотала:

— Настенька…

Я бросилась сломя голову прочь, ничего не видя перед собой. Заскочив в какую-то дверь — это оказалась ванная, — я закрылась изнутри и сползла по стене на пол. Мертвящая боль обняла меня холодом, кристаллы инея вонзились мне в сердце. Парализованная, я сидела на холодном кафеле. Перед глазами у меня стояла картина этого поцелуя. Боль согнула меня пополам, и я прижалась к полу щекой.

— Настя! — послышался за дверью голос Альбины. — Ты здесь? Заинька, милая, отзовись!

Она попыталась открыть дверь, но, разумеется, не смогла. Я не отвечала, сжавшись на полу в позе зародыша: от боли я не могла даже говорить.

— Утёночек, солнышко моё! — звала Альбина. — Я знаю, ты там. Открой, впусти меня. Ты не так поняла… Это не то, что ты подумала. Между мной и Андреем Фёдоровичем ничего нет.

Я молчала. Боль отдавалась во мне ледяными раскатами. Не было ни мыслей, ни чувств — только боль.

— Настя… Родная, малыш, красавица моя! Пожалуйста, выходи. Он уже уехал — я попросила его. Прости… По-дурацки получилось. Не знаю, зачем он это сделал, но между нами точно ничего нет и не было. Поверь мне!

Я не шевельнулась. Альбина звала меня, стучала в дверь, а потом послышалось какое-то шуршание, и её тихий голос раздался уже невысоко над полом:

— Любимая… Умоляю тебя, открой. Это просто недоразумение. Понимаю, это глупо звучит, но это так. Я люблю тебя, ты же знаешь.

Я подползла к ванне и открыла воду. Зачем — не знаю: наверно, от боли у меня замкнуло в голове. Альбина встревожилась:

— Что ты там делаешь? Настя, открой сейчас же! Открой, или я вышибу дверь!

Я подставила под струю ладонь, умыла лицо. Прозрачная, чистая вода с журчанием лилась в белую ванну. Прислонившись щекой к холодному краю, я смотрела, как она текла и текла, и уровень её медленно поднимался.

— Анастасия! — раздался голос Альбины уже снова сверху. — Открой, или я сейчас позову Рюрика.

Я подползла к двери и отодвинула щеколду, а потом отползла на место. Альбина, шаря перед собой руками, искала меня. Наконец нащупав меня, она вцепилась мне в плечи.

— Зайка, что с тобой? Не молчи, скажи хоть слово!

Её голос дрожал от чрезвычайной тревоги, она почти плакала, при этом ощупывая меня и обнюхивая. Я молчала.

Альбина опустилась на пол рядом со мной, и некоторое время молчала, вслушиваясь в журчание воды. Её рот раздражённо скривился, и она, нащупав кран, закрыла его, а потом стиснула мою холодную руку и крепко поцеловала.

Ещё минуту, длинную, как вечность, мы сидели в ванной и слушали ледяную кафельную тишину. Альбина устало провела рукой по голове, приминая короткий ёжик волос.

— Утёночек мой родной… Верь мне. С Андреем Фёдоровичем у меня ничего нет и никогда не было. Но я его очень люблю…

Это слово — «люблю» — отозвалось во мне пульсирующей судорогой боли.

— Да, люблю, — повторила Альбина. — Он мой хороший друг. Шесть лет назад, когда со мной случилось это… — она дотронулась пальцами до лица, — он очень поддержал меня. Наверно, только благодаря его поддержке я не сошла с ума и не озлобилась на целый свет. Я ему очень благодарна.

В гулкой кафельной тишине послышался мой голос:

— Значит, друг?

— Да, милая, — ответила Альбина. — Лишь друг, и не более того.

Ледяное молчание царило ещё долго. Мы уже сидели на кухне, а Мадина заваривала чай. Боль превратила меня в каменную глыбу. Мыслей по-прежнему не было, они тоже окаменели. Мадина ушла, а мы остались с чашками чая, который остыл, так и не выпитый нами.

— Малыш… Сколько ты ещё будешь сводить меня с ума этим молчанием?

Альбина стояла у окна, вдыхая холодный воздух, струящийся в приоткрытую форточку. Не дождавшись ответа, она вздохнула. Подойдя ко мне, она опустилась на колени, накрыв мои руки своими.

— А он, кажется, относится к тебе не совсем как друг, — проронила я, преодолев странное оцепенение.

Альбина покачала головой.

— Нет. Между ним и мной не может быть ничего, кроме дружбы. Ты мой родной человечек, моя любимая девочка. Никто, кроме тебя, мне не нужен. Ты сделала чудо… — Альбина снова провела рукой по голове. — Вот это. Ты обладаешь какой-то целительной силой. Твои руки… Они чудотворные.

Её губы горячо щекотали мне руки, и от каждого их прикосновения на моём обледеневшем сердце оставался талый след.

— Я люблю тебя, малыш.

Её руки лежали на моих каменных коленях, а лицо приближалось ко мне, но в последний момент я отвернулась. Я не могла целоваться с ней сразу же после того, как её целовал другой человек. Её слепые губы ткнулись мне в щёку. Значит, не одна я могла решиться на поцелуй с ней, вдруг подумалось мне. Этот человек был сильнее меня. Если его руки исцелили мне спину, то они могли бы, наверно, и заставить волосы Альбины снова расти. Но тогда почему он не сделал этого?

— Аля, извини, я лучше пойду домой. Мне что-то нехорошо.

После этих слов её руки ещё минуту лежали на моих коленях. Она сказала:

— Милая, не уходи.

Я ушла. Через час я была дома, варила суп и жарила котлеты. Потом я помыла пол, пропылесосила, почистила туалет, а также вынесла мусор, отвлекая себя тупой, монотонной домашней работой от ледяной боли. Телефонный звонок пронзил мне душу стальным клинком. «Альбина». Я не стала отвечать.

Я заправила суп. Телефон пискнул: SMS-ка.

«Утёнок, я не могу без тебя. Умираю от тоски. Люблю».

Выключив на телефоне звук, я села за компьютер.

Пришёл с работы отец, поужинал супом и котлетами с гречкой. Я спросила:

— Как дела?

— Нормально, — буркнул он.

После чего включил телевизор и лёг на диван. Через сорок минут он уже спал, а я лежала на своей кровати, глядя в потолок. Монитор перешёл в энергосберегающий режим, и недоделанная статья исчезла в его тёмной глубине.

Я находилась во власти боли два дня. От Альбины за это время поступило пять звонков, но я ни на один не ответила. Когда заверещал сигнал домофона, я выглянула в окно и увидела знакомый джип. Домофон поверещал и смолк. Через пять минут я вздрогнула от звонка в дверь, но не двинулась с места, чтобы открыть. Звонили долго и настойчиво, а джип стоял под окнами. Отпрянув от окна, я затаилась в квартире, как мышь.

Просидев дома безвылазно два дня, на третий я была вынуждена всё-таки выйти: в холодильнике закончились продукты. До магазина я дошла, никого не встретив, а когда с переполненным пакетом подходила к своему подъезду, у крыльца стоял джип, но не Альбинин, а другой — чёрный. Он показался мне знакомым, и верно: едва я поставила ногу на первую ступеньку, как из него вышел доктор Якушев в короткой чёрной дублёнке и меховой шапке с козырьком, с огромным букетом в шуршащей обёртке.

— Как удачно, что я вас встретил, Настенька!

Я остановилась и спросила холодно:

— Вы ко мне?

Он приветливо улыбнулся и взялся за ручки моего пакета.

— Позвольте вам помочь.

— Нет, спасибо, я сама!

Попытка высвободить пакет привела к неприятным последствиям: он порвался. На пушистый слой свежевыпавшего снега упал кефир, яблоки, булка хлеба, мороженая курица, макароны, творог, три четырёхсотграммовых стакана йогурта и лимон в целлофановом мешочке.

— Бл-лин, ну вот, — процедила я. — Это из-за вас!

— Ох, простите, я не хотел, чтобы так получилось! — рассыпался в извинениях доктор Якушев. — Теперь мне точно придётся вам помогать, хотите вы того или нет.

Я мрачно покосилась на его улыбающееся румяное лицо.

— У вас нет пакета?

Он стал щупать свои карманы, но пакета там не обнаружил.

— Увы, нет. Но вполне можно обойтись и без пакета. Подержите.

Вручив мне букет, он нагнулся и стал подбирать мои продукты. В его охапке уместилось всё, кроме лимона в мешочке, который он никак не мог подцепить.

— Лимончик сами возьмите, а то у меня уже полные руки.

Таким образом он попал ко мне в квартиру, заменив собой порванный пакет. Не исключаю, что с его стороны это была хитрая уловка, и она сработала: я терпеть не могу, когда рвутся полные пакеты, и это слегка выбило меня из колеи. В прихожей я взяла у него продукты и в два приёма отнесла на кухню. Что я могла сказать?

— Ну… Спасибо за помощь.

Доктор Якушев стоял на коврике в прихожей, глядя на меня не то серьёзно, не то ласково, а может, и так, и этак вместе. Я почему-то почувствовала, что отделаться от него будет нелегко. Он, наверно, прочёл мои мысли, потому что улыбнулся и спросил:

— Чашечкой кофе не угостите?

Это изящное и ласковое нахальство на пару мгновений лишило меня дара речи. Его, по-видимому, позабавило выражение моего лица, потому что он заулыбался ещё приветливее.

— Не сердитесь, Настенька. Я не отниму у вас много времени, мне нужно сказать вам всего пару слов.

Наверно, этот человек действительно обладал некой силой. За то, что он целовал Альбину, следовало бы дать ему в морду — ну, или как минимум выставить за дверь, но я не смогла сделать ни того, ни другого. Вместо этого я пробормотала:

— Проходите на кухню.

Через пятнадцать минут кухню наполнял кофейный аромат. На столе было печенье, а цветы стояли в вазе на подоконнике. Тёплая рука доктора Якушева лежала на моей.

— Настенька, Альбина вся извелась, переживает, всё ли с вами в порядке. Вы не отвечаете на звонки и не открываете дверь. Она волнуется.

Я нашла в себе силы высвободить свою руку из-под его сильной тяжёлой ладони.

— Это она вас послала?

Он взял печенье.

— Нет, я сам вызвался. Не мог видеть, как она изводится.

Минуту мы молча пили кофе. Приветливое спокойствие доктора Якушева понемногу начинало меня раздражать.

— Зря вы с ней так, — сказал он, окуная печенье в кофе. — Она ни в чём не виновата. Уж если кого и винить, так это меня. Я позволил себе лишнее.

Я спросила его в лоб:

— Вы к ней… неравнодушны?

Он улыбнулся, отправил печенье в рот.

— Пожалуй, да. Мы знакомы уже очень давно, до того несчастья я знал её уже года два. Она всегда была сильной. После несчастья она немного замкнулась, но не озлобилась и не пала духом. Она молодец… То, что она предпочитает девушек, меня не смущает. По-человечески она мне всё равно нравится.

— И её увечье вас не отталкивает? — спросила я. — Часто бывает, что таких людей покидают друзья и любимые.

Доктор Якушев бросил на меня краткий серьёзный взгляд и снова опустил его в свою чашку.

— С Альбиной так и произошло. Сразу после этого случая подруга её бросила, и она очень тяжело переживала это. После трёх операций шрамы стали почти незаметны, но зрение восстановлению уже не подлежит. Что касается волос, то она потеряла их в течение всего одного года. Несмотря на все эти удары судьбы, она всё же осталась человеком, хотя и был момент, когда она приблизилась к грани утраты всякой веры в людей. Но она выкарабкалась.

Я заметила:

— Она сказала, что это ваша заслуга.

Доктор Якушев улыбнулся.

— Ну, это она слегка преувеличила… Но не скрою, мне приятно это слышать. Однако если сказать по справедливости, ваши заслуги куда заметнее моих. Вы воскресили её веру в любовь. Будет очень жаль, если вы из-за того маленького инцидента перечеркнёте всё. Альбине будет очень больно. Её уже предавали.

Большой острый нож вонзился в мёрзлую плоть курицы, кромсая её на части, а больно было моему сердцу. Доктор Якушев некоторое время наблюдал, как я расправляюсь с тушкой, а потом встал.

— Ну что ж, спасибо за кофе. Не буду злоупотреблять вашим гостеприимством… Я только позвоню.

Достав телефон, он не стал далеко отходить. Пока он набирал номер, я вымещала на курице своё смятение, досаду и горечь. Доктор Якушев добился удивительных результатов не только с моей спиной, но и с чувствами: целовались они с Альбиной, а вину испытывала я.

— Это я. Я сейчас у неё. Да, пришлось потрудиться, чтобы проникнуть внутрь крепости… Не волнуйтесь, жива. Хорошо, даю ей трубку. — Доктор Якушев протянул мне свой телефон. — Это Альбина. Поговорите с ней, она очень волнуется.

Деваться было некуда. Вытерев руку полотенцем, я взяла телефон и приложила к уху.

— Да.

Пожалуй, мой голос прозвучал глухо и суховато, тогда как голос Альбины был нежным и взволнованным.

— Настенька, утёночек мой! Как ты там? С тобой всё хорошо?

— Аля…

Признаюсь: от звука её голоса у меня ни с того ни с сего брызнули из глаз слёзы. Рядом стоял доктор Якушев, который всё видел и слышал, но я ничего не могла с собой поделать. Внутри меня вдруг прорвалась какая-то плотина, и все слова утонули в неудержимом потоке слёз. Сев на табуретку у стола, я разревелась самым дурацким образом, вытирая слёзы кухонным полотенцем. Доктор Якушев деликатно удалился, а Альбина испуганно пробормотала:

— Настя… Ты что? Что с тобой? Не пугай меня! Что случилось? Почему ты не брала трубку и не открыла мне дверь? После того случая с таблетками я волнуюсь… Я боюсь за тебя! Настёнка, ну скажи ты хоть слово!

— Аля, прости меня, — только и смогла я выговорить.

В течение следующих пяти минут я рыдала в полотенце, а Альбина успокаивала меня всеми нежными словами, которые только могла придумать. Чувствуя, что в ближайшее время я всё равно не смогу сказать ничего членораздельного, и не желая тратить чужие деньги таким глупым образом, я вернула телефон доктору Якушеву.

— Альбина, это снова я, — сказал он, беря телефон и ласково опуская тёплую руку мне на плечо. — У ребёнка истерика. Да нет, не волнуйтесь, с ней всё в порядке. Перезвоните ей через полчасика, она к тому времени уже успокоится. Трубку она возьмёт, я гарантирую. Ну, всё… Всего хорошего.

Мне было стыдно, но я ревела и не могла остановиться. Рука доктора Якушева поднесла к моим губам рюмочку с жидкостью, издававшей запах валерьянки, и я послушно проглотила её.

— Ну вот, умница, — сказал он, по-отечески гладя меня по голове. — Всё хорошо, успокойся. Всё, всё, лапушка… Ну, ну.

Я даже не обратила внимания, что он перешёл на «ты». Я плакала оттого, что больше не слышала голоса Альбины, моё сердце рвалось к ней, а моё поведение в течение этих двух дней теперь казалось донельзя глупым. Сделал ли это со мной чудотворец доктор Якушев, или я просто поняла, как сильно я люблю её, — как бы то ни было, вместо мертвящей боли я теперь испытывала раскаяние и тоску — мучительную и одновременно сладкую. Больше всего на свете я сейчас хотела, чтобы Альбина поскорее мне перезвонила.

— Пойдём-ка, умоемся, — добродушно скомандовал доктор Якушев, беря меня за плечи. — В ванную, голубка, в ванную.

Я повиновалась, как послушная девочка, и у меня не возникло даже мысли о том, чтобы противиться его сильным и тёплым рукам. Я несколько раз плеснула себе в лицо водой, а он подал мне полотенце. Пока я утиралась, его рука обняла меня за талию — ласково и крепко, и я вся размякла, стала покладистой и глупой. Вдруг внутри у меня натянулась и тревожно зазвенела какая-то струнка, и я испугалась: какую огромную власть имеет надо мной этот человек! Ещё секунда его тёплого, ласкового и вкрадчивого взгляда — и он сможет делать со мной всё, что захочет. Крошечный будильничек с голосом тоньше комариного писка разбудил мою собственную волю, которая собралась в пульсирующий комок у меня под диафрагмой. Его пульсация отдавала в правую руку, и ладонь этой руки я положила на плечо доктора Якушева. Он как будто слегка вздрогнул и отпустил меня. Вырвавшись из-под его чар, я вышла из ванной и вернулась на кухню.

Там я поставила на плиту кастрюлю с водой и опустила в неё три кусочка курицы. У меня отчего-то пересохло во рту и сильно колотилось сердце. И снова — снежные горные вершины, светящийся меч у меня в руке и отвратительная бурая куча дерьма, примостившаяся на соседней скале. Нет, у «дерьма» был язык. И глаза. И ядовитое жало на хвосте… Боль под сердцем. Смертельная тоска, гулкое эхо смерти под рассветным небом, умирание, распад, зима, холод, пустота.

Доктор Якушев стоял в дверном проёме.

— Ты не так проста, как кажешься, — сказал он. — Что-то в тебе есть. И такое чувство, будто ты — не та, за кого себя выдаёшь.

Жуткая зимняя тьма в его глазах, мурашки на моей коже.

Я плеснула в стакан воды из пятилитровой бутылки и с жадностью выпила: меня вдруг одолела сильнейшая жажда. Одним стаканом её утолить не удалось, и я выпила залпом второй. На третьем меня осенило: слишком уж эта жажда странная, она не может быть естественной. Не иначе, это фокусы доктора Якушева, стоявшего у меня за спиной и буравившего меня взглядом, полным мрака. Ответь ему тем же, пропищал бдительный будильничек. Расправь крылья и отбей атаку.

Я на секунду закрыла глаза, ощутив под диафрагмой пульсирующий комок воли, а спиной почувствовав лёгкий холодок. Свет — моё оружие. Обернувшись, я в упор выстрелила в доктора Якушева взглядом, а потом быстро перевела его на вазочку с печеньем: пусть он почувствует голод такого же свойства, что и моя жажда. Наши взгляды были скрещены, как клинки, а рука доктора Якушева сама потянулась к печенью. Он съел подряд три штуки, а на четвёртой остановился и рассмеялся.

— Великолепно… В тебе скрыт огромный потенциал. Ты сама не знаешь, кто ты есть!

Он ослепительно улыбнулся, а потом положил на стол свою визитку.

— Вот мой телефон — на всякий случай, если ты захочешь узнать об этом больше. Где находится мой кабинет, ты знаешь. Ну всё, больше не буду отнимать у тебя время. Когда Альбина перезвонит, пожалуйста, подойди к телефону, не заставляй её волноваться. Всего доброго.

Я проводила его, и на прощание он ещё раз улыбнулся. Пробормотав «до свиданья», я закрыла за ним дверь.

В его улыбке было что-то от Воланда.

Между тем мясо в кастрюле уже кипело, и я убавила огонь, машинально взглянув на часы: пятнадцать сорок. Я принялась чистить картошку, морковь и лук, размышляя над словами доктора Якушева: «Ты сама не знаешь, кто ты есть». Кто же я есть?

Альбина не перезвонила — она примчалась сама. Когда заверещал домофон, я как раз резала картошку кубиками, и нож, соскользнув, порезал мне палец. Сунув пораненный палец в рот, я бросилась снимать трубку.

— Родная, это я, — услышала я знакомый голос. — Пожалуйста, открой, впусти меня!

Я нажала кнопку открывания двери. На лестнице слышались шаги, а я уже поворачивала в замке ключ, чтобы впустить высокую фигуру в чёрном кожаном плаще с широким ремнём и в чёрных лакированных сапогах. Едва переступив порог, она протянула ко мне руки в тугих кожаных перчатках:

— Утёночек!

Обняв её и прильнув к ней всем телом, я сделала Рюрику знак, чтобы он оставил нас вдвоём, но он ждал распоряжений от хозяйки.

— Альбина Несторовна, разрешите идти?

— Иди, — отозвалась она рассеянно.

На кухне булькала кастрюля и лежала недорезанная картошка, но мне было сейчас не до супа: мы с Альбиной слились в прихожей в жарком поцелуе. И мне было плевать, что её плащ холодный.

— Если бы не Андрей Фёдорович, не знаю, достучалась бы я до тебя или нет, — вздохнула она.

Меня пробрал по спине холодок. «Ты сама не знаешь, кто ты есть», — отдалось эхом в ушах. Я зябко прильнула к Альбине.

— Аль, — прошептала я. — Этот твой доктор Якушев — Мефистофель какой-то. Я его боюсь.

— Якушев — Мефистофель? — засмеялась она. — С какой стати?

— Самый настоящий, — сказала я. — Это он только с виду добрый. У него взгляд — мороз по коже! По-моему, он умеет подчинять людей своей воле.

— Да что ты говоришь, солнышко! — с непритворным недоумением проговорила Альбина. — С чего ты это взяла, глупенькая?

— Пойдём на кухню, расскажу, — сказала я.

Альбина сидела у стола, а я резала картошку и лук, тёрла морковь и рассказывала, подробно останавливаясь на своих странных ощущениях. Альбина молча слушала, поблёскивая голенищем лакированного сапога, а потом поймала моё запястье, сжала его и сказала ласково:

— Настёнок, Андрея Фёдоровича не нужно бояться. Вполне возможно, что он обладает необычными способностями, но он направляет их в доброе русло. Он помогает людям.

— Возможно, и помогает, — сказала я, высыпая лук с морковью в сковородку. — Но только в нём есть какая-то жуть. С виду он этакий добренький дядечка, а как глянет — кровь в жилах стынет! Он сказал: «Ты сама не знаешь, кто ты есть». Что он имел в виду?

Альбина улыбалась, поворачивая за мной лицо, как подсолнух за солнцем, будто бы следя за моими передвижениями по кухне незрячим взглядом.

— Я тебе скажу, кто ты есть, милая. Ты ангел, которого мне послали небеса, когда я уже отчаялась и потеряла надежду. Если ты меня покинешь, я умру.

Не знаю, отчего у меня снова выступили слёзы — от чувств или от лука. Расцеловав голову и лицо Альбины, я пошептала:

— Аля, я очень тебя люблю.

Следующие десять минут были посвящены заправке супа. Я крутилась на кухне, как белка в колесе, хлопая дверцами шкафчиков, дверцей холодильника, включая и выключая воду, громыхая сковородой в мойке, а Альбина с улыбкой слушала звуки моей суеты. Я спросила:

— Тебе не скучно?

— Нет, — качнула она головой. — Я счастлива, просто потому что ты рядом. Мне хорошо, тепло и уютно. — И добавила, потянув носом: — Вкусно пахнет. Что ты готовишь?

— Всего лишь куриный суп с вермишелью.

Когда суп был готов, мы съели по тарелке, потом выпили чаю, и Альбина предложила:

— Может, ко мне?

— Я только напишу записку и оденусь, — сказала я.

В синих сумерках уже зажглись фонари. Крупными хлопьями падал снег, и в воздухе пахло зимой. Мы с Альбиной стояли на балконе. Мадина уже ушла, и мы были вдвоём. Тёмные очки Альбины поблёскивали из-под полей шляпы, на перилах балкона сахарно искрился снег, тёмные ветки елей поникли под тяжестью снега, а ветки клёнов были будто обвешаны ватой. Я сняла с Альбины тёмные очки и приложила пальцы к складчатым ложбинкам на месте её глаз.

— Если бы я могла сделать так, чтобы ты снова видела…

Она мягко, но решительно отняла мои руки от своего лица.

— Вряд ли это возможно, заинька. Но чтобы любить тебя, мне не нужны глаза… Я знаю, как выглядит твоё личико: мои губы уже изучили каждую его чёрточку. Мои руки знают каждый изгиб твоего тела, а твой запах я не спутаю ни с чьим другим. А больше мне ничего не нужно.

…Синие утренние сумерки сменяются серым светом зимнего дня. Скучный заснеженный двор заглядывает в окна, слепая серость неба застилает взгляд. Утро двадцать третьего декабря ничем не примечательно: как обычно, ползут по улице машины, идут закутанные шарфами люди, мёрзнут голодные бродячие собаки. На кухне пахнет кофе и жареной колбасой, Ника курит у форточки. Морозный воздух, втекая сквозь сетку, касается моего лба. Обняв Нику и положив подбородок ей на плечо, я закрываю глаза. И вздрагиваю, когда она говорит:

— Наверно, пойду я. Пора.

Ледяные клещи сжимают мне сердце.

— Ты бы хоть домой зашла, — еле слышно говорю я. — Как же мама?

Она качает головой.

— Если я с ней увижусь, точно никуда не пойду.

— Но ведь она должна знать.

— Я напишу ей записку. Дай мне листок и ручку.

Склоняясь над столом, как прилежная школьница, она пишет строчку за строчкой. В её до боли знакомой — ещё со школы — манере держать ручку я узнаю прежнюю Нику, с которой мы вместе считали птиц в небе и загадывали: если пролетят три птицы, будет то-то, если одна — будет другое. Красивым почерком выводя слова, она строго поджимает губы — она всегда так пишет, и это тоже мне знакомо и дорого. Ручка останавливается и отрывается от листка: Ника задумалась, облокотившись на стол и обхватив пятернёй голову. Я не мешаю ей думать…

Дело было под Новый год — двадцать второго декабря. Ника по телефону сказала кратко: «Надо поговорить». Это меня слегка встревожило, и я ждала её с мурашками волнения. На всякий случай поставила чайник.

Ожидая, я успела вскипятить его два раза. Когда заверещал домофон, я вздрогнула всем телом.

— Я, — услышала я голос Ники в трубке.

Я открыла дверь, она вошла. Мы не виделись уже два месяца, и я всматривалась в неё, примечая все изменения, произошедшие с ней. Она была в чёрной короткой куртке, чёрных брюках и высоких чёрных сапогах.

— Привет, — сказала я.

Она сняла перчатки и кожаную шапку с козырьком, ответила:

— Привет.

Она смотрела на меня прямо и пронзительно, серьёзно, без улыбки. Подстрижена она была по-прежнему коротко, даже немного короче, чем раньше.

— Можно пройти?

— Да, конечно, — спохватилась я. — Раздевайся, проходи. На улице, наверно, холодина… А у меня чайник вскипел. Чай будешь?

Она не отказалась. Я заваривала чай, а она сидела, сцепив на столе руки в замок и глядя прямо перед собой сквозь задумчивый прищур. Такой мрачной я её ещё не видела.

— Что-нибудь случилось? — спросила я, встревожившись. — Ника, ну не молчи так!

Я накрыла её руку своей ладонью, но она через секунду убрала её. Сегодня она была какая-то бледная, вся холодная и подобранная, как пружина.

— Ладно, не буду вокруг да около, — вздохнула Ника наконец. — Скажи мне… Только честно и откровенно. Ты её любишь?

Я не могла врать ей и ответила со всей честностью:

— Да. Очень.

— Понятно, — сказала она.

Встав из-за стола и открыв форточку, Ника достала пачку сигарет, зажигалку и закурила. Сигареты были не «дамские», тонкие и изящные: теперь она курила крепкий «Бонд». Мне это было неприятно и огорчительно видеть: она втянулась.

Я налила чай, а она докуривала.

— Но это не повлияет на нашу с тобой дружбу, — сказала я. — Ты как была моей лучшей подругой, так и останешься.

Она улыбнулась, но как-то невесело. Села к столу, подвинув к себе кружку с чаем, но пить не спешила: горячий.

— Ты очень изменилась, Ника, — сказала я ей. — Я тебя просто не узнаю.

— Ты тоже изменилась, — ответила она глухо.

Мы молча пили чай. Разговор не клеился. Похоже, мы действительно изменились, потому что уже ничего не было по-прежнему. Мы не могли болтать обо всём подряд, как когда-то, вместо этого между нами встало звенящее, как струна, злое молчание. Уставившись перед собой неподвижным взглядом, Ника медленно приглаживала себе волосы то одной рукой, то другой, а потом, проведя по голове обеими ладонями, поднялась.

— Я пойду.

— Погоди, ты же хотела поговорить, — встала я за ней следом, недоумевая.

— Да я уже всё выяснила, — ответила она, направляясь в прихожую.

Я смотрела, как она одевается. Застегнув молнию куртки до самого верха, надев перчатки и надвинув на глаза козырёк шапки, она словно бы облачилась в холодный непроницаемый панцирь, сразу став чужой, незнакомой, усталой.

— Я тебя больше не потревожу, — сказала она.

От этих слов меня пробрал по коже мороз: они прозвучали, как прощание навсегда. Ника держалась вроде бы спокойно и сухо, но её глаза — мёртвые, пустые — привели меня в ужас.

— Ника, пожалуйста, не уходи так, — пробормотала я. — Ну… Мы ведь можем и дальше быть подругами, зачем ты так сразу?

Она покачала головой, положила руку на дверную ручку.

— Да нет, не можем мы быть подругами…

— Почему же, почему?! — чуть не плача, вскричала я. — Всю жизнь могли, а теперь не можем? Как так?

— Да вот так… — Она запнулась, вздохнула и закончила: — Ты не подруга мне, а любимый человек. Единственная. Всегда была и останешься. Пойми меня правильно, я так не могу. Мне тяжело оставаться… подругой. Я не могу так, прости. Если ты любишь её, — Ника сделала особое ударение на слове «её», — что ж, я тебе не стану мешать. Будь счастлива. Извини, если… Если что не так.

Ошарашенная её словами, я даже не удержала её, просто тупо смотрела, как она уходит. Опомнилась я, лишь когда послышался стук двери подъезда. Бросившись к окну, я увидела её: она спускалась с крыльца — чёрная стройная фигурка на белом фоне снега. Пройдя несколько шагов, она остановилась, и у меня сжалось сердце: неужели вернётся?! Нет: она остановилась, только для того чтобы закурить, и пошла быстрым шагом прочь, не оборачиваясь.

На столе ещё стояли кружки, из которых мы пили чай. Любимый человек. Единственная. Всегда была и останешься. В старой пепельнице — её окурок. Будь счастлива.

Отец, придя вечером с работы, спросил, хмурясь:

— Это что там за окурок?

— Это Никин, — ответила я.

— Она что, курит?

— Ну да.

Он помолчал, потом спросил холодным, неприятным тоном:

— А ты с ней за компанию не смолишь?

— Что ты, я не курю.

— Смотри у меня!

Он поужинал приготовленной мною едой и включил телевизор, а потому не слышал, как я у себя в комнате плакала в подушку. Несколько раз я набирала номер мобильного Ники, но она не отвечала. А потом женский голос сказал, что абонент временно недоступен. Это было в двадцать два сорок.

А в одиннадцать вечера раздался звонок — не мобильного, а домашнего телефона. Отец уже крепко спал и не слышал, как я взяла трубку и сказала:

— Да…

— Настя, извини за поздний звонок, — услышала я тихий женский голос. — Это мама Ники говорит.

— Добрый вечер, Надежда Анатольевна, — ответила я вежливо и спокойно, а внутри у меня всё сжалось и похолодело.

— Ника случайно не у тебя?

У меня оборвалось сердце: так и знала. Что-то случилось.

— Нет, её у меня сейчас нет, но она была… Некоторое время назад.

— А когда она от тебя ушла?

— Да уже давно… Ещё днём. А что?

— Да её дома всё ещё нет, а мобильный не отвечает. Звоним, звоним — всё без толку. Не отвечает… Господи, куда же она могла деваться? Обычно она всегда предупреждает, если не придёт ночевать домой. Она тебе не говорила, куда пойдёт?

— Нет… Ничего не говорила.

Я ничего не сказала Никиной матери о том, какой у нас был разговор, и как мы расстались. Она ещё повздыхала в трубку и попрощалась. Я попросила:

— Как объявится, пусть позвонит мне… Я тоже беспокоюсь.

Всю ночь бушевала метель, и всю ночь я не сомкнула глаз от тревоги, гадая, что могло случиться. Сердцем я чувствовала неладное, и с каждой минутой это страшное предчувствие становилось всё сильнее, заглушая голос надежды на то, что, может быть, всё и обойдётся. Измучившись, под утро — под завывание метели — я задремала.

Разбудил меня звонок. Было ещё темно, и я, вскочив спросонок за телефоном, не могла понять, утро сейчас или всё ещё ночь. На дисплее высвечивалось «Ника», и от радости и облегчения я чуть не уронила телефон.

— Да! — воскликнула я. — Ника, это ты? Ты где?

Голос, который я услышала в ответ, я даже не сразу узнала: такой он был тихий, усталый и подавленный.

— Настя… — прошелестел он. — Настя, ты можешь выйти ко мне? Я здесь…

Я никогда не слышала у Ники такого голоса и в первую секунду даже усомнилась в том, что это она звонила. От испуга мне стало нехорошо.

— В чём дело? Это кто вообще? Ника, это точно ты?

— Да, я, — простонал странный голос. — Выйди ко мне, пожалуйста… Мне нужно тебя увидеть. Я здесь, на твоём крыльце.

С бухающим, как строительный копёр, сердцем я кинулась к балкону и выскочила, в чём была, на холод. Всё ещё бушевала непогода, в свете фонарей вилась пурга. На крыльце горел свет, и я смогла разглядеть девушку, которая стояла, устало облокотившись на железные перила. В этой поникшей, измученной фигуре я узнала Нику и перепугалась окончательно.

— Ника, что случилось? Где ты всю ночь пропадала? — обрушилась я на неё по телефону. — Твоя мама вчера вечером мне звонила — они там с ума сходят. И я тоже почти всю ночь не спала!

— Настя… — Усталый, неузнаваемый голос, как будто ей трудно говорить то ли от боли, то ли от чего-то ещё. — Пожалуйста, выйди, я жду… Мне нужно с тобой увидеться.

— Послушай, так ты лучше заходи! — Я пыталась с балкона разглядеть её лицо, но она стояла с низко опущенной головой, укрываясь от вьюги. — Чего на улице-то мёрзнуть? Вон, погода какая! Нажми кнопку домофона, я открою!

— Нет… Я к тебе… не буду заходить, — ответила она с запинкой. — Спустись сюда, прошу тебя. Возможно… Возможно, мы долго не увидимся. Я должна тебя увидеть, перед тем как я… Пожалуйста, Настя.

— Ладно, я сейчас!

Я стала торопливо одеваться: от волнения два раза уронила дублёнку, а потом долго не могла попасть в рукава. Перед тем как выскочить из квартиры, я мельком глянула на часы в прихожей: семь двадцать утра. Тапочки отца стояли на своём месте у двери. Схватив ключи, я побежала вниз по ступенькам, едва не падая: подкашивались колени.

Ника стояла на крыльце, широко расставив ноги, одной рукой держась за перила, а в другой у неё дымилась сигарета. На лице — ни кровинки, а глаза — ох, я прямо-таки обмерла, когда в них взглянула. Она была похожа скорее на ходячий труп, чем на живого человека. Я схватила её за плечи.

— Ника, что с тобой? На тебе просто лица нет! Тебе что, плохо?

— Да, хреново, — улыбнулась она бескровными губами, и я почувствовала от неё алкогольный запах.

— Ты что, пьяная? — нахмурилась я.

— Сейчас уже почти нет… Но этой ночью я была очень, очень пьяная. — Ника обхватила сухими губами фильтр и затянулась, выпустила дым, потом бросила сигарету и закрыла глаза. — Ох, расстаёмся мы, Настюха… Теперь уже по-настоящему расстаёмся. Не увидишь ты меня лет пять… А может, семь. Не знаю, сколько. В общем, сколько дадут.

— Почему? В чём дело? — накинулась я на неё с вопросами. — Что значит «сколько дадут»? Кто даст?

Теперь, когда я видела её живой и невредимой, у меня чуть отлегло от сердца, но от того, как Ника выглядела, и что она говорила, меня затрясло мелкой дрожью. А она ответила:

— Кто даст? Ну… судья, наверно.

Мне показалось, что она бредит.

— Ника, пойдём ко мне, — сказала я, стараясь говорить мягко и убедительно. — Какие судьи, какие пять лет? О чём ты вообще? Тебе надо отдохнуть, прийти в себя… Проспаться. По-моему, ты всё ещё пьяная.

Я взяла её за локоть, приглашая войти в подъезд, но она не двинулась с места.

— Не такая я уж и пьяная… К тебе я не пойду, мне идти надо.

— Куда? Куда ты пойдёшь в таком состоянии?

— В милицию.

— Зачем ещё тебе в милицию?

Она посмотрела на меня жуткими, пустыми глазами.

— Сдаваться. Я человека убила.

— Что?! Ты?!

Она усмехнулась, снова обдав меня запахом алкоголя.

— А по мне и не скажешь, что я могу убить, да? А вот оказалось, могу…

Меня трясло — и от ужаса, и от холода. Ника со странной ухмылкой всматривалась в моё лицо, потом ухмылка исчезла, а её глаза раскрылись шире.

— Настёнок… Ты чего трясёшься? Ты что, думаешь, что я и… тебя?.. Нет, не бойся… Я пришла, только чтобы с тобой увидеться, перед тем как идти сдаваться. Бог его знает, свидимся ли мы ещё…

— Ника, что ты такое говоришь? Кого ты убила? Когда? Что за бред вообще?

Эти вопросы задал мой несчастный, испуганный голос, а попахивающий спиртным полушёпот Ники ответил:

— Это не бред, я его правда убила. Бутылкой в висок. Там кость тонкая, сама знаешь… Их было двое, они ко мне пристали на улице… Стали хватать меня. Ну, одного я треснула бутылкой… Второй погнался за мной, но поскользнулся… Не догнал. Я бродила, бродила… Ждала, пока хмель выветрится. И пошла к тебе. Меня посадят, Настюха… Ну и пусть. Я того заслуживаю. Ты мне туда не пиши, не надо… Забудь меня вообще.

— Ника!

Голова шла кругом, щёки пылали, сердце замерло в груди ледышкой, а ноги не держали меня. Какой-то бред, стучало в висках. Бред, не может этого быть.

А потом большая чёрная птица коснулась меня ледяным крылом: ЭТО Я ВИНОВАТА. ЭТО ИЗ-ЗА МЕНЯ ОНА НАПИЛАСЬ И НАТВОРИЛА ВСЁ ЭТО. Я осела на крыльцо, застыв в немом крике, с разорванной пополам душой и вырванным из груди сердцем. Буря завывала, лёд сковал мои губы.

Холодные руки гладили моё помертвевшее лицо, сухие губы прижимались к моим.

— Настя… Настёнок, ну что ты… Ну, встань! Да, я дура… Дура, так мне и надо. Я не боюсь… И ты не бойся. Ну, прости меня…

Из дома кто-то вышел, встревоженно покосился на нас, что-то буркнул. Скрипя снегом, пошёл деловым озабоченным шагом, прикрываясь воротником от метели, — какой-то мужчина. Ему не было никакого дела до нас. Чёрная птица закрыла крыльями весь свет, стало душно, тоскливо и очень страшно. Ника села рядом со мной и снова закурила. Стащив с головы шапку, подняла лицо к небу и молчала.

Наверно, мороз щипал лицо, но я этого не чувствовала. Из подъезда вышел ещё один человек; увидев нас, тоже что-то пробурчал и побежал по своим делам — наверно, на работу. Чёрная птица махнула крыльями, обдав меня ледяной волной. Меня осенило.

— Откуда ты знаешь, что он умер? А если он остался жив?

Ника посмотрела на меня как-то странно. Жутко: губы улыбались, а глаза — дикие, пустые и тёмные.

— Ты когда-нибудь слышала хруст костей? Вот… У него висок хрустнул, как вафля, и кровь ручьём… Он упал, как подкошенный. Бутылка тяжёлая, из толстого стекла… Донышко массивное, прямоугольное. Так вот, удар пришёлся как раз углом… кажется.

— Где эта бутылка?

— Не знаю. Бросила… Там.

Мертвящий холод засел в груди, вымораживая душу. Я подняла голову, сказала твёрдо:

— Ты защищалась. Они пристали первыми. Может быть, не окажи ты сопротивление, они бы тебя… изнасиловали. Или даже убили. Понимаешь? Это была самозащита. Превышение пределов самообороны. За это много не дают. Года два, максимум. Может быть, даже условно.

— Ты что, адвокат? — усмехнулась она.

— Нет, но уголовный кодекс читала.

Через десять минут на плите уютно шумел чайник. Колени Ники были широко раздвинуты, я стояла между ними, а она зарылась лицом в мою грудь. Я гладила её стриженую голову, а её руки забрались мне под халат.

— Никуда не ходи, — сказала я. — Возможно, тебе показалось, что он умер. Он мог остаться жив.

— Я его убила, — повторила она. — Тот, второй, уже мог заявить в ментовку. Наверно, меня уже ищут.

— Они первые на тебя напали. Ты защищалась.

— Это ещё надо доказать.

— И докажем.

Я заварила чай, нарезала лимон. «Это я виновата», — колыхались чёрные крылья. Это я довела её до такого. Пока она пила чай, я пошла в ванную, сняла халат, рубашку, трусики. Снова надев халат на голое тело, я вернулась на кухню и села к столу. Минуту мы молча пили чай.

— Я сдамся, — сказала Ника. — Я не хочу прятаться.

Я встала, откинув полу халата, и она увидела, что я без трусиков. Я ополаскивала кружки, а она неотрывно смотрела, прямая, как стрела, даже побледнев от волнения. Встав, она подошла ко мне сзади и запустила руку мне под халат, прижав рукой мою грудь. Я обернулась, и наши губы встретились. Я обняла её за шею, а она неуклюже и грубовато просунула язык мне в рот: целовалась она неумело, но яростно. Я распахнула полы халата и позволила её рукам трогать всё, что они хотели.

— Нет, — сказала она через минуту, садясь. — Мне не нужно одолжений.

Глупо, глупо, грязно. Чушь, низость. Как по-идиотски всё вышло! Я уронила голову на руки и заплакала — ничего другого не оставалось. А ей не оставалось ничего, как только смотреть на мои слёзы. Ни она не могла меня утешить, ни я её. Она открыла форточку и закурила.

— Смертельно устала, — вздохнула она. — Можно прилечь на полчасика?

— Спи, сколько хочешь, Ника.

Через пять минут она уже спала в комнате на диване, а я сидела рядом и разглядывала её, как будто видела впервые. Усталые морщинки и лёгкая желтизна возле губ, обломанные, слоящиеся ногти, длинные ноги. Любимый человек. Единственная. Всегда была и останешься. Её я знаю пятнадцать лет, а Альбину — меньше полугода, но почему-то получилось так, что Альбину я успела за полгода полюбить каждой своей клеточкой и каждой фиброй души, а Никина молчаливая любовь за все эти пятнадцать лет не сумела достучаться до моего сердца. Нет, её я тоже по-своему люблю, но не так, как как она того достойна. И вот, теперь я её теряю. Ужасная чёрная птица по-прежнему застила мне свет своими крыльями, на сердце лежала корка ледяного отчаяния.

Она проснулась в пол-одиннадцатого, долго сидела, обхватив руками голову. Наконец спросила:

— У тебя нет какого-нибудь обезболивающего? Башка трещит…

Я дала ей таблетку, и она приняла её доверчиво, как ребёнок. Улыбнувшись виновато и смущённо, она потёрла ладонью лоб.

— Ну и напилась же я… Никогда ещё такого не было.

Потом, что-то вспомнив, Ника разом подобралась, её лицо окаменело. Встав, она подошла к балконной двери, устремив взгляд в серую заснеженную даль. Между её бровей пролегла складка, лицо приняло выражение угрюмой напряжённости. Одной рукой вцепившись в край подоконника, другой она медленно растирала себе затылок и шею сзади. Не зная, что сказать, я предложила:

— Хочешь кофе?

Она не ответила. Вздохнув, я пошла ставить чайник.

Кофе чернел в белых чашках, сахарно поблёскивала горка печенья, жарилась колбаса. Стоя у плиты, краем глаза я заметила Нику: она стояла на пороге кухни, опираясь о косяк, и смотрела на меня.

— Господи, какая же ты красивая, — сказала она с незнакомой, задумчивой нежностью и восхищением.

— Да ну, — смущённо улыбнулась я. — Не такая уж…

Мне стало не по себе. Ника раньше никогда не говорила мне таких вещей, это было ново и необычно. Мы мирно пили кофе, и то, что случилось этим утром, теперь казалось страшным сном. Может быть, и не было всего этого: беспокойной ночи, удара бутылкой, встречи на крыльце в морозном утреннем сумраке? Я спросила:

— Слушай, а тебе всё это не померещилось с пьяных глаз?

По тому, как сразу изменилось, посуровело её лицо, я поняла: это был не сон, а явь. Сердце повисло в груди ледяной глыбой, и даже кофе не мог согреть мне нутро. Щемящая тоска подступила к горлу, мне было холодно и страшно.

И вот, подперев лоб рукой, Ника думает, и я ей не мешаю. Ручка в её руке то приближается к бумаге, то удаляется от неё. И снова — буква за буквой красивым почерком прилежной школьницы пишет она своей маме, чтобы та прочитала и заплакала. Опять задумчивая пауза, Ника медленно поглаживает голову, ерошит волосы. Наконец, поставив точку, она кладёт ручку и сворачивает листок. Я стою у окна, делая вид, что смотрю на бредущую по колено в снегу собаку — худого пса с облезлой по бокам шерстью, а голос Ники говорит у меня за плечом, отдаваясь эхом в холодной пустоте:

— Пожалуйста, отнеси вечером ко мне домой.

Передо мной — листок, исписанный с одной стороны, свёрнутый пополам и ещё раз пополам. Я почему-то не могу взять его.

— Может, ты лучше сама зайдёшь домой и оставишь там? — неуверенно предлагаю я.

Ника качает головой.

— Я не буду заходить домой. Прямо отсюда пойду в ментовку. Пожалуйста, ты можешь исполнить мою просьбу?

— И как я должна смотреть в глаза твоей маме? — взрываюсь я. — Ты хочешь переложить это на меня? Она будет спрашивать, и как я ей это скажу? Как я ей объясню, почему ты напилась? Ведь я должна буду рассказать… ВСЁ ЭТО!

— Всё не обязательно рассказывать, — говорит она тихо.

— А сама ты не хочешь ей всё рассказать? — кричу я. — Духу не хватает? Пить и искать приключений на одно место ты можешь, а как держать ответ — прячешься!

Лицо Ники, всегда открытое и доброе, теперь становится чужим и холодным; я никогда не видела её такой. Опустив руку со свёрнутым листком, она отступает назад.

— Хорошо, нет так нет, — говорит она сухо. — Я пойду.

Она идёт в прихожую одеваться, а во мне что-то страшно рвётся, как не выдержавшие груза канаты. Дыхание, слова и слёзы вместе застревают в горле, огромная железная лапища стискивает мою грудь. Шатаясь, я иду следом в прихожую и останавливаюсь в дверях, ухватившись за косяк. Я вижу спину Ники в чёрной куртке, над чёрным воротником — стриженый затылок, под курткой — ноги в сапогах. Она тянется за шапкой и видит меня. Её лицо смягчается, брови вздрагивают, она бросается ко мне и обнимает.

— Настя! Ну что ты… Не надо, успокойся! Ну… — Она стискивает меня крепче. — Ну.

Её губы с неуклюжей нежностью тянутся ко мне. Мои пальцы вцепляются в чёрную скользкую ткань её куртки. Её затылок — под моей ладонью.

— Не пущу…

Её губы заглушают мои слова, поцелуем сплющивают их безжалостно и нежно. Я цепляюсь за письмо.

— Дай… Я отнесу.

Она качает головой.

— Не надо. Ты права, я не должна перекладывать это на тебя. Сама наломала дров — сама буду отвечать. Только не плачь, пожалуйста… А то я не смогу уйти.

Её пальцы вытирают мне слёзы, она улыбается, но от её улыбки мне ещё больше хочется плакать. Я стискиваю её что есть сил, а она гладит меня по спине.

— Настенька… Ну, пусти. Мне правда надо идти.

Я плачу, бормочу глупое и ненужное «прости». Она устало улыбается.

— За что?

— За то, что так всё получилось…

Она целует мои мокрые ресницы.

— Ты не виновата. Просто так получилось.

— Я очень тебя люблю, — всхлипываю я.

Она сначала замирает, потом тихо гладит меня по волосам. Отпускает, надевает шапку, надвинув на глаза козырёк. Я хватаюсь за дублёнку:

— Я провожу тебя!

— Нет, не надо, — мягко говорит она. — Не стоит.

Я всё-таки провожаю её. Мы идём по снежному накату, скрипя каблуками. Я поскальзываюсь, Ника меня подхватывает и предлагает опереться на её руку. Стоим на остановке, ждём транспорт, и она заслоняет меня собой от пронзительного ветра. Влезаем в маршрутку. По радио — весёлая песня. Люди едут по своим делам, никого не интересует, куда едем мы. Обычный день.

Когда выходим из маршрутки, она подаёт мне руку. Наши шаги снова скрипят по снегу — последние шаги, которые мы делаем вместе. Вот оно, крыльцо, и вот дверь, в которую Ника должна войти. Две милицейских машины во дворе, расчищенные ступеньки. Где-то едут автобусы, идут люди, и им нет дела.

— Ну, вот и всё, — говорит Ника. — Дальше не надо провожать.

Я ёжусь: пронзительный ветер.

— А может…

Она качает головой.

— Нет, всё. Спасибо тебе.

Её губы прижимаются к моим, хотя нас видят. Их прощальная тёплая ласка пронзает мне сердце, слёзы снова катятся по холодным щекам, а она вытирает их мне, сняв перчатку.

— А письмо? — спохватываюсь я.

— Не надо.

Она рвёт свёрнутый листок, и клочки летят по ветру. Я вздрагиваю:

— Зачем ты?..

— Маме я позвоню, — говорит Ника. — Если разрешат. Ну, всё… — Она набирает воздуха в грудь, выдыхает, решительно глядя на дверь. — Я пошла. Ты иди, не жди меня.

— Я подожду, — говорю я.

— Нет, не стоит ждать, — качает она головой. — Неизвестно, как всё обернётся. Иди домой. Иди и не вини себя ни в чём. Ты не виновата.

Она поднимается по ступенькам, берётся за ручку двери. Я хочу броситься за ней, но её взгляд меня останавливает. Перед тем как её чёрная куртка, кожаная шапка с козырьком и сапоги скрываются за дверью, она в последний раз мне улыбается.

До Нового года остаётся неделя.

Тащу из магазина тяжёлый пакет, и как раз в этот момент — поразительная точность! — из снежной пелены выныривает чёрный джип. Дверца открывается, и на снег ступает нога в зимнем ботинке — удобном и тёплом, но с женской точки зрения не слишком-то изящном: его обладательница — не кокетка. Она носит брюки и короткую стрижку, не пользуется косметикой, а духами — самую малость, но зато водит шикарный чёрный джип.

— Здравствуй, золотце. Что такая невесёлая? Новый год на носу.

— Здравствуйте, Диана Несторовна, — отвечаю я, останавливаясь. — И вас с наступающим.

Поставив машину на сигнализацию, она подходит ко мне, в чёрной короткой шубке и широких чёрных брюках — клёш от бедра. Ей достаточно одного взгляда на меня, и она сразу делается серьёзной.

— Пойдём-ка, угостишь чаем. Заодно на пару слов.

Ей возражать бесполезно. Она несёт мой пакет, другой рукой приобняв меня за плечи, и на нас сыплется из низких туч снег. «Пара слов» начинается ещё по дороге к подъезду.

— Ну, что случилось? Зачем Альку мучаешь? Почему не разговариваешь с ней? Что за блажь?

Всё-таки она иногда бывает резковатой. Вот так — с ходу в наступление — её привычная манера, которая не всегда приятна. Мне тяжело отвечать, когда на меня «наезжают», я тоже становлюсь в позу.

— Вы специально приехали ко мне, чтобы об этом спросить?

Она хмурится, её глаза — как льдинки.

— Но, но, полегче, дорогуша… Кто тебя учил так со старшими разговаривать? — В голосе тоже льдистый перезвон.

— Извините, — бурчу я.

— То-то же, — смягчается она. — Отвечаю на твой вопрос… Приехала я просто так, чтобы тебя увидеть. Ну, и заодно узнать, что у вас с Алькой случилось. Что за обиды? Поссорились, что ли?

Мы поднимаемся по лестнице: я — чуть впереди, чтобы справиться с внезапно навернувшимися на глаза слезами до того, как Диана Несторовна их увидит. Но от неё ничего нельзя скрыть, она тут же всё подмечает.

— Так-так, всё вижу, не отворачивайся, — говорит она. — Что за слёзки?

Её рука просовывается под мой локоть, прижимает ласково, но крепко. Объяснений не избежать. Торопливо смахиваю солёные капли, открываю дверь.

— Проходите…

Я раздеваюсь, она тоже скидывает шубку. Я тащу пакет на кухню, она следует за мной. Видимо, она привыкла, чтобы на её вопросы отвечали незамедлительно, поэтому требует:

— Ну-ка, посмотри на меня. Что случилось, солнышко?

— Всё в порядке, — пытаюсь соврать я.

Она неодобрительно качает головой.

— А врать не умеешь, милочка. Хватит валять дурака, говори правду.

— Нет, правда, — вздыхаю я. — Никаких обид, мы с Алей не ссорились. У нас всё по-прежнему.

— Если бы это было так, ты бы не пряталась от неё, — возражает Диана Несторовна. — Ты бы, моя лапушка, перестала наконец передо мной притворяться!

Всё-таки её обращение действительно жестковато, ничего не поделаешь. Но если к этому привыкнуть и не принимать близко к сердцу, она вполне славный человек. Теперь, когда она сняла шубку, я замечаю, что её фигура изменилась: она похудела и стала меньше сутулиться, костюм сидел на ней гораздо лучше и был подогнан плотнее по силуэту. Она выглядела элегантно.

— С Алей это не связано, — объясняю я. — Просто я чувствую себя неважно… Ни с кем не хочется разговаривать.

— Так, в чём дело? — озабоченно спрашивает она, заглядывая мне в глаза. — Ты что, заболела? Что с тобой?

— Да нет, не в том смысле, — морщусь я. — Не физически… На душе скверно. Просто когда мне плохо, я залезаю в свою раковину… Что я хотела? Ах да, чай. Сейчас заварю. Вы присаживайтесь, в ногах правды нет.

Я ставлю чайник. Некстати вдруг вспоминается, что точно так же я заваривала чай, когда приходила Ника, и пожалуйста — глаза опять на мокром месте.

— Так, сядь, — говорит Диана Несторовна властно.

В сущности, я человек строптивый и не люблю, когда мной командуют, но властность в её голосе не раздражает, потому что в её глазах — искренняя озабоченность. В отличие от прохожих на улице, ей не всё равно. Я сажусь, и Диана Несторовна накрывает мою руку своей тёплой ладонью с крепкими, ровными пальцами хорошей формы.

— Рассказывай, что случилось.

Хоть Ника и сказала, что не обязательно рассказывать всё, но именно Диане Несторовне я чувствую потребность выложить всё как есть, потому что уверена: она поймёт. И я рассказываю, ничего не утаивая, а она слушает — серьёзно и не перебивая.

— Тот человек хоть и не умер, но получил тяжёлую черепно-мозговую травму… Он сейчас лежит в коме, исход пока неизвестен. На Нику завели дело, она под арестом. Её обвиняют в нанесении тяжких телесных повреждений, а адвокат будет доказывать самооборону. Опять же — она была пьяная, когда ударила этого парня, и это вроде бы отягчающее обстоятельство, но она пришла с повинной, и это — смягчающее. Напилась она, после того как… — Я проглатываю шершавый ком в горле и всё-таки договариваю почти шёпотом: — После нашего разговора.

Рассказав всё до конца, я больше не могу сдерживаться — роняю голову на руки и плачу. Выслушав, Диана Несторовна говорит задумчиво:

— Да, жалко девчонку.

— Это я виновата, — рыдаю я. — Не надо было её отпускать… Надо было удержать!

— Так, голубка, давай сейчас без истерик, ладно? — говорит Диана Несторовна нарочито грубовато. — Слезами горю не поможешь. Она как вообще — пьющая?

— Нет… — всхлипываю я.

— Ну вот, — кивает Диана Несторовна. — Откуда тебе было знать, что она пойдёт и напьётся? Как ты могла это предвидеть и удержать её от этого?

— Всё равно я чувствую себя виноватой, — прошептала я, зажимая ладонями глаза. — И ответственной…

— С какой стати ты отвечаешь за глупости другого человека, лапуля? — возражает Диана Несторовна. — Этак можно до абсурда дойти. Похоже, ты любишь изводиться. Не годится так, моя голубка, совсем не годится. Какая твоя вина в том, что она пошла шататься ночью по улицам, да ещё и в пьяном виде? Вот и нашла приключения.

— Я ей сказала, что люблю Алю…

— Ну и что? Вешаться теперь? Ведь как известно, сердцу-то не прикажешь. Ну, не могла ты ответить на её чувства — что тут поделаешь? В общем, дурочки вы обе, вот что я тебе скажу.

— Что теперь делать, Диана Несторовна? — спрашиваю я беспомощно.

— «Что делать»! — усмехается она. — Ничего, моя милая, ты не можешь сделать. Остаётся только надеяться, что тот отморозок не отдаст концы, и что этой глупышке не впаяют по полной. Если он останется жив, года два дадут — и то слава Богу. А если адвокат не лопух, то и условным может отделаться. И не изводи себя, никакой твоей вины во всём этом нет. — Диана Несторовна погладила меня по руке. — Ну всё, вытри глазки и наливай чай.

За окном валит снег, крупный и густой. Замело и крыльцо, и весь двор, голые деревья ёжатся вдали: «Что, неужели и правда не виновата?» «Похоже, что так», — отвечает им снег.

— Настенька, — окликает меня голос Дианы Несторовны.

Я оборачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. Она смотрит ласково, выражение суровости пропало, и от этого всё её лицо озаряется внутренним светом, становясь почти красивым.

— Знаешь, а головные боли меня больше не беспокоят, — говорит она. — Раньше часто голова болела, а теперь вообще не болит.

— Я рада, — отвечаю я. — Вы прямо преобразились. Вы по-прежнему считаете, что это сделала я?

— Считаю, — улыбается она. — Врач не смог толком это объяснить. Знаешь, отчего были эти боли? У меня была опухоль размером с грецкий орех. А недавно мне сделали томографию, и опухоли не обнаружили. Её просто нет.

— Ну, наверно, рассосалась, — пожимаю я плечами.

Диана Несторовна встаёт и подходит ко мне. Положив руки мне на плечи и глядя на меня серьёзно и ласково, она говорит:

— Нет, сама рассосаться она не могла — такие просто так не рассасываются. У меня есть серьёзные основания считать, что это сделала ты, другого объяснения этому я не вижу. Не знаю, сколько бы я ещё прожила с этой опухолью… Наверно, недолго. Нет, умереть я не боюсь, я просто тревожусь за Альку: её нельзя оставлять одну. А теперь… Теперь совсем другое дело. Я поняла, как жизнь прекрасна, я живу и радуюсь. Ты вернула мне всё, понимаешь? Всё! Я как будто родилась заново. У меня столько сил, сколько ещё никогда в жизни не было. Само такое чудо произойти не могло. У Альки начали расти волосы, когда врачи уже вынесли ей приговор всю жизнь ходить в парике, — разве это не чудо?

Я вздыхаю, улыбаюсь.

— Вы вбили себе в голову, что это сделала я, и мне вас, похоже, не переубедить.

Она говорит:

— Вот улыбаешься ты — и хотя за окном снегопад, а кажется, будто весна.

От её взгляда у меня внутри что-то сжимается, да так, что я еле могу дышать.

— Вы приехали только для того, чтобы сказать мне это? — бормочу я.

— Да, — отвечает она.

Нет, за этим ничего не следует. Мы стоим у окна, Диана Несторовна курит, а я чищу мандарин. Предлагаю ей, но она отказывается. Говорит зачем-то:

— Извини, что нагрянула вот так, без приглашения.

— Ну что вы, я очень рада вас видеть, — отвечаю я.

Она смотрит так, что я опять смущаюсь.

— Ты это серьёзно, лапушка? — интересуется она. — Или так, из вежливости?

— Совершенно серьёзно, — киваю я.

От смущения у меня на лице расплывается улыбка, к щекам приливает жар; наверно, у меня дурацкий вид, потому что Диана Несторовна смеётся. В её взгляде проступает нежность. Встряхнув головой, она тушит сигарету в пепельнице.

— Помнишь такое выражение: «Мы в ответе за тех, кого приручили»? Так вот… Если приручила Альку, так не мучь её. Она дня без тебя прожить не может, а тут целых четыре дня от тебя ни ответа ни привета. Если приехать не можешь, хотя бы позвони.

До Нового года — три дня.

Решив сделать Альбине сюрприз, я беру такси и еду к ней. Я везу ей скромный новогодний подарок — комплект нижнего белья, приобретённый мной в бутике с «кусающимися» ценами. Да, по её меркам этот подарок весьма скромен, и в магазине он был не самый дорогой; обычно я избегаю подобных магазинов, но я решила, что дарить Альбине что-то дешёвое просто нельзя. Там были гораздо более дорогие комплекты, но их я позволить себе, конечно, не могу. Я утешаю себя поговоркой о том, что дорог не подарок, а внимание.

Возле дома стоит знакомая машина, я просто носом чую от неё запах доктора Якушева. Мадина предупреждает меня:

— Альбина Несторовна не одна.

— Спасибо, я вижу, — киваю я.

Мои шаги по лестнице в бильярдную — легче пуха, но сердце тяжело, как камень. Нельзя показывать Якушеву свой страх. Я сильнее его. Последняя ступенька, дверь. Она приоткрыта, в комнате потрескивает камин.

— Ну, уж кому это знать, как не тебе, — говорит доктор Якушев.

Альбина смеётся — непонятно, почему, так как предшествующих слов я не слышала, но судя по её смеху, непохоже, что она в тоске от разлуки со мной. На столике перед диваном стоит бутылка коньяка и два бокала, фрукты, коробка конфет, какие-то закуски. Неплохо она проводит время без меня!

— Извините, я, кажется, не вовремя, — звучит мой голос, удивительно спокойный.

Якушев оборачивается и сияет улыбкой, а Альбина вся выпрямляется, вцепившись в подлокотник дивана.

— Ну что ты, Настенька, ты пришла очень кстати, — говорит Якушев, вставая. — Мы как раз тебя вспоминали.

Он подходит и целует мне руку — сама галантность. Гостеприимным жестом показывает на столик:

— Присоединяйся.

— Спасибо, в другой раз, — только и могу я выдавить.

Почти не чувствуя под собой ног, я поворачиваюсь к двери, но он со смехом преграждает мне путь:

— Куда это мы?

Я шарахаюсь от него и попадаю объятия Альбины, которая уже стоит на ногах. Она крепко прижимает меня к себе, и я понимаю, что мне не уйти.

— Утёночек, — говорит она нежно, и я чувствую лёгкий букет коньяка в её дыхании. — Где ты была, почему пряталась от меня? Я так соскучилась!

Я не удерживаюсь от колкости:

— Кажется, скучать тебе не дают.

Она зарывается лицом в мои волосы и стонет.

— Милая, ну, не надо. Ты же сама всё знаешь… Всё прекрасно знаешь. Четыре дня… Они мне показались четырьмя годами. Что случилось, заинька? Ты на меня дуешься? Чем я тебя обидела?

— Ничем, Аля… Всё в порядке. Просто мне нужно было побыть одной. — При Якушеве я не могу говорить открыто. — Устала, неважно себя чувствовала.

— Маленькая, ты что, болела? — Альбина прижимает меня к себе крепче, щупает мне лоб. — Почему мне ничего не сказала? Я бы приехала.

— Да нет, Аля, не стоило.

— Почему не стоило? Я могла бы тебе помочь чем-нибудь — лекарств привезти, фруктов, сока, ещё чего-нибудь… Всего, чего попросишь! Утёночек мой родной…

Со мной ещё никогда такого не было: я отчётливо ощущаю чужие мысли, они пропитывают окружающее пространство, как запах. И запах этот, скажу я, не из самых приятных. В докторе Якушеве определённо есть что-то тёмное, недоброе, я чувствую это спиной и пятками. Не зря я назвала его Мефистофелем: он им действительно является, только Альбина этого не видит и считает его своим другом. В этот момент я встречаюсь с ним взглядом, и из его глаз на меня смотрит жуткая, дышащая адским пламенем бездна, перед лицом которой я ничтожна, беспомощна и слаба, как дитя. Приветливая улыбка доктора Якушева превращается в чудовищный оскал, круглое высоколобое лицо становится уродливой харей, а по ковру бильярдной вьётся кольцами, сверкая чешуёй, драконий хвост…

Я вдруг чётко вижу себя в какой-то горной местности, в доспехах и белом балахоне с золотой каймой по подолу, а в руках у меня грозное оружие — огромное сияющее копьё. Оно горит в моих руках, как тысяча солнц, его блеск великолепен и нестерпим, оно слепит чудовище с адским пламенем в глазах и чешуйчатым хвостом, взгромоздившееся на вершину соседней горы. Небо над моей головой страшное, грозное, тревожно-сизое, как перед грозой, сквозь тучи пробиваются длинные, как пики, бледные лучи света. Я не знаю, кто я, не помню, зачем родилась, я знаю лишь одно: я должна убить чудовище, которое поселилось среди людей и приняло облик доктора-чудотворца, якобы помогающего больным, но на самом деле крадущего их души. Именно поэтому у меня в руках ослепительное копьё, на острии которого горит гнев небес, направленный против врага. Я с ним один на один, и никто не может мне помочь — я могу рассчитывать лишь на свои силы… А за спиной у меня — полупрозрачные, нематериальные крылья из света.

Я сижу на диване в бильярдной комнате, на губах у меня — вкус коньяка. Моя рука — в руке Альбины, её лицо склонено надо мной, знакомое и любимое мной со всеми его шрамами.

— Утёночек! — встревоженно и испуганно зовёт она. — Что с тобой?

Я хочу сказать, чтобы она немедленно выгнала Якушева, но мои губы бесчувственные, как резина, и не слушаются меня. Он, уже снова в человеческом облике, смотрит на меня, но ему меня не обмануть: я знаю, кто он на самом деле, я вижу в его глазах древнее зло. Я вижу его насквозь, я раскусила его, и самое страшное — он знает об этом.

— Андрей Фёдорович, пожалуйста, сделайте что-нибудь! — умоляет Альбина испуганно. — Помогите же ей!

Якушев, сладко улыбаясь, склоняется надо мной.

— Конечно, конечно, помогу. Обязательно. Сейчас всё будет хорошо…

Но я знаю, что ничего хорошего не будет, нельзя позволять ему проникать в меня! Он уже сделал это однажды, когда вылечил мне спину, и это, как я смутно подозреваю, ещё даст о себе знать. В этом скрыта опасность, только я пока не знаю, какая и когда она встанет передо мной. Срочно, немедленно избавиться от Якушева!

Его рука тянется ко мне; одно прикосновение — и я в его власти. Нельзя этого допустить! Свет — моё оружие, я позволяю ему свободно струиться из моей груди. Страшным усилием разомкнув мёртвые губы, я бью Якушева:

«Изыди, враг рода человеческого…»

Якушев отдёргивает руку, как бы обжегшись; кажется, он даже слегка вскрикивает.

— Андрей Фёдорович, что с ней? — беспокоится Альбина.

— Ничего, ничего страшного, — говорит он странным, глухим голосом. — Сейчас всё будет хорошо…

Мой свет ослепляет его, и Якушев, покрывшись серой бледностью, отступает на шаг назад; я поднимаю руку… Огненный крест в воздухе, начерченный моей окрепшей рукой, заставляет Якушева отступить ещё. В его глазах, однако, сверкает злобный огонь, и он пытается приблизиться ко мне опять, но не может. Кто-то светлый и сильный встаёт за моим плечом, и мне становится легче дышать, а Якушев, как-то съёжившись и почернев лицом, отступает ещё дальше. Властный и гневный голос, раздающийся как бы с небес, говорит:

— Отойди от неё!

Щурясь, как бы от нестерпимо яркого света, Якушев шипит:

— Я ещё вернусь!

Только что он был здесь, и вот его уже нет, только остались на столике принесённые им яства. Я долго не могу прийти в себя после увиденного, не могу ни пошевелиться, ни выговорить хотя бы слово. Озадаченная и встревоженная Альбина, гладя меня по лицу, зовёт:

— Настя… Настенька! Утёночек! — Настораживается, слушая пространство, окликает: — Андрей Фёдорович! Где вы?

Я наконец могу поднять руку. Глажу короткие, чуть отросшие волосы Альбины, шепчу:

— Его здесь нет, Аля. И слава Богу.

— Малыш, как ты? — тут же спрашивает она. — Что происходит? Я ничего не могу понять! Куда делся Андрей Фёдорович?

— Убрался восвояси, — слабо, но удовлетворённо улыбаюсь я.

Альбина слышала, как он сказал, что ещё вернётся, но второй голос, который приказал ему отойти от меня, остался для неё неслышным. Она решает, что я больна и брежу, и очень пугается. Особенно пугает её мой рассказ о посетившем меня видении, и они с Мадиной чуть ли не силком укладывают меня в постель. Симптомов какой-либо болезни у меня не наблюдается: температура в порядке, ничего не болит; однако, сколько я ни пытаюсь убедить Альбину в том, что она принимает у себя в доме нечистого, она всё больше укрепляется в убеждении, что у меня бред. По её просьбе Мадина подносит мне чашку зелёного чая. То, как она при этом нервно держится, настораживает меня, и я с подозрением спрашиваю, кивнув на чашку:

— Что это?

— Это чай, просто чай, — убеждает меня она. — Зелёный, как вы любите, с жасмином и лимончиком. Выпейте, вам и легче станет! И всё будет хорошо!

Я не понимаю, как чашка чая может что-то исправить в создавшейся ситуации, но к уговорам Мадины присоединяется Альбина:

— Настенька, милая, выпей… Я верю тебе, верю, только успокойся.

Доверившись ей, я пью чай. Ещё час она сидит со мной, а я рассказываю всё, как будто мне вкололи сыворотку правды. Рассказываю о Нике, о том, какие страшные у доктора Якушева глаза, с красноватым отблеском преисподней; снова и снова повторяю, что Альбине следует держаться от него подальше, а она только повторяет:

— Всё хорошо, утёночек, я с тобой. Ничего не бойся. Я люблю тебя.

Меня начинает клонить в сон, да так неодолимо, что я уже не в силах добраться до дома. Я знаю, что до Нового года остались считанные часы, но ничего поделать не могу. Я также знаю, что следует позвонить отцу и предупредить, что я остаюсь у Альбины, но усталость так велика, что мне уже не до телефона. Сквозь закладывающую уши дрёму я слышу, как Альбина говорит по мобильному:

— Нет, Марго, извини, не получится. Никак. У меня сейчас Настя, и она, похоже, заболела. Мне просто не до веселья… Она спит, её нельзя тревожить. Нет, я не могу оставить её одну. Спасибо большое, и тебя с Новым годом…

Я проспала этот Новый год.

Да, дело, как вы догадываетесь, было в чае. Вместе с безобидным напитком в мой организм попала большая доза противоаллергического препарата супрастина, который, как известно, вызывает сонливость. Его мне подсыпали, чтобы успокоить и усыпить меня, Мадина с Альбиной.

Проснувшись не у себя дома, а в спальне Альбины, раздетая до белья и укрытая одеялом, я чувствую себя слабой и больной. Отчего мне так плохо? Я вроде бы ничего не пила вчера, кроме чая… Ах, хитрый чай! Голова тяжёлая, глаза слипаются — ох, не вставать бы вообще…

Первой ко мне заходит Мадина. У неё виноватый вид, и под моим взглядом правда сама слетает у неё с языка:

— Простите меня, пожалуйста… Я вам вчера супрастин дала, он хорошо успокаивает. Вот вы и поспали.

— Это была твоя идея? — сурово спрашиваю я.

— Ну… — мнётся Мадина. — Альбина Несторовна сказала, что вас надо как-то успокоить… Что вам надо поспать. Ну, я и предложила дать вам супрастинчика, от него очень хорошо спится. Ничего страшного, это же не клофелин.

— И как я теперь смогу тебе доверять? — спрашиваю я. — Вчера ты напоила меня чаем с супрастином, а что ты подсыплешь мне в следующий раз? Цианистый калий?

Мадина чуть не плачет. Гладя мою руку, она покаянно бормочет:

— Ну что вы такое говорите… Какой калий, вы что! Мы же с Альбиной Несторовной хотели как лучше! Вы были вчера сама на себя не похожи, просто ужас! Такое говорили!

Я смутно вспоминаю, и мне делается не по себе.

— И что я говорила?

Мадина, тараща свои чёрные азиатские глаза, вполголоса заговорщически сообщает:

— Ну… Что доктор Андрей Фёдорович — шайтан!

Передо мной снова встаёт картинка: горы, я в белом балахоне, с копьём и щитом из солнечного света, а на соседней горе — чудовище с хвостом дракона. После сеансов массажа у меня тоже были видения: снег, меч в моей руке и существо с длинным языком, похожее на глыбу засохшей грязи. Между ним и вчерашним чудовищем просматривается явное сходство. Это — одна и та же тварь?

А может, мне всё это померещилось на нервной почве? Неужели эта история с Никой так на меня подействовала? Как бы то ни было, утро первого января я встречаю в постели, с головой, отягощённой супрастином и невесёлыми мыслями.

Скользя зрячими пальцами по стенам и косякам, подходит Альбина. Покрывая мои губы бессчётными поцелуями, просит прощения:

— Утёночек… Ну, извини. Ты меня жутко напугала, и я решила, что тебе лучше всего будет поспать. Как ты себя чувствуешь?

Что я могу сказать?

— С Новым годом тебя, Аля. Спасибо за оригинальную праздничную ночь.

Чувствую я себя неважно: видимо, с супрастином они слегка переборщили. Вставать не хочется, и я валяюсь в постели до половины двенадцатого. В моей мутной голове тяжело ползут мысли о Нике, о Якушеве, о моих странных видениях. Первое, со снегом и мечом, почему-то страшнее: от него моё сердце покрывается инеем смертельной тоски. Что-то жуткое случилось там, на этой белой горной вершине. А ещё в моих ушах слышится эхо властного голоса, защитившего меня, и я гадаю: кто это мог быть? Я не видела ни лица, ни фигуры, был лишь голос и ощущение света. Кто бы это ни был, он показался мне очень могущественным и добрым, ярким, как солнце.

Приезжает Диана Несторовна и наводит в доме свои порядки. Мадина выполняет её распоряжения, как вымуштрованный солдат, и под её руководством накрывает такой стол, что не сесть за него просто грех. Я лежу, свернувшись клубочком под одеялом, но Диана Несторовна энергично тормошит меня:

— Ну, ну, не залёживайся, не хандри! Вставай, золотко, пойдём. По случаю Нового года надо выпить хоть бокал шампанского.

Она могла бы поднять и мёртвого, и мне не остаётся ничего, как только встать, одеться и сесть за этот роскошный стол. Угощения просто великолепны, но мне кусок не лезет в горло — не помогает даже приказной тон Дианы Несторовны.

— У меня что-то нет аппетита, извините, — бормочу я.

— Ну, куда это годно! — досадует Диана Несторовна. — И лицо прямо как на похоронах.

— Я же сказала тебе, она болеет, — говорит Альбина.

— Ничего, мы её вмиг вылечим.

Лекарство, которое она ставит передо мной, — сто пятьдесят грамм водки в пузатом коньячном бокале. Я сомневаюсь, что это мне поможет, но Диана Несторовна безапелляционным тоном приказывает:

— Ну-ка, одним духом!

Водка — после супрастина, практически на голодный желудок и в такой приличной для непьющей девушки дозе — наносит по моей нервной системе мощный удар. Диана Несторовна пьёт сто грамм, закусывает лимоном и говорит хрипло:

— Ух, хорошо прошла!

Мне кажется, что даже слишком хорошо. Мне хочется ещё, и я выпиваю… не помню, сколько. Просыпается аппетит, и я, поклевав салата, изъявляю желание потанцевать. Звучит музыка, я топчусь около Дианы Несторовны, повиснув на её плечах, а она посмеивается:

— Что-то развезло тебя, голубушка.

Меня и вправду развезло: ноги заплетаются, и сложное танцевальное па заканчивается падением.

— Так, всё, хватит, — говорит Альбина решительно. — Ей пора отдыхать.

Я снова оказываюсь в постели. Я не знаю точно, сколько сейчас времени: наверно, часа два или три. В горизонтальном положении у меня кружится голова, и меня начинает тошнить; смутно помню тазик, подставленный Мадиной, какие-то бело-розовые капсулы; на мой немой вопрос я получаю ответ:

— Это от отравления.

Мне уже всё равно, и я глотаю капсулы. Мне плохо, меня выворачивает наизнанку, по сравнению с этой дурнотой всё остальное ерунда, и я равнодушно слушаю, как Альбина и Диана Несторовна разговаривают на повышенных тонах. Слов почти не могу разобрать, но кажется, речь идёт обо мне.

— Ей и так со вчерашнего дня… А ты… зачем было?

Что отвечает Диана Несторовна, совсем непонятно, но её голос звучит отрывисто и с металлическим звоном. Кажется, она уезжает; становится жутко, у меня в голове пищат и надрываются на разные голоса какие-то будильники. А потом надо мной склоняется новое лицо:

— Что такое с девочкой? Кто её до такого довёл?

Я никак не могу понять, кто это. Голос женский, но туалетная вода мужская, горьковато-свежая. Кто-то гладит меня по волосам:

— Настенька, открой глазки! Порадуй нас своим лучезарным взглядом!

В спальне ещё несколько человек, я обвожу их всех глазами, но не могу узнать лиц. Весёлый голос, пахнущий мужской туалетной водой, смеётся:

— О, да ты совсем никакая. Весело встретили Новый год без нас?

Мне кажется, что все они смеются надо мной, над моим состоянием, и мне хочется от них спрятаться, но спрятаться некуда. Я натягиваю одеяло на голову и плачу. Раздаётся спасительный голос Альбины:

— Оставьте её в покое!

Я рыдаю:

— Аля, мне плохо… Мне очень плохо… Зачем они издеваются надо мной? Пусть они уйдут…

— Господи, Настенька, да с чего ты взяла, что над тобой издеваются? — говорит горьковато-свежий голос совсем не насмешливо, а даже вроде бы сочувственно. — Аля сказала вчера, что ты заболела, и мы пришли узнать, как твоё самочувствие. Если ты плохо себя чувствуешь, мы не будем тебе докучать. Поправляйся скорее.

— Может, пивка для поправки здоровья? — язвит кто-то.

— Заткнитесь там, — отвечает женский голос с запахом мужской элегантности. И добавил, обращаясь ко мне: — Мы пойдём, Настенька. Отдыхай, не будем мешать.

Избавлю вас от подробностей процесса моего протрезвления, скажу только, что оно идёт тяжело и медленно. Мадина скармливает мне целую пачку дорогих капсул, предназначение которых заключается в выведении из организма вызывающих отравление продуктов распада алкоголя. К вечеру мне становится лучше.

Я остаюсь у Альбины и на вторую ночь. Если предыдущую я проспала одна, то сегодня ко мне под одеяло проскальзывает рука Альбины, а её голос нежно спрашивает:

— Утёнок, можно к тебе?

— Зачем ты спрашиваешь разрешения, Аля? — вздыхаю я. — Это твой дом и твоя постель.

— А девушка, которая лежит в постели, — моя? — спрашивает Альбина, лаская меня под одеялом рукой.

— Конечно, твоя, — улыбаюсь я, возбуждаясь от её прикосновений.

— Ну, если так, то, может быть, она не откажется прижаться ко мне сегодня ночью?

Она забирается под одеяло и обнимает меня. Наши ноги переплетаются.

— Ну вот, я прижимаюсь к тебе, — говорю я.

— Отлично, — улыбается Альбина. — Но как насчёт того чтобы сделать это без трусиков?

Трусики падают на ковёр рядом с кроватью. Нетрудно догадаться, что на сон этой ночью времени у нас остаётся меньше обычного.

Утро второго января встречает меня чашкой ароматного свежесваренного кофе. Сегодня никаких гостей, только мы с Альбиной и солнечный зимний день — точь-в-точь такой, какой увековечил в своём стихотворении Пушкин. У Мадины выходной, и завтрак готовлю я, а Альбина сидит у стола и с улыбкой слушает звуки моей кухонной возни. Когда я ставлю перед ней тарелку с аппетитными дымящимися оладьями, она привлекает меня к себе на колени и приникает к моей шее губами — жарко и щекотно.

— Господи, как я тебя люблю, малыш, — шепчет она. — Никому тебя не отдам. Ты моя.

— Целиком и полностью, — заверяю я.

Идиллия длится до обеда: приезжает Диана Несторовна. Заглянув мне в глаза, удовлетворённо кивает:

— Ну вот, совсем другой вид.

Я сразу говорю:

— Сегодня я объявляю сухой закон.

Она смеётся:

— Ну, бокал шампанского-то можно!

— Вчера, как я смутно помню, тоже начиналось с шампанского, — отвечаю я. — Нет, с меня хватит.

Диана Несторовна обнимает меня за плечи и говорит серьёзно:

— Ну и правильно. Ничего хорошего в этом нет.

Я угощаю её приготовленным мной обедом; мы сидим за столом втроём, разговариваем и смеёмся, и ни о чём плохом думать не хочется. На какое-то время груз жуткого и опасного знания, открывшегося мне позавчера, становится легче, в присутствии Дианы Несторовны я чувствую себя в безопасности, а пожатие руки Альбины под столом наполнено нежностью.

— Хорошо мы сидим, это верно, — говорит наконец Диана Несторовна. — Однако, я вот зачем приехала… Пора на работу, Алечка. Отдохнула — и хватит.

— А без меня ты никак не справишься? — спрашивает Альбина.

— Справиться-то, может, и справлюсь, — усмехается Диана Несторовна. — Только и тебе нужно на работе хоть изредка появляться, дорогуша. Я понимаю, гораздо приятнее проводить время с Настенькой, но и о деле тоже думать надо.

— Да я не спорю, Диана, — отвечает Альбина, опираясь о край стола и поднимаясь на ноги. — Ты, конечно, права. Ну что ж, я вызываю Рюрика.

— Не надо, — говорит Диана Несторовна. — Пусть отдохнёт парень, Новый год всё-таки. Я сама тебя отвезу.

Снова грусть и тревога наваливаются на меня всей своей тяжестью. И растерянность, и страх. Щемящая тоска и одиночество. Я убираю со стола и мою посуду, Альбина идёт одеваться, а Диана Несторовна помогает ей. Когда я заглядываю в спальню, Альбина уже одета в элегантный серый костюм с белой строгой блузой, а Диана Несторовна повязывает ей галстук. Окинув всю её фигуру критическим взглядом, она говорит:

— По-моему, эти очки к этому костюму не очень подходят. Давай-ка наденем сегодня другие.

У Альбины тёмных очков десятка полтора, и из них Диана Несторовна выбирает те, которые, по её мнению, подходят к этому костюму. В завершение она брызгает Альбину духами, приглаживает её короткие волосы щёткой и подаёт ей пальто, шарф и перчатки. В углу стоит сделанная на заказ тонкая лакированная трость с позолоченной ручкой — дорогой и элегантный вариант трости для слепых, но Альбина редко ею пользуется. Не берёт она её и сегодня, потому что заботливая рука сестры надёжнее любой трости.

— Мы подвезём тебя домой, — говорит мне Диана Несторовна.

— Настёнок, а может, ты останешься и дождёшься меня? — предлагает Альбина.

— Пожалуй, мне нужно всё-таки заглянуть домой, — говорю я. — Надо проверить, как там папа. Мне как-то совестно оттого, что я оставила его одного в Новый год.

В апреле был суд. Человек, которого Ника ударила бутылкой, умер — вопреки обнадёживающим прогнозам врачей. Выглядело это очень странно: сперва парень как будто пошёл на поправку, пришёл в себя и даже смог дать показания, но после этого ему резко стало хуже. Будто по какому-то вмешательству недобрых сил он скончался от стремительно развившегося отёка мозга, причины возникновения которого установить не удалось.

Я думала, что меня вызовут давать показания, но этого не произошло: о своём визите ко мне сразу после случившегося Ника, по-видимому, на следствии молчала, как партизан. Наверно, она вообще не называла моего имени ни следователю, ни адвокату.

Она берегла меня, а вот я её так и не смогла уберечь.

Я решилась прийти только на оглашение приговора. Зрителей в зале было немного — родители Ники, бабушка, ещё пара каких-то незнакомых мне людей. Когда я увидела Нику на скамье подсудимых, в железной клетке, у меня сжалось сердце. Она обводила взглядом зал, и я похолодела: узнает или не узнает? Я предпочла остаться не узнанной: на мне было недавно купленное чёрное кожаное пальто, платок и тёмные очки; взгляд Ники, скользнув по мне, на мне не задержался.

Приговор был — два года колонии, не условно. Ника выслушала его с каменным, непроницаемым лицом, она держалась хорошо, чего нельзя было сказать о её матери и бабушке: те обе плакали. Ника смотрела не на них, а на меня — неотрывно и пристально, и от её взгляда у меня всё внутри обледенело. Узнала, поняла я.

Удар молотка судьи вбил огромный гвоздь в моё сердце. Клетку открыли, на запястьях Ники защёлкнулись наручники, а она не сводила взгляда с меня. Ни слезинки, ни слова она не проронила — только этот долгий прощальный взгляд.

Пару слов о Якушеве. После того случая под Новый год это существо, так ловко ассимилировавшееся среди людей, неоднократно посещало меня и пыталось переманить на свою сторону. Чтобы пролезть мне в душу, Якушев сначала применял всё своё обаяние, изливал на меня потоки лести и всячески превозносил меня, обещая мне ослепительное будущее; он появлялся откуда ни возьмись, как будто точно знал каждую минуту, где я нахожусь. Он ловил меня на улице, в магазинах, в автобусе, появляясь, как джинн из бутылки, так что мне становилось жутко от такой его вездесущности. Он звонил мне на оба телефона, мобильный и домашний, в любое время дня и ночи; когда я наконец отключила их оба, это не помогло: выключенные аппараты продолжали звонить. И вот какая жуткая странность: звонки эти слышала только я, а отцу они были не слышны.

Отключенный мобильный изводил меня звонками с полуночи, и от этого сводящего с ума звука не было спасения: даже сунув голову под подушку, я ясно слышала его, как будто он звонил у меня в голове. В два часа, вконец измученная, я сдалась — взяла его и приложила к уху.

— Милая Настенька, ты от меня не спрячешься, — услышала я мужской голос. — Я найду тебя всюду.

— Что вам от меня надо? — глухо спросила я. — Зачем вы меня преследуете? Кажется, я ясно сказала: нам с вами не по пути.

— Я бы не был столь категоричен, дорогая Настя, — ласково ответил голос. — Лично я придерживаюсь другого мнения: мы с тобой должны идти рука об руку. В этом очень много преимуществ для нас обоих. Я мог бы поддерживать тебя и передавать тебе свои знания и опыт, а ты заряжала бы меня своей молодой силой, коей у тебя несметное количество. Ты сама не знаешь, кто ты есть…

— И не хочу знать, — перебила я. — Оставьте меня в покое!

— Настя, Настя, ты не понимаешь, от чего отказываешься! — уговаривал голос. — Всё, о чём ты когда-либо мечтала, может сбыться! Целый мир будет у твоих ног, ты возьмёшь от этой жизни всё. И это будет стоить тебе не таких уж больших усилий — только протяни мне руку.

— Нет, — сказала я. — Отойди прочь, нечистый, не соблазняй меня! Я знаю: всё, что ты обещаешь, обратится в прах, горы золота станут грудой черепков. Я не пойду с тобой, не протяну тебе руки, оставь меня!

Сунув телефон под подушку, я осенила себя крестным знамением. Как только я это сделала, в настольном зеркальце возникла жуткая харя и захохотала высоким, гнусавым и диким хохотом. Помертвев, я отшатнулась и тут же почувствовала удар в спину. Это меня стукнули пластмассовые плечики для одежды, вылетевшие из открытой дверцы шкафа. Следом за ними начала вылетать вся одежда, которая там висела, и устроила вокруг меня бешеный хоровод. Задвигались стулья, сама собой включилась настольная лампа, захлопали все дверцы в стенном гарнитуре, книги сами спрыгивали с полок — словом, начался дикий полтергейст. Я смотрела на всё это бесчинство, парализованная ужасом, и не могла вспомнить ни одной молитвы, а телефон опять надрывался: он хоть и был под подушкой, но звук шёл чёткий и громкий. Я схватила его и поднесла к уху.

— Молитвы не помогут, это всего лишь избитые слова, — послышалось из него. — Бог давно их не слушает. Он тебя не слышит, а я слышу — позови меня! Он не придёт по твоему зову помочь тебе, а я приду — обратись ко мне! Ты знаешь моё имя — назови его!

— Андрей Фёдорович? — пробормотала я, оседая на пол и пригибая голову, чтобы какой-нибудь из летающих предметов не ударил меня.

— Нет, другое! — потребовал голос в телефоне. — Назови его, и я тотчас приду!

«Господи…» — подумала я.

— Напрасно зовёшь Бога, он глух к твоим мольбам! — прорычал телефон. — А я ловлю каждое слово из твоих уст, я исполню любое твоё желание, только позови меня! Только произнеси моё имя, и я тотчас буду к твоим услугам!

Я не стала произносить проклятое имя. Как в гоголевском «Вие», я схватила маркер и очертила на полу возле себя круг. И что вы думаете? Предметы, свободно летавшие в воздухе как бы по своей воле, не могли пересечь границы, очерченной этим кругом: они словно натыкались на невидимую преграду. «Ага!» — подумала я, приободрившись. Встав на колени, я стала звать на помощь все небесные силы, всё Божье воинство, всех ангелов, при этом зажмурив глаза, чтобы не бояться. По свисту в воздухе я слышала, что вещи всё ещё летают, но меня уже не касалась ни одна из них: я была под защитой круга. Своими словами — слова молитв я позабыла с перепугу — я призывала все светлые силы, умоляя защитить меня от посягательств нечистого.

«Свет, свет», — шептал мне кто-то… Свет — моя сила и моё оружие! Мне не нужны ангелы. Я сама — свет.

Как только я это поняла, за моей спиной разлилось слабое прозрачное свечение, своими размытыми очертаниями похожее не то на развевающийся плащ, не то на два приподнятых крыла.

Телефон внезапно смолк. Пальто, летавшее вокруг меня и размахивавшее рукавами, упало на пол. Со стуком попадали вешалки, погасла лампа, и меня охватила ледяная, жуткая тишина и мрак.

С колотящимся сердцем я ощупью добралась до выключателя. Щелчок — и на тебе! Ничего не было: ни разбросанных вещей, ни раскрытых дверец, ни вывернутых ящиков. Всё было на своих местах, в полном порядке — никаких следов паранормальной активности. Я уже была готова поверить в то, что всё это мне почудилось, но…

Моё настольное зеркальце треснуло.

После этой ночи, причёсываясь утром, я обнаружила у себя несколько седых волосков. Что ни говори, испугалась я здорово: кто бы не испугался, когда вокруг сами собой летают предметы комнатной обстановки, а из выключенного телефона слышатся голоса? Отмывая с пола магический круг, я думала: неужели это правда? В моей комнате — моём логове, оплоте безопасности, покоя и уюта, ночью творилась такая чертовщина, что кровь стыла в жилах. Никогда в своей жизни я сама не сталкивалась ни с чем подобным и не знала, как это в действительности страшно — совсем не то что смотреть фильм ужасов, в котором страшные вещи происходят лишь с героями на экране, в выдуманной автором реальности. И совершенно другое дело, когда ужас входит в вашу жизнь — настоящий, осязаемый ужас, от которого встают дыбом и седеют волосы; когда вы кожей чувствуете угрозу, которой наэлектризован воздух и которая не ослабевает и не отступает, — тёмную и ледяную, как вода в проруби зимней ночью. Ужас вошёл в мою жизнь.

Мой телефон, как я уже сказала, был отключен. Я боялась каждого звонка, каждого стука и шороха, и когда однажды около трёх часов дня на всю квартиру заверещал сигнал домофона, моё сердце ушло в пятки. Замечательно — ещё и по домофону он начал меня изводить! Разумеется, я не стала подходить к трубке и сидела затаившись, как мышь. Домофон настойчиво вызывал меня снова и снова, потом смолк, и у меня уже было отлегло от сердца, но звонок раздался через некоторое время опять. Схватив трубку, я отключила домофон вообще, и стало тихо. К окнам подходить я боялась, поэтому не знала, кто это был, — да и не хотела знать, откровенно говоря.

Но на этом мои страхи не кончились: тот, кто звонил в домофон, оказался настойчивее, чем я полагала. Тренькнул дверной звонок, и я просто окаменела от страха. К двери я не подходила и не смотрела в глазок, чтобы на площадке не услышали, что кто-то есть дома. В дверь непрерывно звонили целую минуту, а я сидела, не в силах пошевелиться. Потом к звонкам добавился стук, и с площадки до меня донеслись голоса. Один из них, как мне показалось, был женский. «Не он?» — встрепенулось, оттаивая, моё сердце. Да, похоже, это был не он! Я подкралась к двери. Стук повторился, и я уже явственно услышала голос:

— Настя! Настенька, если ты дома, открой! Это я!

Я загромыхала ключом, распахнула дверь и повисла на шее Альбины.

Да, это была Альбина, которая не могла до меня дозвониться. Трудно описать словами облегчение, которое я испытала, увидев на пороге её, а не моего преследователя. Повиснув на ней, я стиснула её в объятиях что было сил и впилась в её губы таким страстным поцелуем, что она даже пошатнулась.

— Утёночек… Что случилось? Я уже неделю не могу до тебя достучаться! — сказала она взволнованно, прижимая меня к себе.

Она засыпала меня вопросами, а я, наверно, минуты две ничего не могла выговорить: от радости и облегчения у меня отнялся язык. Я только стискивала её, уткнувшись ей в плечо, и вдыхала её запах — успокаивающий, родной запах.

— Настя, да скажи ты хоть слово! — воскликнула она.

— Аля, я очень тебя люблю, — смогла я наконец выговорить. — Прости, у меня был отключен телефон… Были причины.

У неё вырвался вздох облегчения.

— Фу, Господи… Я уж думала, с тобой что-то случилось! Каждый раз, когда ты так пропадаешь, я места себе не нахожу. Сама знаешь, после какого случая…

Минут пять в тишине тикали часы и не было слышно ни слова: всё это время мы с Альбиной целовались взасос на кухне у окна. После пережитого мной ужаса и напряжения её поцелуи были спасительным лекарством, и я жадно глотала их один за другим, а она дарила их мне без счёта. По моим щекам катились слёзы — мой страх, растаявший от тепла ладоней Альбины.

— Настенька, я так ничего толком и не поняла. Что у тебя случилось? Почему ты опять прячешься? Господи, тебя всю трясёт! Что такое, маленькая?

— Якушев, — прошептала я. — Он меня преследует!

— Как это?

— Так! Звонит, приходит, подкарауливает меня везде, куда бы я ни пошла. Мне кажется, он за мной следит — как иначе он мог бы знать, когда и где я нахожусь?

Я всё ей рассказала: и о том, как звонили выключенные телефоны, и как летали вещи по комнате, и как Якушев требовал, чтобы я позвала его. Я выпалила всё это, даже не задумываясь о том, как это звучит, и что Альбина может мне не поверить. Уткнувшись в её шарфик, я прошептала:

— Если бы ты знала, как я устала всё время бояться…

Альбина долго молчала, и от её молчания мне стало жутко. Она держала мою руку в своей, поглаживая её, а потом поцеловала меня в висок.

— Девочка моя, тебе надо успокоиться. Отдохнуть.

До меня ещё не дошло, и я воскликнула:

— Какой отдых, Аля, о чём ты? Этот Якушев… Он не человек, понимаешь? Я не знаю, что он за существо, но в нём нет ничего человеческого. Это… лукавый, бес. Демон, если хочешь. Он только прикидывается человеком. Вот откуда все его необычные способности, целительский дар! Никакой он не целитель, а самая настоящая нечистая сила!

Альбина вздохнула.

— Любимая, мне жутко тебя слушать, — сказала она. — Ты сама слышишь, что говоришь? Андрей Фёдорович — бес? Это же… прости, милая, но это бред. Я думала, это у тебя прошло, но оказалось, что нет.

Я никак не думала, что она мне не поверит, и от её слов меня охватила оторопь.

— Аля… Ты что, мне не веришь? — пробормотала я со слезами.

— Настя, у тебя какой-то нервный срыв! — сказала Альбина убеждённо. — Опять, как в прошлый раз, когда ты жутко напугала нас с Мадиной.

— Аля, ты принимаешь меня за сумасшедшую? — всхлипнула я, отступая от неё.

— Настенька… — Удержав меня за руки, Альбина вздохнула, покачала головой. — Я понимаю, ты не совсем обычный человек… Чувствительный. И у тебя очень ранимые, впечатлительные нервы. Диана готова молиться на тебя, она убеждена, что ты исцелила её от опухоли мозга, что у тебя особый дар. Возможно, это и так… Но оборотная сторона этого дара — чувствительность и нервозность. Ты сложный человек, с тобой не всегда легко… Ты необычная, а иногда и странная. Но я люблю тебя, Настенька, и мне тоже больно оттого, что с тобой происходит. Я беспокоюсь и боюсь за тебя — за твои нервы, твоё здоровье, твой рассудок. Пойми меня, я никогда не видела от Андрея Фёдоровича ничего, кроме добра, а ты о нём такое говоришь и хочешь, чтобы я верила! Прости, заинька, но мне просто дико это слышать. И я очень беспокоюсь за тебя.

Нет ничего страшнее, когда любимый человек — единственный, кому вы доверяете и который должен вам доверять — отгораживается от вас стеной неверия. Тоска, отчаяние, одиночество обступили меня со всех сторон, я была один на один с Якушевым, потому что я одна видела его истинную суть, а всем окружающим он заморочил головы.

— Я поняла, — сказала я глухо, сквозь подступивший к горлу горький ком. — Ты мне не веришь, считаешь больной. А я не больна, Аля! Это звучит как бред, но это не бред — это правда. Он заморочил всех, но я его раскусила, и теперь он от меня не отстанет. И тебя он тоже заморочил! Да, да, я осознаю, как это звучит… — Я горько усмехнулась. — Как параноидальный бред. Но учти, Аля, что ни один сумасшедший не считает себя таковым и не отдаёт себе отчёта в том, как и что он говорит и как его бред воспринимают люди. А я отдаю себе отчёт… Слышишь, отдаю! Это звучит дико, и со стороны может показаться, что и я правда тронулась умом. Но я не тронулась! Хоть ты мне поверь, Аля! Иначе… Иначе я останусь совсем одна. Мне очень страшно…

Больше я не могла говорить: я заплакала.

— Маленькая моя! — Альбина крепко прижала меня к себе, поглаживая по волосам. — Бедный мой утёночек… Я рядом, ничего не бойся. Я с тобой, я люблю тебя. Только не отталкивай меня, позволь тебе помочь…

— Ты не сможешь помочь, Аля, — пошептала я. — Где тебе с ним тягаться? Лучше не связывайся… Это может быть опасно, очень опасно. Может быть, мне и не стоило рассказывать тебе, кто он такой… Иногда знание бывает гораздо опаснее незнания.

Она вздохнула и обняла меня крепче.

— Ладно, малыш… Пусть. Пусть Якушев демон. Пусть есть опасность. Но если она есть, то как ты считаешь, могу ли я тебя бросить одну? Сделаем так… Сейчас ты соберёшь минимум необходимых вещей и поедешь ко мне. У меня ты будешь в безопасности.

— Он придёт и туда! — воскликнула я, высвобождаясь из объятий Альбины. — Он найдёт меня везде. И тебе лучше держаться от меня подальше — так будет безопаснее для тебя же самой! Он не оставит меня в покое, со мной рядом лучше не находиться!

Альбина снова привлекла меня к себе и поцеловала меня в макушку.

— Утёнок, я разделю с тобой любую опасность — по-другому и быть не может. Я люблю тебя какую угодно — сумасшедшую или здравомыслящую, здоровую или больную. Просто люблю и всё. Мы должны быть вместе.

— Аля… — Я заплакала, обняв её за шею. — Спасибо тебе. Но это мой крест, и я буду нести его сама. Наверно, мне суждено схлестнуться с Якушевым… Это моя война, и тебе лучше не вмешиваться, ради своего же блага.

— Нет, солнышко, даже не думай, что я тебя оставлю в таком состоянии, — твёрдо сказала Альбина. — Ты сейчас же едешь со мной.

Несомненно, в этом она была похожа на свою сестру Диану. Она была мягче, в её голосе не слышалось льдинок, но она могла быть почти такой же властной, если желала. Я собрала вещи, написала, как обычно, отцу записку и поехала к ней.

Три дня, проведённые мной у Альбины — настоящее отдохновение: Якушев ни разу не потревожил меня, что даже удивительно. Но вместе с тем это настораживает: что-то он задумал? Почему затаился? Что он мне готовит? Без сомнений, это неспроста, но я не стала делиться своей тревогой с Альбиной, потому что она ясно дала мне понять, что не верит в это, а выглядеть в её глазах сумасшедшей мне не хотелось бы.

А вот Диана Несторовна неожиданно встаёт на мою сторону.

— Скажу откровенно: мне тоже не нравится этот Якушев, — заявляет она. — Уж слишком он сладкий да гладкий! Скользкий тип, и больше ничего. Уж не знаю, снюхался ли он с нечистой силой, только недоброе в нём действительно что-то есть, в этом я с Настенькой согласна.

Мы завтракаем втроём: я, Альбина и её старшая сестра. Сделав это признание, Диана Несторовна встаёт из-за стола, открывает окно и закуривает. Альбина, отодвинув тарелку, откидывается на спинку стула и молчит, а я принимаюсь за мытьё посуды: у Мадины сегодня выходной.

— Тебе не стыдно, Аля? — продолжает Диана Несторовна, выпуская дым длинными струями. — Девочка жалуется, что этот тип не даёт ей проходу, преследует и терроризирует её, а ты поднимаешь её на смех! Заявляешь ей, что она психически неуравновешенная! Если тебе этот Якушев сумел запудрить мозги, то я, в отличие от тебя, ему ни на грош не верю.

— Я знаю Андрея Фёдоровича достаточно давно и только с хорошей стороны, — говорит Альбина. — Ничего плохого я о нём сказать не могу.

— Но согласись, не станет же Настенька всё это просто так выдумывать? — возражает Диана Несторовна. — Никакая она не больная, этот паук просто присосался к ней и хочет питаться её светлой силой! Наш с тобой долг, Аля, — защитить её от него!

— Я не нуждаюсь в защите, — подаю я голос от кухонной мойки. — Ваше вмешательство не только ничего не даст, но и может быть опасно для вас же самих. Умоляю вас, держитесь подальше и от Якушева, и от меня. Я не хочу, чтобы вы пострадали.

Альбина вздыхает:

— Ну вот, опять…

Я со стуком бросаю тарелку в пенную воду на дне мойки.

— Всё, мне пора домой. Это затишье сводит меня с ума. Ему пора проявиться снова.

Альбина поворачивает голову в мою сторону.

— Я никуда тебя не отпущу, Настя.

— А я не стану спрашивать у тебя разрешения, — отвечаю я весьма резко. — Я свободный человек, и никто не имеет права ограничивать мою свободу. Мне нужно домой. Диана Несторовна, вы не могли бы меня подбросить?

— Разумеется, родная, — отвечает та, потушив окурок. — Если Якушев опять будет тебе досаждать, сразу звони мне. Я с ним разберусь.

Альбина молчит. Ей придётся звонить Мадине и отменять её выходной.

Домой я захожу не сразу: сначала я наведываюсь к родителям Ники. Я не могу отделаться от чувства вины перед ними, хотя они меня ни в чём не винят.

Мне открывает Надежда Анатольевна.

— Здравствуй, Настя, заходи.

Раньше я часто бывала у Ники дома, и здесь мне всё знакомо. Знакома эта тесная кухонька, этот маленький стол, старый линолеум, газовая плита. Надежда Анатольевна в знакомом мне шёлковом халате хлопочет у плиты: ставит чайник, убирает сковородки. Рассказывает новости:

— Бабушка в больнице с инфарктом… У Виктора опять почки, кучу денег надо на лекарства. Опять его с работы уволили… Кручусь, верчусь, из сил выбиваюсь… — Вздыхает, садится, устало улыбается. — Да нет, я не жалуюсь на судьбу. Угораздило вот только Нику… Тут на днях Ольга… — Поясняю: Ольга — сестра Ники. — Ольга с мужем и его родителями в гостях были. Так мне им в глаза посмотреть стыдно. Они хоть и не говорят ничего, а всё равно…

Мы молчим, слушаем шум чайника на плите. Тикают часы. На правой стороне оконной ниши пляшут солнечные зайчики: весна.

— Скрыть это не скроешь, — продолжает Надежда Анатольевна, зачем-то двигая туда-сюда сахарницу. — Перед людьми неловко… Как пятно какое-то.

— Не всё ли равно, что думают люди? — говорю я. На самом деле я мало чем могу её утешить, но ведь нужно что-то говорить, раз уж пришла! — Пусть думают, что хотят. С каждым может случиться… Как говорится, от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Пятно? Нет, это не пятно, а беда.

— Для нас — беда, — вздыхает Надежда Анатольевна. — А для других людей — пятно.

— Она сама отвечает за свои поступки, — говорю я. — Она взрослый человек, а вы ни в чём не виноваты.

Мать Ники горько улыбается. Эта улыбка старит её, сразу добавляет ей морщинок; в ней — усталость, боль и какое-то почти святое смирение.

— Может, и виновата… Недоглядела, недовоспитала. Что-то упустила. Люди ведь об этом в первую очередь думают.

— У вас хорошая семья, — говорю я. — Вам не в чем себя упрекнуть.

Надежда Анатольевна качает головой: видимо, она с этим не согласна. Я молчу, слушаю чайник. Он закипает, и Надежда Анатольевна заваривает чай. Достаёт и ставит на стол всё, чем они богаты, — с улыбкой святого смирения, от которого у меня щиплет глаза и сжимается горло. В воздухе висит несказанное: может, в этом есть и моя вина. Пляшут солнечные зайчики на стене, по улице идёт весна, и ей, нарядной и светлой, нет заботы о том, что у кого-то сейчас горе: солнце ведь светит для всех одинаково.

Я сижу в комнате за столом Ники. Её кровать аккуратно застелена, на покрывале — ни морщинки. Ещё нескоро она снова её займёт, думается мне, и слёзы опять набегают. Сейчас у неё всё казённое: и постель, и пища, и крыша над головой. Надежда Анатольевна раскидывает карты, вздыхает.

— Да, вот оно: казённый дом и дальняя дорога. А это что? Дама червей… Какая-то женщина на сердце.

Я вздрагиваю: женщина на сердце — ведь это я. Бегут машины по улице, сияет солнце, шумят деревья. Всё как всегда, жизнь продолжается, день сменяется ночью, за зимой приходит весна. И так будет всегда.

Домой я иду пешком, внутренне сжимаясь от ожидания: не выпрыгнет ли из-за угла Якушев? В небе плывут лёгкие облачка, мимо снуют машины, куда-то идут люди, а его нет. Мне с трудом верится. Я даже не знала, как прекрасно я жила, пока он не появился в моей жизни.

Открываю своими ключами дверь, вхожу. Дома никого нет. Тапочки отца стоят у двери, тикают часы, в холодильнике пельмени и колбаса. Сажусь на диван, обвожу взглядом комнату. Когда он снова появится? Не может быть, чтобы он от меня отстал.

Однако сиротливый вид полупустого холодильника наводит на меня тоску, и я иду в магазин. Притащив полный пакет продуктов, я принимаюсь готовить, поглядывая на часы: в шесть должен вернуться отец. Без десяти шесть я выключаю плиту: борщ с фрикадельками, котлеты с гарниром из жареных кабачков с луком и блинчики с творогом готовы.

Шесть часов, десять минут седьмого — время ползёт медленно. Отец задерживается, и я начинаю нервничать: у меня нехорошее предчувствие. В полседьмого я выхожу на балкон. Странное, скверное предчувствие становится всё явственнее, я тревожно всматриваюсь вдаль. Может, опять загулял? Если так, то ещё слава Богу, а если…

ЯКУШЕВ?

Нет, нет, только не это. Если он навредит отцу, я точно убью его — насажу на копьё и сделаю из него шашлык!

Сердце в груди висит тяжёлым камнем, по спине бегают тревожные мурашки, кишки превратились в глыбу льда: я жду самого страшного. В полвосьмого в замке поворачивается ключ, и я вздрагиваю: наконец-то! Слава Богу, хотя бы живой… Да, по тому, как он открывает ключом дверь, я сразу определяю, что он выпивший, но это неважно: главное, он жив и здоров, Якушев с ним ничего не сделал…

Но слишком рано я обрадовалась: отец возвращается не один.

— Вот, прошу вас, проходите, — слышу я его пьяненький голос. — Наше скромное жилище… Добро, так сказать, пожаловать…

Ещё не видя, с кем он пришёл, я нутром чую Якушева и не ошибаюсь. Волна аромата дорогой туалетной воды, элегантный костюм и галстук, огромный букет цветов в шуршащей обёртке — всё это могло бы произвести очаровывающее впечатление, но только не на меня. Я знаю, кто он на самом деле, и он знает, что я знаю.

— Настя! — говорит отец, и по его речи я определяю принятую им дозу: не менее полбутылки. — Настя, вот это… Я даже не знаю, как сказать! — Посмеивается, и Якушев вторит ему сладчайшей улыбкой. — Вот этот человек, Андрей… забыл, как вас по отчеству?

— Фёдорович, — подсказывает Якушев. — Но можно и без отчества.

— Да! — охотно соглашается отец. — Давайте без отчеств, так проще… Настя, ты меня, конечно, извини… Я выпил, признаю. Но как тут было не выпить, когда у меня просят твоей руки! Чин чином, как в старину!

Я не верю своим ушам, а Якушев протягивает мне шуршащий букет. Цветущий, элегантный, аккуратно подстриженный, пахнущий дорогим парфюмом, он целует мне руку и говорит:

— Да, Анастасия Петровна, вы не ослышались. Я люблю вас и прошу стать моей женой.

— Вот такие пироги! — смеётся отец.

В руках у него пакет, а в пакете — безобразие! — две бутылки дорогой водки, бутылка коньяка и вино, а также всяческие деликатесы, фрукты и конфеты.

— Вот, возьми, тут… — Отец протягивает мне пакет. — Это от Андрея. Я уж отказывался, но он настоял.

Мои вмиг ослабевшие руки не могут удержать пакет, и Якушев его подхватывает.

— Осторожно!

Он хозяйничает сам, как у себя дома: выставляет на стол содержимое пакета, раскладывает по тарелкам, нарезает, наливает. Я хочу крикнуть отцу, чтобы он ничего не ел и не пил, но у меня отнимается язык, и я в каком-то ступоре смотрю на них. Кошмар, катастрофа. Нам конец. Троянский конь. Змий-искуситель.

— … вот так мы и познакомились, — болтает между тем Якушев. — Признаюсь откровенно: Анастасия сразу поразила меня. Я не могу спать, не могу есть, не могу работать — всё думаю и думаю о ней!

Отравленное зелье льётся в рот отца, а я ничего не могу сделать. Всё как в кошмарном сне. Ватные ноги подкашиваются, и как по заказу подо мной оказывается табуретка.

— Правильно, Анастасия Петровна, присаживайтесь, — обхаживает меня Якушев, наливает вино и пододвигает конфеты.

Я не беру бокал, и он сам вкладывает его мне в руку.

— Предлагаю тост! — восклицает он. — За вашу прекрасную дочь, Пётр Иванович.

— Да, за Настю! — подхватывает уже порядком охмелевший отец.

Он пьёт стопку водки, и Якушев тоже пьёт, одним глазом наблюдая за мной. Бокал замирает в моей руке. Я не могу остановить этот кошмар, он свершается.

— Пейте, Настенька, это прекрасное вино, — мягко, вкрадчиво подталкивает мою руку Якушев, приближая бокал к моим губам.

Он почти силой заставляет меня пить! Это неспроста… Нет, я не буду глотать его бесовское зелье! Моё оружие — свет. Моя защита — крылья.

Приветливая и слащавая личина Якушева становится сизой, как грозовая туча, и на миг становится видно его настоящее лицо — демонская харя, мерзостная образина, каких поискать. Моя поднятая для крестного знамения рука наливается свинцовой тяжестью, а его горящие адским огнём глаза пригвождают меня к месту. Большой, настоящий, ослепительно-огненный крест начертить я не могу, но маленький и приглушённо мерцающий над бокалом вина — получается. Перекрещенное вино вмиг вскипает в бокале, зеленеет и проливается на стол, и Якушев испуганно отскакивает от него, как от серной кислоты. Однако он тут же овладевает собой, растягивает рот в улыбку и бормочет:

— Это ничего, это пустяки…

Но мне уже легче, силы возвращаются, а за плечом у меня снова стоит кто-то светлый и сильный. Перекошенное лицо Якушева зеленеет, зубы скалятся, и он рычит:

— Думаешь, я не найду другого способа? Ты горько пожалеешь!

Громко тикают часы, журчит вода в туалете, а пролитое на стол вино засохло и похоже на запёкшуюся кровь. Отец ошалело смотрит то на меня, то на уставленный яствами стол, обводит взглядом кухню и недоуменно спрашивает:

— А где… Куда он делся?

— Ушёл, папа, — отвечаю я. — Ты знаешь, кто это был?

Отец смотрит на меня непонимающе. Я говорю:

— Нечистая сила! Вот, смотри.

Я сосредотачиваюсь на тёплом свете в моей груди, впускаю его в руку и осеняю взмахом стол. Бутылки лопаются, и из них течёт зелёная дымящаяся мерзость, еда на тарелках превращается в шевелящиеся клубки каких-то ползучих гадов, конфеты становятся отвратительными слизняками, из букета цветов ползут чёрные скорпионы. Глядя на всё это, отец начинает кашлять и давиться.

— Изыди прочь, тьма! — кричу я, осеняя всю эту пакость ещё одним взмахом. За моей рукой в воздухе остаётся шлейф чуть заметного света.

Слизняки и шевелящиеся гадины взрываются, и всё, что от них остаётся, — это щепотки чёрного, как сажа, пепла. Отец всё ещё давится, и я, схватив его за плечи, выпускаю в него из своей груди сгусток света. Всё это я делаю инстинктивно, по какому-то наитию, и как только свет касается отца, того тут же начинает рвать: он едва успевает склониться над раковиной. Из него извергается что-то чёрное и омерзительно зловонное.

— Да, да, выбрось это из себя! — кричу я.

Чёрная гадость извергается ещё минуту, и я подгоняю её теплом, направляя его через свои руки в спину отца. Он ещё давится и кашляет, но из его рта уже не течёт ничего, кроме слюны: по-видимому, из него вышло всё. Я включаю воду.

— Умойся, — говорю я отцу.

Бледный, с трясущимися губами, он медленно опускается на табуретку, тяжело дыша. Несколько раз икнув, он бормочет:

— Что это?.. Что со мной?..

— Ты привёл к нам домой лукавого, — отвечаю я. — Да, его, собственной персоной.

— Вот этот вот?.. Андрей?..

Я киваю.

— Он, он. Это не человек, а бес в человеческом обличье. Ты ещё легко отделался — мы сразу выгнали из тебя эту гадость, а если бы было промедление, я не знаю, чем бы всё закончилось…

Отец издает что-то среднее между судорожным вздохом и иканием.

— Но он же… Он же просил… твоей руки…

— Он хочет добраться до меня. Это предлог. Возможно, он снова будет пытаться. — Я беру его лицо в свои ладони и упираюсь лбом в его бледный лоб, шепчу: — Папа, я прошу тебя, будь очень осторожен, особенно насчёт выпивки. Ни в коем случае ничего не пей — ни водки, ни пива, даже если тебя будут угощать какие-нибудь твои знакомые. А с незнакомыми людьми вообще не разговаривай, что бы они тебе ни втирали. Но самое главное — выучи слова, которыми можно его отогнать. Я напишу тебе их, и ты должен их затвердить, как дважды два. Ты всё понял?

Он кивает, закрывает глаза.

— Да…

Выглядит он неважно: весь бледный, под глазами тени, губы серые. Я никогда его таким не видела, и мне становится гораздо страшнее, даже чем когда вокруг меня летали мои вещи. Одно дело бояться за себя, но за близких — совсем другое.

— Папа, пойдём, приляг… Всё уже прошло.

Я укладываю его на диван и ещё долго с ним сижу, мысленно создавая вокруг него кокон из света. Вскоре он засыпает, а я всё не отхожу от него, тихонько гладя его седые волосы.

Пять утра. Мы с отцом сидим на кухне, пьём чай. Он выглядит уже лучше, его взгляд прояснился, хотя руки ещё немного трясутся. Этой ночью мне было не до сна. Нервы — натянутые струны, а внутри у меня как будто дрожит сжатая до отказа пружина.

— Читай ещё и ещё, пока не запомнишь, — говорю я.

На столе лежит листок с оградительными словами, и я заставляю отца учить их. Проснувшись и увидев собственными глазами чёрный пепел на столе — всё, что осталось от принесённых Якушевым угощений — он поёжился и долго молчал, глядя в сумрак за окном, а потом проговорил:

— Не могу понять, как он ко мне втёрся в доверие.

— Ты был не готов, — сказала я. — Ты не знал, кто он такой.

Теперь он знает, но мне от этого не спокойнее: Якушев хитёр. Затея со сватовством провалилась, но он, разумеется, придумает что-нибудь новое. Нужно быть начеку.

Семь часов. Ещё раз повторив отцу наказы — не соблазняться спиртным, не разговаривать с незнакомыми и читать слова-оберег, — я отпускаю его на работу. Но мне тревожно до слёз, тоскливо и страшно, и я не знаю, что мне делать, а спросить не у кого.

Я решаю сегодня не выходить из дома вообще. Включаю телевизор: Геннадий Петрович Малахов вещает, что нас ждёт в следующие лунные сутки. Переключаюсь с канала на канал, всё вроде бы как обычно. Немного расслабившись, завтракаю. Работаю.

Вздрагиваю от звонка телефона. Нет, слава Богу, это не Якушев — Альбина.

— Настенька, ну как ты там?

Рассказывать ли ей, что устроил Якушев? Вряд ли она поверит.

— Хорошо, Аля.

— Успокоилась немного?

— Да.

— У тебя всё в порядке?

— Да, всё в порядке.

Пауза.

— Утёночек, мне что-то твой голос не нравится, — говорит Альбина. — Ты точно хорошо себя чувствуешь?

— Аля, если я скажу тебе всё как есть, ты всё равно не поверишь и скажешь, что у меня расшалились нервы, — отвечаю я устало, колко и раздражённо. — Ты же так обожаешь своего Андрея Фёдоровича, что не желаешь слышать о нём ничего, кроме похвал! Поэтому и говорить тут не о чем. Всё, пока.

Бросив телефон на диван, я плачу в подушку. Наверно, зря я так с ней разговаривала, ведь она не виновата в том, что заблуждается. В душе я по-прежнему люблю её, но мне почему-то сейчас не хочется ни видеть её, ни разговаривать с ней. А может быть, если я с ней расстанусь, Якушев не навредит ей?

Решение оформляется во мне тяжело, разрывая мне сердце. К вечеру небо затягивает тучами и разражается ливень, а моё решение окончательно созревает. Оно висит во мне в тяжёлой толстой скорлупе с острыми краями, которые ранят меня изнутри, но назад я уже не сверну. Я набираю номер Альбины.

— Аля, это я. Нам нужно поговорить. Ты можешь ко мне приехать?

— Через час я буду у тебя, утёнок.

На улице — настоящий майский ливень, освежающий и живительный для природы. Он не серый, скучный и унылый, а могучий, бурлящий и, несмотря на серое небо, яркий. Голос этого зелёного ливня тревожный, наполняющий всё пространство от земли до неба и неумолчно шелестящий бессчётными вопросами. О чём ты шепчешь, ливень? Хорошо ли я всё обдумала? Уверена ли я, что так будет лучше? Отвечаю: да, обдумала. Да, так будет лучше.

Альбина переступает порог с мокрым букетом сирени, с капельками дождя на тёмном щитке очков. Запахом мокрой сирени ливень опять спрашивает меня: ты уверена? Губы Альбины улыбаются и целуют меня, и я — честное слово! — не знаю.

Я не знаю, как начать, а ливень за окном не собирается мне подсказывать.

— Мне нравится, как пахнет воздух в дождь, — говорит Альбина.

— Мне тоже, — отвечаю я. — Давай выйдем на балкон.

Стоя на балконе, мы дышим и молчим. Я чувствую руку Альбины в своей, и в груди горько сжимается: а нужно ли? Да, нужно, отвечает неумолимый, спокойно-печальный голос.

— Аля, я долго думала… Наверно, ты была права, когда сказала, что мне нужно жить, как все живут, — шелестит мой голос в голосе дождя. — Выйти замуж, родить детей… Наверно, я не смогу продолжать… эти отношения с тобой. Это… Неправильно. Наверно, это грех. И это тяжело… Скрывать, притворяться. Умалчивать. Можешь считать, что я струсила. Я не смогла бросить вызов обществу. Прости меня, Аля… Мне больно это говорить, действительно больно. Но нам нужно расстаться.

Вот я и сказала это, и дождь аплодирует мне: молодец, ты сделала это. А что сделала? Разбила Альбине сердце, и его осколки упали в мокрую траву под балконом. Пожатие её руки слабеет.

— Настя… Ты это из-за Якушева?

Я качаю головой, забыв о том, что она слепая и не может видеть этого.

— Утёночек, ты же знаешь, что у меня с ним ничего нет и не было.

— Я знаю, Аля.

— Но тогда почему?

— Я ведь уже сказала. Я не могу… больше. Это не для меня. Открыто заявить о том, что я не такая, как все, у меня не хватит смелости, а всю жизнь скрывать… Я не смогу так жить.

Рука Альбины выскальзывает из моей. Дождь аплодирует: браво, сыграно прекрасно. Сам Станиславский сказал бы: «Верю». Под дождём мокнет джип, внутри — Рюрик, защищённый от небесной влаги.

— Что ж, я… Я понимаю, — глухо проговорила Альбина. — Но это как-то… неожиданно. Мне надо прийти в себя.

Она долго молчит, прислонившись лбом к стеклу балконной рамы. Боль пронзает меня насквозь, пульсирует во мне, так что хочется кричать, но я задавливаю крик в горле. Альбина не должна его услышать. Дождь беснуется, возмущённо шелестит мне: «Что ты делаешь? что ты делаешь?» — «Да, я это делаю, — отвечаю я ему. — Потому что так надо». Я это делаю, и моя родная Аля стоит поникшая, пытаясь справиться с собой. Она не кричит и не плачет, не устраивает истерик и скандалов, держится мужественно, она молодец. До боли в сердце мне хочется её обнять, но нельзя. Нужно идти до конца.

Она отрывает лоб от стекла.

— Хорошо, Настя, как скажешь. — Её голос глухой и севший, но спокойный — жутковато спокойный, в нём нет дрожи. — Пусть будет, как ты решила.

Альбина нащупывает ручку балконной двери и проходит в комнату. Я плетусь следом. Она уже знает мою квартиру наизусть и дорогу в прихожую находит безошибочно. Проходя мимо тумбочки, она оставляет на ней небольшой квадратный бархатный футлярчик тёмно-фиолетового цвета.

— Аля, я провожу тебя до машины, — напоследок предлагаю я.

Она чуть оборачивает в мою сторону лицо.

— Не нужно, я знаю дорогу, — говорит она.

Я смотрю в окно, как отъезжает её джип. Всё, что мне остаётся — это букет сирени с ещё не просохшими капельками воды и фиолетовый футлярчик. В нём я нахожу изящный золотой браслет, на внутренней стороне которого выгравирована надпись — сегодняшняя дата и слова: «Аля+Настя. Год вместе».

Вот теперь я освобождаю свой крик.

Я не знаю, что мне делать. Это какой-то кошмар.

Эти слова я то и дело повторяю вот уже две недели, и есть из-за чего: с отцом что-то неладное. Уже две недели он не выходит из запоя, протрезвляясь ненадолго, а потом снова напиваясь. Уходит на работу, а возвращается либо в обед, либо ещё раньше и, разумеется, в стельку пьяный. На мой единственный вопрос «зачем?» он не может толком ответить. То его кто-то угостил, то он сам выпил. Когда он засыпает, я сижу над ним, пытаясь поставить ему защиту из своего света, но это, кажется, не помогает. Я просто в отчаянии, мне страшно и жалко его. Сомнений у меня нет: это Якушев, он действует на меня через близких, нечистый пёс. Если я сама умею ему противостоять, то отец перед ним безоружен. Он как будто потерял всякую веру. Только один раз он мне сказал:

— Это кошмар… не знаю, что со мной. Сделай что-нибудь…

Он просит меня о помощи, а я не знаю, как помочь. Средства для выведения из запоя не помогают, только деньги истрачены. На моих глазах отец гибнет, а я, как глупое растерянное дитя, ничего не могу сделать.

Пошла третья неделя кошмара, и новая беда: отца увольняют. За систематическое пьянство. Денег у нас нет: свою заплату он куда-то девал, за работу мне не заплатили — нарвалась на кидалово, и у меня в кошельке лежат последние сто рублей. Отец лежит в пьяном угаре, а я сижу в своей комнате на полу.

Господи, неужели Ты меня не слышишь? Почему Ты от нас отвернулся? Почему оставил меня одну, без помощи?

Ответа нет. Стена отчаяния окружает меня со всех сторон, не давая пробиться свету надежды. Я как слепой котёнок: не могу ничего понять, не могу нащупать выход.

Я надеваю высокие каблуки и белую блузку. Четыре часа дня: я выхожу в июньское тепло, но мне холодно, как в декабре. Иду на каблуках пешком почти через весь город: сейчас общественный транспорт для меня непозволительная роскошь. Поднимаюсь на белое крыльцо, вхожу в прозрачную дверь с колокольчиком.

— Чем могу помочь?

— Извините… Мне бы Диану Несторовну.

— Вы по какому вопросу?

— Насчёт работы.

— Подождите.

Я жду, осматриваюсь. Красивое место, было бы приятно здесь работать, но возьмут ли меня? Ходить в элегантной облегающей юбочке и блузке, стуча каблуками по этим звонким плиткам, дышать кондиционированным воздухом и обращаться ко всем входящим: «Чем могу помочь?» Носить на груди карточку с именем, а на лице — служебную улыбку. А главное — регулярно получать денежку, идти с ней в магазин и покупать еду, платить коммунальные, пополнять счёт за мобильный, обновлять гардероб. Но всё зависит от того, что мне сейчас скажут.

— Проходите вон туда.

Так, может быть, всё и срастётся. Работать, не выходя из дома — конечно, удобно для меня, но есть большой риск быть кинутой недобросовестным заказчиком, что со мной и произошло: и на старуху бывает проруха. У обычной работы, на которую нужно ходить, есть преимущество — непосредственный личный контакт с работодателем. Видимо, придётся взять себя в руки, забыть привычку к затворничеству и осваивать традиционный способ… Пусть и непривычно для меня, но зато, как говорится, верняк.

Я иду, куда мне указала ручка девушки с длинными перламутровыми ногтями, и попадаю в небольшой, но хорошо отделанный и обставленный кабинет с вертикальными жалюзи на окне. У окна — стол с компьютером и кожаное кресло, в углу — фикус. Светлые глаза Дианы Несторовны смотрят на меня вопросительно и строго: здесь она на работе, здесь она — хозяйка и начальница.

— Здравствуйте, — только и могу я пробормотать.

— Здравствуй, здравствуй, дорогуша, — отвечает она, и её тон весьма похож на тот, которым она разговаривала в первые минуты нашего знакомства. И это обращение «дорогуша» — неприятно шершавое, как наждак. — Зачем пожаловала?

— Диана Несторовна, мне очень нужна работа.

— Так. Ну, а я здесь при чём?

Мда, многообещающее начало. Похоже, мне здесь ловить нечего. Почему она ко мне так переменилась? Ведь ещё недавно она была готова носить меня на руках, называла «лапушкой» и «золотцем», а сейчас её взгляд обдаёт меня холодом, в голосе — льдистый перезвон. Может быть, из-за Альбины?

— Ну… Может быть… вы могли бы меня взять, — лепечу я, хотя под этим суровым взглядом моя надежда на трудоустройство тает, как мороженое в микроволновке. — Кем угодно, я на всё согласна. Продавцом, уборщицей, подсобной рабочей… Мне правда нужна работа.

Диана Несторовна вытряхивает из пачки сигарету, закуривает. Её брови неприветливо сведены.

— Ну, а почему именно я должна тебя взять? Что, больше нигде нет подходящих вакансий?

Как ответить на этот вопрос? Я и сама толком не знаю, почему ноги привели меня к ней, — скорее, даже не ноги, а сердце. Но ответ: «Меня привело к вам сердце» — не самый уместный при устройстве на работу, и я растерянно молчу.

— Дорогуша, у меня много дел, а времени мало, — нетерпеливо говорит Диана Несторовна. — Если ты думаешь, что я умею читать мысли, то ошибаешься.

Обескураженная и расстроенная её холодным приёмом, я теряю остатки надежды. Больше всего мне сейчас хочется разреветься, но я изо всех сил сдерживаюсь: это будет уж совсем нелепо. Взять и выложить ей подробности ситуации с моим отцом и прежней работой мне не позволяет гордость, и я ограничиваюсь только тем, что говорю:

— У меня сейчас трудные обстоятельства. Мне нужна работа.

Диана Несторовна, стряхнув пепел в затейливую пепельницу с фигуркой орла, говорит:

— Я не спрашиваю, почему тебе нужна работа. Я спрашиваю, почему ты пришла именно ко мне?

Во мне распрямляется какая-то горячая пружина. Вот возьму и выпалю ей правду, повернусь и уйду.

— Потому что вы мне очень нравитесь, Диана Несторовна. (При этих словах она меняется в лице: её сурово сдвинутые брови вздрагивают, лёд во взгляде тает). Рядом с вами я чувствую себя в безопасности, как за каменной стеной. Якушев… Он губит моего отца, а я ничего не могу сделать, чтобы его спасти. Его уволили, меня тоже кинули, и поэтому мне срочно нужна работа. Я осталась совсем одна, один на один со всем этим… Я пришла к вам, потому что подумала, что вы можете протянуть мне руку… Наверно, я в вас ошиблась. Извините, что отняла у вас время.

Спотыкаясь на своих высоких каблуках, я бреду к выходу, ничего не видя перед собой от слёз. Насмешливое солнце в небе слепит меня, каблуки цокают по пыльному асфальту. Визг тормозов, удар — и меня как будто выключили.

Я не поняла, что случилось. Открыв глаза, я смутно вижу какой-то потолок и чувствую вкус крови на губах. Под моим затылком — чьи-то колени, на моём лбу — прохладная ладонь. Надо мной склоняется испуганный молодой человек в светлой рубашке с короткими рукавами, светловолосый, коротко стриженый, и я слышу голос Дианы Несторовны:

— Настенька, ты меня слышишь? Как ты, лапушка? У тебя что-нибудь болит?

У меня такое ощущение, будто мозги в моём черепе перевернули вверх дном. Непонятно, где у меня руки, а где ноги: я как будто разобрана по частям. Голос Дианы Несторовны властно командует:

— Костя, «скорую»!

Испуганный молодой человек достаёт мобильный и вызывает. К моему носу прижимается окровавленный платочек. Резко пахнет нашатырём, а я почему-то беспокоюсь, не сломаны ли мои каблуки. Голос Дианы Несторовны вздыхает:

— Ох, Настя, Настя…

Пока ждём «скорую», она обрушивается на молодого человека:

— Куда ты смотрел? Как мог ты её не заметить?

Тот оправдывается:

— Да она внезапно выскочила, я не успел среагировать…

— Не успел он! — бушует Диана Несторовна. — Не успел — вот тебе и результат! Если с ней что-то серьёзное, понесёшь ответственность. Да, да, мой голубчик, и уголовную тоже!

Молодой человек при словах «уголовная ответственность» становится ещё более испуганным, вжимает голову в плечи и становится похожим на угловатого подростка. Мне хочется его успокоить, и я говорю, еле ворочая языком:

— Да всё нормально…

— Так, золотце, а ты лежи и молчи, — говорит мне Диана Несторовна строго. — Нормально или нет, выяснит доктор.

Я снова нахожусь в кабинете и лежу на кожаном диванчике у стены, моя голова покоится на коленях у Дианы Несторовны, а молодой человек в светлой рубашке нервно расхаживает туда-сюда. Бежевые брюки с идеальными стрелками сидят на нём хорошо. Ничего у него попка, отмечаю я про себя.

Оказывается, я сказала это вслух: Диана Несторовна смеётся, а Костя (так зовут молодого человека) смущённо двигает бровями.

— Ну, значит, жить будет, если думает о твоей заднице, — говорит Диана Несторовна со смехом.

Дверь кабинета открывается.

— Вот сюда.

— Так, кто здесь пострадавшая? — Деловитый, спокойный мужской голос. — Ага, вижу. На что жалуетесь? Падение с высоты собственного роста?

— Наезд машиной, — говорит Диана Несторовна.

Врачам-мужчинам я почему-то доверяю больше, чем врачам-женщинам. Этот врач — ещё не старый, но уже с обильной проседью в тёмных коротких волосах — сразу вызывает у меня доверие: он совсем не похож на Якушева, и сразу видно, что он — настоящий. Меня усаживают, и от этого кабинет плывёт вокруг меня. Меня щупают сильные, твёрдые руки. Нет, нигде не больно, только сильно кружится голова и подташнивает.

— Никаких повреждений, только лёгкое сотрясение.

Диана Несторовна озабоченно спрашивает:

— А кровь из носа почему?

— Лопнул сосудик, только и всего. Если сосудистая стенка слабая, даже небольшого удара может быть достаточно. Сейчас покой, на голову — мешок со льдом или мокрое полотенце. Сейчас сделаем успокоительный укольчик, и надо бы поспать. При головной боли — любое обезболивающее. Можно сказать, отделалась лёгким испугом.

Мои каблуки целы и по-прежнему у меня на ногах. Диана Несторовна говорит Косте:

— Ну, твоё счастье, что ты её не покалечил. Сейчас остаёшься за меня, а я вернусь через час — полтора.

Я растекаюсь по сиденью джипа, меня мутит, особенно когда закрываю глаза. Мы мчимся по залитым солнцем улицам.

— Значит, опять Якушев?

— Я не знаю, Диана Несторовна… Он не появляется, но я уверена, он к этому причастен…

— Что с твоим отцом?

— Пьёт и не может остановиться… Из-за этого его и уволили.

— Денег совсем нет?

— Совсем…

Через пятнадцать минут я лежу на своей кровати с мокрым полотенцем на голове, а Диана Несторовна сидит возле меня в моём кресле, сцепив замком пальцы.

— Ну, как ты, голубка? Головка болит?

— Не очень… Только кружится.

Её тёплая рука ложится на мою, взгляд строгий и серьёзный.

— Зачем Альку бросила? Она сама не своя, захандрила. Страдает по тебе и переживает, как ты там… За здоровье твоё беспокоится.

Одного упоминания об Альбине достаточно, чтобы из глаз у меня брызнули слёзы. Диана Несторовна вместе с креслом придвигается ко мне ближе.

— Настёнка, да что у вас случилось? Не верю я, чтобы вы вот так взяли и разбежались! Не верю, чтобы такая, как ты, могла бросить того, кого любишь!

Увы, сейчас играть так же успешно, как в прошлый раз, я не могу. Перед Дианой Несторовной просто невозможно притворяться, строгий взгляд её светлых глаз, как микроскоп, дотошно выявляет правду.

— Якушев… — всхлипываю я. — В отместку за то, что я не согласилась перейти к нему, он будет вредить людям, которых я люблю… Я чувствую и знаю это. Альбине опасно быть со мной, ей лучше держаться подальше… Поэтому я приняла решение расстаться с ней. Только пожалуйста… пожалуйста, не говорите ей!

Диана Несторовна вздыхает, пересаживается из кресла на край моей кровати и кладёт руку мне на лоб.

— Глупенькая, — качает она головой. — Ну, и что вам дало это твоё решение? Любовь ваша от этого никуда не делась, вы только страдаете друг без друга. А за Альку не бойся, я не позволю Якушеву её тронуть.

— Нет, Диана Несторовна, — издаю я долгий стон, уткнувшись в угол подушки. — Если бы он был обычным человеком, как мы с вами… Но он не человек, понимаете? Не человек!.. Вы ничего не сможете с ним сделать, только сами можете пострадать.

— Ты не обижайся, дорогая… Но это в самом деле звучит как бред, — говорит Диана Несторовна с улыбкой.

— Я знаю, — отвечаю я. — Но независимо от того, верите вы в это или нет, это единственная правда. Поверьте в это, как вы верите в то, что вас исцелила я.

— В это я верю, потому что почувствовала это на себе, — говорит Диана Несторовна. — А Якушева в демонском обличье, уж прости, не наблюдала.

— Вы не слишком много потеряли от этого, — усмехаюсь я. — Этого я не пожелала бы вам увидеть даже в кошмарном сне.

— Ладно, оставим Якушева, — говорит Диана Несторовна. — Поговорим о другом. Ты пришла ко мне, потому что тебе нужна работа. Но разговора у нас не получилось… Ты куда-то побежала, и тебя чуть не задавил мой помощник Костя. Неужели ты подумала, голубка, что я, будучи обязанной тебе своей жизнью, откажу тебе в помощи? Плохо же ты обо мне думаешь. Насчёт работы что-нибудь придумаем, а пока тебе надо отлежаться: сотрясение мозга — это не шутки. Костю я ещё вздрючу за такую езду, а для тебя я сделаю всё, что в моих силах. У тебя есть дома обезболивающие?

— Есть немого, — шепчу я.

— Хорошо. А покушать есть что?

— Нет…

— Так, сейчас исправим. — Диана Несторовна достаёт телефон и набирает номер. — Константин, у меня для тебя важное и ответственное поручение.

Поручение состоит в том, чтобы закупить продуктов, требующих минимальных усилий по приготовлению, а также побольше обезболивающих, и привезти ко мне. Я лежу с мокрым полотенцем на голове, а Диана Несторовна курит на кухне и объясняет Косте по телефону дорогу сюда. Что касается отца, то он продолжает спать.

Диана Несторовна впускает Костю сама, не позволяя мне подниматься. Мне слышно, как она спрашивает:

— Это ещё зачем?

Костя отвечает тихо и смущённо, слов я не могу разобрать. Слышу, как шуршит пакет на кухне, хлопает дверца холодильника. Потом закрывается входная дверь. «Это ещё зачем?» — это о букете цветов, который Диана Несторовна вносит в комнату. Большой, красивый букет с жёлтым бантиком.

— Где у тебя ваза, золотце? А, вот, вижу. — Берёт с полки вазу и, усмехнувшись, поясняет: — Это от Кости. Он приносит тебе извинения. Рвался к тебе, но я его не пустила: нечего ему здесь делать.

Цветы придают моему столу необычный вид, и я уверена, что в них не прячутся скорпионы. Глядя на них, мне хочется улыбаться. И мне почему-то жаль, что Диана Несторовна не пустила Костю.

Она посмеивается:

— Переживает парень. Сбить человека — всё-таки не шуточное дело. Слава Богу, что ты не слишком пострадала.

— Я и с Алей так же познакомилась, — зачем-то говорю я.

Слёзы капают на подушку, Диана Несторовна вздыхает, стоя возле стола и делая вид, что любуется цветами. Потом, повернувшись лицом ко мне, говорит резко:

— Глупости это всё! И ничего хорошего из этого не проистекает.

— Вы о чём? — всхлипываю я.

Она присаживается рядом, глядя на меня суровыми, потемневшими глазами.

— Ты для Альки — всё. Без тебя она не хочет и не может ни улыбаться, ни жить, ни работать. Мне больно видеть её такой… потерянной. Она как будто больше не видит смысла в жизни. Она вянет и чахнет без тебя. Если ты думаешь, что так для неё лучше, то у меня другое мнение на этот счёт.

Я молчу, сердце рвётся от боли. Пусть Альбине плохо, но так она, по крайней мере — может быть — останется невредима…

— Впрочем, дело твоё, — сухо и устало говорит Диана Несторовна. — В твоей личной жизни ты сама хозяйка, и я тебе указывать не стану. Но знай, что ещё никого в своей жизни Алька так не любила, как тебя. Это я тебе говорю как человек, который кое-что повидал и знает, что к чему.

За дверью моей комнаты слышатся шаги.

— Настя… Настя!

Это проснулся отец. Как зомби, он бродит по квартире и зовёт меня, и от его голоса, страдающего и слабого, у меня внутри всё рвётся на части.

— Мне плохо, Настя… Купи мне пива…

Я плачу от бессилия, ужасно раскалывается голова. Брови Дианы Несторовны сдвигаются.

— А ещё мужик, — говорит она тихо. В её голосе слышится презрение.

Отец открывает дверь, и Диана Несторовна поднимается на ноги.

— Здрасьте, — бормочет отец. — А вы кто?

— Моя фамилия — Риберт, — звенят ледяные кристаллики. — Диана Несторовна. Вы, если не ошибаюсь, отец Насти? Давайте пройдём на кухню, мне нужно сказать вам пару слов.

Я приподнимаюсь на локте, и Диана Несторовна говорит спокойно и ласково:

— А ты лежи, солнышко. Не надо вставать. Доктор сказал — покой, вот и соблюдай его. Всё будет хорошо, не волнуйся.

Я не знаю, о чём она говорит с отцом: я ничего не слышу от сверлящей, сводящей с ума головной боли, которую, как мне кажется, тоже наслал на меня Якушев. Всё, что мне нужно — глоток дождливого шёпота, единственного правдивого голоса в этом мире лжи и иллюзий, но он молчит: в окно льётся нестерпимое солнце.

— Ну, как ты, золотко?

Надо мной склоняется Диана Несторовна. Ей не нужен мой ответ, чтобы понять, что всё плохо; на её ладони белеют две таблетки, которые я без раздумий глотаю, запив водой.

— И возьмите себя в руки, Пётр Иванович. Это, в конце концов, не по-мужски! Ну, уволили — что такого? Это ещё не конец света. Найдёте другую работу. Раскисать, заглядывать в бутылку — это удел слабых, а вы не производите впечатление слабого человека. И не вздумайте посылать Настю за пивом: у неё сотрясение мозга, она на ногах стоять не может. Вам бы не пить, а присматривать за ней! Я бы сама с ней осталась, но не могу — надо ехать на работу. Дайте слово, что бросите все эти глупости и не будете подводить Настю. Ей и так плохо сейчас.

— Всё… всё будет нормально, — клятвенно обещает отец.

— Ну, тогда закрывайте за мной дверь. Настенька, — Диана Несторовна гладит меня по голове, — я тебе ещё позвоню. И ты звони, если что-нибудь понадобится. Ну всё, отдыхай, лапушка.

Они с отцом идут в прихожую, но Диана Несторовна возвращается ко мне и что-то суёт мне под подушку.

— Всё, солнышко, я пошла.

Через минуту ко мне заходит отец. Он садится и долго молчит, думая о чём-то с тяжкой сосредоточенностью, глядя перед собой застывшим взглядом, и его молчание уже начинает нервировать меня.

— Серьёзная дама, — произносит он наконец. — Откуда она вообще взялась, а?

— Это сестра Альбины, — отвечаю я.

— А-а, — говорит он. И добавляет: — Настенька, я тебя больше ни о чём в жизни не попрошу… Вообще никогда. Купи мне полторашечку пива, последнюю. А?

Отдавая отцу последние сто рублей на пиво, я не знала, что эта полторашка будет действительно последней. Я сказала, что не могу никуда идти, и это было правдой: у меня кружилась голова и всё расплывалось перед глазами. Я дала отцу деньги и отпустила в магазин.

Лучше бы я этого не делала. Когда дверь за ним захлопнулась, я сунула руку под подушку и вытащила свёрнутые пополам пять тысячных купюр и две по пятьсот рублей. Преодолевая головокружение, я дотянулась до телефона, чтобы позвонить Диане Несторовне и сказать, что ей не следовало это делать, но в этот момент телефон сам зазвонил. Это была Альбина.

— Настя… Настя, как ты? Диана сказала, что тебя сбила машина и у тебя сотрясение! Утёнок, как ты себя чувствуешь?

Я зажала себе рот рукой, чтобы не разреветься в трубку. Кое-как взяв себя в руки, я собрала все силы и сказала как можно более спокойно и холодно:

— Я в порядке, Аля. Пожалуйста, не звони мне больше, — и разъединилась.

Недоумевая, когда Диана Несторовна успела рассказать Альбине о случившемся, я жалела о том, что так разоткровенничалась с ней об истинной причине, по которой я решила оставить Альбину. Вполне могло статься, что она и это разболтала: уж очень её волновало всё, что касалось меня и Альбины. Альбина звонила ещё несколько раз, но я не ответила.

Между тем прошёл уже час с тех пор, как отец ушёл в магазин, хотя это должно было занять не более десяти минут. Я начала беспокоится и жалеть, что сама не пошла за проклятым пивом, — тогда отец был бы дома, и мне не пришлось бы тревожиться за него. Что могло случиться? Я терялась в догадках, а время шло.

Я всё пытаюсь проснуться, но никак не получается: видно, это происходит всё-таки наяву. Наяву был звонок из милиции, наяву незнакомый, сухой голос спросил, кем мне приходится Головин Пётр Иванович, а после моего ответа сказал, что мне нужно прийти на опознание.

Чтобы дойти до магазина, и дорогу-то переходить было не нужно, но какой-то бес потянул отца туда. И, видимо, тот же бес нарочно подослал в этот момент серебристый «форд» на большой, недозволительной для городских улиц скорости. Сбив моего отца, машина умчалась и как в воду канула, а мне пришлось ехать на опознание.

Я даже знаю, как зовут этого беса. Это был Якушев.

Денег на похороны дал брат (он живёт отдельно со своей семьёй, и мы нечасто общаемся). Проклятая полторашка пива стоимостью в шестьдесят рублей обернулась гораздо большими расходами. Брат также спросил, нуждаюсь ли я в средствах к существованию, и фактически я в них нуждалась, но соврала. Я сказала, что у меня есть работа, хотя к тому моменту у меня её ещё не было.

Я сижу на диване, обхватив колени руками, и пытаюсь проснуться от этого затянувшегося кошмара, а Диана Несторовна курит на балконе. Мы разговариваем через открытую дверь — точнее, говорит Диана Несторовна, а я только отвечаю «да», «нет» и «не знаю».

— Почему ты ничего не сказала, лапушка? Мы с Алькой помогли бы.

— Не знаю…

— Как ты себя чувствуешь? Головка прошла?

— Да.

— Тебе что-нибудь нужно? Не стесняйся, скажи.

— Нет, спасибо.

В квартире пусто и тихо. Тапочки отца стоят в прихожей, как будто он должен скоро вернуться с работы, но он уже не вернётся. Не вернётся…

— Настя, Настя! Ну, ну… Всё, всё. Тихо. Я с тобой.

Сигарета брошена вниз с балкона, руки Дианы Несторовны обнимают меня. Объятия крепкие, почти мужские, с лёгким ароматом табака и туалетной воды. В них моя истерика, всколыхнувшись, быстро стихает.

— Надо держаться, золотце.

Держаться? Но для чего? И где взять силы, когда меня душит глухая безысходность, когда надо мной нависла страшная чёрная тень в полнеба — тень Якушева?

— В общем, так, лапушка. Даю тебе два дня на то, чтобы успокоиться и привести себя в относительный порядок, а на третий ты выходишь на работу.

Я в шоке: какая ещё работа? Кто и когда меня устроил? Ведь не было ни собеседования, ни ознакомления с рабочими обязанностями!

— На складе нужен помощник. Думаю, ты справишься.

— Но я…

— Ничего, освоишься на месте. Галя тебе растолкует, что к чему. Оклад — семь пятьсот, уж не обессудь. Но регулярно, без задержек. Со временем посмотрим — может, найдётся для тебя что-нибудь и получше. У тебя два дня, голубка. В среду к восьми ноль ноль подойдёшь ко мне — ты знаешь, где это. Просьба не опаздывать.

Вот так Диана Несторовна, что называется, «взяла меня в оборот» — я даже пикнуть не посмела.

В сумерках шелестит дождь, но я ему не рада: этот звук надрывает мне душу своей мокрой печалью. Я одна дома, и теперь, наверно, так будет всегда. Даже не представляю, как я это выдержу: это всё равно что переплыть кролем океан — нереально. Больше всего сейчас мне хотелось бы прижаться к Альбине, но её со мной нет: я сама прогнала её. Пустота, холод и отчаяние — я как будто в космическом пространстве, бесконечном, уходящем бездонно во все стороны.

В полночь звонит телефон, и у меня от жути приподнимаются все волосы на теле. Я знаю, кто это, и знаю, что если я не отвечу, он будет звонить снова и снова, пока не сведёт меня с ума. Я прикладываю аппарат к уху.

— Я предупреждал тебя, Настя, — втекает в мой мозг ненавистный голос. — Я говорил, что ты горько пожалеешь, и это сбылось. Жалко папу? О чём я спрашиваю — конечно, жалко… Я чувствую твою боль, она безмерна. Соболезную тебе, дорогая. И надеюсь, что ты одумаешься и примешь моё предложение. Да, моя надежда ещё теплится.

Ярость захлёстывает меня, как волна цунами.

— Слушай сюда, сатанинское отродье! — Кажется, он на том конце линии ухмыляется. — Возвращайся туда, откуда ты выполз, мерзкий выродок, потому что срать я хотела на все твои предложения! И все свои надежды ты можешь засунуть себе в свою паршивую задницу, ублюдок!

Он укоризненно цокает языком.

— Ай-ай-ай, Настенька… Боюсь, это было несколько грубовато. Не пристало такой умной, красивой девушке выражаться подобными оборотами. Но я не обижаюсь, нет. Я понимаю твои чувства. Будем считать, что ты этого не говорила, а я не слышал.

— Нет, чёртов мерзавец, говорила! Говорила и ещё раз повторю, чтобы ты шёл к… — Кажется, упоминания чёрта и сатаны ему только по вкусу, и я давлюсь на полуслове.

— Ну, ну? — насмешливо подначивает он. — Скажи, куда мне следует идти? хе-хе-хе!..

— В ад к своим собратьям!

Он торжествующе хехехекает.

— Да, злись на меня, гневайся! Больше гнева, больше злости! Я люблю, когда бушуют страсти, из-за них люди и делают непоправимые глупости!

Гнев — прямой путь на тёмную сторону, вспоминаю я. Кажется, «Звёздные войны». Спокойно, юный джедай. Да пребудет с тобой Сила.

— Отойди от меня, нечистый. Свет — мой щит и оружие…

Меня как будто душит невидимая рука, сосуды в голове готовы вот-вот лопнуть, в глазах темнеет. Я оседаю на ковёр, а голос в телефоне шипит:

— Что ж, очень жаль, Настя. Видимо, мы с тобой не поладим. Это глупая ошибка с твоей стороны, но если не хочешь мира — получишь войну.

Прошло две недели после этой угрозы, но ничего не происходит, всё тихо и спокойно. Но я знаю: это затишье перед бурей.

Семь часов, жаркий июльский вечер, я иду с работы домой. Кажется, я начинаю втягиваться, хотя поначалу Галя и сказала: «Ох и бестолочь же ты». Я не обиделась, потому что и вправду постоянно ошибалась, так что мне самой становилось не по себе: и за это мне ещё будут платить! Теперь я, кажется, начинаю соображать, что к чему, а Галя молодец — не жалуется на меня нашей суровой начальнице Диане Несторовне. Всё это в какой-то мере помогает мне забыться, отвлечься от кошмара, и мне, честно говоря, даже не хочется возвращаться вечером домой — я бы и ночевала на складе, да нельзя.

— Настя! — слышу я за спиной.

Возле сияющей на солнце машины, сияя улыбкой, стоит Костя — опять с букетом.

— Привет… А я тебя жду.

До чего славная у него улыбка — словами не выразить, но я держусь сурово и неприступно.

— Не припомню, чтобы мы переходили на ты.

Нет, он не тушуется — кажется, он не из робких. Догоняет меня и вручает букет:

— Вот, примите в знак моего восхищения. Мне ничего от вас не нужно, не бойтесь. Просто хотелось вас ещё раз увидеть.

Ему двадцать пять, он не женат, живёт отдельно от родителей, и кредит за машину уже погашен — в общем, он вольная птица, вот только мне сейчас не до него. А как объяснишь? Обижать его не хочется, уж очень он милый парень.

— Спасибо, Костя, — говорю я сдержанно. — Мне приятно. Но простите, мне пора домой.

— Я могу подбросить, — тут же находится он.

— Спасибо, не нужно, — отвечаю я уже чуть суше. — Я пока слишком мало вас знаю, чтобы садиться к вам в машину.

Он смеётся.

— Какая вы недоверчивая! Ну, может, посидим в кафе? Заодно и узнаете меня получше.

Я вздыхаю и говорю третье «нет»:

— Я сейчас не могу… Не хочется. Знаете, у меня недавно папа умер, мне как-то не до этого.

Он сразу огорчённо темнеет лицом.

— Простите, я не знал, — говорит он совсем другим, уже не игривым, а серьёзным тоном. — Примите мои искренние соболезнования. Ну… Что ж, тогда не буду настаивать. Ещё раз извините.

— Да ничего, — смягчаюсь я. — Спасибо за цветы.

Я иду домой одна, пешком, покачивая букетом в руке. Возвращение в пустую квартиру, где меня никто не ждёт, так тягостно, что ноги не хотят идти, и приходится их заставлять. Уж лучше бы я согласилась пойти с Костей в кафе. Может, ещё не поздно передумать? Я оборачиваюсь. Нет, поздно.

Сегодня я получила свою первую зарплату на новой работе, но после всех ежемесячных платежей — таких, как коммунальные услуги, интернет и телефон, от неё останется только половина. На это я и буду жить: деньги, которые мне сунула под подушку Диана Несторовна, уже, разумеется, закончились.

Расставшись с частью своих кровных на вышеупомянутые статьи расходов, я иду в магазин и покупаю продукты, готовлю незамысловатый ужин — сардельку с гречкой. За едой думаю, не пора ли мне навестить родителей Ники: я давно у них не была. Поужинав, набираю номер.

— Здравствуйте, Надежда Анатольевна. Это Настя.

— Здравствуй, здравствуй… Что-то давно тебя не слышно. Как у тебя дела?

— У меня? Да у меня-то ничего… Неплохо. Звоню я, собственно, чтобы узнать, как дела у вас.

— Дела как сажа бела, Настя… Бабушка умерла — за первым инфарктом ударил второй. У Виктора тоже неладно, из больниц не вылезает, на работу не устроился.

— Сочувствую вам, — вздыхаю я. И задаю волнующий вопрос: — А от Ники весточки нет?

— Не пишет, — отвечает Надежда Анатольевна. — Уж не знаю, может, случилось что…

— Знаете, что? Давайте, я к вам зайду. Вы не против?

Я бегу из своей жуткой, тоскливой и пустой квартиры, чтобы провести вечер с Надеждой Анатольевной. Она ещё больше постарела, к морщинкам прибавилась седина, но держится стоически. Мне до слёз хочется назвать эту маленькую, тихую женщину мамой, но я не решаюсь. Ухожу я только в одиннадцатом часу, взяв адрес колонии, где отбывает срок Ника.

Дома я до половины первого пишу письмо, а потом ложусь спать. Пульсирующая тишина безлунной ночи наполняет мои уши, и в ней громко стучит моё сердце. Я долго не могу заснуть, мысли тошнотворным калейдоскопом вертятся в голове, не дают сомкнуть глаз, темнота наползает со всех сторон, опутывая меня чёрными щупальцами, как огромный осьминог. Сжавшись под одеялом в комочек, я слушаю пульс тишины, и моя комната кажется мне склепом: потолок, как могильная плита, давит сверху, из углов веет холодом, а снаружи надо мной склоняется огромная скорбящая ночь. Мои усталые веки всё-таки смыкаются, и я проваливаюсь в чёрную невесомость.

Просыпаюсь я оттого, что слышу тихий, печальный и жалобный голос:

— Настя… Мне очень плохо. Купи мне пива…

Я выныриваю из сна с подвешенным на ниточке трепыхающимся сердцем и вглядываюсь в звенящий сумрак, но никого не вижу. За окном светает, слышатся предрассветные птичьи рулады. Всё ещё ощущая кожей морозец, я ёжусь под одеялом и долго боюсь шевельнуться, но уже не слышу никаких голосов.

Мне страшно, и я включаю свет. Был ли это голос отца или только какой-то похожий на него голос? Я уже не могу точно сказать, но он вызвал в моём сердце скорбное и тоскливое замирание. Бросив взгляд на стол, я обнаруживаю, что моё письмо к Нике исчезло, а вместо него лежит грязный, сморщенный клочок бумаги с несколькими строками, написанными до боли знакомым почерком…

«Доченька, мне очень плохо. Он забрал меня и мучает. Я здесь света белого не вижу. Молитвы сюда не доходят, здесь очень страшное место. Здесь ещё много людей, которых он забрал. Мама тоже здесь, он и её забрал — уже давно. Мы с ней тебя просим, помоги! Сделай что-нибудь, мы знаем, ты можешь. Только на тебя и надеемся. Другие тоже на тебя уповают. Помоги, вызволи нас, здесь страшно!»

Подписи нет — для неё на клочке просто не осталось места, да и последняя строчка еле влезла, но почерк несомненно принадлежит отцу. Чернила какие-то странные, бурые, и я с ужасом понимаю, что это не чернила, а самая настоящая кровь. Приглядевшись к бумаге, я понимаю, что это и не бумага вовсе, а клок высушенной человеческой кожи…

Как сюда попало это ужасное послание? Как отцу (если писал и вправду он) удалось его переслать из того страшного места, куда не доходят даже молитвы? Чья это кровь и чья кожа? Все эти вопросы сводят меня с ума до самого утра, но самое страшное — неужели маму действительно забрал Якушев? Если так, то я должна что-то предпринять. А другие, которые тоже уповают на меня? Сколько там ещё народу и как мне всем им помочь? Я не могу обмануть их надежд!

На работу я прихожу с красными глазами. Галя замечает, что я сегодня как будто не с той ноги встала; я и вправду не могу думать ни о чём, кроме этого письма с того света. А потом мне вдруг приходит в голову: а подлинное ли оно? Может, это проделки Якушева?

Когда я прихожу домой, записки уже нигде нет, а письмо Нике лежит там, где я его оставила. Следующей ночью кошмар повторяется. Под утро я слышу голос, похожий на голос отца, который жалобно просит пива, а ещё меня кто-то гладит холодной рукой по волосам. Никаких записок на этот раз не появляется, но мне и без этого страшно. Как, как я могу помочь им? — терзаюсь я, сидя в постели и грызя ногти.

На следующий вечер после работы меня ждёт Костя.

— Настя, вам срочно надо куда-нибудь сходить, развеяться. Я за вас беспокоюсь.

Мне страшно возвращаться домой, и я еду с ним. Мы сидим в уютном кафе, едим блинчики с джемом и пиццу, я выпиваю стакан пива и даже смеюсь: Костя рассказывает анекдоты и забавные истории из жизни своих знакомых. Я поражаюсь, откуда он знает столько смешных случаев: такое впечатление, что все его друзья и знакомые по нескольку раз в день попадают в переплёт. После кафе мы едем к нему домой; должна сказать, что эту глупость я делаю не ради того, чтобы посмотреть его отлично отремонтированную двухкомнатную квартиру, а по той же самой причине, по которой я вообще с ним пошла в этот вечер: мне страшно оставаться одной дома ночью.

Дома у Кости есть вино и фрукты, а также сладкое и чай: похоже, сегодняшний вечер — не экспромт, а подготовленная акция. Сначала он с невинным видом предлагает мне чаю с пирожными, а я про себя думаю: наверняка у него запланировано сегодня укладывание меня в постель. От чая и пирожных, кстати, весьма вкусных, я не отказываюсь и охотно выпиваю бокал вина, а Костя включает музыку и зажигает свечи. Да, всё это очень похоже на романтическое свидание, логическим завершением которого, несомненно, должен быть секс, но сегодня я к этому никак не расположена, да и… мало ли у меня причин!

До поцелуя дело всё-таки доходит. Мы танцуем при зажжённых свечах, и губы Кости тепло накрывают мои. Несколько секунд я нахожусь в их ласковом щекочущем плену, а потом мягко, но решительно отстраняюсь.

— Костя… Ты прости меня, но я, наверно, разочарую тебя сегодня. Ты убил на меня целый вечер впустую.

Он тихонько стонет, уткнувшись мне в плечо.

— Ммм… Почему?

Я говорю:

— Ты очень хороший и нравишься мне, поэтому я не стану тебе врать, а скажу правду. Она состоит в том, что я люблю другого человека. Ты славный и милый, ты симпатичен мне, но у меня нет к тебе таких чувств, при которых… Словом, без любви я не отдаюсь. Вот так. Прости.

Костя стойко принимает мой отказ. Мило улыбнувшись, он вздыхает:

— Я понимаю. Всё нормально.

— Давай ещё потанцуем, — предлагаю я. — Музыка классная.

Мы просто танцуем, и я рада, что Костя понимает, хотя для него, наверно, с моим отказом исчез и весь смысл сегодняшнего вечера. Однако он не проявляет признаков досады на меня за то, что я его продинамила, он по-прежнему мил и обаятелен, и мне становится грустно. С печалью в сердце я понимаю, что неизбежно упущу его, но ничего поделать с этим нельзя. С другой стороны, я осознаю, что хорошие парни — действительно хорошие — на дороге не валяются, но как быть, если все мои помыслы устремлены к одной лишь Альбине, если я тоскую по ней, страдаю без неё, боюсь за неё и люблю со всей силой, на которую только способна человеческая душа? Дурацкая, неуместная ирония судьбы! Если бы мне встретиться с Костей хотя бы за день до того, как я познакомилась с Альбиной, неизвестно, как бы всё сложилось, но все эти «бы» ни к чему — от них лишь больнее. Всё сложилось так, как должно было.

Мы выпиваем ещё по бокалу вина.

— Костя, с моей стороны будет не очень возмутительно, если я попрошу разрешения остаться на ночь у тебя? — спрашиваю я. — Или это будет уж слишком?

— Конечно, оставайся, — просто говорит он. — Не беспокойся, приставать я не буду.

Я ни капли не сомневаюсь в том, что Костя умеет вести себя как джентльмен, и мне даже становится чуточку жаль, что я в него не влюблена.

— Понимаешь, одной дома мне страшно, — объясняю я. — После смерти папы мне очень тяжело возвращаться в пустую квартиру.

Костя мягко — сдержанно, как друг — кладёт руки мне на плечи.

— Оставайся. Чувствуй себя как дома.

Он уступает мне свою кровать, а себе стелет на диване в гостиной. Мне остаётся только поблагодарить его и воспользоваться его гостеприимством.

Но роскошная двуспальная кровать с ортопедическим матрасом и мягким изголовьем, прямо-таки созданная для любовных утех, не приносит мне желанного отдыха: вследствие ли возбуждающего действия пива или же по каким-то другим непонятным причинам я ворочаюсь с боку на бок и не смыкаю глаз почти до утра. Но стоит моим векам сомкнуться, как я, находясь на границе сна и яви, слышу голос Альбины, который громко окликает меня:

— Настя!

Страшно содрогнувшись всем телом и душой, я моментально просыпаюсь. Меня охватывает такая невыносимая тревога, что я не могу лежать больше ни минуты, вскакиваю и начинаю натягивать одежду. Набираю номер Альбины, но она не отвечает. Костя ещё спит, и я трясу его:

— Костя! Костя, проснись!

Он с трудом продирает глаза, потягивается и сквозь сонный прищур смотрит на часы:

— Насть, что случилось? Пять утра только… Ещё же рано.

— Костя, я не знаю, как тебе объяснить, — отвечаю я со стоном. — Понимаешь, мне нужно срочно… Сейчас ехать!

Костя, заспанно хмурясь, садится и разминает шею.

— Куда тебе так срочно в пять утра? — ворчит он спросонок. — Пожар, что ли?

— Да, Костя, пожар! — кричу я. — Случилось что-то страшное, я чувствую! Пожалуйста, отвези меня! Я объясню, куда ехать. Только скорее, прошу тебя!

Он смотрит на меня встревоженно.

— Господи, да что стряслось? На тебе просто лица нет!

— Костя, быстрее! — умоляю я и тяну его за руку.

— Ладно, успокойся, — соглашается он. — Сейчас поедем, куда скажешь, только дай мне хотя бы одеться.

Одевается он быстро и чётко: сразу видно, что в армии он отслужил честно. Минута — и он полностью одет, а причёсываться ему не нужно: у него такая короткая стрижка, что в расчёске просто нет надобности. Схватив пиджак и ключи, он заглядывает в зеркало, дотрагивается до подбородка и говорит:

— Ладно, бриться не буду. Я готов. Куда ехать?

Я объясняю, как ехать к Альбине, и мы мчимся в дымчато-голубых утренних сумерках. Улицы пустынны, и стрелка спидометра дрожит между цифрами 110 и 120. Мы уже выезжаем на автодорогу, ведущую к посёлку, где живёт Альбина, когда в моей сумочке слышится звонок телефона. На экране высвечивается «Диана Несторовна».

— Настя! — оглушительно кричит телефон её голосом. — Настя, ты где? Что с тобой?

Я тоже кричу:

— Диана Несторовна, мы с Костей едем к Але! Я чувствую, с ней что-то случилось!

Похоже, мой ответ её немало удивляет.

— С Костей? К Але? Ничего не понимаю! — кричит она. — Ты же должна быть сейчас дома!

Теперь удивляюсь я.

— Почему я должна быть дома? Нет, я не дома — я же говорю, мы едем к Але!

— Постой, разве ты не звонила ей?

— Нет…

— Что за ерунда! А мне она двадцать минут назад сказала, что ты позвонила ей и что у тебя был такой голос, будто ты умираешь! Ты сказала ей, что тебе очень плохо, и просила немедленно приехать… И она помчалась к тебе. Что происходит, Настя? Я ничего не могу понять!

— Я сама ничего не понимаю! Я не звонила Але и не просила её приехать! Точнее, я ей звонила, но она не ответила. У меня предчувствие, Диана Несторовна… Ужасное, ужасное предчувствие!

— Хорошо, потом разберёмся, кто кому звонил… Где вы сейчас?

— Мы на автодороге, скоро будем у Али!

— Ладно, будьте там и никуда не уезжайте! Дождитесь…

Голос Дианы Несторовны внезапно обрывается: что-то со связью. Я не перезваниваю, бросаю телефон в сумочку и поднимаю глаза на дорогу…

— Ничего себе, кто-то слетел с дороги под откос! — восклицает Костя, сбрасывая скорость.

Из овражка поднимается столб чёрного дыма. Костя даёт задний ход, а я неотрывно смотрю на дым, как парализованная: страшное свершилось. Наша машина встаёт вровень с местом аварии, и Костя глушит двигатель. Вдали над лесом розовеет заря, небо чистое, как крыло ангела, безмятежно спокойные сосны щекочут его своими верхушками, а в свежем утреннем воздухе пахнет гарью и бедой.

— Ё-моё! — бормочет Костя потрясённо. — Там точно никого не осталось в живых…

Столб дыма поднимается от горящей машины, валяющейся в овражке вверх колёсами. Хоть она и объята пламенем, но я вижу, что это джип, и что когда-то он был серебристым. Лучше бы мои глаза никогда не видели белого света! Это машина Альбины.

— Смотри! — вдруг кричит Костя. — Там человек!

В нескольких метрах от горящего джипа на склоне овражка лежит кто-то в белом. Мои колени подкашиваются, когда я вижу этот костюм — мой любимый костюм из гардероба Альбины, в котором она пришла на нашу вторую встречу, после ромашки, персиков и конфет.

— Куда! — кричит за моей спиной Костя. — Стой, Настя! Сейчас бензобак рванёт!

Мне плевать на это, я бегом спускаюсь по склону, спотыкаясь и оступаясь, к распростёртому телу в белом костюме, испачканном кровью и грязью.

— Настя! — надрывается крик Кости там, наверху.

У меня подворачивается нога, и я падаю прямо на тело, и подо мной слышится стон. Она жива, трепыхается сердце, Аля жива! Я переворачиваю её, а у неё вместо лица — кровавое месиво. Лица практически нет, но это её волосы и её руки, её говорящие часы для незрячих на запястье. Я нечаянно нажимаю кнопку, и приятный женский голос чётко говорит:

— Пять часов тридцать три минуты.

Я кричу, зову её, а она в ответ только стонет. Подняв голову вверх, я ору Косте:

— Вызывай спасателей!

А он, размахивая руками, кричит, как полоумный:

— Бензобак! Бензобак!

В этот момент с окровавленных губ Альбины слетает:

— Утёнок… Милая…

— Аля, я с тобой! — кричу я, вне себя от счастья, что она очнулась. — Я здесь, я тебя не брошу!

— Уходи, — хрипит она. — Бак… взорвётся…

— Аля, я тебя вытащу! — кричу я, как сумасшедшая.

С удесятеренными силами я принимаюсь тащить её наверх, проклиная трусость Кости, и, видимо, делаю Альбине больно, потому что она стонет громче. Я опускаюсь на глинистый склон, задыхаясь от усилий.

— Настя… оставь меня, — шепчет Альбина. — Не надо… Ты не успеешь… Уходи отсюда…

Я глажу её растрёпанные, местами слипшиеся от крови волосы.

— Я с тобой, Аля… Я тебя не брошу, — бормочу я сквозь слёзы. — Я люблю тебя…

Из последних сил приподняв голову, она низким и хриплым, страшным голосом приказывает:

— Уходи!

Я сажусь рядом с ней. Небо над нами чистое и спокойное, мне не страшно подниматься туда. Нет, совсем не страшно, если мы с Альбиной будем вместе. Тёплая пелена слёз застилает мне взгляд.

— Лучше я умру вместе с тобой, — сообщаю я ей своё решение. — Всё равно мне без тебя не жить.

— Дура! — неузнаваемым, грубым голосом хрипит она.

Сцепив зубы, она делает страшное усилие и валит меня на склон, а сама рывком взбирается на меня сверху, закрыв меня собой; в этот момент разверзается ад, и из него, в чёрном плаще, с торжествующей улыбкой на губах и красным огнём в глазах выходит Якушев.

— Я обещал войну — вот тебе война, — громыхает его голос. — А сейчас я возьму мой трофей!

«Я не отдам тебе её!» — хочу я крикнуть, но голос меня не слушается, а Якушев склоняется и берёт Альбину на руки. Я могу только бессильно уцепиться за край его чёрного плаща, а он, обернувшись и взглянув на меня сверху вниз угольно-чёрными провалами глазниц, усмехается:

— И это всё, на что ты способна?

Чёрная ткань его плаща выскальзывает из моих пальцев, на ощупь она как холодная слизь. Якушев уносит Альбину в разверзшиеся огненные врата, и они смыкаются за ним, а в моих ушах стоит гул и рёв пламени.

Они говорят, что прошло пять дней, а мне кажется, что пять лет. Пять лет странствий по пустыням и болотам, по горам и лесным дебрям, по заброшенным мёртвым городам — и я возвращаюсь домой, в пустую квартиру.

Я мою руки и вижу в зеркале незнакомую женщину с полуседыми волосами и пластырем на лбу. Я хмурюсь, и она хмурится. Я дотрагиваюсь до волос, и она тоже трогает свои седые космы.

— Вы кто? — спрашиваю я, и её губы тоже шевелятся. Она отвечает: — Головина Анастасия Петровна, — а мои губы шевелятся синхронно её словам.

Звонит телефон.

— Настя, похороны завтра в час. Я за тобой заеду. Как ты там, золотце?

Впервые у Дианы Несторовны такой тихий и усталый голос, совсем не похожий на её обычный — бодрый и звучный.

— Приезжайте лучше сейчас, если можно, — прошу я. — Я очень хочу вас увидеть.

— Сейчас не могу, лапушка, — отвечает она. — Хлопот по горло… Завтра увидимся.

Я знаю, что такое подготовка похорон, и понимаю её, но желание увидеть её и обнять не становится от этого слабее. А завтра, на людях, я вряд ли смогу это сделать.

Что же мне делать с этой женщиной в зеркале? Глаза у неё вроде молодые, и морщин как будто не видно, но седые волосы производят странное впечатление. Пойти, что ли, купить пару упаковок краски? Я пересчитываю свои финансы, беру с собой триста рублей и выхожу на улицу.

Улица как улица, всё как всегда: машины, люди, выхлопные газы. Никому нет дела до седой девушки, чьё странное отражение плывёт в витринах и стёклах машин, лужах и дверях. Она шагает размеренно и вроде бы целенаправленно, и никого не интересует, по какому делу и куда она идёт. Она не ругается матом на всю улицу, не раздевается догола, не угрожает себя поджечь — так с какой стати обращать на неё внимание? Напротив, она ведёт себя вполне прилично и законопослушно — идёт себе и идёт молча, постукивая каблуками и никого не задевая, девушка-тень.

Вчера ей задавали вопросы по поводу катастрофы на автодороге, и ей пришлось объяснять, как она туда попала в шестом часу утра, в каких отношениях состояла с погибшими; это было очень неприятно и тяжело, в том числе и разбирательство о звонках. Выходили непонятки: Диана Несторовна (со слов её погибшей сестры) утверждала, будто седая девушка звонила погибшей примерно без десяти пять и просила приехать, а девушка пыталась доказать, что звонить-то она звонила, только не дозвонилась. Детализация звонков подтверждала её слова: ею был сделан один звонок в пять ноль восемь, и выходило, что Диана Несторовна либо лжёт, либо где-то ошибается — скорее всего, со временем звонка. Но Диана Несторовна настаивала, что сестра ей позвонила в пять и сказала, что седая девушка звонила десять минут назад, — следовательно, звонок должен был быть зарегистрирован где-то без десяти пять. Но согласно детализации, никакого звонка в это время с номера седой девушки не поступало, а поступил звонок с какого-то странного несуществующего номера, не закреплённого ни за каким абонентом. Над загадкой этого звонка и ломали головы сотрудники, коим было поручено разобраться в этом деле.

Седая девушка не пострадала от взрыва: погибшая Альбина Несторовна Риберт закрыла её своим телом. Патологоанатомическое исследование показало, что смерть Риберт Альбины Несторовны наступила от травм, полученных ею в результате падения машины с дороги в овражек. Причины самого падения ещё расследовались, но предварительные выводы были в пользу версии, что водитель каким-то образом не справился с управлением — вероятно, заснул за рулём. Никаких снотворных, алкоголя или наркотиков в его крови обнаружено не было, никаких заболеваний или патологических состояний, приведших бы к потере им управления, также не было выявлено: погибший Войко Рюрик Ростиславович на момент гибели был вполне здоров и находился в адекватном состоянии. Никаких явных зацепок, указывавших на то, что авария была каким-то образом технически подстроена, также не наблюдалось, а чтобы разобраться в этом подробнее, нужно было время и усердие. По-видимому, и с тем, и с другим у ответственных за раскрытие этого дела сотрудников обстояло плохо. С самого начала чувствовалось их желание всё списать на несчастный случай.

Седая девушка идёт по улице, заходит в магазин и разглядывает полки с краской для волос. Берёт одну коробку, другую, третью, выбирает, читает, рассматривает, но ставит все коробки на место. Потом она переходит к другим полкам, рассматривает шампуни, бальзамы, кремы, гели для душа. В итоге краску она не покупает и выходит из магазина с пустыми руками.

На что же она тратит деньги? Сто рублей она оставляет в церкви в ящике для пожертвований, а за двести покупает книгу и дарит её проходящим мимо неё по улице смеющимся девочкам. Девочки приятно удивлены и озадачены её поступком, а седая девушка, улыбаясь, идёт себе по улице дальше.

Она долго бродит по улицам и успевает проголодаться, но в карманах у неё ни гроша. Нужно возвращаться домой, но ей не хочется идти в пустую квартиру, где её встретят только тикающие часы и тишина, поэтому она сворачивает на другую улицу и входит в другой дом, где жила её подруга — до того, как ей надели наручники и отправили далеко, туда, где суровые и долгие зимы. Мать подруги впускает её, и они пьют на тесной кухоньке чай с пирожками. Маленькая тихая женщина со святым терпением в глазах качает головой и спрашивает, что случилось, а седая девушка улыбается. Крутые повороты судьбы, говорит она. Но что не убивает нас, то делает сильнее.

Совсем сбежать из своего дома она не может, а потому всё-таки под вечер возвращается к тишине и тикающим часам. Жизнь шуршит по улице мимо, поднимая колёсами пыль, а она стоит на балконе и просматривает кадры из прошлого, то улыбаясь, то вытирая слёзы. В окна заглядывает лето потерь, лето боли и тоски. У этого лета точно такое же солнце и небо, как и у обычного, так же шелестит оно зелёной листвой и устилает асфальт снегом тополиного пуха, так же проливает дожди и гремит грозами, и другие люди не замечают никакой разницы, а она замечает, потому что это самое страшное лето в её жизни.

Так получилось, что настоящее лицо Альбины я впервые увидела на высоком, роскошном надгробном памятнике — чёрной гладко отшлифованной плите высотой в два метра. Что я могу сказать? Она была красива. Её старшая сестра Диана казалась черновым вариантом, из которого природа удовлетворилась лишь глазами, которые и перенесла почти в неизменном виде на лицо младшей сестры. Светлые, ясные, с тёмными густыми ресницами и красивыми бровями, они были единственной яркой чертой сходства между сёстрами, а всё остальное природа в Альбине сделала с гораздо большим изяществом и утончённостью. И всё же это было не то лицо, которое я любила: моё любимое лицо покрывали шрамы, а глаза на нём отсутствовали.

«Аля, Аля», — пела, как струна, моя боль, всверливаясь в моё сердце. Всё, что осталось от моей Али, скрывал светло-коричневый лакированный ящик, окружённый белым дрожащим облаком цветов; его везли с закрытой крышкой, и никто не видел её лица. Ничего не чувствуя, не понимая от звенящей во мне боли, я села в автобусе на самое заднее сиденье, но и там не давала воли слезам: мне почему-то казалось, что при стольких посторонних людях я не должна обнаруживать своего горя так сильно, чтобы они, не приведи Бог, не подумали чего. А слёзы кипели и клокотали во мне, они готовы были извергнуться, как лава, терзая мою грудь настоящей физической болью. Я из последних сил удерживалась, чтобы не броситься на колени в проход, заломив руки, и не завыть, не заголосить на весь салон.

— Настя, вот ты где, — услышала я голос Дианы Несторовны, когда выбралась самой последней из автобуса. — А я-то всю дорогу волновалась, где ты! Почему ты не села в катафалк?

Я не ответила, потому что тогда мой вопль сразу прорвался бы наружу. На мне был словно надет корсет из боли.

Когда гроб опускали в свежевырытую могилу, я зажмурилась; я знала, что Але сейчас плохо — проклятый Якушев наверняка мучает её, и оттого мне было невыносимо плохо тоже. Когда могила была зарыта и памятник установлен, начал накрапывать дождик, и запахло сыростью и свежестью. Я держалась в стороне от Дианы Несторовны, и мне не на кого было опереться; она, хоть время от времени и бросала на меня взгляд, но тоже близко не подходила и по каким-то соображениям избегала прикосновений. За поминальным обедом я не только не могла проглотить ни куска, но и даже взяться за ложку — мои руки без сил лежали на коленях, а лицо, должно быть, было безжизненной маской. Диана Несторовна бросала на меня обеспокоенные взгляды, но не подходила и ни о чём не спрашивала. Кроме неё был ещё кое-кто, кто поглядывал на меня, — женщина в чёрном кожаном пиджаке и чёрных сапогах, с короткой стрижкой и мелированием. Когда она сняла широкие тёмные очки, я узнала Марго, подругу Альбины. Когда место рядом со мной освободилось, она подсела ко мне.

— Настенька, я уже давно на тебя смотрю и беспокоюсь… Ты плохо себя чувствуешь?

Я смогла только отрицательно качнуть головой.

— Может, выйдем на воздух? — предложила она.

Я согласилась. Всё ещё крапал дождик: мокрая листва ярче зеленела, а грязь раскисла, небо затянула непроглядная серая пелена туч, и не было видно конца шелестящей печали. Марго закурила и вместе с дымом выпускала слова о том, какой это кошмар, какой удар для всех, какой ужас и трагедия. Она сказала все полагающиеся в таких случаях слова, и сказала хорошо и складно, так что даже создалось впечатление, что она их заранее продумала. Чувствуя, что крик рвётся наружу с возрастающей силой, я зажмурилась и сдавленно проговорила:

— Мне бы хотелось остаться одной сейчас…

— Не думаю, что это хорошая идея, — покачала головой Марго. — В одиночестве хуже. Тебе сейчас нужна поддержка.

А кто поддержит там Альбину? — жёг мою душу вопрос. Хоть и хорошо, и красиво, и проникновенно пели над её телом в церкви, но то страшное тёмное место, куда её утащил Якушев, недосягаемо для молитв. Как ей страшно, как плохо должно быть там сейчас! Я не уберегла, не спасла её, он забрал её! Крик всё-таки вырвался, хоть я и зажала его рукой.

— Настя, Настя! — Марго обхватила меня за плечи, достала мобильный и набрала номер. — Карина, бери Алису — и на крыльцо. И захватите сто граммов и чего-нибудь закусить. Живо! Сейчас, солнышко, — сказала она, пряча телефон и поглаживая меня по плечам. — Сейчас скорая помощь прибудет.

«Скорая помощь» в лице двух малознакомых мне подруг Марго прибыла через две минуты с вышеназванными средствами. Сто граммов были влиты мне в рот заботливой рукой рыжеволосой Алисы, а Карина, особа с африканскими косичками, поднесла мне бутерброд с копчёной колбасой. Боль нельзя было ни запить, ни заесть, и они приняли решение увезти меня из столовой для более основательного лечения. Уже открылась дверца машины, ещё минута — и я укатила бы в неизвестном направлении, но тут как будто с неба раздался голос Дианы Несторовны:

— Куда это вы её повезли?

— У Настеньки шок, надо снять его последствия, — ответила Марго. — Все её бросили, а ей нельзя оставаться одной.

— А кто сказал, что она одна? — нахмурилась Диана Несторовна. — Настенька! Иди сюда. Иди ко мне.

Уткнувшись в чёрную ткань её жакета, я задавила крик. Гладя меня по волосам, Диана Несторовна говорила мягко и ласково, как ребёнку:

— Я с тобой, моё солнышко, я с тобой. Никуда не надо уезжать, ты мне нужна здесь. — Понизив голос до шёпота, она тепло и щекотно повторила мне на ухо: — Нужна.

Только уцепившись за это слово и за жакет старшей Алиной сестры, как за спасательный круг, я и удержалась на плаву, не провалилась в чёрную бездну безумия. Диана Несторовна повторила:

— Оставайся, лапушка… Останешься?

Я только всхлипнула и кивнула.

— Ну вот, — сказала Диана Несторовна удовлетворённо. — Большое спасибо вам, девушки, за заботу, но Настя остаётся. Она не одна, никто и не думал её бросать.

Марго как-то странно прищурилась и сказала непонятно:

— Вот оно что…

Что это значило, я не знала, да это было и неважно. Я осталась и вынесла всю боль до конца.

Верного Рюрика хоронили в тот же день, только на другом кладбище.

Мы стоим на балконе и слушаем дождь. Диана Несторовна достаёт пачку сигарет, глядит на неё задумчиво и снова убирает в карман.

— Всё, бросаю курить.

Я озвучиваю то, что жжёт мне сердце уже давно:

— Вы не думаете, что это я виновата?

Диана Несторовна хмурится, на её лице — печальное удивление.

— Настенька, о чём ты? Винить тебя — это же абсурд. Этот чёртов звонок… Я не знаю, кто это был, но если ты говоришь, что звонила не ты, то я тебе верю.

Я говорю — теперь уже твёрдо:

— Это он.

Мы молчим, и это страшное, пульсирующее молчание. Дождь шуршит в траве, в небе повисла тревога. Холодная горечь воздуха вливается в лёгкие, наполняя грудь печалью, и долгий, долгий вздох ветра касается волос.

— Он забрал моего отца, мою маму и вот теперь — Алю… Я не знаю, как им помочь. Я не уверена, что у меня хватит сил.

Чай стынет в чашках, Диана Несторовна мнёт в пальцах сигарету, но не закуривает. Тикают часы, капает вода из крана. Всё вроде бы обычное, но во всём присутствует горький привкус, а на сердце — невыносимая тяжесть: как мне теперь жить без неё? Где смысл, где цвет, свет и радость? Ему удалось деморализовать меня, выбить из-под моих ног почву — с какими силами я вступлю с ним в схватку? В этом состоянии я не то что копьё — карандаш не подниму. А ведь пленники Якушева на меня уповают, каждый день промедления здесь идёт за год ТАМ.

Они ждут и надеются. И Аля тоже.

Чиркает зажигалка, но я кладу ладонь на руку Дианы Несторовны.

— Не надо… Бросайте курить.

Она улыбается. Мы сидим так: она держит мою руку, между нами две чашки и тишина. Я касаюсь ладонью её лица, а она, поймав мою руку, прижимается к ней щекой, закрывает глаза.

— Я брошу. Брошу, если ты хочешь. Только за это ты будешь говорить мне «ты».

— Договорились, — киваю я. — Пожалуйста, Диана, брось курить.

Она открывает глаза.

— С сегодняшнего дня не курю.

«Смиренно молим тебя, светлая дево Анастасие, недостойные и падшие грешники, страждущие во тьме! Услышь наше отчаянное моление, приди, разреши узы, позволь нам узреть свет дня! Уповаем на сострадание твое, доброту и милость твои, сиятельная дево, копьем твоим светозарным пронзи пса окаянного, муки нам чинящего, да не протянется более ни к чьей душе рука его!»

«Услышь нас, Анастасие, пресветлая воительнице! Направь гнев свой на истязателя нашего, своею мощью возгордившегося и себя всесильным владыкою мнящего, придави стопою своею горло его нечистое, дерзновенно похваляющееся! Не дай нам, несчастным узникам, покрытым ранами гниющими, гореть в сем месте вечно, не зря света Божьего. Соль слез наших да отравит питие ему, отольются они ему сторицей, падет на главу его кровь наша. Услышь вопль наш скорбный, о Анастасие, вооружись копьем твоим победительным и избавь нас от врага окаянного, нас здесь заточившего!»

«Да пребудет Свет с тобой, Анастасие! Да наполнит сила десницу твою и да покарает она злого палача нашего. О, печальна обитель наша, не проникнет в нее ни свет, ни ветер вольный, не опустится чистое крыло ангела в яму смердящую и не поднимет немощных и покрытых струпьями измученных узников. Безысходен плач наш, неслышимы мольбы наши уху Божьему, глубока наша темница и недосягаема для Его милости. Нет нам ни облегчения, ни избавления от мук наших. Молим тебя, добрая дево Анастасие, как только грешники могут молить светлого воина, небесною силою наделенного, избавь нас от бед и страданий наших, покарай лютого врага, пса поганого, и да пребудет с тобой помощь Божия, чьею властью ты и поставлена на сей подвиг праведный».

Если бы я могла закрыть уши, чтобы не слышать этого шёпота, этого стона! Но он звучит у меня в голове, несмолкаемый, беспрестанный, никуда от него нельзя деться. Он не даёт мне спать ночью, преследует меня днём, он травит мне душу, этот шелест: «Анастасие, Анастасие!» Кто сделал слышимыми для моего уха мольбы этих несчастных, кто обрёк меня на эту пытку, направляя их плач не туда, куда он должен следовать, а мне? И вовсе я не святой воин и не пресветлая дева, я грешное и слабое духом существо, непригодное для свершения никаких подвигов, и уж тем более для того чтобы одержать победу над окаянным псом Якушевым, возгордившимся своим могуществом — кстати, не без оснований. Нет на мне ни благодати, ни Божьей силы в моей деснице, я не из тех, кто достоин чести держать разящее нечистую силу светлое копьё. Разве моя слабая рука поднимет его? Не паду ли я сама под грузом слабостей и грехов своих, которые так искусно умеет выводить из глубин души и обращать против их же обладателя хитроумный злодей Якушев? Кто поставил меня на это дело, посильное только для борца, равного или превосходящего по силе этого лукавого змия?

Как бы то ни было, кто-то считает, что дева Анастасия должна совершить этот подвиг, но пока она ходит к восьми утра на работу, и бороться ей приходится только с коробками и складской документацией, смиренно выслушивать замечания Гали и её поучения о том, как следует строить свою личную жизнь.

— Слушай, да покрась ты наконец волосы! — убеждает эта заботливая коллега. — Если ты думаешь, что седина тебя украшает, то ты сильно ошибаешься. Седина ещё никого никогда не украшала, запомни это. А на тебе она смотрится вообще дико, учитывая твой возраст! И как ты одеваешься? Ты выглядишь серой мышью! Ты думаешь, что эта блузочка сексуальная? Чёрта с два, в ней тебя можно принять за занудную училку. От тебя все будут шарахаться, и никому даже не придёт в голову, что под этой оболочкой есть что-то хорошее!

Вы думаете, что я возражаю ей? Ничуть. Я принимаю все её поучения с благодарностью и смирением, а свои соображения держу при себе. Сказать по правде, о своей внешности сейчас я думаю меньше всего, меня гораздо больше заботит другое — как бы не сойти с ума от плачущего шёпота, шуршащего у меня в ушах, от бессчётных призывов: «Анастасие, избавь нас!» Если бы Галя знала, как трудно при этом выглядеть и вести себя адекватно, она проглотила бы все свои наставления.

Идя вечером домой, я думаю: а не сошла ли я в самом деле с ума? Может быть, всё это глюки? Кем я, в конце концов, себя вообразила — спасительницей рода человеческого? Голоса — это, как-никак, симптом. Но как быть с Якушевым? Он фигура вполне реальная и зловещая, это враг, от которого можно ждать чего угодно. Но с другой стороны, у меня нет никаких материальных доказательств того, что он действительно сотворил всё это, только свидетельства моих глаз, которые могут быть обманом, и смутные ощущения, которые также могут быть плодом больного воображения. Что у меня есть для убеждения скептика? По сути, ничего, только голословное утверждение, что Якушев — демон. А это, согласитесь, звучит как бред. Я по-прежнему остаюсь с ним один на один.

— Настя, нам надо поговорить, — слышу я за плечом.

Это Костя: он догнал меня на машине. Его тон серьёзен, взгляд — тоже. Но о чём нам говорить?

— Я не знаю, Костя… Стоит ли?

— Думаю, да, — отвечает он.

Его тон и взгляд убеждают меня, и я сажусь в машину. Мы едем, он молчит. Я тоже молчу: жду, когда он начнёт говорить. Наконец я не выдерживаю:

— Что ты хотел сказать, Костя?

Он останавливает машину у тротуара.

— Подожди, сигарет забыл купить.

Он выходит к киоску, а я сижу в машине, недоумевая: что за важный разговор, перед которым нужно покупать сигареты? Собственно, это последнее, что я успеваю подумать перед тем, как начинается моя битва с Якушевым.

Битве суждено проходить одновременно на двух подпланах измерения с иной плотностью, чем наш мир. Но начинается она не сразу: сначала на Костю прямо у киоска нападают какие-то парни. Он отбивается, как может, но их пятеро или шестеро, а он один. Ошалев от внезапности этого нападения, пару мгновений я сижу в машине неподвижно, а потом какая-то сила выбрасывает меня из неё. Я наношу удары направо и налево, ору что-то, но один мощный удар вышибает из меня дух вон.

Подплан 1

Ослепительное солнце бьёт мне в глаза, я лежу, а надо мной склонились какие-то люди… Люди ли? Воздух, который льётся мне в грудь, удивительно чистый и свежий — таким я никогда в жизни не дышала. Это не городской воздух, и то, на чём я лежу, не может быть асфальтом улицы. Похоже, это трава: мои пальцы сжимают её, и она шелковисто скользит между ними.

— Вставай, Анастасия, — зовёт меня неземной, ласковый голос. — Пора, твой час настал.

Подплан 2

Телефонный звонок разорвал тонкое полотно моей дрёмы. Странный сон мне снился: как будто на Костю напали, а потом я попала в какое-то дивное место с чистым воздухом, и кто-то сказал, что мне пора вставать. Подняв тяжёлую голову от подушки, я нащупала рукой телефон.

— Да…

— Анастасия? — услышала я тот самый голос, который говорил со мной во сне. — Вставайте, уже утро. Вам пора.

Вздрогнув, я проснулась окончательно. Вот это да! Разве так бывает? Ничего не понимаю.

— Кто это? — пробормотала я.

— Вы что, уже забыли? — засмеялся голос. — Мы же вчера с вами договорились о встрече. Я уже час жду вас в назначенном месте, а вас нет. Нехорошо опаздывать. Проспали?

Я откинула одеяло и села.

— Ах да, простите! Кажется, я и правда проспала… Надеюсь, вы не подумаете обо мне плохо из-за этого?

— Ну что вы, Анастасия, — улыбнулся голос. — Ничего страшного, со всеми бывает.

— Как там насчёт работы? — поинтересовалась я. — Ничего не изменилось?

— Всё в силе, — ответил голос. — Ваша работа вас ждёт.

Подплан 1

Господи, какая красота! Что это за место? Такие горы я видела только на картинках. Снежные вершины и зелёные склоны, внизу — синяя лента реки, а над головой — бескрайнее небо, чистое, как в раю. Во сне это или наяву? Может быть, я умерла и попала на тот свет?

Рядом со мной стоят двое незнакомцев в длинных белых одеждах, с прекрасными, светлыми лицами, гладкими, как у девушек, но фигуры у них мужские — могучие и широкоплечие. У одного прямые белые волосы до плеч, второй — обладатель шапки золотых кудрей. Первый держит длинное копьё, очень древнее, с трухлявым древком и ржавым наконечником, второй — ветхий, потёртый и треснувший круглый щит с потускневшими узорами в центре и красной полосой по краю — впрочем, цвет её с трудом угадывается. Я смотрю с недоумением на этот антиквариат: и этим я должна сражаться? Они, должно быть, смеются надо мной!.. Первый незнакомец улыбается:

— Не смущайся видом этого оружия, Анастасия. С него нужно лишь стряхнуть прах веков, и оно снова заблистает в руке победителя.

Мне думается, что этому оружию потребуются гораздо большие усилия по реставрации, чем просто стряхивание пыли, но первый незнакомец дует на него, подняв в воздух облачко бурого порошка. Когда пыль рассеивается, я вижу, как это старьё преобразилось. Древко копья посветлело и стало гладким, наконечник сверкает на солнце, а щит стал настоящим произведением искусства: потускневшие узоры теперь сияют, как новенькие, усыпанные драгоценными камнями, алая кайма поражает насыщенностью цвета. В мгновение ока оружие помолодело на пару тысяч лет и стало пригодно для использования по его прямому назначению.

— Иди, Анастасия, и ничего не страшись, — говорит второй незнакомец серьёзно, без улыбки, но взгляд его сияет добротой.

— Но почему именно я? — назревает у меня в душе вопрос. — Почему это выпало сделать мне, простой смертной?

Вместо ответа незнакомец даёт мне взглянуть в щит, как в зеркало. В его блестящей золотистой поверхности я вижу… как будто себя, но удивительно преображённую: меня окружает такое же сияние, каким озарены встретившие меня здесь незнакомцы, волосы льняными вьющимися локонами ниспадают на атлетические плечи, шея — длинная и могучая, грудь — широкая, дышащая силой. Из зрачков собственного отражения на меня льётся мощным потоком память…

Вспышка света и кадры из далёкого, недосягаемо древнего прошлого: сверкающие снега горных вершин, холодное рассветное небо, ватное одеяло облаков внизу. В моей руке — верный друг, меч, пульсирующий волшебным, живым и тёплым сиянием. Его рукоять украшена звёздами с неба, а клинок мог бы осветить всю землю вместо солнца. Его имя — Карающий Свет. Моё колено вдавлено в хрустящий колючий снег… Я готовлюсь к атаке.

Мой противник — мерзкое драконоподобное чудовище, которое примостилось чуть поодаль на выступе скалы, ощерив зловонную пасть и высунув раздвоенный язык. Бурое с красноватым отливом чешуйчатое туловище смотрится на фоне девственных снегов как огромный комок грязи или дерьма, только не застывшего, а живого.

Карающий Свет ранит чудовище. Оно истошно верещит, бьёт по скале хвостом с огромными гребневидными чешуйками, откалывая куски горной породы. Каменное крошево летит мне в лицо.

Под сердце мне вонзается шип на конце хвоста чудовища… Чёрная боль струится из него, заполняя меня, тёмная сила демона развоплощает меня, разрушает тело, язвит дух, обессиливает и сковывает непреодолимой, пригибающей к земле тоской. Я падаю… Бешено мелькает рельеф горных склонов, коричневые каменные выступы темнеют из-под снежного покрывала. Крылья не спасают, они погасли. Остались только свист ветра, леденящий ужас и пронзающая сердце тоска смертельного падения, быстрого, как крик.

Призраком летаю над землёй, ищу. Что я ищу?

Мне нужна мать. Человек. Родившись на земле, я всё забуду — и кто я такая, и что должна сделать, но хотя бы сохранюсь сама, не рассеюсь сгустком энергии и не растворюсь во Вселенной. И, может быть, когда-нибудь смогу вспомнить свою цель… и закончить то, что не смогла когда-то.

Добить гада.

Мои лёгкие расправляются, я кричу — маленькая, мокрая и беспомощная. А счастливая женщина устало улыбается мне… Влажные волосы прилипли к её вспотевшему от родовых мук лбу. Мама.

Человеческая жизнь. Потом ещё одна… И ещё несколько. Цепь мучительных рождений и смертей. В промежутках между жизнями, на время освобождаясь от сковывающих память земных уз, я вспоминала свою цель и выбирала себе очередные тела так, чтобы подобраться к моему врагу как можно ближе. Он, как будто что-то чувствуя, убегал. Он боялся, хотя никогда не признавал этого. Я целенаправленно гналась за ним, но, рождаясь на земле, снова забывала всё. И вот оно — моё последнее воплощение, Настя Головина, неприметная девушка, глядя на которую, никто — в том числе и она сама — даже не подумал бы, кто может скрываться под её обличьем… Всё рассчитано до миллиметра, встреча с моим противником наконец-то состоялась, а мои друзья и собратья по крыльям помогли мне. Я нашла его. Я вспомнила всё, но… Но мои силы ничтожны. Я слишком долго была человеком.

Нет…

Я — рыцарь Света, ангел-воин, убийца демонов, и имя мне — Асахель. Всё это было давно — столетия назад, а может, и в каких-то иных мирах, не в этом… Помнится всё, как полузабытый сон, как полустёртая картинка, нацарапанная на скале и почти уничтоженная временем. Теперь даже кажется, что и не со мной это было. Променяв ангельскую сущность на человеческое бытие, я привыкла быть смертной. Жить мелочными заботами, погрязая в мелочных проблемах…

— Мы долго искали тебя, — звенит, вливаясь мне в уши ласковым медово-солнечным потоком, голос незнакомца. — Ты растворилась среди людей и забыла, кто ты. Сменила много имён и потеряла то, под которым сражалась с этим демоном. В имени заключена твоя сила, и теперь, когда ты его вспомнила, ты — это снова ты. Асахель, светлый воин.

Кудрявый мальчик в подпоясанной красным кушаком рубашке подводит ко мне осёдланного белого коня. Беловолосый говорит, указывая рукой вверх:

— Путь долог, поедешь верхом по этой тропе, пока не увидишь одинокое старое дерево. Остановись там, привяжи коня и поднимись пешей до белых камней. Там брось вызов ему — зови, пока не ответит. Когда ответит, сама поймёшь, что делать.

Их голоса звучат мягко, отдаваясь в пространстве музыкальным эхом. На мне белая туника до колен, поверх которой надета сверкающая кольчуга, руки от плеч до запястий закованы в ослепительные доспехи, ноги защищены наголенниками и сабатонами. Впрочем, я не уверена, что мои доспехи — из металла: веса их на себе я почти не чувствую, но при этом они тверды как алмаз и сверкают так же. Я протягиваю руку, и белогривый конь мягко щекочет мне ладонь губами. Мальчик поддерживает стремя, и я сажусь в седло, а двое в белых одеждах подают мне сияющее копьё и великолепный щит. Просунув руку под кожаный ремень щита, ею же я беру поводья, и конь, как будто зная дорогу, сам везёт меня по тонкой тропе.

Подплан 2

Какой странный сон мне приснился: как будто я ехала по тропе в горах на белом коне, в сияющих доспехах, со щитом и копьём! А сейчас я ехала в чёрной машине с незнакомцем в чёрном плаще, с глазами, удивительно похожими на глаза златокудрого человека, подавшего мне щит. Сентябрьское утро было серым, моросил дождик, и улицы выглядели по-осеннему уныло.

— Так в чём же будет состоять моя работа? — спросила я.

— Вы и сами это давно знаете, Анастасия, — ответил незнакомец. — Это работа, ради которой вы и пришли на эту грешную землю. Денег вы за неё не получите, ибо цены у неё нет, но награда вам последует. Его зовут не Якушев, а Кувеяш — те же буквы, но переставленные в другом порядке. Это его настоящее имя.

Когда машина остановилась у того же самого киоска, к которому в моём сне Костя вышел купить сигарет, у меня пробежали по телу ледяные мурашки. Кувеяш — я как будто слышала это имя.

— Я неспроста привёз вас на это место, — сказал незнакомец. — Вы сами всё поймёте, когда выйдете.

Мы вышли из машины под проливной дождь, и я всё увидела. Я увидела себя лежащей на асфальте в луже крови, а возле меня на коленях рыдал окровавленный Костя. Подъехала «скорая», и нас увезли. Страшная боль в животе согнула меня пополам, и я осела на асфальт, ловя ртом воздух.

— Что это?.. Что это?..

— Врачи сейчас борются за вашу жизнь, — сказал незнакомец, глаза которого были мне до странности знакомы. — А пока они борются, у вас есть время сделать то, что вам суждено сделать. Вставайте, Анастасия, настал ваш час.

Серое небо изливало на город потоки дождя, серые лужи разлились по асфальту. Незнакомец со знакомыми глазами вручил мне чёрный зонтик.

— Вот ваше оружие. — В ответ на мой недоумевающий взгляд он улыбнулся. — Не смущайтесь его видом: разумеется, это не простой зонтик. Когда дойдёт до дела, сами увидите, на что он способен. Надеюсь, дорогу к кабинету доктора Якушева помните?

Я беспомощно огляделась. Мокрый город продолжал суетиться, никому не было дела до того, что меня отправляют на бой. Никого не интересовало, что меня выдернули из постели — даже не из постели, а, как оказалось, из моего собственного тела — и сказали: «Ты будешь драться с ним сейчас».

— Но послушайте, — пробормотала я. — Понимаете, я не готова… Вы бы хоть предупредили меня заранее, что это будет сегодня! Хотя бы дня за три!

Знакомые глаза незнакомца смотрели на меня серьёзно и строго.

— А вас предупредили гораздо раньше, Анастасия. Это было, если помните, восемь месяцев назад, тридцать первого декабря, когда вы впервые увидели, кто такой Якушев. Все эти восемь месяцев вы знали, что этот день настанет. Что, скажете, нет?

Он был прав: я всё время это знала. Под его взглядом я чувствовала себя провинившейся школьницей, которая, будучи уличённой, тем не менее, пыталась изворачиваться. Его взгляд был серьёзный и проницательный, всезнающий и добрый.

— Ничего не страшитесь, Анастасия, — сказал он мягко, и от его слов мне стало тепло. — Идите смело и не отступайте. Где его кабинет, вы знаете, мы находимся совсем близко. Там бросите ему вызов, и свершится то, что должно свершиться. Удачи, Асахель…

Подплан 1

У старого, кривого дерева я спешиваюсь с коня и привязываю его к ветке. Безоблачное небо тем временем начинают затягивать тучи, тёмно-сизые, грозные, поднимается ветер. Конь тревожно ржёт, и я успокаиваю его, обняв его тёплую шею. Трава низко стелется под порывами ветра, трепещущий край туники льнёт к моим коленям, а я иду под страшным сизым небом, со щитом на плече и копьём в руке; наголенники поблёскивают при каждом моём шаге, а кольчуга позванивает.

Через какое-то время я вижу белые камни — высокие, островерхие скалы, похожие на сторожевые башни. Между ними узкий проход, и я, остановившись перед ним, что есть сил кричу:

— Кувеяш, я здесь! Вызываю тебя на бой, поганый пёс!

Одно мгновение в воздухе висит тишина, а потом небо рассекает ветвистая молния, и моё копьё по всей длине вспыхивает ровным ярким сиянием. Лёгкие мурашки бегут по телу, и я кричу ещё раз:

— Выходи и сражайся с мной, трусливый гад! Я к тебе обращаюсь, Кувеяш! Слышишь меня?

— Я слышу тебя, — прокатывается из-под туч громовой голос, от которого дрожит земля. — Напрасно ты пришла, найдёшь ты здесь лишь погибель свою! Не твоё это дело, дева, не по силам тебе победить меня. Уходи, и я отпущу отца и мать твоих, а также того, по ком болит твоя душа.

— Не верю тебе, лживая собака! — кричу я, захлёбываясь от почти ураганного ветра. — Я Асахель! Помнишь меня? Я вернулась, чтобы завершить незаконченное дело. Я изгоню тебя с земли, пришёл конец твоим злодействам!

— Мне нравится на земле, и я не покину её, — громыхает в ответ. — А тебя, глупая дева, ежели не хочешь уйти подобру-поздорову, я обращу в пепел!

Если бы не мой чудесный щит, от меня точно осталась бы лишь горстка пепла: с вершин белых камней на меня с гудением низвергается поток огня. Присев под щитом, я остаюсь невредима, даже краешка моей туники огонь не опаляет. Как только поток огня иссякает, я, не теряя ни секунды, бросаюсь в расщелину между белыми скалами.

Я оказываюсь на открытой площадке на вершине горы, и вид отсюда открывается величественный — огромная зелёная долина, над которой нависли тяжёлые тучи, выглядит сумрачно и тревожно. Под моими ногами шуршат мелкие камушки, ветер изо всех сил старается сдуть меня с площадки, но он является и моим преимуществом: он дует мне в спину, а взгромоздившемуся на вершину белой скалы хвостатому чудовищу — в морду, и новый поток огня из его пасти, выпущенный против ветра, меня не достигает.

— Ветер не на твоей стороне! — кричу я ему.

Чудовище, подняв хвост и пригнув плоскую треугольную голову на длинной чешуйчатой шее, издаёт жуткий звук — длинный сиплый полувздох, полухрип. Оно понимает, что со скалы ему меня не достать, и, взмахнув большими перепончатыми крыльями, снимается со своего насеста. Чудовище с клёкотом кружит над площадкой, щеря зубастую пасть, но сияющее копьё направлено ему в брюхо, и снижаться оно опасается. Оно обдаёт меня огнём с другой стороны — по ветру, и только щит меня спасает от поджаривания. Он начинает сиять так, что слепит даже меня, и я направляю его чудовищу в морду, отчего оно злобно верещит и отворачивается.

— Что, не нравится? — торжествующе кричу я, к сиянию щита добавляя блеск копья.

Подплан 2

Такого странного и жуткого сна я в жизни не видела: будто надо мной кружится мерзкое крылатое и хвостатое чудовище, изрыгающее потоки огня, а я ослепляю его сиянием своего щита и копья. Но то, что происходило со мной сейчас, было не менее жутко и странно. Я шла с зонтиком по сумрачным коридорам с выложенными плиткой стенами и полом, проходя через залы с надписями на стенах: «Площадь сдаётся в аренду». Стук моих каблуков гулко отдавался в мрачной, как в морге, тишине этих пустых стен, и я знала: он здесь.

Да, вот эта дверь с табличкой: «А.Ф. Якушев, мануальный терапевт». Он ждал там, за этой дверью, и настало самое время привести зонтик в боевую готовность. Я нажала на его ручке кнопку, и чёрное полотно, растянутое спицами, исчезло, а у меня в руке оказался меч. Сердце радостно стукнуло и согрелось: я узнала меч по звёздам на рукояти и ослепительному сиянию клинка. Карающий Свет, мой друг, потерянный так давно! Наполненная счастьем воссоединения, я запечатлела поцелуй на клинке у самого основания.

Я вошла в кабинет без стука, просто распахнув дверь. Там всё осталось по-прежнему: стол, тумбочка, кулер, плакат, кушетка. Окно было завешено чёрной шторой, и повсюду в сумраке горели свечи разных калибров — большие, маленькие, круглые, квадратные, гелевые свечи в стаканах. Якушев сидел за столом в своей медицинской спецодежде и курил трубку с длинным чубуком, пуская в потолок дым.

— Как насчёт сеанса массажа с ароматерапией? Расслабляет и снимает любую боль, даже душевную, — гулко прозвучал его голос.

— Хватит меня лечить, — сказала я. — Ты не запудришь мне мозги.

— Вижу, пришла ты ко мне не с миром, но с мечом, — проговорил он с усмешкой. — А я до последнего надеялся, что у нас с тобой всё-таки что-нибудь срастётся.

— Ничего у нас с тобой не срастётся, — ответила я. — Недурно ты устроился среди людей, но теперь пришёл конец твоему благоденствию.

Встав из-за стола, Якушев прошёлся по кабинету.

— Признаю, с твоим папой и Альбиной я погорячился. Если хочешь, я могу их отпустить — взамен на твоё сотрудничество, конечно.

— Я не стану с тобой заключать никаких сделок, — сказала я, поднимая меч. — Я пришла не за этим, Кувеяш, и ты это знаешь!

При звуке этого имени в глазах Якушева вспыхнули жутковатые огоньки.

— Да, я знаю, и я ждал тебя двадцать веков, — сказал он, и его голос стал вибрирующим и низким, а его лицо преобразилось, покрывшись бледностью, на которой резче выступили потемневшие брови. — Я ждал нашей новой встречи так много лет, Асахель, и ты так меня разочаровала!

Свечи моргнули и запылали ярче, а Якушев стоял передо мной уже совсем другой — в чёрном струящемся плаще, а трубка в его руке вытянулась и превратилась в длинный меч с тёмным, как грозовое небо, мрачным клинком, блестевшим голубоватыми сполохами.

— Я хотел, чтобы ты стала моей верной спутницей, моей возлюбленной подругой, — проговорил он раскатистым басом. — Только такая, как ты, была бы меня достойна. Но ты пошла против меня, и мне жаль, что придётся уничтожить столь прекрасное существо! Я хотел назвать тебя своей невестой, но ты разбила мне сердце.

За моей спиной поднялись два сияющих прозрачных крыла. Рассечённый мечами воздух всколыхнулся, погасив свечи, и от страшного, гулкого удара двух клинков потрескалась плитка в коридоре.

Подплан 1

Сквозь сизые тучи пробиваются к земле длинные бледные лучи, и долина озарена мертвенным, тусклым светом. На мой щит обрушилось бессчётное множество потоков огня, но он даже не нагрелся, а копьё сияет нестерпимо ярко, чем я и пользуюсь, чтобы ослеплять моего противника. Но Кувеяш начинает летать вокруг меня с такой скоростью, что у меня рябит в глазах и идёт кругом голова. Круги сужаются, чудовище почти касается меня крылом, а я не успеваю, просто не успеваю за ним! И оно хватает меня.

Моя талия зажата в его когтистой лапе, покрытой холодными чешуйками, над моей головой хлопают кожистые крылья, а внизу мелькает земля. Кувеяш ныряет вместе со мной в жерло потухшего вулкана, и мы со свистом пикируем вниз. Не знаю, сколько мы падаем в темноте, но мне кажется, что эта пропасть уходит вниз на многие километры. Не могу описать всю жуть этого падения: у меня перехватило дыхание, и я почти ничего не вижу, только гул стоит в ушах. Становится всё жарче, и внизу брезжит оранжевый свет; чем ближе он становится, тем невыносимее телу терпеть повышающуюся температуру. Меня охватывает клокочущее рыжее зарево, вся моя кожа натягивается на мне от обжигающего, невероятного жара. Кувеяш несёт меня над рекой из кипящей лавы, а вдали, как мне кажется, — обрыв, с которого лава устремляется вниз водопадом. Поджаренная, как шашлык, я всё-таки соображаю, что пора что-то предпринять, иначе Кувеяш сбросит меня в приближающуюся пропасть, где я заживо испарюсь. Изловчившись, я протыкаю копьём его перепончатое крыло во время маха в нижнем положении и, по-видимому, попадаю в кость, потому что он воет и начинает стремительно снижаться. На мгновение я жалею, что сделала это: мы оба можем рухнуть прямо в лаву. Его лапа разжимается, но за моей спиной раскрываются спасительные световые крылья. Управляются они мысленно, и я приказываю им планировать. Моё падение замедляется: два призрачных светящихся образования за плечами несут меня, как самые настоящие материальные крылья. Кувеяш борется за свою жизнь, а потому всё-таки дотягивает до раскалённого каменистого берега, на который спустя несколько секунд опускаюсь и я. Он оборачивается ко мне с жутким оскалом всех своих зубов. Я прикрываюсь щитом, и вовремя: он изрыгает из пасти пламя. Терять мне уже нечего, и я готовлюсь метать копьё.

Подплан 2

Не знаю, что видели люди снаружи, но внутри вся отделка здания была погублена: плитка потрескалась и осыпалась, двери были выворочены с петель, перила лестниц во многих местах перерублены — всё это безобразие учинили мы с Якушевым во время нашего поединка. Я во многих местах задела его, но его раны мгновенно заживали, а вот мои ужасно болели и кровоточили.

— Тебе не под силу меня одолеть! — кричал он. — Не волнуйся, скоро ты увидишься со своими родителями и Альбиной… И ты будешь смотреть на их страдания — вот какая мука тебя ожидает!

Я не сдавалась. Не знаю, откуда у меня было умение биться мечом: мои руки как будто знали это всегда. Внезапно страшная боль в пояснице подкосила меня, хотя удара туда я не получала; по торжествующему смеху Якушева я поняла, что это был его козырь в рукаве…

— Зря ты тогда не стала долечиваться, дорогая Настя! Ты пожалела денег за мои сеансы… Следовало тогда раскошелиться, потому что сейчас это тебе гораздо дороже обойдётся. У тебя есть слабое место, твоя ахиллесова пята, и она сослужит тебе плохую службу!

Свет… Свет, наполни меня, защити меня. Я — Асахель, но, кажется, я разучилась быть ею.

Он занёс надо мной меч, а я не могу разогнуться.

Помоги мне, Господи!

Крылья завибрировали и начали наполняться теплом, которое растекалось по всему телу. Как бабочка, только что вышедшая из куколки, перед своим первым полётом расправляет и греет крылышки на солнце, так и я впитывала живительный и благодатный Свет… Свет, для которого не было преград. Внезапно боль опустила, и в самую последнюю секунду я ушла от меча. Удар, предназначавшийся мне, был такой силы, что клинок глубоко вонзился в пол, и Якушев не сразу смог его вытащить. Этого мне было достаточно, чтобы одним точным ударом снести ему голову. Его тело, тем не менее, продолжало двигаться, ища меня на ощупь, а откатившаяся к стене голова жутким голосом крикнула:

— Тебе не убить меня!

— Это мы ещё посмотрим, — сказала я.

С отделённой от туловища головой он был уже не так силён, и я, взяв его голову за волосы, подняла её и заглянула в её красные глаза.

— Убить тебя я вряд ли смогу, но вот изгнать тебя можно.

На меня смотрели добрые глаза доктора Андрея Фёдоровича, полные слёз.

— Я любил тебя, Настя, — сказал он чуть слышно. — А ты не дала мне шанса… За что ты так со мной?

Поверите ли, но это чуть не сработало. Хоть в моей руке и был меч, но в груди у меня было сердце женщины, которое можно было тронуть, сыграв на нужных струнках, а он это умел как никто другой. Цепляясь за соломинку, пытаясь использовать свой последний шанс, он подобрался к моему сердцу очень, очень близко… Но растопить его всё же не смог.

— Ты убил моего отца, — сказала я, проглотив солёный ком в горле. — И Алю. И ты мучаешь многих людей. Думаешь, я поверю в то, что ты способен любить? Не смеши меня.

— Имей хотя бы милосердие, — глухо прошептала голова. — Ведь это твоё главное качество… Добей меня. Ещё один удар — и мне конец.

— Э, нет, — усмехнулась я. — Я на эту уловку не куплюсь. От второго удара ты, пожалуй, встанешь, и все мои усилия пойдут прахом. Я лучше сделаю вот что.

Положив голову на пол, я сосредоточилась на свете в своей груди. Он скапливался там, распирал меня изнутри, обжигал и рвался наружу, и как только он достиг нужной для удара плотности, я выпустила из груди яркий, гневный и беспощадный луч.

Глаза Якушева вылезли из орбит, рот оскалился, всё его лицо почернело и вздулось, исказившись до неузнаваемости, но он ещё цеплялся за этот мир, сверля меня взглядом выпученных глаз.

— Не в твоей власти изгонять меня, — прохрипел он.

— Ошибаешься, это в её власти, — прозвучал у меня за плечом повелительный и спокойный голос.

Вздувшись ещё больше, голова прорычала:

— Я ещё вернусь…

— Это вряд ли, — сказала я.

Бах! — голова лопнула, рассыпавшись светящимися брызгами, которые через мгновение растаяли без следа. Спустя секунду то же самое стало и с телом, и от Якушева в этом мире ничего не осталось.

Только теперь я почувствовала, что изнемогаю от ран, и осела на пол. Этот последний световой удар забрал все мои силы. Всё тело ужасно саднило, голова плыла, меня подташнивало. Держа меч на колене, я гладила его усталыми пальцами и ласкала туманящимся взглядом, как старого любимого друга. Великолепное оружие вибрировало под ладонью, как живое, откликаясь на мою нежность. Клинок зеркально сиял, отражая в себе немеркнущий небесный свет и картины наших с ним совместных дел, а звёзды на его рукояти ласково мерцали, как глаза любящего человека. Карающий Свет… Как же давно мы не виделись и не сражались вместе. Как много всего мы с ним пережили, но всё это уже ушло за густую туманную завесу времени — так далеко, что казалось нереальным. А сейчас мне мерещилось, что я существовала в четырёх ипостасях: здесь, вне времени и пространства, с мечом; в том сне, с копьём и закованная в доспехи; в непонятно где находящемся настоящем, как Настя Головина; в головокружительно давнем и гулком прошлом, как Асахель. Странное это было ощущение — даже не раздвоения, а расчетверения, удивительное и непривычное, но на всех этих планах я жила и действовала автономно.

Однако настала пора всем моим четырём «я» собраться в единое целое.

Поцеловав меч, я всё-таки встала и побрела к выходу.

Меня встретил дождь, и я подставила ему лицо, чтобы он как следует меня умыл. Сквозь тучи проглянуло солнце, и над городом встала высокая и яркая радуга. Я нажала на рукоятке меча кнопку, и он раскрылся над моей головой зонтиком.

Подплан 1

Копьё вонзается Кувеяшу в глаз и выходит из его затылка. С диким высоким криком он валится кверху брюхом на горячие камни и корчится, а потом его голова лопается и рассыпается светящимися брызгами, следом обугливается всё его тело, превращаясь в скелет, который тоже недолго держится и распадается прахом. Стоя на берегу реки из кипящей лавы, я думаю: уничтожить-то я его уничтожила, но как мне теперь выбраться на поверхность? Дышать всё труднее и труднее, голова плывёт, и мне кажется, что даже моя кровь вскипает. Но на помощь мне приходят крылья: они ловят луч света, непонятно как и откуда проникающий в эту адскую глубину, и по этому лучу, как на лифте, не шевельнув и пальцем, я поднимаюсь вверх. Волосы плащом реют за плечами, а в моей руке зажато копьё.

Когда я прихожу в себя, надо мной снова сияет чистое небо, а дышу я прекрасным и свежим, нектарно-сладким воздухом. Подо мной ковёр из мягкой травы, шелковисто скользящей между моих пальцев, а сверху звучит ласковый голос:

— Поднимайся, Анастасия, и посмотри на свою победу. Ты должна увидеть тех, ради кого совершила этот подвиг.

Я поднимаюсь и вижу рядом с собой подростка лет тринадцати, кудрявого, ясноглазого, в длинной белой одежде. Мы находимся у подножья горы, на которой происходила моя битва с Кувеяшем, в нескольких шагах от тропы, уходящей в залитую солнечным светом долину — зелёную, пестреющую цветами в высокой колышущейся траве. Далеко в долине, почти на самом горизонте, белеет прекрасный город, древний и вечно молодой, светлый и безмятежный. По тропе вереницей спускаются и уходят в долину люди — мужчины, женщины, дети, босые и счастливые. Некоторые из них смеются, а иные плачут от радости, и ни на одном лице нет горя или страха. Их много — так много, что я сбиваюсь со счёта, а вереница всё не заканчивается.

— Сколько же их, — бормочу я потрясённо. — Когда он успел захватить столько народу?

— Это продолжалось веками, — отвечает кудрявый отрок. — Теперь они все свободны и идут в Долину, где они воссоединятся с ангелами-хранителями, когда-то потерявшими их. — Мальчик с улыбкой кивает головой. — Радостная это будет встреча! А потом они пойдут в Город.

Обратив на меня взгляд своих ясных глаз, он улыбается, и от его взгляда и улыбки у меня ёкает сердце. Он снова устремляет взгляд на нескончаемый поток освобождённых пленников, и я тоже смотрю на них, а внутри у меня всё сжимается и дрожит. Я ищу взглядом дорогих мне людей, но не вижу, не узнаю их, и меня охватывает печаль.

— Здесь ли они? — спрашиваю я мальчика. — Может быть, я просмотрела их?

— Смотри сердцем, — загадочно улыбается он.

Я смотрю и — о чудо! — вижу обоих моих родителей, но они не такие, какими я их привыкла видеть, а молодые — наверно, моего возраста. Они идут среди прочих, также босиком по тёплой земле, взявшись за руки и не сводя друг с друга взгляда, как счастливые влюблённые, и мне хочется закричать и побежать к ним, но рука мальчика мягко ложится мне на плечо.

— Нельзя нарушать их покой. Увидев тебя, они будут тосковать и печалиться в разлуке с тобой, и покоя им не будет.

Я знаю это… Асахель в своё время объясняла это много раз, приходя во сне к опечаленным утратой людям и утешая их: она была не только ангелом-воином, но и в промежутках между битвами служила проводником и защитником душ, переходящих с одного плана бытия на другой. Как Асахель я всё понимаю, но как Насте Головиной мне грустно. В горле встаёт ком, в глазах плывёт солёная дымка, а рука мальчика прижимает мне плечо крепче.

— Не плачь. Этим ты их только растревожишь, а их следует отпустить. Разве тебе не радостно видеть их счастливыми и упокоенными?

— Да… радостно, — шепчу я. — Но я очень, очень по ним скучаю.

— Успокойся и отпусти их с миром, — говорит мальчик. — Им хорошо, они больше не будут страдать.

Да, да, всё это Асахель сама говорила много раз и почти такими же словами, но моя душа рвётся на части, из груди вырывается рыдание. Мама с беспокойством оглядывается, ищет кого-то глазами, но мальчик поднимает руку — а может, крыло? — и скрывает меня от её взгляда. Так и не увидев меня, мама отворачивается и идёт дальше, держась за руку отца. Я провожаю родителей туманящимся от слёз взглядом и не двигаюсь с места, повинуясь лёгкой и мягкой, но крепко держащей меня руке отрока. Я ищу взглядом Альбину, но не вижу её ни в каком знакомом мне облике.

— А Аля? — спрашиваю я. — Её я увижу?

— Твой любимый человек здесь, — отвечает мальчик. — Но в привычном тебе облике ты его не найдёшь, если не подключишь для зрения к глазам ещё и сердце. Смотри внимательнее, и ты убедишься, что мало глаз, чтобы видеть. Только сердце видит правду.

Я растерянно перевожу взгляд с одного лица на другое, но никого не узнаю — ни глазами, ни сердцем и, отчаявшись, плачу.

— Анастасия! Отчего ты растерялась? — Мальчик обнимает меня за плечи и показывает рукой на нескончаемый поток людей. — Смотри, смотри внимательнее! — говорит он мне ласково, как плачущему ребёнку. — Ты его обязательно увидишь.

Я снова смотрю. До сих пор я обращала внимание только на женщин, но то ли это сказанное мальчиком слово — «он», то ли что-то ещё подсказывает мне, что нужно присматриваться и к мужчинам. И тут я замечаю ЕГО.

Высокий, худощавый, с коротким ёжиком волос, ОН идёт с поднятым подбородком, задумчиво глядя вдаль. Хотя глаза ЕГО, несомненно, видят, но в походке есть что-то от слепого — особенно в манере держать голову. Лицо не красиво и не уродливо, но оно прекрасно своим спокойствием и внутренним светом.

— Вижу, ты узнала его, — улыбается мальчик. — У тебя зрячее сердце, и потому ты смогла полюбить его в облике слепой изуродованной женщины. Для него это было счастьем и наградой, а для тебя — испытанием, которое ты выдержала.

Я уже не могу ничего с собой поделать, я плачу навзрыд и, упав на колени, умоляю мальчика:

— Пожалуйста… Пожалуйста, можно мне сказать ЕМУ хоть пару слов? Я знаю, нельзя нарушать ЕГО покой, но мне нужно… Очень нужно! Пожалуйста…

— Хорошо, будь по-твоему, — мягко отвечает он. — Ты можешь позвать его.

Но каким именем? — вдруг встаёт вопрос. Альбиной как будто уже не годится: у души много имён, я сама сменила их немало. Мальчик улыбается:

— Тем именем, на которое он точно откликнется, независимо от того, мужчина он или женщина.

Удивительный мальчик, столько печальной мудрости в его недетских глазах! И я зову:

— Утёнок…

ОН замедляет шаг и оглядывается. О, невозможно описать, что я испытываю, встретившись с ЕГО взглядом! Моя родная душа поворачивается ко мне и, не сводя с меня глаз, больших, странных и страшных, выходит из людского потока, а я уже бегу навстречу.

Я глажу дорогое лицо, и незнакомое, и знакомое одновременно, смеюсь и плачу, а его обладатель, заглядывая мне в глаза, спрашивает тихо, робко и недоуменно:

— Настя?.. Настенька, ты?.. Ты — здесь?..

— Я, мой утёночек, я, — шепчу я, улыбаясь сквозь слёзы и гладя тёмный ёжик. — Я здесь, я с тобой. Я люблю тебя.

Моя любовь, всё так же напряжённо всматриваясь мне в глаза, горестно спрашивает:

— Настя, когда?.. Почему?

Я понимаю смысл вопроса: моя половинка хочет знать, когда и почему я умерла.

— Я жива, утёночек, — отвечаю я. — Я прогнала Якушева. Я отправила его в пекло!

ОН улыбается.

— Так это ты сделала?..

Я прикладываю палец к любимым губам.

— Не стоит об этом трубить, утёнок. Я только хотела сказать… Я хотела сказать, как сильно я тебя люблю!

Я помню, что нельзя плакать, но удержаться не могу. Родные пальцы вытирают мне слёзы, а губы шевелятся рядом с моими:

— Любимая. Настя.

Поцелуй лёгок, как прикосновение ветерка. Я тянусь к НЕМУ губами, и ОН целует меня снова, и ещё раз, и ещё. Поцеловав меня в последний раз, ОН заглядывает мне в глаза с грустной нежностью.

— Тебе нужно туда? — Я показываю взглядом в сторону долины, куда все уходят.

Мой родной человек с грустной улыбкой кивает.

— А тебе со мной нельзя.

Я оборачиваюсь: мальчик в подтверждение этих слов качает головой. ЕГО рука, лёгкая, будто сотканная из воздуха, гладит меня по волосам.

— Не грусти… Я всегда буду с тобой. И ты со мной.

Я слышу голос мальчика:

— Анастасия!

Я понимаю: нужно отпустить моего любимого человека и отойти, но я не могу. Мне кажется, если я ЕГО отпущу, моё сердце уйдёт с НИМ. Мальчик снова зовёт меня мягко и ласково:

— Анастасия…

Самая родная на свете рука выскальзывает из моей, ОН отдаляется от меня и снова присоединяется к идущим, а я смотрю вслед. Тот, кого я люблю, оборачивается, и я стараюсь улыбаться, а ОН улыбается мне в ответ, но уходит — всё дальше и дальше, растворяется в веренице идущих. Вот ЕГО уже не видно, а я всё смотрю…

Маленькая мягкая рука берёт меня за пальцы, и я повинуюсь ей, отхожу от тропы на прежнее место.

И вот, я спрашиваю:

— Что же дальше? Я сделала то, что мне было предначертано сделать, моя миссия завершена. Разве Асахель не заслужила отдых? Может быть, мне всё-таки можно в Город, с ними? С папой, мамой и с НИМ?

Мальчик улыбается.

— Да, ты выполнила свою задачу, но это не исключает продолжения жизни. Твой путь ещё не пройден.

— Но какой смысл? Без моего любимого человека мне нет смысла оставаться.

Мальчик качает головой.

— Смысл есть всегда. Смысл — в самой жизни. Кроме того, кое-кто ещё нуждается в тебе.

— Кто? — невесело усмехаюсь я. — Кому я могу быть ещё нужна?

Вместо ответа мальчик улыбается и оборачивается назад. Там, в траве, ни на кого не глядя и улыбаясь каким-то своим мыслям, маленькая девочка рвёт полевые цветы, собирая букет. Я смотрю на неё и узнаю! Это Аля, её улыбка, её нежность — неизменная, вся до капли сохранённая и предназначенная мне. Мальчик говорит:

— Красивый она собрала букет для своей мамы.

Я плачу, я смеюсь, снова плачу — во мне ураган чувств, а мальчик спрашивает:

— Ну что, теперь есть смысл оставаться?

У меня нет слов, кроме одного огромного, размером со всю Вселенную «да».

— Тогда тебе пора возвращаться, — говорит мальчик.

— Я ещё хотела спросить, — бормочу я, вглядываясь в солнечную долину. — А моего ангела-хранителя там нет? Я хотела кое-что ему сказать…

Абсурдный вопрос: нуждаются ли ангелы в ангелах-хранителях? Ведь я — Асахель, пусть и бывшая. Впрочем, наверное, ангелы, ставшие людьми — да, нуждаются. Так же, как хирург, который вряд ли сможет сам себе сделать операцию, а потому в случае болезни нуждается в другом хирурге.

Пожатие руки мальчика становится крепче и нежнее, в его ясных глазах — неземное сияние, мягкое и неяркое, как лучи вечернего солнца.

— За ним не надо далеко ходить, — говорит он. — Он перед тобой. И он знает всё, что ты хочешь сказать.

У меня вырывается тихое «ах», и я оседаю на траву, закрыв лицо руками. Ванна с водой, нож, записка, таблетки. Мягкие руки кудрявого мальчика обнимают меня, моя голова — на его груди.

— Я очень испугался за тебя тогда, Анастасия.

— Я знаю, ты послал ко мне Алю, чтобы помешать мне умереть, — шепчу я сквозь слёзы. — Спасибо тебе…

— Это желание в тебе было вызвано тем, кого ты сегодня победила. Он наслал на тебя уныние.

— Этого не повторится!

— Да, теперь ты знаешь, как побеждать в себе тьму. Светом.

Меня держит в объятиях уже не мальчик, а огромное, сияющее существо, прекрасное, излучающее потоки удивительного, радужного света, по сравнению с ним я не больше трёхлетнего ребёнка. Мы стремительно поднимаемся ввысь, к солнцу, и я смеюсь от переполняющего меня щекотного чувства восторга. Этот полёт — солнечный экстаз, небесное упоение, симфония света и счастья, буря радости, и мне хочется, чтобы это наслаждение длилось бесконечно. Я люблю это сияющее существо и чувствую его ответную любовь ко мне, тёплую, пульсирующую во мне, и это единение в потоке света — самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось испытывать. Уже ничего, кроме яркого света, я не вижу, он ослепляет меня, а потом я вдруг оказываюсь в операционной.

— Сколько уже нет пульса?

— Семь с половиной минут!

— Продолжаем. Триста шестьдесят! Убрать руки! Разряд!

Бабах! — разряд в триста шестьдесят вольт сотрясает тело, пронзает сердце, и оно начинает биться. На оранжевой линии появляется одна загогулина, вторая, третья. Пи. Пи. Пи.

— Есть пульс!

— Фу, слава Богу…

Нет, это не сериал «Скорая помощь», это я лежу на операционном столе, и команда врачей возвращает меня в этот мир. Все они очень хорошие люди и профессионалы своего дела, и их вклад в моё оживление огромен, но все их усилия были бы бесплодны, если бы так не было суждено. Я возвращаюсь, потому что так надо, а если так надо — значит, так будет.

Вы спросите: а как же поединок? Разве его не было?

Он был, и он длился семь с половиной минут — ровно столько, сколько не билось моё сердце. Чтобы победить Якушева, освободить Алю, родителей и остальных страдальцев, мне пришлось побывать за гранью — там, откуда если и возвращаются, то лишь когда так надо.

Семь с половиной минут — маловато, скажете вы. Может быть, но семь с половиной минут прошло в этом мире, а там, где происходила схватка, время течёт по-другому. Там я была сильной, как Геракл, и почти неуязвимой, а вернувшись назад, снова чувствую боль и слабость. Как мне было хорошо там и как я страдаю здесь! Но я понимаю: так надо, а значит, надо терпеть.

И всё-таки врачи удивлены тем, как быстро восстанавливаются мои жизненные функции, а дырка в животе и огромная кровопотеря для моего организма как будто совершенный пустяк. Уже на третьи сутки меня переводят в обычную палату и пускают ко мне посетителей. Меня жаждут видеть: Диана, Костя, Галя, Надежда Анатольевна, Маргарита (подруга Альбины, если помните), мой брат Георгий, моя двоюродная тётка Анна и её сын Игорь, кузина Катя с мужем Андреем, приезжает даже дедушка из-под Тюмени.

Ещё со мной жаждет поговорить следователь по делу, в котором я и Костя являемся потерпевшими. От него я узнаю, что по горячим следам удалось задержать только двоих нападавших, но с ними уже работают, и следователь уверен, что они «расколются» и выдадут остальных. Для меня это не так уж важно, гораздо больше меня занимает вопрос: что такое мне хотел сказать Костя, перед тем как на нас напали? Он, как оказалось, отделался легко — несколькими ушибами и парой синяков на лице: ранив меня, нападавшие сами испугались последствий и поспешили скрыться. Когда он приходит ко мне с букетом цветов, я долго смотрю на его разукрашенную физиономию, чем вгоняю его в смущение.

— Ну, чего ты так смотришь? Шрамы украшают мужчину.

— Шрамы — может быть, но не фингалы, — говорю я. И задаю интересующий меня вопрос: — Слушай, ты хотел о чём-то поговорить… Может, скажешь? А то я теряюсь в догадках.

Он молчит, мнётся. Потом говорит:

— Да ладно… Тебе сейчас нельзя много разговаривать, ты ещё слабенькая.

«Не такая уж и слабенькая, если сумела загнать Якушева обратно в пекло», — хочу я сказать, но раздумываю. Иногда, знаете ли, даже приятно быть слабенькой. Но мне всё равно хочется узнать, о чём собирался поговорить Костя, и я настаиваю:

— Послушай, ну, скажи… А то это не будет давать мне покоя.

Впрочем, о том, что он хотел сказать, наверно, нет и надобности рассказывать: не так уж трудно догадаться. Что я ему отвечу, догадаться чуть-чуть сложнее. Приминая ладонью ёжик на его макушке, я говорю:

— Я не знаю, Костенька… Пока ничего не могу тебе сказать. Когда я была там, за гранью, я кое-что узнала… Но пока не решаюсь делать выводы. Мне нужно время, а сколько — не знаю. Пока я думаю, ты успеешь встретить десять девушек, а может, и жениться. Вариантов куча. А вариант со мной слишком неопределённый.

— Сколько тебе нужно времени? Десять лет? — спрашивает он.

— Ну, может, и не десять… Чуть меньше.

— Если меньше десяти, то это ещё ничего. Подождём.

Наверно, он пошутил, думаю я. А если серьёзно, то это противостояние с Якушевым отняло у меня массу сил, я вымоталась и потеряла двух близких людей — точнее, трёх, считая Нику. Впрочем, у меня остался близкий человек в лице Дианы, а Ника должна освободиться, но захочет ли она меня видеть? Ещё есть маленькая девочка с букетом полевых цветов, но ведь не может же она родиться от непорочного зачатия — у неё должен быть и отец. Однако думать сейчас над всеми этими вопросами у меня нет сил, и я вздыхаю, закрыв глаза:

— Я что-то немножко устала, Костя.

Он поднимается.

— Ну, тогда…

— Нет, не уходи, посиди со мной ещё минут пять просто так, молча, — прошу я. — Ничего не говори, просто побудь со мной.

Как хорошо лежать, прильнув щекой к его руке! Просто чувствовать человеческое тепло, не думая ни о каких значениях и последствиях. Все вопросы я решу потом, обо всём подумаю и во всём разберусь, а сейчас я хочу просто отдохнуть.

Сегодня, в день рождения Альбины, мы с Дианой едем на кладбище. Да, теперь я называю её просто Дианой, потому что мы заключили соглашение: она бросает курить, если я в обращении к ней буду опускать отчество. Я своё слово держу, и она как будто пока что тоже.

Как будто по заказу, сегодня с самого утра стоит хорошая погода. Вчера подморозило и выпал первый снег, скрыв под собой надоевшую осеннюю грязь, а сегодня солнечно, хотя и холодно, да и снег не тает. В пронзительно свежем воздухе звенит хрустальная грусть, озябшие бутоны роз жмутся к моей щеке, а чистое спокойное небо смотрит с холодной улыбкой на людскую суету. «Куда вы так спешите, люди? — как будто спрашивает оно. — Вам всё равно не успеть всего, всегда остаются недоделанные дела, забытые обещания, несказанные слова, нереализованные идеи и не рождённые дети». Хочется быть как это небо — недосягаемой, невозмутимой, далёкой от земной жизни, но человек не может быть небом: он всегда будет на земле.

Чёрный ботинок со скрипом встаёт на белый снег: Диана выходит из машины и поднимает лицо к моим окнам. Я спускаюсь по лестнице вниз и выхожу на крыльцо прежде, чем она успевает нажать кнопку домофона.

— Быстро же ты, лапушка! — удивляется она.

— Я уже давно готова, — говорю я.

И вот, я снова смотрю в лицо Альбины, которого я никогда не знала при её жизни. Она была такой задолго до того, как мы встретились, люди смотрели на неё и восхищались. Странно, но это лицо — чужое мне, оно не вызывает у меня тех чувств, которые вызывало другое её лицо, менее красивое, но именно то, с каким я её и полюбила. Конечно, по большому счёту, дело совсем не во внешности: настоящая Альбина совсем не такая. Какая она на самом деле, я видела, когда была за гранью.

— Ох, Алька, — вздыхает Диана.

Хоть я и помню, что слёзы нарушают покой ушедших в Город, но я не могу, просто не могу! Больше я не увижу на экране своего телефона её имя и не услышу её голос. Диана кладёт свой букет, я опускаю рядом свой, а между цветами пристраиваю жёлтого плюшевого утёнка.

Присыпанные снегом ели кладбищенской аллеи выглядят совсем по-новогоднему, в воздухе — зима. Сняв перчатку, Диана сжимает мою руку, а ели провожают нас понимающим молчанием: они давно растут здесь, и мимо них прошло много людей, проводивших своих близких и любимых в последний путь. И вот сейчас идём мы.

— Здесь так хорошо, тихо, — говорит Диана. — Вот бы здесь отдохнуть… Я так устала! Что ты так на меня смотришь, лапушка?

Вместо ответа я останавливаюсь посреди аллеи и обнимаю её. Слёзы душат меня, но это оттого, что она бесконечно дорога мне — она, которой подчинённые боятся как огня, с которой мужчины едва ли могут потягаться, и о которой Галя сказала однажды: «Как ты сумела её приручить?» Я делаю то, что не осмелился бы сделать, пожалуй, больше никто — тру и грею ладонями её уши, потому что она не признаёт шапок, какой бы трескучий мороз ни стоял. Мне она позволяет эту вольность, закрыв глаза и улыбаясь, но, будь мы на работе, ни о чём подобном не могло бы быть и речи. Там она — единовластная царица, а я — одна из её подданных, причём далеко не самая приближённая. И там она ни за что бы не позволила себе сказать:

— Человечек ты мой родной, Настёнок мой… Ты не волнуйся, на такой отдых я пока ещё не собираюсь, я ещё покручусь — если, конечно, на небесах не прописано для меня иного. Вот только не знаю, для кого я всё это буду делать…

— Для Али, — говорю я. — Она скоро снова родится.

Диана смотрит на меня почти испуганно — она, ничего и никого в жизни не боявшаяся.

— Откуда ты знаешь?

Я возвожу глаза к холодному чистому небу:

— Я побывала там, потому и знаю. Я там много чего узнала.

— И где она родится?

— Здесь.

С днём рождения тебя, Аля. Эта дата принадлежит уже твоей прошлой жизни, но новой даты мы пока ещё не знаем и потому поздравляем тебя с твоим старым днём рождения. Сегодня мы побывали у тебя на кладбище и оставили тебе эти прекрасные цветы, а я оставила утёнка: только ты меня так называла.

День сегодня по-зимнему морозный и ясный, а снег сделал улицы опрятными и светлыми. В такой хороший день не хочется грустить, но нам грустно, потому что тебя нет с нами. Мы с Дианой провели этот день вдвоём, обедали в кафе и гуляли в парке. Я уже хорошо себя чувствую и не сегодня — завтра опять пойду на работу. Всю заботу, которой Диана окружала тебя, она теперь обрушила на меня, и признаюсь тебе откровенно: если бы такие браки у нас были разрешены, то я, может быть, с радостью вышла бы за неё замуж, потому что она очень сильный и надёжный человек — пусть иногда резкий и очень часто жёсткий, требовательный и суровый, но она органически неспособна на подлость и предательство, с ней чувствуешь себя под защитой. Несмотря на её такой нелёгкий и колючий характер, в моём сердце живёт к ней очень тёплое чувство, но я не говорю ей об этом вслух: между нами не принято говорить о таких вещах. Вот и сегодня, когда Диана уходила от меня вечером, мне показалось, будто она хотела что-то сказать; мы обнялись, она прижалась своей щекой к моей, но так ничего и не сказала, только больно сжала мои пальцы. Думаю, она и не скажет этих трёх заветных слов — уж такова её натура.

Я не знаю точной даты, когда ты вернёшься, но я жду тебя каждый день — наверно, ты это чувствуешь. Там, в Городе, тебе, наверно, хорошо, и не хочется уходить оттуда, но я здесь очень по тебе скучаю. Возвращайся поскорее, утёнок, потому что мы с тобой неразделимы, так надо. И так будет, из жизни в жизнь.

Снова май и снова сирень, а молодая листва на деревьях уже большая и мокрая: льёт дождь. Залитый лужами асфальт усыпан зелёными кисточками кленовых цветков, я иду под зонтиком с букетом сирени на вокзал. Обычный день — для кого-то радостный, а для кого-то печальный. Слившись с толпой встречающих и провожающих и прячась от дождя под старым чёрным зонтиком, я жду, когда на нужный путь прибудет нужный поезд, чтобы сказать: «Привет».

Поезд прибывает, кого-то разлучая, а кого-то соединяя. Люди, сумки, пакеты, рюкзаки бурлят вокруг; улыбки, объятия зажигаются семафорными огнями, а я лавирую посреди всей этой суеты со своим зонтиком и сиренью и высматриваю знакомое лицо. Не так уж много прошло времени, чтобы оно могло слишком измениться, но всё равно я волнуюсь: каким я его увижу? Будет ли на нём улыбка при встрече со мной, или меня встретят нахмуренные брови и угрюмый взгляд? Отразится ли на нём удивление, добавилось ли на нём морщинок? Пока я гадаю, стоянка поезда заканчивается, и я растерянно озираюсь, так и не увидев знакомого лица. Не может быть, я просто проглядела.

Я суечусь, бегаю по перрону, наступаю кому-то на ногу, рассеянно бормочу: «Извините». Мне что-то недовольно бурчат в ответ, а я ещё раз извиняюсь. Бегаю по лужам, заглядывая в каждое лицо.

Да что же это?.. Нигде нет лица, которое я ищу; бурление угасает, рельсы пусты, в сердце тоже пусто и тревожно. Расстроенная, я бреду под зонтиком по мокрому перрону, стискивая во вспотевшей руке стебли сирени, как вдруг налетаю на паренька в джинсах и поношенной спортивной куртке, с каким-то затёртым чёрным пакетом и в тёмно-синей бейсболке, низко нахлобученной на глаза.

— Ой, простите, — испуганно бормочу я.

Паренёк бросается подбирать уроненный мной букет сирени; из-под синей кепки видны коротенькие тёмные волосы на висках и затылке, куртка на плечах потемнела от дождя, серые кроссовки — не первой новизны, шнурки грязные. Приглядевшись получше, я понимаю, что это не паренёк, а стриженая девушка. Поднявшись с корточек, она протягивает мне сирень, и из-под низко надвинутого козырька на меня смотрят знакомые глаза. И я говорю то, что собиралась сказать:

— Привет, Ника. С возвращением.

Да, она совсем не изменилась, только маленький шрамик пересекает левую бровь. Судя по тому, что видно из-под кепки, пострижена она совсем коротко, как парень. Зонтика у неё, конечно, нет, но моего хватает для нас двоих. Перрон совсем опустел, и мы на нём одни под дождём.

— Твоя мама не смогла отпроситься с работы и попросила меня тебя встретить.

Мы идём на автобусную остановку, я покупаю рядом в киоске минералку. Никина рука с обломанными ногтями протягивает мне две потрёпанные купюры:

— Купи мне заодно «Бонд» крепкий.

Она распечатывает пачку тут же, на остановке, достаёт из кармана коробок спичек и закуривает. С крыши остановочного комплекса ручьями струится вода, из подъехавшей маршрутки люди принуждены прыгать через лужу. Я делаю глоток воды, а Ника курит, глубоко затягиваясь и выпуская дым изо рта и из носа одновременно. Не знаю, что у неё в потёртом пакете, но выглядит он тощим. Задумчиво щурясь, она смотрит в затянутое тучами небо, и в ней есть что-то чужое, непривычное для меня. Внешне вроде бы прежняя, но взгляд какой-то новый — настороженный, холодный, недоверчиво-враждебный.

Мы едем в автобусе: она молчит, и я молчу. Я осмеливаюсь просунуть руку под её локоть — никакой реакции, только ещё больше подобралась. Мои щегольские туфли робко пристраиваются возле её старых кроссовок, и она терпит это молча. Смотрит в окно и замечает:

— Мы что, к тебе едем?

— Ну да, — отвечаю я. — Я же говорю, твоя мама на работе, а ключей она мне не оставила. Посидишь у меня, пока она не придёт домой, я тебя покормлю. Ты есть хочешь?

Она не отвечает, но я каким-то образом чувствую, что хочет. Она отбыла срок, вытерпела, выдержала, она вернулась. Самое лучшее, что я сейчас могу ей дать, — это хороший домашний обед.

Она выходит из автобуса первой и, взглянув на мои каблуки, подаёт мне руку. Я благодарно улыбаюсь ей, но её губы остаются сурово сжатыми. Мы идём от остановки к дому, попутно я захожу в магазин и покупаю целый пакет продуктов для обеда; он получается таким тяжёлым, что ручки больно врезаются мне в руку. На крыльце магазина Ника молча берёт у меня его, и мы идём домой: я резво стучу каблуками впереди, а Ника шагает с пакетом следом за мной.

Наконец я сбрасываю каблуки и всовываю ноги в тапочки.

— Ну, вот мы и дома. Сейчас я что-нибудь приготовлю, ты пока отдохни.

Я мою руки и слышу, как она говорит:

— А у тебя тут всё по-старому.

Выйдя из ванной, я стаскиваю с головы шёлковую косынку, и Ника на несколько секунд ошарашенно замирает, взгляд у неё странный, пристальный.

— Насть… Что у тебя с волосами?

Я выгружаю продукты на стол.

— Так, седина местами пробивается.

— Местами?.. Да она сплошь! Ты себя в зеркало видела?

Я улыбаюсь.

— Видела, Никуля. Не далее чем сегодня утром.

Пока я готовлю обед, она сидит у стола и не сводит с меня взгляда. Я стараюсь не обращать внимания, но мне от этого уже слегка не по себе. Когда нож в моей руке измельчает зелень для супа, она спрашивает с глухой тревогой в голосе:

— Так ты скажешь, что случилось, или нет?

Отправив зелень в суп, я отвечаю:

— Много чего случилось… Мой папа и Аля погибли. Я получила удар ножом в живот. Наверно, из-за всего этого.

О Якушеве ей незачем знать, и я об этом умалчиваю. Выключив огонь под кастрюлей с супом, я высыпаю в сковородку нарезанную кусочками картошку и рубленый лук, солю, взъерошиваю Никины волосы, остриженные по-мальчишески коротко, и говорю с улыбкой:

— Скоро будем кушать.

Перехватив моё запястье, она вскакивает, загремев табуреткой и обжигая меня взглядом:

— Кто тебя ударил? Когда?

— Да успокойся ты, сядь. — Мягко надавив на её плечи, я принуждаю её сесть на место. — Это уже давно было. Всё прошло и зажило. Виновные понесли наказание.

Кухню уже наполняет вкусный запах картошки. Я помешиваю в сковородке лопаточкой, пробую, ещё подсаливаю.

— Картошка готова, — объявляю я. — Мыть руки, живо!

Пока Ника намыливает над раковиной руки, я вешаю ей на плечо чистое полотенце. Наливаю тарелку супа, щедро накладываю картошку, режу хлеб, ставлю кружку молока. Вернувшись на кухню, она смотрит на всё это голодными глазами, но не решается приступать, и я подбадриваю:

— Чтоб тарелки были чистые!

Сначала она отпивает несколько глотков молока, потом отправляет в рот первую ложку супа. В течение следующих десяти минут она не произносит ни слова — уплетает за обе щеки, и её глаза светлеют и добреют. Просто удивительно, что еда делает с человеком! Очистив тарелку кусочком хлеба, она протягивает её мне:

— Можно ещё картошки?

Я кладу ей добавки, и она ест с прежним аппетитом. Над её худой мальчишечьей шеей топорщатся коротенькие волосы, обкорнанные под машинку и аккуратно сведённые на нет. Я подливаю ей молока — она кивает. И спрашивает:

— Ты чего не ешь?

— Да я потом…

Чтобы справиться с собой, я ухожу на балкон, и слёзы катятся градом. Не знаю, отчего это — может быть, оттого что так свежо и пронзительно пахнет воздух, листва на деревьях такая блестящая и чистая, умытая дождём, а под балконом покачивается пена сиреневых гроздьев. А может, потому что уже не вернуть всего того, что было: оно ушло безвозвратно, в прошлую жизнь.

Я вздрагиваю, краем глаза заметив Нику, стоящую в проёме балконной двери с сигаретой за ухом, торопливо смахиваю слёзы и улыбаюсь.

— Ничего, всё нормально.

Она выходит на балкон, достаёт сигарету из-за уха и закуривает.

— Всё очень вкусно, — говорит она. — Спасибо.

Мы стоим рядом, не глядя друг на друга. Пепел падает вниз, в мокрую траву, и мне хочется потрогать коротенькую щетину над шеей Ники: что-то в ней смешное, мальчишечье. И в падающей на лоб прядке, и в изгибе бровей и вырезе ноздрей у неё что-то от дерзкого мальчишки, любителя сбегать с уроков, но её взгляд сразу ставит всё на свои места, и понимаешь, кто перед тобой. Осталась ли она прежним человеком, или колония наложила на неё неизгладимые шрамы? В душу ей я не могу заглянуть: её глаза перестали быть зеркалом.

Я всё-таки глажу её по затылку, но она никак не реагирует. Только говорит с едва приметной усмешкой:

— Ты с этим поосторожнее… Я ведь могу и неправильно истолковать.

От её взгляда у меня пробегает по коже лёгкий холодок, в животе что-то неприятно ёкает, и я понимаю, что передо мной уже совсем другой человек. Мне больно и тошно. Как будто у неё заменили душу.

Она идёт в прихожую, а я, в смятении, с ещё не просохшими слезами, бреду следом. Сидя на корточках, уже в своей синей кепке, Ника зашнуровывает кроссовки.

— Подожди, куда ты пойдёшь? — растерянно бормочу я. — У тебя ведь нет ключей. Будешь гулять по улицам?

Она поднимает голову и улыбается мне из-под козырька.

— Ничего, погуляю, пока мать не придёт с работы. Подышу вольным воздухом.

— Да зачем? Можешь остаться, — предлагаю я.

Закончив со шнурками, она встаёт.

— Настенька, нет, — говорит она ласково. — Спасибо. Если я останусь, это будет лишним.

Я всовываю ноги в туфли и хватаю косынку, сумочку и зонтик.

— Тогда будем гулять вместе.

Мы бродим по мокрым улицам и дышим вольным воздухом. Я тихонько беру Нику под руку, и она не возражает. Когда мы проходим мимо трепещущих на ветру фруктово-овощных палаток, она заглядывается на великолепные румяные персики, но увидев их цену, присвистывает и смеётся.

— Нет, такие лакомства нам не по карману.

Я достаю кошелёк и говорю продавщице:

— Взвесьте полкило вот этих персиков, пожалуйста.

— Насть, не надо, — тихо говорит Ника.

Я и бровью не веду. В полкило помещается три персика, я расплачиваюсь и вручаю Нике кулёк. Мы идём дальше, некоторое время висит неловкое молчание.

— Не стоило, — говорит наконец Ника.

Я отвечаю:

— Почему не стоило? Я тоже люблю персики. Давай съедим их вместе.

В ближайшем ларьке я покупаю бутылку самой дешёвой воды и мою персики под струёй. Их бархатная кожица намокает. Устроившись на ещё сыроватой скамейке, я впиваюсь зубами в сочную мякоть, потом протягиваю персик Нике, и она тоже откусывает. Кусая по очереди, мы приканчиваем первый персик, причем Нике достаётся последний кусочек на косточке, и вместе с ним ей в рот попадают и мои покрытые соком пальцы. Я смеюсь:

— Не откуси мне руку!

Она улыбается:

— Она очень вкусная.

Таким же образом мы съедаем второй персик, а от третьего Ника отказывается:

— Всё, кушай сама.

Мне ничего не остаётся, как только съесть его самой. После этого у меня все пальцы в соке, и я хочу ополоснуть их остатками воды из бутылки, но Ника со странным блеском в глазах берёт мою руку:

— Можно?

Её рот щекотно и влажно обхватывает мои пальцы, и в том, как она это делает, есть что-то сладострастно-порочное. Мне слегка не по себе, но я не показываю вида, Ника тоже как ни в чём не бывало закуривает, потом, спросив меня:

— Не будешь? — допивает остатки воды и бросает бутылку в урну.

Прогулка продолжается, мы идём вдоль парковой ограды — чёрных молчаливых чугунных прутьев, и мне они отчего-то напоминают могильную ограду.

— Ты как — работаешь? — спрашивает Ника.

Я киваю.

— Продавцом в салоне подарков. Но сегодня у меня выходной.

— Выходной — это хорошо, — задумчиво говорит Ника. И добавляет: — А я даже не знаю, как буду устраиваться. Наверно, отовсюду будут отфутболивать.

— Всё равно где-нибудь да возьмут, — говорю я, чтобы её подбодрить. — По-любому устраиваться надо.

— Надо, — соглашается Ника. — Не буду же я сидеть у матери на шее.

— Они с твоим папой развелись, — говорю я. — Ты знаешь?

Она кивает, её взгляд становится угрюмым. Мы проходим мимо летнего кафе с продажей пива, и она кивком головы предлагает мне зайти. Это кстати, потому что мои ноги устали на каблуках. Мы берём по пиву и пачку чипсов, садимся за столик. Только сейчас я соображаю, что это то самое кафе, в котором мы с ней когда-то сидели, и сердце ёкает. Ника приникает к стакану долгим глотком, с наслаждением пьёт.

— Ох, сто лет пива не пила, — говорит она.

— Мы здесь уже были, — замечаю я.

— Может, и были, — пожимает она плечами.

— Мы тут сидели в тот день, когда ты в первый раз коротко постриглась, — напоминаю я.

— Не помню, — отвечает Ника.

— Не помнишь? — удивляюсь я. — Такой знаменательный день?

Она усмехается.

— Нет, не помню… Выходит, не такой уж и знаменательный. Были дни и познаменательнее.

Я выпиваю одно пиво (0,5 литра), а Ника, соскучившись по этому напитку, берёт второе. Потом мы гуляем по парку, и, как когда-то давно, Нику тянет повисеть на перекладине. Ей удаётся подтянуться один раз, а потом она со смехом спрыгивает на землю. Сделав пару шагов, она присаживается на корточки возле дерева и прислоняется спиной к стволу.

— Что-то развезло меня, — усмехается она. — Пьянит вольный воздух-то…

Скорее так подействовал на неё литр пива, но я молчу. Сидя на корточках у дерева, она смотрит куда-то вверх и улыбается, и ей, наверно, сейчас хорошо. Мне не хочется ей мешать, и я молча встаю рядом, прислонившись к тому же стволу плечом. Мы вместе смотрим в небо над верхушками деревьев, серое, затянутое тучами, и не хочется ничего говорить. Я не спрашиваю Нику, каково ей было в неволе: я чувствую это и так. Она сидит, я стою рядом, и мы молчим.

— Слушай, — вдруг фыркает она, — кажется, пиво просится наружу.

Мы не идём в платный туалет, а ищем кусты погуще. Ника забирается в самую середину, а я караулю, нет ли кого поблизости. Она в кустах вполголоса матерится.

— Что случилось? — спрашиваю я, еле сдерживая смех.

— Крапива, мать её!.. Прямо в пятую точку ужалила!

Я беззвучно давлюсь от смеха. Ника выбирается из кустов, застёгивая джинсы, потирает зад и с улыбкой прибавляет ещё пару крепких словечек. Мы бредём в зарослях, пока не выходим на дорожку.

Потом мы сидим на скамейке, Ника курит уже вторую сигарету подряд, задумчиво щурясь. Сквозь серую пелену облаков проглядывает наконец-то солнце, и мокрый асфальт блестит. Рыжевато блестят в луче солнечного света ресницы Ники, и кажется, будто не было ничего, и мы по прежнему старые подруги.

Бросив окурок, она обращается ко мне:

— Можно серьёзный вопрос?

— Давай.

— Ты сейчас одна?

— Какой ты предпочитаешь ответ: длинный или короткий?

По аллее гуляют мамаши с колясками, влюблённые парочки, а я одна. На крыше воркуют и целуются голуби, под окнами раздаются по ночам кошачьи концерты, прямо посреди улицы собираются собачьи «свадьбы», люди в ювелирных салонах покупают обручальные кольца, а я одна и свободна, как ветер в поднебесье. Маленькая девочка с букетом полевых цветов ждёт встречи со своей мамой, а мама даже ещё не знает папу. А может быть, знает, но то, что именно он будет папой, ей неизвестно. Это длинный ответ.

— Давай лучше короткий, — говорит Ника.

— Тогда — да. Одна.

Телефонная мелодия сопровождается зелёными аплодисментами тополиной листвы. Я достаю телефон из сумочки.

— Настя, ну как? Ты встретила Нику?

— Да, мы сейчас в парке.

— Дай-ка мне её на минутку.

Я передаю Нике телефон.

— Привет, мам… Да. Нормально. Да так, гуляем… Ладно. Хорошо, идём. Да…

Мы идём домой — не ко мне, а к Нике. Она останавливается посреди своего двора и, закрыв глаза, слушает шелест ив. Присев на край детской песочницы, закуривает.

— Ну, ты чего? — спрашиваю я удивлённо. — Мама ведь ждёт.

— Сейчас пойдём, обожди, — глухо отвечает она. — Мамка меня столько ждала — неужели не подождёт ещё пять минут?

— А зачем пять минут?

— В руки себя мне надо взять, понятно?

Поперхнувшись дымом, она кашляет, прикрываясь рукой, потом длинно сплёвывает и курит, обводя взглядом крыши домов двора. Розовые высокие мальвы у подъезда покачиваются, кланяясь нам, солнце блестит в лужах, в небе проступают клочки синевы, а на кирпичной стене написано голубой краской из баллончика: «Люблю. Скучаю».

Мимо бежит девочка со скакалкой, только хвостики подпрыгивают по бокам головки. В уголках губ Ники проступает усмешка, у глаз — ласковые морщинки. Ведь она могла бы выйти замуж, родить детей, думаю я. Зачем ей понадобилось любить меня вот уже семнадцать лет? Ну, кто сказал, что у природы всё продумано? Чушь, природа ошибается.

А может быть, так было надо?

— Ника! Настя! Что вы там сидите? Заходите!

Ника, вздрогнув, оборачивается и смотрит на свой балкон. Встаёт, надвинув на глаза козырёк, бросает окурок и, крепко и твёрдо взяв меня за руку, решительно ведёт к подъезду. Вдохнув напоследок свежий влажный воздух, мы погружаемся в полумрак лестницы.

Щёлкают замки, отодвигаются запоры, и дверь открывается. Опустив на пол свой потёртый пакет, Ника снимает с головы кепку, и маленькая женщина в перепачканном мукой фартуке, прижавшись к её груди, всхлипывает. Наверно, не зря Ника курила у песочницы: сейчас её глаза сухи.

— Мамуля, всё хорошо, не плачь, — говорит она глухо. — Ну, ну… Всё.

Маленькая женщина смущённо улыбается, смахивает костяшками пальцев слезинки: руки у неё тоже в муке, как и фартук.

— А я тут пельмени затеяла…

— Здорово, мамуля, — говорит Ника. — Хоть Настя меня в обед хорошо накормила, но от пельменей я не откажусь.

— Да я ещё только начала, — суетится Надежда Анатольевна. — Когда они ещё будут-то!..

— А мы поможем, — улыбается Ника. — И дело пойдёт быстрее.

Устроившись у маленького стола в тесной кухне, мы втроём лепим пельмени. Надежда Анатольевна уже взяла себя в руки и не плачет. Она ни о чём не расспрашивает, только задаёт один вопрос:

— Нормально добралась-то?

Ника кивает, её пальцы ловко защипывают края теста.

— Отец ушёл, — роняет Надежда Анатольевна, в то время как её руки непрерывно работают. — Бабулю схоронили, Анюта уже ходит. (Анюта — маленькая племянница Ники.)

— Я знаю, мам, — отзывается Ника. — Ты же мне писала. У нас горячая-то вода есть? Мне бы помыться с дороги.

— Есть, есть, — отвечает Надежда Анатольевна. — Все твои вещи в шкафу, помоешься — переоденься.

В кастрюле булькают пельмени, пахнет лавровым листом. Надежда Анатольевна склоняется над плитой, вытягивая шею, я убираю со стола всё лишнее, а Ника курит у форточки. Надежда Анатольевна недовольно косится на неё.

— Слушай, бросай, а?

Ника морщит лоб.

— Что бросай?

— Курить.

— Обязательно брошу, мам.

— Ну, некрасиво ты выглядишь с сигаретой, нехорошо! Да и вредно… Сама знаешь.

— Знаю, мам. Брошу.

— Точно?

Ника широко улыбается, в её глазах — незнакомый, ледяной отблеск. Двинув бровями, она говорит:

— Век воли не видать.

Надежда Анатольевна хмурится и поджимает губы, я молчу. Ника, посмеиваясь, прислоняется головой к трубе батареи.

— Ну, сказала бы: «Точно», — обиженно и недовольно говорит Надежда Анатольевна.

— Точно, точно, — вздыхает Ника.

Пельмени дымятся в тарелках, мы едим. Ничего вкуснее я в жизни не ела. Надежда Анатольевна, подпирая рукой подбородок, смотрит на Нику, а та, низко наклоняясь над тарелкой, поглощает пельмень за пельменем, да с таким аппетитом, будто и не обедала у меня. У Надежды Анатольевны опять краснеют глаза, шмыгает нос, и Ника, положив вилку, выпрямляется.

— Мамуля… Ну что ты! — Она целует её пальцы, губы, чмокает в нос, гладит по волосам. — Ну, ну, ну… Ты чего, мам? Всё же хорошо.

— Всё, я уже… — Надежда Анатольевна пытается взять себя в руки, бодрится, улыбается, но у неё не получается, и она зажимает глаза ладонью.

— Так, мамуля, пойдём. Пойдём, пойдём.

Дожевав пельмень, Ника уводит её в комнату, а я остаюсь на кухне одна. Мне ничего не остаётся, как только доедать свои пельмени, а их порции стынут в тарелках. Я заглядываю в тощий пакет Ники. Мыльница, зубная щётка, футболка, казённая эмалированная кружка. Что там ещё, я разглядеть не успеваю: Ника возвращается.

— Шмон наводишь? — Она улыбается, а глаза странные, колючие.

— Извини, — бормочу я. Мне неприятно слышать из её уст эти тюремные словечки.

— Могу показать, если так любопытно.

Она выкладывает содержимое пакета на освободившуюся табуретку Надежды Анатольевны. Свернув пакет, она бросает его в угол.

— Вот и все мои манатки.

Мне нехорошо, и я поднимаюсь.

— Я пойду…

Она сжимает моё запястье.

— Настя, сядь, я тебя не отпускала.

Я пытаюсь высвободиться, а она загораживает мне дорогу, и я попадаю в её объятия. Её щека прижимается к моей.

— Не уходи, останься ещё.

Я остаюсь. Возвращается из комнаты уже успокоившаяся Надежда Анатольевна, и мы доедаем пельмени. Потом я мою посуду, а Ника достаёт из шкафа свои вещи, выбирая, что надеть. Отобрав белую водолазку и мешковатые брюки цвета хаки с кучей карманов («пацанские», по выражению Надежды Анатольевны), она берёт большое полотенце и несёт его в ванную.

Небо окончательно расчищается, в нём стоят невесомые золотисто-ванильные облачка, в верхних окнах дома напротив ещё ослепительно горит солнце, а у земли, внутри двора, уже смеркается. Ника сутуло сидит на качелях под серебристо-зелёной ивой, чуть отталкиваясь ногой и опустив стриженую голову, ни о чём не рассказывает и ни на что не жалуется, ничего не просит и никому не верит — никому, кроме меня. Мне уже пора домой, но меня что-то держит здесь, я не могу уйти. Худая мальчишечья шея смешно и трогательно переходит в круглый, покрытый тёмным ёжиком затылок, и кажется, что в этих поникших плечах совсем нет силы и твёрдости, нет воли и энергии, и только по колючим искоркам в глазах можно понять, что этот человек ещё жив.

— Ну, наверно, я пойду, — говорю я нерешительно.

Ника вскидывает голову. По её глазам я вижу, что она хочет сказать мне «останься», но она говорит глухо:

— Да… Да, иди. Спасибо тебе.

Тишину майского позднего вечера нарушает звонок домофона. Я делаю телевизор тише и озадаченно иду в прихожую. Может быть, это Диана? Но Диана сначала позвонила бы и предупредила, что приедет, а Костя вряд ли пришёл бы так поздно — в двенадцатом часу.

— Настя… Настя, — слышу я голос в трубке.

Кажется, это уже было. Я открываю дверь и впускаю Нику. Переступив порог, она прислоняется спиной к стене и смотрит на меня, то и дело прищуриваясь, будто плохо меня видит. В пакете у неё что-то стеклянно звенит. Я чувствую от неё запах, и меня бросает в холодный пот. Да, это было. Всё как в тот раз.

— Ника, что случилось?

Она странно улыбается и гладит меня по щеке.

— Нет… Нет, не бойся. Не бойся, я никого не убила. Просто нажралась, как свинья. Мамка дала мне денег на новую одёжку, а я… пропила их. — Она открывает пакет и показывает три стеклянных бутылки пива. — Вот такая я сволочь, Настёнок. И беспросветно тебя люблю.

Ошарашенная её неожиданным приходом, да ещё в таком состоянии, я не могу вымолвить ни слова, а она, щекоча мне лицо дыханием, шепчет, как одержимая:

— Люблю… Люблю тебя…

Я в растерянности: что с ней делать? Ясно одно: отпускать её нельзя, я не повторю той ошибки. Обняв её за плечи, я бормочу:

— Ника, пойдём… Присядь, отдохни.

Обнажив зубы в жуткой улыбке, она говорит:

— Спасибо, уже насиделась…

Я всё-таки тащу её в комнату и чуть ли не силой водворяю на диван.

— Так, ложись и спи, — приказываю я довольно жёстко. — Чтобы к утру проспалась и стала человеком!

— Хорошо, Настенька, я лягу, — бормочет она. — Только если ты ляжешь со мной…

— Об этом не может быть и речи, — отвечаю я.

Она неожиданно проворно для своего состояния поднимается с дивана, на который я её такими усилиями затащила.

— Тогда мне здесь делать нечего.

Это всё было, сотни раз было — с отцом. Проклятая водка, гори она вся синим пламенем! Во мне мучительно поднимается что-то тяжёлое, как раскалённая каменная глыба.

— Я сказала, ты никуда не пойдёшь! — срываюсь я. — Останешься здесь и проспишься, и не смей со мной спорить!!

Да, всё это было, я часто так орала на выпившего отца, но он мне никогда не отвечал, а Ника и не думает молчать.

— А ты не смей на меня орать, сука! — кричит она с перекошенным лицом.

Влепив ей пощёчину, я убегаю на кухню. Белая пелена ужаса на миг застилает мне глаза, сердце как будто опустили в жидкий азот, а кишки превратились в студень.

— Настя… Настя, Настенька! Прости… Прости, родная… Я дрянь, я сволочь… Я люблю тебя.

Держа моё лицо в горячих ладонях, она почти касается меня губами, но не целует. Её веки опущены, ресницы дрожат, она дышит мне в лицо запахом алкоголя, столь ненавистным мне, от которого в душе поднимается давняя боль. Заорать, ударить её, выгнать? Нет, нельзя, иначе она снова что-нибудь натворит. Любой ценой не допустить этого! Я прикладываюсь ртом к её губам, и она яростно впивается, душит меня, прямо-таки вгрызается в меня, так что даже наши зубы стукаются друг о друга.

— Пожалуйста, не уходи никуда, — шепчу я. — Всё будет, как ты захочешь. Пойдём на диван…

Возбуждённо дыша, она развязывает пояс моего халата, а я увлекаю её в комнату. Раздвигаю диван и стелю постель, мягко осаживая её неуклюжие домогательства.

— Подожди, Никуля… Сейчас. Ты пока ложись, а я сейчас приду.

— Куда ты? — встревоженно спрашивает она, обвив рукой мою талию. — Не уходи!

Я глажу её по стриженой голове, мягко снимаю её руку с талии.

— Не волнуйся, я в ванную. Я скоро. Пять минут.

Яростный поцелуй-укус, и она говорит:

— Ладно, пять минут… Я жду.

Но я не спешу: не пять минут, а двадцать пять я нахожусь в ванной, тщательно моюсь, а потом ещё и сушу волосы феном. Когда я возвращаюсь, Ника уже спит, даже не раздевшись. Укрыв её одеялом, я ухожу в свою комнату и ложусь в постель.

Конечно, я долго не могу заснуть — какой уж тут сон! Что-то похожее на дрёму всё-таки подкрадывается ко мне около трёх часов ночи, но дверь моей комнаты открывается, и я слышу тихие шаги. Затаившись, я жду, что будет, и лицо мне щекочет шёпот Ники:

— Настенька, ты спишь?

Я не отзываюсь, притворяясь спящей, и она, опустившись возле моего изголовья на колени, склоняется надо мной и гладит по волосам.

— Ну, спи, спи, родная… — Нагнувшись ниже к моим губам, она очень осторожно и нежно меня целует — тихонько, самыми кончиками губ.

И так же тихо, как вошла, она выходит.

В пять утра мы обе уже не спим — пьём кофе на кухне. У Ники виноватый и хмурый вид, но я не говорю ей ни слова упрёка. В тишине тикают часы, за окном утренняя синева, на столе стоит блюдце с печеньем и бутерброды с колбасой. Я пододвигаю Нике блюдце, а она ловит мою руку и накрывает своей.

— Насть… Прости.

У меня вырывается вздох.

— Ника, я просто боюсь за тебя… Если ты будешь так себя вести…

Нахмурив брови и качнув головой, она перебивает:

— Не надо нравоучений, Настя. Я и так знаю, что умру не своей смертью.

— Знаешь? — содрогаюсь я. — Откуда ты можешь это знать?

— Мне нагадали, — щурится она с усмешкой.

— На кофейной гуще? — хмыкаю я.

Ника поворачивает руку ладонью вверх, водит пальцем по линиям.

— Вот здесь это написано.

Едва дотронувшись до её ладони, я чувствую как бы лёгкий удар током. Я не спутала бы его след ни с чьим другим, ведь я сама сражалась с ним и изгнала его! Эпизоды этой битвы снятся мне теперь ночами, в снах я переживаю всё заново, удар за ударом. Хоть он и был изгнан, но он оставил на мне отметину, и точно такую же отметину я чувствую на Нике: он прикасался к её руке. Сначала я чувствую дрожь в коленях, потом во всём теле, дыхание сбивается с нормального ритма, сердце бухает, как кувалда, и меня обдаёт жаром адского пламени. Может быть, он предсказал ей судьбу, а может, и специально солгал: на такое коварство он был способен. Цель? Цель — сбить её с пути, тем самым причинив мне новую боль.

— Настя, ты что?

Ника гладит моё лицо и волосы, заправляет прядку мне за ухо. Я стискиваю её за плечи что есть сил.

— Кто? — требую я. — Кто это был?! Кто сказал тебе это? Отвечай!

Испуганно моргнув, она покорно отвечает:

— Да ходила я как-то к одной тётке… Экстрасенсу. Ну, узнать про жизнь… как мне быть дальше. Давно это уж было, ещё до… — Она хочет сказать «до срока», но хмыкает и проглатывает эти слова. — А она мне и говорит: «Умрёшь не своей смертью». Вот такие дела.

— Тётка? — непонимающе хмурюсь я. — Точно?

— Да точно, точно. — Ника крутит свою чашку кофе, поворачивая то по часовой стрелке, то против. — Чёрная такая… Крашенная. Кажется, Ириной её звали.

Я роняю голову на трясущиеся руки. Она гладит меня по голове.

— Настя, тебя чего так колбасит? Ну, ну… Не надо, успокойся! Может, и ерунда всё… Настёнок! Всё нормально.

— Ника, я очень тебя люблю, ты очень дорога мне, — шепчу я, всё ещё дрожа. — Не верь никому, кто станет тебе что-то предсказывать. Всё это — от лукавого. Верь только мне. А я говорю тебе: у тебя всё будет хорошо. Обещаю.

А когда Асахель даёт обещание, она его выполняет.

Ника целует меня, но не яростным укусом, как вчера, а тихонько и нежно — в щёку.

— Насть, я тебе верю. Всё будет хорошо… Не волнуйся за меня. Я больше не собьюсь, слово тебе даю. Вчера просто бес попутал…

— Вот именно — бес! Поверь мне, Ника, я видела его и знаю…

— Кого? — недоуменно хмурится она.

Я замолкаю. Да будет предано забвению твоё имя, нечистый.

— Неважно, — говорю я. — Допивай кофе — остынет.

— Если позволишь, я лучше пивка, — улыбается она и лезет в свой пакет. — Ну, ну, не хмурься… Завязываю.

Я пью вторую чашку кофе, а она потягивает пиво из горлышка, сидя на подоконнике и глядя на занимающийся рассвет. Я всё-таки как следует отчитываю её, и она терпеливо всё выслушивает с серьёзным и покаянным видом.

— Не успела вернуться домой — опять за эти глупости! Ты о маме не думаешь? О её нервах, о её сердце? Она у тебя… святая! А ты так себя ведёшь!

Ника слушает ещё минут пять, потом слезает с подоконника, обнимает меня и виновато упирается своим лбом в мой.

— Насть… Ну, всё, хватит. Не забывай, что мне сегодня ещё предстоит получить втык от мамки. Сжалься, а?.. Мне и так хреново после вчерашнего.

Но я ещё минуты три обрушиваю на её коротко стриженую голову всё, что я считаю нужным сказать, и только потом отпускаю её на балкон курить. На работу идти ещё только через два часа, и я забираюсь на диван, чтобы ещё немного поклевать носом; через десять минут приходит пахнущая табаком Ника, ложится и укладывает голову мне на колени. Гладя и приминая её жёсткий тёмный ёжик, я не замечаю, как она засыпает — и это после кофе, пива, воспитательной беседы и сигареты. Я боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить её: так сладко она спит. Время ползёт в полузабытье, но вот пищит будильник: полседьмого. Я тормошу Нику:

— Вставай. Мне пора собираться.

Она неохотно разлепляет веки и стонет.

— Мм… Настёнок… Такой кайф — спать у тебя на коленках, и ты ломаешь его!

— Мне надо идти на работу, а тебе — домой, — говорю я. — Тебе ещё предстоит получить выговор от мамы — забыла?

— Ой, ё-моё! — измученно стонет она, садясь. — Она же меня спросит, куда я девала пятьсот рублей, которые она мне дала, а я что скажу?

Я достаю кошелёк, вынимаю оттуда названную купюру и протягиваю ей. Она хмурится.

— Настенька, что ты! Я не могу взять.

— Бери, бери, — настаиваю я. — В следующий раз будешь знать, как пропивать деньги, не тобой заработанные.

Она с тяжким вздохом принимает деньги и прячет в карман, а уже через секунду прижимается к моим коленям.

— Настёночек, любимая, ты меня уничтожила… Я не достойна тебя, даже… — она выпрямляется и отодвигается от меня, — даже прикасаться к тебе не достойна! Только вот… — Она берёт мои тапочки и целует их обе в подошву. — Только подмётки твоих тапочек и могу целовать.

— Ладно, — говорю я. — Будем считать, что урок усвоен.

В семь часов мы выходим из дома и идём пешком по уже проснувшимся улицам. Я тихонько беру Нику под руку, и наши ноги шагают рядом: мои — в белых балетках и колготках, и её — в «пацанских» мешковатых штанах с карманами и чёрных с белыми вставками полукроссовках. Наши тени проплывают по асфальту и стенам домов, ломаясь под углом, переходят улицу по «зебре» и бодают свежевыбеленный бордюр головами: с «конским хвостом» на затылке — моя голова, круглая — Никина.

— Настя! — вдруг окликают меня.

У автобусной остановки притормаживает Костина машина, и он выходит.

— Насть, ты что, забыла, что я за тобой заеду? Я приехал, звоню в домофон, а тебя нет.

В самом деле, с этой катавасией вокруг Ники я и забыла, что он обещал заехать и подбросить меня до работы. Он частенько так делает, хотя я его и не прошу об этом. После того, что я ему сказала в больничной палате, другой парень на его месте уж давно махнул бы рукой и завёл знакомство с другой девушкой, а он — нет. Он заезжает за мной утром и подбрасывает до дома вечером, но не лезет с поцелуями и ни на что не намекает, а недавно он поздравил меня с днём рождения и вручил подарочный сертификат, чтобы я сама выбрала себе подходящую вещь в магазине. Я не знаю, что это — дружба или ухаживание, но ничего большего между нами пока нет.

— Костя, извини, так получилось, — только и могу я сказать, не зная, как толком объяснить причину моей забывчивости.

А Ника, прищурившись, тихо цедит сквозь зубы:

— Так… Всё поняла.

Костя, подойдя к нам, говорит:

— Ну, ты могла бы хоть позвонить и сказать, что заезжать не надо.

Ника, глядя на него с холодным прищуром, спрашивает грубовато и враждебно:

— Ты кто такой будешь?

Её «наезд» не имеет на Костю воздействия — он лишь недружелюбно переспрашивает, двинув бровью:

— Кто я такой? С какой стати я должен отвечать на вопрос, заданный таким тоном? Сначала вы потрудитесь представиться.

Ника, усмехнувшись, сплёвывает на асфальт:

— Надо же… Джентльмен из высшего общества! Куда уж нам, обыкновенному быдлу, до вас! — И, переведя взгляд на меня, говорит мне всё с тем же прищуром, глухо и хрипло: — Настя, я пойду. Ещё раз спасибо за всё.

С отчаянием чувствуя, что разрулить эту дурацкую ситуацию у меня не получается, я цепляюсь за её руку:

— Ника, да подожди…

Её взгляд обдаёт меня холодом:

— Иди. На работу опоздаешь.

Она уходит скорым шагом, сунув руки в карманы и низко пригнув голову, а я беспомощно смотрю ей вслед, и на душе как-то гадко оттого, что так всё получилось.

— Это что был за тип? — спрашивает Костя.

— Это не тип, — отвечаю я. — Это Ника.

— Ника? — переспрашивает он, непонимающе морща лоб. — Это от «Николай»? Странно…

— Нет, Ника — это Ника. Она моя подруга.

— Она? — фыркает Костя. — А я её за парня принял! Слушай, но она так одета и подстрижена, что можно и перепутать!

Мне теперь уже ничего не остаётся, как только сесть в машину к Косте и позволить ему подвезти меня. Сначала мы молчим, а потом Костя, чтобы что-нибудь сказать, говорит:

— Ну и подруги у тебя… Брутальная девушка. Чего она на меня так наехала?

Я чувствую себя слишком усталой, чтобы объяснять, кто такая Ника, и поэтому просто молчу. Костя, не получив ответа, озадаченно мычит:

— М-да…

Проходит минута, две, и он вдруг вспоминает:

— Слушай, я же вот что хотел сказать! Мне тут сон странный приснился. Может, и чушь, но… В общем, девчушка маленькая, бегает по травке, рвёт цветочки. Я смотрю на неё и откуда-то знаю, что она моя дочка — просто знаю и всё, а откуда — непонятно. К чему бы это?

Вот мы и познакомились, папа.

Я иду домой, но мои ноги сами сворачивают во двор с серебристыми ивами и качелями, с песочницей и расплавленным золотом солнца в окнах. В песочнице играют дети, девочка с хвостиками прыгает через скакалку, а на скамейке сидит стриженая девушка в широких чёрных штанах с карманами и блестящими молниями, в джинсовой голубой жилетке и белой водолазке. На земле между её широко расставленными ногами в чёрно-белых полукроссовках стоит недопитая бутылка пива из коричневого стекла, в лениво повисших пальцах дымится сигарета. Ребёнок, запутавшись в скакалке, падает и плачет, и девушка говорит:

— Настенька! Ты же большая девочка, а плачешь. Ну, иди сюда.

Я вздрагиваю, услышав своё имя, но эти слова обращены не ко мне. Девушка бросает сигарету и отставляет в сторону пиво, сажает малышку к себе на колени и что-то говорит ласково и тихо, вытирая ей слёзы. Девочка доверчиво льнёт к ней и уже не плачет, берёт конфету, которую девушка достаёт из кармана джинсовой жилетки, мягкими розовыми губками чмокает её в щёку и снова бежит играть. Девушка наблюдает за ней потеплевшим взглядом и ласковыми морщинками у глаз.

Я подхожу и сажусь рядом. Она делает глоток пива, как бы не замечая меня, и мне кажется, что я невидимка. Мы молчим под шелестящими ивами, я дотрагиваюсь до её чёрной штанины:

— Новые?

— Что? — рассеянно переспрашивает она.

— Штаны.

Ника кивает, достаёт новую сигарету.

— Сегодня купила. Да, кстати. — Она расстёгивает карман жилетки и достаёт пятьсот рублей. — Возьми, они не понадобились. Я мамке правду сказала.

Она зажигает зажатую в её губах сигарету, я со вздохом прячу деньги в кошелёк. Мы сидим и снова молчим, она старается выпускать дым в сторону от меня.

— Ника! — слышится с балкона. — Пошли ужинать!

Она оборачивается, отвечает:

— Иду, мам!

— Кто там с тобой? Настя? — кричит голос с балкона.

Я тоже оборачиваюсь и приветственно машу рукой:

— Здрасьте, Надежда Анатольевна!

— Заходите обе, будем ужинать! — зовёт она.

Я встаю со скамейки, а Ника ещё допивает пиво. Я протягиваю ей руку:

— Пошли, мама зовёт.

Допив последний глоток, Ника оставляет пустую бутылку возле скамейки — для сборщиков стеклотары. Сделав напоследок пару затяжек, она бросает сигарету и идёт к подъезду, так и не взяв мою руку. Подавив вздох, я иду следом.

В открытую форточку доносятся голоса детей и шелест ив, кухня наполнена вкусными запахами. Сердце сжимается: разве можно желать чего-то иного, стремиться куда-то прочь, не ценя домашнего тепла? Оно всегда есть и ждёт нас, пока мама дома. Ничего, что она немножко ворчит: она желает добра.

— Мыть руки, девочки… Ника, может, хватит уже надуваться пивом? Вот не буду больше давать тебе деньги — иди, сама зарабатывай, взрослая уже… Бери пример с Насти — она молодец… Не курит, пиво не пьёт, работает, готовить умеет — в общем, повезёт тому, кто на ней женится.

В тарелках дымится борщ, белеет сметана, плавает ароматная свежая зелень — не борщ, а поэма. Отправив первую строфу этой поэмы в рот, Ника бурчит:

— Кто меня с судимостью на работу возьмёт? Сама знаешь…

Маленькая женщина вздыхает, вытирает руки полотенцем.

— Вот заладила — не возьмёт, не возьмёт… А ты пробовала, ходила куда-нибудь? Хоть какую-нибудь работу надо найти — не сидеть же сиднем, пиво дуть да сигареты по пачке в день смолить!

Ника дует на ложку с борщом: горячий.

— Мам, ну не нуди ты… Устроюсь. Ещё недели не прошло, как я дома, а ты уже мне плешь проела с этой работой… Найду я её, найду!

— Ты каждый день обещаешь, — не унимается Надежда Анатольевна. — А сама хоть бы газету купила!

— Да купила уже, вон лежит, — показывает Ника кивком головы на свёрнутую в трубочку газету с объявлениями о работе, лежащую на подоконнике.

— Ну, вижу, купила. Только не видно, чтоб ты её просмотрела!

— Не успела ещё. Сегодня просмотрю. Ох, мам… Неотвязная же ты!

— И не отвяжусь, пока не устроишься.

В уголках губ Ники проступает усмешка, она молчит и ест борщ. Я тоже ем и думаю: трудно же ей будет устроиться. На вышедших из мест заключения смотрят, как на прокажённых. Хорошее место вряд ли удастся найти. А ведь у неё высшее образование. Вот так, из-за одной глупости — вся жизнь наперекосяк.

После борща мы едим котлеты с тушёной капустой — объеденье, Надежде Анатольевне следует поставить пятёрку по кулинарии. На третье — кисель с черникой и овсяное печенье. Ника понемногу добреет от еды, чмокает мать в щёку:

— Спасибо, мамуля… Ты чудо.

Потом мы смотрим телевизор: Надежда Анатольевна в кресле, а мы с Никой — на диване. Идёт сериал, и взгляд Надежды Анатольевны прикован к экрану: она увлечена развитием сюжета, и реальный мир для неё сейчас просто не существует. Пока она не видит, я тихонько прижимаюсь к Нике и кладу голову на её плечо. Я делаю это безо всякой задней мысли, просто потому что мне хорошо и уютно здесь, с ними, а она заметно напрягается от моей близости. Я не знаю, то ли ей это неприятно, то ли слишком волнует её — как бы то ни было, я решаю пощадить её чувства и немного отодвигаюсь. Но мне грустно.

Уже одиннадцатый час, и я говорю:

— Засиделась я у вас… Не хочется уходить, но всё-таки пора и честь знать.

Надежда Анатольевна радушно предлагает мне остаться ночевать:

— Да оставайся, куда ты на ночь глядя пойдёшь? Место есть.

Она намекает на диван, освободившийся после ухода мужа. Мне и вправду хочется сегодня остаться, но какое-то шестое (а может, седьмое или восьмое) чувство подсказывает, что следует всё-таки уйти. Что-то сдвинулось в существующем положении вещей, хотя я пока ещё и сама не могу точно сформулировать для себя, что именно; мне нужно подумать над этим, а для размышлений мне необходимо уединение — клочок личного пространства, в которое никто не вторгнется.

— Да нет, надо идти, — вздыхаю я.

— Ника, тогда проводи Настю, — говорит Надежда Анатольевна.

Ника, язвительно усмехнувшись, отвечает:

— За ней есть кому заехать. Стоит только позвонить, и личный водитель сразу примчится.

— Я не буду сегодня никому звонить, — говорю я. — Прогуляюсь пешком. — И добавляю, обуваясь в прихожей: — И нет у меня никакого личного водителя.

Ника стоит, прислонившись к дверному косяку и сверля меня пронзительным, колючим взглядом.

— Как же нет, когда я видела его своими глазами?

Это портит уютную и безмятежную атмосферу этого вечера, у меня снова становится мрачно на душе. Теперь мне точно нужно уйти, чтобы успокоилась всколыхнувшаяся со дна моей души печаль. Надежда Анатольевна не понимает, в чём здесь дело, и смотрит на Нику с недоумением:

— Ты что стоишь? Проводи Настю хотя бы до остановки. Настя, — обращается она ко мне, — пешком не ходи, садись на автобус или маршрутку.

Ника смотрит на меня пристально.

— Ты хочешь, чтобы я тебя провожала? — спрашивает она.

— Хотела бы, — отвечаю я. — Но не настаиваю, если тебя это затруднит.

Надежда Анатольевна, по-прежнему недоумевая, переводит взгляд с меня на Нику и обратно.

— Девочки, да в чём дело? Что вы рядитесь? Ника, иди, провожай Настю.

Ника без дальнейших пререканий обувает свои полукроссовки и надевает жилетку. Мы выходим на вечерний прохладный воздух, к шелесту ив и стрекоту кузнечиков в траве, Ника молча шагает рядом со мной, держа руки в карманах. В молчании мы доходим до остановки, и Ника, собираясь ждать вместе со мной автобус, закуривает. Я забираю у неё сигарету и кидаю в урну.

— Бросай курить, Ника, — говорю я, дотрагиваясь до её щеки. А про себя шепчу: «Именем Света, изыди, лукавый!» И добавляю вслух: — Это же такая вредная для здоровья гадость!

— Я сама решу, когда мне бросать, — отвечает Ника холодно.

Она закуривает новую сигарету, но внезапно начинает кашлять и давиться. Прижав руку к горлу, другой она хватается за столб остановочного павильона и мучительно, натужно кашляет, потом склоняется над урной, и с её губ падает смолисто-чёрная, тягучая гадость. Понемногу кашель унимается, и нормальное дыхание возвращается к ней. Пошатываясь, она опускается на скамейку, я сажусь рядом и обнимаю её за плечи, и она постепенно приходит в себя.

— Господи, что это было? — хрипит она. — Пакость какая…

— Эта пакость попадала в тебя с каждой затяжкой, — смеюсь я.

— Никогда больше не буду курить, — хрипло шепчет она. — Это ты… Это ты как-то сделала?

— Я только пожелала, чтобы ты бросила эту вредную привычку, — отвечаю я. — Остальное доделал твой организм, откликнувшись на моё пожелание.

— Ф-фу, — ёжится она, передёрнув плечами.

Пачка сигарет летит в урну, я одобрительно киваю.

— Молодец. Мама будет очень рада.

Ника всматривается в меня, и в её взгляде что-то новое — какое-то изумление с примесью испуга.

— Ты сказала «гадость», и я в самом деле почувствовала, какая это гадость, — говорит она. — Ты что, мне это внушила?

— Скорее открыла тебе глаза на правду, — усмехаюсь я. — Потому что это действительно гадость.

— Но как ты это сделала?

Как? Откуда у меня эта способность изгонять из людей всякого рода пакости? Опухоль Дианы, якушевское коварное угощение, вот сейчас — эта дрянь? Я и сама толком не знаю. Может быть, так надо? И что за копьё я держала в руках? Может быть, ту самую святую реликвию, которую все ищут? У меня нет ответов, а количество вопросов день ото дня растёт. Я ничего не могу объяснить Нике: на моих устах лежит печать, наложенная рукой кудрявого мальчика, моего ангела. Я могу сказать только:

— Наверно, я смогла это сделать, потому что я очень, очень тебя люблю.

Проехала моя маршрутка, но я в неё не села: мы с Никой стоим обнявшись, и нам плевать, что кто-то смотрит. Кому какое дело? Мы идём пешком, держась за руки, а над улицей медленно сгущается синева. Звонит Костя, но я не отвечаю: подождёт, никуда не денется. Ника вдыхает полной грудью:

— Дышится-то как! Наверно, это потому что та дрянь из меня вышла. И знаешь, курить совсем не хочется.

Вот уже мой дом, в окнах уютно горит свет. Пора прощаться, но мы всё никак не можем разнять руки. По моему телу пробегают мурашки, у меня вырывается судорожный зевок. Синяя вечерняя мгла склеивает мне веки.

— Слушай, Ник… Я что-то устала сегодня. Я пойду, ладно? Спасибо, что проводила. Иди домой, а то мама, наверно, беспокоится, куда ты запропастилась. И всё-таки просмотри газету… Может, что и найдёшь.

Я глажу её по жёсткому ёжику, она льнёт ко мне щекой, и наши губы на секунду соединяются. Может, это и лишнее, я не спорю. Но каким способом мне ещё выразить мою к ней нежность? Мои пальцы выскальзывают из её руки.

— Пока, Ник.

— Пока, Настёнок.

Я иду домой, а она ещё стоит у крыльца магазина, с золотящимся в свете фонаря каштановым ёжиком, в мешковатых штанах с карманами и молниями, с задумчиво-мрачноватыми глазами в тени тёмных бровей. Очень не хочется оставлять её одну, в моём сердце шевелится к ней что-то тёплое, почти материнское. Это, наверно, её не устраивает, но ничего иного я не могу ей дать.

К своему удивлению я обнаруживаю у крыльца машину Кости и его самого, угрюмо-встревоженного.

— Привет, ты что здесь делаешь? — говорю я ему.

Он не отвечает на приветствие, а сразу обрушивает на меня не очень-то ласковый вопрос:

— Где тебя носит?

— Это что за тон? — усмехаюсь я. — С каких пор я должна перед тобой отчитываться? Ты мне муж, что ли?

— Настя, ты не берёшь телефон, дома тебя тоже нет… Я беспокоюсь, знаешь ли.

Это умиляет меня до глубины души. Он, оказывается, беспокоится обо мне! Я глажу его по голове, очень похожей на голову Ники.

— Костя, солнышко… Ну, я же большая девочка, комендантский час на меня не распространяется. Я была у подруги.

— Это у той, которая стрижётся, как пацан?

— Да, у той. Её зовут Ника. Ни-ка. Запомни. И насчёт её стрижки не советую ехидничать. Это, знаешь ли, не делает тебе чести.

Он пожимает плечами.

— Да мне-то что? Пусть хоть налысо бреется, ей даже идёт. Но я сейчас не о ней, я о тебе. Почему ты так поздно возвращаешься? И почему не берёшь телефон? Тебе не приходит в голову, что я могу беспокоиться?

— Костя, я не твоя жена, — улыбаюсь я. — Конечно, мне приятно, что ты беспокоишься, но я взрослый человек… Когда хочу, тогда и возвращаюсь.

— Понятно.

То, как он сказал «понятно», вызывает у меня лёгкую дрожь и холодок по коже. Положив мне на плечи руки, он привлекает меня к себе и тихо, очень серьёзно говорит:

— Насчёт жены… Или ты выходишь за меня замуж, или… Или я вообще ни на ком никогда не женюсь.

От тёплой тяжести его рук на своих плечах я млею и таю, как кусок масла на сковородке. И щекотно, и смешно, и уютно.

— Костя… Если ты дашь обет безбрачия, тебе заодно придётся постричься в монахи. А в монашеской рясе я тебя никак не представляю.

— Так ты выйдешь за меня?

— Костя, мне надо подумать.

— Ты это уже говорила. Сколько ты ещё будешь думать?

— Сколько нужно. Ты же всё равно ни на ком не женишься, так чего мне торопиться?

— Ты смеёшься надо мной!

— Нет, Костенька, я серьёзно.

— Ч-чёрт!

Я прижимаю пальцем его губы.

— Не чертыхайся. Я этого не люблю. — И, щёлкнув его по лбу, говорю: — С этого момента каждый раз, когда ты захочешь чертыхнуться, вместо этого ты будешь чихать.

— Прикалываешься! — смеётся он.

— А вот попробуй, чертыхнись.

— А вот возьму и чер…

Он спотыкается на полуслове и щурится, как будто что-то попало ему в нос, морщится, и…

— Апчхи!

Я хлопаю в ладоши и смеюсь, а он опять чихает. Двумя разами это не ограничивается, и он чихает снова и снова, как из пулемёта, а я загибаюсь от смеха.

— Слушай, это… апчхи! Не смешно! Апчхи! — чихает он.

— Так тебе и надо, сквернослов! — хохочу я. — Будешь теперь думать, прежде чем поминать нечистого!

— А-а… апчхи! Слушай, прекрати это! Апчхи! Я больше… апчхи! не могу!

— Будешь чертыхаться?

— Не бу… апчхи! не буду!

У него уже слезятся глаза, и я решаю сжалиться.

— Ладно, хватит, — говорю я, положив руку ему на лоб.

— А… а-а… — набирает он воздуха, но на сей раз чихнуть не получается, и он расслабленно выдыхает: — Уф-ф… Фу, вроде отпустило.

— Ну, то-то же, — говорю я.

Он смотрит на меня почти с испугом.

— Насть, ты как это делаешь? Какого чёр…

В тот же миг у него страдальчески перекашивается лицо, и он разражается новой очередью чиханий. Между ними он умоляет меня:

— Насть… апчхи! Ну хва… апчхи! Я больше не… апчхи!

— Ну, теперь ты понял, как это серьёзно?

— Я по… апчхи!

— Ладно, на сей раз прощаю. Хватит.

Чиханье прекращается, и Костя, потрясённый и измученный, вытирает нос и глаза. Он опускается на край сиденья своей машины и шмыгает носом, а я, стоя рядом, усмехаюсь:

— Ну, всё ещё хочешь на мне жениться? Я ещё и не такое могу. Будешь приходить домой пьяным — сделаю так, что от водки у тебя будет понос, а от пива — чесотка. Будешь ходить налево — сделаю, чтобы при одной мысли об этом у тебя самопроизвольно опорожнялся мочевой пузырь. А будешь мне врать, что задержался на работе — сделаю, как в фильме «Лжец, лжец» с Джимом Керри. Будешь говорить правду всем подряд, направо и налево.

Он качает головой.

— Слушай, ты страшный человек… Может, мне и правда не стоит с тобой связываться?

— Решать тебе, — говорю я сухо. — Я тебя предупредила, чтобы ты знал, на что идёшь.

— И хорошо, что предупредила! Боюсь, что я не готов расстаться со всеми мужскими вредными привычками, — улыбается он. — Я подозревал, что ты не совсем обычная, но чтобы настолько… Даже не знаю.

— Дело твоё, — заключаю я. — Теперь и тебе есть над чем подумать.

— Это точно! — смеётся он. — Знаешь, ты похожа на ведьмочку… Нет, нет, не обижайся! Ты светлая.

— Ну, спасибо и на том, — усмехаюсь я. — Ладно, я пойду. Уже поздно, завтра на работу. А ты думай… Время ещё есть.

Время ещё есть, но его очень мало, и я тороплюсь принять душ и лечь в постель, чтобы не проспать на работу. Я очень устала: гудят ноги, горят щёки, плывёт голова. А потом какая-то невидимая сила отрывает меня от кровати, и я оказываюсь под солнечным небом среди звенящей травы, среди разноцветья Долины. На плечи мне струится с неба ласковое тепло, и мне навстречу бежит девочка с букетом. Я подхватываю её на руки, и мы бредём по траве, бредём куда глаза глядят, и нам хорошо. Всюду, куда ни кинь взгляд — колышущееся море цветов, купающихся в золотом солнечном тепле. Всё равно, куда идти: нас никто не торопит, никто не преследует, мы вдвоём, но кого-то не хватает. Я не могу понять, кого, и девочка спрашивает:

«А где папа?»

Я растерянно оглядываюсь, но никого не вижу. Мне приходит в голову мысль.

«Слушай, — говорю я девочке. — Папа, наверно, остался там, на земле. Я-то могу просто так спуститься обратно, а вот как это сделать тебе?»

«Наверно, мне надо забраться к тебе в животик», — говорит она, улыбаясь не по-детски мудрой улыбкой, и мне почему-то думается, что все дети в Городе Света такие. Они знают больше нас, земных жителей, но как только рождаются на грешной земле снова, они всё, или почти всё забывают: уж таков извечный цикл.

Мы сидим в траве у дороги, я заплетаю ей волосы, а она плетёт венок из цветов, которые она собрала. По дороге идёт кудрявый мальчик, ведя за руку мальчика помладше, лет семи. Он хорошенький, как купидончик, но у него недетские глаза. Это новорождённый ангел — ангел моей дочки. Едва завидев её, он рвётся к ней, и кудрявый мальчик отпускает его. Маленький ангел, подбежав к нам, садится рядом в траву, рвёт цветы и протягивает их девочке, а она берёт их и вплетает в свой венок. Венок готов, и она надевает его мальчику на его золотую шапку кудрей. Они бегают наперегонки, и среди травы звенит их смех. Мою руку трогает мягкая рука: пора возвращаться на землю.

«А как же они?» — Я с тоской смотрю на девочку и мальчика, бегающих в траве.

«Пусть ещё поиграют, — улыбается сияющее существо. — Пусть наберутся сил перед долгой работой».

Работа — это жизнь. Тикают часы, шелестит ветер за окном, молчат тени в углах. Ещё ночь, но скоро она уступит место новому дню, и я встану с постели. А пока я отдыхаю — набираюсь сил перед долгой работой, которой ещё не видно конца. Только тогда и начинаешь ценить свет, когда он гаснет; поэтому, люди, цените его. Не всегда есть шанс зажечь его снова. Дорогу осилит идущий: для того она и создана, чтоб по ней идти.

Пищит будильник: новый день начался. Деревья за окном горят золотом, но это не осень, а просто утреннее солнце. Наверно, будет хорошая погода. Кажется, я снова на земле? Да, верно, а вот и мои тапочки. Доброе утро всем!

07 ч 30 мин

На раковине рядом с тюбиком пасты лежит тест на беременность. Я сижу на холодном неуютном краю ванны, слушая, как течёт вода, а на плите на кухне уже давно кипит чайник. Пора на работу, но мной владеет холодная, каменная заторможенность. Воздух будто загустел, как тесто, и трудно даже пошевелить пальцем…

Костя не зря назвал меня «ведьмочкой». Встречаясь, мы с ним узнавали друг о друге больше; когда речь зашла о его родителях, меня ждал сюрприз. И, надо сказать, не очень приятный…

Отца своего Костя не знал, а с мамой давно не общался, живя отдельно. На мой закономерный вопрос он ответил уклончиво и неопределённо, не назвав истинной причины натянутых отношений с матерью.

Но ответы нашлись сами. Летним вечером, когда мы с ним только что пришли с прогулки в парке к нему домой и собрались пить чай с купленным по дороге тортом, нервно затренькал дверной звонок. Костя удивлённо приподнял брови и с улыбкой сказал:

— Подожди, посмотрю, кому там понадобилось нарушать наше уединение. Режь пока торт.

Он пошёл открывать, а мной овладело странное ощущение… Нет, не может быть, ведь Якушева больше нет. Я отправила его в пекло, а между тем мне настойчиво и жгуче мерещилось его присутствие… Как будто это он позвонил в дверь. Мне даже хотелось броситься вслед за Костей и закричать: «Нет! Не открывай!»

Но было слишком поздно: он уже открыл.

— Мама, ты куда?.. Это как понимать? — услышала я его удивлённо-растерянный голос.

К кухне приближались шаги… Звук каждого из них отзывался у меня внутри, как лязг клинка о клинок, а в руку мне просилось копьё, чтобы пригвоздить приближающуюся тварь. Всё, что я успела сделать — это вообразить себе тот чудесный щит, которым я прикрывалась во время поединка с Якушевым-ящером. Мысленно выставив его перед собой, я приготовилась к схватке…

На кухню вошла невысокая, полная женщина в чёрной одежде, висевшей на ней балахоном. Её бочкообразное туловище было задрапировано во что-то вроде чёрного пончо, поверх которого на её пышной груди висели бусы и какие-то амулеты, длинная чёрная юбка покачивалась складками при ходьбе. Волосы у женщины были покрашены в жгуче-чёрный цвет, дико и негармонично контрастировавший с не вполне здоровым, желтовато-бледным цветом лица. Тяжёлый взгляд сразу уставился на меня, придавив меня к месту…

В глазах её я увидела тьму — той же природы, что и в Якушеве: они были одного поля ягоды. Различались они лишь количеством силы: в этой женщине её было не так много.

Загородив своей отнюдь не хрупкой фигурой весь дверной проём, женщина сверлила меня взглядом. Костя выглянул у неё из-за плеча, пытаясь ко мне пробраться, но безуспешно.

— Мам… разреши пройти?

Взгляд-копьё лязгнул о мой невидимый щит. Поняв, что я крепкий орешек, женщина посторонилась, пропуская Костю.

— Насть… Познакомься, это моя мама…

— Ирина, — представилась та. И спросила со слащаво-хищной улыбкой: — Что, детки, чаёвничать собрались? А меня кусочком торта не угостите?

Костя как будто слегка опешил.

— Д-да, конечно, — пробормотал он. — Присаживайся. Сейчас я чай…

— Позвольте мне за вами поухаживать, — любезно предложила Ирина. — Ты садись, садись, сына. Я сама управлюсь.

Не успел он ответить, как она принялась хозяйничать, словно у себя дома: поставила на плиту чайник, достала чашки, упаковку чая. Её бурная деятельность и удивила Костю, и заставила нахмуриться.

— Мам, ты что, я сам… — начал он было.

Властный жест Ирины закрыл ему рот, а на меня повеяло холодком. Она была человеком, а не демоном в людском облике, но с Якушевым её что-то связывало — а именно, тёмная сила.

— Значит, Настя, — задумчиво проговорила она, холодно поблёскивая глазами. — Приятно звучит твоё имя. Ты симпатичная девушка, но скажу тебе прямо: моему сыну ты не подходишь. Уж поверь, я знаю.

— Мама, опять ты за своё, — недовольно и устало нахмурился Костя. — Пожалуйста, хватит вмешиваться в мою жизнь и решать за меня.

— С тобой я ещё поговорю отдельно, — пообещала Ирина.

Тяжёлое и странное это было чаепитие. Заявив мне в лоб, что я не подхожу её сыну, Ирина предупредила:

— Если не отстанешь от него — будешь иметь дело со мной.

— Мама, да что ты на неё взъелась?! — возмутился Костя. — Знаешь, что? Тебе лучше уйти.

Ирина недобро прищурилась.

— Выгоняешь? Ладно, я уйду. Но вместе вам не быть, это Я тебе говорю.

После ухода Ирины мы долго и тягостно молчали, слушая тиканье часов. Давно остывший чай темнел в чашках, за окном шелестел тёплый вечер. Солнце уже скрылось за крышами домов, и на двор спускались сумерки. Я стояла у окна, глядя в ещё светлое и чистое летнее небо. Костя подошёл и взял меня за плечи, виновато сопя у меня за ухом.

— Насть, извини… Вот такая у меня мама. Теперь ты понимаешь, почему я живу отдельно и редко с ней общаюсь.

— Да уж, — усмехнулась я.

— Она у меня кто-то вроде экстрасенса, — сказал он. — Превратила собственную жизнь в чёрт те что, но мою жизнь в дурдом я ей превратить не дам.

Экстрасенс… Мне вспомнилось признание Ники: Ирина… Чёрная, крашеная. Это она наплела Нике всякой ерунды о насильственной смерти, вот почему я ощутила на Нике лапу Якушева. Потому что Ирина с ним связана.

— Пока она жива, тебе из-под её влияния не вырваться, — вздохнула я. — И она не экстрасенс, а самая настоящая тёмная ведьма.

Не прошло и нескольких дней, как мне приснился кошмар. Под утро я ощутила знакомое оцепенение тела и давление на грудь, а сквозь полуоткрытые глаза видела черноволосую женщину. Склонившись надо мной и дыша мне в лицо, она прошипела: «Ты убила моего учителя, дрянь, а теперь хочешь забрать у меня сына. Ничего у тебя не выйдет. Я тебя изведу. Изведу!»

Ледяное змеиное шипение оплетало мою душу, как чёрные щупальца, высасывая мои силы. Пришлось Насте Головиной снова вспомнить то время, когда её звали Асахель. Я замерла и позволила заключённому во мне свету вырваться наружу. Ослеплённая ведьма закричала и исчезла, а я проснулась с ослабевшим телом и холодной кожей. Ледяными, плохо слушающимися пальцами я провела по виску… Липкий пот. В комнате никого не было, только тикали часы в прихожей.

Вот почему я ощутила присутствие Якушева. Ирина была его ученицей…

Весь день я чувствовала себя неважно: в желудке стояла дурнота, во рту — кислый привкус, и больше всего мне хотелось свернуться в каком-нибудь укромном месте калачиком и заснуть… Но что-то мне подсказывало: это ещё не всё. Что-то произойдёт, Ирина ещё проявит себя. Настя Головина боролась с соблазном малодушно и трусливо закрыться в квартире и не выходить оттуда даже на работу, но Асахель во мне понимала: нельзя просто так это оставлять. Якушевский след на земле должен быть уничтожен, всякое его отродье должно быть изгнано.

Схватке быть, обречённо понимала я.

Это случилось через неделю. Я была на работе — обслуживала покупателя, когда на глаза мне вдруг упала чёрная пелена. Из темноты слышалось знакомое шипение: «Иззведу… Иззведу тебя, Нас-стя…» Горло словно сжала ледяная рука, и передо мной появилась Ирина — с зелёным сатанинским огнём в глазах и хищной улыбкой. Она держала в руке красное шёлковое сердце, стискивая его с ненавистью, а моё при этом замирало от невыносимой боли у меня в груди. Я проваливалась в вязкую бездну мучений, меня выкручивало жгутом, разрывало на атомы…

Только спокойствие горных вершин помогло мне. Их белизна смывала боль, охлаждала пылающий ад в моей груди, а руки, зарывшись в снег, на что-то наткнулись. Знакомый блеск кольнул глаза… Карающий Свет! Неужели он так и пролежал здесь с той схватки? Кувеяш убил меня здесь, но его приспешнице не хватит сил — кишка тонка. Хотя имя «Настя» и звучало приятно, но в нём не было силы, а вот в настоящем, древнем моём имени…

Рассветное небо ласково и печально смотрело, как я выкапываю из-под снега мой чудесный меч, сжимаю его рукоять и поднимаюсь на ноги. Ирина в своём чёрном балахоне, развевавшемся вокруг неё, как крылья летучей мыши, застыла с недоумением в глазах…

Из моей груди наружу рвался свет, а за спиной раскинулись два ослепительных крыла, тоже словно сотканные из света.

— Я — Асахель, — сказала я. — Я изгнала Кувеяша, и ты последуешь за ним.

С острия меча слетел, как шаровая молния, сгусток света и ударил Ирину в грудь. Пригвождённая им, она зависла в воздухе, как парализованная, а свет сиял там, где у неё должно было биться сердце…

Она всего лишь неразумный человек, возомнивший себя чёрным магом, подумалось мне. Заблудившийся, запутавшийся и в итоге попавший в цепкие лапы тьмы. За спиной у Ирины колыхалось, клубясь, облако чёрного дыма — сначала бесформенное, а потом постепенно принявшее знакомые очертания ящера… Кувеяш. Его призрак висел у Ирины за плечами, и от него к её спине тянулась чёрная пуповина. Он всё ещё держал её, и если она умрёт… Не завидую я её душе.

Нет, просто так убивать её нельзя, решила я: её ждёт страшная судьба после смерти. Нужно было освободить её. Поэтому Карающий Свет, вместо того чтобы пронзить Ирину, отсёк призрачную пуповину, связывавшую её с тенью Кувеяша. Женщина захрипела, задёргалась, болтая ногами в воздухе. Она теряла силы, на глазах покрываясь морщинами и из моложавой сорокапятилетней дамы превращаясь в старую каргу страшнее Бабы Яги, бледную и высушенную. Тень Кувеяша, моргая пустыми глазницами, скорчилась и растаяла, а Ирина упала на снег, распластав по его белому покрывалу свои чёрные одежды. Если она умрёт после этого, это будет, по крайней мере, «чистая» смерть. Её душа уйдёт, не отягощённая никаким бременем и не связанная никакими цепями с тьмой.

— Настя… Настя… — звал меня кто-то.

Цепляясь за этот зов, как за спасительную нить, я вернулась в реальность. Чьи-то твёрдые ладони у меня на щеках… Кто-то гладил меня и звал испуганно:

— Настя… Настенька, солнышко!

Я лежала на диване в кабинете Дианы, а она сама, склонившись надо мной, гладила меня то по лицу, то по волосам. Я слабо улыбнулась ей и поймала её руку.

— Ой, очнулась, — послышался голос Марины, второго продавца.

Пока Асахель сияющим мечом освобождала ученицу Якушева среди горных снегов, Настя Головина упала в обморок на рабочем месте, перепугав коллег и начальницу. Диана лично отвезла меня домой, довела, поддерживая, до квартиры и уложила там на кровать. Глядя в её красивые светлые глаза с тёмными ресницами, полные беспокойства, я ощутила, как сердце сжалось от тёплого, нежного чувства к ней. Она перепугалась за меня, и мне хотелось её успокоить.

— Я в порядке…

Мой голос прозвучал слабо, и Диана только покачала головой. Она была в курсе наших с Костей отношений и воспринимала их со сдержанным неодобрением, считая, что я «морочу хорошему парню голову», встречаясь с ним не по любви, а от одиночества, чтобы заглушить боль и тоску по моей незабвенной Але. Но она не знала, что я уже не тоскую, а жду… Просто жду Алиного возвращения со спокойствием и непоколебимой уверенностью. Маленькая девочка, рвущая цветы… Я знала: она придёт. Она уже на пути ко мне. Сегодня Якушев руками Ирины попытался расстроить нашу встречу, но у него ничего не вышло. И не выйдет никогда.

Диана заварила мне чай с мятой и молча смотрела, как я пила. Задумчивая грусть в её глазах сменилась нежностью, когда я улыбнулась ей. Моя улыбка отразилась в её взгляде, как в зеркале.

— Получше тебе? Слава Богу… Напугала ты меня, золотце.

На следующий день Костя не пришёл на работу. Диана сообщила, что его не будет несколько дней: у него умерла мать, и ему придётся заниматься похоронами. Похолодев, я спросила:

— А… А что с ней случилось, он не сказал?

— Да как будто с сердцем что-то, — ответила Диана. — Надо помочь ему деньгами.

Сердце. Пытаясь меня атаковать, она знала, на что шла, но вряд ли подозревала, с кем именно связалась. Никогда не забуду безмерного изумления в её глазах, когда она увидела мои крылья. «Ангел?» — отразилось в них. Она думала, что я как максимум светлая ведьма, но оказалось…

Оказалось, что я — Асахель. Сейчас мне и самой в это не верилось, если честно. Слишком давно всё это было, слишком большой слой человеческого нарос на моей душе.

Старая, старая сказка.

Диана поехала на похороны Костиной матери: «Надо поддержать парня». Приглашала она с собой и меня, но мне, признаться, духу не хватило бы смотреть в глаза Косте, поэтому у меня был обычный рабочий день, только чуть более усталый и печальный, чем всегда. Словно чувствуя моё состояние, небо откликнулось дождём…

Я не решалась даже позвонить Косте, а он не звонил мне. Когда через три дня я услышала его голос в кабинете Дианы, меня ни с того ни с сего неостановимо повлекло на пол — ноги отказывались меня держать. Пришлось прислониться к стене.

Дождик скрёбся в мой зонт, когда меня нагнала знакомая машина. Я села в неё, не решаясь даже посмотреть в сторону Кости. Он первый нарушил молчание.

— Диана сказала, ты тут в обморок падала… Перепугала всех.

— Да, было дело, — криво, одним углом рта усмехнулась я. — Ничего, всё уже нормально. Не беспокойся. А ты как?

— Да ничего… Более-менее, — кивнул он. Но как-то не вполне уверенно. В его взгляде, привычно следившем за дорогой, сквозила растерянность.

— Соболезную, — сказала я. А что я ещё могла сказать?

Костя моргнул, будто что-то попало ему в глаз.

— Она мне позвонила… Сказала, что ей плохо, попросила срочно приехать. Я приехал… Вызвал скорую, но та, как всегда, опоздала. Так она у меня на руках и умерла.

Дворники работали на лобовом стекле, размазывая туда-сюда дождевую воду.

— Но перед смертью она про тебя всяких гадостей наговорила, — добавил Костя, потирая левый глаз. Соринка упрямо мешала ему и не желала выходить.

— И что именно она сказала? — поинтересовалась я осторожно.

Костя поморщился.

— Не стоит об этом… Я всё равно в это не верю. Глупости.

— Она сказала, что это я её убила, ведь так? — вдруг вырвалось у меня.

Костя заметно вздрогнул и уставился на меня. И без слов было ясно: я попала в точку. Откуда я это знала? Да только что пришло в голову — само, как озарение, как знание свыше. Будто кто-то невидимый шепнул мне на ухо. Город киснул под дождём, тоска летела на серых крыльях туч, высасывая досуха моё сердце. Мой голос был сер, грустен и измучен, как после болезни.

— Она не соврала, Костя. Я её правда убила… Мне пришлось это сделать, потому что она сама атаковала меня. Хотела отомстить за своего наставника, которого я отправила в пекло… Но при этом я освободила её от уз, которыми она была связана с этой тварью. Это поможет ей там… Во внетелесной сфере.

Костя не понимал. Он не верил, что убить можно на расстоянии, не прикасаясь к человеку и пальцем — лишь в ментальном контакте. В его понимании убийство было связано с материальными действиями: пришёл, взмахнул топором… Удивительно: его мать была ведьмой, а сын вырос скептиком. Видимо, потому что пока мать занималась своими тёмными делами, его воспитывали тётя с дядей, школа и друзья — так он мне рассказывал.

— А ещё она сказала что ты… что ты — не человек, — пробормотал он.

— Я человек, — ответила я. — Сейчас. Но когда-то очень, очень давно я была… скажем так, не совсем человеком. Кость, ты испытал на своей шкуре, на что я способна. Если тебя это пугает и отталкивает — я пойму. Мой искренний тебе совет: найди обычную девушку, без этих моих… — я усмехнулась, — штучек. Так будет и проще, и спокойнее.

Он молчал несколько секунд, глядя вперёд усталым, затуманенным взглядом.

— Дело не в «штучках», Насть… А в том, что ты меня просто не любишь. Ты пытаешься, я вижу… Но у тебя ничего не выходит.

Я откинула затылок на подголовник сиденья и закрыла глаза, провалившись в тоскливое и серое Ничто. Во рту разливалась горечь. Да, от правды никуда не сбежать, как ни маскируй её под благополучие.

— Ты хороший, Костя… И я тебя люблю… по-своему.

Он горько усмехнулся.

— «По-своему»… Нет, Насть, так не пойдёт. Знаешь… Давай возьмём небольшой тайм-аут. Чтобы разобраться в чувствах. Потому что я тоже так не могу. Ты здесь и одновременно как будто где-то далеко — мыслями, душой и сердцем. Всегда. Ты — не со мной.

Я протянула руку и грустно поворошила пальцами ёжик на его затылке.

— Такая я есть, Костик, ничего не поделаешь. И другой вряд ли уже буду. — И добавила такое глупое, бессмысленное и ненужное: — Прости…

Невыносимо.

07 ч 35 мин

«Пора, иначе опоздаю», — стучит в висках, но тело не повинуется сигналам мозга. «Ф-ф-ф-ф-ф-ф», — шумит чайник, выпуская из носика тревожную струю пара, но мои руки лежат на коленях. В сток раковины бесцельно уходит вода, а на тесте — две полоски.

Я всё-таки встаю, сделав над собой усилие, и закрываю кран. Выключаю наполовину выкипевший и уже не нужный чайник, рисую на запотевшем оконном стекле:

«Настя+Аля=…»

Помедлив, после знака равенства добавляю восьмёрку на боку — значок бесконечности.

Мы снова вместе, утёночек.

«Тайм-аут» в отношениях, который мы с Костей взяли, плавно перетёк в разрыв. На работе мы больше не видимся: он уволился и уехал в Питер, а Диана ненавязчиво делает мне намёки, что была бы не против моей кандидатуры на освободившееся место своего помощника. Опыта я уже набралась, освоилась, так что не исключено… Хотя — теперь уже не знаю.

Снова дождь… Шагая по лужам, прикидываю в уме, подсчитывая срок: по-видимому, третий месяц, как минимум. Уже два месяца Аля со мной, а я и не знала. Однако, какой ограниченный взгляд у человека под зонтом! Ему не видно неба… и радуги, которая раскинулась над городом, знаменуя Второе Алино Пришествие.

Я опаздываю на пять минут. Торопливо скидываю плащ, ставлю зонтик сушиться в подсобке. В торговый зал заглядывает Диана, бросив на меня строгий взгляд.

— Что за опоздания, Анастасия?

Человека, не знакомого с ней, её суровый вид, быть может, и приведёт в трепет, но только не меня. Это здесь она — «железная леди», Диана Несторовна, а когда заканчивается рабочий день… Но об этом позже.

— Извините, больше не повторится, — скороговоркой отвечаю я.

Мне достаточно одной улыбки, чтобы вся напускная строгость Дианы растаяла.

Вечером она подвозит меня домой. Я доливаю из пятилитровой бутылки в чайник воду, зажигаю газ, а Диана моет руки в ванной. Дохнув на оконное стекло, я снова могу разглядеть формулу «Настя плюс Аля равно бесконечность».

— Это что?

Диана стоит в дверях кухни с тестом в руке.

— Две полоски, — улыбаюсь я в ответ.

— Я вижу, — хмурится она. — Вот засранец…

Я достаю заварку, чашки, магазинный пирог с черникой.

— Не говори так, Диана, не надо. Всё хорошо, правда. Всё замечательно. Аля снова с нами. Разве это не здорово?

Она заглядывает мне в глаза с беспокойством и сомнением, будто не верит в искренность моих слов. Думает, что я просто бодрюсь. А я не бодрюсь, я и правда рада — да что там, я счастлива. Серьёзно.

Диана откусывает от своего ломтика пирога, неуклюже втягивает горячий чай, а я сижу напротив и плыву на тёплой волне нежности. Я люблю её, очень. Просто до слёз, как в песне. Она — мой родной, надёжный человек, моя стена, плечо и немножко — ангел-хранитель.

— Ну, что… может, в декрет? — предлагает она. — О деньгах не беспокойся, всё будет как положено.

— Я лучше поработаю, сколько смогу, — решаю я.

Диана задумчиво почёсывает пальцем в затылке.

— Всё-таки нехорошо беременной — весь день на ногах. Ладно, работай, но тогда только на кассе сиди, поняла? А устанешь — у меня на диване отдыхать будешь. Столько раз в день, сколько понадобится.

Я киваю и смеюсь, а Диана берёт моё лицо в свои ладони и целует в губы. Мне не хочется отстраняться, хотя по-хорошему — надо бы, ведь я не собираюсь заходить с ней дальше дружбы. Впрочем, строить планы и загадывать наперёд тоже не хочется: пусть всё сложится так, как сложится.

Аля снова пришла в этот мир мартовским утром, девятого числа. Её папы в этот день с нами не было: он жил и работал в Питере. Кажется, у него даже появилась новая девушка. Что поделать: не довелось мне ни прокатиться на белом лимузине, ни утонуть в море цветов, ни услышать марш Мендельсона. Ну, да и Бог с ними. Ведь у меня была Аля — мой самый дорогой на свете человек. С этим не могло сравниться ничто на свете.

Огорчала ли меня перспектива стать матерью-одиночкой? Знаете, не особенно. Надёжное плечо Дианы было мне опорой в жизни, так что трудностей я не боялась. После рождения малышки Диана предложила мне переехать к ней, но я, подумав, решила остаться у себя. Хоть Диана ни на что «такое» не намекала и не говорила о своих чувствах вслух, но нежность во взгляде выдавала её с головой. А мне не хотелось переступать с ней черту дружеских отношений. И не только с ней, а вообще — ни с кем. Пока, по крайней мере. Слишком устала я, наверное. Диана не стала настаивать, но и помогать нам с дочкой не перестала: при всей своей занятости она всегда находила время забегать к нам по вечерам. Впрочем, всё чаще в последнее время я ловила себя на желании прижаться к ней… Обнять и не отпускать больше никогда.

Ника после долгих мытарств всё-таки нашла работу — подсобной рабочей в магазине. Лучших вариантов при бытующем у работодателей отношении к вышедшим из мест заключения людям у неё просто не было. А от нашей с Дианой помощи в трудоустройстве она отказалась из гордости.

А недавно ко мне во сне пришёл отрок, с которым я беседовала в Долине после победы над Кувеяшем — мой ангел-хранитель. Он радостно сообщил, что это — моё последнее земное воплощение, и после того как моё жизненное время истечёт, я воссоединюсь со своими товарищами по крыльям и верну себе ангельскую суть. После долгих скитаний по земле в человеческой оболочке рыцарь Света Асахель вернётся к своей службе. Карающий Свет уже ждал меня под снегом на вершине горы… Ему не терпелось вновь ощутить на своей рукояти мою ладонь.

Я не знала, радоваться этому или печалиться: ведь это значило, что я больше не встречусь с моим любимым человеком на земных путях и в человеческом качестве. Но даже если так, любовь моя никуда не исчезнет, и я незримо буду рядом с Алей во всех её следующих жизнях. Я буду встречать её сразу после оставления ею бренной телесной оболочки и переправлять в своих надёжных объятиях из физического мира на другой план бытия, заботясь о том, чтобы страх ни разу не коснулся её души своим тёмным крылом. Она будет отдыхать от земной жизни на моей груди, а потом возвращаться за новым опытом. Я буду с грустной улыбкой наблюдать, как она снова встретит на земле любовь, забыв обо мне и с головой окунувшись в пучину земных страстей… Лишь одно будет служить мне утешением — а именно, знание того, что скоро (а человеческая жизнь по меркам ангельской коротка, как мгновение) мы снова воссоединимся. Я снова приму её в свои объятия, испуганную переходом в иной мир, успокою, обниму крыльями и укрою от опасностей, зачастую подстерегающих души в такие моменты. Я не дам ей заблудиться, отогрею своей любовью и… вновь отпущу на землю спустя какое-то время.

И так будет происходить раз за разом, пока не закончится её потребность в земных воплощениях и она не перейдёт на новую ступень своего развития. Вот тогда-то мы и воссоединимся по-настоящему. А пока…

А пока — время идёт, не делая нас моложе, и Диана не может вечно ждать. Я не хочу потерять моего земного ангела-хранителя: этого не может мне позволить ни совесть, ни тёплое, неистребимое чувство, свернувшееся клубочком глубоко под сердцем. И однажды звёздным вечером на балконе её губы приближаются к моим, а мои руки поднимаются и ложатся кольцом вокруг её шеи. И мой седой ангел становится со мной одним целым.

Но впечатлений у меня и кроме событий на личном фронте хватает: самым главным человеком в моей жизни стала маленькая Алька. Сейчас ей уже три годика, но взгляд у неё недетский — очень осмысленный и серьёзный. А недавно, когда мне случилось всплакнуть в подушку — просто так, от внезапно навалившейся на меня непонятной грусти и усталости — она подошла ко мне, улеглась рядом на кровать и прошептала:

— Не плачь, утёночек. Я с тобой.

Она впервые назвала меня не «мама», а «утёночек», хотя я никогда не упоминала при ней этого прозвища и не рассказывала, кому оно принадлежало. Я обмерла и молча прижала её к себе. Слов не было, только слёзы — но уже по другой причине…

Асахель заслужила отдых… Маленькую передышку перед продолжением службы. Вот оно — короткое земное счастье, которое она заработала. И её крылья — тоже земные и осязаемые, которые можно погладить.

Если вы не верите в переселение душ — не верьте, это ваше дело. У меня на этот счёт свои представления, потому что я — рыцарь Света Асахель, познавший земную любовь во всей её тёплой, яркой и «греховной» полноте.

Но во что бы вы ни верили, скажу вам одно: любовь — единственная реальность в мире человеческих иллюзий.