Фундамент не первый год зарастал жилистым фиолетовым бурьяном и как бы оседал в неплодную почву бывшей свалки. Потом возник ладный дом, венчающий взгорок. Но сначала фундамент нарастили до степени постамента. Кирпич на нем выкладывался полудрагоценными, золотисто-оранжевыми слитками. Строгая рельефная расшивка только подчеркивала безукоризненность рядов. Скуластые ступени вели к надежным, гостеприимным дверям. Сводчатые окна были ясными и дальнозоркими. Причудливая пирамида крыши, казалось, концентрировала энергию ветра. Но это было потом, а пока…

Премудрый сельсоветский землемер Лазарь Моисеевич когда-то нарезал Катерине с Максимом земельный участок на самом неудобье. То была безродная окраина хутора. Безродная, потому что плодовитое поселение, вытянувшееся вдоль речки Невольки, разрасталось в две стороны. Доморощенные князьки-бригадиры да счетоводское сословие выделяли себе и своим «высокородным» отпрыскам участки под застройку прямо у колхозных садов и виноградников. Почва там, обихоженная крестьянскими руками и техникой, была съедобно-плодородной.

Как раз ко времени местного «земельного передела» подоспела антиалкогольная кампания. Виноградники начали корчевать-изводить. Но с оглядкой. Кто был поближе к колхозной кормушке, тот прямо на виноградниках отхватил себе участок под застройку. И понятно, не спешил их вырубать. В шаловливые и водоречивые времена перестройки местная власть решила все же выделить землю и Катерине с Максимом (те не первый год кочевали по чужим углам), но — на другом конце хутора, упиравшегося сиротскими хатками-мазанками в солончаковый взгорок. Испокон веку свозили сюда неудобоваримый хлам. И вся округа грудилась и топорщилась завалами мусора, ложнодрагоценно сверкала битым стеклом. Именно здесь, на этом неудобье, загадочно-грамотный землемер Лазарь Моисеевич в присутствии трескучей депутатши Нельки отмерял положенные сотки. Утирая необитаемую лысину безразмерным носовым платком, он как бы пристреливался на местности — припадал к такому же, как он сам, дальнозоркому нивелиру. Отступал от него, становился монументально-важным при своем компактном росточке и приговаривал, почти не шевеля отягощенными исторической скорбью губами:

— Побегут они оттуда, побегут, — и тут же Екатерине: — Будешь на всех свысока смотреть!

Катерина, бесхитростно улыбаясь, и не силилась понять, о чем говорит Лазарь Моисеевич. Она, дородная молодуха, развитая крестьянским трудом во все стороны, и так смотрела на многих свысока. А на землемера и подавно. Катя была довольна и заговорщицки улыбалась всем белесым колышкам, обозначившим ее территорию. Она просто ощущала, как мимо с шелестом пролетали взбалмошные мысли. Но самая значимая уютно угнездилась у женщины в сознании: здесь будет их с Максимом дом. Землемер сочленил желтоногий цаплевидный нивелир, достал из наркомовского портфеля широколистную бухкнигу и дал Кате расписаться. Она, каллиграфически вылущивая зернышки букв, вывела свою простецкую фамилию.

— А что, я до четвертого класса была хорошисткой, — как будто оправдываясь, сообщила Катерина. — Так что вы, Лазарь Моисеевич, не думайте…

— Заметно, что до четвертого класса… — шевельнул землемер отягощенными губами.

Солнцебиение сквозь жестянистые листья тутовника, случайно укоренившегося на взгорке, буквально заряжало Катерину, присевшую у дерева. Впитанная энергия не позволила и пяти минут отдохнуть, расслабиться. Молодуха сорвалась и побежала к мужу Максиму. Его, отдыхавшего после ночного сторожевания и в полудреме смотревшего телевизор с всенародными депутатами, вывести из сомнамбулического состояния удалось не сразу. Вмешалась баба Фрося, у которой они квартировали во времянке:

— Максим, ты чего, трутень, развалился? Вон Катька-то бьется, как рыба об лед…

— Лучше б она молчала, как рыба об лед, — лениво огрызнулся добровольный узник растоптанного дивана. — Я сутки на работе, что, не имею права?

Максим права имел и умел их качать. На бетонорастворном узле, где он нес посуточно трудовую вахту, об этом знали. Себя он там перепробовал во всех качествах. Чуть что не так — скандалит, профкомы самодеятельные собирает. Времена-то какие — гласность, демократизация. Вороватое начальство побаивалось его. В итоге, к всеобщему удовлетворению, определился Максим в сторожа. Сутки отдежурил, на велосипед — и домой троекратно отсыпаться. И в профкоме воду не мутит.

Сладкая истома обволакивала и размягчала суставы и позвонки, пропитывала и разжижала дрябловатые мышцы, клубилась волокнистым туманом в подсознании Максима. Изредка мысли тугоплавкого свойства инородным телом внедрялись в его размягченность, дремотность и дурманность. Тогда некто амбициозный и тщеславный начинал твердить за мембраной обыденной полудремы: «Ты достоин большего, лучшего!» А чего именно — гадостный некто не подсказывал. Но подсказала жизнь. На бетонорастворном узле грянули выборы начальника и мастера. А что, Максим в свое время окончил техникум, пусть и элеваторный. Но вполне… Гундосое Катькино «Пойдем на участок» преследовало до изнеможения. А что — участок?! Небось, не на виноградниках землю нарезали, а возле свалки. Колхозаны чертовы…

Это хитронюхое племя Максим невзлюбил с тех пор, как по распределению после техникума попал на колхозный ток. Специальность у него была техник по хранению и переработке зерна. Но какое там хранение! Ушлые колхозаны специально слегка подгнаивали зерно, а затем списывали. Максиму не перепадало ничего. Да он бы и не взял. Наверное… Зато приезжали лица небритой наружности и КамАЗами вывозили якобы пропавшее зерно. Уже в то время говорили сведущие люди: пшеницу перегоняют на спирт и разливают в горючее пойло. Максим в душе тогда попротестовал против водочников и под перестроечную трескотню уволился из колхоза.

Жить хотелось в райцентре, с какими-никакими удобствами. Да все как-то не налаживалось. Не первый год Максим примерялся начать новую жизнь. Уже и пацан, непрошено рано появившийся у них с Катериной, бессловесно напоминал о своем присутствии. Росший неисправимым троечником, тишайший Николашка стал мешать родителям в одной сырой комнатухе, что они снимали у бабы Фроси. Короче, впритык нужно было обзаводиться жильем.

Максим не любил перелистывать заслюнявленные странички своей трудовой книжки, как и трудовой биографии. Однако, взбодрив самолюбие перспективой иметь какую-никакую должность, заработок и, в конце концов, свой дом (пусть в селе — потом можно продать), он провел агрессивную избирательную кампанию и стал-таки мастером бетонорастворного узла. Среднетехническая образованность и таимая ущербность врожденного неудачника заставляли его барахтаться особенно отчаянно. В пене и брызгах тогдашней производственно-общественной показушной жизни судорожное бултыхание «начинающего пловца» воспринималось как активная гражданская позиция. Вот и выбрали.

Вчерашние соратники-работяги начали называть Максима полушутя-полууважительно Максимычем. Хотя отчество у новоиспеченного мастера было Кузьмич. Незамысловатое, конечно. А Максимыч вроде благозвучнее. Ему нравилось быть мастером и так именоваться. Его завораживал нехитрый процесс изготовления цементного или известкового раствора. Он любил наблюдать, как иссиня-серая масса гравия и цемента методично увлажнялась и перелопачивалась монстрообразным скудоумным механизмом. Потом превращалась в нечто одушевленное и вываливалась из чрева бункера в кузов самосвала. Максимыч не без матерка, в соответствии со сложившимися железобетонными традициями, посылал полупьяного шоферюгу на стройку, да поскорее, чтоб бетон не схватился! Порой ехал сам — подписать бесхитростно-ложные накладные у прораба (Максимыч быстро научился выкраивать куб-другой раствора для непроизводственных нужд). Там он, бывало, исподтишка любовался, как с доисторическим животным шипением и скрежетом бетонная масса выползала из временного логова кузова и тяжело растекалась по осмысленным лабиринтам опалубки фундамента. В такие моменты он называл себя фундаменталистом. Разумеется, вкладывая в это понятие буквальный смысл. Сей буквальный смысл как будто материализовался в самом Максимыче. Ему становилось тесно в пятьдесят восьмом размере, а некогда свободолюбивые речи обретали производственно-требовательный металл.

Жена осторожно радовалась переменам в муже, хотя еще большую часть работы по дому взвалила на себя. Супруги окончательно решили строиться. Катерина, как бульдозер, собственноручно разровняла место под застройку. С колхозной фермы, где она работала телятницей, от своих мокроносых беспомощных существ спешила прямо на участок. Вырывала баснословно жирный бурьян, ворошила наросты и наслоения мусора, выгребала окаменелости перегоревшего угля и сростки ржавой проволоки.

Сделали разметку под фундамент. Вновь приходил землемер Лазарь Моисеевич с отягощенными земной печалью губами и членистоногим нивелиром. Дом строить решили внушительным по колхозановским меркам — с излишествами в виде санузла и прочих городских прибамбасов. Рытье траншеи под фундамент было делом нехитрым, но трудоемким. Прогрызаясь лопатой и ломом через наносной и навозной «культурный слой», Катерина наткнулась… на ряд старого, векового кирпича, видимо, служившего некогда основанием для какого-то строения.

— Мам, а может, тут клад? — обрадовался посильно помогавший ей сын Николашка, так и не выросший из кладоискательского возраста.

Порой подъезжал на самосвале Максимыч, отпускал водителя на полчаса и брал в руки лопату. Он показательно рыл траншею отполированным до серебра инструментом. Благо грунт под «культурным слоем» пошел уже податливо-песчаный, и у Максимыча действительно получалось быстро и ловко.

— Пап, а тут может быть клад? — теплил себя надеждой сын.

— Может, — вдохновил его Максимыч, — но ты лучше кирпич складывай.

— Максимыч, — обратилась Катерина к мужу.

Но тот ее перебил:

— Не Максимыч я, а Максим Кузьмич, — холодно напомнил жене.

Хотя сам был вовсе не против, чтоб и супруга его так звала. Отчество Кузьмич, по правде говоря, ему не очень нравилось. К тому же оно досталось Максиму от деда — Кузьмы Степановича, у которого он воспитывался. А отца своего он не знал, да и матушка его легкомысленная, все вербовавшаяся по северам, кажется, тоже не догадывалась, кто отец Максима. Это ему всегда отравляло душу.

— …А что там Лазарь Моисеевич говорил: затопит, мол, затопит? — осторожно вернула мужа в реальность Катерина.

Когда разбивку фундамента делали, она слышала обрывки фраз землемера.

— Туфту несет этот недоносок, — с важностью сказал Максимыч.

И удовлетворенный, что появилась внеурочная пауза, чтобы перекурить, пристроил лопату на насыпь, будто винтовку на бруствер. Вроде как прицелился в сторону хутора. Серебристая плоскость инструмента, если прищуриться и присмотреться, сливалась с такой же серебристой плоскостью водохранилища. Еще до перестройки областные гидростроители под плеск поворачиваемых тогда вспять далеких сибирских рек решили и здесь переустроить течение Невольки. Насыпали дамбу, запрудили речушку. Получилось небольшое озерцо-водохранилище. Вырыли отводной канал на виноградники. Мелиорация, понимаешь… Лоснящийся рукав оросительного канала отделял в верховье клубившийся гибкой лозой массив виноградника. «Да, там бы отхватить участок! — подумал в очередной раз Максим. — Там бы, нам бы, у дамбы…» «Бетонорастворный» мастер прислушался к себе: что ли, в рифму заговорил? Хотя в студенческую пору под нажимом художественно-самодеятельной обязаловки они с пацанами как-то сочинили частушки. Злоколючие и непотребные. На техникумовскую сцену со своим творчеством их, конечно, не допустили. Но полногрудая комсоргша долго от хохота колыхалась всем бюстом. Эх, было времечко…

Максимыч вновь бросил взгляд из-за своего «бруствера». А может, холстомер (это он землемера Лазаря Моисеевича так про себя называл) прав? А вообще-то, если дамбу прорвет, наверное, и хутор затопит. Но до нас не достанет, успокоил себя Максимыч. Сын ковырялся в траншее, извлекая кирпич за кирпичом. Натужное сопение усиливало кладоискательский азарт. Николашка складывал кирпич в неверные стопки. Катерина, нарочито вытравливая (или выдавливая) свою женскую тайну, таскала кирпичи по десятку. Она вдруг осознала, что хочет побыстрее… состариться. Противоестественное желание Катерина сама себе объясняла так: скорее состарюсь — не буду хотеть мужа, да и дом к тому времени построим. Максимыч давно уже не обращал на жену внимания. Мало ли на стройке пэтэушниц раннезрелых! Только кликни, а он все ж мужчина видный, да и начальник как-никак. Катерина нынче даже от экскаватора отказалась, когда траншеи под фундамент надо было рыть, — вовсе не из-за того, чтоб копейку сэкономить. Она хотела нагрузить свои руки до боли, надорвать себя до бесплодия. Вот как!..

Короче, траншею под фундамент Катерина вырыла, считай, сама. Клад Николашка не нашел, зато полтысячи кирпичей наковыряли. Якобы на этом месте были конюшни буденновские. Кавалерийский полк еще со времен гражданской войны здесь стоял, припоминали старожилы слова своих дедов. А Катерина хотела, чтоб — церковь. Глубокая молчунья и врожденная атеистка, она вдруг сама распространила слух по хутору, что на месте их участка была церковь. Катерина представилась себе старенькой богомолкой в белом, низко повязанном платке… Ее едко и непечатно высмеяли вислозадые бабки во главе с Нелькой-депутатшей: «Ишь, богомолка объявилась драная! Святоша — кобылья рожа… Выдумала — церковь!..»

И то правда: сроду в отвязно-безбожном хуторе не было церкви. Да не то что попы — тут парторги-то в смирные советские времена не задерживались. Занесла было несуразная сила в перестроечные годы каких-то сектантов с полиэтиленовыми лицами, с тягучими, как водоросли, речениями и гуманитарной помощью. Благотворительность в виде консервов и сухих супов хуторяне забрали, а иноверцев наладили из селения под улюлюканье. Хорошо хоть пацанва пинкарей не надавала. Вот так и закончилась духовная жизнь хутора.

Тогда еще Максимыч мастером не работал, а разоблачал на профкомах вороватых начальников. Теперь вот сам выкраивает раствор. Строиться-то пора! Надо бы «субботник» организовать — фундамент залить. Да с колхозанами Максим не хотел связываться, и работяг своих с бетонорастворного узла не резон звать. Тут объявился вездесущий Евфрат — то ли друг равнин, то ли пасынок плоскогорий, то ли кум королю, то ли сват министру. Шапочное знакомство у Максимыча с ним было с колхозных времен.

— Максак, ты, что ли, фундамент заливать собираешься?

— Не Максак я, а Максим, — напрягся мастер. — А тебе что?

— Какая разница: Максим, Максак. Главное, не чудак…

— Ты базар-то свой фильтруй…

— Ну горячий ты стал, корефан, — Евфрат примиренчески похлопал мастера по плечу. — Когда работал на зерноскладе, был поспокойнее.

Да, Максимыч с тех пор заметно изменился. И желтоглазый лукавец, с небритыми подельниками вывозивший с тока якобы подгнившее зерно, тогда тоже был другим — тщедушным и молчаливо-приветливым. Сейчас оплыл жирком и лоснился наглостью.

— Ну что тебе?

— Дело есть. Нужен раствор. Я ж у вашего Моисеевича дом купил, перестраивать буду, — сообщил любопытную новость новоиспеченный «земляк» Евфрат. — Рассчитаюсь сполна — реально. Даже так: сначала рассчитаюсь, а потом раствор заберу.

— Как это?

— Короче, я тебе бригаду бичей на время привезу. Они опалубку поставят, фундамент зальют. Не бойся, мои бичи в этом деле толк знают: кирка, лопата, и та горбата, — весело и с нарочитым акцентом пропел Евфрат.

Бригаду бичей он привез, как и обещал. Работали они ни шатко ни валко — сказано же: бичи — «бывшие интеллигентные человеки». В перерывах пили самопальную водку, выданную Евфратом «по полбутылки на рыло», и закусывали бесхитростным харчем. Катерина приготовила им наваристый краснознаменный борщ. Иные из бичей оживились, и Максимычу они уже не казались такими бесцветными и шелудивыми. Однако мастер не рискнул выслушивать жалостливые, разжижающие его хозяйскую суровость истории их падений, потому упреждающе матерился.

Подошел Лазарь Моисеевич вместе с родовой премудростью и наркомовским портфелем в руках, но без членистоногого нивелира. Последний ему был не нужен. Землемер-прозорливец, знавший, что хутор рано или поздно затопит, и продавший свой дом желтоглазому Евфрату, отбывал нынче на родину предков. Он омрачил складками лоб, где, очевидно, корчились мысли, вытер несоразмерным платком выдающуюся часть лица.

— Стройся, Максимка, стройся… — сдержанно сказал он и побрел через сатанинские заросли чертополоха.

Казалось, прямо в страну обетованную, но под взгорком его ждала высокомерная иномарка. Бичи опустили лопаты, как крылья смирения. «Им лишь бы не работать», — зло подумал Максимыч, однако промолчал. Перламутровый раствор растекался по траншее, как похотливое желание дьявола.

— Что он тебе сказал? — это Катерина застукала мужа с обнаженной и непонятной мыслью. — Лазарь Моисеевич-то наш?

— Наш, ваш… Уже не наш, х-х-холстомер хренов!.. — Максимыч скользнул взглядом по архипелагу веснушек на лице Катерины, державшей очередную стопку кирпича на все еще плодотворном животе.

Веснушек Катерининых на ее простецком лице он всегда стеснялся — выбрал же конопатую! Максимыч отвел взгляд, распылил его мимо удаляющейся фигурки Моисеевича. Золотящееся поле, волнуемое благонравным ветерком, подступало прямо к подножью взгорка. Максимыч почти осязал, как утучняется пшеница. Он смущенно крякнул, позлился на себя за доморощенную лирику. Ему, дипломированному технику по хранению и переработке зерна, пшеница всегда представлялась единородным буртом на току, подпревающим и горящим от избыточного процента влажности. Максимыч вырвал лопату у особо бесцветного бича и начал ворочать стервенеющий бетон. Черенок неблагонадежно затрещал. Наглядная простота и прямоугольность опалубки показалась ему хитромудрым лабиринтом. Он вдруг неуместно примерил очертания будущего геометрически правильного фундамента к своим невнятным жизненным путям. Максимыч устыдился собственной угловатой неудачливости, простоватого отчества, недавней трескучести и правдоискательства, а теперь — нарочитого тайного самоназвания: фундаменталист. Все оказалось так приземленно: стал мастером — подрезал свой непомерно бескостный язык, сам пресекает, хотя и побаивается, иных языкастых работяг. Бетон вот для себя «экономит». С этим желтоглазым лукавцем связался. На фига ему нужны были эти бичи! Знал же: нельзя иметь дело с таким народцем. Дернул леший.

Фундамент бичи все же залили. Желтоглазый приехал за своими работниками; те побросали инструмент в кузов грузовика, забрались туда же и ждали, пока хозяин поговорит с Максимычем. Плата за услуги Евфратовских бичей оказалась очень уж большой. Но делать нечего: договор дороже денег. Расчет, как и обговорили раньше, — бетоном. «Сэкономить» такой объем, какой нужен был Евфрату, сразу оказалось невозможно. Это подтвердилось несколькими днями, когда бетонорастворный узел под надуманным предлогом работал в полторы смены. Максимыч стал саморазрушительно думать. Фундаменталистом он оказался рыхловатым. Его еще больше раздражал животноводческий запах фермы, пропитавший всю Катеринину одежду с пожитками. В гневе обозвал Николашку, отпрыска своего полупрозрачного, недоноском и несоразмерно отвесил ему оплеуху. Катьке, бросившейся защищать ребенка, под горячую руку тоже досталось — не за защиту Николашки, а за то, что вместе с Евфратовскими бичами на следующий день после фундамента начала саман — глинобитный кирпич — делать на новой застройке. Дура баба! Желтоглазый лукавец предложил ей помощь, якобы договорившись с Максимом, та и согласилась. Выдали бичи самана на-гора за день тысячи две — считай, на полдома. Все это хорошо, но как с желтоглазым расплачиваться-то?

— Ты, козел узкопленочный, кто тебя просил со своей помощью лезть? — еле сдерживая крутые кулаки, орал Максимыч, подъехав с водителем на самосвале к Евфратову дому, купленному недавно у Моисеевича.

Шофер на всякий случай из кабины не вышел, мотор не глушил. Он впервые видел Максимыча таким взбешенным и был готов ужарить по газам и рвануть с места.

— Слушай, дорогой, зачем так неправильно разговаривать? — оскалил Евфрат неподлинно сверкающие зубы. — Ты с женой разберись. Муж и жена — одна сатана, так, да? Если не можешь сам, давай я разберусь.

На шум из глубины двора вышли трое с бесчеловечными челюстями — подручные Евфрата.

— Шакалье!.. — Максимыч резко развернулся на каблуках, вскочил в машину и с лязгом захлопнул дверцу.

Водитель даванул на газ, обдавая клубами чада желтоглазого с подручными, и самосвал, содрогаясь всеми механическими суставами, рванул прочь. В мозгу мастера бушевала дьявольская плавильня — она испепеляла его самолюбие, мужское достоинство, вообще всего — до неукушенных локтей. «Ладно, надо успокоиться, на горячую голову ничего путного не придет», — уговаривал он себя. Вроде бы уговорил. Самосвал выскочил за хутор, шофер вырулил на дамбу. По ее гребню, по накатанной грунтовой дороге — ближе к бетонорастворному узлу. Водитель был опытный, полуденный дежурный хмелек у него давно выветрился, но скорость он все же сбавил. Не хватало еще нырнуть в воду, тем более что она подступала чуть ли не к самой дороге. Озерная поверхность гримасничала в унисон нервическим порывам ветра, прибивая желтую мусористую пену к кромке берега. Это только когда смотришь на водохранилище с Максимовского взгорка, оно кажется зеркальным. Сумбурные самоедские мысли постепенно остужались магическим свойством рябящей воды — экое мутное зерцало, а хочется в него глянуть.

Максимыч пристально всматривался в оловянный слиток водохранилища, зыбко оправленного глиняной насыпью. А ведь правду, пожалуй, говорил холстомер Моисеевич, что хутор может затопить, подумалось снова. Максимыч сам давеча видел, что единокровные роднички просачиваются в нескольких местах у подножья дамбы. Они стекали безобидными прожилками на луговину и растворялись там. Однако колхозаны, не любившие делиться друг с другом трудностями-напастями, все ж пробалтывались, что в подвалах у иных вода выступает по щиколотку.

Катерина, обескураженная и подавленная, долго гладила своего обиженного пацанчика и жалостливо думала о нем. Саднящая боль в теле не заглушала надрыва в душе. Горевалось и плакалось Катерине не о своей женской доле. Она лишь настойчивее хотела состариться. Может быть, впервые зашлось у нее до онемения сердце за сына. Сегодня вдруг обнажилась какая-то неестественная сиротливость Николашки — при обоих-то живых родителях, вроде бы и не самых пропащих. Рос Николашка кротким, тихого нрава, как постная, в тени придорожной лесополосы, трава, впитывающая столбовую пыль большака. Отец его то зерно на колхозном току неудачно берег от гниения, то качал в самодеятельных профкомах права, то теперь вот рьяно руководит бетонорастворным процессом. Катерина же, занузданная колхозной лямкой, с утра до ночи — с бруцеллезными телятами. Все бесплодно мечтала о собственном доме.

Но и трава сквозь мучнистую пыль и выхлопные газы растет при дороге, а ребенок, пусть и с затененным сознанием, и подавно будет. Николашка, живший на безродной половине хутора, учился, естественно, в классе «Б» (для «баранов» — по школьной классификации). Слабехонько, с постоянной угрозой остаться на второй год, осваивал школьную программу. Учителя снисходительно ставили ему бледные троечки и дотянули-таки до девятого класса. Свез Николашка стыдобные документишки в райцентровское ПТУ. Определили его там учиться плотником — в той группе недобор. А куда еще такого? Николашке же все равно, лишь бы быстрей с этого колхозанского хутора. Даже если райцентровские пацаны будут поколачивать, чего боится его мамка, — он к боли притерпелся. Мать вот Николашку вдруг начала жалеть, а ему родительницу как бы и не жалко. То есть жалко, но он стеснялся, что у него такая матушка, да и пахан. Парнишка стыдился бедноты, несуразности. Да и зовут его как-то по-пришибленному — Николашка. Колька бы лучше или Колян, как у всех нормальных. Он напрягся и дернулся из-под жалостливой материнской ладони.

— Ты куда, Николаша? — встрепенулась мать.

Сын невнятно огрызнулся, подавляя подкативший к горлу ком. Постыдные слезы, однако, брызнули в сумрачный вечер.

— Ты чего, Николаша? — не унималась Катерина.

— Да в хату я, в хату… Телик смотреть, — и направился во времянку.

Его встретила согбенная, опиравшаяся на две клюки баба Фрося. За долгие годы все как-то подзабыли, что семья Максимыча — просто ее квартиранты. Да и сама старушка принимала Николашку за внука, а Катерина, считалось, присматривала за ней. Однако ж присматривала за всем несуразным семейством скорее баба Фрося. Переживала, как за родных, хотя всю дорогу бурчала. Вот и сейчас заунывно пробубнила вслед Николашке мертвоязычную молитву. Катерина хотела было пойти за сыном во времянку, да решила не тревожить пацана. Хотя какой пацан — уже парубок, как говорила баба Фрося. Половина парня, значит. Парубок между тем выбрался через игрушечно-маленькую заднюю дверь времянки в сад.

Катерина, гонимая невидимым поводырем, вышла со двора. Недоуменные, подслеповатые в вечерних сумерках окна их хатенки проследили за нею до поворота на взгорок. Окрестности напитывались летними сумерками и как будто растворялись в темноте безвозвратно. Катерина поднялась к своей застройке. Под гору метнулись две тени, гулко бросив сырую доску, как оказалось, только что отодранную от опалубки. Колхозаны, шибкие хозяева, уже раскурочили ее с одной стороны. Катерина мало удивилась: воруют на хуторе все подряд. Фундамент был еще слишком рыхлый, но не развалился, лишь углы, насколько это было видно в сумерках, кое-где пообрушились. Хуже было с саманом — глинобитным кирпичом, который нынче Катерина делала с бичами. Кто-то старательно прошелся по крайнему ряду.

— Сволочи, растоптали, — почти без злобы произнесла женщина в вибрирующую темноту.

Она попыталась сформировать руками свежераздавленные саманы, но отказалась от этой затеи. Слишком усердно чья-то вовсе не детская нога потоптала самодельный кирпич. Завтра с утра надо будет взять станок да переделать заново. Хоть бы дождя не было — женщина с тревогой посмотрела на безрадостно-низкое небо.

В это время Николашка вынырнул из помраченного сада бабы Фроси. Гонимый тайным желанием увидеть волоокую смуглянку — дочь Евфрата, он пошел в сторону бывшего Лазаревского дома. Сегодня днем, когда Евфрат привозил бичей на Максимовскую застройку делать саман и сердито давал тем какие-то распоряжения, за ним прибежала его дочка. Она что-то говорила желтоглазому на своем узорчато-мелодичном наречии, тот стоял с непроницаемым лицом. Николаша, месивший глину вместе с бичами, даже приостановился, исподволь разглядывая юную Шахерезаду. Так он сразу назвал ее для себя. Волоокая красавица лишь повела в его сторону взглядом и потупила зеленые глаза.

— Э-э-э, парниша, — толкнул Николашку бледнолицый бич, — не напрягайся и зенки не ломай. Если Евфрат что-то заподозрит, ноги вырвет и глаза выколупает, — тихо, но отчетливо сказал он подростку.

— А я ничего, — застуканный врасплох, начал оправдываться Николашка.

— Ну-ну… — туберкулезно прохрипел бледнолицый и тяжело побрел по месиву.

У Николашки сегодня выдался трудный день. Губительно уставший после самана, он был еще и поколочен отцом. За что?.. А потом еще душу подростка, невместимую во впалой груди, разбередила мать. И предупреждение бича о выколупанных глазах и оторванных ногах тревожно угнездилось в его сознании. Но Николашка все равно сейчас шел к волоокой Шахерезаде, не зная, однако, как он ее увидит. И увидит ли вообще. Околичная тропа едва различалась под неверными шагами. Над Николашкиной головой ластоногие звезды пробирались сквозь бурые водоросли облаков. Месяц ущербом указывал на новолуние.

Максимыч ту ночь провел в затхлой бытовке на работе. Ворочавшийся сигаретный дым вместе с сивушным духом самопальной водки колыхал на окнах — вместо шторок — прогорклые газеты и прятал выступы разбойных мыслей Максимыча. Фальшивомонетный звон первых капель дождя прокатился по жестяной крыше бытовки и вырвал его из угарного сна. Щелястая дверь уже пропускала внутрь помещения упругие струйки, замысловато растекавшиеся по полу. Враз потух дежурный фонарь за окном бытовки, и все погрузилось в хлюпкий мрак. Воистину разверзлись хляби небесные.

У Максимыча пропало первоначальное желание приоткрыть дверь и посмотреть на улицу. Однако через некоторое время вода уже струилась множественными потеками сквозь стыки ненадежной крыши. Трудно было найти место, где не лило за шиворот. Максимыч накинул на себя какие-то лохмотья и забрался на зыбкий обеденный стол. Бурливая какофония рассерчавшей природы длилась, казалось, вечность.

В ночь случилось то, о чем говорил хуторской пророк и землемер Лазарь Моисеевич. Неуместимые в искусственном озере воды переплеснулись через край дамбы и, выбрав в теле насыпи промоину, устремились грязным потоком на луговину. Затем — в сады и огороды жителей.

Хутор, угнетаемый беспросветным ливнем и подмываемый прорвавшейся из водохранилища массой, все-таки очнулся от гипнотического состояния. Люди, пренебрегая безопасностью, пытались спасти нажитое. Кто-то заводил машины, кто-то выгонял бестолковую скотину на улицу, а кто-то отвязывал ополоумевших собак. Селяне, пихавшие тачки со скарбом и гнавшие беспомощную животину, потянулись к Максимовскому взгорку — самому высокому и безопасному месту в окрестностях. Катерина, успевшая привести сюда свою худосочную коровенку, привязала ее к тутовнику. Начала было возмущаться: люди и скот безвозвратно топтали саманы. Ошарашенные стихией и озлобленные убытками колхозаны выматерили Катерину, а затем надавали тычков в бока и живот. Женщина выла от обиды, боли и тревоги. Кричала сквозь хлесткий поток, сумасшедший гвалт хуторян и надрывный ор скота:

— Николаша, где ты, сынок? Максим, иди сюда, сын пропал!.. Что вы делаете, изверги?

Николашки и Максима не было, а люди, привязав к единственной тутовине и опалубке скотину, вновь бежали к своим домам. На дороге из последних сил завывали машины, а иные легковушки бледнели безжизненными поплавками на обочине, напрочь застряв в клейком суглинке. Хутор погружался в пучину. Вода в некоторых местах поднялась выше фундаментов домов. Внутриутробно булькая, захлебнулись почти все подвалы.

Николашку ливень застиг в Евфратовском саду — на высокой груше. Бестолковый, он залез на дерево, чтобы увидеть волоокую Шахерезаду. Но дождь выгнал всех обитателей Евфратовского жилища на улицу. Завороженный суетой во дворе желтоглазого лукавца Николашка среди всеисходящего шума и тревожных разговоров услышал-таки голос юной смуглянки. Безрассудно соскользнув с высоченной груши, не ощущая болючих ссадин и озноба во всем своем мальчишеском теле, он пробрался через соседский заброшенный двор прямо к Евфратовскому забору и прильнул к щели: в чересполосице дождевых струй и мечущихся лучей фонарей он все-таки увидел волоокую, ее изящный силуэтик. В застуженной и бесчувственной груди Николашки бешено заколотилось сердце.

— Эй, чего стоишь? Быстрее пошли, Евфрат хорошо заплатит! — возле парнишки вырос детина с бесчеловечной челюстью. — Давай, давай, мужики! — это он уже подгонял человек пять-шесть колхозанов.

Николашка с хуторскими мужиками и Евфратовскими бичами стал по шаткому настилу грузить из амбара в машину зерно. Мешки были неподъемными, и парень таскал их в крытый КамАЗ на пару с бледнолицым бичом. Бесчеловечная челюсть, подгоняя работяг, на ходу давал им по стакану самопальной водки без закуси.

— Потом Евфрат еще и бабками доплатит! Давай быстрее, вода сейчас в амбар пойдет! — кричал он.

Грязные жидкие пучки света от камазовского фароискателя выхватывали в пропыленном амбаре фигурки нескольких женщин, насыпавших ведрами пшеницу в мешки. Среди них Николашка заметил волоокую смуглянку. Окаменевшее личико, серое от пыли и гадостного света, показалось ему даже некрасивым. Точнее, не таким красивым, как давеча. Это парнишку вроде обрадовало — у него как бы появился шанс. «А то слишком красивая — тоже нехорошо, — размышлял Николашка, — вообще не обратит внимания».

— Эй, пацан, на, вмажь! — Бесчеловечная челюсть сунул ему водяру.

Николашка, ощутив себя равным среди взрослых мужиков, залпом выглушил граненый стакан самопалки. Подавил позыв к рвоте и, гонимый ритмом работы и окриками Бесчеловечной челюсти, вновь схватился за свинцовый мешок. Бледнолицый бич, дожидавшийся своего напарника, дал ему горсть пшеницы:

— На, загрызи, а то свалишься под машину.

Зерно скользило во рту, непослушный язык едва ворочал массу. Николашка ощущал свое тело потусторонним. Неподъемные мешки вываливались из рук. КамАЗ, однако, успели загрузить до того, как через порог амбара внутрь хлынула вода. Бледнолицый бич и Николашка остались в кузове машины: надо было везти зерно за Невольку — на «территорию вольности», там у Евфрата в дальнем селении есть еще один дом. В кабину к Бесчеловечной челюсти, который сел за руль, забралась волоокая смуглянка. Об этом Николашка мог только мечтать. Оказывается, мечты сбываются — они едут в одной машине.

По затопленной дороге в предрассветной зябкости сквозь исходящий дождь навстречу КамАЗу фыркал самосвал. Машины, продвигаясь почти на ощупь, цепляясь за твердь дороги, едва разошлись. Николашка, примостившийся на мешках у заднего борта, узнал проезжавший мимо автомобиль с бетонорастворного узла. Он не сомневался: за рулем отец. Больше никто не мог ночью взять с работы самосвал. Парень даже порадовался, что вот таким образом уехал из хутора. Пусть теперь пахан поищет его, пусть подумает, что сын утонул. Пусть! А то как колотить ни за что ни про что, так горазд. Про мать он, пьяненький, запамятовал.

Максимыч подъехал к времянке, где они квартировали, застав там метавшуюся в поисках сына Катерину и собравшуюся умирать на подмокшей постели бабу Фросю. К утру, когда паника улеглась и окончательно прекратился дождь, колхозный гидротехник сообразил, что надо открыть все шлюзы на отводном канале. Вода хлынула на виноградники и перестала прибывать на хуторе. Скот, частью привязанный на Максимовской застройке, частью разбредшийся по округе, орал как резаный. Вся птица на хуторе оказалась водоплавающей, куры — понятно, в каком виде.

Николашку искали недолго. Нелька-депутатша вызнала у мужиков, которые грузили ночью зерно у желтоглазого, что парнишка с бледнолицым бичом уехал за Невольку, в дальнее селение, где находится другой Евфратовский дом. Катерина с Максимычем немного успокоились. Но на всякий случай участковому, чуть ли не впервые за последнее время появившемуся на хуторе, сообщили. Тот обещал принять меры. Максимычу в это не очень верилось, к тому же представитель власти вдруг заинтересовался, негодяй, «откуда дровишки», в смысле, фундамент на какие шиши заливал. В какой день придумал допросы разводить?! С бумажками, однако, у Максимыча поверхностно было все в порядке.

Хуторяне целый день сушили пожитки, сгоняли разбредшийся скот, вычерпывали из подвалов разорительную воду. К вечеру в селение приехал один большой и гневливый начальник в сопровождении костюмированной челяди. Он костерил, употребляя народные выражения, бездарных гидростроителей и бывшую власть. Обещал прислать бульдозер, чтобы снова нагорнуть дамбу. «Но для ее укрепления железобетона нет, — предупредил он. — И вообще, нужно выходить из положения самим, а не быть иждивенцами».

Хутор некоторое время смахивал на мокрую курицу. Однако ж, подсохнув на солнышке, «пернатый» встрепенулся и стал многоголосо завидовать Максимычу: недосягаемой для стихии осталась лишь его застройка. Баба Фрося, собравшаяся в наводненную ночь помирать, на сей раз решилась на это всерьез. И грозилась вот-вот отойти в мир иной. Катерину это немного отвлекло от дум о сыне. Она несколько дней металась между помиравшей бабой Фросей и застуженными колхозными телятами, кашлявшими, как дети. Какую-то скотину пришлось дорезать, что-то свезти на скотомогильник, который был размыт и мистически зиял допотопными черепами.

Из-за Невольки приехал желтоглазый — и прямо на застройку к Максимычу. Тот, взяв на работе машину, снимал с фундамента опалубку — ту, что не растащили колхозаны, и забрасывал в кузов самосвала. Нынче, когда на хуторе все раскурочено, каждая щепка в цене. От самана, который не был затоптан хуторянами и скотом, после ливня остались одни бесформенные обмылки. Ветер и солнце быстро утвердили вскопыченные рытвины. Фундамент, хотя кое-где выщербился и порушился по углам, сохранился и закрепился.

Разговор Максимыча с желтоглазым был гнетуще содержательным. За работу бичей, заливавших фундамент и делавших саман, следовало расплачиваться. Евфрат уже и полушутя не называл мастера Максаком, только официально: Максим Кузьмич. Но от этого было не легче. Бетонорастворный узел остановился на неопределенно долгое время. Цементный склад был подтоплен, вода размыла даже часть заготовленной песчано-гравийной смеси. Расплачиваться бетоном и цементом Максимыч, таким образом, не мог. Трудовых и нетрудовых сбережений у него не было. Коровенку малоудойную отдать — недостаточно этому желтоглазому. Он, лукавец, приехал к Максимычу с калькулятором — подсчитал человеко-дни, даже затраты на снедь для бичей и транспортные расходы. Рыночные отношения, однако…

— Думай, Максим Кузьмич, — блистал глазками Евфрат. — Думай, а пока твой Николашка будет у меня работать.

— Слушай, Евфрат, что тебе с пацана? Да и в училище ему скоро…

— Не скажи, сын у тебя хваткий до работы. Только дохловатый, но за половину бича сойдет. Не шибко, видать, отец кормил его. Но и у меня, не обессудь, тоже нечем особо баловать этих бичей. Знаешь, на сколько я пролетел с пшеницей?! Вся сгнила, вся…

— Так он что, с бичами? — Максимыча заколотило.

— Ну, сам посуди, с кем же ему быть? Боюсь только, чтоб он туберкулез от них не подхватил, — лицемерно опечалился Евфрат.

— Ты понимаешь, что взял пацана в заложники? Понимаешь?..

— О чем ты говоришь, Максим Кузьмич?! — механически смеялся желтоглазый. — Ты вот даже участковому что-то наплел. Ну, даешь! Николашка твой сам ко мне приехал. Сам. Это любой колхозан подтвердит любому суду, любой милиции.

Про «любую милицию» — это правда. У желтоглазого какой-то родственник замначальника в УВД работает. Да и никакой милиционер за Невольку — на «территорию вольности» — не сунется.

— Слушай, Максим Кузьмич, деловое предложение. Отдал бы ты мне свой участок с фундаментом, тогда мы квиты. И пацана забрал бы. А то он еще вздумал на мою дочь глаз положить… — это искренне рассмешило желтоглазого.

— Я его сам заберу, — чуть осипшим от волнения, но решительным голосом произнес Максимыч, безотносительно сравнивая желтизну евфратовских глаз и желтизну отполированной ручки топора, который картинно, одним носиком, торчал в колышке опалубки.

— Нет, на мою дочку засматривается, ха-ха-ха, — не унимался Евфрат, как будто не обращая внимания на сказанное. — Вот зятек отыскался! Ему сначала нужно кое-что подровнять. По самую сурепку…

Проникновенное лезвие топора ослепительно сияло на солнце. И обух тоже был вполне боевым железом. Максимыч потянулся к инструменту, топорище удобно легло в его широкую ладонь.

— Эх-х-х!.. Будет тебе, твою шакалью мать, и мой сын, и участок с фундаментом, и — по самую сурепку!..

Евфрат, по-звериному учуяв неладное, метнулся в сторону. Топор с угрожающим фырчаньем пролетел мимо, звонко ударился о фундамент, высекая из еще сырого бетона сноп искр.

— Ах ты шакал! — Максимыч начал месить желтоглазого ногами.

Бил он Евфрата до изнеможения, тот пытался подняться, кричал: «Лежачего не бьют!» Но нападавшему было не до джентльменских правил. Евфрат затих. Кроме нечеловеческой усталости, Максимыч, казалось, ничего не чувствовал и не соображал. Автоматически вскочил в самосвал. Неуклюжая машина с грохотом рванула с места. Куда? За Невольку! Нужно срочно вырвать оттуда Николашку, а не то пацану конец. Максимыч был уверен, что желтоглазого он убил. Теперь только бы хватило бензина, только бы хватило!

Доски опалубки метались по всему кузову, как хуторские старшеклассницы в поисках счастья. Чушь какая-то: старшеклассницы, счастье… По размытой дамбе теперь не проехать. Срезая крюк, машина понеслась прямо по пшеничному полю. Перезревшее зерно шрапнелью разлеталось от движения новоявленного «степного корабля». Максимычу прямо за лобовым стеклом грезились бурты превшей на колхозном току пшеницы… Наконец, самосвал выскочил на укатанную проселочную дорогу. Теперь — вверх по Невольке до первого моста. Но он оказался малонадежным. Сухорукие перила безвольно зависли над водой.

— Господи, пронеси! Господи, пронеси… — неумело молился задубелый атеист.

Господь пронес. Теперь прямо по степи, туда, где виднеется отара овец. Животные перетекали по склону, как ртуть, оставаясь, впрочем, неделимым серым сгустком. Размеренно бредший за отарой рыжебородый чабан, встревоженный мчавшимся навстречу самосвалом, вскочил на рядом пасшуюся лошадь и стал опасливо приближаться — в сопровождении двух волкодавов. Максимыч тормознул машину, дружелюбно поздоровался, спросил, как лучше проехать в селение, к Евфрату.

— Вон опалубку ему везу. Сказал, чтоб срочно доставил…

— Опалубку, говоришь? — рыжебородый привстал на стременах, заглянул в кузов.

Там, действительно, ничего, кроме досок, не было. В кабине — тоже. Чабан взял театральный бинокль, болтавшийся у него на груди, осмотрел округу.

— Ну, если опалубку, тогда направо и вверх, четвертый дом на центральной улице.

Максимыч искренне поблагодарил чабана за такую подробную информацию. Тот, удивленный, еще долго смотрел в театральный бинокль вслед этому чудаку. Крайне редко появляются гости из-за Невольки на их территории, да еще и в одиночку. Что-то тут не так…

Максимыч затормозил у Евфратовского дома, не различая псевдоэкзотической архитектуры этого строения. Подогнал самосвал задом почти впритык к триумфальным воротам и пронзительно засигналил. Выглянула девушка в шелковом платке и с неуловимым взглядом.

— Быстрее разгружайте опалубку! — командным голосом крикнул он. — Евфрат прислал. Где твои бичи?

Появился бледнолицый, бродячими руками стал цепляться за борт, чтоб забраться в кузов.

— Где молодой?

Выскочил Николашка, прозрачный и нескладный.

— В кузов! — без объяснений рявкнул Максимыч и тут же ударил по газам.

Даже не оглянулся, спиною чувствуя, что сын уже в машине. Сделал круг по степи меж холмов, чтоб объехать рыжебородого чабана. Одушевленная равнина жертвенно стлалась целебной полынью под колеса. Мужчина краем глаза иногда замечал в зеркале заднего вида маячившую в кузове всклоченную голову сына. Вот так, без родительских соплей, — механизм его поведения был настроен на конкретную цель. Максимыч затормозил лишь у Невольки. Зеленая вода облизывала неприличные выпуклости глинистого берега — здесь речку вброд не переедешь.

— Максимыч, еще с километр вверх, там мелко, воробью по колено, — через борт наклонился к нему бледнолицый бич, успевший, как оказалось, забраться в кузов.

— А ты какого хрена здесь? — удивился водитель.

— Да вот, решил…

В это время лязгнула дверца, и в кабине очутился Николашка.

— Папка! — прильнул к отцу.

Ну, без слезливых киношных сцен. Поехали вверх по речке. Переварив детективный факт своего вызволения, Николашка ушел в себя. Перед глазами, как в мареве, вибрировал образ волоокой смуглянки. Как она выскочила из калитки, когда он запрыгивал в кузов! Поняв все происходящее, лишь прижала пальцами свои резные губы и опустила бестрепетные ресницы. Вот и все — резные губы и бестрепетные ресницы. Губы и ресницы…

В райцентр добрались еще засветло. Николашку Максимыч привез к двоюродной сестре, подъехав к ее дому с тылов, через пустырь, прямо по чертополоху. У нее же оставил самосвал — пусть муж сестры отгонит на бетонорастворный узел. Сам без каких-либо объяснений пошел по беззаботной улице под самоцветный светофор. Куда? А в милицию сдаваться.

— А мне что делать? — спросил бич, признав в Максимыче нового хозяина.

— Живи, дурак! — оптимистически посоветовал он.

…Евфрата долго и дорого выхаживали в областной больнице: собирали косточки, вправляли сотрясенный мозг, шаманили над отбитыми потрохами. Максимыча судили по новоявленной моде — судом присяжных заседателей. Назначили наказание меньше меньшего. За это время Катерина, стерев со слезами архипелаг детских веснушек и отмечтав о благожелаемой старости, забросила воспитание колхозных телят и начала челночить. Часто брала с собой в поездки Николашку, любившего, впрочем, больше плотницкое дело, нежели торговое.

К возвращению Максимыча, закаленного колючей проволокой зоны, на застройке появились пирамидки самана и стопки оранжевого, обожженного кирпича. Фундамент расчистили от жирного фиолетового бурьяна втроем: Максимыч, Катерина и Николашка.

— Максим, может, фундамент выше сделаем? — как-то спросила Катерина мужа.

— Да, я тоже так думаю, — согласился он. — Пусть дом будет еще выше!..

И, вскочив на старый фундамент, победоносно окинул взглядом округу — хутор, виноградники, дамбу… Кладку кирпича Максимыч делал сам. Соскучившись по работе на себя, пахал самозабвенно. Катерине не позволял носить кирпич. Забеременела она. Сначала этого испугалась.

— Может, того?.. — она жестами и мимикой изобразила, что надо сделать аборт.

Максим ее понял. Скрывая нахлынувшие эмоции, строго сказал:

— Ты что! — и помедлив, выпалил: — А для кого дом строим?

— Да перед Николашкой неудобно, большой ведь, понимает все, — сконфузилась Катерина.

— Понимает… Вот и пусть понимает! Я с ним поговорю…

…Максим брал увесистые слитки кирпича, на солнце казавшиеся полудрагоценными, ловко орудуя мастерком, набрасывал раствор и аккуратно — по шнуру — выкладывал ряд. И так кирпич за кирпичом — от зари до зари. Николашке доверял кладку внутренних стен. Туда шли кирпичи, когда-то добытые Катериной при рытье траншеи под фундамент. Те, что остались якобы от буденновских конюшен. Николашка бесподобно подражал отцу… К осени дом построили. Особой гордостью были сводчатые окна.

— Как в церкви, — улыбалась Катерина, скрестив руки на плодоносном животе.

— А то… — улыбался Максимыч. — Как в церкви… А крыша-то какая будет! Еще хлеще!

Он только что спустился с потолка и, задрав голову, наблюдал, как мастеровые из райцентра ладят многоскатную и разноуровневую крышу сложного профиля. А в это время внутренней отделкой занимались невесть откуда взявшиеся вьетнамцы — диковинные, миниатюрные и неистощимые в работе. Николашка тоже «заценил» крышу:

— Классная будет!.. — потом обратился к отцу: — Батя, ну я съезжу в райцентр?

— Давай… — махнул рукой Максимыч.

— Да осторожно там, — добавила вслед мать, которую, впрочем, Николашка не слышал. Юркий скутер уже уносил его в сторону райцентра.

Сегодня он подвозит на своем скутере из райцентра до Невольки Шахерезаду. Ну да, ту самую — волоокую, с резным профилем и трепетными губами. Дочь Евфрата. Для Николашки она так и оставалась Шахерезадой, хотя ее звали не так… Девушка училась в райцентровском элеваторном техникуме на специалиста хлебопекарного производства.

Она, как всегда, отнекивалась, когда парень предлагал довезти ее до Невольки. Но потом смущенно согласилась. Они, попетляв по закоулкам райцентра, вырвались на большак и помчались по отремонтированной дамбе, мимо Николашкиного хутора. На взгорке красовался новый дом.

— Наш!.. — перекрикивая ветер и не останавливая скутер, показал Николашка рукой на новостройку.

— Классный! — прокричала ему в ухо девушка с резным профилем.

Они промчались вдоль кудрявых виноградников до незатейливой речки Невольки. Парнишка довез Шахерезаду только до моста, не дальше. Оттуда — за речку Невольку до Евфратова хутора — случался хиленький рейсовый автобус. На нем девушка и добиралась до своего дома…

Моздок-Пермь

Решение созрело окончательно: эту девчушку Ада украдет. Ее квадратно заточенные ногти хищно клевали пробку боржоми, запрещенного к употреблению по политическим мотивам на территории России. А плацкартный вагон не особо торопливого поезда и не догадывался о криминальных намерениях Ады. Он жил своей непритязательной жизнью. Хлопал туалетными дверьми, ластился казенными простынями, обжигал железнодорожными чаями.

В предкурортный сезон поезд еще не пропитан духом изнеженной праздности и волнующих предчувствий.

Ада приметила эту кудрявую и нежную девочку еще на суетливом пермском вокзале. И запретная мысль сразу начала гнездиться в ее сознании. А когда девочка с мамашей заселились на полке рядом с ней, она поняла: это знак судьбы.

Ада исподволь, но неустанно наблюдала за чужим ребенком. Судя по невыразительности мамаши, ребенок, очевидно, похож на отца. Тонкий узор профиля, ангельские кудряшки.

Интересно знать, кто ее отец. Не глуп ли, не болен ли? Что за наследственность у ребенка? Ведь «гены пальцем не заткнешь», крутилось в голове Ады выражение доктора из института детской экопатологии. Там лечилась ее девочка Лера, не вылечилась. Вот уж год как ее нет…

Аде, сильной женщине сорока двух лет, советовали взять ребенка из детдома. Но известно, кого сдают, а «гены пальцем не заткнешь»…

— Возвращайся назад… Вот, а теперь закругляйся, — это невыразительная мама Таня учит свою пятилетнюю дочурку — тоже, оказывается, Таню — писать буквы.

Та в сердцах бросает унылый карандаш. Простой, чтобы можно было стереть неудачные закорючки.

Девочка вспенивает пеструю листву букваря. Не глядя в книжку, водит пальцем по строчкам и декларирует:

— Таня учит буквы, мама учит Таню.

Неведомо, написана ли такая глупость в букваре? Или это творчество юной букваристки? Хотя декларируется это в ритм стучащих на стыках колес, временным жителям плацкарты это не очень интересно. Даже если «Наша Таня громко плачет, уронила в речку мячик» — все равно не очень интересно.

Вот если б его, вагона, ребенок, — это вызвало бы умиление.

— А маме 33 года, — выдает женскую тайну Таня маленькая.

Ну, 33, так 33. Вагону и это не очень интересно. Только Ада думает про себя: «Еще успеет родить второго…»

Остальное население плацкартной секции вагона — это, прежде всего, мужик лет за 40, лежащий на разных уровнях с Адой, и она, Ада, с квадратно заточенными ногтями. Хотя, судя по всклоченной постели на нижней полки, здесь обитал еще кто-то.

Мужик из-за вагонной тоски листает претенциозный журнал и пытается понять, что такое суверенная демократия.

— Мама, у меня такая отрыжка! — делится Таня и с удовольствием громко это подтверждает.

— Еще бы! Ты одна целую пачку чипсов съела, — радуется аппетиту дочки мамаша.

Ада отмечает про себя: «С таким удовольствием говорить о вредной пище может только пассажирка плацкартного вагона». Ада, спохватившись, отгоняет эту мысль. Она ведь тоже едет в третьеклассной плацкарте. Хотя с Адой все понятно: обстоятельства.

Ада еще раз бросила взгляд на кудрявую Танечку. Конечно: пластилиновые щечки, пластилиновые пальчики — лепи, что хочешь. И, уверенная, думает: «Перевоспитаю…» Вспоминает некстати про «благородную отрыжку» из детства. Она пытается отвлечься от плацкартной девочки. Нужно мыслям дать оформиться в четкий план действий.

Заоконный пейзаж должен поспособствовать этому. Выводок елочек подбегает чуть ли не к шпалам. Но со скоростью движения поезда смывается ржавой болотиной и растворяется в прошлом времени.

А мужик на верхней полке не может понять ни суверенной демократии, ни национальной идеи. Под жаркой простыней он тайно борется с грибковым зудом и вспоминает антигрибковую рекламу. Зуд не успокаивается. Но мужик удовлетворяется тем, что такие проблемы свойственны не только ему.

Между тем учебный процесс двух Тань — мамы и дочки — продолжается.

— Закругляйся, вверх и в сторону… — теперь у Танечки в руках сочный фломастер. От него буквы жирные и неуклюжие. Результат не устраивает ни маму, ни ее дочку.

Ада хочет вмешаться в процесс обучения, но воздерживается: не стоит делиться педагогическими секретами с мамой Таней. Они ей ни к чему.

Зато в процесс обучения вмешивается чернявая попрыгунья, тоже пятилетняя Оксана. Оказалось, это она обитательница нижней полки. Попрыгунья хочет играть с Таней и сообщает ей сразу, что мама купит ей много книжек.

Ада обстоятельно и с удовольствием отмечает про себя: ребенок хочет, чтобы ему купили книжки, а не игрушки. Ее крошка Лена… тоже любила книжки, любила…

— А где твоя мама, которая купит книжки? — с легкой снисходительностью выспрашивает у девочки Таня старшая.

— Она в тамбуре курит, — на удивление четко и без обиняков сообщает маленькая смуглянка.

«Вмешательства логопеда практически не требуется, — отметила про себя Ада. — Хороший материал».

Ада начала собирать информацию:

— А кто твоя мама? Она где работает?

— Она в тамбуре курит, — еще раз для непонятливых тетенек объяснила попрыгунья.

— Это она с солдатами еще на вокзале гужевала, — как бы между прочим пытается внести ясность в ситуацию с Оксаниной мамой Таня старшая.

Так и не поняв, что такое суверенная демократия, мужик со второго уровня пошел в тамбур якобы покурить.

Прожженная девица с сексуальным пупком стояла в дыму и солдатском окружении. Она посасывала пиво и колыхала грудью в такт вагонным колесам. Дембеля в сизом дыму и с неуставными аксельбантами притирались к ее крутым ягодицам.

Мужик за сорок почувствовал себя неудачником и, отвернувшись к окну, торопливо закурил. За вагонным окном длился погорелый пейзаж. Обугленные трупы телеграфных столбов, умерщвленный кустарник, отступивший в панике перед огнем лес.

Мамаша пятилетней смуглянки неожиданно вспомнила о материнских обязанностях. Вырвала у дембеля пакетик попкорна:

— Пойду ребенка покормлю… — опять же неожиданно повернулась корпусом к мужику, сунула ему бутылку пива. — На, дед, подержи…

Тот взял бутылку пива, но про себя не согласился, что он дед. Какой дед? Он еще ого-го! По выходным, конечно. А так — некогда.

— Мужик, тебя как звать? — обращается к нему неуставной аксельбант.

— Иван Иванович, — представился тот с достоинством.

— Ха, как в анекдоте. А меня Вован, тоже как в анекдоте, — ржет солдат. — Короче, дядь-Вань, — констатировал парнишка с белесыми ресницами и продолжил, — Короче, мы из горячей точки, — панибратски похлопал дядь-Ваню по плечу аксельбант. — Ну, ты не ссы, не обидим.

— Я сюда не поссать вышел, а покурить. Понял, сынок? — мужик набычился, уже готовый жахнуть бутылкой по стриженой дембельской голове.

— Ты меня на «понял» не бери…

Внезапно дверь тамбура распахнулась, и в проеме нарисовалась смуглявая попрыгунья.

— Оксана, иди сюда, пошли кушать, — попыталась изловить девчушку тамбурная мать, держа в одной руке пакет попкорна. Девчушка схватила за штанину Ивана Ивановича и пропищала:

— Я есть не хочу. Ты мне книжку обещал, а не купил.

Иван Иванович, осознав, что компания малышки и ее аппетитной мамаши лучше, чем кодла борзых дембелей, поспешил взять на руки попрыгунью и вернулся в вагон. За ним последовала разбитная мамаша, взяв у Ивана Ивановича недопитую бутылку пива.

— Деда, а ты моим папой будешь? — с некоторой озабоченностью спросила Оксана.

— Дедушка будет нашим спонсором, — не очень трезво гоготнула ее мамаша. — Кстати, меня зовут Лолита. Не путать с Лолитой Набокова, — блеснула молодка познаниями.

«Спонсоры в плацкартных вагонах не ездят», — подумала Ада с квадратными ногтями и изощренным интеллектом, пропуская в узком проходе неказистого Ивана Ивановича с ребенком на руках. Сама между тем внимательным, товароведческим взглядом оценила молодую мамашу с бутылкой. Сложена пропорционально, можно сказать, породистая самка. Но настораживает пристрастие к пиву. Впрочем, сейчас вся молодежь подсела на пиво.

Ада начала наблюдать за девочкой Оксаной, как за «хорошим материалом», хотела изучить ее мамашу получше. Четко осознавая, что «гены пальцем не заткнешь».

Хотя, конечно, если поместить попрыгунью в нормальную среду, из нее толк будет. Она и сейчас активная, смышленая, самостоятельная. К книгам тянется опять же. Вот мужик купил-таки ей какую-то книжицу, оправдывая спонсорские надежды. Тут как раз глухонемой разносчик эротики и интеллекта подсуетился, разложив стопки детских книжек, кроссвордов и взрослых журналов.

— Спасибо, дедушка, — радостно пролепетала попрыгунья Оксана.

— Какой я тебе дедушка, — возмутился тот. — Я дядя Ваня. Иван Иванович, значит…

Тут пластилиновая кудрявая Таня, с радостью отвлекаясь от обучения, спросила Оксану:

— Это что, теперь такой папа у тебя будет?

— Вот так и засватают вас, дяденька, за молодуху, — сказала мама Таня с иронией, за которой скрывалась обида. Мол, всяким шаболдам везет на солидных мужиков.

— Ну, все может быть, — хохотнул и взбодрился Иван Иванович.

Он ощутил себя счастливым трамвайным билетом, за съедение которого намерены соперничать две женщины.

— Не поздно ли? — укоризненно глянула на Ивана Ивановича мама Таня. — Или что, седина в бороду, бес в ребро?

У Ады за околицей чувств вспыхнуло подобие ревности. Только лишь потому, что на мужскую особь претендуют другие женщины. На самом деле этот трухлявый пень Иван Иванович не в ее вкусе. К тому же Ада была уверена, что имя попутчика, усугубленное отчеством, наложило свой отпечаток на интеллект. Если Иванушка — дурачок, то Иван Иванович… Этим дважды все сказано.

— Учиться и любиться никогда не поздно, — после паузы выдал Иван Иванович. Так и сказал: «любиться».

Вернулся глухонемой разносчик интеллекта в виде кроссвордов за стопками журналов и газет.

— Я, пожалуй, возьму и это, — Иван Иванович взвешивающим движением поднял лощеный журнал хулиганской эротики.

Притворно небрежно бросив бессовестное чтиво на свою вторую полку, Иван Иванович неуклюже последовал наверх.

Возможно, потом он снова будет читать в серьезном общественно-политическом журнале про суверенную демократию и национальную идею. Но не сейчас.

Таня младшая уже пыталась раскрасить в своей книжке арбузы и барабаны…

— Ты не вылезай за черточки, — командовала мама Таня. — Дай желтый фломастер.

Но желтый фломастер уже утянула предприимчивая маленькая Оксанка.

— Я не знаю, где он, — ныла Таня.

— Арбуз должен быть красным, — поспешила с советом Оксанка.

Ада с верхней боковой полки наблюдала за двумя девчушками. Обе, заразившись друг от друга, предались постижению грамоты.

Невыразительная мама Таня, отлучившись, очевидно, в туалет, вернулась в удушливых лосинах, врезавшихся во все мыслимые и немыслимые ложбинки ее тела. А легкий трепет груди позволял догадаться, что под блузкой у нее ничего не надето. Да еще и толстый слой косметики преобразил ее. Все это не помешало ей включиться в процесс обучения:

— Девочка, пусть тебе покажет мама, как правильно.

«Сучка», — подумала про нее Ада. Хотя и кажется заботливой мамашей. Ишь как кудахчет над своей козявкой!

Нет, определенно, ее пластилиновую куклу Ада не будет красть. Рыхловатая она какая-то. Да и мамаша ее бдительная, видно. Не отпускает ребенка ни на шаг. Другое дело — забывшая о ребенке Лолита.

То ли случайно, то ли «так задумано» она умостилась полукалачиком на нижней полке. Тут же на краешек сидения присел неуставной дембель.

— Слушай, куда ты буришься, тут и так тесно, — с напускной сердитостью сказала Лолита, однако, чуть подвинувшись.

— Да поместимся! Мы, знаешь, в горячих точках… — пивная отрыжка не дала солдату закончить фразу.

Ада, поглощенная мыслью похитить себе в дочки не пластилиновую Таню, а попрыгунью-смуглянку, все же поймала на себе взгляд Ивана Ивановича. Странно, что его привлекли не вздымающиеся груди Лолиты, не рельефные лосины мамы Тани. Он, старый потаскун, масляно смотрел на Аду.

А вот этого не надо. Она вообще должна быть не заметна. Миссия у нее другая.

Ада отвернулась к окну. Там плыли кинематографические просторы, проистекали серебряные реки и ниспадали к горизонту голубые небеса. Пастораль, однако!

Но это созерцание Аду не привлекало. Она нервно барабанила по стеклу хищными ногтями.

«Очень заметно, — подумала она о ногтях, за которыми ухаживала даже в худшие для себя времена, — надо состричь».

Мама Таня между тем свернула занятие прописью со своей кудряшкой. Ей не хотелось, чтобы плацкартный люд оценил их с дочкой неуспехи на почве усвоения букв.

Да и чернявая попрыгунья раздражала Татьяну. Чего лезет, когда она учит свою дочку?! Вот и фломастер, кажется, стащила эта беспардонная черняшка, подумала мама Таня.

— Девочка, ты не брала фломастер? — голос мамы Тани был ложно ласковый. Но попрыгунья не повелась на провокацию.

— Что вы, тетенька, — улыбалась маленькая воришка. — Зачем он мне, у меня и так книжка есть. Дедушка Ваня купил.

— А чем ты собираешься раскрашивать свою книжку? — вкрадчиво спросила мама Таня в рельефных лосинах.

— Женщина, вы что пристали к ребенку? — это раскованная Лолита, уклонившись от дембельского натиска, вступилась за свою кроху.

— Ты че, подруга, жалко тебе этой фигни? — встал тут же на сторону Лолиты неуставной дембель.

— А ты нос свой не суй, — резко повернула кругленькую головку мама Таня в сторону солдата. Ее свободные от лифчика грудки комично всколыхнулись под легким топиком и заворожили солдата.

— Да не лезь, сама разберусь, — с плохо скрываемой угрозой приподнялась на локте Лолита и вздыбила масштабные груди.

Аде не хотелось бабского скандала. Не хотелось, чтобы весь вагон обратил внимание в их сторону.

Ей, Аде, надо быть незаметной. Не следует выпячиваться. Хотя Аде хотелось обвинить маму Таню в родительской бездарности, в пластилиновой внешности, в таком же характере ее дочери, в… Конечно же, она промолчала. Но про себя ругала эту бесцветную лахудру: «Молчала бы, дура, в тряпочку. Скажи спасибо, что не твою дочку украду. Фломастера ей жалко», — развивала внутренний монолог Ада.

Все, что она хотела сказать бестолковой, но счастливой мамаше, которая потеряет фломастер, а не дочку, очевидно, было красноречиво написано на ее лице.

Иван Иванович смотрел по диагонали на Аду, вздернув в удивлении кустистые брови. На самом деле близлежащий попутчик хотел, чтобы бабскую свору пресекла именно эта женщина с внутренней, как ему казалось, энергетикой. А снизу неслось:

— Ты, лахудра, протрезвей, а потом воспитывай ребенка!..

— Ха, спирохета бледная, еще раз вякнешь, твои пуговицы выколупаю, поняла?!

Мама Таня от возмущения вытаращила водянистые глаза. Аде аномально захотелось самой выткнуть эти бельевые пуговицы Татьяны. Да и этой лахудре тоже заткнуть хлеборезку.

— А ну, молчать, мля!.. — это Иван Иванович, коршуном свесившись со второй полки, рявкнул на скандалисток. — Что детей пугаете, мамаши сраные!

Сраные мамаши примолкли, как бы прислушавшись. Иван Иванович зачислил это на свой счет. Но на самом деле остановился поезд. Оказалось — на бойкой станции.

Все высыпали на перрон. Размять конечности и купить копченой рыбы, которой была знаменита станция. Рыба жирным золотом отягощала лотки и подносы местных торговцев.

— Кому жерех, кому сом, кому… с яйцом? — зазывал торговый люд исходящий слюной вагон.

— Рыба золотая, во рту тает! — местный фольклор такой, что ли?

Ада в вагоне осталась одна со своими преступными намерениями похитить девочку-попрыгунью. Только глухонемой разносчик смеси эротики с интеллектом поспешно собирал разложенных накануне по полкам глянцевых бабенок и кроссворды для весьма непритязательных умов.

Он пристально посмотрел на Аду и отвел глаза. Глухонемой увидел в этой дородной женщине воровку, очевидно, железнодорожного белья и легкодоступных дамских сумочек, неглубоко спрятанных под мятые подушки.

Ада, в свою очередь, решила, что глухонемой — вовсе не глухонемой. Продажа бессовестных газет и кулинарных календарей — побочный бизнес. А на самом деле он… Кто же он?

Может, мальчик по вызову для неудовлетворенных сорокалетних матрон, вырвавшихся на курорт один раз в пятилетку и уже пропитанных желанием? Считается же, что эти ущербные неутомимы в любовных утехах.

Разносчик интеллекта именно такую матрону увидел в лице Ады. Он плюхнул ей на полку глянцевых откровенностей неприличных размеров, а сам выжидающе уперся огнеупорным лбом в вагонные поручни.

— Пошел вон, животное… — прошипела Ада, плотнее сжав коленки.

Животное по артикуляции Ады курс поняло верно и пошло. Однако оставив на ее полке «литературу».

Ада растерялась, перестала думать о попрыгунье, которую хотела похитить. И судорожно соображала, что делать с пачкой похабщины. Спрятать под подушку?

В вагон возвращались первые отоварившиеся пассажиры. Ада метнула глянцевую гадость на общий столик и притворилась спящей.

Плацкарт огласился воем пятилетней попрыгуньи. Она имитировала плывущую рыбину, зажав между ладоней сухого леща. При этом завывая, как пожарная сирена.

— Это мы плывем по реке, — сообщала девчушка вагону и выплеснулась с сухой рыбиной на мелководье нижней полки.

— Куда ты прешь с рыбой в постель?! — возмутилась мать Лолита.

Расторопная попрыгунья сунула плоского леща под подушку, где затаился украденный ею фломастер.

— О, это что? — Лолита бегло пролистала клубок журнальных тел. — А ну брысь отсюда, тебе это нельзя, — цыкнула она на дочку.

Ада вскипела на верхней полке:

— Что ты, сучка, ребенку показываешь?! — возмутилась она.

— О! А это еще что за мымра?

— Сволочь, — прошипела Ада.

Иван Иванович, озолотившийся копченым жерехом, истекал слюной:

— Эх, сейчас рубанем, — обратился он, скорее, сам к себе. — Ну-ка давай, стели газету.

Сплетение тел уступило место на столике золотому жереху, и все предались чревоугодию.

Дембель звенел пивом: «Наливай!»

Пластилиновая Таня с мамой Таней шуршали целлофаном, пакуя дары привокзального сервиса.

— Вот папа обрадуется. Он любит рыбу, — сообщали друг другу две Татьяны семейные тайны. — И бабушке тоже дадим?

— Конечно, вот эту маленькую, — уточнила мамаша.

— А почему маленькую? — удивилась пластилиновая Таня.

— А золотая рыбка большой не бывает.

Ада на второй полке отгородилась от пошлости и запахов простыней и окунулась в свои криминальные думы.

Хотя почему криминальные? Девочку нужно вырвать из этого бедлама. Ей будет лучше, чем с этой шалавой Лолитой. Ада уже знала, что девочка будет учиться в гимназии с экономическим уклоном. И английский будет изучать по особой программе.

Поезд содрогнулся на очередном стыке. Иван Иваныч отвлекся от рыбьего жира и бросил удовлетворенный взгляд в окно. Там лирически проплывала березовая роща.

— Сколько березовых веников можно было бы навязать, — вздохнул он.

— А на фига они тебе! Ешь вон рыбу, пей пиво. Я угощаю, — дембель из горячей точки запустил пятерню под ягодицу Лолиты. Он ощутил предел счастья, и березовые веники казались ему излишеством.

— Это же какой бизнес! В Москве веник, может, два доллара стоит.

— Че, пять бутылок пива? — перевел дембель на внутривагонную валюту березовые веники. — Тогда конечно! — и опустил косичку аксельбанта в рыбий жир.

Поезд въехал на гулкий мост над серебристой рекой, утробно погрохотал, оглашая сельские просторы. Недалекий трактор с косилкой взбрыкнул на краю покоса и в восторге выпустил из трубы облачко дыма.

— Теплится еще жизнь на деревне! — с удовлетворением отметил Иван Иваныч. Он тоже ехал в родное село — проведать мать да братьев-сестер. А может, там и остаться. Городская житуха ему поднадоела. Завод чахнет, уважения — никакого, жена запилила. Да и с Катькой, сельсоветской бледной поганкой, разобраться надо бы. Писала как-то сестра: «Приезжай, Ваня, в сельсовет выберем, ты ж институт имеешь. Катька-то сельсоветская зажралась совсем. Старух местных обижает, дома ихние по дешевке скупает, да пришлым инородцам продает. Приезжай, Ваня».

— Может, и правда, присмотрюсь, останусь в родной деревне, — размышлял Иван Иваныч, почесывая под простыней пятки. — Построю там демократию суверенную.

— Мама, почему поезд дрожит? — вжалась в купейную перегородку Таня-дочка. Ее бездарная мамаша, упаковавшая все копчености, кроме запаха, ответила с перепугу и невпопад:

— Работа такая.

Ада в очередной раз смогла убедиться, что мама-Таня-в-лосинах — окончательная дура, и это не могло не отразиться на ее дочке:

— Гены пальцем не заткнешь, — произнесла она ставшую народной мудрость. Эта уверенность окончательно разубедила Аду украсть пластилиновую Таню.

Лолита, между тем, потянула дембеля в тамбур:

— Пойдем свежего никотинчика вдохнем.

— Щас!.. — дембель распушил аксельбанты, поправил ремень и ниже пояса — а-ля Майкл Джексон. — У нас в горячей точке… — и отправился за Лолитой.

Поезд снова забил мелкий озноб.

Тягучий скрежет тормозов пронзил вязкую материю ветра, наслоившегося в ложбине.

Ада по-животному почувствовала приближение катастрофы. А мама Таня, скованная лосинами, склонилась над пластилиновой дочкой, выводя неуклюжие буквы. Она ничего не чувствовала:

— Возвращаемся назад. Вот, а теперь закругляйся…

— Мама, я устала…

В это время попрыгунья-смуглянка встрепенулась, намереваясь также принять участие в обучении. При этом нечаянно задела подушку ногами и свалила ее на пол. Под подушкой обнаружился сушеный лещ и припрятанный фломастер.

— Мама, мама, вот мой фломастер! — обрадовалась Таня, тряся кудрявой головкой. — А-а-а-а…

— Ах ты, маленькая воровка! — возмутилась мама Таня и завращала бельевыми пуговицами глаз.

— Они с рыбой просто здесь спали, — попыталась убедить в невероятном попрыгунья.

— Оставьте ребенка в покое, — вмешалась Ада.

— У меня книжки есть, зачем мне ваш фломастер, — заявила радужная смуглянка удушливым лосинам.

— Да, это я ей купил, — вмешался в скандал Иван Иванович, отвлекшись от своего сельсоветского будущего и суверенной демократии.

Ада впилась квадратными ногтями в подушечки ладоней, сдерживая гнев. Однако ее вновь охватила пронизывающая тело тревога.

Жуткий гудок электровоза взорвал упругий полуденный воздух. Чудовищно заскрежетали тормоза. Весь состав сотряс чугунный удар. С верхних полок повалились люди и вещи. Никто ничего не понял. Состав какое-то время полз на тугих тормозах. Затем потрясенный ударом локомотив встал.

Как потом выяснилось, поезд столкнулся с заглохшим на переезде скотовозом. Он с километр протянул по полозьям рельсов трайлер с несчастными животными, которых так и не довезли до мясокомбината.

Оглушенные, испуганные люди в панике метались по вагонам. Некоторые проводницы сообразили открыть двери. Протрезвевший вмиг дембель из горячей точки выбил стекло и выпрыгнул под насыпь.

— Эй, мужик, давай спускай детей, — кричал солдат Ивану Иванычу, который замаячил в проеме выбитого окна. Там, однако, первой появилась Ада. Дембель с трудом помог дородной женщине, трагически повисшей в проеме.

— Ты что лапаешь меня, сопляк, — возмутилась она, оказавшись в дембельских руках. Потом спохватилась: — Ой, спасибо, солдатик. Там дети…

Ада, прежде всего, имела в виду попрыгунью-смуглянку.

— Да знаю я, катись отсюда на хер, дура, — зло выругался дембель. — Давай, мужик, подавай детей, — крикнул он Ивану Ивановичу.

Тот, вывесившись по пояс из окна, бережно подал обмякшее тельце попрыгуньи.

Ада перехватила девчушку у солдата, скатилась под насыпь.

— Девочка моя, ты жива?

Девочка оказалась просто без сознания, Ада это быстро поняла.

Тем временем люди высыпали из вагона, кричали, искали друг друга, звали на помощь.

Ада мельком увидела в проеме разбитого окна силуэтик пластилиновой Тани — живая, ну и хорошо.

Она метнулась к дороге, где у переезда сгрудилась вереница машин.

— Давай ее мне, — догнал Аду запыхавшийся Иван Иванович…

— Ее надо в больницу срочно, — Ада пыталась внушить себе и Ивану Ивановичу, что именно она спасительница девочки.

— Документы, деньги не забыла хоть?

— Да взяла, взяла!

Выскочили на дорогу к переезду.

Под насыпью жалобно мычала искалеченная корова — из тех, что везли в скотовозе на мясокомбинат.

— Дорезать надо, — деловито заявил Иван Иванович, но не стал это делать сейчас. Он обратил внимание, что девочка зашевелилась в его руках и открыла мутные глаза.

— Дедушка, а где мама?

— Я здесь, доченька, здесь. Я твоя мама. Пока побудь со мной, — взволнованно заговорила Ада.

Иван Иванович подскочил к водителю легковушки. Сунул ему хорошую деньгу и приказал:

— В село Привольное, в местную амбулаторию. Это километров 150 отсюда.

— Знаю, — сказал шофер, — доставлю.

Иван Иванович вырвал из записной книжки листок, нацарапал адрес.

— Это моя сестра, скажешь: от Ивана Ивановича. Я вечером буду, — и побежал к вагонам.

Жигуленок развернулся на пятачке дороги, вырвался на автотрассу.

— Доченька моя, я с тобой, — Ада ласкала попрыгунью, уверенная, что девочка действительно ее, и она будет с ней всегда…

— А документы мы сделаем, — подумала Ада решительно.

А Иван Иванович, возвращаясь в околовагонную катавасию, дорезал перочинным ножом искалеченную корову. Чтоб не мучилась…

Пермь

Саня Гончар — беспробудно зависимый выпивоха и местный пятидесятилетний поэт — с громким стуком вошел в кабинет к сотоварищу Владимиру Доброскокову. Тот служил среднезначимым клерком в некой бумаготворческой конторе, но в компании местных бесчиновных сочинителей воспринимался как босс.

— Прикинь, Вован, приезжает участковый ко мне, вежливо здоровается, — Саня прямо с порога обратился к Владимиру, который методично рвал бумаги и отправлял их в уже пресытившуюся урну. — Извини, Владимир Павлович, — поправился Гончар, памятуя, что его сотоварищу не нравится, когда вот так, по-пацански называют Вованом. Тем более, когда человеку за 50, не каждый поймет.

— Александр, мне некогда тебя выслушивать, — Владимир Павлович не скрывал раздражения и говорил правду. — Я здесь работаю последний день, увольняюсь! — В подтверждение этого сердитый ноябрьский ветер захлопнул форточку подслеповатого кабинетного окна.

— Палыч, ты помнишь, что я тебе говорил: не поливай сухие деревья и сорную траву? Ты не слушал пьяного Гончара. Вот этот сухостой и чертополох тебя и подвел под монастырь. Я же знаю, с каким смаком и вдохновением они пасквили на тебя писали по инстанциям! — подытожил алкозависимый Саня.

— Всезнающий ты наш, — горько усмехнулся Доброскоков. — И ты туда же, учить меня…

— А теперь скажи, — вернулся к своей теме Гончар, — с чего бы это участковый ко мне так воспылал?

— Ну, рассказывай про участкового… — Владимир, не отрываясь от своего нервно-истощающего занятия — уничтожения многочисленных шедевров бюрократического творчества, — согласился выслушать знакомца. Потому что было бесполезно с ним спорить: пока не прочтет свои новые скабрезные стишки и не выпросит 30 рублей на бутылку самопальной водки, не отстанет.

— Приезжает мент, такой вежливый. Я думал, опять им план надо выполнять. Они в прошлый раз, суки, ко мне домой приехали: садись, говорят, поедем в отдел. Я говорю: с какого перепуга? Разберемся, отвечают. А я трезвяк, как стеклышко, — сам удивился, что это со мной случилось. Короче, привезли…

— Быстрее излагай, — Владимир Павлович не скрывал раздражения.

— Привезли, значит, говорят: распишись в протоколе, что ты задержан за распитие пива в общественном месте. Говорю им: я конскую мочу не пью, я — только водку. Они: распишись, уплати штраф сто рублей и свободен. А то в обезьянник закроем, — Саня изобразил на лице одухотворенное печеное яблоко, что предвещало чтение стихов, не напечатанных в районной газете по причине непечатности.

— Ну давай, читай свои вирши, — обреченно согласился Доброскоков.

— Нет, погоди. Дали они мне стольник, я оплатил штраф, принес им квитанцию. Все чин чинарем. Они пояснили: нам нужно план по административным протоколам выполнить, чтобы премию получить. Ну, и на этот раз я думал: опять, суки, на мне план решили выполнять, — непризнанный гений Саня изменил привычный сценарий поведения и стихов читать не стал.

Под узловатыми пальцами Владимира Павловича обреченно шуршали материализованные лишь в бумаге решения, постановления, распоряжения и фрагментарно летели в урну.

— Короче, говорит мне участковый: ты в горячих точках был? Был, отвечаю. — Смерти в глаза смотрел? Прям так и говорит, по-книжному: смерти в глаза смотрел? Ну, смотрел, говорю. А сам и соображаю, что за непонятку они затеяли. Киллера ищут, что ли?

— Вообще, ты мне это зачем рассказываешь? — Доброскоков отвлекся от разбора и ликвидации бумажных завалов. — Саня, у меня самого проблемы, я же тебе говорю: увольняюсь с работы.

— Палыч, не волнуйся… Я этих работ, знаешь, столько поменял!.. И ничего, все еще живой и всегда нахожу, на что выпить. А тебе, трезвеннику, много ли надо? — одухотворенное печеное яблоко Саниной физиономии предвещало чтение скабрезных стишков. Ну, блин, Барков доморощенный!..

— Саня, трезвеннику всегда больше надо! — Владимир ожидал подобного развития ситуации, ожидал, что останется без работы: повсюду оптимизация, реструктуризация, а проще — сокращение. Знал, что это коснется и его рано или поздно, но надеялся: предложат что-нибудь подходящее. Однако случилось это раньше, чем он предполагал, и ничего взамен не предложили. Просто позвонили из головного офиса: «Владимир Павлович, мне выпала неприятная миссия сообщить, что вам надо написать заявление по собственному желанию», — вежливая трубка прижалась к качественному мясистому уху Доброскокова. Хотела, наверное, навсегда запечатлеть рисунок его ушной раковины, подобно папоротнику на каменном угле. «Готов», — сказал Владимир Павлович с неизменной вежливостью. Хотя и не был готов.

— Ну, слушай, Владимир Павлович! — бессовестный поэт Саня вернул его в реальность — под портреты государственного тандема, парившие под потолком. — Мент мне и говорит: на моем участке труп обнаружен, в речке Вонючке…

— В дренажном канале, — официально поправил Доброскоков. — Слышал…

— В речке Вонючке, — настоял Саня. — Я сначала перемохал, думал, хотят на меня этот труп повесить. Но нет, слава богу… Короче, говорит, надо вытащить. Магарыч, мол, с него… Ну, мне пришлось ехать с участковым, вытаскивать труп. Дали мне одеть ОЗК. Знаешь, что такое ОЗК?

— Общевойсковой защитный комплект, — отрапортовал Владимир Павлович. — Что я, в армии не служил? — он продолжал сортировать и рвать казенные бумажки.

— Что, следы заметаешь? — вдруг переключился сочинитель пошлых стихов на другую тему.

— Ты быстрее рассказывай про утопленника, бери на бутылку и…«давай, до свидания!» — неожиданно для себя Владимир с деланным акцентом процитировал глупенький припев.

А Гончар, не обращая внимания на слова Доброскокова, продолжал:

— Представляешь, понаехало человек десять-пятнадцать. Прокуратура-макуратура, пожарники, вояки… А труп, вижу, в камуфляже плавает — вниз лицом… Никто не хочет лезть, — печеное яблоко Саниного лица перестало быть вдохновенным. — Ну, пришлось мне лезть в воду, вытаскивать. Представляешь, это оказалась девушка-контрактница из местной воинской части. Кое-как вытащили, один пожарник помог. Там берег крутой, привязали ее к носилкам, потом на ремнях волоком тащили. Видно, красивая была, волосы золотистые по воде плавали… — вывел он резюме.

— К чему ты это мне рассказываешь? — пожал плечами Доброскоков. — Думаешь, я такой впечатлительный и добавлю на водку?.. Ну, на тебе еще тридцатку, только иди с богом.

— А рассказываю вот почему. Вот ты сейчас здоровый, упитанный, в каком-никаком кресле сидишь, хоть и последний день…

— Досиживаю… — уточнил Владимир Павлович.

— Ну, да… С тобой все еще хотят дружить и общаться, пока не узнают, что ты не у дел. И девушка та была молодой и красивой. Каждый с ней не прочь был задружить… А вот утонула непонятно как, точнее, помогли ей утонуть, как говорят менты. И никто не захотел ее вытаскивать. Позвали меня — алкаша. И ты вдруг сорвешься в речку Вонючку, никто не захочет вытаскивать. Придется меня звать…

— Саня, ты, по-моему, буровишь. Я еще не труп! — посмотрел исподлобья Владимир Павлович на Саньку. — Я еще здоровый и упитанный. Врежу промеж рогов, ты точно сам трупом станешь… — сказал так решительно, а на сердце у самого слякоть и… золотистые волосы утопленницы плавают по поверхности его души. Б-р-р-р…

— Палыч, я ж иносказательно… — печеное яблоко сделалось виноватым. — Я к тому, что доброжелателей у тебя всегда хватало, и они помогают тебя в речку Вонючку спихнуть. А я хоть и прошу на бутылку, но уважаю. Не у всех прошу, даже если приходится по два-три дня без дозаправки… — Саня развел руками, показывая мозолистые ладони — месяца три он работает дворником в компании «Чистые улицы». Заработок нормальный, его, правда, сразу же изымает жена Катюха. Впечатлений — масса, времени опять же для сочинительства хватает.

Александр еще в советские годы закончил филфак в приличном университете. Но в связи с его известным пристрастием диплом филолога уже долгое время пылился невостребованным среди рукописей и газетных вырезок. А вот стихи — перли, правда, если Гончар принимал допинг. И исполнял он их под гитару классно… Даже на Грушинском фестивале случилось выступить.

Владимир Павлович признавал, что Саня самый способный среди местной литературной братии. Но «продукт» его творчества никем особо не был востребован, а нормальные люди поэтов считают или психами, или шутами. Потому Доброскоков к Гончару относился снисходительно и был доволен, что в свое время оставил бестолковое литературное занятие. Правда, среди местных сочинителей — не особо могучей кучки поэтов-поэтессок и двух-трех протургеневских рассказчиков — стоял он особняком, числился в драматургах. Во! Когда-то Владимир сочинил одноактную пьесу, поставленную местным народным театром. Доброскоков уже тогда был маленьким чиновником — по культурной части. Так потом и не сошел с этой чиновничьей стези, но драматургию забросил. Ну разве что сценарии, случалось, сочинял к праздникам по производственной необходимости…

— Ну, Палыч, бывай, спасибо за подпитку. Я пошел, в случае чего обращайся. Метла всегда найдется, и вдохновение вернется. Может, ты второй Грибоедов… — предположил Гончар. — Сам Андрей Платонов дворником был…

— Я не второй Грибоедов и не третий Платонов, а первый Доброскоков! А Платонов, чтоб ты знал, дворником не был. Сам про себя анекдот запустил…

— Был он дворником, был… И Астафьев на мясокомбинате работал, и Бродский — в морге… — не унимался Саня.

— Слушай, ты меня уже достал…

— Ну, Владимир Павлович, обращайся, если что… — и ушел Александр Гончар, прихватив, исключительно из уважения к Доброскокову, шестьдесят рэ — на две самопальные водки…

Доброскоков встал из-за стола, прошелся по кабинету. За окном слякотила поздняя осень. Самовлюбленная реклама сочилась сквозь сумерки, обещая комфорт от пластика. Глаза упирались в заброшенную стройку. Летом, бывало, здесь местная пацанва устраивала паркур — травмоопасную беготню и прыготню по бетонным рытвинам. Сейчас стройка, подсвеченная неоном рекламы, ежилась арматурой полуразрушенных плит перекрытия и ребрами лестничных пролетов. В блоках серого фундамента покоились замурованные тайны большого кидалова по имени «Жилищный кооператив № 15». Люди, заплатившие дважды за будущие квартиры, так их и не получили — лихие 90-е, понимаешь… Его, Доброскокова, бог миловал, а ведь пытался он втиснуться в очередь на кооператив, — не удалось. Тогда, кстати, сначала очередность надо было купить, а потом уж взносы платить…

«Может, и вправду податься в дворники и писать драму про обманутых дольщиков? Или про…» В бумаготворческой организации подобные драматические сюжеты просто складировались на архивные полки — бери, олитературивай, публикуй. Только кому это надо…

Владимир Павлович вернулся к лежбищу бумаг: что-то в архив, что-то в урну, что-то передать по инстанции… Ну вот еще один любопытный брикет «донесения». Витиеватый почерк напомнил детективное содержание сигнала: один местный заслуженный работник культуры, для краткости именуемый далее засракультом, исхитрился передать половину здания своего учреждения своему же дальнему родственнику — как бы бартер, в счет оплаты за ремонт. И прилагались копии документов, из которых следовало, что совершено мошенничество в особо крупном размере. Сей же засракульт изловчился включить свою дочь в список «утопленников».

Стоп! Снова на поверхность сознания всплыли золотистые волосы Саниной утопленницы. К чему это?.. Хотя тогда «утопленниками» называли граждан, чье жилье подверглось затоплению в период давнишнего весеннего паводка. Дочь засракульта якобы проживала в подтопленном и разрушенном строении на улице Прибрежной, которую действительно в свое время смыло паводком. А еще в «донесении» развивалась венерическая тема дочери засракульта. Несчастная в личной жизни, та яростно боролась за чужого мужа и против супостатов-сослуживцев всякими способами, в том числе прибегая к помощи окрестных колдунов. И заколдованные сырые (что важно в этом многотрудном деле) яйца подкладывала на рабочее место сотрудникам, и соль рассыпала у порогов ненавистных кабинетов, и таблички с именами врагинь отколупывала для колдовских манипуляций… Ну, в общем, бесовщиной занималась по полной. Счастья, впрочем, себе так и не стяжала, но люди ее опасливо сторонились.

«Может, эту житейскую историйку взять да изложить в виде мелодрамы для сцены, а еще лучше — сериал сварганить? — бесшабашно думалось Доброскокову. — Не очень масштабно, ну и что ж, зато душещипательно. И поеду покорять столицу».

…Слезоточивые сумерки поглощали городок. Владимир Павлович, не завершив расправу над скопищем бумаг, отправился домой — придет на выходные, поработает, как это делал и раньше. Его уже заждалась позитивная жена Надежда, которая теперь еще более, чем прежде, окружила улыбчивой заботой:

— Предпочитаю видеть тебя пусть и без работы, но здоровым, чем с инфарктом и с инвалидской пенсией, — светло улыбалась Надя. И ее близость придавала мужу творческой энергии.

Звонила на мобильный и поддерживала и чадолюбивая дочка Маришка. Ее дважды материнство мешало готовиться к госэкзаменам в сложном инженерном вузе, но дочь настойчиво грызла гранит науки. А безработность отца обязывала Маришку это делать с еще большим упорством.

Вечером в скайпе Доброскоков болтал с сыном Володей, то есть Владимиром Владимировичем, что пока звучит актуально. Тот в далеком суровом городе шаг за шагом делал трудную карьеру на мебельном производстве.

— Пап, можешь поздравить, меня назначили главным технологом!

— Сын, это для меня отличный подарок, — не скрывал радости Владимир Павлович.

Вот и падчерица Иринка, практикующий коуч из далекого мегаполиса, изъявила готовность поработать с Доброскоковым — помочь ему мобилизовать внутренние ресурсы для самопознания и результативного движения вперед, к качественной жизни.

А сестра Людмила просто в очередной раз привезла парного мяса и домашних яиц.

— Люсь, мне надо с лишним весом бороться, а ты… — укорял ее Доброскоков.

Владимир Павлович, окруженный вниманием, ощущал себя почти счастливым. Работа найдется, успокаивал он себя. К тому же когда-то надо отдохнуть — за последние пять-шесть энергопоглощающих и нервноразрушающих лет ему удавалось бывать в отпуске по три-пять дней, максимум — неделю.

…Однако Доброскокову не верилось, что он — без работы, что это происходит именно с ним. Пару раз звонил Гончар, на бутылку в связи с деликатностью ситуации не просил. Говорил ни о чем, потом через неделю без «здрасьте-до-свидания» выпалил:

— Выручай, Палыч!

— Что случилось? Опять в ментовку попал?

— Да нет… Короче, жена Катюха выставила в интернете записи моих песен. Прикинь, какой-то Малкин из Израиля заинтересовался ими, сделал аранжировку, сейчас в тамошних ресторанах это хиты. Зовет меня в Израиль…

— А ты с какого боку — в Израиль?

— По маме я Гринберг. И вообще, я перестал пить! — не совсем по теме воодушевленно сообщил Гончар. — Загранпаспорт буквально на днях получаю, вызов от Малкина пришел.

— Ну, а я при чем?

— На работе подменить надо на месяц, выручай.

— Ты что, издеваешься?

— Нет, прошу, выручай. На работе не отпускают, если замену не найду. Вдруг в Израиле не срастется, Малкин, может, кинет, вернусь в «Чистые улицы».

Доброскоков был обескуражен: и нелестным предложением поработать дворником, и творческим взлетом Сани Гончара на исторической (как оказалось) родине.

— Ты что молчишь? Удивился? Завидуешь?

— Пока еще не знаю, — честно признался Владимир. — Если завидую, то по-хорошему. Скорее удивлен. Но я знаю: чудес не бывает. Ехать тебе, конечно, надо. Тем более бросил пить. Или ты поэтому и бросил, что на родину предков едешь?

— И поэтому тоже, — потом Гончар нехотя признался: — Да и Катюха моя чуть не повесилась.

— Ничего себе… А говоришь, что песни твои разослала по всяким Израилям.

— Одно другому не помешало…

— Я перезвоню.

Доброскоков озадачился. Может, и правда пойти в дворники? Вызов обществу? Ха-ха… Кому нужен его вызов? Доброжелатели только порадуются! Вызов самому себе — вот что! Слабо со своей болотной кочки-то опуститься на грешную землю да покопаться-побарахтаться в дерьме и мусоре?

Позвонил Гончару, вместе договорились с бригадиршей дворников месячишко поработать без оформления — вместо Сани, пока тот по Израилям будет ездить. Родным Доброскоков решил об этом не сообщать. Он-то и так рано по утрам бегал на заброшенный фабричный спортгородок. Разминался не спеша, около часа. Ждал, пока жена на работу уйдет. А она тоже пораньше стала уходить в свою бесперспективную контору. Втайне от мужа устроилась подрабатывать там уборщицей.

Простая, казалось бы, работа дворника выматывала поначалу Владимира Павловича основательно. Еще больше удручало Доброскокова то обстоятельство, что его, достаточно известного в городе человека, могут на улице узнать. К счастью, его участок был в микрорайоне, где в основном обитали работники бывшей швейной фабрики — там им давали когда-то квартиры. Потому на нового дворника особо не обращали внимания. К тому же основную работу он выполнял часам к восьми утра: позднеосенняя промозглая погода существенно сокращала объем работы — не надо было заметать. Выполнив «сокращенный объем», Доброскоков спешно переодевался в подлестничной каморке и спешил домой — к компьютеру.

Только один раз какой-то знатный пенсионер, мигрировавший по почетным президиумам и общественным комиссиям, вроде бы узнал его.

— О, Доброскоков, это ты? — почетный ветеран, всегда ходивший в распахнутом плаще и с колодкой юбилейных медалей на пиджаке, приостановился, подслеповато всмотрелся: — Докатился, алкаш…

Владимир Павлович съежился, ему хотелось провалиться сквозь землю, но прежде доказать, что он не алкаш и вовсе не докатился. Однако, изменив голос, он лишь ответил:

— Дед, ты обознался, иди своей дорогой.

…Обстоятельства последнего времени заставили его мобилизовать способности сочинителя. Умения стряпать (то есть составлять) отчеты и кроить проекты распоряжений, ему казалось достаточно, чтобы так же ладно сконструировать какую-нибудь мелодраму. Владимир Павлович понимал конъюнктуру и знал, что его «драматургический продукт» должен быть востребован.

Он математически точно прописал общую конструкцию драмы — практически документально изложил эпизоды жизни засракульта и его дистонически нервной дочки. Насквозь пропитанного язычеством засракульта драматург Доброскоков принудил пожертвовать неправедно нажитое в пользу церкви. А дщерь же его отрабатывала злоупотребления колдовством и всякой чертовщиной в интернате для психически больных. Жестоко, но справедливо. И название пьесы эпатажное — «Засракульт»!

— Может, несколько схематично? — осторожно спросила Доброскокова жена, его первая читательница. Она старалась во всем быть максимально деликатной с мужем. Даже сделала вид, что не знает о его «дворничестве». Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы инфаркт не получило… А мужчины — это, по сути, большие дети, была убеждена она.

— Схематично, говоришь? Нет, нормально. Не надо заставлять зрителя напрягаться, — Доброскоков был категоричен. Однако сожалел, что не удалось вписать в «тело» драмы утопленницу, которую вытаскивал Саня Гончар. Хотел было сделать ее внебрачной дочкой засракульта, но в пьесе она, несчастная, оказалась слишком инородным телом. Да и две утопленницы для одного засракульта — перебор. Пришлось от такого «действующего» лица отказаться. А образ остался — золотистые волосы тревожно струились по поверхности души… «Но почему она засела в моем сознании?» — мучился Владимир Павлович.

Вдруг через полмесяца после отъезда в скайпе обозначился Саша Гринберг, который для Доброскокова оставался Гончаром.

— Привет, Вован, — обратился он по-пацански, впервые за долгое время. Это могло говорить или о том, что Саня бухой, или о том, что у него все в шоколаде.

— Привет! Ты пьяный?

— Нет, ты что! — искренне возмутился Гончар-Гринберг. — Почему не спрашиваешь, как дела?

— Чувствую, что все в шоколаде…

— Ну да! — с удовольствием сознался Саня. — Не скажу, что весь Израиль поет мои песни. Но Малкин работает над этим. Я и сам пою в одном русском ресторане в Хайфе.

— Ну и как? Собираешься возвращаться?

— Только за Катюхой своей… Ну а ты как? — перевел тему Саня. — Опять поливаешь сухие деревья и сорную траву?

— С чего ты взял?

— Знаю твою натуру.

Доброскоков хотел было предложить Гринбергу свою пьесу «Засракульт» для продвижения через Малкина, но передумал.

… Веерная рассылка пьесы по электронной почте в десятки и десятки театров страны и зарубежья принесла кое-какие результаты. Доброскоков не рассчитывал на чудо, но верил в необходимость своего «продукта». По крайней мере, его пьесу читают.

Приходили ответы: «Мы ознакомились с Вашей пьесой. И надо сказать, у Вас добротная драматургия. Современная тема, подача материала — все сделано рукой мастера. Но по финансовым причинам в этом году у нас запланирована всего одна постановка, работа над которой уже идет. Творческих успехов Вам!», «Тексты хорошие. Попробуйте отправить в театр “Школа современной пьесы”. У нас другой формат. Спасибо большое», «Тексты я посмотрел, они неплохи, но нам не подойдут. У худ. руководства свои взгляды на то, что ставить. Сожалею. Завлит».

Был отклик из одного румынского театра: «Благодаря вашему тексту. Наш театр программы сделал в течение следующих двух лет! Имейте большой день!» Владимиру Павловичу хотелось понимать следующее: «Благодаря вашему тексту наш театр сделал программу на следующие два года». Но, очевидно, читать следовало так: «Благодарим за ваши тексты. Но наш театр уже сделал программы на два года вперед».

Отзывы, если они приходили, были лестными. Это щекотало самолюбие Владимира Павловича, но конкретных результатов не было.

— Надя, тебе не кажется, что я поливаю сухие деревья и сорную траву? — вдруг спросил Доброскоков у жены, памятуя слова Гончара-Гринберга.

— Ты что имеешь в виду, свою пьесу? — жена задумалась. — Но ведь тебе отвечают профессионалы, а им верить стоит. Они могли бы вообще не ответить. Надо же понимать, что это не песенки Сани Гончара. Чтобы поставить спектакль, нужны немалые средства. Тебе ж пишут — один спектакль в сезон… Найдется твой режиссер, надо уметь ждать… Может, тебе заменить название пьесы? «Засракульт» — это слишком, согласись…

— Наверное, соглашусь… — сказал Владимир Павлович, но не согласился и лег спать — завтра рано вставать, первый снег срывается. Бригадирша звонила, сказала: много дел будет, на работу прийти надо пораньше.

Рано утром перед работой проверил электронную почту — и вдруг письмо из города Золотых ворот: «Прочла Вашу пьесу “залпом”. Страшно. Ярко. Спасибо. Показала нашему режиссеру. Он сам и пьесы пишет, и спектакли ставит, окончив режиссерский факультет РАТИ/ГИТИСа (ставит от Ярославы Пулинович до Булгакова, Т. Уильямса, Шекспира). Работать с такими текстами, как Ваш, любит и умеет. За то, что Вы появились на нашем горизонте — благодарю. И самое главное! Худсовет театра вынес решение: пьесу принять к постановке. Поздравляю. Ждите официального сообщения. С уважением, Ларина Татьяна Николаевна, руководитель литературно-драматургической части театра.

P. S. Над названием пьесы надо поработать».

Доброскоков не мог осознать происходящего. Его колотило от волнения и восторга. А за окном было белым-бело. Предстояла большая работа по очистке тротуаров на улице Центральной — от администрации района до бумаготворческого учреждения. Бригадирша дворников сделала контрольный звонок: «Всех бросают на Центральную, вахта вас заберет». Доброскоков хотел разбудить жену, но та уже и так не спала. Сказать ей о письме? Нет, пусть новость отстоится. И пошел убирать снег.

Работы был непочатый край — одна допотопная снегоуборочная машина беспомощно буксовала на лысых шинах. Так что снег разгребали в основном дворники, собранные со всего города. Доброскоков, чтобы не быть узнанным бывшими сослуживцами и знакомцами, посильнее нахлобучил капюшон. В силуэтах, заштрихованных беспрестанно идущим снегом, он порой узнавал сослуживцев. Те его — нет… Впрочем, вечером была пара-тройка звонков на мобильный: «Вы как, Владимир Павлович? Где сейчас?» — «Все хорошо или отлично, — с неизменным оптимизмом отвечал он. — Хорошее борется с отличным и уступает…» От вопроса «Где сейчас?» уклонялся.

Впрочем, бригадирша дворников, скоро поняв, что «с гнилой интеллигенции толку, как с козла молока», заявила начальству про кадровый голод. На борьбу со стихией привезли почти экзотических таджиков — непьющих и работящих.

Местное телевидение после новостей об аномальном снегопаде в злоречивой криминальной хронике передало обращение правоохранительных органов к населению. То была просьба откликнуться всем, кто что-либо мог знать о гибели военнослужащей Ольги Т. Ее тело еще осенью было обнаружено в дренажном канале напротив офиса райгаза. Это, понятно, была утопленница Гончара-Гринберга. У Доброскокова по поверхности души с еще большим волнением заструились золотистые волосы неизвестно как погибшей девушки.

…Уже в первых числах марта нервная пустотелая электричка уносила Саню Гончара-Гринберга и Владимира Доброскокова из райцентра за две сотни километров — в международный аэропорт. Ехали, естественно, в одном вагоне. Гончар, которого Владимир Павлович не мог воспринимать как Гринберга, должен был лететь обратно в Тель-Авив. Дома он, вырвавшись буквально на пару недель, спешно уладил какие-то имущественные дела и теперь возвращался на Землю обетованную. Доброскоков — через Москву в ближайший (в пределах Золотого кольца) областной центр. Ему все-таки пришло официальное приглашение из областного театра. Академического!

Сейчас в электричке каждый думал о своем.

Вдруг Владимир Павлович спросил:

— Александр, а ты помнишь ту девушку?

— Какую? — Санина шея, закоксованная отложением солей, не смогла повернуться в сторону Доброскокова.

— Ну, которую ты вытаскивал из речки Вонючки…

— Нет, — ответил вкусивший ресторанной популярности и не хотевший вспоминать своего неприглядного прошлого Гончар.

— Помнишь, Саня, помнишь…

Тот не ответил. Доброскоков уже знал, что вторую драму, а точнее, трагедию он напишет об этой девушке. И судьба у нее будет героической. И погибнет она героически. Не важно, что там по этому уголовному делу нароет следственный комитет. Во-первых, детективный жанр всегда востребован, во-вторых, не хватает сегодня истинных героев — и в жизни, и на сцене. «Нет, во-первых, героев не хватает, а во-вторых, детективный жанр», — поправил себя Доброскоков.

— Ты в Тель-Авив прямым рейсом? — обратился он к попутчику.

На сей раз отложение солей в шейной области позволило Сане Гончару повернуться в сторону Владимира.

— Да. Международный аэропорт Бен Гурион, — Доброскокову это ничего не говорило, но тот парировал:

— А мне в Москву.

— Да знаю, ты уже сто раз говорил… — а потом Гринберг вдруг добавил: — Фамилию тебе надо поменять. В литературе уже был один Добролюбов, Добронравов опять же. А у тебя какая-то… Добренькая и нелитературная. Придумай псевдоним.

— Я в Домодедово, — не обращая внимания на реплику про фамилию, уточнил Владимир Павлович. — Оттуда — на автобусе до города Золотых ворот, — и с необъяснимой гордостью добавил: — Сто восемьдесят пять километров, в пути — два часа тридцать пять минут.

Лицо Александра уже несильно напоминало печеное яблоко. Скабрезных стихов он не читал, а говорил что-то важное, философски емкое. Катю с собой пока взять не мог: «Малкин считает, пока нецелесообразно. Надо закрепиться».

Сосредоточенные брови Доброскокова выдавали интенсивное брожение мыслей, он молчал. И фамилию свою менять не собирался — с какой уж родился… И не верилось ему, что в жизни может случиться вот так, как в кино: раз — и привалила удача! А ведь привалила! Его пьесу будут ставить в академическом театре!

А Саня твердит: зачем поливать сухие деревья и сорную траву? А чтоб деревья зазеленели, а чтоб трава окультурилась.

Моздок

На окраине райцентра возле У-образного перекрестка гаишники предписали установить сферическое зеркало. Слишком богат был на ДТП этот сатанинский перехлест взбалмошной улицы и скоростной автотрассы. Сферическое выпуклое зеркало предупреждало водителей об опасности, но и столь же выпукло искажало действительность. В его искривленную сферу постоянно вплывали любопытные сюжетцы текущей жизни милого усталого захолустья.

Вот, например, весенний ветер загнал в сферу видимости зеркала влажные салфетки облаков. Они не касались лопастей двух вертолетов, которые дрейфовали в сторону некогда мятежной, а ныне роскошествующей провинции.

За командирским штурвалом одного из «Ми-24» сидел рано поседевший капитан. Вертолеты, однако, выскользнули из зоны видимости сферического зеркала. И думы седого капитана о своей «Калине» растворились в текучем эфире. Рано утром, приехав на службу, капитан рискованно припарковал кургузую «Калину» под окнами неблагополучной трехэтажки — напротив штаба вертолетной части. Он опасался, что какая-нибудь скандальная тетка, кои там живут в избытке, выбросит из окна пакет с бутылками на крышу новенькой машины. Отвлекшись от пульсирующих огоньков и стрелок на приборной доске, капитан вспомнил утренний диалог:

— Эй, служивый, куда прешь под окна! — кричала с балкона третьего этажа одна из бывших детдомовок, когда седой капитан втыкивался бесхитростной мордашкой «Калины» под окна трехэтажки. — Не боишься, что на крышу твоего урода упадет кирпич? — она демонстративно потрясла полным пакетом с мусором.

— Не боюсь, но опасаюсь… — признался капитан. — На тебе вот полтинник, лучше присмотри за машиной, пока я на службе буду. — Под лапку стеклоочистителя он прикрепил пятидесятирублевку. Уверенности, что обитательница проблемной трехэтажки присмотрит за машиной, не было. Но, по крайней мере, пакет с мусором на машину не бросит.

О чем дальше думал капитан, уже оказалось недосягаемым. Вертолеты, уносившие генеральскую комиссию в сторону взошедшего солнца, к неумеренно гостеприимным тамошним столам, выплыли из сферы искажающего зеркала.

…Между тем в зону обзора кривого зеркала внырнул головастик — КамАЗ с исходящей вонизмом цистерной. Это с полуподпольного спиртзавода вывозили барду — отходы от производства спирта. Водитель с больной от испарений головой удивился появлению экзотического зеркала на У-образном перекрестке:

— О, смотри, что пришпандорили! Зеркало! — обратился он к сидевшему рядом осоловелому парнишке, задачей которого было сливать барду из цистерны.

— Прикольно. Значит, гаишники здесь больше торчать не будут, — оптимистично предположил «подносчик снарядов».

Барду надо было везти к оросительному каналу имени ХХ партсъезда. Но это — летом, когда полноводная «река дружбы» уносила вместе с суглинистой водой вонючие остатки спиртопроизводства в сторону жаждущей влаги зоны рискованного земледелия. А сейчас, ранней весной, когда канал после зимней спячки покоился обезвоженным, барду сливали в бывшие силосные траншеи бывшего же колхоза. Однако это оказалось уже вне зоны ответственности сферического зеркала.

…Из-за У-образного поворота высунулась желтым боком перегруженная маршрутка № 102-А. Она подобрала детсадовского возраста карапузов с мамашами, ублаженными материнским капиталом, и последовала ни шатко ни валко в сторону недавно отремонтированного пригородного детсада.

— Не могут еще одну маршрутку пустить для людей! — скрипуче вещало в утробе маршрутки некое угребище.

— Скажи спасибо, что хоть эту наш депутат выбил! — вступилась молодая воспитательница Люда.

— Это и всего, что он сделал, а обещал с три короба!

— А окна пластиковые в детсад? — кипятилась Люда.

— Да уймись ты, он уже бывший депутат… — скрипуче хохотнуло угребище.

Маршрутка отчалила от остановки, ее изгвазданный весенней грязью задок уплыл из зоны видимости сферического зеркала. Так и остался невыясненным вопрос: маршрутка и окна от депутата — много или мало?

…До полудня сферическое зеркало запечатлело в своей искаженной серебряной подкорке крикливую пожарную машину, мчавшуюся с тревожным ревом в сторону заброшенного механического завода. Оттуда валил пышными клубами черный дым.

— Задолбали эти черти! — в сердцах ругался пожарный расчет. — Опять нефть загорелась. Рванет, мля, этот ихний самовар!..

На кустарной нефтеперегонке, где подпольно выпаривали самопальный бензин, полыхало по-взрослому. В сферическом зеркале, однако, были видны только сатанински-черные клубы дыма, тяжело оседавшие где-то за каналом имени ХХ партсъезда.

Впрочем, в местной газете пожарная служба об этом потом отрапортует: «Произошло возгорание сухой травы и промасленной ветоши. Пожар был оперативно ликвидирован».

…А пацаны, сбежавшие с уроков, удивились появлению сферического зеркала на подконтрольной им территории. Они решили провести испытание этого объекта на прочность. Кто-то из прогульщиков швырнул увесистым камнем в зеркало, и вся ватага дала деру. Звона битого стекла, однако, не последовало. Забежав за спасительный забор, посмотрели — зеркало оказалось целым.

— Ни фига себе! Не разбилось… — удивились мелкие хулиганы эффекту антивандального покрытия.

— А ты, ваще, попал?

— Конечно, — сказал двенадцатилетний камнеметатель, с некоторой, впрочем, долей сомнения.

Пацаны не стали повторять испытание. К кривому зеркалу подъехала на велосипеде бывшая доярка из развалившегося пригородного колхоза. Она теперь развозила по ближним задрипанным трехэтажкам молоко от собственной коровы. Прислонила хлипкий велосипедик с навьюченным молочными бутылками багажником к дорожному знаку, подняла взор к небу, рассматривая диковинное зеркало:

— О! Придумают же эти городские, делать им нехрен, — заключила доярка и подобрала пару пустых ПЭТ-бутылок из-под минералки, валявшихся неподалеку. Молоко ведь куда-то надо наливать!.. — Вот народ, лишь бы не работать! — возмутилась она, снова окинув взглядом диковинное сооружение. Взгромоздившись на велосипед, криво, как бы по скользкой кромке зеркала, поехала к трехэтажкам: — Молоко! Кому домашнее молоко?..

…Ближе к обеду, выпутавшись из плотности вязкого эфира, прострекотали две пятнистые «вертушки», возвращавшиеся на базу. Седой капитан отсутствующим взглядом скользил по приборной доске. Чересполосица его мыслей не давала сосредоточиться на чем-то конкретном. То возникал образ пятилетней дочурки, отлученной от него бывшей зловредной женой, то мнилась вмятина на капоте «Калины», припаркованной под окнами неблагополучной трехэтажки, то сверлило мозг его вечное капитанство — одногодки-сослуживцы уже майоры, а один прыткий и до подполковника дослужился, а он…

Впрочем, в сферу ответственности кривого зеркала это не попадало — вертолеты, оставив генералитет на искушение восточным гостеприимством, благополучно перевалили через лесополосу, прячущую безводный канал имени ХХ партсъезда.

…Опустошенный КамАЗ-головастик с засранной цистерной возвратился за следующей партией барды. Сферическое зеркало, впрочем, запечатлело и «газель» с бортовой надписью: «Природоохранная прокуратура», вынырнувшую невесть откуда и прицепившуюся к бардовозу. КамАЗ требовательно посигналил перед глухими воротами полуподпольного спиртзавода — его впустили. Природоохранную «газель», однако, от хвоста бардовоза отсекли механические ворота — посторонним на территорию нельзя. И уже вне сферы контроля кривого зеркала сторож на проходной спиртзавода с подозрительно глубокими познаниями сообщил молоденькому природному помощнику прокурора: «Внеплановые проверки объектов малого бизнеса…» Ну и так далее. Короче: «Жди хозяина…»

…К часу дня зафрахтованная и соответственно снятая с линии маршрутка № 102-А провезла мимо сферического зеркала группу общественниц. Ехали на дальнее кладбище — там предстояло предать земле тело безымянного солдата, погибшего в контртеррористической операции. Его за несколько лет так и не идентифицировали в 124-й Ростовской лаборатории. Сегодня военные привезли тело этого неопознанного бойца. Планировалась траурная церемония захоронения со всеми воинскими почестями — на солдатском мемориале, где уже покоятся около сотни безымянных бойцов. Военкоматские прозвонили по «прибрежным» конторам-заведениям: «Надо обеспечить наполняемость мероприятия». Общественниц на безымянные похороны набралось человек десять-двенадцать. Скинулись на цветы — кто сколько мог. Могли не все:

— Кто их туда посылал, пусть и покупает цветы, — сказало угребище.

Молодая воспитательница Люда, еще в зоне видимости кривого зеркала, выскочила из маршрутки, метнулась к цветочному киоску. Охапку гвоздик чернявые цветочницы продали ей за полцены: «Ну, для такого дела! Мы ж понимаем…» Тут же пересеклась с дояркой Валей. Узнав, куда едут с цветами, та пыталась сунуть Людмиле мятые десятки. «Да не надо, мы уже купили гвоздики», — отнекивалась Люда. Валентина без разговора, уже в дверях «газели», сунула ей… бутылку молока.

…Переполняя выпуклую сферу зеркала синими проблесками маячков, промчалась обратно в часть пожарная машина. С дежурства — прямо после тушения подпольной нефтегонки — сняли трубача духового оркестра. Это был единственный в районе духовой оркестр — и для торжественных, и для печальных случаев.

Седого капитана и еще несколько офицеров, членов общества «Боевое товарищество», отпустили со службы на траурные мероприятия, освободив от исполнения послеполетных формальностей. Капитан с удовлетворением отметил, что крыша и капот его «Калины» целые, шины не спущены — бывало и такое. Потому до кладбища решил ехать своим ходом. Только когда в выпуклостях сферического зеркала увидел, насколько несолидная и неуместно веселого цвета его машина, пожалел: надо было бы со всеми — на военном автобусе.

Траурная церемония прошла быстро и буднично. Уже выветрилось горе меж многочисленных плит с номерами захороненных безвестных бойцов. Только что-то формально-музейное присутствовало на солдатском погосте. Дежурные слова, заунывная панихида священника, комья сырой земли, недружный ружейный залп отделения солдат. Только доукомплектованный трубачом оркестрик пожарных был, как ни странно, жизнеутверждающим при исполнении траурной музыки. Тугие пучки музыкальных фраз напрягали атмосферу и провоцировали весенний ветер.

Появилась поминальная водка в пластмассовых стаканчиках, которые весенний ветер норовил опрокинуть.

— Быстрей наливай, чтоб не сдуло… — спешили немногочисленные участники церемонии.

— Водка с нашего спиртзавода?

— А откуда же еще!..

Капитан приметил растроганную девушку, нелепо прижимавшую к себе цветастый пакет с бутылкой молока.

— Я тебя подвезу в город, — сказал он убедительно.

— Спасибо, — с радостью согласилась Люда.

Ехали молча. Люда украдкой рассматривала капитана: «Видно, еще молодой, а уже седой».

На У-образном перекрестке сферическое зеркало обнаружило выползающий КамАЗ — опять же с парящей из цистерны бардой. Капитан не стал уступать дорогу, напротив — решительно прибавил газа:

— Заколебали, шакалы вонючие!..

КамАЗ резко затормозил. Водила выскочил из кабины и буйно размахивал плетьми рук вослед наглой «Калине». Осоловелый его напарник, «подносчик снарядов» тоже вывалился из машины — с разбитым носом. Сел по-зэковски на корточки и уставился в землю.

— Такая вонь от этого спиртзавода, куда только ни обращались, — Люда таким образом поддержала решительные действия капитана. «Калина» выскользнула из зоны ответственности кривого зеркала.

— Приехали, вот здесь я живу, — виновато улыбнулась девушка.

— Ты в детсаде работаешь? Завтра заеду за тобой, — сказал буднично капитан.

— Вот молоко, возьмите, пожалуйста. Домашнее… Может, для детишек ваших…

Капитан, конечно, не стал говорить ей о дочурке, отлученной зловредной бывшей женой. Зачем?

…На обратном пути капитан воспользовался предостерегающими услугами выпуклого зеркала — пропустил опять мчавшуюся куда-то с мигалками и сиреной пожарную машину.

Моздок

Над заводскими окраинами города шел мерзкий осенний дождь. Солнце, тусклое, как старинная медаль «За покорение Ханства Кокандского», пыталось пробиться и растопить атмосферу. Но, как всегда, далеко от окраин — над центром города. А здесь какой-то злостный синоптик сидел в ворохе туч и надавливал бледным пальцем на слезные железы неба. Ветер тягостно пересказывал прогноз погоды. Получалось, что бабье лето на Урал нынче не вернется, придется жить без него.

Четверо подростков, оставшихся без попечительства солнца и родителей, выбрались из подвала недостроенного дома и побрели через унылый пустырь к автобусной остановке. Там ядовитым светом искрились игровые автоматы. Им, автоматам, никакого дела не было до бабьего лета. А пацаны вот думали сейчас, чем заняться. Потому что игровые автоматы сверкали зазывно, а денег не было ни у кого. Играть между тем нестерпимо хотелось. Особенно выигрывать.

— Как это денег нет ни у кого? — самый борзый из пацанов Аркан кивком указал на стайку пассажиров. — У них-то есть!..

— Или мобильники есть, — уточнил чахлый, виртуозный в карманных делах Гоша.

На остановке, прячась от атмосферы под козырьком павильончика, нахохлился десяток пассажиров в ожидании автобуса.

— Ну и погода! — возмущалась толстушка лет сорока, трогательно прильнув ухом к серебру мобильника. — Вот стою на остановке, жду автобус, — рассказывала она кому-то в трубку.

Аркан узнал в тетке училку, которая когда-то оставила его на второй год.

— Какое там бабье лето! — возмущалась в трубку педагогша. — Какая там пора, очей очарованье!..

Прыщавый Митроха, носящий кликуху Урюк, услышал строки высокой поэзии и вспомнил: он тоже сочинитель одного забойного стишка для пацанской рок-группы.

Урюк Митроха бубнил себе это под нос.

— Ну, пока! Я к тебе после семинара заеду. Что за семинар? А… «Влияние социальной среды на девиантное поведение подростков». Да, я выступаю с докладом, представляешь… Что? А, это не мой телефон, у своей Диашки взяла. Ну, пока… — она небрежно бросила серебристый слиток «Нокии» в целлофановый пакет с надписью: «Белая звезда — новое поколение пластиковых окон». Новое поколение в лице сочинителя Митрофана усекло это и навострилось.

— Ты видел, эта гусыня мобильник в пакет бросила?

— Ну… Оттирай ее, я прикрою. А Гошка свое дело сделает и Черепу мобилу скинет.

— Как в прошлый раз…

— Ну… — удовлетворенно перемигнулись пацаны, вдохновляемые недавней удачей, когда за день две мобилы «подняли».

Череп — четвертый в пацанской компании — в знак понимания только шмыгнул мясистым носом.

Добыча казалась легкой. Новое поколение начало толкаться, пытаясь влезть в набитый автобус. Только Аркан вел себя культурно.

— Извините, тетенька… Проходите, — это он так галантно Бабьему лету.

Та лучезарно улыбнулась, выказав нехорошие зубы, и, помня, как среда формирует девиантное поведение подростков, педагогично сказала:

— Спасибо, воспитанный мальчик.

— Пожалуйста, пожалуйста… — окончательно вошел в роль Аркан, зажимая между дверными створками пакет с «Новым поколением пластиковых окон». Он затылком почувствовал, как шустряк Гоша чиркнул лезвием по «пластиковым окнам». Череп подхватил серебряный слиток телефона и шмыгнул за остановочный комплекс.

Сочинитель Урюк и положительный Аркан для отмазки проехали остановку. Аркану даже пришлось расстаться с заначкой — пятирублевой монетой, оставляемой «на развод» после выигрыша в игральный автомат. Был вынужден билет купить, как последний лох.

Урюк Митрофан, довольный удачной охотой, гундосил: «Я пацан из подвала, я пацан-подвал. Ты не щелкай хлебалом, пока очко я не порвал…» Творческая находка ему понравилась.

Они с Арканом выскочили на следующей остановке.

— Все путем, в натуре…

— Надо Черепа и Гошку найти. Наверное, в подвал забурились.

— Пихнем трубу, куда пойдем?

— Может, поиграем?..

— Надо хавки купить, жрать охота!

— Ты вечно жрать хочешь, у тебя что, прямая кишка?

В отместку за оскорбление Митрофан полушутя-полусерьезно стукнул Аркана по почкам.

— Ты что, опупел? А может, у тебя глисты? В жопе чешется? — Аркан расхохотался.

Это было уже слишком.

Сочинитель Урюк, откинув капюшон, начал по-взрослому мутузить своего более крепкого другана. И приговаривал: «Я пацан-подвал… Я хан из подвала».

— Эй, прекратите, милицию вызову, — закудахтала какая-то проходившая мимо бабуля.

Вызывать ее, любезную милицию, не надо было. Курсанты местной школы милиции, которые патрулировали с толстым прапорщиком центральную улицу микрорайона, уже бежали к дубасившим друг друга подросткам.

Курсанты, впервые вышедшие на дежурство и вооруженные настоящими резиновыми дубинками, по-ребячьи хотели испробовать воспитательную силу спецсредства ПР-90, то есть палки резиновой.

Но кудахчущая бабулька прикрыла балбесов.

— Товарищи офицеры, ребятушки дорогие, не трогайте их, это мои внуки-басурманы, — обратилась она к курсантикам, произведя их сразу в офицерские чины. — Товарищи командиры, я ведь и сама мать офицерская.

Новоиспеченные внуки только сейчас опомнились и поняли, что их ждет. Бойко мыслящий Аркан вошел в роль и затараторил:

— Ой, бабуля, мы как раз к тебе…

— Так пойдемте, чего стоите!.. — кудахчущая бабулька потащила «внуков» прочь от «товарищей офицеров». Те досадливо гнули упругие дубинки — жаль, не пришлось употребить по назначению.

Удалившись от угрозы, потасовщики хотели было отправиться на поиски Гоши и Черепа — мобильник надо же пихнуть. Этим соплякам нельзя было доверять.

— Ладно, бабуль, спасибо за спасение, — хихикнул Аркан, пряча смущение, — мы пошли…

— Ну уж погодите, отработать надо.

— Ты че, бабуля, нам некогда!..

— А если б дубинками вас отходили, было б когда? — с укоризной посмотрела мать офицера на «внучат».

— При чем тут это?

— А при том! — бабуля комично уперла руки в бока.

— Ну, что надо сделать-то? — замялись пацаны.

— Да мало ли работы у одинокой бабки найдется? — неопределенно сказала она.

— Ну ладно, только предупрежу пацанов своих, чтоб подождали. У нас сегодня репетиция. Я на гитаре играю, Митроха стишок вон сочинил, — говорил полуправду Аркан.

— Знаю уж ваши репетиции. Клей нюхать да телефоны тибрить.

Пацаны обомлели, когда ушлая бабка про телефон сказала, но виду не подали. Аркан как ни в чем не бывало достал свою мобилу:

— Слушай, Череп, это Аркан. Все нормально? Короче, мы с Митрохой будем часа через полтора. Ничего не делайте без нас. Ждите в подвале. Понял, да?

Митроха не был согласен с Арканом и вообще, когда старуха брякнула что-то про телефон, хотел было дернуть прочь, но только возмутился:

— Мы что, пионеры какие, что ли? Или лохи, что ли? Какой — полтора часа?

— Тимуровцы, — услужливо подсказала бабуля. — Нас вот раньше тимуровцами, а не лохами называли, когда мы старикам помогали. Старикам помогать, малышей защищать. Разве вас в школе не этому учат? — притворно поинтересовалась она.

Митрофан и Аркан не знали, чему сейчас учат в школе. Давненько там не были.

— Да ладно, Митроха, давай поможем. Что там тебе, бабуля, сделать?

Аркан как вошел в роль джентльмена в автобусе, так, видимо, не мог выйти. Митрофан злился и про себя чеканил: «Я пацан-подвал…»

— Топор-то в руках держали? — обратилась к ним бабка.

— Держали. Аж два раза, — пытался язвить Митрофан.

— Что, правда, дрова колоть?

— А то как же… тимуровцы, — хихикнула бабуля.

На заднем дворе под всяческим хламом лежали плети — метров по пять — старого кабеля.

— Надо порубить на куски и обжечь изоляцию, — поставила бабка задачу. — Потом сдадим медь, вам что-нибудь перепадет. Она достала из недр кармана пачку допотопного «Беломора» и блаженно закурила. Это означало, что договор заключен.

Кабель, блин, не очень-то и рубился. Жидковатые мускулы пацанов гудели, цыплячьи суставы грозились вывихнуться, прокуренные с малолетства легкие чахоточно свистели.

Старуха невольно сравнила их с чернявым Ахмедкой с соседнего рынка, который таскал тяжеленные тележки и, случалось, помогал старушке рубить и обжигать кабель.

— Ахмедка-то побойчее вас был.

— Кто такой?

— Узбек Ахмедка с рынка… тот за час сам управлялся…

— Ну и чего ж ты, бабуля, от нас хочешь? Пусть бы твои Ахмеды-Махмеды и помогали тебе…

— Так что-то исчезли они. Всю их бусурманию с рынка убрали, — с сожалением сказала старуха.

— Ну, мля, влипли, — зло шипел прыщавый Митрофан и бубнил под нос: «Я пацан из подвала, ты — пацан Ахмед…», — в его творчестве появилось что-то на злобу дня. — Слушай, Аркан, давай этих мудаков позовем, Гошку и Черепа? Что они балду гоняют, а мы вкалываем…

— Нет, лишних не надо, — отрезала бабка, раскочегаривая очередную беломорину. Она тоже принимала посильное участие — подбрасывала обрубки кабеля в чадящий костер. Черная копоть, переваливая через забор, стелилась над заброшенными огородами и оседала на прощальную листву подлеска.

Синоптик, умостившийся в ворохе туч над городом, очевидно, устал выдавливать атмосферные осадки в виде мороси. И солнце в форме тусклой медали за покорение ханства Кокандского все-таки выкатилось на низкий уральский небосвод. Не только над центром города.

— А где ты, бабуля, столько кабеля набрала?

— Ну уж не там, где вы телефоны берете, — зло сузила водянистые глазки старуха.

— Какие телефоны?

— А то вы не знаете? Не прикидывайтесь. Я же видела, как вы стащили телефон у этой болтушки Маргариты Николаевны. Она у моей внучки в восьмом классе руководит.

— Ты чо, бабуля?!

— Не прикидывайся! Лучше позвони еще раз дружкам своим, чтоб этот телефон никуда не девали. Как их там: Череп и Гоша?

У чадящего костра повисло тягостное молчание, как черный дым над заброшенными огородами.

— Давайте, заканчивайте, да я вас накормлю, — миролюбиво сказала старуха.

— Да нет уж, мы сытые, — отказался Аркан.

Митроха загундосил себе под нос: «Я пацан из подвала, ты пацан-проглот…»

— Да ладно уж, не дуйтесь. Но телефон надо будет отдать, — мягко, но решительно сказала старуха с беломориной.

Аркан, переступив через себя, все же позвонил Черепу: «Мобилу никуда не девать!»

— А кабель, чтоб вы знали, я беру в заброшенном бункере, где стояла ракетная часть, — продолжила бабуля разговор. И добавила: — Все равно негодный, видишь, крысы сожрали изоляцию.

Она закурила крепкую папиросу. Аркан и Урюк ловили жадными ноздрями прогорклый дым, сами не решаясь закурить при бабке.

— И копейка, что зарабатываю, на сына идет. Он подполковник целый, орден боевой имеет…

— В Чечне воевал, что ли?

— Да нет, он в ракетных войсках служил. Облучение получил, комиссовали… Теперь на пенсии, все по госпиталям чахнет, — она раскурила погасшую папиросу. — Жена от него сбежала, дочка тоже не особо…

Пацанам стало как-то неловко за чужое горе, за сбежавшую подполковничью жену и за его черствую дочку.

«Наверно, красивая дочка», — неурочно подумал Миртофан.

…Управившись с «рубкой дров», пошли к старухе в избу. Она стала жарить яичницу с соевыми сосисками. Потом, отлучившись в другую комнату, принесла увесистый сверток.

— Вот пришла посылка сыну, считай, от министра обороны, — взяла сверток, вынула блестящую подарочным глянцем увесистую книгу «Ордена и медали Российской империи, Советского Союза и Российской Федерации».

Урюк Митроха перестал бубнить про себя «Я пацан из подвала…», начал аккуратно листать лощеные страницы. Почему-то задержался на непритязательной медали «За покорение Ханства Кокандского».

Неведомо из каких глубин Митрофанова подсознания всплыла легенда том, как русский солдат Евлампий (почему-то Евлампий) двести лет назад привез из кокандского похода чуть ли не ханскую дочку (брехня, конечно). Оженился на «чистой азиятке», обратив ее в свою веру.

Митрохе пришлась по вкусу такая историческая легенда, объяснявшая его азиатский разрез глаз. Уж не от случайного татарина нагуляла его мать — корни Митрофановы, может, от какого-то бая или даже хана. Вот!

«Я пацан из барханов. Я пацан-бархан!» Дальше ничего более-менее пристойного не сочинялось. Но в конце хотелось: «Я — хан!»

Аркан листал красочную книгу и думал поверхностно, не глубже 23 марта 1992 года, когда учредили «Золотую Звезду» Героя России. Скромная такая золотая звезда. Аркану захотелось такую.

— Это надо в горячую точку, — решил он.

— Не надо в горячую точку. В жизни всегда есть место подвигу, — мудрствовала старуха. — Это Максим Горький сказал, писатель такой был…

— Горький, сладкий… Лишь бы облучение не получить, — Аркан не стал продолжать, а навалился на яичницу с пальцевидными сосисками. Потом вдруг спохватился, начал звонить Черепу и Гошке:

— Телефон никуда не дели?

— Нет, Аркан, ты ж сказал.

Старуха рассказала, где живет болтушка Маргарита Николаевна, которая у ее внучки руководит классом.

Вечером Аркан с Митрохой, отмывшись от кабельной копоти, пошли по указанному адресу. Из дверей вынырнула пухленькая женщина в легкомысленном халатике.

— Вы Маргарита Николаевна?

— Я, а что?

— Вы сегодня потеряли телефон на остановке…

— Да… Украли его у меня, вырезали из пакета.

— Да нет, вы его потеряли! Там в автобусе на двери какая-то железка торчала и порвала ваш пакет, — самозабвенно придумывал Аркан правдоподобную версию. — Мы нашли ваш телефон, вот он! — и протянул серебряный слиток «Нокии».

— А как вы узнали, что я здесь живу? — еще не веря своему счастью, расспрашивала Маргарита Николаевна.

— Найти, конечно, было трудно… Мы позвонили в институт, где вы читали доклад «Влияние на поведение подростков» и нам сказали ваше имя: Маргарита Николаевна из сорок первой школы. Потом позвонили в сорок первую школу и узнали ваш адрес. Вот так! — победоносно заключил Аркан.

Митроха восхищался, как тот складно врет. Маргарита Николаевна была обескуражена полудетективной историей со счастливым концом.

— Ой, мой телефон!!! — из-за плеча учительницы вынырнула пухленькая девушка лет семнадцати. Аркан встретился с ней взглядом, вспомнил, что ему только пятнадцать и он мелковат для этой пышечки. «А вообще, хрен ровесницу не ищет», — вспомнил он дворовую мудрость и решил влюбиться в дочку учительницы. Вот сейчас бы Звезда героя пригодилась.

Митрофан же, ощущая себя прыщавым уродом, искоса взглянул на девушку и снова резанул про себя: «Я пацан-бархан, я настоящий хан!»

На улице светила достойная луна, исключительно похожая на медаль «За покорение Ханства Кокандского».

Какой-то продрогший синоптик отогнал стаю туч за заводскую окраину и разминал ревматические пальцы. Слезные железы неба истощились до утра. Бабье лето все же не исключается — Маргарита Николаевна романтично укуталась в легкомысленный халатик.

Пермь

Электронный писк будильника вырывает Петровича из скопления серо-белых снов и цветастых простыней. Ядовитый циферблат показывает пять часов утра.

— Ты что вскакиваешь, как ошпаренный? — возникла полусонная женщина, раскинув, однако, тут же на освободившееся постельное пространство свои зефирные прелести.

— Спи-спи, — успокоил Петрович примиренческим шепотом жену и нырнул в мешковатый тренировочный костюм.

Дичь какая-то, вставать в пять утра ради того, чтобы растрясти лишние килограммы мелкочиновной требухи.

В такую рань — понятно почему: чтобы честной народ не смущать. И так, кто знает, хихикают над толстолобиком. Он, бедолага, почти полгода регулярно занимается этой беготней, мечтает достойно выступить на корпоративных новомодных бегах. Начальник у него — несостоявшийся чемпион, понимаешь…

Саркофаг лифта, умягченный рекламой и предвыборной макулатурой, спускает его в предутреннюю октябрьскую слякоть. Листовка приклеена прямо на зеркало лифта.

Зеркала в лифте появились не так давно. Продвинутый председатель ТСЖ съездил в какую-то ближнезаморскую командировку и изрек: «Если повесить зеркала в лифте, подростки не будут вандалить». Так и называются зеркала антивандальными. Новшество собственникам жилья ничего не стоило. Ушлый управдом, как его по-старому называли, выбил какие-то деньги на антивандальные зеркала в фонде «Наш город — культурная столица Поречья». Петрович ему по-соседски помог. Бескорыстно, конечно. Манерный президент фонда, обрадовавшийся живой идее и заявивший в телевизор, что антивандальные зеркала в лифтах будут хитом сезона, отдал дружественной фирме выгодный заказ на зеркала.

Между тем антивандальное зеркало в лифте призывало: «Добьемся увеличения пенсий в четыре раза!»

Лифт упруго затормозил на пятом этаже, в услужливую дверь вошла псина коровьей, черно-пестрой раскраски. За коровьей псиной — лупоглазенькая комсомольская активистка конца восьмидесятых годов прошлого века.

— Привет, Петрович! — закатила она сверкающие белки в антивандальное пространство лифта.

— Привет, соседка… — Петрович невольно подобрал требуху.

— Все бегаешь, жирок растрясаешь?

— А что, есть какие-то предложения?

— Да лучше бы избыток энергии пускал в нужное русло, — пошловато хихикнула комсомолка горячих восьмидесятых.

Лифт плыл вниз, псина обнюхивала Петровича, тот невольно прикрыл футболистским жестом самое уязвимое место.

— Этот вопрос надо поставить на обсуждение, — ответил Петрович в тон бывшей комсомолке с редким для советских времен именем Берта.

Лифт, еще до обсуждения этого вопроса, распахнулся. Псина на поводке поволокла хозяйку вон.

За дверьми подъезда ждала преисподняя октябрьской слякоти. Осенний город еще спал в последнем зябком полусне. Лишь мутные фонари отражались в разбавленных луной лужах. Петрович подтянул брюшко и побежал в сторону школьного спортгородка.

Утренний бег толстолобика насторожил уазик частного охранного предприятия «Пантера». Машина, спрятавшись рыльцем в безалаберном кустарнике, охраняла покой круглосуточной торговой точки «Бытовая химия», ну и прилегающего к ней микрорайона. Установка городских властей: надо привлекать к охране общественного порядка частные охранные предприятия.

Внутренности уазика зашевелились — охранники растолкали друг друга:

— Смотри, мужик от кого-то убегает.

— Может, запоздалый хахаль от телки бежит?

— Слушай, а это не тот, который белье с балконов снимает по ночам? Помнишь, шеф говорил, что в этом микрорайоне появился какой-то урод, который белье ворует с балконов.

— А ну, поехали за ним по-тихому. Свет не включай.

— На хрен этот дебил нужен! Шеф же сказал: главное — фейерверк сегодня устроить… Да и за ларьком присмотреть надо.

— Ничего с твоим химбытом не случится.

Магазинчик «Бытовая химия», или, как его в округе называли, химбыт, работал круглосуточно и продавал страждущим спиртосодержащую жидкость «Антисептин — 95 %». Жидкость для мытья стекол именовалась в народе химкой.

Петрович, срезав угол, побежал через детский городок. В резном теремке что-то заелозило.

— Да не суетись ты… — донеслось полусонное и полуженское из сказочного жилья.

— Опять этот толстолобик дурью мается?

— А кто же еще… Вот дебил, в такую рань бегать…

Петрович услышал бурчание обитателей теремка и беззлобно матернулся:

— Заткнись там, блядво тряпочное…

Он знал, что в инфантильном резном теремке «прописались» две жилички-аристократки барачного типа — сестры Таня и Катя. Бездомницы боялись жить в дровяных сараях-клоповниках вместе с местными бомжами. В то же время аристократки не могли уйти из микрорайона. Это их малая родина. К тому же здесь в котельной, где работала посменно их третья сестра, можно было помыться и каждую третью ночь, когда она дежурила, поспать в тепле.

Петрович бежал трусцой дальше, грузно перескакивая через переполненные лужи.

Вдруг появилась соседская псина в коровьем окрасе и слегка напугала Петровича.

— Герда, ко мне! Ко мне, я сказала! — раздалось пронзительное из предутреннего полумрака.

Псина нехотя повернулась к хозяйке, позволяя взять себя на поводок.

Петрович уже не слышал, как коровью псину Герду поводком наказывала хозяйка. Та только повизгивала в недоумении: за что?

— За что ты ее? — подала голос с детской площадки одна из аристократок барачного типа.

— Твое какое дело? Сиди в своей берлоге, пока не натравила собаку, — пригрозила бывшая комсомольская активистка.

Между тем осторожный уазик тихо, с погашенными фарами, двигался по тротуару. Внутри в кабине шел диалог:

— Кажется, это тот урод, что белье тырит.

— Да нет, толстолобик из четвертого подъезда дурью мается, от инфаркта бегает.

— А, да, точно, вон на спортгородок повернул.

— Правда, молодец мужик, — и чуть погодя: — А все-таки дебил, в такую рань бегать…

— Поворачивай к химбыту.

Уазик удалился в сторону круглосуточной бытовой химии.

Там происходило какое-то шевеление. Первый страждущий пришел за пузырьком антисептика, который состоял из 95 % спирта и 5 % бактерицидных веществ.

— Два флакончика, любезная, — произнес бывший интеллигентный человек и заслуженный рационализатор.

— Чем платить будешь? — из амбразуры показалась жгучая даже в полумраке брюнетка.

— Алюминий сдам сегодня, расплачусь. Ну дай, любезная…

— Только одну, под запись.

Уазик притаился под жидкой сенью уже облетевших кленов, так чтобы видно было и химбыт, и детскую площадку, и спортгородок.

Пыхтящий Петрович добежал до спортплощадки, неуклюже подрыгался на перекладине и завис на турнике просроченной сосиской. Пусть растягивается позвоночник сколиозный.

Школьный сторож, коротавший ночь в спортзале на матах, гневно забарабанил в окно:

— Какого хрена там болтаешься?

Петрович под дребезг стекла отвалился от перекладины, поднакачавшись железной энергией и растянув сколиозный позвоночник. Ему озорно хотелось такой же хреновиной ответить заспанному сторожу, да некогда было. Еще предстояло пробежать с километр мимо автостоянки и по лесопарку.

Дыхание стало ровным, легкие методично разворачивались, в той же области у Петровича возбуждалось самоуважение.

Вдруг Петрович споткнулся об выступ на тропинке и полетел кувырком.

— Твою царя мать… — он поспешно вскочил и машинально начал отряхиваться. Саднило колено и ладонь, которой он тормозил, падая. При экономном свете фонаря Петрович старался счистить грязь со штанов и куртки.

На плюх и мат примчалась запятнанная соседская псина Герда, вырвавшись от экс-комсомолки Берты. Животное деловито обнюхало Петровича. Тот, расстроенный, рявкнул на собаку:

— Пошла вон!..

— Петрович, ты не ругайся на нее, она ведь может обидеться и за задницу цапнуть, — подошла комсомольская активистка конца прошлого столетия. — Я же советовала свою энергию в другое русло пустить.

— Вот я в другое русло и направил, — пытался сдерживать досаду Петрович.

— Ты там суставы свои хромированные не повредил?

— Не повредил… А почему хромированные?

— А просто так… Блестят и не скрипят.

Берта взяла у Петровича щепку и стала очищать его от свидетельства низкого падения.

— Как же ты такой пойдешь домой?

— Да пойду уж… — Петрович отчетливо понял заинтересованность собачьей хозяйки и не знал, как деликатнее выйти из ситуации.

— Только не думай, что позову тебя отмывать дерьмо. Пусть Светка твоя это делает.

Ведя диалог, они с хромотой Петровича двигались к своему подъезду. Псина тыкала его носом куда ни попадя.

У мусорных баков с гордым названием «За город чистый и красивый» копошился бич-изобретатель, уже жахнувший пузырек «Антисептин — 95 %». Алюминиевые банки из-под пива он, сплющивая, откладывал в одну сторону, картонные коробки и рекламную макулатуру — в другую, стеклотару — отдельно. Здесь же копались три озабоченные пропитанием худые бездомные собаки. Бич и собаки мирно уживались, уважая интересы друг друга.

Как мусорный бич не обратил внимания на странную утреннюю парочку, так и его четвероногие друзья не отреагировали на холеную Герду в шипованном ошейнике.

— Совсем человеческий облик потерял, — возмутилась бывшая комсомолка.

— Все мы что-то теряем, — почти философски ответил Петрович.

— Кстати — мой однокурсник, башковитый был парень. Сейчас живет вон в том бараке, огрызок общества…

Деревянный барак времен всеобщей индустриализации, обступленный с трех сторон надменными многоэтажками, был рассадником антисанитарии и обиталищем «огрызков общества». Его с полгода как отключили от света. Из благ цивилизации остались только печное отопление, а также водоразборные колонки во дворе. Ну и рядом химбыт.

— Так помоги своему ближнему, — слегка обиделся за «башковитого огрызка общества» Петрович.

— Таким уж не поможешь. Поджег бы кто-нибудь их. От них только вонь да воровство. Вон уже простыни с балконов воруют.

— Рассадник антисанитарии и криминала… — как бы в унисон иронично сказал Петрович.

Болтая ни о чем, Петрович и Берта не заметили, как погасло небогатое уличное освещение. В это время из уазика вынырнули охранники с канистрами и крадучись направились к «рассаднику». Пятнистая псина по-сторожевому залаяла в серую мглу. Через два мгновения над «рассадником» занялось пламя со всех четырех сторон.

Вдруг предутреннюю полумглу взорвало паническое:

— На помощь! Пожар! Горим!.. — это первым закричал утренний бич, который промышлял на мусорке. Он метнулся к бараку, в котором обитал.

Взревел уазик, вспыхнул противотуманными фарами и первым подскочил к пылающему бараку.

— Оперативный дежурный? Это группа быстрого реагирования охранного предприятия «Пантера». Находимся в квадрате номер пять, улица Заозерная. Горит бревенчато-рубленое строение. Срочно высылайте пожарный расчет, — четко отрапортовал старший охранник из уазика.

В ответ рация что-то нечленораздельно прохрипела.

— Нет, пожарного водоема поблизости нет. Мы организуем эвакуацию людей из горящего здания! — чеканил старший охранник и, не выпуская микрофон из рук, командовал своим сотоварищам, только что собственноручно поджегшим барак: — Вперед, быстрее!

Охранников, впрочем, в машине не было. Они смешались с толпой полуодетого люда, успевшего выскочить из горящего барака. В этой толпе зевак оказались также Петрович с заслуженной комсомолкой и собакой. Никто не решался что-то предпринять, кроме «Пантеры». Охранники, найдя где-то резиновый шланг, подключились к водоразборной колонке и направили вялую струю в пламя.

Вязкий воздух и треск пожара подавила тревожная сирена — на редкость быстро подскочила пожарная машина. Она с трудом пробралась между дровяных сарайчиков и людской толпы и начала поливать пожарище.

Подъехали тут же и милиционеры.

Доброжелатели в лице аристократок барачного типа бескорыстно сообщили участковому о подозрительных личностях. Это же сообщил и подоспевший школьный сторож.

— Явный поджог, — был уверен участковый. — Будем отрабатывать эту версию.

Толстолобика Петровича, комсомольскую активистку и башковитого бича милиционеры оттеснили к милицейской «таблетке»:

— Проследуем в отделение.

— Вы что, ребята? Я ответственный работник отдела внешнего благоустройства! — качал права негодующий Петрович.

— Очень похоже, — иронизировал милиционер, намекая на вид вывалянного в грязи Петровича. — Вот в отделении и разберемся.

— Я буду звонить в администрацию района!

— Ну конечно, мужик! Можешь в администрацию президента! — язвил самый младший сержант милиции. — Только сначала подмойся.

— А вы тоже с нами, дамочка, — обратился участковый к Берте.

— Это недоразумение, товарищи милиционеры, — объясняла Берта ситуацию солдатам правопорядка.

Псина на поводке подтвердила это, угрожающе рыча. Милиционеры задумались.

— Ладно, хрен с ней. С этим потом разберемся.

Берта, недолго думая, убралась восвояси.

Только бич не сопротивлялся. Он успел вынести подшивку журнала «Изобретатель и рационализатор» за 1955 год, собранную еще отцом — настоящим заслуженным рационализатором. А также чертежи конвейера догрузки для электромеханического завода, актуальные для семидесятых годов прошлого века. Все эти ценности головастый бич успел передать жгучей брюнетке из химбыта. Она поняла: бумаги ценные — и взяла их на хранение. Поскольку жилье догорало, а самое ценное передано в надежные руки, бич не прочь был перекантоваться промозглую осень и убийственную зиму в «казенном доме». И крыша над головой, и харч какой-никакой. Поэтому он оптимистично заявил:

— Жизнь продолжается, — и смачно отрыгнул антисептином.

— Фу, скотина вонючая! — мент поддал ему резиновой палкой в бок. — Пошел, пошел…

Петрович тоже сморщился:

— Правда, что скотина… — подчеркивая тем самым, что при внешней схожести их нынешнего положения бич не ровня ему.

Две сестрицы-аристократки барачного типа спешно поднялись на десятый этаж в четвертом подъезде и бескорыстно сообщили жене толстолобика, что его за поджог барака забрала милиция.

— Да знаю я… Уже сообщила придурковатая собачница, — ответила увядающая роскошь в приоткрытую дверь через цепочку. Захлопнула перед шелудивыми носиками дверь и прошуршала мягкими тапками по мягким же коврам к телефону, набирать нужные номера. — Хотя какой нормальный человек в такую рань будет на работе? — задалась она вопросом вслух и, получив ответ внутреннего голоса, что никакой, нырнула в теплую постель понежиться еще пару часиков.

А в это время бывшая комсомолка Берта, тараща от возмущения глаза, в телефонную трубку вещала многим своим сотоварищам по комсомолу, пробуждая их ото сна:

— Представляешь?.. Петровича-то… Надо срочно выручать.

Ряд сотоварищей по комсомолу службу не без успеха продолжали по линии правопорядка. Потому толстолобика выручили быстро, еще жена его не вынырнула из нежных объятий сна.

— Служба такая, Степан Петрович. Извините уж…

— Да нормально, с кем не бывает… Лучше отвезите домой. Не могу ж я через город в таком виде.

— Да легко, Степан Петрович!

Его привезли домой в том же зарешеченном «воронке», в котором отвезли в милицию. Он, не рассматривая сюрреалистическую конструкцию обгоревшего и завалившегося барака, нырнул в подъезд. Спешил увидеть себя в антивандальном зеркале лифта. Дверь лифта с готовностью распахнулась. Но… зеркала в лифте не было. Это аристократки барачного типа, спускаясь от Петровича, искусно поорудовали пилочкой для ногтей: в котельной у сестры зеркало сгодится больше, решили они. Сегодня как раз на дежурство в котельную заступает их сестра, а как женщине в душевой без зеркала?

Между тем перед зеркалом в своей гламурной спальне приводила себя в порядок увядающая роскошь — постельная принадлежность Петровича. «Вот сейчас приведу себя в порядок, и надо будет позвонить на работу толстолобику», — вела она разъяснительную беседу сама с собой.

Зло забренчали ключи, и рявкнула замком входная дверь.

— Ой, Степа! Ты вернулся? — увядающая роскошь чуть было не обняла своего «любезного» в порыве чувств. — Ой, ты такой извозюканный, — испуганно окинула она взглядом своего толстолобика. — Ой, я только хотела звонить твоему начальству. Так оно же рано не приходит на работу, а домой — неудобно. У твоего начальства жена-то ревнивая, объясняйся потом…

— Ой, не надо трындеть, — в тон ей ответил Петрович, сникнув плечами и распустив живот.

Как показало зеркало в прихожей, он до безобразия устряпал куртку и штаны. Поэтому в душ побрел одетым.

Петрович не слышал, что в утренних новостях по «ящику» передавали:

«За минувшие сутки в городе зафиксировано тринадцать пожаров, восемь вызовов оказались ложными. Последним пожаром, на который выезжал пожарный расчет, оказалось возгорание на улице Заозерной. Звонок поступил в пять часов пятьдесят пять минут от разъездного наряда частного охранного предприятия «Пантера». Пожарный расчет прибыл на место в нормативный срок. Но спасти от пожара бревенчато-рубленное жилое строение тысяча девятьсот тридцать восьмого года постройки не удалось. Рассматриваются две версии случившегося: неправильная эксплуатация печей и поджог. По подозрению в поджоге задержан местный житель — безработный».

Такие были местные новости.

Петрович вышел из душа. Зазвонил его сотовый телефон:

— Петрович, ты уже дома? — это была заслуженная комсомолка Берта.

— Дома… Спасибо, Берта, что подсуетилась.

— Мы-то знаем, в какое русло направлять свою энергию, — засмеялась довольная собою Берта.

А псина, подтверждая солидарное «мы», гулко залаяла.

Пермь

Сухостой прошлогоднего репейника хороводиками гнездился на пустыре у автостоянки. Стебли бурой накипью соцветий сплелись с ветками побочных кустов. Бурьян прятал оскал железобетонной плиты и прочий строительный мусор. Именно на эту замшелую, халвичного цвета глыбу наткнулась малышка Окушка, опасливо объезжая Ху-образный перекресток.

— Хоп твою мать! — выругалась ты редкостно, когда руль тупо вдавился в твою грудь, ждущую иных ласк.

Казалось, что может грозить на мелкотравчатом, с островками прошлогоднего репейника, пустыре твоему почти игрушечному автомобильчику? И все-таки напоролась Окушка, беспомощно зависнув на бетонном гребне. Ты, ошарашенная, выскочила из балансирующей машины. Ока, непристойно растопырившая колеса-таблетки, опросталась постыдной лужицей воды и масла. Ты не могла прийти в себя, зажмурив глаза от боли и обиды. А Окушка в ожидании помощи возвела евразийского разреза фары на бетонную коробку многоэтажки. Пустырь упирался в этот дом, где ты жила, и распространялся аж до первых лестничных площадок.

Вначале, услышав консервный скрежет, многоэтажка в мещанском любопытстве встрепенулась чешуей застекленных лоджий:

— Натка с третьего подъезда машину бабкину грохнула, — пробежало с разной степенью восторженности по кухням и прихожкам твоего дома.

— Она конкретно тупит… — тут же был поставлен диагноз.

Однако, не увидев ничего кровопролитного, панельный дом продолжил свою внутриутробную жизнь — с бранным скрежетом лифтов, кислотной отрыжкой мусоропроводов, мутными гербариями настенных и напольных плевков. На Окушку уже никто не обращал внимания.

— Я думал, уежачилась по-настоящему, — сокрушался пивоваренной наружности охранник с автостоянки.

Его напарник по сторожке, что на курьих, но металлических ножках, разглядывал через бинокль то ли тебя, помятую, то ли аварийную Оку.

— Ребята, помогите!.. — выдохнула ты в полгруди, скованная тупой болью.

Один из рекламных пивных толстяков начал было осторожно спускаться по ребристой лесенке, но потом почему-то передумал. Гулко хлопнул дверью сторожки, оставив тебя наедине с ухряпанной машиной и мятой грудью.

Лишь избоченившиеся фонари, вхолостую — средь бела дня — освещавшие автостоянку, по необходимости взирали на машину-карлицу и тебя, растрепанную. Лишь они на худородном задике Окушки могли увидеть упреждающее «У» в любовно замкнутом треугольнике. Фонари от дневного безделья интерпретировали опознавательный знак ученичества по-своему: «У-у-у… какая!» Это могло бы звучать со старомодной интонацией, непонятной поколению, привыкшему к двусмысленному «у. е.» и недвусмысленному «уе…»

Ты побрела через пустырь к дому, с трудом волоча ноги и отмахиваясь от ситуации плетьми рук.

Фонари подслеповато, хотя и снисходительно — с высоты — пронаблюдали за тобой. Их неодушевленное соучастие вибрировало в весеннем воздухе. Воздух же заряжался электромагнитными колебаниями от близбурлящей гидростанции и пропитывался фенолом пыхтящего рядом химзавода. То и другое щекотало нервы и ноздри. Но тебе было не до нюансов. Нужно найти кого-то из соседей, кто бы на машине сдернул с железобетонного гребня твою Окушку. Хотя какая ж она твоя? Бабушкина ведь машина.

Бабушка, твоя постыдная тайна, сейчас обитает в доме престарелых на помойной окраине города. Недавно ты определила ее туда через фальшиво сердобольных соцработников — не безвозмездно, конечно.

— Внученька, мне там будет хорошо, — успокаивала тебя бабушка, жалостливо смотря снизу вверх.

Изуродованная старостью, она понимала, что ее убожество и беспомощность тяготят близких. Ты в глубине души тоже так считала и постоянно хотела вырваться из пропитанного старческим духом обиталища. Хоть куда-нибудь. Потому при случае с нескрываемым удовольствием примкнула к блистательно разнузданной Регинке и ее изменчивой, как времена года, компании. Контрамаркой, обеспечивающей беспрепятственный «въезд» в Регинкино сообщество, стала Ока. Пусть и полуигрушечная, но все же машина. Твоя бабушка, участница трудового фронта и неутомимая активистка, сумела получить при поддержке высокого народного избранника машину как якобы инвалид войны.

Еще недавно искрящаяся первородной покраской и химически благоухающая дерматиновыми сиденьями, Окушка очаровала тебя и повысила твой статус. Бабушка, вкусившая в свое время околономенклатурной жизни в невысоких местных верхах, болезненно хотела, чтобы ты была «в обществе».

— Нателла, внучка, вот тебе машина. Ты должна «въехать» в политбюро, — наставляла отставная активистка.

Политбюро, по-бабушкиному, — высший свет. Ты с пробуксовкой «въезжала» пока в райком. Именно Окушка давала право быть Регинкиной подружкой с соответствующим вашей городской окраине статусом. А сейчас эта Ока несуразно взгромоздилась на торчащий «постамент». Ты налетела на глыбу бетона, будто сама пропустила удар в промежность. Так подло бьют тупорылые бритоголовые гопы коваными ботинками. Тебе однажды около «Интуриста» от этой гопоты досталось. Что обидно — тебя попутали с тамошними «ночными бабочками». А вообще-то удар все-таки больше похож на Регинкин — остроносым сапогом. Регинка, косящая под пацанку, изредка злоупотребляла этим антимужским приемом и по отношению к тебе. Твоей подружке такое умение помогало выживать в мужских, откровенно настроенных компаниях. Регинка большей частью обитала в среде держателей окрестных рынков. И лишь изредка выходила на проспект имени вождя пролетариата. Недвусмысленно дефилировала по печатным пряникам тротуара — по маршруту коммерческой любви. В том числе и днем, как, например, сегодня.

И надо же было тебе проезжать нынче мимо! Надо ж было встретиться с Регинкой, особо вредоносной в дни ежемесячных недомоганий. Она нервно взмахнула рукой, ты тормознула Окушку.

— Под друга дней моих критических не хочешь? — мягко спросила тебя прокуренным голосом Регинка. — Вон под того друга. Видишь джип?

— Уж так и поверила, что это твой критический друг, — усомнилась ты для порядка.

— Я отвечаю, без базара!.. — непонятно было, понтуется Регинка или нет.

Она подошла к джипу, поцарапалась траурно-фиолетовым маникюром в затонированное окно. Стекло опустилось, оттуда всплыл поплавком мраморный затылок. Регинка манерно откинула легкоатлетическую ножку, окунулась по грудь в прорубь окна. Вынырнула довольная, бросила тебе:

— Поедешь за нами… — и исчезла в утробе джипа.

У тебя на сегодня особых планов не было, но общаться с Регинкой и ее черножесткими дружбанами не хотелось. Регинка, сучка гладкошерстная, видимо, решила подставить тебя. Сама с ее физиологическими сбоями должна обходить за версту мужиков, ан нет! И вот теперь, судя по всему, ты за нее должна расхлебываться и расплескиваться нектаром любви. Ты, конечно, не чистоплюйка из кружка кисейных барышень, но тебе всегда претили репейные ближнезарубежные усы и специфический духман, забрызганный дорогим одеколоном. Однако ты уже следовала в «фарватере» джипа, даже когда он, разметая дорожную шелуху жигулей и москвичей, несся под красный свет.

Странно, но джип с Регинкой повернул в ваш микрорайон. На Ху-образном перекрестке, недалеко от твоего дома, машина почти уперлась скуластым бампером в другой джип. Черные тромбы заткнули местную транспортную артерию напрочь. Седоки джипов экзотично общались друг с другом. Мужички-с-ноготки за рулями запорожцев и москвичей осторожно матюгались, цыкали на кудахтавших на задних сиденьях своих жен. Но сигналить не решались и объехать хозяев жизни и дороги тоже не могли.

Сейчас ты окончательно решила «дернуть» от Регинки, как раз момент. «Пошла она козе в трещину!» — послала ты ее. Окушка, натужившись, перевалила через бордюр. Отряхнувшись от грязи на тротуаре, поехала через мелкотравчатый, подсохший на ветру пустырь. И тут — на тебе — напоролась! Нет чтоб этот сучий репейник объехать, ты, пижама штопаная, поперлась напрямую…

По-мышиному запищал телефон — пришла эсэмэска: «Нателка, ты куда пропала? Приезжай срочно. Регина».

— Козлы пахучие, небось видели, как въежачилась, — помятая, тупо болящая грудь позволила ругнуться только вполоборота. — Не могли помочь…

Добрела до своего дома. В нос прицельно ударил кошачий запах подъезда. На первом этаже ты сразу нажала на звонки трех квартир.

Вынырнул, вероятно, только из постели, Ромик, сомкнув на сквозняке прозрачные коленки. Объяснил: машина папанькина стоит без аккумулятора, так что помочь они не могут.

Ты пробежалась еще по этажам, усмиряя тупую боль плотной ладошкой. Кислоглазая пьянь по имени Коляныч, коптящая небо вместе с задрипанным москвичом, с третьей попытки уяснил, чего надо.

— А магарыч будет?

— Будет, будет…

— А давай сейчас? — еле ворочал языком Коляныч.

— Ты дело сделай сначала!

— Потом сделаю…

— А не пошел бы ты на фунт в глубину!

— К-кошелка тебе… — завершил Коляныч диалог и хрястнул дверью перед твоим носом.

Ты заскочила к себе в квартиру. На книжной полке, в стойбище «классиков и современников», истлевали несколько сотенных купюр неприкосновенного финансового запаса, оставшегося от бабушки. Ты судорожно шелестела жухлой листвой классиков, пока в Козьме Пруткове не нашла НЗ.

— Придется раскошелиться, — рассуждала ты вслух. — Надо дать этим толстомясым, — имелись в виду охранники с автостоянки.

Снова остервенелой мышью запищал пейджер: «Нателка, ты кошелка! Куда пропала? Мы тебя ждем возле Табора. Регина».

Табор — соседний квартал, где живет и торгует всякой шамурой и наркотой вольное цыганское племя под игом тамошнего барона. Ты раздумала тратить деньги на пивных толстяков. Если Регинка в Таборе, туда пять минут ходьбы. Пусть, мокрощелка, выручает. Напряжет своих черножестких. Из-за нее же, пискучки, ты угрохала машину!

Выходя из квартиры, ты бросила взгляд в зеркало и отшатнулась от изображения бесполого всклоченного существа. С жидкокристаллическими глазами и матовыми губами, ты казалась единокровной сестрой куклы Барби неопределенных лет. Машинально смахнув тень пепельной челки со лба, ты не захотела задерживать взгляда на зеркале. Плечом толкнула рыхлую — в допотопном дерматине — дверь. Сгусток тупой боли, угнездившийся в груди, вдруг пронзил все тело. Ты аж присела от неожиданности. Расхотелось куда-то бежать, что-то делать с машиной. Если бы Ока была твоей, плюнула бы на все, просто отлежалась бы. Может, что-то внутри отбито, разжалобила ты себя. Но машина была все-таки бабушкиной. Как ты ей теперь скажешь про аварию?

«Да никак!» — беспричинно разозлилась ты на бабушку.

Но ноги сами несли тебя на улицу. Лестничный пролет, напоминавший растянутые грязные меха цыганской гармошки, исторгал из-под твоих ног незатейливую мелодию: «Ху-ху-ху…».

Ты направилась через двор мимо хоккейной коробки, хранившей с зимы обмылки льда на площадке и клинопись на бортах, типа: «Спорт — спирт — спид — пид…» Ну ты нашла время читать эту фигню!

Вступила в собачье дерьмо.

— Птфу… блин! — выругалась ты полупечатно, обтирая об обесцвеченный бурьян следы жизнедеятельности животных. — Чтоб подохла вся эта псарня вместе с хозяевами…

Джип Регинкиных черножестких корешей стоял сразу за углом цыганского квартала. Недалеко безнадежно и безрезультатно завывал застрявший в кювете москвич-каблук. Машина, кажется, была чем-то перегружена. Озабоченный водитель периодически выглядывал из кабины под колеса. Ты, только что пострадавшая автолюбительница, посочувствовала бедолаге.

— Эй, Натка, пипетка одноразовая! Ты где шляешься? — гладкошерстная Регинка высунула свой «паяльник» из окна джипа.

— Да я…

— Знаем, знаем, что ты врюхалась, — перебила Регинка. — Сейчас поедем и вытащим. На, вот только этот пакет оттащи в дом барона, и поедем.

Не успела Регинка сунуть тебе пакет, как якобы застрявший москвич взревел и через доли секунды уже затормозил возле джипа. Как вороны, из его утробы выскочили омоновцы в масках и набросились на вас. Черножесткий, что был за рулем джипа, уже распластался руками на капоте и светился мраморным затылком.

— Отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, — прозудел у него над ухом невесть откуда взявшийся гражданский. — Вот и приехали…

Регинка, превратившаяся на глазах в перепуганную малолетку, обхезавшаяся до полусмерти, с пакетом в руках и уже в наручниках, скулила:

— Дяденька, это не мое…

— Уметайся отсюда, прошмандовка! — это тебе гаркнула маска.

Ты, ополоумев, метнулась прочь. Полквартала бежала, не чувствуя ног и боли в груди. Лишь в висках стучало наотмашь хлесткое: «Прошмандовка, прошмандовка…» Только Сашка Тупяков, по-школьному — Тупорылый, тебя так обзывал, после того как в девятом классе ты ему отказала. Еще потом он сцепился один с твоей компанией, пытавшейся с ним разобраться «за прошмандовку».

Судорожный лифт поднял тебя на твой этаж. Ключ нервически ковырялся в замочной скважине, пока дверь не открылась. Ты повалилась снопом на отзывчивый диван. «Прошмандовка… прошмандовка…» Конечно, это был тупорылый Сашка. Хотя ты слышала, что твоего одноклассника убили в Чечне. Бесцветные глаза в прорези маски, куцые пальцы на автомате. Это точно был Сашка. Значит, не убили, значит, жив. И тебя не подставил. А Регинка, сука паршивая, наркоту тебе совала. А Сашка выручил… А ты его — «тупорылый», а он тебя — «прошмандовка».

— А не пошла бы я на фунт в глубину!.. — взвилась ты от осознания ситуации и от боли в груди.

Надо перетянуть грудь платком, решила ты. Встала, бросила взгляд в окно. Там, на пустыре, вокруг твоей Оки суетилось несколько человек. И среди них… твоя бабушка. Откуда?!

Ты сбежала вниз, поспешила к машине. Волоконца твоих нервов лохматились химическим ветром — у тебя тряслись руки. Вялые ноздри едва скрадывали горловой хрип, ты на бегу осторожно откашливалась, не открывая рта.

Почти протрезвевший, похожий теперь на актера Караченцова, Коляныч стоял наизготовку с тросом, закрепленным к его москвичу. Два пивных толстяка с автостоянки поддомкратили Оку. Всем процессом руководила твоя бабушка.

Оказывается, Ромик со сквозными коленками позвонил в дом престарелых, наябедничал твоей бабуле, что ты разбила Окушку. Та, не сказав тамошним сиделкам-смотрелкам ни слова, «зафрахтовала» первую попавшуюся машину, примчалась к своей Нателле на выручку.

— Давайте, ребята, тащите машину на стоянку, — дала она команду, когда Окушку удалось сдернуть с железобетонной плиты. — Я завтра расплачусь…

— Уе… бабка, отсюда! — беззлобно ругался Коляныч, тем самым давая понять, что работает безвозмездно. — Трос сорвется, как вмандяхает!..

— Да я сейчас расплачусь, — заспешила ты внести свою лепту в операцию и зашелестела неприкосновенными сторублевками.

Толстяки со стоянки, в отличие от Коляныча, гонорар за усилия получить были вовсе даже не против.

— Дай сюда, — бабушка взяла у тебя деньги и расплатилась с помощниками не так щедро, как хотела ты.

— У-у какая… — как бы по-детски обиделся один из них.

— Ребята, фонари-то выключите, день-деньской на дворе, — дала в ответ ЦУ бабуля, — как раз сэкономите на бутылку… — и, не обращая внимания на возражения толстяков, обратилась к тебе: — Ну что, внученька, пойдем… Я уж сегодня у тебя переночую.

— Бабулечка, родненькая, пойдем домой! Я тебя больше никуда не отпущу… — и ты повела ее домой, не обходя вяло цепляющийся за одежду репейник.

— У-у, какая бабуля, — со старомодной интонацией протянул один из пивоваренных сторожей, явно зауважав деятельную «гостью из прошлого».

Избоченившиеся фонари, несвоевременно погашенные пивными толстяками, подслеповато проследили за тобой, удалявшейся с бабушкой. Под их покровительством осталась настрадавшаяся Окушка в ряду нескольких легковушек с расквашенными мордашками. Им, фонарям, в принципе было все равно, что на аккуратном задике Окушки — ученическое «У». А вот ты чувствовала себя провинившейся ученицей. Самозабвенно вдыхала своим резным носиком старческий дух бабулькиной одежонки и думала о Сашке-омоновце, оказавшемся совсем и не тупорылым, а отличным парнем.

Над истоптанным репейником и взрытой чернью пустыря выстилался весенний, почти без химдыма, ветер.

Пермь

Утробный скрежет искалеченных шестерен и нервных тросов вырвался из лифтовой шахты и огласил весь подъезд. Лифт застрял, не дотянув до безнадежного десятого этажа. Все четверо, находившихся в лифте, зависли в братском гробовом молчании на двадцатиметровой высоте. И в разной мере испугались, физически ощутив под ногами зияющую бездну.

— Почему вы решили, что двадцать метров? — попытался усомниться скромный чиновник Федор Лукич, оказавшийся в этом лифте и в этом доме по любовной нужде.

— Это не я решил, — огрызнулся мастер из профтехучилища, тайно ненавидевший многоэтажки. — Мать их за ногу, понастроили скворечников, братских могил, — выплеснул он яд злости за свою «детскую болезнь» высоты.

Когда-то он сам работал на стройке, сорвался с лесов, покалечился. Потом перешел в профтехучилище обучать шелупонь с городских окраин профессии каменщика. Сам, однако, старался выше второго этажа без нужды не забираться. Передавал практикантов бригадиру «на земле». А сейчас вот приходится жить бобылем в съемной квартире у скучной пенсионерки на десятом этаже.

Подъемный механизм еще раз басовито проскрежетал, судорожно встряхнув беспомощную кабину лифта.

— Вот и похоронный марш, — нервно пошутил наставник трудовых резервов.

— Токката ре минор, Бах!.. — иронично высказалась филармонистка Лидия с французской бледностью в лице. Она нескрываемо презирала трусливое мужичье. Хотя что ей эта человеческая шелуха! Французская бледность даже сейчас, в минуты смертельной опасности, — музыка. Ее сердце — оба сердечных желудочка — переполняет высшая форма полифонической музыки. Кишечник свернулся изысканным скрипичным ключом. И лоно звучит неповторимой свирелью.

Скромный чиновник начал указательно тыкать в обугленные хулиганскими зажигалками кнопки вызова лифтера. Бесполезно. Он вытащил мобильник, чтобы созвониться с жилищной конторой местной администрации. Опять же бесполезно — «нет зоны покрытия». Через железобетонный саркофаг брежневской застройки никакие эфиры не просочатся.

Лишь рабочая мясокомбината тетя Ася здесь затаенно молчала. Она хотела разбиться в лифте в другой раз, когда будет без шабашки. Сегодня тетя Ася прошла через проходную мясокомбината, изрядно «затарившись» парным мясом. И если теперь разобьется, то по закоулкам необъятного ее тела обнаружатся отборные куски свинины. Да и белье у нее по этому поводу не очень…

Скромный чиновник Федор Лукич выдавливал из мобильника нужную цифирь, но зона «не покрывалась».

— У вас есть телефон? — обратился он к Французской бледности как к более вероятной обладательнице сотового телефона. — Нужно сделать очень важный звонок.

— Если важный, есть, — поколебавшись, сказала филармонистка.

Именно таким образом, попросив сделать «важный звонок», ее не так давно грабанули. Грабитель был солидным, даже при галстуке. Попросил телефон, чтобы «сделать очень важный звонок» — вызвать скорую помощь. Как только Французская бледность передала ему свой телефон, тот солидный при галстуке так рванул от нее, что никакая «скорая» не догнала бы. Сейчас убегать некому и некуда.

— Але, солнце, я тут на важном заседалове, — самозабвенно соврал скромный чиновник, подавляя охватывавшую его жуть. — Шеф поручил моторить важный проект.

Жена на том конце поняла так: если муж «моторит проект», наконец-то будет откат. И наконец-то она сможет купить себе нормальную шубу.

— Да, дорогая, но это не телефонный разговор… — и, передавая трубку Французской бледности, Федор Лукич виновато пояснил: — Надо успокоить человека…

«Ишь, какой внимательный к жене, — подумала тетя Ася, — еще, видно, и непьющий… Лучше б лифтера вызвал».

— Надо вызывать милицию, а не жене врать, — минорно процедила филармонистка Лидия. Чиновник действительно врал — он спешил к Виолетте из сто сорок седьмой квартиры, бегло знакомой по недавней московской командировке. У него доброкачественно засвербела простата.

— Зачем же милицию? Лифтера надо, — забеспокоилась о своем тетя Ася. — Милиция ни к чему здесь. Зачем милицию?..

Мелкой воровке тете Асе только и не хватало милиции. Она сегодня и так натерпелась страха, пока перешла через мясокомбинатовскую проходную. С испугу спорола глупость несусветную.

Нынче дежурила злейшая контролерша с собачьей кличкой Найда. Шмонала всех безбожно. Особенно тех работяг, у кого в пропуске был штампик специальный — в виде силуэта вора с мешком через плечо. У многих мясокомбинатовских в пропусках были свои отметины. У воришек — такие, как у тети Аси, у пьяниц — изображение бутылки. Вот такое ноу-хау службы управления персоналом. Так вот, тетя Ася, удачно миновав проходную, в знак благодарности Найде и выпалила:

— До свидания, Надежда Ивановна, царство вам небесное! — это она вместо «дай бог здоровья» брякнула.

Сразу никто не сообразил, чего именно пожелала тетя Ася Найде. Только когда бабы, выходившие вместе с ней, больно толкнули в бок, поняла, что сморозила не то.

— Так что не надо сюда милицию, — как бы объяснила причину всем заточенцам мясокомбинатовская несунья.

— Конечно, вызывайте службу спасения, — скомандовал мастер ПТУ, — а то будет вам братская могила!

— И вам тоже, — не преминула заметить филармонистка, которая представила, как ее любезная подруга будет заламывать в горе руки над гробом, обитым непременно розовым шелком.

— Ну, это еще посмотрим, — зловеще произнес мастер и поменял свою диспозицию так, чтобы, если лифт сорвется, он успел сбить с ног толстую тетю Асю и упасть на нее.

Тетя Ася съежилась и отступила: чего трется об ее задницу, там мяса нашлепано — по килограмму на каждой ягодице.

Французская бледность по имени Лидия презрительно скривила фольгу губ. Знала она таких сексуальных извращенцев — пристраиваются в автобусах и трутся о чью-нибудь попку. Филармонистка инстинктивно сжала ягодицы.

— Звоните же, звоните! — раздраженно и в то же время молитвенно трепыхал плавниками ладоней скромный чиновник. — Звоните прямо главе администрации района. Я скажу номер… — он скользнул в верхний карман пиджака за блокнотом.

Вдруг лампочка на потолке лифта полыхнула и перестала светить.

Чиновнику за воротник втекала коричневая медуза страха — он пожалел, что давеча отпустил на шее узел галстука.

У Французской бледности в фасолинах почек феерически вспыхнули до-ре-ми-фасольки — она вся в музыке, даже в минуты смертельной опасности.

Пэтэушный мастер сконцентрировался и интуитивно определил, где толстомясая — чтобы смягчить удар при падении. Тетя Ася ощутила, что мясные нашлепки катастрофически сползают с насиженных мест, и самое время в темноте растариться. Благо сумка в руках. И стала наполнять утробу сумки свиной вырезкой.

Наставник будущих каменщиков ориентировался на мокрый шелест целлофана. Он несколько раз видел, как тетя Ася сдавала ворованное мясо его хозяйке — игрушечной пенсионерке.

Абсолютное обоняние Лидии уловило беспокойный запах. Он отдаленно напоминал критические дни юности в общежитии музучилица. В темноте перед филармонисткой проступила жуткая сцена ее общежитской жизни. Комендантша — железная Фелица — выстроила всех первокурсниц в коридоре и грубо выкрикивала:

— У кого месячные? Кто из вас, сучек, в унитаз бросает затычки?

Все молчали, стыдливо пряча под ситцевыми халатиками недоразвитые сосцы и скукоженные заячьи сердечки.

— Кто, я спрашиваю? — и тыкала всем под нос пропитанный тампон.

Абсолютное обоняние Французской бледности (а тогда Провинциальной прозрачности) было таким же, как и абсолютный слух.

— Это ты засоряешь канализацию? — садистски сузила комендантша глаза. — Снимай трусы, у тебя месячные! — и тут же сдернула с нее трусики. У прозрачной Лидии не было месячных.

Курсистка, скованная страхом, так и осталась стоять со спущенными трусиками.

А железная Фелица уже впилась испытующим взглядом в деваху с отделения народных инструментов.

— Это ты, колхозница?

У «колхозницы» действительно были месячные.

Несчастную выперли из общаги и вообще отлучили от народных инструментов. А сукровичный запах остался. Сейчас он — мясного происхождения — снова ударил Лидии в нос.

Между тем тетя Ася распаковалась. Теснимая притершимся к ней мастером, она очутилась подле скромного чиновника. Тот прятал ласты ладоней в области расшалившегося сердца.

— Не нарушайте баланс в лифте, не суетитесь, — еще раз обратился он в темноту. — И позвоните, наконец, в милицию, — почти потребовал. Коричневая липкая медуза страха просочилась к нему в пах.

Французская бледность Лидия с разбалансированным менструальным циклом, одурманенная запахом парного мяса, все же среагировала на чиновника и набрала милицию.

Телефон и инициативу перехватил чиновник. Он представился по полной форме:

— Ведущий специалист отдела благоустройства территории Федор Лукич Жеребцов. У нас чрезвычайное происшествие. Мы застряли в лифте, — вытеснял он медузу страха из-под добротного пиджака. — Срочно примите меры по вызволению пострадавших.

Можно было подумать, что речь шла не о нем самом, а об абстрактных заточенцах, координацию работ по спасению которых поручили Лукичу.

— Адрес, спрашиваете? Улица Стропальщиков, дом пять, квартира сто сорок семь. Да, это бывшая Кавказская. Вы как правоохранительные органы должны знать, что улица переименована, — отчитал он милиционеров. — Да я в этой квартире не живу, — спохватился Федор Лукич, назвавший по неосторожности номер квартиры Виолетты, к которой он спешил в гости. — И зачем вам квартира, мы находимся в лифте! Может, это теракт! Действуйте же!

— Почему именно сто сорок седьмая квартира? — филармонистка оторопела. В этой квартире жила именно ее нежная подруга Виолетта.

— Я знаю этих бюрократов: пока не выяснят всю родословную, на вызов не выедут, — нашелся скромный чиновник. И тут же представил себе молочно-восковую спелость Виолетты.

Как раз эта молочно-восковая спелость и была причиной изысканно-нежного отношения филармонистки к подруге.

— Ну что, едет милиция? — удушливо спросила тетя Ася и всколыхнула своей фактурой замкнутое пространство. Наставник пэтэушников интуитивно поменял свою диспозицию. Его когда-то искалеченное тело, словно флюгер, ориентировалось на тетю Асю, как на спасительную подушку.

Тетя Ася снова подумала о милиции и о смерти. При ней был мясокомбинатовский пропуск с черной отметиной. Она вынула свой меченый пропуск и пропихнула в щель между створками дверей. Пропуск выскользнул из заточения и порхнул вместе с черной отметиной в клоаку лифтовой шахты.

А Федор Лукич неуместно сердился на городскую комиссию по переименованию улиц:

— Поменяли название, теперь милиция будет искать эту улицу Стропальщиков полгода, — пробубнил он в темноту. Мысленно, конечно, он был согласен, что в их славном городе и без того кавказни достаточно. Но сейчас зачем поменяли название? И придумали ж — Стропальщиков…

— Типа, могли бы поменять после того, как мы шмякнемся и превратимся в мясокостный фарш? — пытался по-черному юморить пэтэушный мастер. — Типа, в честь погибших?

Филармонистку передернуло от «мясокостного фарша» и «типа». В свою очередь лифт как-то авангардистски, под Альфреда Шнитке, заскрипел и всколыхнул какофонию нервно-романтических мыслей. Молочно-восковой спелости облик Виолетты проступил сквозь грубую кладку лифтовой шахты. И под страстную скрипку из оркестра Сургановой пропел: «Твои драные джинсы и монгольские скулы».

Одновременно скромному чиновнику Федору Лукичу образ Виолетты улыбнулся финно-угорским абрисом скул. Виолетта из необязательной командировочной случайности превратилась в последнее время в еженедельную необходимость. И здесь Федор Лукич старался быть пунктуальным и последовательным. У него вновь сладко засвербела предстательная железа.

В ответ на все это пэтэушный мастер усилием воли взбаламутил биополя других заточенцев в надежде при падении лифта подмять их под себя всех троих. Его тело, однажды падавшее с высоты, имело закодированный сценарий спасения.

— Ну что вы третесь об меня, мужчина?! — осмелела тетя Ася, избавившись от пропуска с позорной отметиной и мяса в потаенных местах. — Такой озабоченный, что ли?!

К изломанному мастеру, кстати, озабоченность не возвращалась уже давненько.

— Щас лифт грохнется, будет тебе озабоченность, воровка толстомясая.

В ответ на это лифт судорожно передернулся на нервных тросах. Позвоночник филармонистки — от завитушек на затылке до недоразвитого копчика — зазвенел бамбуковой флейтой.

— Прекратите болтать! — строго потребовал Федор Лукич. — Будьте мужчиной! — обращение, естественно, было к наставнику пэтэушников.

— За мужчинство мое не беспокойся, начальник, — нарочито пробасил мастер, к которому давно не возвращалась озабоченность.

— Господи, когда они приедут, эти менты, — горестно вздохнула тетя Ася, не готовая разбиться в несвежем белье.

— Мужчины, попробуйте открыть дверь, — совсем не творчески предложила филармонистка.

Мастер механико-технологическим языком объяснил, что это невозможно, и предупредил:

— Загудим вниз всем гамузом и — все в лепешку, — соврал, зная, что сам-то он в лепешку не разобьется — успеет всех подмять.

В это время послышался гулкий мат на лестничной площадке.

— Эй вы, кто-нибудь! Помогите!!! — заорала тетя Ася и обрушилась отчаянными кулачками на двери лифта. — На помощь!!!

Критически запахло парным мясом. В памяти филармонистки вспыхнуло общежитие и «колхозница» с отделения народных инструментов. В это время тетя Ася сунула ей в руки сумку с парным мясом, а сама с тяжестью набросилась на створки лифта.

— Эй вы, там, помогите кто-нибудь!.. — не паниковала, но требовала тетя Ася, взывая к удаляющимся гулким шагам.

— Тихо вы! Баланс нарушите! — проявил строгость чиновник Жеребцов. Но тетя Ася самозабвенно колошматила агрессивными кулаками в дверь.

Неожиданно в лифте вспыхнула лампочка. Лифт дернулся и поплыл вверх. Все не сразу осознали случившееся.

— Где-то не контачило, — объяснил со знанием дела мастер. — Обветшало лифтовое хозяйство. Сколько лет эксплуатируется!..

Двери услужливо распахнулись на десятом этаже. Первой выскочила из заточения фактурная тетя Ася и покатилась вниз по ступенькам. Ей нужно было найти пропуск с черной меткой, который валялся где-то на дне лифтовой ямы. А то ведь заштрафуют на мясокомбинате. Пэтэушный мастер вопреки боязни высоты остался в лифте, готовый нажать кнопку «вниз». А Федор Лукич и Лидия — оба — потянулись к кнопке квартиры номер сто сорок семь. И вопросительно посмотрели друг на друга. Скромный чиновник решительно позвонил в дверь.

Звонок, сегодня особенно фальшиво, по мнению Французской бледности, заиграл незатейливую мелодийку. Филармонистка почувствовала неискренность и предательство, однако виду не подала. Дверь распахнулась. Сквозь гремучий бамбуковый занавес проступила молочно-восковая спелость Виолетты. Лишь мимолетная бледно-розовая тень смущения коснулась ее финно-угорского абриса.

— А, Федор Лукич, Лидия?.. Заходите! — слегка засуетилась она. — Вот и славно, что вы вместе.

Скромный чиновник галантно пропустил филармонистку вперед.

— Лидия, это Федор Лукич из отдела по усыновлению, — так Виолетта представила своего командировочного знакомца. — Он должен познакомиться с условиями, в которых будет содержаться ребенок.

Скромный чиновник, который, впрочем, был работником отдела благоустройства территории, понял отведенную ему роль — проверить условия содержания ребенка.

Французская бледность, конечно, была в курсе, что Виолетта собирается усыновить ребенка. Но вот так сразу…

Лидия не успела усомниться в намерениях своей молочно-восковой подруги. Улитки ее ушей порозовели — из телевизора звучал взволнованный орган. Лидия заглянула через плечо изменщицы-подруги — на экране телевизора органистка комично порхала ногами по педалям органа.

Торжественный Бах прервался, пробрав филармонистку до трубчатых косточек. Органистка величественно встала и величественно же раскланялась публике.

Телекамера наехала на исполнительницу. В ней Лидия узнала… «колхозницу», которую когда-то в далекой юности отлучили от народных инструментов за критические дни в общежитии.

Пермь

Этот пыльный днем и грязно-липкий ночью городишко, с его вокзалом, стал для Человека (а теперь Беженца) безвидным и пустым. Хотя вокруг сновал озабоченный вокзальный люд, навьюченный разномастными сумками и волокущий одинаково скрипучие коляски. Пестрый копошливый мир искажался черно-белым граненым восприятием Человека.

Он прошел через вязкую людскую массу инородным телом, медленной, как бы энергосберегающей поступью. Спустился по выщербам попираемых тысячами башмаков вокзальных ступенек. Как вкопанный остановился. Затем, после зыбкой паузы, строгим перпендикуляром двинулся к дороге, пресмыкающейся перед вокзальной площадью. Человек замер у обочины, стал всматриваться в номера машин, выискивая гортанноязычную серию.

Неустойчивые фиолетовые волокна неонового света безболезненно пронизывали траурную листву придорожных каштанов, и блики разбегались по капотам суетливых автомобилей. Машина с ругательными (так Человек определил для себя) неместными номерами все не подворачивалась. Наконец, из-за поворота вынырнула одна — с долгожданным номером на выпяченной челюсти бампера. Человек пружинисто оттолкнулся от бордюра и… бросился под колеса. Дурные лошадиные силы металлическим ударом отшвырнули его прочь, шмякнув об уродливый асфальт…

Человек, выборочно шагнувший под машину, надеялся остаться щадяще обезображенным, чтобы далекие бедные родственники, приютившие его с дочерью на время, не отказались от него, мертвого — не оставили тело в морге. Он хотел остаться приемлемо воспринимаемым любимой дочерью.

Надежнее было бы броситься под надменный фирменный поезд, нетерпеливо отстаивающийся на здешней станции. Но Человека удержала от этого претенциозная нелюбовь к мясокостному фаршу. А главное: кто-то должен был отвечать за его смерть, кто-то из гортанноязычных. Они Человека сделали Беженцем, они его обездолили и подтолкнули к последнему шагу. Теперь вот сделали трупом.

Сбитый машиной, Человек, однако, не погиб. Он даже находился в полусознании: открытые неостекленевшие глаза блуждали по морщинистому от полупрозрачных перистых облаков небу, подсвеченному традиционной луной. Человеческий взгляд нестерпимо цеплялся за вислоголовый придорожный фонарь, сочувственно притушенный и озабоченно склонившийся над Человеком.

Прах истлевающих под травмированным тонкокорым черепом мыслей заволакивал, казалось, полушария мозга до гладкости бильярдного шара. На ненадежно зыбкой поверхности сознания плавала крошевом реальность.

Когда Человек еще не был Беженцем, жизнь в родном Суровом городе была опасно терпимой. Чтобы обеспечить ее, такую, Человек возвел необозримо высокий забор вокруг своего жилья. Он опутал весь периметр двора паутиной безжалостных оголенных проводов, подключаемых к электротоку на ночь. Таким образом вроде бы отгородился от нетерпимых посягателей.

Но посягатели не стали штурмовать монументальный забор, а насмешливо въехали во двор к Человеку на грузовике — через соседний двор, играючи завалив дощатую изгородь и оборвав обесточенные на день провода.

Один из посягателей, нестандартно квадратный, исказив в гримасе нижнюю губу, ударом ботинка в голову отключил Человека от реальности, не дав дотянуться до гладкоствольного ружьишка. Квадратный и его небритая братия потешались над беспомощным Человеком, громили трудно заработанную мебель в доме и таскали за русую косу дочь Человека — десятиклассницу.

Кошмар длился недолго, но казался вечностью. К счастью, и вечность тоже заканчивается. Пришел Уважаемый Пегобородый, изрек что-то неизбывно философское очнувшемуся Человеку и усмирил стальным взглядом зоологически небритых.

Вот так Человек вынужден был стать Беженцем. Тот же вероломный грузовик, загнанный во двор к Человеку через безнадежных соседей, грузился его нехитрым скарбом. Человеку помогал один сознательный из окружения нестандартно квадратного. Это — по велению Уважаемого Пегобородого. Сознательный остался на ночь как бы караулить. Он озабоченным часовым стоял на резном крылечке, прикрыв, как футболист, свои «общечеловеческие ценности». Сознательный говорил с человеком на языке межнационального общения. В Суровом городе он был чающим межрайонного признания поэтом.

Последняя ночь в Суровом городе оказалась низкооблачной и однозначно пронзительной. Гроза, однако, не разразилась. Рассвет усложнялся индустриальным пейзажем в стиле первых пятилеток. Клочковато нахлобученные тучи, ворочавшиеся над городом, как-то искусственно, в одночасье откачнулись и обнаружили лирического цвета небосвод.

Человеку это символичным не показалось. Пора было отправляться прочь, в дорогу. Будущий мелкопоместный классик местной литературы, которому предстояло быть за рулем груженной пожитками машины, мучился с дохлым стартером. Автомобиль, несмотря на непоэтические усилия шофера-лирика, заводиться не желал.

Человек тем временем еще раз обошел свой двор: виноград на легкой беседке, казалось, сник листвой, асфальт возле забора вспучился от напора всепроникающего свинороя, в фундаменте дома у крыльца зияла основополагающая трещина.

Грузовик наконец-то зарычал и, напрягшись, отлип от асфальта и выехал в раскрытые ворота.

По внезапно повзрослевшему лицу дочери текли слезы. Человек принужденно отвернулся от своего бывшего дома. Поехали.

Дорога была вовсе не близкой. Болезнетворные думы Человека сменялись созерцанием многозначительных загородных пейзажей. Философско-лирический путь несколько раз преграждали местные организованные борцы с инакоговорящими. Водитель-стихотворец, тем не менее, все улаживал. Лишь однажды пришлось отстегнуть смехотворную по сравнению с дочкиной честью сумму и снять с кузова не очень новый письменный стол. Для обустройства военно-полевого быта придорожных борцов.

Ехали почти безадресно — в маленький пыльный городок, к невиданной с юношеских времен родне, что седьмая вода на киселе.

Седьмая Вода оказалась угрожающе бедной и глубоко пристрастной к горячительным напиткам. Нежданным гостям не обрадовались — без церемоний и лицемерия. Однако на время потеснились. На расширенном семейном совете Седьмая Вода решила, что привезенный городской скарб — обременительное излишество. Человек вместе с повзрослевшей дочерью думал иначе, но не вслух. Между тем Седьмая Вода торопливо нашла непривередливого, но и не щедрого скупщика. Да и сарай-клоповник таким образом был освобожден для жилья.

На вырученные деньги у полуподпольщиков покупали гуманитарную помощь, которая щедро и бесплатно раздавалась по телевизору. На то и существовали. Часть купленной гуманитарки Седьмая Вода меняла на самопальную водку — так оказывалось выгоднее. Человек пил сдержанно, сначала лишь за компанию. Дочь Человека — вынужденно, в ответ на укоризненное: «Интеллигенция…»

Редкая профессия Человека осталась в пыльном городке невостребованной, грузчик из него был некондиционный, торговец — неудачливый. Мебельные деньги неумолимо растекались. Седьмая Вода начала роптать.

Человек нелепо защищался: был вынужден безмерно ругать своих притеснителей и предвыборный телевизор. Для более-менее сносного существования этого было недостаточно. Он потыкался по разночинным начальникам и многообещающим кабинетам. И сник. О гуманитаристах к этому времени перестали говорить даже по телевизору. Дочку едва удалось пристроить в выпускной класс бездарной окраинной школы — не оказалось нужных бумаг об образовании.

Траурные мысли гнездились в истощенном сознании сами собой. И он решил свести счеты с жизнью. Но не за понюшку табака! Схема была проста. Наказуемым за его смерть должен быть кто-то из притеснителей, успешно осваивавших городок. Человеку нужно броситься под машину с гортанноязычной серией номера, желательно недалеко от гаишников. Лучше всего — рядом с вокзалом. Потому Человек и пришел на вокзал. Подготовительно потоптался в зале ожидания. Взгляд его почему-то притянула безжизненная беженка, стиравшая прямо на заплеванном вокзальном полу в оранжевом тазике какие-то блеклые вещи. Вода была серовато-голубой, руки беженки — раскисшими и обесцвеченными, авитаминозные щеки пропитаны слезами.

Человек уже не желал сочувствовать даже этой женщине, которой было, видимо, во много крат хуже, чем ему. Он пошел прочь — через людскую массу к смертоносной привокзальной дороге.

…Старомодную, топорщившую ноздристые фары двадцать первую Волгу, сшибившую Человека, стражи дорожного порядка задержали тут же. За рулем оказался потерянный полуразвалившийся старичок. Как выяснилось, тоже беженец и тоже из Сурового города.

А над Человеком уже склонился в почти поварском колпаке фельдшер скорой помощи с породистым носом Эйнштейна. Он заслонил своим пищеблоковским головным убором сочувственно светивший фонарь и полнеба. Местечковый Эйнштейн сдержанно оказал травмированному помощь. Поинтересовался: сможет ли Человек подняться сам? Оказалось — сможет. Памятуя наставления медицинского и прочего начальства: без особой нужды беженцами больницу не засорять, фельдшер лицемерно посоветовал Человеку идти домой. Человек, не замечая немногочисленную группку привокзальных круглосуточных зевак и не ощущая своего болючего тела, встал и пошел. На ходу какая-то сердобольная женщина (оказалось — та самая, с авитаминозными щеками, что стирала в зале ожидания) попыталась стряхнуть густую пыль с одежды Человека. Он женщину не отстранил и не заметил.

Человек самостоятельно поднялся по бесформенным вокзальным ступенькам, прошел сквозь вокзальное же людское скопище. Затем, все еще сопровождаемый той женщиной, поднялся на железнодорожную насыпь. За насыпью возвышался крутой взгорок, бледно освещенный вокзальными фонарями и предрассветной луной. Человек, уже оставленный сопроводительницей, взбираясь на него, бессознательно и безответственно мечтал: за взгорком откроется его взгляду некошеный изумрудный луг, обольщаемый теплым ветерком, а по лугу в полувоздушном беге ему навстречу — замечательная дочь Человека. Красивая, золотоволосая. Она непременно будет в белом врачебном халате.

(Конечно, его дочь поступит в престижный медицинский институт, что в большом Праздничном городе, а затем будет работать не в какой-нибудь захолустной скорой помощи, а в знаменитой клинике.) Человек для этого сделает все, продаст, что еще осталось у него. В том числе и стиральную машинку, свою самую большую ценность. Будет, если надо, стирать раскисшими руками в пластмассовом тазике, в хлопьях хозяйственного мыла, даже на вокзале.

С этими мыслями Человек поднялся на пригорок. И там действительно простирался росный луг, обольщаемый ласковым ветерком. А дочь любимая должна была появиться вот-вот…

Моздок

Массивные, времен сталинского классицизма, стены как будто вытесняли из вязкого пространства общежитской комнаты мутностворчатое окно. (Казалось, еще чуть-чуть, и окно, неуклюже взмахнув перепончатыми фрамугами, полетит в сумрачную протяженность поздней осени.) С казенно высокого потолка отчаянно свисал половозрелый плафон. Он денно и нощно сочился светом в ограниченный объем комнаты — выключатель не работал, и провода были замкнуты напрямую.

Заочник же привычно спал, огражденный от желтизны круглосуточного комнатного освещения тонкой целлофаново-прозрачной оболочкой сна. Сновиденческий поток подсознания, самостоятельно воспарявший под потолок, фильтровался через неодушевленную — без пауков — паутину, заткавшую богомольческие углы.

Заочника пробудил… многоточечный топоток красных голубиных лапок по жестяному отливу подоконника. Временный обитатель общежитской кельи успел за несколько сессионных недель прикормить голодных голубей. После скудных своих трапез, большую часть которых составлял рыхлый хлеб, заочник высыпал крошево на подоконник. Птицы слетались к импровизированной кормушке и жадно, некрасиво и порочно, давясь колкими хлебными кусочками, быстро все склевывали. Заочника не смущало не очень эстетичное зрелище. Одинаковое физиологическое состояние, сосущее ощущение потребности в пище, размышлял он, свойственно всякому живому существу. Именно поэтому заочник иногда приглядывался к этим благородным, как принято считать, птицам совсем по-иному: под мелкоузорчатым, цвета темного подтаявшего льда, оперением с радужными разводами виделись ему размером с кулачок… тушки.

Заочник помнил полустертые на изгибах времени картинки детства, когда отец приносил полную брезентовую сумку уже обезглавленных голубей, наловленных на чердаке колхозного клуба. Бабушка на отца осторожно ругалась: грех, мол, убивать птичек божьих, грех есть голубиное мясо — это как человеческое. Мама же молча и старательно ощипывала сизогрудых и скоро варила их на желтоязыком керогазе. Кургузые буровато-пупырчатые тушки с шеями-завитками и розовыми косточками ножек, выловленные из полуведерной кастрюли, вовсе не были похожи на сизокрылых зыкарей и тем более на человеческое мясо. Будущий заочник убеждался в этом, украдкой задирая до колен штанину и сравнивая клубно-колхозную дичь с вывернутой для наглядности своей икрой. Именно так он представлял человеческое мясо. Мальчонка жадно набрасывался на голубятину, однако мяса на сизых тушках оказывалось меньше, чем хотелось. И все же малец насыщался.

Вот и сейчас, томимый ежедневной потребностью в пище, заочник обдумывал: как изловить прикормленных голубей? Впрочем, такое мясное блюдо планировалось в крайнем случае — если уж совсем нечего будет есть. Пока же он хотя и скупо, но делился с голубями хлебным крошевом — питаться было чем.

С того дня, как на подоконнике появились голуби, заочник перестал делать зарядку: во-первых, чтобы не пугать птиц, размахивая руками, во-вторых, чтобы зря не растрачивать энергию. Он старался даже не смотреть на голубей, лишь краем глаза из глубины комнаты следил за торопливо клюющими, но уже теряющими бдительность птицами. Заочнику казалось, что голуби распознают его кровожадные намерения и перестанут прилетать.

«Голубевод» поневоле отвлекался от сизогрудого гомона и воркотни, почти крылато шелестел глубокомысленными страницами лишь початых книг и писал сизым, как птичье оперение, шероховато-мелким почерком шпаргалки. Впрочем, на экзаменах ими он не пользовался из-за застарелой школярской робости, лицемерно именуемой им совестливостью.

Заочник сознательно ерошил свои вялые волосы, пытаясь ускорить процесс запоминания институтских премудростей до тех пор, пока картаво захлебывающаяся носоглотка чайника не напоминала о чаепитии. После чая оставались рыхлые, сыпучие крошки. Голуби вновь налетали, склевывая свой паек. Потом тяжело планировали к бледным лужицам и неотрывно, по-человечески, пили тротуарную воду. Однако оголтелая улица, разносторонне спешащая и принужденно осенняя, вспугивала птиц. Те перепархивали через забор, прогнувшийся в противоестественной позе пьяного служаки, и сизокрыло опускались у изобильных, пестрящих и синтетически пахнущих иностранными упаковками мусорных баков.

Ежеутренне одутловатые тучи замышляли дождь, комнату заселял волокнисто-дымчатый сумрак. Неугасимо тлеющий плафон размывал его внутриполостным желтым свечением. Заочник резко откинул круглосуточное, в снотворных складках одеяло — мученик науки отсыпался почти двадцать четыре часа. Сессия, приблизительно и невнятно истолкованная гороскопом, все же закончилась сносно, сохранив тайну нераскрытых книг и пропущенных лекций.

Маленький прощальный праздник! Казалось, именно поэтому казенно высокий потолок покровительственно парил, а массивные стены доброжелательно расступались, закругляя паутинистые углы. По замечательному случаю была сварена клейкая перловка, а чай получился цвета кожи экзотической мулатки, улыбающейся с чайной же упаковки. И сладкий, что самое приятное.

Разбухшей перловки оказалось многовато. Заочник решил, естественно, отдать остаток голубям, потому подсаливал не всю кашу, а лишь в ложке — откуда-то знал, что птицам нельзя давать соленый корм.

Умеренно насытившись, он опорожнил миску от скользкой перловки на жесть подоконника и притворил окно. Голуби, помахивая крыльями, балансировали на краю подоконника, не рискуя покинуть кормушку. Потом птицы накинулись на кашу с торопливыми клевками. Вдруг они задрались некрасиво и не по-птичьи.

Заочник отпугнул голубей. Пронзительно плещущие крыльями, выписывая замысловатые узоры, птицы зримо колыхали сгущенный моросью воздух. Однако заочник этого уже не видел. Он, оставив ключ от общежитской комнаты и пакет с «благодарностью» классической комендантше, поторопился к своевременной электричке — мимо кривлявой рекламы, через взбалмошную улицу, по учащенным ступенькам в старый парк. Парковая аллея, обязанная привести к вокзалу, безудержно скатывалась вниз. Чем дальше она убегала, тем больше растрескивалась обезжиренными брусками асфальта, переходящими затем в вылущенные комья и, наконец, в мусористый песок.

И так — до скуластого железнодорожного перрона, у которого сновали в поисках чего-то съедобного голуби. Правда, были они не такие сизые…

Жеманницу и инженершу человеческих душ поселили в «голубиную» комнату вопреки всем общежитским правилам. Философической наружности электрик, которого так и не дождался заочник, починил выключатель и ввернул яркую лампочку. Кроме того, торжественным образом раскаталась ковровая, впрочем, вытертая до плешивости дорожка. Исключительно для того, чтобы не спотыкаться о бугристый линолеум. Жеманница сразу пришла в поэтический восторг, когда с ее вселением на подоконнике появились благородные голуби. Она, кровное дитя хрущевских пятиэтажек, из птиц близко знала плакатно-белых голубей мира с растрепанными ромашками в клювиках да живых прозаичных воробьев. А также — отдельно — пустоцветных бабочек городских окраин.

Неописуемо пернатые, воркующие до эротических стонов и оставляющие свою птичью клинопись мокрыми лапками на подоконнике, голуби покорили ее.

Жеманница и сердцеведка, конечно же, усмотрела высокий смысл в присутствии голубей. Не вдохновение ли это посещает ее в облике сих сизокрылых созданий? — задавалась она вопросом.

Инженерша человеческих душ с благоговением брала карандаш и медленнее обычного, чтобы не спугнуть вдохновение, рисовала на дымчато-белой бумаге птиц. Голуби, однако, не высидев сеанса, улетали. Но жеманница, обвороженная узорчатыми крыльями и неописуемыми радужными переливами, рисовала голубей до полуночи. Шелковисто-платиновый свет, щедро и равномерно льющийся с потолка, из опрокинутой амфоры светильника, впитывался в бархатчатые листы.

Наутро голуби снова прилетели, столь же вдохновительные, но несколько манерные.

Жеманница и сердцеведка опять брала в руки изящный карандаш и писала. Но теперь уже стихи. Божественные птицы персонифицировались в чудотворные образы, неудобогласные метафоры населяли экзотические формы стихотворения. Голуби, не найдя привычных крошек на подоконнике, улетали.

На следующий день вновь слетались к недавней кормушке. Заговорщически ворковали, чувственно запрокидывали изящные головки. Женщина млела, уверенная, что эти птицы — восторженные соглядатаи, любующиеся ею. Она манерно откидывала точеную ножку, томно прикрывала глаза и приспускала шелк халата с мраморных плеч, обнажая матово пылающие груди.

Голодные голуби улетали в позднеосеннюю непогоду, раздраженно трепеща резкими крыльями. Затем за пьяно прогнутым забором садились у опорожненных мусорных баков, но, не насытившись, летели к громыхающим электричкам, к скудным на хлебные крошки перронам, клевать шелуху лузганных семечек.

Голуби к женщине больше не прилетали, женщину покинуло вдохновение.

Моздок

Многомерные следы на дороге мнились неизгладимыми. Скованные морозами, они ждали своего сокрытия под долгожданным снегом. Переполненные последними дождями лужи оставались вне себя — стекленели тусклыми зеркальцами в грязной комковатой оправе.

Сад, примирившись с ежеосенними потерями листвы, был обречен на вымерзание. Последние листья, казалось, как бессовестные дети, предательски покидали престарелых родителей. Отпрыски срывались в вольность. Падали вертикально — до удобренной опавшими собратьями земли, чтобы потом превратиться в землю же.

В садово-плодоводческой действительности все это было объяснимо — разлагаемо на химические элементы органики. Но агроном мало ощущал себя оборванным листком. Скорее — исписанным листком-шпаргалкой по агрохимии.

Сейчас же он плоскостопо брел по берегу оросительного канала. Скорчившиеся в период прекращения сокодвижения мысли распирали его изнутри.

Всеостужающая погода почти уравняла в шансах на выживание сиротливый колхозный сад и примыкающее к нему небольшое сельцо. А окостеневший у оросительного канала экскаватор казался насторожившимся доисторическим монстром.

Агроном, проходя мимо несимпатичного ему экскаватора, за мутными стеклами кабины не заметил копошения. Там местные пацанята познавали методом щупа и тыка землеройную технику. Среди них был и сынишка агронома, отчужденный бывшей женой и как бы незаконнорожденный. Всегда блукавший по селу и окрестностям в поисках приключений, малец не особо обременял себя занятиями в начальной школе. Наверное, его поджидала судьба окончательно заблудшего сына.

Заметив проходившего, пацаны на время затаились в чреве землеройного монстра. Из кабины отчужденный сын пытался разглядеть, кто прошел: неужели отец? Мальчишка бесшумно соскользнул по ребристой лестнице на щербатые гусеницы. Нырнул в прогалину меж многошумных камышей и спустился в русло обезвоженного на зиму канала. Он побежал по песчаному волнисто-узорчатому дну. Невесомое тельце, вобрав в себя простоволосую голову, почти не касалось камышей.

Забежав далеко вперед, малец по-партизански внедрился в непроницаемые береговые заросли и, затаившись, стал ждать приближавшегося мужика. Да, это был, без сомнения, отец: вечная летная куртка, выменянная у авиатора-тыловика за пару ящиков зимних яблок; вечные же кроссовки «адидас», вызывавшие в январские морозы ухмылки сапогастых колхозанов, а у отчужденного сына — зависть.

«Чего бы у папки попросить? — мучительно думалось пацаненку. — Может, кроссовки? Или денег на “чупа-чупс”?» Хотя у отца никогда денег не бывало. Эту унизительную истину мальчишка познал давно. «А, ладно, пусть идет», — решил сын.

Агроном, путано обходя нерушимые гребни и надолбы мерзлой грязи, пошел вдоль канала дальше — к частнособственническому дыму шашлычной. Она приткнулась возле хлипкого мостка через канал.

В шашлычной лицо из края мохнатых папах нацедило агроному в разовый, но многократно использовавшийся стакан «самопальной» водки — под запись. От шашлыка безденежному посетителю полагался сизый дымок — бесплатно. Он долго сидел за липким столом в позе выразителя всемирного разочарования. Забившийся в угол местный пигмей секса травил мохнатому шашлычнику внеочередную байку. Агроном медленно скомкал бумажную посуду (к неудовольствию шашлычника) и пошел домой. Точнее, в колхозную общагу — недавний некомплектный детсад.

Небольшое сельцо, примороженно ворочаясь после встречи бесснежного нового года, традиционно устроило себе отпуск без содержания. Лишь не очень трезвые доярки вынужденно навещали на ферме малопродуктивных коровенок. Посленовогодняя похмельная леность обещала перейти в предрождественскую праздность. Но только при наличии снега. Его же упорно не было.

Холодное колхозное общежитие удручало холостяцкой запущенностью и всепоглощающей скукой. Даже черно-белый телевизор из брежневской эпохи стоял безжизненно пыльным и угасшим навсегда. К тому же село уже второй день, мертвецки вмерзнув в окаменелую грязь, было обесточено и забыто электриками, начальством и цивилизацией.

Агроном мешковато бухнулся, не разуваясь, на не разобранную, по-солдатски узкую кровать. Он погрузился в спасительный от скуки сон, хотя во дворе было едва ли за полдень.

Свет неожиданно зажегся вместе с опустившимися сумерками и стуком в скрипучую дверь. Агроном, сонный и недовольный, распахнул ее. А из проема:

— Маленький мальчик сел на стаканчик. А стаканчик: хруп! Давай, дядька, руб! — это сельская пацанва пришла рождествовать. Пронзительный, добротный радикулит «прострелил» агронома, окончательно возвратив его в реальность.

— Че вам, пацаны?

— Нас родители прислали, чтобы мы вас поздравляли, вы конфеты нам давали! — выдал пронзительным голоском простоволосый малец, подставляя лицо под сноп электрического света.

«Е-мое, — сказал про себя агроном, — это ж сын!»

— Какие родители?! — вроде бы с напором, но при этом скрывая смущение, спросил агроном.

Малец растерялся: перед ним был отец. Детский гвалт, шум вывели обоих из оцепенения.

Пацанам агроном отсыпал тонкокорых грецких орехов и сортовых яблок, добросовестно выращенных в колхозном саду. Ни тем, ни другим местную детвору не удивишь. Однако пацаны взяли и это, погрузив подарки в объемистые, по случаю рождества, пакеты. Сынишке агроном хотел было дать сладчайших, медового цвета груш. Да что груши!.. Он скрипнул тусклой дверью шифоньера (единственной своей мебели) и снял с полки свою почти новую норковую шапку. Агроном торжественно и неуклюже водрузил шапку на голову мальцу, в которой тот утонул, и (от волнения, что ли?) поспешил выпроводить веселую ватагу колядующих…

На душе у агронома стало как-то кисло и фальшиво. На зубах скрипела досада за себя. Агроном готовился к поступку и не замечал, что на улице валит снег.

…Во двор к деду нельзя было войти «за просто так». Осужденный на привязь пес-волкодав с ожесточенным лаем доказывал свою звериную принадлежность. Агроном едва прошел по-над стенкой дедовой хаты, не укушенный псиной.

Он вошел в низенькие двери мазанки. Пахнуло жаром и праздничным столом. Редко навещал агроном своего деда… Он без особых церемоний отдал старику новенький бушлат — подарок к рождеству. Где взял? Да выменял у прикомандированных в «горячую точку» военных. Опять же, на колхозные яблоки. Сели, выпили. Дед заметно сдал, однако хорохорился… Пес опять залаял, но без особой злости. В маленьком окошке мелькнула тень. На пороге появился простоволосый малец с большим пакетом подарков.

— Деда, смотри! — он начал рыться в недрах своего куля. — Вот что я наколядовал!

Мальчонка извлек из-под яблок и конфет норковую шапку, всю в крошеве печенья.

— О-о-о!.. — остолбенел он, подняв изумленные глазенки. — Папка! — и бросился к отцу, суетливо выбиравшемуся из-за стола навстречу сыну.

Моздок

Михаил узнал от беспросветной жены Октябрины, что в подвал под их пятиэтажкой собираются переводить швейный цех. Сейчас он располагается в соседнем заброшенном детсаде. Михаил метнулся из дому, дошел скорым шагом до подвала — никого! Уф… Перевел дух и приступил к излюбленному давнишнему занятию.

— Я разобьюсь в лепешку, но хрен они сюда сунутся! — мычал Мишка как-то по-киношному — вслух сам себе, и разбивался в лепешку. Точнее, он лепешил железобетонную стену общего подвала хрущевки, умягченную матрацем, пропитанным детским энурезом. Глазное давление обагряло белки сорокапятилетнего мужика, кулаки его хрустели хрящами, суставы грозили вывихнуться. Вывихнутые же мысли в сотрясенной голове струпьями опадали на взрыхленный массив подкорки.

— Ты что, Миха, свихнулся? — это в подвал по плоскостопым ступенькам спустился Роман, его друг детства. Только он осмеливался говорить с Михаилом так: — Хватит дурью маяться. Что ты метелишь этот обоссанный матрац?

Обреченный матрац, закрепленный на стене, своей полосатостью и стеганностью отдаленно напоминал узбекского дехканина-хлопкороба, эксплуатируемого местными баями и царскими чиновниками. Это так казалось Роману, вдруг начавшему интересоваться Востоком времен покорения его русскими царями.

Михаил плющил полосатый матрац кулаками весьма самодеятельно. Но с тупым упорством. К своим годам так и не наловчившись профессионально драться и правильно жить, он добивался своего исключительно непарнокопытным упрямством.

Роман, узнавший от жены Михаила, что тот с утра ушел из дому, знал, где его искать. Подвал был их общим обиталищем со времен юношеских хулиганств и безобразий.

Теперь же, когда их дети сами помаленьку хулиганили и щупали малолеток в подъездах, они с Романом, а иногда и примыкавший к ним Вовка-Домкрат, спускались в подвал. Кстати, в облике Вовки в те юные годы не было ничего подъемно-механического. Просто из-за фамилии Панкратов он стал Панкратом, а потом — Домкратом. Случалось, взрослые мужики ностальгически ощущали себя «детьми подземелья» конца восьмидесятых годов. Хотя сегодня у каждого была своя жизнь…

Как-то, тогда еще шестнадцатилетний Домкрат рассказал своим корешам, что японцы, когда злятся на начальство, в специальной комнате дубасят чучело шефа. Так они снимают стресс. Пацанам тоже надо было вымещать на ком-то свою обиду — обиду на корявую и сучковатую жизнь городских окраин…

— Давай дебила Прохора нарисуем и будем пи. дить его, — предложил Вовка, старавшийся матом вытравить из своей речи неуместную книжность. И сам же нарисовал ненавистную морду Прохора на мешке с опилками.

…Этот дебил Прохор, недавно откинувшийся из зоны, заколебал всю округу. Его нарисованная морда на оригинал была похожа лишь обувной щеткой усов.

Мочилово длилось недолго. Избиение рисованного Прохора, подвешенного в подвале к трубам теплотрассы, отдавалось утробным гулом по всей системе отопления пятиэтажки.

— Эй, вы, говнюки! Кончай заниматься фигней! — спустился к пацанам в подвал его истинный хозяин Гаврилыч — местный слесарь, сантехник, водопроводчик и прочая, и прочая. Он отвечал за водо— и теплоснабжение нескольких окрестных хрущевок. Слесарь дыхнул концентрированным перегаром и сообщил:

— Жильцы подумали, что землетрясение началось, — и обратился к Михаилу, с остервенением сотрясавшему систему отопления: — Эй ты, министр землетрясения, вытри свою носопырку и сними мешок с трубы. (С тех пор за Михаилом закрепилось два погоняла: вполне почетное — Министр землетрясения и позорное Носопыркин.)

— Гаврилыч, может, по стопарику? — пытался уладить ситуацию дипломат Вовка. — У нас тут бормотуха есть, — он снял очки, протер их по-профессорски и испытующе посмотрел на водопроводчика.

— По стопарику можно, — согласился тот. — Но мешок снять все равно нужно. Это вы что тут за свастики рисуете? — указал он на мешок с Прохоровской мордой.

— Да не, это условный противник.

— А-а-а… — понимающе произнес мужик.

Мешок с труб системы отопления снять, однако, пришлось… Набитую опилками дылду Прохора пацаны — Министр Носопыркин, Вовка-Домкрат и Ромка, числившийся учащимся техникума советской торговли, — пришпандорили к бетонной стенке и мутузили с прежним остервенением. Когда опилки были измельчены до состояния тлена, дылда Прохор… исчез из их округи.

Поверхностно начитанный Вовка после спора на уроке в десятом классе с учительницей о роли личности в истории принес в подвал портрет Леонида Ильича. «Дети подземелья» начали было прикреплять этого условного противника к мешку с опилками.

В подвал спустился дядя Гаврилыч наперевес с разводным ключом:

— Негоже, пацаны. Как-никак — генсек! За это можно и загудеть куда следует, — слесарь скосил осоловелые глаза в сторону «куда следует» и пошел с разводным ключом, как с оружием пыток, регулировать запорную арматуру системы отопления. Вовка-Домкрат, который имел свой близорукий взгляд на роль личности в истории, сказал:

— Не генсекС, а сиськи-масиськи…

— Э, соплегон, вытри свою носопырку и слушай сюда, — постучал заскорузлым пальцем в свою впалую грудь Гаврилыч. — Не едали вы горохового хлеба Хруща. Не шугали вас, как детей врагов народа. Сейчас жить можно. Да и вождей старых уважать надо. Это — как родители, какие есть — таких и уважай.

Гаврилыч обвел всех испытующим взглядом:

— Вот ты уважаешь родителей? — обратился он к худосочному Ромке.

— Уважаю, уважаю… — буркнул Ромка, который был в тихой оппозиции к своему отцу Юрию Васильевичу. Тот слыл уважаемым на ремзаводе человеком: мастер цеха, заслуженный рационализатор, профорг и все такое… Только он все больше для завода старался. А дома как текли краны, так и текут, как скрипели двери, так и скрипят. Мать об этом все время гундела. И принуждала шестнадцатилетнего Ромку заниматься мужской работой. Если уж отцу нет дела ни до чего, то пусть хоть сын…

Однако Министр Носопыркин и Вовка-Домкрат Роману тихо завидовали. Отец-то рядом… А у Михаила батя разбился на мотоцикле по пьяни, искалечив при этом младшую сестренку Раю. Та так и осталась кривенькая на шею. Злые бабки называли ее кривовязой.

Мать-горемыка пыталась, но не могла посмертно простить отцу его нелепой смерти и увечности дочери.

— Не смотри, что Гаврилыч принял стопарик. Гаврилыч знает, что говорит, — водопроводчик завел речь о себе в третьем лице. — Вот Октябрина моя уважает меня, — сказал он о своей дочке. — А как не уважать? Если б не Гаврилыч, весь дом захлебнулся б в дерьме — и профорги, и завмаги…

У Вовки мать была почти завмагом — продавцом в магазине. Ему стало обидно за мамку, которая почти завмаг и при этом может захлебнуться в дерьме, если не Гаврилыч. И за отца обидно, который «зону топтал». (Ну, не так чтобы зону, но на поселении отбывал «химию».) Кстати, за плевое шапочное дело. Он скупал по окрестным колхозам нутрий — это что-то между бобром и большой крысой. Забивал их у себя в сарае, выделывал шкурки, шил шапки и продавал. И схлопотал два года поселения за незаконную частнопредпринимательскую деятельность, ЧПД называется. А могли бы пришить — за издевательство над животными. Так ему пригрозил прокурор: «Статья 230.1 КУ РСФСР. Жестокое обращение с животными. Позорная статья, гражданин Панкратов!»

— А при чем тут родители и Брежнев? — возмутился Вовка, принимавший посильное участие в шапочных делах отца.

— А при том! — водопроводчик распахнул тяжелые двери слесарки. Над верстаками был целый «иконостас»: Ленин, Сталин, Хрущев¸ Брежнев. — Вожди — они как родители. Какие есть, такими и гордиться надо! — повторил он свой тезис и обвел рукой вождей, а также примкнувших к ним Буденного, Ворошилова, Жукова и… жидкобородого Хо Ши Мина.

— А этот кислоглазый чего здесь? — удивился Домкрат.

— Самая дееспособная армия в мире — вьетнамская! — Гаврилыч многозначительно поднял указательный палец с въевшимся мазутом. — Они еще себя покажут.

Пацаны не стали лупцевать дорогого Леонида Ильича. Генсека свернули в трубочку и отдали слесарю. Пусть будет два генсека — не выбрасывать же.

Вскорости дорогой Леонид Ильич умер. За ним — еще два генсека. Настало время первых кооперативов.

Все трое к этому времени отправились в армию — не косили от службы, тогда еще не принято было.

Вовкин же отец уже «отслужил» на «химии» за ЧПД — частнопредпринимательскую деятельность и вернулся домой с бесценным жизненным опытом и улыбкой, не богатой зубами.

В подвале, опустевшем без Михаила, Ромки и Вовки, он организовал кооператив по пошиву нутриевых шапок. Впрочем, водопроводчик Гаврилыч свою слесарку с иконостасом вождей никому не уступил. Ромкин же батя, заслуженный рационализатор, пошел к кооператору гражданину Панкратову налаживать швейные машины, а заодно следить за порядком в цехе… Так «дети подземелья» первый раз потеряли подвал как свою территорию.

— Я разобьюсь в лепешку, но не будет по-вашему, — мычал Министр Носопыркин, скорее для себя, чем для Романа.

— Чего ты хочешь добиться? — Роман не скрывал недовольства. Каким этот Носопыркин был твердолобым в молодости, таким и остался.

— Ты рассуждаешь, как пацан. И живешь, как пацан, — Роман встал в бойцовскую стойку и тоже начал грузить ударами полосатый матрац типа узбекского дехканина. Романовские удары повторяли траекторию кулаков Михаила, но были хлесткими и жесткими, а не просто злыми.

— Не будет по-вашему, — Министр Носопыркин угрюмо мутузил матрац, отвечая ударом на удар. Он с утра занял подвал, застолбил свою территорию. — Не будет по-вашему, я разобьюсь в лепешку…

А «по-ихнему» должно было быть так: в бывшем детсаде, откуда, кстати, появился пропитанный детским энурезом матрац, уже давненько работал швейный цех, перебравшийся туда из их подвала. После того как «химик» Панкратов-старший отошел от дел, заправлять в цехе стал Вовка-Домкрат. Недавно он умудрился выбить заказ на пошив военной формы. Заказ очень солидный. Чего это ему стоило, каких откатов, только дьявол-искуситель знает.

Поэтому надо было расширяться, самым подходящим помещением на сегодня был подвал — обиталище их подземельной юности. К тому же место насиженное — здесь ведь шапочный кооператив старшего Панкратова работал. Затем из подвала перебрались в заброшенный детсад — там светло и не очень сыро… К этому времени Вовка Домкрат, унаследовавший дело отца-шапочника, развернулся посерьезнее.

Роман тоже был при нем. Вроде заместителя-помощника. Вел учет, все-таки за плечами техникум советской торговли. Да при необходимости мог и швейную машину отладить, и Вовкину иномарку отрегулировать.

На швейке десяток женщин из их хрущевки и окрестных домов батрачили на шапочников. В том числе и жена Михаила — беспросветная Октябрина, дочь покойного Гаврилыча. Но спрос на нутриевые шапки утих. Цех надолго останавливался…

Работа оживилась лишь с приходом моды на утконосые бейсболки и псевдовосточные бархатные халаты — Домкрат поймал конъюнктуру. С наступлением пассивного межсезонья работа затихала. Цех, заваленный ширпотребом, месяца на три-четыре закрывался.

Тогда бабы, как вьючные животные, набивали сумки своей же пошивней и разъезжались окрест. Одни торговки навязывали заморского пошиба кепки вдоль автотрассы дальнобойщикам, голодным вовсе не до бейсболок. Другие охмуряли пестротой халатов матрен из дальних хуторов. Короче, за межсезонье в цветастые халаты упаковывали всю область, а на всех дальнобойщиков нахлобучивали непатриотичные бейсболки…

— Братан, ты не понимаешь, как сложно было продавить заказ, — увещевал Роман труднодоступного Мишку. — «Военка» — это же золотое дно, это тебе не бабские рейтузы.

— А ты-то чего задницу рвешь? Как будто сам этот заказ пробил, — осадил его Михаил и обрушил серию безответных ударов на полосатый матрац.

— Миха, ты быкуешь не по делу. Работа есть работа, — старался сдерживать себя Роман. — Я не рву задницу. Да, я работаю с Домкратом.

— Не с Домкратом, а на Домкрата. Цех-то его, а не твой…

— А какая разница. Ты на своем вонючем кожзаводе на кого горбатишь? Хоть раз в глаза видел своего хозяина?

Это правда, хозяина Михаил не видел ни разу. Только знал из полунамеков якобы осведомленных людей, что их хозяин — оч-чень многоуважаемая папаха и где-то далеко заседает и что-то важное решает. Зато и Михаила уважали на кожсырьевом участке. Он был классным сортировщиком шкур. С точностью до граммов определял вес кожсырья, процент усола и усушки, наметанным глазом безукоризненно выявлял пороки шкур.

— Мне и не надо его видеть, — парировал Министр землетрясения. — Его дело — платить бабки, мое — работать.

— Вот и я о том же. Каждый занимается своим делом. Все при делах — и я при деле, и Домкрат при деле, — умиротворяюще произнес Роман, но не сдержался, добавил: — Только разные у нас дела. И ты завидуешь.

— Я завидую? Чему завидовать?! Что вы с Домкратом все соки выжимаете из наших баб? — «министр землетрясения» продолжал кипятиться. Между словами его удары были все красноречивее. Михаил уже не колошматил матрац, а просто разминал свои пальцы, пробуя их на хруст и ломкость.

Ничего хорошего это не сулило — для Романа это было очевидно… Но Роман пытался донести до своего зациклившегося друга юности:

— Слушай, Министр землетрясения, — обратился к он к Михаилу Роман, как в бесшабашной юности, — ты рассуждаешь, как обиженный пенсионер. «Соки выжимают, эксплуатируют…» Ну, если Домкрат по-свойски не будет выжимать соки из наших баб, то что?.. Давай посмотрим.

— Что смотреть! Ты как надзирателем стоишь над людьми и заставляешь их по двенадцать часов горбатиться!

Кровавые белки Михаила ворочались неестественно быстро. Высоковольтный гул его кулаков, наверное, подавлял даже сигналы сотовой связи — у Романа отключился мобильник. Вывихнутые мысли Михаила колко кристаллизовались. Что-то должно было произойти!..

— Ну, так уж и по двенадцать… — Роман отступил на шаг. — Они бы рады работать по двенадцать часов, да работа не всегда есть… Ты что, такой наив? Тебе что, надо объяснить: если они не захотят горбатиться, это будет делать другой. Вот вьеты у Домкрата работают по четырнадцать-пятнадцать часов рядом с нашими бабами. Вкалывают больше баб, а получают меньше. А ты — «соки выжимает, соки выжимает…»

У Домкрата в швейке действительно работали четверо вьетнамцев. Делали норму за десять баб. А денег хозяин платил им раза в два меньше.

— А на хрен они здесь нужны, эти кислоглазые жестоземы? Чтоб Домкрат брюхо отъедал? Кто их звал сюда?

— Законы рынка. Дешевая рабочая сила влияет на себестоимость товара. Тебе что, лекцию читать? — Ромку распирали знания по экономике, и он перешел дальше — к демографии: — Чтоб ты знал, желтая раса задушит нас. Потому что они работают и плодятся, плодятся и работают. А мы только пи. дим да квасим самопальную водку…

В ответ Мишка по-колхозному наотмашь дубасил матрац, который почему-то уже никак не напоминал узбекского дехканина, как ни всматривайся. Вдруг он остановился, поднял обезвоженные глаза на Романа — вспомнил… покойного тестя Гаврилыча. Вспоминал — с недоумением и тревогой. Тот, кажется, рядом со Сталиными-Брежневыми и остальными Буденными в иконостасе держал портрет Хо Ши Мина. «Самая дееспособная армия в мире — вьетнамская. Они еще покажут всем!» — слышалось потусторонне-назидательное…

Тогда пацаны это не восприняли всерьез: во-первых, Гаврилыч был нетрезв. Во-вторых, в кинохронике бойцы народно-освободительной армии Вьетнама казались какими-то игрушечными…

Вдруг упредительно скрипнула подвальная дверь, и на пороге появился вьетнамец Нгуен Ван Хай из бригады Домкрата. За ним — амбал со щеткой усов — участковый Прохор. Это был какой-то из многочисленных племянников того дылды Прохора, который когда-то, во времена оные, кошмарил округу.

«С подкреплением пришли», — подумал Мишка.

Роман отвлекся от Министра землетрясения и деловитно начал объяснять Нгуену, где должны стоять швейные машины, где кровати. Он разводил руками, как регулировщик. Дежурно улыбающийся вьетнамец достал мобильный телефон, что-то внутриутробно сказал своим соплеменникам.

— Это тоже ваш, — сказал Роман, указывая на матрац, висящий на стене и избитый Мишкой.

У того высоковольтно гудели опущенные кулаки: даже этот обоссанный матрац забирают!

На пороге появились желтоземые лица. Они уже притащили из бывшего детского сада швейные машины.

— А здесь будут стоять кровати, — пояснял Роман непроницаемо улыбающемуся Нгуену. Тот механически кивал и на механическом же языке давал распоряжения желтоземым маскам.

— Если бы ты знал, чего стоило это дело в миграционной службе! — снова обратился Роман к Михаилу. — Это все Домкрат провернул. Классно, вьеты здесь будут и работать, и спать. Соображаешь? Бросай свой кожзавод, переходи к нам.

И добавил, надеясь на понимание:

— Домкрат поехал за камуфляжной тканью… Скоро будет.

…С вывихнутыми мыслями и с гудящими кулаками по плоскостопым ступеням Михаил поднялся к себе на пятый этаж. Беспросветная жена Октябрина шмыгнула из квартиры — переждать грозу у золовки Раи, тишайшей и богобоязненной кривовязой сестры Михаила. Только при ней тот не позволял себе буянить…

«Вождь» желтоземых Нгуен между тем облюбовал для себя слесарку покойного Гаврилыча. И то правильно, после его смерти никто из сантехников-водопроводчиков не задерживался на этом рабочем месте. Но портреты вождей не истлевали.

Пермь

Звезд у соседа на сизых погонах становится все больше, и они все яснее. Однако он, сосед, старается быть проще, доступнее. Сердито протестует, когда обращаешься к нему на «вы». «Соседи, ровесники — как можно?!» Ежеутренне довозит меня к уже обреченной конторе, расположенной вовсе не по пути. Я благодарю соседа и отправляюсь на службу. Непременно черная Волга с достоинством удаляется.

«Привет… привет…» — сослуживцы равнодушно встречают меня. Свободолюбиво распахиваю все окна. Фрамуги в радужных разводах перекаленного стекла как бы отворачиваются от меня, скрипя на петлях. Мутное двойное отражение заставляет меня поправить очки. Скорректировав левый «плюс» и правый «минус», досадую на примороженное выражение своего изображения. Что ж, неуправляемость мышц лица меня даже как-то устраивает. Будем считать, что это непроницаемость, а если честно, то врожденное равнодушие.

Неадекватные стекла очков гасят, искажая, мой якобы горящий, но скорее воспаленный элементарным конъюнктивитом взгляд. Предчувствие мое зашкаливает перед лицом фактов. Входит шеф, торжественный и громкий, как духовой оркестр. Исполнив на медных тонах свои должностные обязанности — общо ознакомив нашу разношерстную и разночинную братию с текущим производственным моментом, — уходит. А затем его зам буднично сообщает, что грянуло не просто очередное сокращение, но категорическая ликвидация конторы. Без всяких юридических тонкостей. Вот.

Активно настроенных, недовольных произволом, тут же включают в ликвидационную комиссию. Я отказываюсь: к чему длить мучительную агонию?

Последний день нашей совместной деятельности проходит в псевдодружественной и слегка наэлектризованной атмосфере. То есть это касается мужской половины нашего все еще коллектива. Женщины же, наше прекрасное меньшинство, пребывают в промежуточных истериках.

Впрочем, мне не до коллективных женщин. Я сегодня — иной, или, может быть, даже прежний, но уже слабо барахтающийся на мелководье обстоятельств. Мне нет ни до кого никаких дел. Все ведь еще пребывают в относительной безопасности. Но барахтаются с упорством обреченного, желая нащупать дно, пусть илистое. Затем намереваются добраться до прибрежных кустов, которые скроют их срам от лишних людей. Я спокоен за них, мне их не жаль — они же не по-настоящему тонут.

Разве что обидно расставаться с некоторыми, то есть с ней, с прелестницей Т. К. Она и сейчас остается соблазнительной, несмотря на конторскую драму. С прогрессивными взглядами и вся в действии. Ей ведь всегда хотелось изменить образ жизни, прическу, наконец, мужу.

Я выхожу из своей упраздненной конторы. Безответственная и несерьезная свобода, какая-то необязательность беспризорно водят меня между новыми коммерческими и прочими киосками. Подхожу к невыразительному газетному и — ничего не покупаю. Кажется, начинаю экономить.

Домой идти преступно неохота. По улице проплывает чопорная Волга. Через стекло на чиновном околыше пассажира серебрится кокарда. «Привет, сосед!» Без «вы» и отчества.

За неформальным мужским застольем я как-то спрашиваю: «…ан…вич, зачем вы себе такой большой дом построили?» «Ну, я же не виноват, что у вас у всех такие маленькие домики», — с детской обидой на официальном лице отвечает…ан…вич. Я понимаю — он в этом не виноват. Он также не виноват, что свое интернациональное имя-отчество в связи с текущим моментом перекроил на исконно сермяжное. Потому практически непроизносимое. Вот и стал для краткости «Ан-вич».

А я все не могу заглянуть по-ревизорски в его глаза. Они земноводно-зеленого цвета, к тому же защищены импортной оптикой и поволокой лукавства.

В тот вечер с застольем я, миролюб и миротворец, страстно желаю добропорядочного скандала. Не получается. Мудрец же этот Ан-вич, дипломат то есть. А я понимаю это как парадокс, угнездившийся под форменной фуражкой. Что-то, однако, много я о нем, об Ан-виче, думаю. Дался он мне!

Думаю, думаю и продолжаю тем временем брести по косвенно ведущей домой дороге. Видеть знакомых нет желания. На несколько неискренних «Как дела?» вру, что хорошо.

Улыбаюсь во всю пасть, стараясь обнаружить 32 всевозможных зуба.

Вечереет. Демонстративно не замечаю прелестей природы. Но яблочный аромат отягощенных сентябрем садов еще и аппетитен до изнуряющего желудочного соковыделения. Ну, допустим, у меня сегодня разгрузочный день.

Вот я и дома. Сейчас начнется самое… Э-э… затрудняюсь определить, однако знаю — самое ответственное. В смысле: придется отвечать на женины вопросы. Не знаю, как выдержит ее гуманитарная натура известие о моей безработности. Но долгих объяснений не требуется, она все знает. Из источников, близких к нашим конторским кругам. Источники, как я скоро обнаружил, с подробностями поусердствовали.

Малый семейный совет — это я и жена — решает, что утро вечера мудренее. Вечер же с шафранными ароматами яблок и какими-то ластоногими звездами, плывущими среди бурых водорослей облаков, склоняет меня к усердному исполнению супружеских обязанностей. Поэтому утро, которое должно быть мудренее вечера, безответственно просыпаю. Встаю в полдень. «Богатые» (в смысле — «Богатые тоже плачут») по телевизору уже проплакали, видимо, вместе с моей женой.

Свобода, непрошено явившаяся ко мне по учрежденческим коридорам, обременительна. Но она уже не пугает. Первый безработный день, точнее его обрывок, проходит за газетами и телевизором и благополучно завершается. Дальше следует еще несколько подобных тихих похорон бездарных дней. Я привыкаю к подвешенному, но относительно комфортному состоянию.

В один из коротаемых вечеров звонит Т. К., она же секретарь ликвидационной комиссии нашей заупокойной конторы. Оказывается, мне причитаются некоторые деньги и предстоят бумажные хлопоты. В присутствии жены, однако, полноценного диалога не получается. Т. К., прогрессистка, питает корыстные намерения относительно меня, даже безработного. Это совершенно ясно из выразительных пауз между фрагментами официальной сводки новостей мучительно отходящего в мир иной заведения.

Меня это не волнует. Я думаю, как примерный семьянин, о дочке, которой десять лет и которая слишком хорошо разбирается в ситуации, возникшей в нашей семье. И в обществе. Моя дочка доступно и терпеливо объясняет младшему братишке-первокласснику, наследнику моей полуноменклатурной фамилии, что у папы на жевательную резинку и прочую ерунду деньги просить возбраняется.

Дочка говорит со мной, как с безнадежно больным, — бодреньким тоном, будто все у меня и вокруг о’кей. У нас с ней случаются душещипательнейшие беседы. С женой же нынче — только необязательные фразы. Старательно обходим тему веревки в доме повешенного. Однако, по безобидным словам, несложно определить надежность крюка, за который цепляется веревка, плотность ее витья и удушающие свойства. Меня умиляет такая виртуозность. Я тронут, что обо мне беспокоятся, мне сочувствуют. Мне в голову не может прийти мысль оскорбиться.

Проползают еще несколько дней, и мне в полной мере приходится ощутить заботу жены-филологини, а также демократичного Ан-вича. Ну и бывшей сослуживицы Т. К.

А интуиция-суфлерка начинает подсказывать: все пройдет, все образуется. Моя преступная наивность, моя неистребимая инфантильность позволяют расслабиться, не суетиться, не дергаться. И потом, я фаталист: чему быть, того не миновать. Эти мысли ко мне не приходят, они просто не покидают меня. Они во мне существуют — пустили бледные ядовитые корешки.

С пустыря недужный ветер несет желтый шлейф пыльцы цветущей амброзии. Я возвращаюсь после бесцельного шатания по близлежащим окрестностям домой через наш запущенный до сентиментальности сад.

Под старой накренившейся яблоней мои и соседские дети изобразили трогательный шалашик. Я слышу их оживленные голоса, всплески смеха. Дети говорят — слышу в четверть уха — о чем-то съестном. Я не придаю этому значения и шествую мимо.

Вечером, однако, мое внимание привлекает дочка. Она читает — странно видеть! — кулинарную книгу. Родительского удовлетворения, что в семье, мол, растет юная хозяйка, я не ощутил. Иное, пугающее чувство царапается ко мне в душу.

На мой безобидный вопрос, что это за чтение, дочь не может ответить сразу и вразумительно. Затем, когда повлажнели ее распахнутые серые глаза, беспомощно затрепетали ресницы, предваряя печальный всхлип, я понял…

Несовременно правдивая девочка рассказывает мне все.

Оказывается, Эля, дочь высокопоставленного Ан-вича, придумала циничную гадкую игру «кто что ел». Жирная поганка приносила вдобавок к живописным своим рассказам яркие пакеты из-под импортной снеди вместе с банановой кожурой. Моя дочка, чтобы как-то повысить свой (и мой заодно) кухонный рейтинг, придумала выход. Она стала учить рецепты, на приготовление которых идет не только примитивное мясо, но и экзотические приправы. И стала выдавать такие названия и подробности, что пряный аромат, материализуясь, витал в шалашике, смущая соседку-толстушку.

Мое открытие ввергло меня в черное уныние, которое неизвестно как трансформировалось в криминальные намерения. Оскудевшие до незаменимой вермишели продовольственные запасы заставляют мыслить почти уголовно. Недоедающие дети не оставляют высоконравственной лазейки для ухода от ответственности. И это позволяет мне перейти через бурный Рубикон.

Я знаю, что нужно делать. Я устрою детям праздник, чего бы это мне ни стоило. Я, признаться, своей решимости не пугаюсь, зная ее недолговременность.

Однако, когда к соседским вратам подкатывает торжественная черная Волга, а шофер распахивает зев багажника, вынимая пакеты и ящики, я понимаю, что нужно делать. Судя по милицейским сводкам, в местной прессе особой популярностью у воров пользуются автомобильные колеса. То и дело «разувают» по ночам и даже средь бела дня жигули и Волги. Мне же «разуть» машину не нужно будет — новая запаска ершится шипами из незакрытого подсвеченного багажника.

Я возникаю из таинственных кустов сирени. Три шага отделяют меня от заветного колеса. Оценив этот путь, понимаю, что вполне укладываюсь по времени. Только нежелательная случайность может помешать мне. Но она, случайность, не происходит. Удачно схватив запаску, ныряю в густую сиреневую поросль. Дальше, в нескольких метрах, канализационный колодец, люк которого, естественно, не закрыт. Я, хладнокровный до изморози, опускаю туда трофей.

Не оглядываюсь, спокойно и с достоинством перехожу в тень облитых воровским светом луны деревьев на противоположную сторону улицы. Через соседний проулок, сделав крюк, возвращаюсь на свою улицу с другой стороны. У одинокого фонаря какая-то пьянь пенисто отправляет естественную надобность. Я как добропорядочный гражданин делаю ему замечание. В это время мимо следует наказанная мной Волга. Опасливо мигнув, стоп-сигналит на повороте, исчезает. Пропустив мимо ушей адресованные мне нецензурности от обмоченного фонаря, благополучно возвращаюсь домой.

Внимательно осмотрев себя в зеркало, остаюсь недовольным неестественным освещением, придавшим моему лицу зеленоватую бледность и углубившим мои безвременные морщины. На светлой рубашке — незатейливый рисунок от протектора. Тут уж скверное освещение не виновато. Запершись в ванной, собственноручно застирываю предательский отпечаток. Все.

Рано утром добытое колесо решительно перетаскиваю к себе в кладовку, где хороню его под всяким хламом.

Через пару дней встречаюсь с высокопоставленным Ан-вичем. Сосед о пропаже не заговаривает. И ладно. В тот же вечер знакомый таксист забирает запаску, не проявив излишнего любопытства.

На завтра, когда жена и дети уходят, я отправляюсь по коммерческим ларькам, накупаю всякой экзотической снеди. В том числе жизненно важный для дочки ананас. Один. Жене — турецкую шмотку. Вечером случается осторожный и маленький праздник. Дети остаются в восторге. Мудрая жена не провоцирует на откровенность. Все временно счастливы.

На огонек заходит дружелюбный сосед Ан-вич. Весь в погонах, со своей необъятной женой вместе. С ними — незабвенная конторская Т. К. Она неожиданно оказывается троюродной сестрой широкоформатной супруги моего соседа. Естественно, на него, на Ан-вича, и его объемную жену утрата запасного колеса с казенной Волги в смысле благополучия никак не повлияла. Порадовавшись за неожиданное изобилие стола и за нас, Ан-вич, начав издалека, ведет разговор о моем трудоустройстве. Какая забота! А я боюсь — не сбиться бы ему на нравоучения. Но этого не происходит.

Жены наши очень кстати удаляются, оставив Т. К. на наше с соседом попечение. Т. К. при беседе умно и выразительно молчит. Вопрос деликатный, — подчеркивает обладатель служебной Волги. Я, обомлевший, думаю, что речь пойдет только о моем неблаговидном поступке. О злосчастном колесе. И — ошибаюсь.

Мне бы сразу догадаться, что сиятельная Т. К. для примитивного детектива — не персонаж. И зря настраиваю себя на твердолобое отпирательство при неофициальном допросе. Оказывается, вся деликатность заключается в том, чтобы я был доверенным лицом (читай — подставным), так сказать, официальным представителем Ан-вича в некоей структуре. Она организуется на развалинах нашей конторы.

Т. К. томно прикрывает глаза, Ан-вич расстегивает строгие пуговицы кителя. Я не утруждаю себя сомнениями.

Работа предстоит необременительная и знакомая. Вместе с Т. К. Я доволен. История с колесом остается нераскрытой. А вот единственный ананас, предназначенный детям, съедается все тем же Ан-вичем.

Вот…

Моздок

Мокрая тряпка металась по затоптанному полу затравленным осьминогом. Ее обтрепанные конечности не слишком прилежно размазывали следы недавнего заседания правления колхоза. Мутные брызги замысловато сбегали по условно голубым панелям. Катерина Федоровна утверждала свои полномочия уборщицы и ночного сторожа.

Она, высоко озабоченная, с чувством напевала проблемную песенку:

С Доски почета на нее напряженно смотрел зять. Вообще-то в колхозе была, как и в любом уважающем себя хозяйстве, Аллея передовиков — у входа в клуб. А в правлении — Доска почета передовых арендаторов — веление времени. Это профорг талантливо и оперативно переоборудовал стенд по технике противопожарной безопасности в Доску почета…

На нее-то и угодил Виктор, любимый зять Катерины Федоровны. С теплотой думая о Витьке, теща еще интенсивнее завозила по полу шваброй. Пела с озорством и в соответствии с фольклорными традициями:

Сосредоточенность любимого зятя Вити, висящего в передовых арендаторах, переходила в хмурую озабоченность.

Катерина Федоровна, не придавая этому значения, без всякой видимой причины вспомнила другого зятя. Тот числился перед любимым и был просто криминально богатым овцеводом…

Она продолжала петь уже с энтузиазмом, черпая силы в неиссякаемом источнике народного творчества:

Ведро захлебывалось, поглощая безразмерную половую тряпку… У нефотогеничного зятя Вити от тещиного творчества на лбу проступила умственная усталость. Кстати, был у Катерины Федоровны по-настоящему умственный зять — перед богатым. Просто до безобразия умный. И весь из себя положительный учитель истории.

В голосе у Катерины Федоровны послышался трагизм, на который способны не многие мастерицы сцены:

Работа докипала к концу. Торопливая швабра тыкалась в дальний, не всегда досягаемый угол. Здесь же, в углу, прямо над кромкой панели, настороженно висел на хилом гвоздике огнетушитель. Профорг перенес его подальше от Доски арендаторов, бывшей до недавнего времени противопожарным стендом.

Орудуя длинной шваброй, Катерина Федоровна нечаянно поддела огнетушитель под дно. Тот, сорвавшись с дохлого гвоздика и бестолково кувыркнувшись, полетел вниз. Стукнулся об пол маленькой дегенеративной головкой.

Катерина Федоровна на этот момент допевала последний куплет песни, где она грозилась наябедничать поутру хлопцам о незадачливом «ночуваке». В ответ на это огнетушитель, неистово завращавшись, разразился змеиным шипением и обильной пеной. Бедная Катерина Федоровна с испугу пренебрегла супертяжелым своим весом и запрыгнула на зыбкий стул.

Огнетушитель в возмущении носился по полу, исторгая бесконечную пену. Стул предсмертно застонал, заскрипел и разъехался всеми четырьмя дистрофическими ножками под гнетом Катерины Федоровны. Несчастная приземлилась грузно и с криком о помощи.

Помощи, однако, взяться было неоткуда. Барахтаясь в пене, Катерина Федоровна лихорадочно соображала: что делать? Да, конечно, нужно звонить в пожарку. Она опрометью, насколько позволял вес и состояние полов, бросилась в приемную председателя, разбрызгивая вокруг хлопья пены.

Огнетушитель, агонизируя, еще пару раз похотливо дернулся и, остошенный, затих.

Ага, вот телефон, — добралась-таки Федоровна до приемной. Трубка, скользкая, как рыба, норовила выскочить из рук. Указательный палец с трудом извлек из диска «0», затем «1».

На том конце раздалось строгое:

— Да, пожарная, слушаем вас!

— У нас тут, это самэ, як иго, пожарнык упав со стенки. — от избытка волнения Катерина Федоровна забыла, как называется огнетушитель — это гнусное чудовище, злостно обрыгавшее весь коридор гадкой пеной.

— Какой пожарный?

— Як який? Красный, малэнький… На стенки був у нас… — пыталась растолковать строгой трубке Катерина Федоровна.

— А что он делал на стене?

— Высив…

— Как висел?

— Та на гвоздику.

— На гвозде? Вы что несете? Кто его повесил?!

— Профком наш повисыв, а я его толкнула…

— Что за бред?.. — с шелестом и легким испугом донеслось с того конца. — А что за пожарный? Мы наряд никуда не посылали.

— Та наш пожарный, колхозный, — уже в свою очередь раздражалась Катерина Федоровна непонятливости пожарного диспетчера.

— Чей это «ваш»? Откуда вы звоните?

— С колхоза «Новый путь».

— Так пожарный ваш, колхозный?

— Ну да, в правлении був, со стенки упав…

— А что с ним?

— Так упав со стенки, я ж кажу: лыжить, вэс в пене, — Катерина Федоровна всхлипывала.

— Что? Какая пена?

— Та била пена, яка ж ище!

— Так вызывайте скорую! — кричал перепуганный дежурный.

— Та вы шо, смеетэсь? Яка там скора!

— Что, уже не надо? — прохрипел диспетчер.

— Та, конечно, ны надо. Вы сами быстрее едьте.

— Едем…

Катерина Федоровна бросила в сердцах трубку, осознавая непоправимость случившегося, даже если и приедут пожарные.

Нестерпимо щипало колени и так далее. Особенно то место, которым она приземлилась на пол.

Подозрительно быстро, не уступая друг другу, примчались «01» и «03». От помощи тех и других Катерина Федоровна отказалась. Фельдшер в свою очередь пригрозил наказать за ложный вызов. Пожарные были более снисходительны, только ухмылялись.

У Федоровны на уме вертелось: «Був у мэнэ ночувака», а из глаз катились обильные противопожарные слезы. С Доски почета с пеной у рта и слегка засиженный мухами обреченно смотрел зять Витя…

Моздок

[битая ссылка] www.animedia-company.cz [битая ссылка] facebook.com/animediaco Если Вы остались довольны книгой, то, пожалуйста, оставьте на неё отзыв.

Tělevnoj, Sergej: Vetěr protivorečij (povesť i rasskazy),

1. vyd. Praha, Animedia Company, 2016

ISBN 978-80-7499-219-3 (online)