"Пороть или не пороть? Вот в чём вопрос!" - размышляет настоятельница пансиона Смирения и Непорочности матушка Элеонора. Приехавший с инспекцией попечитель пансиона - преподобный св. отец - разрешает её сомнения положительно. За этим наблюдают две выпоротые, но неуёмные послушницы, в результате чего лишаются остатков былой невинности... Заканчивается всё праздничным ужином, а прекрасная матушка Элеонора за свою преданность награждается орденом Святой Подвязки 2-й степени.
- Как ни жалок вымысел, он всё же большего стоит, чем гнусная действительность.
Гюстав Флобер
* * *
- ...И тогда, чтобы совратить его, привели блудницу, раздели её донага, да и втолкнули к нему в келью! И заперли их вместе... Затрепетал отшельник, увидя такой соблазн, помрачился его разум. А блудница расхаживала по келье, покачивала похотливыми телесами, да прижималась к страстотерпцу своим нагим телом. Что было делать святому? Как устоять??
- И вот, видя, что отшельник не поддаётся соблазну, а застыл, как соляной столп, блудница приняла тогда самую бесстыдную позу, против которой не устоит ни один мужчина: склонилась до самой земли и подняла к нему свой округлый зад – сосуд похоти. «О, Фома! Удовольствуй же меня и утоли мою страсть, – запела эта сладкоголосая сирена. – Я вся горю!»
Тут сестра Агнесса голосом попыталась изобразить сирену. Два десятка юных послушниц, с замиранием внимавших столь волнующей проповеди, прыснули.
- И что же сделал тогда святой Фома Аквинский?! – глаза сестры Агнессы грозно засверкали, а голос возвысился. – Со словами «Ах, ты горишь? Так вот же тебе ещё огоньку!» выхватил он из очага горящую головню, - тут голос сестры Агнессы вознёсся до небес, - да и воткнул её в развратное чрево!!
От ужаса девочки содрогнулись, а кое-кто вскрикнул: все представили на месте той блудницы себя.
- Завыла блудница, заголосила нечеловечьим голосом, заметалась по келье, аки мышь на плите! Когда келью открыли, то увидели, что святой Фома Аквинский по-прежнему непорочен и сохранил себя для жизни вечной... Блудница же, как обнаружили, никогда уж более блудодействовать не сможет... и, стало быть, тоже спасена.
- Вот так бы и некоторых наших учениц надобно! ох, как надобно поучить!! Чтоб отбить похотливые мысли, которые так и лезут в ваши глупые головы... Всё. Во имя отца, и сына, и святого духа... Амен!
Все дружно перекрестились, а одна из послушниц, крупная девушка с уже развитыми формами, несмело подняла руку.
- Что, Розалия? У тебя вопрос?
- Как же так, сестра, - неуверенно заговорила та. - Как мог святой Фома обречь блудницу... заблудшую... на такую муку? Углями сжечь лоно... Он должен был возлюбить её по-христиански!
- Что?! Блудницу – по-христиански?? Ты издеваешься?
- Нет, сестра... Что вы! Но ведь христианская любовь должна...
- Каноник Фома Аквинский – один из столпов святой церкви! У тебя он забыл спросить... Он сжёг её тело, но спас душу!
- Себя-то он не сжёг, - шепнула про себя Розалия, но сестра это услышала.
- Хватит! Всем - встать! За смешки и разговоры во время проповеди кое-кто получит запись в журнал наказаний. А за святотатские глупости получит вдвойне!
- Могу вас обрадовать, дочери мои, - голос сестры Агнессы зазвучал издевательски. - Искупать прегрешения этого месяца будете перед самим попечителем нашего пансиона преподобным мистером Рочестером! В субботу он прибывает к нам с инспекцией. Счастливых выходных!
При последних словах сестра Агнесса хищно улыбнулась, а ученицы пансиона св. Бригитты удручённо переглянулись: перспектива порки замаячила пред ними во всей своей неизбежности. Однако на кого падёт это жестокое наказание, держалось в тайне, и каждая надеялась, что её минует чаша сия.
* * *
Будни закрытой школы Смирения и Непорочности им. св. Бригитты были скучны и однообразны, как дождливые осенние дни. Наполнены они были только молитвами, занятиями в классах, пением псалмов да единственной за день прогулкой по двору, где девочки ходили по кругу парами.
Иногда в центре пустого, обсаженного вдоль забора деревьями, двора возвышался табурет, на котором стояла наказанная послушница. Тогда девочки ходили вокруг измученной долгим стоянием товарки, отпуская смешки в её адрес, что вносило в прогулку какое-то разнообразие.
Многочасовое стояние на табурете было, конечно, суровым наказанием - не сравнить с наказанием линейкой по пальцам вытянутой руки, что обычно применяли учителя на уроках. С табурета этого иногда и в обморок падали, но порка – это было посерьёзнее!
Порка воспитанниц была, пожалуй, главным развлечением сестёр-наставниц, да и самой директрисы, молодой настоятельницы матушки Элеоноры. Говорили, что к ней был неравнодушен сам попечитель пансиона, преподобный мистер Рочестер, который, не смотря на её молодость, и назначил её директрисой. Сама же сестра Элеонора при упоминании его имени благоговейно закатывала глаза и была предана ему безмерно. А скорее всего, и влюблена в своего благодетеля...
В последнюю субботу месяца заседал совет наставниц во главе с директрисой, где и выносились вердикты о наказаниях. После этого в дортуаре выстраивалась вся школа: послушницы, наставницы и учителя, и старшая сестра-наставница Агнесса торжественно объявляла, кому из учениц, за что и сколько ремней причитается получить для полного очищения от прошлых, и многими уже подзабытых, грехов. Таковых неудачниц всегда набиралось не меньше двух-трёх. Сёстры тут же под руки отводили провинившихся в приёмную при кабинете директрисы, где всё заранее было подготовлено к экзекуции.
Когда в кабинет заводили очередную несчастную, она прежде всего видела большое кожаное кресло в центре, стоявших вокруг него сестёр-воспитательниц в своих закрытых монашеских платьях с накидками, и сидящую за директорским столом красивую матушку Элеонору. В углу мрачно восседал Франко, шофёр-механик пансиона, крепкий малый с волосатыми руками, сложенными на груди, исполнявший роль экзекутора. Все были настроены весьма торжественно.
Вошедшей указывали на кресло, и несчастную охватывала дрожь; до неё не сразу доходило, что нужно не садиться в него, а перегнуться через его широкую спинку. Когда ей поднимали подол форменного платья и спускали панталоны, несчастная в ужасе начинала вырываться, но сёстры уже держали её за руки и за ноги.
- Франко! – командовала матушка-настоятельница, и зрачки её расширялись.
Франко с широким кожаным ремнём в руках лениво выходил на середину.
- Послушница Мария Пиблс, - торжественно объявляла директриса голосом богини Немезиды. - Десять ремней!
Франко усмехался, разглядывая поднятую над креслом девичью попу и, хорошенько примерившись, бил...
Уже после шести звонких шлепков попа становилась розовой, а если их назначалось двадцать или более, то она превращалась в малиново-красный шар. Крики негодной разносились по всему зданию; красивое лицо матушки Элеоноры покрывалось пятнистым румянцем, глаза её то сужались, то расширялись; стоявшие вокруг сёстры, тяжело дыша, смотрели на махавшего ремнём Франко, воображая под этим ремнём собственные задницы.
Потом процедура повторялась с другой провинившейся; тянулся весь процесс долго, так, что к концу его все участники облегчённо и просветлённо вздыхали, промокая на лбу капли пота.
* * *
...Наконец, выпоротые негодяйки были отпущены с миром. Сёстры-наставницы, возбуждённо галдя, тоже направились к выходу.
Одна из них, скромная, небольшого роста, крутобёдрая Марта, отстав от остальных, нерешительно подошла к Франко и взяла его за руку. Тот удивлённо оглянулся.
- Матушка велела проводить вас... – соврала она, кося от волнения глазами.
- Сам не дойду, что ли?..
- Ничего... провожу, мне ведь не трудно, - смущённо сказала сестра и повела его на первый этаж, к выходу, будто сам он был найти его не в состоянии. Выведя его во двор, сестра Марта забылась, что уже можно возвращаться, и провела Франко до самого гаража, а затем и зашла за ним внутрь.
- Ну, чего тебе? – насмешливо спросил Франко, вешая ремень для наказаний на гвоздь. – Порка, что ли, понравилась?
Марта обеими руками взяла его широкую, грубую ладонь и принялась её обцеловывать. У шофёра от удивления глаза полезли на лоб.
- Понравилась, Франко, милый, – лепетала она, не выпуская его руки. – Уж так понравилась... И меня тоже, Франко! Я так грешна... Выпори, прошу тебя! За грехи мне и наказание требуется... тогда и прощение будет...
- Вот дуры бабы, - удивлялся молодчик. – Чего ж ты не молишься? Не испросишь прощения у Господа?
- Молюсь, Франко, ещё как!.. Но то Господь... А ты тоже не откажи. Пока нету никого, а?..
- Где ж я тебя тут разложу? – криво усмехнулся он, озираясь в полумраке гаража и опять снимая с гвоздя ремень. – Разве только стоя...
- Стоя, миленький, стоя, - быстро согласилась сестра Марта; тут же наклонившись, она подняла юбки и принялась развязывать подвязки. – Сейчас вот, только развяжу...
Скоро перед Франко предстала обширная белая задница, размерами значительно превосходившая ученические - в гараже даже немного посветлело. Франко наклонил Марту и велел упёреться руками в бампер школьного «Паккарда», на котором он возил настоятельницу, закинул юбки ей на спину и, не долго думая, принялся работать своим широким увесистым ремнём. Марта начала повизгивать от ударов, как свинка, крутя своей мощной попой во все стороны. Штаны механика при этом сильно оттопырились.
- Сколько тебе причитается, говоришь? – спросил он с сомнением.
- Десяти хватит, Франко, – задыхаясь, отвечала задастая сестрица. – Потом по-другому... накажешь ещё...
Франко давно уже хотелось этого «другого». Отсчитав десяток звонких ударов и отбросив ремень, он крепко взялся мозолистыми руками за её раскрасневшиеся округлости, извлёк своего толстого «удава» и, примерившись, вогнал его. Тут сестра Марта издала такой стон, будто прощалась с жизнью...
Через минуту шофёр уже работал, как паровой молот, Марта, упираясь в никелированный бампер, стенала на все лады, тёмно-красный «Паккард» раскачивался... Задав ей не менее ста ударов, Франко, наконец, утихомирился.
- Ну что, сестрица, тебе понравилось? – самодовольно усмехался он, застёгивая брюки. - Заглянешь ко мне ещё?
Марта, завязывая подвязки чулок, с обожанием посмотрела на него.
- Загляну, миленький! А ты меня... – хотела она что-то спросить, но не решилась. - Поцелуй меня, Франко! – и она потянулась к нему счастливым лицом.
- Ну, вот ещё... Была охота, - нахмурился он.
- Ну и ладно... Я и сама поцелую, - и она, справившись с подвязками, быстро приблизилась и чмокнула его в небритую физиономию.
Минут через двадцать сестра Марта с блеском в глазах и румянцем во все щёки уже выходила из гаража. Через стекло вестибюля за ней с язвительной усмешкой наблюдала вездесущая сестра Агнесса.
* * *
- Не соизволите ли, дорогой мистер Рочестер, навестить нас в ближайшую субботу? – говорила в трубку матушка Элеонора сладчайшим голосом. – Зачем?.. Ну, видите ли, конец месяца... Вы как-то изъявляли желание проинспектировать наши воспитательные мероприятия. Я как раз решила внести в них кое-что новое... с вашего одобрения, конечно. И мы вас очень ждём, наш дорогой преподобный!.. Что? Да, и я лично... Очень... Непременно... – голос её сделался томным.
- Что будет?.. Сначала праздничный ланч, затем торжественное построение, потом наказания нарушительниц месяца. Хотелось, чтобы вы, дорогой преподобный, приняли в этом участие. Мы все вас просим... Ваш авторитет, ваша святость окажут благотворное... Несомненно! Нет-нет, для меня вы святы, дорогой преподобный! Святы! И это не просто слова...
- Дорогой сэр Джеймс, - голос директрисы тёк, словно расплавленный мёд. - Если я сама в чём-то виновата, то вы должны наказать меня столь же строго, как и наших юных негодниц, – голос её наполнился томностью. - Я в полной вашей власти, вы же знаете! О, да!.. Я даже требую этого!.. Буду ждать...
В дверь постучали, и в кабинет просунулся остренький утиный нос старшей сестры Агнессы.
- Что тебе, Агнесса? – сменила тон директриса.
- Матушка, не прогневайтесь, но вам надобно знать...
- Что такое?
- Сестра Марта, матушка... Плохо себя ведёт.
- Что плохо? Говори толком.
- В ту ещё субботу, помните ли? после порки негодниц... Она, Марта то есть, ходила в гараж.
- В гараж? И что?
- Она ходила в гараж, к Франко!.. Ведь это же... Можно ли такое допускать, матушка?
- И что она там делала, у Франко?
- Ох, даже срамно подумать...
- Ты думаешь?? – бровь матушки настоятельницы поползла вверх.
- А что ж ещё, матушка? Что она там, мотор ему чинила, что ли? – лицо сестры Агнессы приняло скорбное выражение.
- Вот что... – задумалась директриса. – Давай-ка её после вечерней молитвы ко мне. И сама будь тут же...
- Слушаюсь.
- Ах, Франко! Неужели?!.. – скорбно качала головой настоятельница, оставшись одна. – А как же автомобильные прогулки в буковой роще?.. Ну, милый, погоди!
* * *
Поздний вечер. Тишина в пансионе св. Бригитты... Длинные коридоры и классы темны, в большой холодной умывальне пусто, слышно только, как капает вода.
Вечернее построение с перекличкой всех послушниц закончилось. После молитвы девочек строем отвели в умывальню, где они, под наблюдением дежурной сестры, должны вымыться до пояса холодной водой с мылом. Вода в кранах почти ледяная; девочки дрожат, моются быстро, спешат растереться полотенцем. У всех кожа в мурашках, соски твердеют...
Затем сестра приносит кувшин тёплой воды – один на всех, и каждой плескает в её кружку. Это для низа... Тёплой воды очень мало и её разбавляют холодной. Рубашки надеваются, а панталоны, наоборот, снимаются; моют себя снизу весьма энергично. Но сестра-настоятельница смотрит, чтоб не очень уж... А то мало ли!
И вот все уже в большой спальне, в ночных рубашках, улеглись, угрелись. Сестра прошла вдоль постелей, с подозрением всё осмотрела - все лежат с закрытыми глазами и ни гу-гу. Облегчённо вздохнув, сестра тушит свет, закрывает двери и уходит.
- Роз, ты спишь? – слышится шёпот. – Роз!..
Раздаётся тихий скрип кровати и быстрые шаги босых ног. Розалия бесшумно забирается в постель к своей подруге Джейн. Та прижимается к ней всем телом, ногами, и обнимает её. Обе дрожат, греют друг друга.
- Слышала? К нам приезжает сам преподобный мистер Рочестер... – шепчет Розалия в самое ухо подруги.
- Да... А кто он вообще, Роз? – шепчет Джейн.
- Ну, кто-кто? Самый главный... По-пе-чи-тель! Понимаешь?
- Главнее директрисы?
- Конечно... Он её и назначил! А захочет, так выгонит. Он всё может.
- Ужас!.. Говорят, он сам и пороть нас будет?
- Да он не то, что нас - он кого хочешь выпорет! Даже директрису.
Смешливая Джейн представила, как порют всегда такую надменную директрису, и принялась бесшумно хохотать в подушку. Роз тоже не выдержала...
- А знаешь, какой он старый и страшный? Я его видела однажды...
- Ну??.. И какой он?
- А такой... Нос крючком, седой, морщинистый... Вылитый Фома Аквинский!
- Да ты что??
- И всех будут к нему вызывать... И что он скажет, то с нами и сделают. Может, углями будут жечь, как ту блудницу...
- Перестань, Роз! Страшно... Мы же не блудницы!
- Откуда ты знаешь? – смеялась Роз, щекоча подругу. – А если бы тебя втолкнули в келью к монаху, а? Голую! – и она запустила руку ей под рубашку. – И монах бы не устоял... Что тогда?
- Не знаю... А что тогда? И как это – не устоял?
- Дура ты, Джейн. Вот скажи, что с тобой, голой, наедине сделает мужчина, а?
- Не знаю... Срамить будет, наверное, смеяться... Ужас!
- Ну, ты святая овечка!.. Чего ему смеяться?? Ему вставить тебе нужно кое-что... вот сюда! – и Роз неожиданно вставила руку Джейн между ног. Та охнула, и принялась со смехом отбиваться. Кровать громко заскрипела...
В этот момент распахнулась дверь и на пороге выросла сестра-воспитательница: она уже давно слышала их тихий шёпот. Она быстро включила свет и подскочила к нарушительницам.
- Кто разрешал ложиться вместе?! – зашипела она. – Ах, распутницы! Розалия Смит, немедленно к себе! Завтра всё доложу матушке настоятельнице! Какие негодяйки, какой разврат!..
Через минуту свет погас, и в спальне снова воцарилась тишина...
Малышка Джейн долго ещё не могла уснуть, а когда уснула, то ей приснилось, что её, голую, вталкивают в какую-то келью и запирают там. И тут появляется чёрный монах. Ей становится жутко стыдно, она пытается как-то прикрываться, а монах хохочет и тычет в неё пальцем...
* * *
- Сестрица Марта, голубушка! Вам нужно к матушке зайти, - ласково говорила сестра Агнесса, подойдя к Марте после вечерней молитвы. – Она вас ждёт.
- Меня? А зачем, сестра?
- Уж не знаю, милая... Она скажет.
Марта, перебирая в уме все свои прегрешения, отправилась наверх.
Директриса нервно расхаживала по кабинету, когда Марта постучала.
- А, сестрица Марта! Входи, милая, - ласково говорила матушка Элеонора, не зная, как подобраться к интересующему её вопросу. - Как вам наши послушницы? Не вызывает ли кто особых нареканий?
- Нет, матушка. Особых не вызывают... – удивлённо отвечала Марта, не зная, что и думать.
- Скажи, милая... Хочу с тобой посоветоваться... Не заменить ли нам нашего шофёра в пансионе? Все же пансион для девочек, а тут – мужчина... Да и для сестёр тоже опасно!.. Долго ли до греха? Как думаешь? – и матушка уставилась на Марту округлившимися глазами, стремясь заглянуть ей в самую душу.
- Не знаю, матушка... Вам виднее! – покраснела Марта, начиная понимать, откуда ветер дует.
- А сама ты о нём какого мнения?
- Мнения? Да какого мнения... Шофёр, механик... что ещё скажешь? Каждый месяц наказания исполняет... Женская-то рука разве выпорет как следует?
- Ага, значит, ты против? – понимающе усмехнулась директриса.
- Против чего?
- Хватит дурочку валять! – разгневалась матушка Элеонора. – Агнесса!!
Стоявшая за дверью Агнесса появилась тут же. Директриса ухватила сестру Марту двумя руками за белый отложной воротник и принялась трясти её.
- Отвечай, зачем ты ходила в гараж?! – кричала она. - И не сметь врать!.. Агнесса тебя видела.
Никак не ожидавшая такого гнева, сестра Марта с испугу рухнула на колени.
- Матушка, помилосердствуйте... Я только хотела...
- Что хотела?.. Франко хотела соблазнить, мерзавка?? Блуду предаться?
- Нет-нет, что вы!.. Хотела только, чтоб он наказал... выпорол, за грехи мои...
- Да-а? И что?? – поразилась матушка.
- Да что... Выпорол. А я ему руку за это целовала...
Удивлённая директриса задумчиво прошлась по ковру туда и обратно.
- Что скажете, сестра Агнесса?.. А вы бы хотели, чтоб Франко вас выпорол?
- Меня?.. – поразилась Агнесса. - За что??
- Ха-ха! А неужели не за что?
- Так ведь... Что тут скажешь, матушка?.. Все мы грешны. И в мыслях, и в поступках...
- Вот и я о том. Грешны все, а порку получают только послушницы... Нет, ей богу, вы молодчина, Марта - очень здравая идея! – директриса уселась в своё глубокое кожаное кресло. – Отныне так и решим: после порки наших юных грешниц свою долю будут получать и сёстры-наставницы. Все, по очереди! Нечего вам чваниться и возноситься в гордыне - пред Господом все равны. Первой была сестра Марта, следующей будешь ты, Агнесса. Ты старшая наставница, и должна дать пример смирения остальным.
Лицо сестры Агнессы, никак не ожидавшей подобных последствий, вытянулось. Между нею и Франко была давняя вражда. У ней хранились ключи от погреба, где издавна стояло два бочонка красного вина для торжественных случаев, и как он её ни упрашивал, она никогда ему этих ключей не давала. Франко терпеть её не мог и называл крысой.
- Сама объявишь нам тот из семи смертных грехов, к которому более склонна. А уж Франко постарается его из тебя выбить... Прекрасная мысль, ей богу! – всё не могла успокоиться директриса. – Мне и раньше казалось, что в наших воспитательных мероприятиях чего-то недостаёт... Ступайте, милые, готовьтесь.
* * *
С раннего утра в субботу в пансионе царило необычайное оживление. Все послушницы были подняты ни свет, ни заря и брошены на всеобщую генеральную уборку. К двенадцати часам дня, когда весь пансион уже сиял чистотой, девочек переодели в новую парадную форму - длинные чёрные юбки на помочах и белые блузки с воротничками, и вся школа была выстроена во дворе. Наставницы, изрядно волнуясь, следили за порядком.
Наконец толстая привратница, тётушка Клер, дежурившая у раскрытых ворот, замахала руками.
- Едут!! – не своим голосом закричала сестра Агнесса.
Наставницы кинулись подровнять строй, после чего и сами выстроились на правом фланге. Во двор плавно вкатил тёмно-красный Паккард, сделал красивый полукруг и остановился в центре.
Франко, забежав, открыл заднюю дверь. Из неё с улыбкой обожания вышла директриса, а за ней неспешно вышел и тот, кому эта улыбка предназначалась - высокий седовласый джентльмен в чёрном костюме патера со строгим, неулыбчивым лицом. Это был сам попечитель пансиона преподобный мистер Рочестер. Оглядев выстроившуюся школу, он милостиво улыбнулся и осенил всех крестным знамением.
Сестра Агнесса тут же кинулась к нему и, опустившись на колено, приложилась к ручке. Он, удивившись, перекрестил и её. Стоявшая в строю, послушница Джейн шепнула подруге: «Смотри, Роз, он, вроде, добрый...», на что та с сомнением хмыкнула.
- Я рад, дети мои! – заговорил преподобный хорошо поставленным голосом. – Рад снова лицезреть вас в добром здравии, в смирении, непорочности и послушании, какими и подобает быть послушницам нашего пансиона. Давненько я у вас не бывал... - задумался попечитель. - Давненько! И вот радостный день настал, и мы снова встречаемся. После моей воскресной проповеди и совместной молитвы мы вкусим праздничный обед, - он с улыбкой обернулся к директрисе, - который обещала нам матушка настоятельница.
- О, да! – живо воскликнула та. – Заслужившим этот замечательный обед приготовлены настоящие бараньи котлеты... Со спаржей! – возглас восхищения прокатился по строю. – И вишнёвый крюшон, и печенье! – все ещё раз ахнули.
- Надеюсь, я его тоже заслужу? – изволил пошутить попечитель.
- О, ваше преподобие! – воскликнула директриса и, преклонив колено, приложилась губами к его рукам, сложенным на животе. Преподобный ласково возложил ей одну руку на голову и слегка привлёк к себе. Прижимаясь щекой к его животу, директриса ощутила, как под одеждой его что-то шевельнулась... Когда она встала, было заметно, что глаза её блестят как-то по-особому.
- Однако тем, дети мои, кто провинился и согрешил в этом месяце, - продолжил преподобный, – прежде, чем вкушать от даров Господних, предстоит получить очищение. Вы знаете, что чем суровее наказание, тем легче оно очищает душу от прегрешений, и тем легче возносится она к Господу!
- Посему не смущайтесь, дети мои, принять наказание. Не бегите его, а стремитесь к нему всею душою! Примером вам в этом пусть будет ваша покровительница святая Бригитта, которая без звука претерпела все ужасные и незаслуженные наказания, которые ниспослал ей Господь. Он же, видя с небес ваше послушание и презрение к плоти, возрадуется... А наставники ваши благословят вас. Амен!
Осенив всех ещё раз крестным знамением, преподобный оборотился к матушке Элеоноре, давая понять, что официальная часть закончена. Та взяла его под локоть и, дав знак Агнессе, торжественно повела преподобного в здание пансиона, где уже ждал их в кабинете ланч на двоих. Послушницы же были отпущены готовиться к процедуре очищения.
* * *
- ...Позвольте налить вам этого чудного вина, - низким бархатным голосом говорил преподобный, склоняясь к матушке. – Откуда такая прелесть?
- Ах, какая там прелесть, ваше преподобие... Вино и вино. А впрочем, да, пришлось постараться. Я сама ездила за ним в монастырь бенедиктинок. Откушайте вот артишоков, мистер Рочестер. Вот спаржа... Ах, да – паштет! Отведайте, прошу вас... Из печени диких уток! Заставила нашего Франко ходить на охоту, на дальние Корнуэльские болота. Представьте, этого лентяя!.. Однако настрелял целую сумку.
- Давайте выпьем за ваш замечательный пансион, дорогая матушка Элеонора! За ваших сестёр-наставниц и ваших учениц! И, главное, за замечательного, незабываемого, прекрасного... директора пансиона! Который, как я вижу, может очень далеко пойти в своей карьере.
Растаяв от обилия комплиментов, директриса осушила полный бокал красного бенедиктинского и тоже раскраснелась.
- Дорогой преподобный! После небольшого отдыха, вы, надеюсь, примете участие в наказании провинившихся послушниц. Оно проводится раз в месяц, и для нас это всегда торжественный момент. И кое-что я должна с вами обсудить.
- Не стесняйтесь, моя дорогая, – патер закусывал вино паштетом, одновременно придвигая к себе блюдо с рыбой.
- Это рыба святого Петра, ваше преподобие, - говорила матушка. – Обязательно откушайте... Так вот. Провинности послушниц записаны в кондуите, но... мне кажется, что вам нужно побеседовать перед наказанием с каждой... оценить её грехи на, так сказать, неподкупных весах. И пусть каждая... мне кажется, так нужно... каждая из наказуемых предстанет пред вами в... готовом уже виде.
- В готовом виде? Что вы имеете в виду? - удивился преподобный, наполняя ещё бокалы.
- В готовом к наказанию... - матушка слегка покраснела. – Уже разоблачённая... Ваши внушения, святой отец, если они их выслушают в таком виде, сгорая от стыда, запомнятся надолго, - усмехнулась она.
У преподобного брови полезли наверх, он даже забыл про рыбу святого Петра.
- То есть, послушницы будут... безо всего?
- Снизу...– матушка густо покраснела. - Но если вы против...
- Нет, почему же, – подумав, ответствовал, наконец, мистер Рочестер. – Это действительно... вносит много нового!
- И ещё, святой отец, - осмелела директриса. – Я решила, что очищение посредством телесного наказания должно касаться всех... Всех нас.
- Вот как? – поразился преподобный. И добавил, улыбаясь: - Вы и меня решили выпороть?
- О, Ваше преподобие... Как можно! – смутилась директриса. – Я имела в виду нас, воспитателей... Сестёр-наставниц.
- Никогда о таком не слышал, – всё более удивлялся мистер Рочестер. – У вас просто поток свежих, необычных идей, дорогая матушка! И что же... вы и себя... предполагаете?
– Ежели от вашей святой руки, - кротко потупившись, сказала директриса, - я не воспротивлюсь нисколько. Я уже вам говорила...
- Отведайте ещё вот этот нежный салат, салат бенедиктинцев, святой отец! К красному вину он подходит как нельзя лучше.
* * *
- ...И вот, дети мои, - торжественно вещал преподобный с амвона, - ни в чём не повинную, но токмо опороченную злобным наветом, бедную Бригитту привезли на главную площадь, где собрался народ, и привязали к столбу для наказаний. И служитель объявил толпе, что послушница сия замечена в постыдном распутстве и в воровстве, чем опозорила своих отцов-настоятелей и всю святую обитель. И да буде подвергнута она жестокой порке.
- Ни единым словом не выразила Бригитта ни протеста, ни возражения, ибо решила она испить всю чашу страданий до дна! И сняли с нея все одежды, и предстала она пред всеми нагая... И только непорочное лицо своё подняла она к небу, и губы ея шептали молитвы Господу. И вышел палач с длинным кнутом, и приготовился. «Да свершится наказание!» - махнул рукой настоятель, и кнут взвился...
Тут преподобный выдержал скорбную паузу, после которой голос его зазвучал ещё торжественнее.
- И вот, когда всё тело её сверху донизу покрылось кровавыми рубцами, настоятель остановил палача, дождался, пока утихнут её дикие вопли, и подошёл к столбу. «Каешься ли ты в позорных деяниях своих?» - вопросил он. «О, святой отец! - отвечала Бригитта. – Я во всём покаюсь, только дайте мне ещё кнута!» Святой настоятель ахнул, ибо счёл слова её страшной дерзостью непокорной грешницы, которая даже у столба не желает раскаяться, и махнул рукой палачу. И снова засвистал кнут...
- И снова остановил настоятель палача, и снова подошёл к Бригитте. «Каешься ли ты? Признаешься ли, с кем предавалась распутству?» Бескровное лицо её обращено было к Господу, руки, привязанные к железному кольцу, искусаны в кровь, но посиневшие губы её прошептали: «Ещё немного...» Подивился отец-настоятель такому упорству во грехе, грозно осерчал он и опять махнул палачу...
- Когда сняли её со столба, всю иссеченную в кровь, была она светла и бездыханна, а невинная душа ея была уже на пути к Господу.
Святой отец вознёс очи горе, постоял так немного и продолжил:
- Позже клевета и наветы, на нея возведенные, были раскрыты, завистницы и клеветницы изобличены, а настоятель той обители от ужаса содеянного наложил на себя епитимью - цепи и вериги на 10 лет. Послушницу же Бригитту, непорочную, но принявшую страшную кару за несовершённые ею деяния, представили к лику святых.
- И теперь, дочери мои, сия дева святая является вашей покровительницей. Молитесь же ей, просите у неё защиты, наставления и прощения, и она не оставит вас. Амен!
Все послушницы, сёстры и учителя пансиона, внимавшие торжественной проповеди, истово троекратно перекрестились. У многих на лицах блестели слёзы. Преподобный милостиво осенил всех крестным знамением и неспешно сошёл с амвона. К нему тут же приблизилась директриса и склонилась к его руке с поцелуем. После чего повернулась к залу и торжественно объявила:
- Праздничный ужин - я бы назвала его Ужином святой Бригитты - ждёт вас, дети мои! Однако перед этим всем согрешившим в этом месяце предстоит очиститься, то есть принять наказание, достойное совершённому. Примите же его смиренно и терпеливо! – голос её посуровел. - Все, надеюсь, уже знают, что крики во время наказания есть нарушение порядка, и нарушение это может только увеличить наказание! Посему крик - этот телесный ропот против наказующей руки, следует целиком исключить.
- Что же остаётся наказуемой?.. Молитва! Во время наказания возносите молитвы святой Бригитте, и она поможет вам перенести его с должным смирением. Всё! Всему пансиону построиться в дортуаре.
Все стали подниматься со скамей и покидать зал для проповедей. Директриса остановила проходившую мимо сестру Марту.
- Милая, сбегай к Франко, пусть идёт сюда. Да пусть кроме ремня захватит ещё хлыст для лошадей.
- Слушаю, матушка, - с готовностью отвечала сестра и бросилась исполнять.
* * *
В гараже, куда зашла Марта, царил полумрак. Франко сидел в яме с переносной лампой и ковырялся в днище Паккарда.
- Франко, милый, - защебетала Марта, опустившись на корточки. – Давай быстро в пансион, матушка требует.
- Что за спех? – недовольно отозвался механик.
- Спех, спех, - отвечала та. – Сейчас большая порка начнётся. И послушниц много, и даже, представь, - Марта захихикала, - самой сестре Агнессе назначили телесное... Вот кого тебе пороть придётся!
- Агнессе назначили порку?? – Франко эта новость так поразила, что он тут же выбрался из-под машины. – Как это? За что?
- Да так вот... Матушка Элеонора решила. От гордыни, говорит, помогает.
- Вот так-так!.. И сколько ей назначили?
- Неизвестно пока.
- Хе-хе!.. Ну, держись, сестричка Агнесса! Уж я тебя вылечу... Гордыню как рукой снимет, – и Франко, ухмыляясь, тщательно протёр руки ветошью.
Затем одной рукой он обнял Марту за талию, а другую запустил ей под юбку и крепко ухватил за задницу. Марта задёргалась, пытаясь вырваться, но руки у Франко были что клещи.
- Ну, а ты сестрица давно ли не стояла в покаянной позе?
- Пусти, Франко, – вырывалась Марта. – Какой ещё позе?..
- Покаянной. Грешнице, чтоб покаяться, дОлжно склониться перед этим священным Паккардом, упереться в этот бампер и задрать юбки, - и он попытался наклонить её.
- Нет, нет! Не сейчас, миленький, – Марта умоляюще приложила ладошку к его губам. – Идти надобно... А то матушка, не приведи Господь, ещё кого пришлёт вдогонку. Сегодня к вечеру жди... – стыдливо потупилась она, - приду грехи искупать.
Она убрала ладонь и Франко, неожиданно для самого себя, поцеловал её прямо в губы.
* * *
В кабинете директрисы всё было готово к торжественной экзекуции. В центре стояло широкое кожаное кресло, вокруг его толпились сёстры-наставницы, а сам преподобный мистер Рочестер и матушка Элеонора, подобно королю с королевой, восседали на высоких стульях у директорского стола.
В приёмной при кабинете были уже собраны и закрыты на ключ согрешившие послушницы, которых на этот раз - видимо в связи с приездом преподобного - набралось значительно более обычного. Три дюжих тётки должны были готовить грешниц к воспитательному акту: по очерёдности, то есть по убыванию тяжести провинности, разоблачать негодниц и заводить их в кабинет. Остальные, сидя на длинной скамье в страхе и слезах дожидались своей очереди.
- Послушница Розалия Смит, - прочитала матушка по журналу наказаний, когда две тётки, крепко держа под руки, завели в кабинет первую - крупную высокую послушницу и поставили пред очи преподобного. Ни юбки, ни панталон на ней уже не было, а её короткая белая блузка едва доходила до пупка. Красная как рак, она пыталась прикрываться руками.
- Извольте стать ровно, дочь моя! И положить руки по швам, - возвысил голос преподобный, и Розалия испуганно вытянулась. – Вы нарушали дисциплину и совершали прегрешения весь месяц... Теперь извольте стоять смирно, в таком виде, какого вы заслуживаете. Итак, что может сказать о ваших проступках?
И преподобный, закинув ногу на ногу, остановил задумчивый взгляд на чёрном треугольнике волос между её ногами. От этого взгляда живот Розалии стал покрываться бисеринками пота.
- Я не знаю... – пролепетала она, обмирая от стыда.
- Глупости! – оборвал преподобный. – Вот в журнале указано: сомневалась в деяниях святого Фомы Аквинского... Как это возможно? Святого! Каноника!!
- Я уже не сомневаюсь... ваше преподобие.
- Забиралась ночью в постель к послушнице Джейн Остин... Да это же разврат! Строила рожи за спиною сестры Агнессы... Смешила подруг во время молитвы!? Какой грех, ай-ай-ай! Вы сами, дочь моя, это понимаете?
- Понимаю... я нарушала... – скулила Розалия. - Но я больше не буду!
- Не сомневаюсь. Но понимаете ли вы, чего вы заслужили?
- Да... Порки... – захныкала послушница, - но ваше пре...
- Вот именно - порки!.. А теперь – кру-у-гом!..
Розалия, как в строю, повернулась на каблуках, и перед преподобным предстал её круглый, розовый зад прекрасной формы.
- Однако, дочь моя! Как у вас развита... э-э... задняя часть, - залюбовался преподобный, но тут же голос его посуровел. - Которой сегодня предстоит расплачиваться за ваши прегрешения! Хотя для такой крепкой... э-э-э... назначенные двадцать ремней – пустяки...
- Ваше преподобие, - включилась директриса. - Вы своей волей вправе добавить сколько угодно. Хоть тысячу! За её прегрешения всё будет мало.
- Ну, что же, дочь моя... Сомнения – грех тяжкий. Да ещё усугублённые развратом!.. Тридцать пять! – провозгласил преподобный, хлопнув ладонью по столу.
- Ва-аше преподобие-е!.. – в ужасе заскулила Розалия, ожидавшая лишь двадцати ремней, как было объявлено на построении.
- Молитесь, дочь моя, - преподобный сделал отстраняющий жест. – Наши послушницы должны смиренно принимать любое наказание.
Директриса молча указала ей на кресло. Сёстры подхватили несчастную и перегнули через его спинку так, что голова её уткнулась в кожаное сиденье, а крепкая попа высоко поднялась над креслом. Хозяйка этой попы, сжав ягодицы, принялась горячо молиться святой Бригитте, с ужасом ожидая первого удара.
– Не вздумай только орать, - сказала директриса и обернулась к механику. - Франко! Послушнице Розалии Смит – тридцать пять ремней. Если будет кричать – добавим ещё.
Первый удар ожёг Роз, но не произвёл сильного впечатления – она ожидала большего. Второй пришёлся по следу первого и ожёг сильнее, она даже взвизгнула. Потом удары посыпались один за другим, и попу стало жечь как на сковородке.
Роз, изо всех сил сдерживая вопли, терпела и молилась, молилась и терпела... «Матушка заступница святая Бригитта, спаси и защити! Помоги мне всё стерпеть, помоги не закричать, а то ещё добавят...»
Кто-то из сестёр-наставниц считал удары вслух, и Роз, кусая губы и молясь, одновременно прислушивалась, долго ли ещё до конца?
Заинтересовавшийся преподобный встал и, сохраняя торжественный вид, приблизился к креслу, над которым летал широкий ремень, раздавались звонкие шлепки, и дёргалась из стороны в сторону уже совершенно красная попа юной послушницы.
- Так, так её, - довольно кивал он, помахивая в такт рукой. – Замечательно!.. Просто воочию наблюдаешь, как с каждым благотворным ударом грешница становится всё чище и чище...
Матушка Элеонора, внимательно следившая за его лицом, поняла, что пока святому отцу всё нравится.
...Всё когда-нибудь кончается. Роз неожиданно ощутила, что порка прекратилась и её больше не удерживают. Тяжело дыша, она подняла красное, потное лицо и выпрямилась.
Все с любопытством смотрели на неё. В глазах каждого был вопрос: «Ну, как?»
Она осторожно притронулась к ягодицам. Они горели огнём, но... было терпимо.
- Повернись, - приказала директриса, и, разглядывая её красный зад, удовлетворённо заметила:
- Прекрасный результат... Не правда ли, ваше преподобие?
- О, да! – отвечал немного глуховатый попечитель. – Весьма красный... Ну, что же, дочь моя! Ты хорошо осознала свои проступки?
- Да... Спасибо, ваше преподобие, - отвечала Роз и в растерянности сделала книксен.
Все сёстры засмеялись, и даже сам преподобный улыбнулся.
- Вот и славно, милая. Больше не греши. Ступай!
- И скажи, пусть заводят следующую, - добавила матушка.
И Розалия, держась обеими руками за ягодицы, направилась к двери...
* * *
В приёмной сидели ещё пять послушниц, среди которых была и маленькая Джейн, которой тоже не повезло: ей за «разврат» с Розалией Смит назначили шесть ремней. Одна из провинившихся, белокурая Николь Уоллес, считавшаяся в пансионе первой красавицей и обвинённая в «высокомерии и дерзости», стояла уже без панталон: её трясло от страха. Три дюжие тётки из обслуги, готовые хватать и тащить любую, были наготове.
К Розалии, у которой всё уже было позади, устремились подруги по несчастью.
- Ну как, Роз, больно?.. - Джейн взяла её за руку, сочувственно заглядывая в глаза.
- Ничего, - скривилась Роз, поглаживая ягодицы. - Терпимо.
- О-о, красная какая!.. – ахала Джейн, осматривая её попу. – После двадцати-то...
- Его преподобие мне добавил... за разврат с тобой, – улыбнулась Роз, и тихо шепнула: - Гад он! А ты говоришь, добрый...
- Он и мне добавит! – ахнула Джейн и заплакала.
- Не бойся, дурища, не добавит, - Роз обняла её. – Тебе не за что. Шесть как назначили, так и получишь - а это чепуха! Главное, молчи в тряпку и молись Бригитте.
Осторожно надевая панталоны на горевшие огнём ягодицы, Роз повернулась к белокурой красотке Николь, которую в пансионе считали гордячкой и «принцессой».
– Ты следующая?.. – спросила она, оглядев её белоснежную задницу.
- Я-а-а... – дрожа, отвечала та.
- Выше нос, красотуля! – ухмыльнулась Розалия и, подойдя ближе, заговорила тихо. – Ты знаешь что... Ты, как зайдёшь, преподобному-то улыбнись... так как-нибудь... ну, глазки сделай... и, главное, не забудь книксен, поняла? Он же мужчина!..
- Да-а? – удивилась та.
- О, да!.. – усмехнулась Розалия и мотнула головой тёткам. - Заводите её, сёстры, чего стали? Там ждут!
Тётки тут же подхватили красавицу под руки и быстро потащили в кабинет. Она и охнуть не успела, как уже стояла пред строгим судейским ареопагом во всей красе. Возвращаясь, сёстры-служительницы двери прикрыли не плотно... видимо, по оплошности.
Девочки по очереди заглядывали в узенькую дверную щель, и видели, как Николь сперва вытянулась перед преподобным, отставив свой белоснежный зад, а потом вдруг, скрестив ноги, низко присела в книксене. Сёстры в кабинете опять засмеялись, но преподобный строго пристукнул по столу - видимо, он счёл эти повторяющиеся книксены за дерзость - и возвысил голос.
После короткого, чисто формального разбора её прегрешений, белая задница Николь моментально вознеслась над креслом, и Франко тут же приступил к своим обязанностям. Громкие её вопли не заставили себя ждать...
Вышла она из кабинета, в отличие от Розалии, заливаясь слезами. Зад её пылал, как костёр: преподобный добавил ей за книксен, а матушка Элеонора – за «глупые, никому не нужные» крики.
Следующей повели толстую Мишель Хадсон, замеченную в воровстве булочек на кухне. Жирный отвислый зад её, пока её вели, испуганно колыхался...
* * *
Послушница Джейн Остин была последней в списке наказуемых. Её угловатый, мальчишеский вид, взгляд исподлобья и маленькая детская попка видимо смягчили сердце преподобного. Он милостиво расспросил её, в чём она провинилась, любит ли она молиться Господу и хорошо ли учится.
Джейн, не смотря на свой постыдный вид, отвечала ясно и толково. И хотя директриса доложила, что Джейн учится так себе, особенно по Закону Божию, преподобный отец всё равно предложил ограничить наказание стыдом и словесным внушением. Тут уж даже матушка директриса решилась возразить:
- Как можно, ваше преподобие, – всплеснула она руками. – Ведь она замечена в разврате!.. Этот грех не шутка. Да и назначено ей всего шесть ремней. О чём здесь говорить?
- Ручаюсь, что это невинное дитя и не знает, что такое разврат... Ну, да вам виднее, матушка, - сдался преподобный. – Профилактическое наказание - наказание на будущее никому не повредит. Выдайте, Франко, ей шесть ремней... умеренных.
После этих слов Джейн, подобно святой Бригитте, решительно направилась к креслу для наказаний и сама улеглась на него, подняв попку, чем совершенно умилила мистера Рочестера и присутствующих сестёр-наставниц. И Франко отшлёпал её ремнём вполсилы.
Выходя из кабинета только со слегка порозовевшей задницей, Джейн понимала, что отделалась легко, вела себя правильно, и ощущала радостный подъём духа.
В приёмной её ждала уже одетая Розалия, которую Джейн радостно обняла. Все остальные - и наказанные и служительницы - уже разошлись.
- Всё, Роз! И я очистилась... Слава святой Бригитте!
- Ты молодец, даже не крикнула ни разу...
- Да, ерунда, – изогнувшись, она пыталась разглядеть свой зад в настенном зеркале. - А преподобный, представь, меня защищал... Хотел даже вообще не пороть, да директриса настояла.
Она быстренько оделась и привела себя в порядок.
- Ну, что, побежали? Ужин скоро... Котлеты со спаржей, Роз!
- Погоди... А что они там ещё делают? – Роз заинтересованно смотрела на двери кабинета. - Всех же уже наказали... Что у них там ещё, Джейн?
- Не знаю... Пошли Роз, есть охота!
- Куда спешить?.. Пока не выйдут матушка и преподобный, кормить никого не будут. Ты что, Джейн?
Розалия подошла к оббитым кожей дверям кабинета, приложила к ним ухо и замерла.
- Тишина... Ничего не слышно, чёрт!
- Не поминай его, Роз! - испугалась Джейн. - Ты что, его не боишься?
- Если бы тебе так отодрали задницу, как мне, – цинично усмехнулась Роз, – чёрт бы тебе Санта Клаусом показался... А это что за дверь здесь?
В боковой стене приёмной была маленькая незаметная дверь, на которую обычно никто не обращал внимания. Она была плотно прикрыта, но оказалась не запертой... Девочки, крадучись, вошли в неё.
Это была небольшая директорская уборная, где матушка приводила себя в порядок. Белоснежный фаянсовый туалет и душевая кабина находились с одной стороны, а такая же белая раковина и большое зеркало – с другой. Под зеркалом стоял стол с туалетными принадлежностями и стулья.
Свет в уборной не горел, но откуда-то всё же пробивался... Непослушные послушницы на цыпочках прошли внутрь, и увидели под потолком, над зеркалом, маленькое окошко, в которое проникал тусклый свет. Приглушённо оттуда доносились и голоса... Это было окно в кабинет директрисы.
- Видишь окошко? - зашептала Роз. - Давай залезем, посмотрим. Что они там затевают?
- А если зайдут, Роз?? – зажав рот рукой, Джейн смотрела на неё круглыми испуганными глазами. – Что с нами сделают?
- Что ты всё трусишь? Давай согрешим, мы ведь уже очистились... Нам можно! – смеясь, шептала Роз. – А не повезёт, так выпорют... в следующем месяце!
Она бесшумно подвинула стул, влезла с него на стол, за которым матушка сиживала в одиночестве, разглядывая себя в зеркале, и подняла стул на стол. Джейн со страхом следила за ней.
Затем Роз влезла на этот стул и, оказавшись почти под самым потолком, осторожно заглянула за край окошка - да так и замерла... Потом, не выдержав, туда же с другим стулом забралась и Джейн.
Так, в неподвижности прильнув к окну, провели они около часа, лишившись за это время остатков невинности.
* * *
Когда за Джейн закрылись двери, матушка пригласила всех сестёр и Франко тоже присесть и немного отдохнуть, но не расходиться.
- Теперь, когда список согрешивших послушниц исчерпан, - начала матушка Элеонора, поднявшись за столом, - нам предстоит ещё одно дело... Нами было решено, - она оглянулась за поддержкой к преподобному отцу, и тот важно покивал, - что благотворное влияние телесного наказания, которое несомненно (будет ли кто с этим спорить?!), должно коснуться не только наших юных послушниц, но и всех нас, сёстры.
Сёстры-наставницы удивлённо переглянулись: кроме Марты и Агнессы, об этом никто ничего не знал, а тем было велено держать до поры всё в тайне.
- Дорогие сёстры, - заговорила матушка торжественно. - Среди вас есть та, кто первой решила последовать по стопам покровительницы нашей, святой Бригитты. Да, да, не удивляйте! Однако она очень скромна, и никому об этом не решилась рассказать. Сестра Марта, голубушка, расскажи нам, как у тебя возникла потребность в очищении? Что тебя побудило?..
Сестрица Марта, не ожидавшая, что о ней будет речь, встала и покраснела, как свекла. Сёстры с удивлением смотрели на неё.
- Да что же рассказывать?.. Я и не знаю, матушка.
- Ну, как это произошло?
- Как?.. Пошла я в гараж, а там Франко... Я и говорю ему, выпори, мол... как следует. Ибо грешна я... Он и выпорол.
- Какая скромность! Какой пример для подражания!.. Она сама, зная за собой грехи, решила очиститься и наложить на себя наказание. И сама же обратилась к экзекутору нашему с просьбой об исполнении! И оно было исполнено... Так, Франко?
- Кх-м... Да, - глухо отвечал немногословный Франко, поначалу испугавшийся, что матушка знает ВСЁ. Он знал, что это ВСЁ он может делать только по приказу матушки и только с нею, иначе вылетит за ворота как птичка.
- Теперь пришла пора и нам очистится, сёстры! – продолжала матушка. - И особо благотворное влияние при этом духовном и телесном очищении будет иметь присутствие нашего почётного гостя, любимого всеми нами святого преподобного отца, мистера Рочестера. Ведь он так редко навещает нас! – слёзная мука послышалась в её голосе. - А мы всегда так ждём вас, Ваше преподобие!..
В порыве чувств матушка протянула обе руки к мистеру Рочестеру и, одновременно, как бы и вверх, показывая тем самым, что хотя гость наш и среди нас, но одновременно по своей святости находится в горней выси. Она застыла так на какое-то время, и все сёстры, и Франко, и даже сам преподобный, тоже подняли глаза горе.
- Кх-м, кх-м... – прокашлялл преподобный, не зная, что ответить, ибо все ждали его слова. – Вы, матушка, предполагаете... всёх сестёр, стало быть... э-э... очистить сегодня от грехов?
- О нет, ваше преподобие, - живо отвечала матушка Элеонора. – Всех было бы слишком долго. ...А что думает наша старшая сестра-наставница? – со значением обратилась она к Агнессе.
Та, уже всё поняв, обречённо поднялась, вышла на середину и низко поклонилась святому отцу и матушке-настоятельнице.
- Ваше святое преподобие, - заговорила она голосом страдалицы Бригитты. - Дозвольте покаяться мне первой, как старшей среди сестёр. Видит Господь, что не виновна я ни в каких деяниях и поступках... ни в чём и никогда... но в помыслах всё же виновна!
- И грех мой – первый среди Семи смертных грехов – есть гордыня. Прикажите же, святой отец, наказать меня и тем самым очистить душу мою... А я приму всё с покорностию и благодарностию.
И сестра Агнесса печально склонила своё вытянутое утиное лицо.
- Прежде чем назначить вам, сестра, нужное наказание, - важно отвечал преподобный, - расскажите нам о своих греховных помыслах. Мы должны знать, насколько далеко вы углубились во грехе.
- Да, что же сказать... – сестра Агнесса задумалась. – Возносилась я мысленно над сёстрами своими... считала их ниже себя... помыкать да приказывать любила... Нравилось мне быть старшей над сёстрами, повелевать. Сейчас сама это явственно вижу.
- Только ли над сёстрами возносилась? – в голосе матушки Элеоноры послышался металл. – А ещё?.. В директорском кресле себя не воображала ли? Говорить правду! Господь видит все мысли.
- Что вы, матушка?.. Хотя да... Были мечтания... Был грех, Господи!
- Хорошо, что не соврала... Дальше! – директриса была сурова. – С гордыней разобрались. Что скажете, сестра Агнесса, о седьмом смертном грехе – похоти? Есть ли к нему склонность?
Агнесса густо покраснела. Она думала, что дело обойдётся одним смертным грехом, и к обличению собственной похоти была не готова: она молчала.
- Дочь моя, - выступил патер, - не пытайтесь скрыть грех, ибо тогда он останется с вами. А вам нужно очиститься! Покайтесь, сестра, во всём...
- Грешна я, падре! Но только в мыслях... Приходят они иногда, мысли похотливые. Особенно во сне... Хоть и не сплю почти совсем... Вся в заботах об нашей обители... А как голову на подушку преклонишь... Ох, Господи!
- Что «ох»? – матушка Элеонора хотела знать всё в подробностях. – Что видится?
Агнесса низко опустила голову, не в силах рассказывать такое.
- Что?! Отвечай, как на духу... Ты и есть на духу, сестра! Говори!
- ...Бесы видятся, - глухо заговорила Агнесса, смотря как бы внутрь себя. – Одолевают...
- Бесы? Мужеского полу? – быстро уточнила матушка. – И что они хотят?
- Блуда хотят... Приступают ко мне с этим...
- Какие же они?.. Бесы эти?
Тут сестра Агнесса замолчала надолго.
- Ну, что за бесы? С хвостами, нет ли?.. – не унималась матушка. – На кого походят?
- ...На Франко, - наконец, после долгого молчания, призналась Агнесса. Все сёстры дружно ахнули, обменявшись многозначительными взглядами и стали косить на сидевшего в углу с безучастным лицом Франко.
- Нечего там переглядываться! – возвысила голос матушка. – Каждая потом расскажет о своих греховных помыслах. Каждая!.. И не дай Бог, кто соврёт! – и с пристрастием продолжила допрос Агнессы. – Что же бес этот... в виде Франко... что же он делал с тобой?
Лицо матушки Элеоноры, как всегда при экзекуциях, покрылось пятнистым румянцем, а взгляд её гипнотизирующе уставился в глаза сестры Агнессы. Та как-то вдруг ослабела, руки её повисли, а взгляд сделался бессмысленным.
- Наклонял меня, юбки задирал... Руки запускал, хватал всяко...
- Дальше... Блуд совершал?
- Совершал...
- Ну, а ты что?.. Противилась?
- Не противилась... Хотела ещё... Похоть одолела, господи!
- Тьфу! - сплюнула матушка с досадой. - Противиться следует похоти! Всеми силами!.. Вот, ваше преподобие, два смертных греха налицо. Что назначите сестре Агнессе?
- Ну, раз старшая сестра-наставница... В грехах призналась... Пятьдесят!
Сёстры ахнули. Агнесса стояла, безучастно уронив руки, и смотрела в пол.
- Может быть, хлыст? – быстро спросила матушка. – Чтобы усилить воздействие...
- Пятьдесят хлыстов?.. Это чересчур, – задумался преподобный. – Пусть будет двадцать... нет, десять хлыстов.
- Как вы добры, ваше преподобие!.. Даже к грешникам, – воскликнула матушка. – Значит, десять хлыстов и сорок ремней. Располагайтесь, сестра Агнесса! – с ласковой улыбкой она указала ей на кресло. – Сёстры, подготовьте её.
Сёстры Варвара и Мария, переглянувшись, с радостью подхватили стоявшую столбом Агнессу и уложили на кресло лицом вниз. Другие принялись поднимать ей юбки и развязывать подвязки чулок, чтобы спустить панталоны. Все сёстры были приятно возбуждены: вреднее и противнее старшей сестры не было в пансионе никого.
Наконец, над креслом обрисовался плоский, жёлтый, некрасивый зад старшей сестры-наставницы; из промежности её пробивался густой пучок тусклых волос.
Лицо Франко при виде всего этого, брезгливо искривилось.
В этот момент в окошке директорской уборной и показались любопытные глаза двух послушниц...
* * *
Когда Франко взмахнул хлыстом дважды, Агнесса поняла, что не выдержит без криков, вцепилась зубами в кожаный край директорского кресла и искусала его до самой обивки... Когда на заду её вспухли десять рубцов, хлыст сменился на широкий ремень, который пошёл припечатывать и разглаживать этим рубцы обратно, и это было ещё невыносимее.
- Пощади-иите! – кричала Агнесса, вырываясь из рук её державших. – Ваше преподо-о-обие!
- Терпите, дочь моя!.. – хладнокровно отвечал святой отец. - Будьте достойны вашей заступницы, святой Бригитты.
- О, матушка заступница, святая Бригитта!! - орала дурным голосом Агнесса. – Помоги-и-и!..
- ...Да уж, сестра! – холодно заметила ей матушка Элеонора, когда процедура очищения завершилась. – Какие крики вы тут подняли. Не ожидала от вас...
С красным, бессмысленным лицом и растрёпанными волосами, Агнесса стояла перед столом директрисы, ничего, видимо, не соображая.
- Ничего, – бодро говорил святой отец. – Очищение пройдено, а это главное! Не так ли, сестра Агнесса?
- Да... это главное, - как попка повторила Агнесса. – Я пойду?
- Куда же вам спешить, сестра?.. Вы же очистились! – преподобный был полон энтузиазма. - Расскажите, что вы сейчас чувствуете? С души спали тяжкие оковы греха?..
- Спали... Мне в туалет... очиститься... да грехи не пускают... – бормотала она какую-то ересь.
И все поняли, что Агнесса не в себе. Она была тут же отпущена.
- Сестрица Марта, - обеспокоилась матушка. – Сопроводите, дорогая, сестру Агнессу... а то мало ли что. И ужин сегодня в пансионе на вас, вы - старшая. А завтра посмотрим...
* * *
- Все свободны, дорогие сёстры, - говорила матушка, когда Марта вывела Агнессу за двери. – Ступайте к послушницам, проследите подготовку к торжественному ужину. Праздничная форма, не забудьте!
Возбуждённые сёстры потекли к выходу.
- Франко, - остановила она экзекутора. – Вас мы тоже ждём на ужин, – и как бы между прочим добавила: - Не уносите только свой ремень, он может понадобиться. Не исключено, что мне придётся самой ещё кое-кого наказать.
Удивлённый Франко с неохотой оставил ремень на столе: вечером он собирался «наказывать» им свою Марту. Но об этом следовало молчать...
Когда все ушли, и наступила тишина, высокий, худощавый мистер Рочестер в своём чёрном костюме патера вышел из-за стола и остановился напротив матушки Элеоноры, с удовольствием глядя на неё. В своём прекрасно сшитом платье до полу, которое только внешне было монашеским, но подчёркивало её женственную фигуру, стройная, в белой монашеской накидке, матушка была очень красива! И даже очки весьма шли ей.
- Ваше преподобие, - сказала матушка, с обожанием глядя на него. – Довольны ли вы воспитательной процедурой?
- Дорогая матушка, - с улыбкой сказал патер. – Я просто счастлив познакомиться с вашими методами воспитания... Они настолько интересны... и необычны!.. Очень доволен!
Матушка глядела на него с волнением и чего-то ждала...
- Да, всем доволен... – повторил он, ощущая неловкость. – Но не пора ли и нам... – начал было он, но неожиданно матушка упала перед ним на колени.
- Что с вами, дочь моя? – удивился он. – Встаньте...
- Святой отец, - заговорила она, не вставая. – Мне кажется, вы позабыли... – от волнения она стала задыхаться, - что мы... о чём мы говорили с вами за ланчем. Прошу вас, вспомните!.. – в голосе матушки послышалась мольба.
- Успокойтесь, дочь моя, - заволновался святой отец. – О чём вы?.. Я не припоминаю...
- Вы обещали... очистить меня... и наказать своею рукою!.. Не откажите же, – матушка тяжело дышала, глядя на патера снизу вверх.
- Ах, вот вы о чём!.. – заулыбался преподобный. – Да, конечно!.. Если вам это так необходимо, дорогая, - перешёл он на интимный тон.
- О, падре! да!.. мне необходимо... так необходимо! – в экзальтации восклицала матушка, и на глазах её блеснули слёзы.
- Ну, что же... – не знал с чего начать, преподобный. – Встаньте, моя дорогая... И сначала припомните свои грехи... и свершённые, и мысленные. Я вас исповедую... А потом наложу и наказание.
- Не встану, ваше преподобие... Я так... – матушка сложила ладони перед грудью, стоя перед падре, как перед иконой. – Похоть, ваше преподобие... Похоть и блуд - вот мой грех. Но мысленный... Только мысленный, святой отец!
- Вас, как и Агнессу, одолевали бесы? – заинтересовался преподобный.
- Нет... Скорее, ангелы, святой отец... Большие белые крылья... чистое, белое тело...
- Удивительная какая похоть... Ангельская, святая... – задумался падре. – Хотя, что я говорю! – опомнился он. – Может ли похоть быть святой?..
- Может, ваше преподобие! – горячо возразила матушка. – Может!.. Во сне я летаю с ними... По небу... Они несут меня, поднимают всё выше, выше... И вот уже мир горний предо мною... И лик Господа почти уже виден мне!.. О-о, что это за видения!..
- Хм... – нахмурился преподобный. - Но вы говорили про блуд... Блуд в этих видениях имеет место?
- Имеет... – потупилась матушка. – Имеет, ваше преподобие... Ведь лечу я с ними совсем нагая. И они, ангелы то есть, не выдерживают... соблазняются мною... И овладевают... прямо в небе. И я не могу противиться...
- В небе?? - глаза преподобного полезли на лоб; порывшись в памяти, он понял, что понятия «ангельской похоти» в богословии нет.
- Ну, что же, дочь моя, – нахмурился он, боясь углубляться в столь неясный вопрос. - Не будем долго разглагольствовать... Двадцать... Нет, пожалуй, тридцать ремней! Надеюсь, это излечит вас от греховных видений.
- О, благодарю вас! – не вставая с колен, матушка приникла губами к его руке. – Исполните же это своею рукою! Умоляю... Прямо сейчас.
- Это мой долг, - хладнокровно отвечал преподобный, беря со стола широкий, увесистый ремень Франко и рассматривая его. – Вы получите всё, что вам причитается. Готовьтесь, дочь моя.
Глубоко вздохнув, матушка поднялась с колен и, запустив руки под юбки, принялась развязывать подвязки чулок, сначала слева, а потом справа. Красивое лицо её, как всегда при волнении, покрылось красными пятнами, очки запотели... Потом она, блюдя стыдливость и не поднимая юбок, спустила под ними панталоны и улеглась животом на широкую спинку своего кресла, подняв закрытую юбками попу.
- Я готова, святой отец... – пролепетала она замирающим, совсем не директорским голосом.
- Вы хотите, дочь моя, чтобы я наказывал вас через юбки? – строго вопросил преподобный, ибо под юбками угадывался выпуклый округлый зад замечательной формы, не увидеть который было бы преступлением.
- Нет... Поднимите их... – томно произнесла она.
* * *
Розалия и Джейн в это время, замерев в своей тайной обители, глядели в окошко во все глаза.
Неужели их строгую, надменную директрису сейчас будут пороть??.. Не может быть!.. Но зачем же иначе она легла на спинку кресла и подняла задницу?.. Зачем мистер Рочестер взял в руки ремень?..
Точно будут!.. От того, что они сейчас увидят, у девчонок похолодело в животе и мурашки побежали по всему телу. И если бы кто-то вошёл сейчас в уборную, они бы этого даже не заметили.
Вот преподобный отложил ремень и стал поднимать на директрисе юбки... Вот он забросил их ей на спину, накрыв её с головою, и открылась гладкая, круглая задница... О, какая большая!.. Преподобный отец осматривает её... внимательно, со всех сторон... долго... Потом берёт ремень, заходит сбоку, примеривается, и... Бац!.. Бац!.. Бац!
* * *
Накрытая с головою юбками матушка Элеонора ничего не видела, только ощущала, что попа её полностью открыта... и доступна всестороннему обозрению святым отцом... И, вообще говоря, не только обозрению... От сознания этого факта в животе у матушки ёкнуло... потом потеплело и растеклось... Это было так хорошо, что она перестала ждать удара.
Бац!! Первый удар ожёг её, и она вскрикнула... Тут же пришёл второй, третий... Они пошли один за другим... И пришла новая волна горячих ощущений!.. Она ощутила, что нарастает возбуждение! Как во сне, с ангелами... Или в роще, с Франко... когда она на коленях стоит на заднем сиденье... как и сейчас, выставив зад, только в дверцу машины... Франко где-то там, извне... и ощущение, что ею овладевает неизвестно кто... загадочный и блистательный мистер Икс... или дикий и могучий лесной разбойник!.. Да Франко и так дикий, даром, что не разбойник. Грубый простолюдин!.. Но не рассказывать же об этом сэру Джеймсу?.. Нет, ангелы лучше... возвышенней... и ближе к Богу...
Боже... что это??.. Что за ощущения нарастают там, внизу, хотя удары сыплются один за другим... и зад весь горит, но там... тоже приливает огонь!.. Матушка освободила голову, повернула её набок, к святому отцу, и слабо вскрикнул. Потом ещё... ещё... Её слабые, умирающие крики, означавшие то ли страдания, то ли наслаждения плоти, стали сопровождать удары, следовать за ними... И обращены они были к нему, дорогому сэру Джеймсу, её наказующему... которому она вся отдавалась...
И когда огонь внутри стал жечь почти нестерпимо, удары неожиданно прекратились. Она замерла, тяжело дыша... и вдруг ощутила горячую ладонь... Ладонь ласкала её зад, нежно гладила... и вдруг!.. погрузилась в промежность!.. целиком!.. и утонула там... и плотно прижалась!..
- А-а-а! – вскрикнула она, сжимая мышцы и почти теряя сознание от вожделения. – А-ааа!!
* * *
Поражённые до глубины души, девочки увидели, как мистер Рочестер с какой-то хищной улыбкой отложил ремень, погладил директрисе попу, а потом... вставил ей руку, прямо туда!.. И долго водил там... Директриса, свесив голову, лежала и только очками сверкала да покрикивала.
Потом мистер Рочестер руку вытащил и платочком обтёр. А потом!.. Джейн чуть со стула не свалилась... Мистер Рочестер вдруг расстегнул брюки и вытащил оттуда... что-то ужасно странное, но интересное... белое и длинное...
- Что это, Роз? – зашептала ошарашенная Джейн. – Что он будет делать?.. Писать на неё, что ли?
Не отрывая глаз от происходящего, Розалия усмехнулась: - Сейчас увидишь...
И они увидели... Мистер Рочестер поднёс свою большую белую палку к попе их директрисы, направил её и вставил. Директриса вскрикнула, запрокинула голову, и резко изогнула спину. Белый зад её вздёрнулся, и чёрные брюки преподобного плотно приникли к нему.
* * *
...Наконец, после череды оргазмов, когда поршень преподобного вдоволь накачал её и излился, матушка ощутила внутри полную пустоту, легкость, и поняла, что очищение достигнуто.
- Ну, что же, дочь моя, - тяжело дыша, говорил святой отец, извлекая из неё предмет для наказаний. – Вы наказаны уже достаточно...
Матушка оправила юбки, поднялась и обратила к нему своё преданное пылающее лицо.
Падре же растерянно смотрел на свисающий из брюк предмет для наказаний, мокрый и липкий до самого основания, и не знал, что с этим делать. Чёрные парадные брюки его тоже были сильно испорчены.
- Однако... я ещё накладываю на вас епитимью! - нашёлся он. - Такие епитимьи налагали на грешных монахинь отцы-иезуиты. Встаньте на колени.
Матушка послушно опустилась на колени. Она уже догадывалась, что ей предстоит.
- Отриньте всякую брезгливость, дочь моя, и лобызайте... лобзайте, подобно святой Юдифи, сей монашеский, священный атрибут... пока он не сделается первозданно чист.
Матушку приблизила лицо к свисающему из седых зарослей атрибуту, покрытому слизью, и её слегка замутило.
- Вы претерпели от него, знаю... И справедливо! - увещевал святой отец, видя её колебания. - Теперь воздайте ему благодарность... и покажите своё смирение... Такова епитимья!
Совладав с собой, матушка вобрала большой липкий ствол целиком в рот и принялась добросовестно обсасывать. Через пять минуты «монашеский атрибут» и окружающая его поросль были чисто вымыты и блестели. Сглотнув, матушка вопросительно подняла глаза на преподобного.
- Хорошо, дочь моя, - довольно улыбался тот, пряча чистый атрибут. - Теперь брюки...
На брюки ушло времени поболее, но матушкин язычок справился и с этой задачей: брюки были вылизаны настолько чисто, что никаких белесых пятен на них найти было уже невозможно. Епитимья была полностью исполнена.
Преподобный тщательно застегнулся, оправил костюм и торжественно возложил руки на стоявшую на коленях матушку.
- Вы очистились, дочь моя! И снова непорочной возвращаетесь в лоно святой церкви. Амен!
И он перекрестил её.
* * *
- Ну, а где же, моя дорогая, обещанный вами ужин? – лучился довольством преподобный, беря матушку под руку. – Я съел бы сейчас, кажется, и быка, ха-ха-ха!.. – и перейдя на интимный и значительный тон, продолжал. - Ваша преданность будет оценена по достоинству. Пансион святой Бригитты получит вскоре большие преференции. И его директор будет награждён... за замечательные нововведения в воспитании! Орден Святой Подвязки вам нравится? Я об это позабочусь.
- О-о!.. Дорогой сэр Джеймс... – таяла в восторге матушка. - Я всегда... Всегда ваша... Только не забывайте нас, мой милый преподобный отец... Пансион святой Бригитты всегда ждёт вас!.. И я... всегда... – и от полноты чувств она в слезах приникла к его плечу.
- Ну, ну, дитя моё, - смутился преподобный. – Святым отца не разрешено отдаваться чувствам, вы же знаете. Среди нас допустима только любовь к Господу...
И с этими словами они вышли из кабинета.
* * *
Ошалевшие от всего увиденного, юные послушницы Розалия и Джейн на негнущихся ногах слезли со стола.
- Ты видела, Роз?? – заговорила Джейн, пребывая одновременно в ужасе и в восторге. – Я чуть со стула не слетела!..
- Ничего, - усмехнулась Роз, - привыкнешь... У нас это впереди.
- Как?.. И мы будем??.. – Джейн скривила брезгливую гримаску.
- А куда мы денемся, - веселилась Роз. – Я бы, если честно, и сейчас... не прочь.
- Роз, ты что?? И ты бы всё это делала?
- Ну, если бы преподобный отец приказал?.. Куда бы ты делась?
- Приказал?? – ужаснулась Джейн. – Не-е, я не смогу... в рот брать... Меня вытошнит, Роз! – Потом обречённо вздохнула: – Пусть уж лучше порет до смерти.
- Не болтай чушь, малышка, - рассмеялась Роз. - На ужин надо спешить, а то хватятся. - И потянувшись всем телом, мечтательно добавила: - Эх, а я бы соблазнила кого-нибудь!.. Да только кого?? Разве что этого дурака Франко?..
И они поспешили вниз, в гардеробную, готовиться на торжественный ужин.
КОНЕЦ