Женщины оставили свечи горящими, на стенах покоев развесили гобелены с изображением укрощенного единорога — так всегда делают, если невеста — девушка. На лестнице то там, то здесь звучали голоса — это переговаривались уходящие гости. Они задержались, глядя, как укладывают спать детей, и, умиленные этой милой картиной, обменивались традиционными шутками и полунамеками. Гости оставили новобрачных и отправились назад — к накрытому столу и танцам. «Потерпите еще несколько лет, — подбадривали они отца невесты, — и сами увидите, что дело сделано, узы крепки и нерушимы». Владельцу Равенсворта Генри Фитцхью, которого беспокоило будущее дочери, оставалось только соглашаться. Да и что жаловаться — Анна еще слишком юна, и ее муж хоть и выглядит старше своих лет, а ведь совсем еще мальчик. Так или иначе Фитцхью был и удивлен и польщен предложением отдать дочь за сына лорда Ловела, наследника Тичмарша, а уж совсем доволен и спокоен он будет, когда убедится, что дети легли в одну постель.

В башенной комнате, спальне молодоженов, громко трещали горящие свечи, звук этот заглушал даже вой труб. Напряженно вытянувшись под простынями и расшитым одеялом, юноша наблюдал за игрой теней на стене. Как он здесь оказался, совершенно понятно: взятка Фитцхью, чтобы был на нужной стороне. Итак, Фрэнсис Ловел — в качестве зятя, взамен ожидается, что неблагонадежный владелец поместий Йоркшира станет верным слугой короля. У самого-то лорда Ловела, повторял себе Фрэнсис, присягу на верность никогда не вымаливали с помощью таких даров. Но отец мертв, сердце его разбито, тело обращено в прах — он погиб от руки одного из Ланкастеров на Таутонском поле^{2}, а наследник вместе с землями попал под опеку людей, которые вольны распоряжаться им вплоть до его совершеннолетия. Когда наступит это время, надо надеяться, он сделается верным приверженцем Йорка^{3}.

На другой половине кровати так же напряженно лежала девочка. Сверху, из-под одеяла выглядывал кончик ее носа, внизу виднелись пальцы ног. О чем она думала, молодой супруг ее не представлял себе, да и все равно ему было. Он почувствовал резь в глазах, отвернулся, подтянул к животу ноги. Он испытывал какую-то непонятную тоску.

На следующий день его ожидали новые сюрпризы. Оказывается, приехав в Равенсворт только накануне, Фрэнсис тут же должен был двигаться дальше; не под крышей Фитцхью предстояло ему проходить университеты, но в пятнадцати милях отсюда, в Миддлхэме, поместье графа Уорвика^{4}.

Сопровождал его капитан гвардии Уорвика, сэр Джон Блаунт, человек веселый и добродушный, ветеран великих войн Алой и Белой розы^{5}. С симпатией поглядывая на Фрэнсиса, он говорил, явно подбадривая его, с каким нетерпением ожидают брачных торжеств в Миддлхэме, ведь госпожа Анна — родная племянница графа. Фрэнсис, на которого это сообщение (кстати, не являвшееся для него откровением) не произвело никакого впечатления, отделался невнятным мычанием. Несмотря ни на что, сэр Джон болтал без умолку всю дорогу, указывая на разные интересные, с его точки зрения, места, отпуская замечания по поводу быта в Миддлхэме и вспоминая славные деньки, когда он участвовал в смертельной схватке между королем Генрихом^{6}, принадлежавшим к ланкастерской ветви^{7}, и его родичами — Йорками. Ричард Невил, молодой и бесстрашный граф Уорвик, поднял знамя и ринулся в бой вместе со своим дядей Ричардом Йорком^{8}, который уже был обречен, дабы наставить Англию на путь истинный. Это было давно: Ричард Йорк мертв, ему отрубили голову, и по приказу жестокосердой королевы, жены Генриха, насадили ее, для вящего унижения поверженного врага, на пику ворот у его собственного города — Йорка. Ричард Невил в гневе и печали вновь поднял мятеж, сорвал корону с седеющей и уже клонящейся долу головы Ланкастера и с триумфом увенчал ею золотистые локоны своего кузена Эдуарда, старшего сына убитого Йорка^{9}.

Веселый голос, в котором угадывался акцент уроженца Северной Англии, не умолкал. Фрэнсис, воспитанный совершенно по-иному, молча смотрел на медведя с герба Уорвика, который был изображен на плаще Блаунта, и перебирал в руках вожжи. Короткий зимний день клонился к закату. Едва они переехали вброд реку чуть ниже Лейберна, сэр Джон указал рукой на какое-то место впереди: «Ну вот, молодой человек, почти приехали. Это Миддлхэм».

Замок, огромный и сумрачный, нависал над деревней, носившей одно с ним название. Он был окружен двойным рядом стен — внешним и внутренним, венчала замок могучая башня. В проеме северных ворот застыли каменные часовые; внутренние стены, как и внешние, были окружены рвом, наполненным водой, бойницы имели удобную для лучников форму. Сэр Джон, оказавшись дома, окинул замок удовлетворенным взглядом, а его спутник оценивающе взирал на мощные фортификационные сооружения и, дрожа от холода, плотно завернулся в плащ. Таких мрачных, таких пустынных и диких мест, как Йоркшир^{10}, ему еще встречать не приходилось: только здесь могла вырасти эта грозная крепость — с нее хорошо наблюдать за окрестностями ей под стать, такими же каменистыми, отталкивающе голыми.

Часовые у ворот их уже поджидали — пропустили, вскинув руки в приветственном жесте. Вроде бы верно, подумал Фрэнсис, все здесь проявляют к нему интерес. Во внешнем дворике было полно людей, все они с любопытством смотрели на юного гостя. Фрэнсис спрыгнул с лошади. Он был еще совсем мальчик, ему только предстояло переступить порог отрочества. У него были чувственные, но в то же время выразительные губы, нежная кожа, которая сейчас покрылась краской из-за пристальных и любопытных взглядов многих пар глаз. Пока он в смущении переминался с ноги на ногу, не зная, что делать дальше, с лесенки легко сбежал юноша, одетый как местный сквайр^{11}, и, улыбаясь, произнес:

— Привет, кузен. Небось обратно на юг хочется? Ну да ничего, привыкнешь, как я, и скоро тебе покажется, что в целой Англии места нет лучше.

У них было что-то общее — не столько в цвете кожи и волос, сколько в чертах лица; Фрэнсис, не видевший своего кузена Филиппа три года, смущенно и благодарно улыбнулся в ответ. Оба направились к внутренним воротам. Несколько лет назад сэр Томас Ловел, отец Филиппа, встал вместе с графом Уорвиком под знамена Йорка, тогда-то между ним и братом возникла отчужденность. Но все изменилось после того, как лорд Ловел был тяжело ранен в битве при Таутоне, — умирающий, брошенный Йоркскими друзьями, он примирился с младшим братом. Тогда-то Фрэнсис и стал довольно часто видеться с кузеном, их дружба продолжалась до тех пор, пока Филиппу не исполнилось четырнадцать. Его отправили к графу Уорвику готовиться к посвящению в рыцари. Украдкой разглядывая кузена, Фрэнсис пришел к выводу, что он изменился, правда не очень сильно. Лучи заходящего солнца едва освещали его повернутое в профиль лицо, а упавшая челка почти сливалась со лбом и щекой. Еще год или около того Филипп будет расти, но уже сейчас его мускулистое тело говорило о том, что он станет настоящим мужчиной, об этом же свидетельствовало и его лицо. Фрэнсис наклонился и встретился взглядом с кузеном.

Сэр Джон отправился на поиски мажордома, а слуги, сопровождавшие их, куда-то понесли поклажу. Судя по всему, с облегчением подумал Фрэнсис, он был оставлен на попечение Филиппа. Происходившее вокруг стало привлекать его внимание, он остановился посмотреть, как кузнец подковывает боевую лошадь. Во внутреннем дворе их обогнала небольшая кавалькада всадников с развевающимися плюмажами на шляпах и вымпелами; они спешились у лестницы, ведущей наверх, в башню. Эти люди явно вернулись с охоты, и Фрэнсис заметил среди них мальчиков своего возраста. Филипп назвал их имена, начиная с тех, кто стоял поближе. Один из них, крепкий рыжеволосый подросток, услышав свое имя, повернулся и сказал с усмешкой:

— Смотри-ка ты, жених пожаловал, да только отчего это нет на нем цветов нашего славного Уорвика? У нас тут что, сторонники Ланкастеров завелись?

Раздался смех. На всех были алые ливреи с нарукавным гербом графа Уорвика. Фрэнсис решил, что завтра оденется так же. Он сжал кулаки, сделал шаг вперед, но Филипп вцепился ему в плечо и прошептал: «Не будь дураком, все равно тебе одному с ними не справиться, да к тому же никто не хотел тебя обижать. Не обращай внимания — и завтра они будут твоими друзьями». Рыжеголовый парень остановился на последней ступеньке, в глазах у него застыла то ли злость, то ли усмешка. Он уже собрался спуститься, как сзади раздался голос:

— Роб, разве Перси всегда были такими уж верными слугами Йорка, что ты так нос задираешь? А мне-то казалось, что твой родственник, некогда граф Нортумберленд, все еще пребывает в тюрьме Флит и вымаливает у короля Эдуарда прощение за то, что служил Ланкастерам. — Голос был молодой, низкий, мелодичный, звучал он негромко, но уверенно, словно обладатель его знал, что все равно будет услышан. От неожиданности молодой человек, к которому была обращена эта речь, резко обернулся, лицо его побагровело. Не говоря ни слова, он спустился вниз.

На его месте оказался другой юноша. Он был чуть старше Фрэнсиса, сероглазый, субтильный. При более внимательном рассмотрении было заметно, что у него не все в порядке с правой рукой и плечом — мышцы здесь были сильнее и больше, чем в других частях тела. Молодой человек сверху наблюдал за Фрэнсисом, осторожно поглаживая холеные, ухоженные крылья ястреба, сидевшего у него на руке. Он дружелюбно улыбался Фрэнсису, и тот, обрадовавшись этому неожиданному и незаслуженному пока знаку внимания, непроизвольно улыбнулся в ответ. Казалось, сероглазый юноша хотел заговорить с ним, но, как бы передумав, слегка кивнул Филиппу и вошел в дом.

За ним, словно ожидая сигнала, последовали остальные.

— Кто это? — неуверенно спросил Фрэнсис кузена.

— Брат короля Эдуарда, герцог Глостер^{12}. Разве ты не знал, что он здесь?

Фрэнсис ответил лишь изумленным взглядом. Верно, ему говорили об этом, а на пути из Оксфордшира^{13} в Трент^{14} постоянно напоминали, что в Миддлхэме он удостоится высокого общества Ричарда Глостера. Но он-то ожидал увидеть огненно-рыжего молодого гиганта, шумливого, уверенного в себе и уже тем неотразимого — уменьшенную копию узурпатора Эдуарда, которого он видел только однажды, да и то издали. Право, Роберт Перси больше походил на портрет, который нарисовал в своем воображении Фрэнсис. Он думал о только что удалившемся юноше, о его уродливом плече. Филипп прервал размышления кузена:

— У тебя на лице все написано. Смотри, не показывай ему этого: ты еще ни о чем не подумал, а он уже обо всем догадался.

Подошло время ужина. В большом зале зажегся свет, он, словно меч, мгновенно пропорол густой мрак, слышался многоголосый разговор. Молодые люди, как выяснил Фрэнсис, ужинали под присмотром главы отряда оруженосцев — в отсутствие графа Уорвика, уехавшего куда-то по делам, его жена и дочери принимали пищу во внутренних покоях, мажордом же восседал на своем обычном месте.

Филипп провел кузена через двор в дортуар^{15}, там ему предстояло ночевать вместе с оруженосцами. Ричард Глостер в сопровождении нескольких юношей тоже вошел в дортуар для совершения вечерней молитвы. Он заметил Филиппа, и по тому, как остальные отступили, оставляя их вдвоем, Фрэнсис понял, что это старые друзья, которым при любом удобном случае хотелось остаться наедине. Многие, подумал Фрэнсис, не прочь были бы нажиться на таком знакомстве — плохо ли быть в фаворе у брата короля, тем более что сэр Томас Ловел был всего лишь помещиком, укрепившим свое материальное положение женитьбой на дочери торговца шерстью. В мечтательном раздумье Фрэнсис одобрительно поглядывал на широкие плечи и узкую талию кузена, мысленно облачая его в дворцовый бархатный костюм — плиссированный, с большими буфами и новой эдвардианской вышивкой на вороте. Вестминстер^{16} — это самое меньшее, на что можно рассчитывать. А еще — вдобавок к скромным владениям, которые сэр Томас завещал сыну, — земли. Таким путем многие шли наверх.

Ощутив на себе взгляд, Ричард, продолжая разговор с Филиппом, поднял голову. Тощее, но мускулистое тело горбуна словно переломилось, нависнув над коленями. Сегодня он привел себя в порядок, ранка над бровью, полученная во время недавней тренировки на ристалище, была залечена. Король Эдуард, вспомнил Фрэнсис, был знаменитым воином, он носил оружие и сражался рядом с отцом еще при Сен-Албансе, а было ему тогда всего тринадцать лет.

Через две кровати от Фрэнсиса сидел брат короля — вдруг взгляд серых глаз столкнулся с задумчивым взглядом карих — Фрэнсис, устыдившись своих меркантильных мыслей, покрылся красными пятнами. Если бы не боязнь выдать себя, он бы трусливо отвел взгляд в сторону. Чуть помолчав, Ричард сказал:

— Фрэнсис, говорят, твой отец умер этой зимой. Я слышал, как Его Величество король сказал однажды, что предпочел бы иметь такого честного и благородного врага, как лорд Ловел, до тех самых пор, пока он не сделается ему другом, чем тех, кто после сражения при Таутоне^{17} набивается к нему в друзья. Жаль, что твой отец умер, так и не успев стать другом короля.

Лицо Ричарда внезапно осветилось улыбкой, в ней чувствовалось редкостное прямодушие и теплота. С этого самого момента началась служба Фрэнсиса длиною в жизнь…

Из церкви неподалеку от поместья Уиллоуфорд донеслись звуки вечерней службы. Два всадника, пробиравшиеся сквозь свисающие ивовые ветви, слушали церковное пение.

Густой ивняк, ветви которого склонялись почти до самого дна ручья, и дал название здешнему поместью — Ивовый брод. Справившись с препятствиями, путники выбрались на противоположный берег, добрались до вершины склона и повернули на дорогу посреди редеющего кустарника. Лошади с трудом шли по грязи, затвердевшей после весеннего паводка. Всадник, находившийся впереди, в последний момент заметил глубокую канаву, скрытую опустившимися до земли ветвями деревьев. Он выругался.

— Ну уж теперь-то мы сможем заняться этой дорогой, Грегори! О Боже, каким же я стал помещиком, если главную радость от преуспевания нахожу в том, чтобы привести в порядок дороги! — Взгляд его карих глаз остановился на обширных полях, хорошо видных сквозь поредевший лес. И, словно обращаясь к себе, добавил: — Да, долгая была борьба.

Как только дорога расширилась настолько, что можно было ехать рядом, Грегори Трейнор догнал своего молодого спутника, и они двинулись дальше, оживленно переговариваясь и время от времени приветственно кивая местным фермерам, которые вышли собирать хворост.

— Да, долгая, — охотно подхватил Грегори. — Четыре года, даже больше, но вы, господин Филипп, замечательно справились со своим делом. Ее Светлость, ваша матушка, довольна будет пергаментом, что вы везете из Лондона.

— Наконец-то разобрались с этим титулом, — вздохнул Филипп. — Честно говоря, бывали моменты, когда я думал, что никогда нам не разделаться со всеми этими адвокатами, апелляциями… И если бы не твердость матушки и не благодеяния лорда Одли, я бы совсем духом пал.

— Все здесь знают, сэр, через какие трудности вам пришлось пройти после смерти сэра Томаса, — возразил Трейнор. — И ведь ко всему прочему вам пришлось забыть и своих благородных друзей и от всяких надежд на службу у милорда Глостера отказаться. И зачем? Только затем, чтобы вернуться домой и закопаться во всех этих судебных исках по поводу приданого миледи. Но теперь-то Вудсток^{30} ваш, король сказал свое твердое слово, так что родственникам вашей матушки придется подчиниться. Выходит, всем мытарствам вашим — конец, и этому можно только радоваться.

Наступило молчание, нарушаемое лишь громким пением птиц да шелестом листьев, потревоженных ветром. Филипп опустил глаза и повернул на пальце свое единственное кольцо. Раньше оно принадлежало отцу, он никогда, вплоть до самой смерти, не снимал его с руки.

— Да, нелегкие были времена. — Филипп первым нарушил тишину и грустно улыбнулся. — Не пойму, почему так стыдно быть бедным. Однажды в Лондоне я чуть не столкнулся лицом к лицу с Робом Перси — мы когда-то жили с ним в Миддлхэме. Я едва успел юркнуть в пивную, словно меня преследовал сам верховный шериф. Роб выглядел роскошно, на нем была ливрея Глостера. Сейчас он, наверное, рыцарь.

— Ну да, конечно, а у вас уже и борода седеет, и три четверти жизни остались позади, — фыркнул дворецкий. Филипп не сдержал смущенной улыбки. Трейнор, изогнувшись на лошади, положил ему руку на плечо: — А теперь послушайте меня, сэр. Вам двадцать один, и вы сами себе хозяин. Кто вам мешает отправиться в Лондон и устроить жизнь, как вам заблагорассудится? Вы уж извините меня, сэр Филипп, но я знаю вас с пеленок, и мне так же хорошо, как и вам, известно, что не рассчитывал ваш батюшка на то, что вы здесь себя похороните. Сами посудите, — стараясь придать словам побольше убедительности, продолжал Трейнор, — вот милорд Глостер в своем лондонском замке Бэйнард. Говорят, он сейчас часто к своей матери наведывается, а на Вестминстер ему вроде как и наплевать. Разве вам не кажется, что сейчас, после того как прошло столько времени, он будет рад о вас услышать?

Филипп нетерпеливо покачал головой.

— Ты что же, Грегори, меня к Лондону примериваешь? Чтобы я ходил и вымаливал местечко при дворе и подражал, как обезьяна, этим благородным джентльменам из Вестминстера и Шена — да ни за какие коврижки мне этого не нужно! Что касается герцога Глостера, то мне и так с ним до конца жизни не рассчитаться за то, что он помог мне с опекунскими делами, да и с делами сестер после смерти отца. Я ведь знаю, что это он, из своего кармана, давал матери деньги на их содержание. Так что я ему по гроб жизни буду благодарен и уж конечно не стану просить о новых милостях. Нет, уж куда лучше остаться здесь, я хотя бы могу заботиться о своих людях.

— И им следует за это благодарить Бога, — пробормотал Трейнор, ибо всем была хорошо известна тяжелая при любой погоде и в любые времена рука госпожи Алисы. По поджатым губам Филиппа он понял, что последнее замечание юноше не понравилось, и верный слуга поспешил сменить тему: — Вот уж, наверное, милорд Одли порадовался бы! Он ведь немало помог вам в Лондоне.

Словно сомневаясь, что все действительно позади, Филипп сунул руку в камзол и нащупал пергаментный свиток. Даже на первый взгляд Лондон на этой неделе напоминал разворошенный улей: слухи о волнениях в Йоркшире распространились мгновенно. Эдуард, очнувшись наконец от привычной спячки в отношении севера страны, засуетился и решил тотчас же отправиться туда. В такой обстановке Филипп считал настоящим чудом то, что лорду Одли удалось заполучить королевскую подпись на этом драгоценном клочке бумаги. Однако Одли, с улыбкой искушенного царедворца, на восторги Филиппа ответил, что просто надо знать, в какую дверь постучаться.

Всадники преодолевали последний подъем перед домом, но черепичная крыша с примостившейся на ней маленькой голубятней была еще далеко. Филипп натянул вожжи: «Нас ждут, Грегори». Следя взглядом за вытянутой рукой хозяина, Трейнор увидел на вершине холма маленькую фигурку. Филипп поднял руку, и, словно откликаясь на этот жест, наблюдательница сорвалась с места и с громким криком бросилась им навстречу.

Когда девочка, задыхаясь, подбежала к ним, у молодого человека от изумления округлились глаза. По задранному кверху личику блуждала радостная улыбка, но, видно, от счастья она не замечала ничего вокруг, даже то, что платье ее было все в пятнах и дырах. С ужасом глядя на девочку, Филипп спрыгнул с лошади.

— Боже мой, Мэг, где это ты так умудрилась?

Девочка опустила черные глаза и с удивлением обнаружила дыры и грязь на платье. Отложив остальные дела на потом, Филипп потащил ее вниз по дороге, пока ивовые ветки не скрыли их от посторонних взглядов. С трудом сдерживая улыбку, Трейнор следовал за ними. Остановившись, Филипп внимательно осмотрел стоящую перед ним замарашку.

— Знаете, госпожа Деверю, если бы вас сейчас видел мистер Одли, страшно даже вообразить, что бы подумал он о моем гостеприимстве и заботе о вас. Не говорю уж о милорде вашем отце. Ты что, каждую кочку во Фландрии пересчитала? К несчастью, еще с мамой придется объясняться. Как это тебе удалось довести себя до такого состояния?

Наступила пауза, в течение которой дочь лорда Деверю глубокомысленно разглядывала то, что уже нельзя было назвать платьем.

— Ну вы же сами видите, сэр, — дерево.

— При чем же тут дерево? — Филипп удивленно посмотрел вокруг: взгляд его упал на буковую рощицу, венчающую холм. Он недоверчиво посмотрел на кающуюся грешницу и на некоторое время лишился дара речи. Маргарэт воспользовалась возможностью перехватить инициативу и с обезоруживающей искренностью пояснила:

— Я вас высматривала, сэр, а сверху видно лучше. Но ветка обломилась, и я полетела вниз… — Голос ее задрожал и стих.

Филипп расхохотался было, но, заметив, что Трейнор тоже давится от смеха, резко оборвал себя. «Когда узнает мать, будет не до смеха», — подумал он и, в надежде предотвратить такие инциденты в будущем, попытался придать своему голосу максимальную строгость:

— Так ты что, хочешь сказать, что забралась на самую верхушку? Девочка, да как тебе это только в голову могло прийти? В Англии девушки не лазают по деревьям, да и в Бургундии^{31}, полагаю, тоже. Что сказал бы, узнай он, милорд твой отец, ведь ты уже большая, тебе одиннадцать лет. — Да, для выступления — и он хорошо это понимал — ему явно не хватало красноречия госпожи Алисы. Но что бы ни собирался добавить он к сказанному, слова застревали в горле, когда он увидел, что девочка тихо, как ни старалась скрыть это, — заплакала.

— Мэг, ну зачем же так, не надо…

Она отвернулась, неумело притворяясь, будто внимательно рассматривает первые, едва набухшие почки на кустах шиповника, что рос по обе стороны дороги. Филипп подумал о том, как долго ждала она его на своем неудобном наблюдательном пункте. Он припомнил, как радостно она кинулась ему навстречу, но ощущалась в ней какая-то подавленность — явное свидетельство очередной тяжелой стычки с госпожой Алисой. Мысленно отругав себя, называя бесчувственным негодяем, Филипп кинул вожжи Трейнору и, обняв за плечи содрогавшееся худенькое тело, усадил девочку рядом с собой на поваленное дерево.

Когда Одли, живший по соседству, попросил приютить в Уиллоуфорде дочь своего бежавшего из страны родственника, Филипп думал, что для него лично это не слишком обременительно: ведь не ему, а матери придется штопать дырки на штанишках десятилетней девочки. А если лорду Одли, который так быстро растет сейчас при дворе Эдуарда, удобнее, чтобы даже такие крохотные приверженцы Ланкастеров искали приют где угодно, но только не у него дома, то как не оказать маленькую услугу, ведь он столько сделал для него в Лондоне. Но ни он, ни его мать не знали, какова Маргарэт Деверю. Если другие девочки ее возраста постепенно становились женщинами, усваивали женские повадки и манеры, учились разговаривать по-женски, то она все свои годы провела в двух комнатках в Брюгге^{32}, в обществе отца да служанки с грубыми руками, которую лорд Деверю при всей своей рассеянности все же не забыл взять при побеге в качестве няни для дочери; жили они подачками более преуспевающих друзей отца; читала девочка только старые манускрипты, которые лорд Деверю прихватил с собой вместо одежды и денег, когда бежал на рыбачьем судне. В таком вот состоянии и обнаружил отца с дочерью через восемь лет после Таутона сердобольный лорд Одли; и ничто из вычитанного в отцовских книгах не подготовило девочку к тому «ледяному душу», который вылила на нее твердая и беспощадная госпожа Алиса. Оставаться в стороне для Филиппа было примерно то же самое, что равнодушно наблюдать за малыми ягнятами в Вудстоке, беспомощно лежащими в грязи, — то ли придет пастух, выведет их и накормит, то ли голод доконает этих малышей.

Со стороны Чилтерна подул свежий ветерок, и заходящее солнце острыми лучами пронзило ветви деревьев. Поглаживая растрепанные локоны девочки, Филипп ждал, пока она выплачется. Когда Маргарэт немного успокоилась, он сочувственно спросил;

— Что-нибудь опять не так, Мэг? А тут еще я на тебя налетел. Ну ладно, скажи мне, в чем дело?

Но девочка покачала головой и тихо проговорила:

— Да нет, ничего. Мне уже лучше.

— Надеюсь. Но ты мне не ответила. А вдруг я могу тебе помочь?

Глаза ее, похожие на увядшие анютины глазки, безотрывно смотрели на его накрахмаленный воротничок. Впервые она отказывалась поделиться с ним своими горестями. Филипп задумался — что же все-таки могло произойти?

— Что, опять купанье, что ли, а, Мэг?

Однажды он застал ее у ручья, где любил ловить рыбу. Мэг, зайдя в холодную воду и задрав до колен юбку, изо всех сил терла ноги, чтобы избежать, впрочем тщетно, ненавистного мытья в ванне.

Так и не ответив на вопрос Филиппа, она отвернулась. Решив, что его предположение верно, Филипп продолжил, сдвинув брови:

— Но видишь ли, Мэг, мыться ведь нужно. На прошлой неделе в Лондоне одного человека оштрафовали только за то, что он позволил своему подмастерью отправиться в постель немытым. Ведь в Брюгге-то ты мылась?

Раньше он никогда не мог понять, отчего она так ненавидит эту процедуру, теперь причина неожиданно открылась. Девочка в ярости закричала:

— Нет! Не все в одной ванне!

В первый момент Филипп даже не понял, о чем она говорит. Открыл было рот, чтобы ответить, но тут же передумал. Маргарэт все еще была для него ребенком. Он не знал, что надо говорить в подобных случаях, и увидел, как покраснела она до самой шеи. Филипп только сейчас понял, каково было Маргарэт: огромная ванна, в которой моются все: он, мать, сестра, наезжающие время от времени родственники, гости — целая куча людей с подогретыми полотенцами и чашами с травяным настоем. А в Брюгге был один маленький, но зато ее собственный тазик, да толстуха Джэнет, которая ухаживала за девочкой с самого ее младенчества.

— Мэг. — Прежде она все пыталась отвести взгляд, но теперь заставила себя поднять голову. — Мэг, почему же ты ни разу не сказала мне, а я бы уж… — Что-то заставило его остановиться. — А я бы объяснил маме… — Девочка вновь лишь покрутила головой, и Филипп с облегчением оставил этот разговор. — Ладно, не беспокойся. Что-нибудь придумаем.

Взгляды их встретились, и слабая улыбка тронула уголки ее губ. Словно она извинялась. Маргарэт быстро произнесла:

— Вы, наверное, думаете… что мы так бедно жили в Брюгге, что я и привыкнуть к нормальному дому не могу…

— Ну что ты, — запротестовал Филипп. — Когда милорд твой отец вернет себе все, что ему положено, тебе ни с кем не придется делить ни свои покои, ни ванну. И тогда господин Филипп Ловел почтет за честь, если ему достанется место в самом дальнем углу зала лорда Деверю.

— Неправда! — В порыве праведного гнева с ее лица сошли последние следы печали. Улыбнувшись на столь страстную реакцию, Филипп нагнулся, сорвал несколько земляничин, тщательно отделил одну от другой. Мэг с удовольствием глотала ягоды. Филипп заговорил:

— Мэг, я привез из Лондона новости о твоем отце. Одли — хороший родственник. Король обещал прощение, и Одли думает, что через месяц милорд сможет отплыть из Фландрии.

— Через месяц? Через месяц? — Она метнула на него острый взгляд.

— А что, по-твоему, слишком долго ждать?

Мэг уткнулась взглядом в свои колени, на лице ее отразилась целая гамма чувств. Ягоды размякли у нее в ладонях, и по юбке побежал алый сок.

— И тогда он приедет сюда и мы поедем в Йоркшир?

Тронутый каким-то непонятным отчаянием, прозвучавшим в ее голосе, Филипп ответил:

— Я знаю, девочка, что тебя рано сорвали с места. Но ведь ты там родилась, Мэг, и потом, это чудесные места, север.

— Я ничего не помню. Ведь это было так давно… — Быстрым движением она кинула в рот последние ягоды и энергично задвигала челюстями. — Сладкие.

— Это было ранней весной. — Он прикоснулся к ее подбородку. — Я буду скучать о вас, юная леди.

Не отрывая взгляда от ладоней, Мэг проговорила:

— Скажите, сэр, я вот тут подумала… а может, вы навестите нас как-нибудь в Йоркшире? Отец будет рад оказать вам гостеприимство.

— Очень мило с твоей стороны. Если окажусь на севере, то, может, еще и встретимся.

Она нервно оправила юбку, стараясь разгладить смятую полу.

— Вы были так добры ко мне, сэр, и милорд будет только счастлив… счастлив хоть как-нибудь отблагодарить вас. — Мэг твердо взглянула на него. — Не сердитесь, но я слышала, как миледи говорила, что нужны новые сараи и крыши пора менять…

— А помимо того, — подхватил Филипп, — я в Лондоне присмотрел арраские гобелены, которых хватит на две стены в моем кабинете, а купить их можно, наверное, всего за пятьсот фунтов. — Он шутил только наполовину. Мэг собралась было продолжить, но, подумав, закрыла рот и погрузилась в грустное молчание. Филипп потянулся и взял ее за руки.

— Мэг, я не сержусь. Если ты хоть что-то унаследовала от милорда своего отца, я совершенно уверен, что подарки будут сделаны от души. Но ты должна кое-что понять. Хотя с приданым моей матери все наконец-то уладилось и нуждаться мы больше ни в чем не будем, все равно все мои доходы — имение, аренда, словом, все не составляет и десятой доли доходов твоего отца. Так что ни о каких подарках — сама видишь, правда? — не может быть и речи. Потому обещай, что и думать об этом забудешь. Обещаешь?

Маргарэт с видимой неохотой кивнула, и Филипп, едва сдержав вздох облегчения, откинулся назад. Кожа у него буквально горела: он проклинал себя за то, что не может справиться с собой, и боялся, что девочка заметит его состояние и ей оттого будет еще хуже. А ведь она и так переживала предстоящий переезд в незнакомое место; правда, лорд Деверю, по отзывам Одли, был, как и положено отшельнику-ученому, отцом любящим и непридирчивым. Одли много чего понарассказывал о своем родиче, но иные из его баек Филипп пока решил придержать при себе.

— Тебе понравится в Йоркшире, Мэг, — вновь заговорил Филипп, стараясь шуткой развеять ее мрачное настроение. — У лорда Деверю там много друзей. Я буду очень удивлен, если просители руки госпожи Деверю уже не протоптали широкую тропу к воротам усадьбы.

Шутка не имела никакого успеха. Вспыхнув до корней волос, Маргарэт сказала:

— Они не нужны мне. Разве я обязана выходить замуж, сэр? Кейт не замужем, и вы не женаты.

— Да мне-то давно пора, уж десять лет как, не меньше. Только отец другими делами был занят, все откладывал да откладывал помолвку, а потом и обстоятельства изменились. Людям вроде меня, сражающимся за наследство, заказаны знатные невесты, а ведь мама на меньшее, чем на баронскую дочь, не согласна! — Филипп умолчал о том, что сам был очень рад, что все так обернулось.

Маргарэт метнула на него из-под опущенных ресниц сочувственный взгляд. «Не тщеславен», — думала она. Филипп бы страшно удивился ходу ее мыслей, позволь Маргарэт ему туда проникнуть. «Да, не тщеславен, но чувствуется энергия и социальное воспитание в духе госпожи Алисы». Не подозревая о том, что происходит в этой головке, Филипп дружески протянул Маргарэт руку, и они двинулись к дому. Впереди Трейнор вел лошадей. У ворот Маргарэт высвободила руку, бросив через плечо прощальный лукавый взгляд. Подразумевалось, что черным ходом ей пользоваться удобнее — так легче попасть наверх, где всегда можно застать камеристку госпожи Алисы и поболтать с ней.

Глядя вслед девочке, Трейнор, как бы в вопросительной форме, заметил:

— А ведь вы не все ей сказали.

— Может, и не понадобится. Женитьба Деверю еще окончательно не определена; Одли знает только, что разговоры об этом ходят при дворе герцога Бургундского. Деверю, которому король собирается вернуть свое благорасположение, там очень тепло принимают. Вообще-то вполне вероятно, что он подумывает о женитьбе. Первая его жена умерла при рождении Мэг, а эта бургундка, говорят, очень красива, и приданое за ней дают богатое.

— Наверное, милорду нужен наследник. — Трейнор привязал лошадей и бросил испытующий взгляд на хозяина, повернувшегося к нему в профиль. — Теперь вам самому нужно об этом думать, сэр. Все сейчас в ваших руках, хотя полагаю, что и миледи хотела бы, чтобы вы женились.

— Да уж она мне говорила. Даже выстроила целую шеренгу девиц и вдов. А теперь ты ту же песню заводишь, Грегори. А то я и так, без этих цепей себе девушки не найду. — Трейнер недовольно замолчал. Филипп смотрел вдаль, там, за полями, поднимались холмы. — На севере очень неспокойно. Я надеялся, я думал, будут набирать отряды, но… — Филипп пожал плечами и добавил, явно пуская стрелу в собственный адрес: — Король, надо полагать, в силах справиться с мятежниками и без моей помощи.

Филипп толкнул ворота. Они были не заперты — его ждали. Пересекая двор, он уловил в незашторенном окне часовни какое-то движение и тут же увидел сестру — она приветственно вскинула руку. Ей было пятнадцать, и, пока вопрос с приданым оставался открытым, до помолвки дело не доходило. «Уж она-то с нетерпением ждет рассказа, как все прошло в Лондоне», — подумал Филипп. Он помахал ей в ответ, улыбнулся и вошел в дом.

Уорвик и Кларенс победоносно завершили свой поход в Букингемшире. За несколько дней до этого верные королю войска, предводительствуемые братьями Герберт, сошлись в кровавой схватке с хорошо вооруженными мятежниками с севера. В решающий момент с юга подошли Уорвик и Кларенс, ударили по тылу армии короля — это решило исход дела. Гербертов, которых ненавидели как королевских любимцев, взяли в плен, препроводили в Ковентри и там казнили.

Не ведая пока о том, какая судьба постигла идущие ему на помощь войска, Эдуард осторожно продвигался из Ноттингема на юг. Весть о поражении застала его в пути. Королю показали прокламацию мятежников, одного взгляда было достаточно, чтобы определить, кто ее автор. Этот текст вместил все обиды и претензии Уорвика, непомерные амбиции Вудвилов, в нем чувствовалось огромное влияние и реальная сила фаворитов Эдуарда, которые по сути вытеснили с трона короля и сами стали править страной. Уорвик и Кларенс заговорили в один голос, и, прижатый к стене, король уступил.

Его небольшое войско было быстро рассеяно, оба свояка Вудвил вместе со своим отцом графом Риверсом, спасая жизни, бежали. Они исчезли так быстро, что, когда брат Уорвика архиепископ Йоркский, сверкая доспехами и плюмажем, догнал Эдуарда в Олни, рядом с королем оставались с десяток слуг, гофмейстер^{36} лорд Гастингс^{37} и брат Ричард Глостер.

В самых изысканных выражениях архиепископ пригласил кузена в Ковентри^{38}. Бросив взгляд на тяжелые доспехи, в которые была облачена охрана Джорджа Невила, Эдуард улыбнулся и принял приглашение. Его тут же окружили со всех сторон солдаты из графского воинства — Ричард было резко рванулся в сторону, но тут же остановился и убрал руку с меча. Наклонившись в седле, Эдуард весело потрепал брата по плечу и небрежно кивнул на прощанье Гастингсу. В инструкциях, полученных Джорджем Невилом, об этих двоих ничего не говорилось: Гастингса, который никогда не был замечен в особых симпатиях к Вудвилам, Уорвик все еще надеялся привлечь на свою сторону; что же до герцога Глостера, хоть он и оказался более крепким орешком, чем рассчитывал Ричард Невил, ему не было семнадцати, поэтому юношу можно было не брать в расчет. Обоих отпустили на все четыре стороны, а архиепископ, надувшись от самодовольства, отправился со своей добычей в Ковентри.

Едва стук копыт затих, Ричард Глостер и Гастингс, отослав слуг, устроились под деревьями, чтобы спокойно обсудить ситуацию. Переговорив, они отправились каждый в свою сторону — Гастингс на север, Ричард на запад. Посланец Ричарда Глостера, отправленный с поручениями к разным адресатам, жившим в тех краях, потерпел неудачу в Уиллоуфорде и повернул на север. Там рано утром он встретил Филиппа, возвращавшегося домой из Вудстока. Увидев человека в ливрее с символикой Йорков, Филипп решил, что это посыльный с бумагами по делу о его наследственном иске. Ничего не подозревая, юноша взял протянутое письмо, сломал печать, даже не взглянув на нее, расправил лист бумаги. Быстро перевернув его, Филипп увидел четкий росчерк темными чернилами под обычной подписью секретаря. Он нахмурился. Побледнев, юноша вновь перевернул лист бумаги и погрузился в чтение.

Филипп поднял голову.

— Это письмо от герцога Глостера, Грегори, Он на западе и приказывает мне как можно скорее ехать к нему. Времени возвращаться в Уиллоуфорд у меня нет, так что матушке все объяснишь ты. Скажи ей, что я сам пока не знаю, как долго меня не будет, но скоро обязательно дам о себе знать. И пусть все, кто только может, едут ко мне в Корф. Скажи мажордому, что это мой приказ.

Филипп дрожал от возбуждения. Он вспомнил о доспехах: отцовские ему не подходили, так что для начала придется удовольствоваться теми, что найдутся в Корфе, потом он обзаведется собственными — в таком деле никаких денег не жалко. Юноша принялся расспрашивать посыльного о том, как все было, он хотел знать подробности. Тот рассказал много такого, чего герцог не смог написать. Филипп молча слушал, поглядывая на письмо с тяжеловесной печатью — на ней был изображен флагманский корабль адмирала Англии, Ирландии и Аквитании^{39} с леопардами и лилиями Плантагенетов на парусе. Печать старая, а девиз, с тех пор как они были в Миддлхэме, изменился: «Loyaute me lie»^{40}.

Наконец группа всадников разделилась: Филипп, прихватив с собой двух слуг, свернул на юго-запад, в Дорсет, а Трейнор в сопровождении двух оставшихся поспешил в Уиллоуфорд.

Хоть были получены грозные вести, Трейнор, покидая хозяина, не смог сдержать улыбки: уж очень откровенно Филипп радовался тому, что не придется заниматься домашней работой. В последнее время Трейнор с тревогой думал о соблазнах, подстерегающих молодых людей, — им хотелось избавиться от скучных хозяйственных дел, к которым явно не лежала душа. И теперь он испытывал облегчение и радость, тем более что летнее утро было таким приятным и свежим.

На следующий день Филипп добрался до лагеря Ричарда на западе страны, уже смеркалось. Во дворе замка виднелись группы людей, которые возились с упряжью и оружием разных видов. Филиппу сказали, что милорд находится в замке. Помощник кузнеца, стоявший у наковальни, стер обильно струившийся по лицу пот и пошел провожать Филиппа к герцогу.

Лестница, по которой им пришлось подниматься, оказалась крутой и очень узкой, поэтому в сгущающейся тьме Филипп шел на ощупь. У башенной двери стоял человек, он внимательно наблюдал за тем, что происходило внизу, на подступах к мосту. Услышав звук приближающихся шагов, человек обернулся, неуверенным голосом окликнул: «Филипп?» — и протянул руку. Это был Ричард Глостер.

Он стал немного выше ростом, волосы его потемнели, утратив прежний каштановый оттенок, — теперь, пожалуй, Ричарда можно было назвать шатеном. Того полудетского лица больше не было, взгляд стал твердым и настороженным, он словно предупреждал, что молодой человек скорее сомневается в вас, нежели вам доверяет. И выдержка, словно доспехи, всегда была при нем. Юноши обнялись, затем принялись разглядывать друг друга. Ричард произнес, слегка улыбаясь:

— Я еще издали понял, что это вы. В Англии не найдется другого такого джентльмена, который не счел бы для себя зазорным отправиться за границу в сопровождении такой огромной свиты — целых два человека!

Шутка эта была у них в ходу давно, и неудивительно, что Ричард вспомнил ее сегодня. Филипп ответил с улыбкой:

— Так откуда же взять больше? Ваш посыльный перехватил меня по дороге из Вудстока.

— Стало быть, все там разрешилось благополучно? — небрежно бросил Ричард. — Должен сказать, Филипп, что вели вы себя, извините, исключительно глупо: право, я ведь мог и рассердиться, что вы годами не даете о себе знать. И что за охота так долго бороться в одиночку за свои права?

Наступила короткая пауза.

— Вы о Вудстоке? — спросил Филипп и невольно напрягся. — Но откуда же вы знаете об этих делах, милорд?

— А, да ведь Одли заходил ко мне по этому поводу нынче весной, — негромко ответил Ричард, — его беспокоили ваши судебные дела, и, по-моему, не зря. А вы что, не знали о его визите ко мне?

Филипп прикусил губу.

— Да нет, не знал. Я до глубины души признателен Вашему Высочеству… я и без того у вас в неоплатном долгу…

Филипп и сам удивился собственной несдержанности — не следует так демонстрировать свои чувства; он резко оборвал себя. Ричард спокойно произнес:

— Ну, ну, не стоит преувеличивать. К тому же я и сам был рад заняться этим дельцем: ведь вашими противниками оказались Вудвилы. Известно вам это, Филипп? Ваш родич Дженнингс оказался умнее вас — он побеспокоился о том, чтобы улестить графа Риверса задолго до того, как позарился на приданое вашей матери. И на свою долю лорду Риверсу жаловаться бы не пришлось.

Прислонившись к парапету, Ричард положил подбородок на ладони и с хитрым видом наблюдал за собеседником. Луч света со сторожевой башни коснулся его волос, стало заметно, что они все-таки сохранили свой первоначальный каштановый оттенок. Густо покраснев, Филипп не произнес ни слова. Отвернувшись, Ричард снова заговорил, на сей раз другим тоном:

— Если вы думаете, что выиграли это дело только из-за чьего-то желания сделать мне приятное, выбросьте это из головы. Король и сам ужасно разозлился, когда узнал об интригах Риверса. Впрочем, правда и то, что он пальцем не пошевелил бы, если б мне не удалось убедить его в вашей правоте. — Ричард нахмурился и замолчал, лишь постукивал пальцами по парапету. — Думаете, вы один такой? Вудвилы никому не дают покоя. Они превратили двор в помойную яму, они, словно ящерицы какие-то, всюду ползают, попирая справедливость. Похоже, во всей Англии не найдется места, где бы они не оставили свой грязный след. Риверс — это только Риверс, но так происходит всегда и повсюду.

— Но если это действительно так, милорд, — нахмурив брови, сказал Филипп, — то почему же вы здесь? Ведь мятежники утверждают, что цель у них единственная — освободить короля от влияния жены и ее родни.

— Вы что же, за дурака меня принимаете? — бросил через плечо Ричард. — Самих-то мятежников, возможно, и убедили в том, что они подняли меч именно против фаворитов моего брата, но у графа Уорвика совсем иные цели. Вы уж поверьте мне, за три года я достаточно хорошо понял, что на самом деле нужно моему кузену Уорвику.

— Его Королевское Высочество Кларенс, — осторожно заметил Филипп, — как будто не разделяет вашего мнения.

После продолжительного молчания Ричард произнес только одно короткое слово: «Нет». Равнодушно и бесцельно он смотрел вниз, где в густых сумерках дорога у моста круто сворачивала в сторону. Лето выдалось жаркое, воды во рву почти не осталось, по краям, в грязи, ползали мухи. Одна залетела сюда. Ричард прихлопнул ее и повернулся к гостю.

— Филипп, через несколько дней я еду к Гастингсу: он на севере, собирает отряды. Поедете со мной?

Щелкнув хлыстом по сапогу, Филипп улыбнулся:

— А зачем бы иначе я оказался здесь?

— Времена смутные, и я не могу поклясться, что на службе у меня вы непременно выиграете.

— А я и не ищу выигрыша, милорд.

Они посмотрели друг другу в глаза, неожиданно Ричард широко улыбнулся.

— Право, Филипп, вы ни капельки не изменились. Знаете, мне иногда так не хватает Миддлхэма. Между прочим, здесь Роб Перси — видели его внизу? Ладно, пошли ко мне, выпьем по стакану вина.

Ричард двинулся к лестнице. Плащ его остался на парапете, Филипп, следуя за господином, поднял его. Шерсть пахла густой смесью трав и жарким солнцем. Пройдут годы, но запомнятся ему и этот запах, и то, как спускались они по лестнице.

Ветреным весенним днем, когда изо рта у трудяг лошадей шел густой пар, а воды пролива сплошь покрывались барашками, граф Уорвик бежал из Англии. С ним были жена, дочери, зять герцог Кларенс и их сторонники — те, кому нашлось место на кораблях. Остальные, не поместившиеся на суднах, были взяты в плен Ворчестером, которому король Эдуард поручил поймать беглецов. Плененные были вскоре обезглавлены, их тела — расчленены и насажены на шесты в порядке назидания тем, кто все еще называл графа Уорвика своим другом.

К этому времени флотилия Уорвика была уже далеко. Погода стояла отвратительная, дул сильный пронизывающий ветер, дождь мощными струями обрушивался на палубу. В Кале, где находились англичане, на его просьбы о заходе в порт ответили пушечным выстрелом, а пока он вел переговоры с губернатором, у его дочери Изабеллы, рядом с которой находились лишь мать и сестра, родился сын, Роды были преждевременные, еще целый месяц оставался до срока, и ожидаемый к Пасхе ребенок появился на этот свет мертвым. Похоронили его в море, и даже поминальную молитву некому было прочитать. Всю ночь корабли Уорвика простояли под прицелом пушек, на следующий день они взяли курс на запад. Какое-то время с берега виднелись все уменьшающиеся в размерах, ослепительно белые на фоне неба и моря паруса, но потом они скрылись из вида…

Зиму Филипп провел в Уэльсе, там Ричард Глостер пытался навести порядок, договариваясь с местными военачальниками, которых внутригосударственные раздоры постоянно подталкивали к мятежам. Отбив несколько королевских замков, Ричард с начала зимы следил за действиями мятежников. Скучное это было времяпрепровождение — захват обозов, ночные переговоры в какой-нибудь забегаловке при тусклом освещении. Но к Рождеству с башни Кардиган было спущено последнее знамя бунтовщиков, и они смиренно разошлись по домам, благодаря судьбу, что с них не спустили шкуру. Все, что происходило потом, Филипп находил достаточно бессмысленным: положим, в Кардигане было теплее и уютнее, чем в грязных и запущенных хижинах, где они ютились прежде, но валлийцам, населявшим полуостров Уэльс, оказалась совершенно чужда сама идея закона, охраняющего права бедняков. И скепсис их нередко принимал отвратительные формы.

Ранней весной из Англии пришло сообщение о беспорядках в Ланкашире: осиное гнездо Уорвиков снова зашевелилось. Впрочем, бунт был быстро подавлен, сам Уорвик даже не успел прийти на помощь. Кроме того, бунтовщики продемонстрировали готовность к покаянию, заговорили о лояльности, мол, не Ланкастеров они собирались возвести на трон, а брата короля Джорджа Кларенса.

Задолго до того Ричард Глостер опять оказывал помощь Эдуарду. На пути из Уэльса его войска неожиданно столкнулись со сторонниками лорда Стэнли, которых лорд, следуя призыву своего шурина графа Уорвика, постепенно собирал под боевые знамена. Ричард не знал, что Уорвик обращался с просьбами к мужу сестры, но что люди Стэнли — вояки никудышные, ему было известно. И действительно, он легко с ними справился. Стэнли, человек осмотрительный, намек Ричарда понял сразу и остался в Ланкашире. Для Уорвика и Кларенса, поспешно бежавших из Ковентри, этот провал означал крушение последних надежд. Когда Ричард соединился с главными королевскими силами в Йорке, ему оставалось только наблюдать за поимкой нескольких оставшихся бунтовщиков, о которых он прежде и не слышал, а вот двое главных от Ворчестера все-таки ускользнули.

Узнав об этом, Эдуард пришел в ярость, однако же ограничился формальным протестом королю Людовику в связи с теплым приемом, оказанным лордам Уорвику и Кларенсу во Франции. А членам своего совета, возмущенным поведением короля Франции, сказал, что скоро будут вести и похуже. И действительно, они не замедлили появиться: летом в своем анжерском дворце Людовик устроил дружественную встречу Ричарда Невила, некогда грозы Йорка, и королевы-изгнанницы из рода Ланкастеров.

Даже при дворе Людовика не всем это понравилось, а донесение о состоявшейся церемонии скоро было в руках у англичан. Маргарита Анжуйская заставила графа Уорвика пятнадцать минут стоять перед ней на коленях и каяться в прошлых грехах. После этого Людовик, излучая добросердечие и убежденность в успехе дела, организовал подписание соглашения, по которому семья Невил обязалась всячески содействовать возвращению Ланкастеров на их прежнее место в иерархии. Это было подтверждено помолвкой младшей дочери графа Уорвика и сына Маргариты принца Ланкастера.

В Европе смеялись над герцогом Кларенсом, который в результате всех своих мытарств остался с носом: Ланкастерам он был не нужен, они рассчитывали на потомство принца своей крови, а у короля Эдуарда и его жены, доносили французские дипломаты при английском дворе, скоро родится еще один ребенок, на сей раз, надо надеяться, сын.

Эдуард не нуждался в предупреждениях своих шпионов^{48}, что в любой момент можно ожидать высадки ланкастерских войск на английских берегах, — север оставался его слабым местом, и на протяжении всего тревожного лета до столицы неизменно доносилось эхо все новых волнений. Постоянно возникали беспорядки у Нортумберленда, тамошний народ так и не примирился с тем, что традиционная вотчина графов Перси была отдана Джону Невилу. В конце концов Эдуарду пришлось освободить последнего Перси из тюрьмы Флит, где он находился после поражения при Таутоне, и вернуть земли его отца. Джону Невилу он щедро возместил эту потерю, дав земли и титул маркиза. Главным было имя, и, когда от Перси, только что вернувшегося домой, пришло сообщение о бунте приверженцев графа Уорвика, который он в одиночку подавить не в состоянии, новоиспеченный маркиз Монтегю не выказал особого желания помогать ему.

До Ричарда Глостера, возвращающегося из своей последней поездки в Линкольншир^{49}, дошли очень неприятные слухи. В Вестминстере Эдуард показал ему сообщения от графа Нортумберленда.

Обругав графа безмозглым тупицей, король сказал, что ему ничего не остается, как снова ехать на север и самому улаживать эти дела. А Ричарду надо пока забыть про Уэльс и ехать с ним. Йоркшир — сердце вотчины Уорвика, и надо, чтобы оно наконец дало осечку и остановилось. Братья разложили на столе карту из желтого пергамента, король водил по ней пальцем, указывая на источники опасности: пустынное побережье между Скарборо^{50} и Уошем^{51}, там в любом заливе можно незаметно причалить к берегу, дальше простираются земли, где много недовольных.

Не отрывая взгляда от карты, Эдуард спросил:

— Ты согласен, что лучшего места ему не найти? Это последняя надежда Уорвика — тут у него полно друзей, а места он знает как свои пять пальцев. Я бы на его месте ничего другого не искал.

Ричард тоже пристально глядел на карту. Обоим представилось побережье по эту сторону Ла-Манша^{52}, которое с продвижением короля на север сразу же оголяется, и сторонников Эдуарда здесь не так много, чтобы надежно противостоять вторжению.

— Думаю, что он ударит с севера, — сказал наконец Ричард. — Я бы, во всяком случае, поступил именно так.

Вскоре он ушел к себе. И хотя с момента возвращения из Линкольна прошло всего несколько часов, герцог Глостер почти сразу куда-то отправился. Филиппу, отдохнувшему немного в тесном помещении, отведенном усталым спутникам Глостера, сказали, что Его Высочество вернется в Вестминстер только к вечерней молитве. Изящный, весь в драгоценностях, юный джентльмен, случайно услышавший этот разговор, заметил, что, насколько ему известно, герцог Глостер отправился по реке в Саутворк^{53}. За этим сообщением последовал взрыв смеха, свидетельствующий, по-видимому, об отличном расположении духа отдыхающих. Филипп, неизменно испытывавший при встречах с сэром Томасом Греем что-то вроде тошноты, с раздражением почувствовал, что краснеет. Небрежно поигрывая коробкой от духов, сын королевы улыбнулся и повторил, весь излучая доброжелательность:

— Саутворк. А как вы думаете, сэр Филипп, что там могло понадобиться милорду Глостеру?

Стараясь держать себя в руках, Филипп холодно ответил:

— Полагаю, он поехал туда проведать сына. Милорд — очень внимательный отец.

Грей снова рассмеялся, понюхал коробочку и бережно водворил ее в кармашек на поясе.

— Да, да, так называемый сэр Джон Глостер, как же это я запамятовал, И разумеется, милорд взял с собою в путешествие ту шлюху, что родила ему этого ублюдка. Конечно, я последний, кто кинет в него камень за такие забавы, только, если уж Глостеру они так по душе, пусть будет поразборчивее в выборе. — Не спуская глаз с Филиппа, он распрямился и добавил: — Честно говоря, думаю, это очень неудобная штука, — он похлопал себя сзади по плечу, — когда, как бы это получше выразиться, наслаждаешься обществом дамы. Однако следует признать, что милорд наилучшим образом справился с трудностями. Не сомневаюсь, что скоро эту шлюху вместе с целым выводком таких же вот ублюдков представят ко двору.

— А я как раз очень сомневаюсь в этом, сэр, — ровно произнес Филипп. — Кулаки у него непроизвольно сжались, и, чтобы успокоиться, он прижал ладони к бедрам. — В таких делах безупречный вкус милорда Глостера всем нам мог бы послужить примером.

Это было рискованное заявление, но Филипп был слишком зол, чтобы заниматься расчетами, к тому же Томас Грей, как никто другой, знал, по какой лестнице они с братом добрались до своего нынешнего положения. Если бы не его мать, которую Эдуард Йорк, повинуясь чистой прихоти, извлек из совершенной безвестности и вознес на самый верх, им так и пришлось бы влачить жалкое существование до конца своих дней. Искорка, вспыхнувшая внезапно в круглых глазах Вудвила, принесла Филиппу чувство некоторого удовлетворения, и, слегка поклонившись, он отошел.

У поверхности пруда застыла форель — удлиненная тень в чистой воде. Круглый глаз рыбешки смотрел на Фрэнсиса. Лениво пошевельнувшись, молодой человек нащупал камешек и швырнул его в воду — разошлись круги, а когда все успокоилось, тень под водой исчезла.

Вставать было лень. Фрэнсис пристально смотрел на воду, на кусты, на ветви бука, уже тронутые осенним золотом. Земля после холодной ночи была твердой как камень. Теперь светило солнце, воздух потеплел, но долго лежать на земле было не так уж приятно, да и небезопасно, к тому же Фрэнсис страшно проголодался. Он с сожалением вспомнил о пинте пива и куске хлеба, которые полагались ему сегодня, — наверное, напрасно он так высокомерно от них отказался. Выругавшись вполголоса, он поднял очередной камешек и приготовился с силой швырнуть его в воду, но не успел: сверху послышались шаги.

Дорожка, ведущая к пруду, была крутой, по ней шагала девушка — осторожно, изо всех сил стараясь придержать юбку. Как это ей удавалось, непонятно: обе руки были заняты. Фрэнсис повернулся, и при виде ноши мрачное выражение его лица вмиг изменилось — оно буквально расплылось в улыбке. Фрэнсис сел и протянул руку, девушка, найдя на траве место помягче, поставила рядом с ним полную до краев чашу.

— Я принесла тебе немного поесть, — сообщила она.

Еда была завернута в салфетку, и девушка принялась неторопливо разворачивать ее. Под салфеткой оказались пышная булка, кусок мяса в соусе, две сосиски, сладости и груша. Девушка беспокойно осмотрела угощение, а Фрэнсис наклонился и поцеловал ее в кончик носа.

— Анна, тетушка же шкуру с тебя спустит. Я сегодня на голодном пайке, разве ты не знаешь?

— Да, кузен говорил мне. — Вид у нее был понурый, и Фрэнсис поджал губы.

Не в первый раз он подумал о том, как это Хамфри Тэлботу не икается, но трехмесячные странствия по волнам семейного моря научили его осторожности, и он не произнес ни слова. Фрэнсис целиком переключился на принесенную женой еду. Анна налила ему вина. Жадно заглатывая куски мяса, Фрэнсис проговорил:

— Стало быть, Хамфри тебе уже все поведал. Очень мило с его стороны! Что же, он думал, я сам ничего не скажу?

Анна нервно теребила платье.

— Он сказал… Он сказал, что ты оклеветал принца Уэльского и оскорбил королеву^{63}.

— Ах вот как, он считает это клеветой? Да ведь я всего только и сказал, что незачем ему волноваться: вряд ли Эдуард Ланкастер будет походить на Простака Гарри, потому что отцом-то его скорее всего является Сомерсет^{64}. Я думал, что, наоборот, это должно его успокоить. Впрочем, в любом случае жаль, что ваш дядюшка вмешивается в наши отношения. — Фрэнсис почесал за ухом, словно оно все еще горело от прикосновения ладони Тэлбота. Правда, незабываемое выражение лица Хамфри могло бы вытеснить это ощущение. В молчании Анны чувствовалось явное неодобрение, и, искоса посмотрев на нее, Фрэнсис выдавил из себя: — Ладно, напрасно я так о Простаке Гарри. Старый Ланкастер вполне безобиден, даже с короной, которую граф Уорвик напялил на его пустую башку. Вряд ли он сам этого хотел, дурачок.

Это было самое большее, что Фрэнсис мог из себя выжать, но Анна, казалось, его не слышала.

— Вы говорите о короле, — важно и холодно произнесла она. Фрэнсис лишь поднял брови и снова улегся на траву, скрестив руки за головой.

— Но я же сказал, что он совершенно безобиден, — мирно заметил Фрэнсис. Однако и это на Анну не произвело никакого впечатления. В глазах у нее мелькнула искра гнева.

— Дядя говорит, — тщательно подбирая слова, начала она, — что граф Уорвик хочет, чтобы все было, как он велит, пока он ждет из Франции принца Эдуарда и королеву. Дело в том, что у него много врагов, и господа вроде графа Оксфорда и родича моего дяди Шрусбери недовольны, что лорду из семьи Йорк отдается предпочтение перед теми, кто и в самые трудные времена верно служил Ланкастерам.

— Да, и не забыть бы еще про лорда Стэнли, который вроде сделался более правоверным ланкастерцем, чем все они вместе взятые, — рассмеялся Фрэнсис. — Я слышал, он был в свите Уорвика, когда Его Светлость вошел в Лондон и тут же направился в Тауэр^{65} вызволять Генри, куда сам же его и упек пять лет назад в угоду королю Эдуарду. Как удивительно все перепуталось, право! Оксфорд — Стэнли — Шрусбери — Уорвик, не говоря уж о герцоге Кларенсе, который теперь мальчиком на побегушках у своего тестя. Интересно, о чем они за столом разговаривают. Ведь за последние десять лет они только и знали, что грызлись.

— И еще мой дядя, — ледяным голосом произнесла Анна. — Вы забыли про дядю.

— А, ну да, разумеется, лорд Тэлбот! — воскликнул Фрэнсис. Они сердито посмотрели друг на друга. Внезапно лицо его осветилось улыбкой, он притянул Анну к себе.

— А ну их всех к черту! Перестань дуться, дорогая.

Анна уперлась было, но затем, явно смягченная покаянным выражением, появившимся у него в глазах, с трудом подавила улыбку. Обняв ее за талию, Фрэнсис другой рукой разрезал грушу на четыре части. Вместе они быстро расправились с ней. Анна откинулась на плечо мужа.

— Вот так-то лучше, — довольно сказал он. — А теперь, если мы освободимся еще и от этого… — Он потянулся к целому сооружению у нее на голове (скорее всего это была шляпа в форме сердечка из какого-то жесткого, неподатливого материала, поверх всего спускалась кисейная вуаль). Подо всем этим прятались роскошные косы, которые так и засверкали медью на солнце. Фрэнсис взял Анну за подбородок, она поежилась и бросила взгляд через плечо, а он сжал пальцы.

— Перестань ерзать. Я хочу тебя поцеловать.

Наступило молчание. Через некоторое время Фрэнсис критически заметил:

— Не очень-то по душе мне это платье, мадам, оно какое-то удручающе скромное, знаете ли. Так что будет лучше, если мы…

Кожа ее отливала молочной белизной, лишь на щеках и шее были золотистые пятнышки. Они так много времени проводили на воздухе — осень выдалась на удивление теплой, — что прямо по линии выреза солнечные лучи провели на коже Анны четкую линию. Зеленые глаза ее, сейчас затененные дважды — собственными ресницами и его склоненной головой, — неожиданно пристрели голубоватый оттенок. Шорох барсука, донесшийся откуда-то снизу, так же грубо оборвал тишину, как если бы это был шаг человека: поспешно выпрямившись, Анна одернула платье. Фрэнсис насмешливо наблюдал за ней, но, видя ее смущенную улыбку, промолчал и только взял за руку. Уступая его ласке, она робко сказала:

— Хорошо бы, ты не воевал постоянно с Хамфри.

Поглаживая ее ладонь, Фрэнсис ответил с лукавой улыбкой:

— Да я и не воюю, тем более постоянно: ведь он же здесь не все время.

— Ну, спасибо хоть на этом, — буркнула она, и Фрэнсис виновато засмеялся.

— Ну что тут поделаешь, любовь моя, — даже ради тебя не могу вынести твоего кузена. Так что и впрямь тебе надо радоваться, что в последнее время он все больше в Оксфорде живет; иначе мы давно бы уже друг другу кости переломали. — Улыбка на ее лице сменилась выражением упрека. Опершись на локоть, Фрэнсис нервно ухватился за пучок пожухлых цветов, сухие стебли подались легко.

— Ну ладно, я попробую, дорогая. К тому же это самое меньшее, что я могу сделать для твоего дяди. Ведь он всегда старается быть ко мне справедливым, и я знаю, чего это ему стоит. — Снова завладев рукой Анны, Фрэнсис поднес ее к губам. — Знала бы ты только, какие мысли приходили мне в голову, когда я здесь появился. Я был уверен, что меня послали сюда, чтобы твои не стали на сторону Уорвика, когда он высадится в Англии. В душе я поклялся, что лорд Тэлбот пожалеет, что слышал имя Фрэнсиса Ловела.

— А я немного испугалась. — Снова на лице Анны появилось застенчивое выражение. — Ведь мы так давно не виделись, я даже не могла вообразить себе, каким ты стал, а Хамфри сказал… — Она в смущении остановилась, но тут же поспешно закончила: — Я ведь так долго здесь жила, что он сделался мне как брат. Даже когда меня привезли из Равенсворта, чтобы выдать замуж, отец потом, когда дядя попросил, разрешил мне вернуться назад.

Нежно обняв Анну, Фрэнсис поглаживал ее волосы.

— Дорогая, у тебя в Йоркшире несколько братьев, и Хамфри Тэлбота среди них нет. Ты что же, считаешь меня совсем безмозглым? Тебя ведь отправили в такую даль к доброй твоей тетушке не затем, чтобы обучать искусству вышивки. Может, лорду Тэлботу это было более или менее все равно, но мадам твоя тетушка явно лелеяла какие-то надежды, во всяком случае, до тех пор, пока граф Уорвик не поведал твоему отцу, что планы изменились. Так что же удивительного в том, что кузену Хамфри не терпится, чтобы меня сгноили в Тайберне^{66}? — Если это и была шутка, то только наполовину.

— Дурачок, — нежно проговорила Анна и поцеловала его.

Прижавшись к ней щекой, Фрэнсис с удивлением и грустью подумал, что ничего-то Анна не понимает. Это и само по себе огорчительно, но еще хуже то, что Хамфри Тэлбот — и это он знал точно — все понимает слишком хорошо. Это стало ясно с первых дней жизни под крышей лорда Тэлбота. Сын его оказался буквально вездесущим: вот он прислуживает отцу за столом, вот встречает гостей, вот нежится в верхних покоях, предаваясь с маленькой кузиной воспоминаниям о детстве, когда они были рядом, — воспоминаниям, в которых чужаку места нет. Но это было в самом начале, до того как граф Уорвик перевез своего кузена через Ла-Манш и на троне вновь утвердился Ланкастер. Тогда они еще более или менее ладили. Тэлботы не были в дружбе с Ричардом Невилом, но Генри Ланкастер был их кумиром, их богом.

Анна и Фрэнсис снова надолго замолчали, но молчание теперь было каким-то другим. И хоть по-прежнему он обнимал ее, Анна, даже и не видя, знала, как упрямо сжаты у него губы и какая в глазах застыла тоска. Она лежала тесно прижавшись к нему, как в постели, но он ушел далеко, и туда она за ним следовать никак не хотела. Острое чувство обиды перемешивалось с чувством жалости и сострадания.

— Фрэнсис, — прошептала она, поглаживая его по щеке.

Он опустил глаза и, встретившись с нею взглядом, словно бы встряхнулся.

— Я люблю тебя, родная. Наверное, придет день, когда милорду Уорвику угодно будет вспомнить обо мне, и тогда… — Анна вздрогнула, а Фрэнсис крепче прижал ее к себе. — Тогда мне, может, придется уехать, — едва слышно проговорил он, уткнувшись в ее волосы. — Снова став моим опекуном, граф, наверное, захочет, чтобы я всегда был у него под боком. Но я буду часто навещать тебя, даже если об этом придется просить его. Жить подолгу вдали от тебя — я этого просто не выдержу. А через пять лет — даже меньше — им придется вернуть мои земли, и я увезу тебя в Минстер-Ловел.

То, что Анна может ожидать этого дня не так нетерпеливо, как он, Фрэнсису в голову не приходило, и он с энтузиазмом продолжал:

— Ты когда-нибудь бывала в Оксфордшире? Вообще-то там не как здесь — в основном равнина, но там, где я живу, — холмы. До меня на этих землях жило двенадцать поколений баронов Ловелов. Я — тринадцатый.

— Плохая примета, — выпалила она, а Фрэнсис, проводя пальцами по ее бровям, рассмеялся. — Но ты — моя хорошая примета.

Повернувшись на спину, он положил голову ей на колени и смотрел на меняющее цвет небо.

— Там хорошее поместье, в Минстер-Ловеле. Дом новый, его построил дедушка для своей жены, она из Ротерфилдов. В доме есть тайник, скрытая комната, и мальчишкой я часто старался себе представить, кто там скрывался — а может, и умер? Когда-нибудь я покажу ее тебе. Замок в Ротерфилде нам достался как приданое бабушки — очень большой и старинный, на нем флюгер есть, формой лису напоминающий. Матери он нравился, она любила там жить. Но я родился в Минстер-Ловеле и, хотя не был там с тех самых пор, как привезли из Таутона отца, помню каждый кирпичик и каждую лесенку. — Он отломил прямо над головой нависавшую ивовую ветку и, рассеянно обрывая желтые листья, некоторое время молчал. — Эти земли принадлежат нашей семье еще с нормандских времен. Один из Ловелов взял сторону Матильды, когда против нее выступил Стивен Блуа^{67}. Я, можно сказать, только из колыбели вышел, когда отец, который вообще-то редко заходил в детскую, рассказал мне эту историю и объяснил, что я должен из нее извлечь. Мои предки служили английским королям больше трехсот лет, и вот тебе пожалуйста — я здесь черт-те чем занимаюсь, а граф Уорвик наживается за счет моих земель и использует нажитое против законного своего властителя. — Ветка с треском разломилась. Отбросив ее в сторону, Фрэнсис перевернулся и уткнулся лицом в дерн.

Сложив на коленях использованную салфетку, Анна сочувственно посмотрела на мужа. Она подумала о том, что хватка у ее дяди может быть куда крепче, чем это кажется. Ей захотелось расспросить об этом Фрэнсиса, но из такта Анна промолчала, протянула ему руку. Но Фрэнсис раздраженно отбросил ее. Посидев в раздумье еще немного, она взяла пустую чашу и медленно двинулась прочь.

Анна ушла так тихо, что Фрэнсис даже не понял, что ее уже нет рядом. Потому и послышавшиеся рядом шаги не привлекли его внимания. Вдруг прямо над его ухом прозвучал голос:

— Бедняга Фрэнсис. Вот что значит иметь длинный язык!

Нарочито медленно Фрэнсис перевернулся на спину и, прикрыв от солнца глаза, посмотрел вверх. Рядом с ним стоял юноша. Он очень напоминал Анну, особенно тонким овалом лица и золотистыми локонами, но сходство это Фрэнсиса ни в коей мере не радовало. Хамфри Тэлбот, посмеиваясь и выделывая ногами странные фигуры, нависал прямо над ним.

— Ну что, Ловел, слабо выдержать наказание? А ведь за дурные манеры наказывают, хоть этому-то вас должны были научить в Миддлхэме.

Не пошевелившись, Фрэнсис негромко проговорил:

— Что это за петушок тут раскукарекался?

Танец прекратился. Внимательно оглядывая распластавшуюся на земле фигуру, Хамфри испытал прилив той злобы, что всегда охватывала его при виде Фрэнсиса Ловела. Интересно, в сотый, должно быть, раз спросил он себя, что могла найти его славная кузина в этом отвратительном типе? Губы его крепко сжались. Фрэнсис настороженно наблюдал за Хамфри, сжимая кулаки и готовясь в любой момент дать сдачи. Помолчав немного, Хамфри произнес сквозь зубы:

— Нет, вас действительно давно пора проучить. И на сколько еще у отца хватит терпения?

— Да? А я-то думал, он любит меня, как родного сына. — Зевнув, Фрэнсис прикрыл глаза. — Вы утомляете меня, Хамфри. Шагайте-ка на кухню да потолкуйте с поваренком, самая для вас компания.

— Неблагодарный! А я-то принес ему новости. Нет, право, вы не заслуживаете такого подарка, придержу-ка их лучше при себе. — Улыбаясь и ковыряя ногой землю, Хамфри посмотрел вниз. — Вы уезжаете отсюда, Ловелл. Час назад приехал посыльный от графа Уорвика. И если хотите получить добрый совет, то вот он: ведите себя там прилично. Во Франции знают, как обращаться с невежами.

Если Хамфри хотел произвести эффект своим сообщением, то это ему вполне удалось. Фрэнсис вскочил на ноги и на какое-то время, казалось, даже лишился дара речи. Довольный произведенным впечатлением, Хамфри повернулся и собрался уходить. В этот момент сзади послышался шорох и в плечо ему вцепились железные пальцы.

— Что вы этим хотите сказать, Тэлбот? Говорите, не то хуже будет.

Весь побелев от ярости, Хамфри освободился от хватки.

— Ишь чего захотел! Не мое это дело — растолковывать, что да как. Ну да ладно, так и быть. Скажу, чтобы вы не волновались: не скоро вам придется встретиться с моей кузиной. И чтобы забыть вас, времени у нее вполне хватит.

— Да, и не такие браки, как наш, расторгаются. Это ваших рук дело, ублюдок несчастный. Думаете, я не понимаю, зачем вам это нужно? Что-что, а надежду вы лелеять умеете, что бы по этому поводу ни думали Церковь и король.

Хамфри демонстративно всплеснул руками.

— Вы, должно быть, совсем спятили, Ловел. Благодарить вы можете только самого себя. Мой отец долго терпел вас, но и его терпению пришел конец. Так и скажите кузине, впрочем, вряд ли она будет по вас плакать, и недели не пройдет, как забудет.

Пламя вспыхнуло прямо перед глазами у Фрэнсиса. Не сознавая, что делает, он кинулся на Хамфри и в себя пришел, только почувствовав, что навалился изо всех сил на чью-то спину. Впрочем, и Хамфри был в таких делах не новичок, отпор дать умел: рыча, словно обезумевшие псы, они катались по траве, но тут на тропинке, спускавшейся к пруду, послышались торопливые шаги и чей-то голос произнес:

— А ну-ка, прекратить немедленно!

Ближайший из противников, а им оказался Фрэнсис, почувствовал увесистую оплеуху, барьером между драчунами стал огромный сапог. Тяжело дыша, они поднялись на ноги и, словно на лезвие, натолкнулись на холодный взгляд лорда Тэлбота.

— Как это прикажете понимать? — выдержав зловещую паузу, спросил он. — Вас что, под замок прикажете посадить, чтобы немного успокоились? Вы только посмотрите на них! — Он сердито перевел взгляд с одного на другого. — Хамфри, сколько раз тебе можно говорить! На сей раз тебе это так с рук не сойдет. Что же касается тебя, Фрэнсис, то сегодня ты уже был наказан… — Тэлбот остановился, подыскивая слова. Фрэнсис тут же воспользовался паузой:

— Милорд, можно спросить вас? Это правда… это правда, что меня отправляют во Францию? — Он весь дрожал от страха.

— Ах, вот оно в чем дело. — Голос у Тэлбота чуть смягчился. — Я был бы тебе признателен, Хамфри, если бы ты не совал свой нос в чужие дела. Однако же… — Он замялся. — Да, это правда. Это не мое решение, Фрэнсис. Герцог Уорвик передал право опеки твоему дяде, лорду Бомону, — добавил он, перехватив непонимающий взгляд Фрэнсиса. Услышав это имя, юноша вспыхнул.

— Бомон! Но он же… — Под упреждающим взглядом лорда Тэлбота он остановился, однако алый след непроизнесенных слов был столь же отчетлив, как если бы они были сказаны.

В годы правления Йорков виконт Бомон пребывал в изгнании, при скромном и маленьком дворе Маргариты Анжуйской, но с возвращением на трон Ланкастера этот неукротимый рыцарь, брат покойной матери Фрэнсиса и близкий родич молодого герцога Бэкингема, вернулся в Англию и стал одной из основных опор неустойчивого режима нового короля. Слыша со всех сторон ропот старых приверженцев Ланкастеров, Уорвик явно решил ублажить одного из виднейших представителей этой партии, передав ему опеку над гигантскими владениями Ловелов. Это значило расписаться в собственной слабости и вряд ли возвышало Уорвика в глазах того, кому принесли дар. Властный, вспыльчивый, Уильям Бомон шутить не любил, а уважавший его лорд Тэлбот с явным облегчением собирался передать виконту его племянника.

Помолчав немного, Фрэнсис хрипло сказал:

— Ясно.

Не спуская глаз с его побелевшего лица, Тэлбот заметил:

— А чему ты, собственно, удивляешься? Даже странно. Разве ты не знал, что твой… твой опекун вовсе не собирается держать тебя в этом доме целую вечность? — Тут Тэлбот запнулся. Дело в том, что тогда опекуном Фрэнсиса был Эдуард Йорк.

Фрэнсис нетерпеливо отмахнулся.

— Да, конечно, я знал это. Но… А как с моей женой? Мне разрешат навещать ее?

— Пока ты в Англии, не вижу, что могло бы помешать этому, — сухо откликнулся барон. — Дядя хочет, чтобы первое время ты пожил с ним в Виндзоре, а это не такое уж немыслимое расстояние. Так что пока твоя жена остается у меня в доме… — он мрачно посмотрел на сына, неподвижно стоявшего рядом с Фрэнсисом, — ее муж может быть уверен, что здесь ему всегда будут рады. Но лорд Бомон решил, что следующие несколько лет ты проведешь во Франции, а оттуда, согласись, ездить сюда не очень-то удобно.

— Несколько лет? — медленно проговорил Фрэнсис.

— Ну да. Естественно, у твоего дяди появились во Франции тесные связи, и еще он считает, что неплохо бы тебе повидать мир, ну и, может быть, пожить в более спокойных краях. Должен сказать, что я в общем с ним склонен согласиться, — заключил лорд Тэлбот и, посмотрев на несчастное лицо юноши, добавил: — Да что с тобой, ведь тебе не смертный приговор объявляют. Иные молодые люди тебе позавидовали бы.

С этим нельзя было не согласиться, но Фрэнсис словно не слышал своего собеседника.

— Да нет же, вы не понимаете, — сказал он. — Дело в том, что она… словом, ей кажется, что она ждет ребенка.

Мгновенно наступившую тишину разорвал хриплый кашель:

— О Господи, — с трудом выговорил Хамфри Тэлбот. Послышались торопливые шаги. «Ушел, не выдержал», — подумал Фрэнсис.

Снова наступила тишина, в продолжение которой Фрэнсис, казалось, успел изучить форму и цвет каждой отдельной травинки.

— А почему мне об этом не сказали? — тихо спросил Тэлбот.

— Так ведь никому не сказали, — порывисто произнес Фрэнсис. — Мы не были уверены… У нее трехнедельная задержка, ну и мы боялись, что женщины заметят… — Он подумал о всякого рода шуточках и вопросах, мишенью которых они сделались с самого начала. Тут в основном упражнялась тетка Анны, которая сама была на четвертом месяце беременности, язык у нее был как бритва, и она во все совала свой длинный нос. То замечание сделает, то насплетничает, то тайком в белье заглянет. — Короче, мы хотели немного выждать, — безнадежно вздохнув, заключил Фрэнсис.

— Идиоты! — заорал барон. — Если бы я только знал… — Он резко оборвал себя. Вид у него был наполовину обозленный, наполовину участливый, настолько участливый, что понятно стало, отчего Анна любила его больше родного отца, которого едва помнила. — Ладно, теперь уж ничего не поделаешь, — наконец сказал он. — Лорд Бомон твердо решил отправить тебя во Францию — климат этой страны, считает он, тебе чрезвычайно вреден. Право, мне очень жаль, Фрэнсис: будь моя воля, я бы непременно тебе помог.

Фрэнсис помолчал немного, а затем, сцепив руки за спиной, спросил:

— Ну и когда… когда мне уезжать?

Услышав в ответ: «Сегодня в полдень», он кивнул, словно ничего другого и быть не могло, и в почти каком-то сомнамбулическом состоянии пошел к дому.

Во дворе он увидел незнакомую упряжку лошадей, вокруг которых суетились слуги Тэлбота и Невила. Попона и седельные сумки посланца Уорвика внесли в дом, сам посланец, рыцарь по званию, пил наверху вино с леди Тэлбот. Между тем готовили новых лошадей и выносили вещи Фрэнсиса из их с Анной комнаты наверху. Дом небольшой, и эта комната была у них единственной. Фрэнсис надеялся найти Анну там, но она была с теткой и гостем — так что, подобно заключенным, им пришлось лишь молча переглядываться.

Меньше чем через час настало время прощаться. День пошел на вторую половину, похолодало, небо сделалось свинцовым, птицы уселись на забор вдоль дороги. А когда путники свернули на Глостерскую дорогу, пошел снег.

Прошлой ночью в Брюгге выпал снег, и в узких улочках, куда с трудом проникают лучи солнца, так до конца и не стаял. Пересекая пустынную в этот поздний час Гран-Плас^{68}, Филипп услышал сзади чьи-то шаги; поначалу он не обратил на них особого внимания, спокойно продолжал свой путь, но потом, вслушиваясь, понял, что что-то тут не так. Его явно хотели догнать, к тому же преследователи старались идти потише, хотя стук каблуков совсем приглушить не удавалось. Подобно всем беднякам иностранцам, Филипп на собственной шкуре испытал, что значит обращаться за помощью к здешним служителям закона. Дойдя до того места, где колокольня отбрасывает густую тень, он остановился и свернул с площади в один из переулков, ведущих к глянцевой черноте канала. Несколько пар глаз, более привычных к темноте, чем его, увидели это, преследователи свернули в тот же переулок и двинулись за Филиппом. Их было четверо. Переулок был узкий, так что они занимали все пространство между домами, а тени от развевающихся на ветру плащей сливались в одну. Сначала Филипп принял их за юных горожан, которые, услышав, как он разговаривает на постоялом дворе, пошли следом, чтобы задать ему трепку — англичане в Брюгге были не слишком популярны, так что обчистить их грехом не считалось, тем более что денежки у них должны были водиться. Но при свете луны Филипп увидел в руках у преследователей мечи с короткими клинками, которые доставлялись сюда через всю Европу из Базеля^{69}. Такие обычно носят профессиональные солдаты, но только не на поле боя, а в промежутках между сражениями. Филипп ласково погладил рукоятку своего боевого меча — без таких люди Глостера после самой первой уличной стычки никогда нигде не появлялись, особенно в чужой стране. В глубине переулка было еще темнее: Филипп медленно продвигался вперед и слишком поздно понял свою ошибку: ближе к площади у него было бы больше пространства для маневра, да и на прохожих можно рассчитывать. На поясе у Филиппа предательски позванивал монетами кошелек; правда, он настолько отощал, что невозможно было поверить, будто воры на него позарятся: теперь он бы и мальчишке из трактира не показался достойным внимания. Филипп подошел к ближайшему дому, оперся о него спиной, принял удобную позу и, выхватив меч из ножен, решительно отбил первую атаку.

Боевой рыцарский меч был длиннее клинков противников, но тяжел, с ним особенно не развернешься, к тому же используют его только против противника, вооруженного так же. Первый длинный выпад заставил грабителей — если это и впрямь были грабители — отнестись к Филиппу с уважением: они отступили, перегруппировались и пошли в новую атаку парами, стараясь подстраховывать один другого. В конце концов они все-таки сбились в кучу. Рассыпься они, и бой — Филипп знал это точно — не продлился бы и минуты, но этого не произошло. Звона и шума было достаточно, чтобы разбудить полгорода. Рука у Филиппа быстро устала. К тому же становилось все труднее удерживать равновесие на скользких булыжниках. Боковым зрением Филипп уловил какое-то постороннее движение: один из нападавших, видно потолковее, сбросил плащ. Отражая очередной удар и стараясь не дать окружить себя, Филипп резко дернулся в сторону. При этом нога его скользнула по камню, и он всем телом упал.

«Нужно непременно подняться», — мелькнуло у него в голове. На клинке меча играл лунный свет, Филипп инстинктивно вскинул руку, но уже в следующий момент меч из нее был выбит. Внезапно послышался громкий топот, затем крики, ругательства и быстро удаляющиеся шаги — кто-то явно убегал. Над Филиппом склонился человек, спросил его о чем-то на французском, говор выдавал приезжего. Филипп что-то ответил, принял протянутую руку и медленно поднялся на ноги.

Темный, безмолвный переулок вскоре вывел на залитую лунным светом, чистенькую площадь. Откуда-то издали еще доносился шум погони, но незнакомец — мужчина невысокого роста, опрятно, даже аристократически одетый — уже не выказывал к ней никакого интереса. Пока Филипп, прислонившись к стене, пытался отдышаться, человек наклонился и бережно поднял отлетевший в сторону меч. Филипп рассыпался в благодарностях, но вдруг заметил, что они, как ему сразу и показалось, не одни. В десятке ярдов^{70} от начала переулка виднелась одинокая фигура, судя по всему, конюха. Снова прозвучал густой голос избавителя:

— Мсье? — И он протянул Филиппу руку.

— Глубоко признателен, мсье, за помощь. Мне явно повезло, — медленно и внятно проговорил Филипп, вплотную приближаясь к лошади.

— Иногда бывает рискованно ходить по ночным улицам в одиночку, — заметил незнакомец. Голос, показалось Филиппу, звучал спокойно, в высшей степени властно, на рукаве плаща из плотного бархата мелькнула золотая нить. Но лицо оставалось в тени, хотя на себе Филипп чувствовал острый, пристальный взгляд.

— Вояки, — не вполне к месту рассмеялся Филипп. — Да только не на войне. И, судя по моему опыту, ни мозгов, ни смелости. Да я таких у себя в отряде и минуты бы лишней не продержал — они же ничего не умеют.

— Да, вид у них как у безработных, — с улыбкой согласился незнакомец. — Да, вам повезло. Обыкновенный карманник, знающий свое дело, быстро бы разобрался с вами с помощью удавки или ножа.

Он замолчал, Филипп снова ощутил на себе испытующий взгляд. Луна светила ярче. Неожиданно человек в бархатном плаще спокойно произнес на безупречном английском:

— Далеко вы оторвались от дома, сэр. Боюсь, вы и ваши друзья не слишком-то теплый прием встретили в Брюгге.

Застигнутый врасплох, Филипп все же возразил:

— Ну почему же, мсье: сеньор Де Ла Грютис был весьма великодушен.

— А, да, верно, вспоминается, мне говорили, что он оказал гостеприимство принцу Йорку и его брату. — Незнакомец слегка приподнял брови в знак того, что имя губернатора Голландии ему известно. — Но мне кажется, тут не в том дело, что за них просил герцог Бургундский; просто они старые друзья.

— Если это и так, хорошо, что дружба и в наши времена все еще ценится, — ровно произнес Филипп. — Естественно, герцог Бургундский, всячески стараясь наладить отношения с графом Уорвиком, не хотел, чтобы его заподозрили, будто он действует в интересах братьев своей жены.

— Да, мы живем в весьма практичном мире. — Тон незнакомца был слегка насмешлив, но смотрел он на Филиппа в высшей степени сочувственно. — Ну что ж, сэр, будем надеяться, что положение и ваше, и ваших соотечественников скоро станет лучше. Обстоятельства меняются, и я не удивлюсь, если вскоре буду иметь удовольствие видеть вас в Лилле^{71} наслаждающимся всеми привилегиями герцогского гостя.

Филипп вежливо поклонился. По щеке у него сбегала тонкая струйка крови, он вытер лицо, с неудовольствием обнаружив, что руки его до сих пор дрожат. Внезапно незнакомец снова заговорил:

— Хочу повторить, однако: не стоит в такое время ходить в одиночку. Вы далеко живете?

— Нет, совсем рядом, благодарю вас.

— Все же я пошлю с вами человека, а то, не дай Бог, еще что приключится. — И, не обращая внимания на протестующий жест Филиппа, незнакомец нагнулся и протянул ему руку. Этот мсье сидел в седле, как молодой человек, хотя на висках его уже начала пробиваться седина, а вокруг рта залегли глубокие складки.

— Меня зовут Эрар Де Брези; не откажите в любезности передать королю Эдуарду мои наилучшие пожелания и скажите, что вскоре я буду иметь честь принять его у себя. Сожалею, что не сделал этого раньше, но я вернулся из Тура^{72} только сегодня, а завтра должен буду на некоторое время уехать на север. Не сомневаюсь, что мы еще увидимся, а пока примите пожелания всяческих успехов в ваших делах. — Де Брези пришпорил коня. Его сопровождающие вернулись после неудачной погони и поехали вслед за ним. Голубые и золотистые ленты богатой конской попоны развевались на холодном ветру.

В задумчивости Филипп возвращался к себе на постоялый двор под чопорным названием «Граф Фландрский». И только у самой вывески, изрядно облезшей, отпустил со словами благодарности провожатого, испытывая немалое смущение оттого, что нечего ему дать. Впрочем, слуга отнесся к этому совершенно равнодушно. Он был фламандец и по-французски разговаривал с трудом, хотя Де Брези обращался к нему именно на этом языке. Когда Филипп вошел в дом, на первом этаже было людно, шумно и накурено. Довольный, что ему удалось проскользнуть незамеченным, Филипп поднялся по узкой лестнице на верхний этаж, где он жил с Перси и еще полудюжиной рыцарей из свиты герцога Глостера. Разместились они в маленькой комнатке, спать приходилось голова к голове, а оруженосцы жались вдоль стен. Филиппу было неловко беспокоить всех своим поздним приходом. Но когда он открыл дверь, в комнате оказался один Перси. Он прихлебывал кисловатое пиво и мрачно смотрел на догорающие угли в камине. При виде Филиппа глаза у него округлились.

— Бог ты мой, ничего себе!

— От царапины не умирают, Роб, — раздраженно сказал Филипп, расстегнул пояс, снял меч и швырнул его на подоконник.

Не обращая внимания на протесты Филиппа, Перси придвинул единственный в комнате сундук поближе к огню, снял с себя кожаную куртку и бросил ее на крышку. Получилось что-то вроде ложа. С неудовольствием понимая, что привлекает к себе слишком много внимания, Филипп опустился на самодельную подушку, налил себе стакан пива и залпом выпил его. Тем временем Перси, явно сгорая от любопытства, устраивался напротив. Он с облегчением выслушал отчет о ночных происшествиях своего товарища и не преминул напомнить, что в темноте одному лучше на улицу не выходить. При упоминании Эрара Де Брези у него высоко поднялись брови.

— Сам монсеньор? Да, в высокую компанию вы попали.

— А вы знакомы с ним? — с удивлением спросил Филипп. Перси только руками развел.

— Может, еще спросите, приходится ли мне другом герцог Бургундский? Разница невелика. Я видел его, когда он приезжал в Англию с Антуаном Бургундским. Верховный судья Эно^{73}, лорд Сен-Обен, Рыцарь Золотого Руна… какие там еще у него титулы. В прошлом году он женился на одной богатой английской наследнице. Состояние двух своих прежних жен он уже промотал. Стиль мсье Де Брези стоит денег.

Перси не скрывал иронии, и Филипп выступил на защиту нового знакомого:

— Ну, не знаю, со мной он себя вел в высшей степени великодушно. Мне он понравился.

— Ну разумеется, великодушно. Очень на него похоже — как не помочь безвестному бродяге. Он так привык к своему положению гранд-сеньора Эно, что от этой роли трудно отказаться, куда ни попади. Вспоминаете графа Уорвика в дни его славы? Он вел себя примерно так же, хотя, конечно, мсье Де Брези не упрекнешь в том, что он просто подражает Уорвику. Действительно, прекрасный друг — и опасный враг.

— Он очень просил меня передать наилучшие пожелания королю, — заметил Филипп, а Перси устремил взгляд на остатки в стакане, наклоняя его и поднося к колеблющемуся пламени.

— Говорят, ближе Эрара Де Брези у герцога Бургундского человека нет, он полностью ему доверяет, — медленно проговорил Перси. — И если уж герцог к кому и прислушивается, то только к нему. Говорите, он только что из Тура вернулся? Интересно, чего он такого наслушался во Франции, чтобы посылать горячие приветы гостю сеньора Де Ла Грютиса?

— Представления не имею. — Филипп зевнул. Пережитое приключение, усталость и, наконец, пиво вконец сморили его. Он отлил немного в стакан Перси, тот рассмеялся.

— Вот лежебока. Тут наши судьбы, можно сказать, решаются, а он дрыхнет.

— Вовсе нет, — возразил Филипп и, чтобы доказать это, приподнялся и стал рассматривать кучу каких-то вещей, набросанных на матрас. Был тут, в частности, острый кинжал, вроде бы принадлежавший Перси, кираса и рубашка…

— А вы-то что делали, пока меня не было? — поинтересовался Филипп.

— Думал о том, что есть завтра будем, — мрачновато ответил Перси. — Думал о том, чем хозяину платить будем; я его пиво попросил принести, а он мне: «Когда счет оплатите?» Честное слово, мне прямо в глотку ему это проклятое пиво влить захотелось.

— Да? А почему бы ему, собственно, и не побеспокоиться о счете? Он ведь не обязан держать нас здесь бесплатно, хотя, судя по тому, как вы с ним разговариваете, для него большая честь принимать таких гостей. — Вновь кинув взгляд на кучу вещей, сваленных на матрасе, Филипп нахмурился. Он знал, отчего Перси наглухо застегивает камзол: рубаха, которая валялась сейчас на матрасе, была на нем во время бегства из Донкастера — немного поношенная, но в общем-то вполне еще целая. — Не надо продавать ничего из этого, Роб. Если герцог Бургундский вдруг вновь объявится, оружие понадобится вам уже завтра. Что же касается рубахи, то в такую погоду вам будет без нее слишком холодно. Давайте-ка лучше подумаем, что досточтимый Беппо даст вот за это. — Сняв с пальца кольцо, он швырнул его на матрас. Перси только присвистнул.

— Это отцовское? Вам нельзя с ним расставаться.

— А почему бы и нет? Отец был разумным человеком. Он меньше всего хотел, чтобы мы подохли с голода. А если эта штука может нас выручить? Давайте бросим жребий, кому говорить с Беппо.

— Ладно, без всякого жребия пойду, я крупнее, — засмеялся Перси, но шутка получилась немного вымученной. Меняя тему, он сказал: — Час назад тут был курьер. Новости из Англии: у короля родился сын.

— Ну, наконец-то, — откликнулся Филипп, подумав о дурацкой привычке Елизаветы Вудвил рожать одних только девочек. — А как королева?

— Роды были, говорят, легкие. Мальчика назовут Эдуардом. — Поигрывая застежками камзола, Перси, похоже, думал совсем о другом. — Есть и еще новости. Уорвик торжественно заявил, что все, кто последовал за королем в Бургундию, могут спокойно возвращаться в Англию — ни на земли их, ни на жизнь никто покушаться не будет. Надо только принести клятву верности Ланкастеру — и имущество ваше будет в сохранности.

— Какая щедрость! — Филипп сосредоточенно рассматривал собственные ботинки, которые так и не удосужился снять. — Вот черт, еще одна дырка. Говорят, тут неподалеку есть сапожник, который чудеса творит с кожаной обувью. Завтра схожу. Если хотите, и ваши башмаки могу прихватить. — С гримасой отвращения он поковырялся в дырке. — Когда вернусь в Англию, ни за что в жизни больше не надену чиненую обувь.

Наступило непродолжительное молчание. Перси откашлялся, сменил позу и наконец произнес:

— А что, если… словом, мне кажется, почему бы вам не последовать приглашению Уорвика?

— Ах, вам так кажется, — язвительно откликнулся Филипп. — И вы, разумеется, отправитесь со мною одним кораблем?

Плотный северянин покраснел.

— Это совсем другое дело. У меня есть старший брат, наследство переходит к нему, деньги я должен заработать сам. А потому что мне посулы Уорвика? А вам есть что терять — земли, за которые вы четыре года сражались. — Чуть погодя он добавил: — А как ваша матушка? Вам известно, где она сейчас?

— У моей сестры, в Ипсдене. О ней беспокоиться нечего, — рассеянно ответил Филипп. Он полулежал, подперев подбородок рукой и глядя на огонь. Лицо его оставалось в тени.

Перси резко сказал:

— Вы можете считать меня бестактным глупцом, это действительно не мое дело. Но через десять лет, бродяжничая по Европе и хватая за хвост любую войну, вы попомните мои слова, еще пожалеете, что от всего отказались. Если у Глостера была бы хоть одна лишняя копейка, он дал бы ее вам — это мы все знаем. Но он сам нищ как церковная крыса, в кредит никто больше не дает, и живет он только милостями Грютиса. Он ни за что бы не бросил в вас камень, принеси вы эту присягу — даже если б не знал, сколько вы теряете.

— Да мы все в одинаковом положении, — беззаботно сказал Филипп, ставя пустую кружку на пол. — Это мое последнее слово.

— Замечательно! Отчего бы вам не попробовать получить за него что-нибудь у Беппо. Только сомневаюсь, что на выручку можно будет много купить.

Пропустив эти слова мимо ушей, Филипп подтащил к себе ближайший матрас: в комнате становилось холодно и надо было устроить себе постель. Раздеваться он, естественно, не стал — только ботинки сбросил.

— Подамся, пожалуй, в воры, — мечтательно сказал он. — Мсье Де Брези говорит, что всего-то и нужно, что удавка в кармане. Ладно, дуралей вы этакий, ложитесь-ка в постель. Камин почти остыл, и я не уверен, что хозяин будет счастлив, если мы начнем топить его мебелью.

На каждого приходилось даже не одеяло, а простыня: впрочем, и она хоть немного предохраняла от холода. Надев рубаху, Перси растянулся на матрасе, и к тому времени, когда остальные вернулись из общей комнаты внизу, и он и Филипп уже мирно спали.

Примерно через час за окном раздался громкий стук копыт. На постояльцев «Графа Фландрского» он, однако, не произвел ни малейшего впечатления, и курьеру пришлось направить своего взмыленного коня к дому голландского губернатора, где еще горел свет. В сумке у него было сообщение для Эдуарда. В нем говорилось, что, несмотря на все миротворчество Карла Бургундского, граф Уорвик столковался с королем Франции и войска Людовика уже осадили Сен-Квентин — пограничную крепость Бургундии.

Несмотря на это, Рождество при дворе герцога Бургундского отпраздновали пышно и весело. Торжества были в самом разгаре, когда в Лилль прибыл Эдуард со своими спутниками. Герцог и герцогиня встретили их со всеми подобающими почестями, и, если кто и улыбнулся, наблюдая эти неожиданные проявления любви в осажденном лагере, никому, и уж менее всего Эдуарду, не пришло в голову высказывать свои мысли вслух. Истинные чувства к Карлу Бургундскому Эдуард держал при себе; впрочем, Понятно, что это были за чувства: как не испытывать признательности — сохраняя при этом безукоризненное достоинство — к человеку, помогающему тебе вернуть трон.

Ричард находился в Брюгге, который был ближе, чем Лилль, к Флашингу, где базировалась королевская флотилия. Отсюда было удобнее следить за доставкой провизии и вести переговоры с местными толстосумами, решившими в конце концов, что Йоркская партия заслуживает доверия. Так что в Лилле он появился только в феврале. Эдуард со своей сестрой, герцогиней Бургундской, сидел на возвышении; сам же Карл — с завитыми черными локонами, смуглым лицом, одетый с римской непритязательностью, что особенно бросалось в глаза на фоне роскошных костюмов его придворных, — спустился до половины покрытой бархатом лестницы встретить младшего брата жены. С едва заметной гримасой Ричард примирился с условностями дипломатического этикета, а Филипп воспользовался возникшей при этом неразберихой и нашел убежище за массивной колонной посреди зала. Из этого укромного места он мог наблюдать за разряженной публикой. Со многими он был знаком и раньше, выполняя зимой разнообразные поручения Ричарда. Эрар Де Брези, чьи шелковистые волосы отдавали при ярких свечах прямо-таки снежной белизной, издали встретился с ним взглядом и, улыбаясь, поднял руку в приветственном жесте. После той первой встречи на Гран-Плас они еще не раз пересекались по делам своих властителей, и вскоре Филипп с удивлением обнаружил, что вошел в тесные дружеские отношения с одним из самых близких людей Карла Бургундского. Понял он и свою ошибку: раньше лорд Сен-Обен представлялся ему просто доброжелательным, славным человеком. Оказалось — не просто.

В зале произошло какое-то движение, композиция переменилась: несколько придворных дам были приглашены разделить компанию герцогини Бургундской и ее братьев. Перси, приехавший в Лилль за несколько дней до остальных, подошел к Филиппу и с улыбкой кивнул на публику:

— Смотрите-ка, сколько, оказывается, у короля друзей в Бургундии. Между прочим, здесь жена Де Брези, известно вам это?

— Англичанка? Да… помнится, при нашей последней встрече в Брюгге он говорил, что она скоро приезжает. А завтра они как будто отправляются в Ленарсдик. Насколько я понимаю, это ее первое появление при дворе.

— И наверное, оно ей запомнится. Поглядите-ка, как ее обхаживает Его Величество Йорк, — сухо заметил Перси.

— Ну, если король хочет заручиться поддержкой мсье Де Брези, ухаживая за женой этого господина, то его ждет разочарование, — небрежно бросил Филипп. — Монсеньор не из тех, с кем заключают союз при помощи женщин.

— Во всяком случае, таких женщин, — с усмешкой подхватил Перси. — Ей, должно быть, не больше двенадцати.

Удивленно подняв брови, Филипп бросил взгляд на толпу в зале. Он заметил невысокую девочку, почти ребенка, в строгом камчатном платье и прозрачной мантилье. Тут же ее поглотила толпа. Пожав плечами, Филипп отвернулся.

— Бог ты мой, прямо-таки май и декабрь. Не очень-то подходящая для него пара, а?

— А до нее — две уродливые, но богатые наследницы. И обе нашли последнее упокоение, — добродушно хмыкнул Перси. — А сына — наследника фамилии нет. Сейчас пройдешь мимо — не заметишь, но через год-другой она расцветет. Ну, и приданое тоже сыграло свою роль, конечно.

Хозяева и высокие гости собрались уходить. Карл, его жена, ее братья в сопровождении целой армии слуг церемонно прошествовали через зал. Сегодня вечером герцог ужинал со своими гостями в узком, как говорится в Бургундии, кругу, и Де Брези с женой Филипп уже больше не видел. На следующее утро, еще не проснувшись толком, Филипп услышал на улице скрип колес и стук копыт — это Де Брези уезжали на север, в Ленарсдик.

В начале марта потрепанные морскими штормами суда незаметно появились в волнующихся водах у йоркширского побережья и бросили якорь чуть выше Равенспура. Шторм разметал Йоркскую флотилию, и, когда Ричард высадил своих обессилевших людей на берег, оставшихся судов видно не было.

Недалеко от устья Хамбера волны вздымались на невиданную высоту, дождь лил как из ведра. В темноте не было видно ни своих, ни бдительных часовых графа Уорвика. С трудом поставили палатки, не решаясь развести костер, быстро поужинали и, завернувшись в драные плащи, погрузились в беспокойный сон.

Ночью ветер стих, рассвет встретил их тихой, мягкой погодой. Они двинулись на юг, настороженно озираясь, не видно ли разведчиков враждебной стороны. Но все прошло благополучно, и в Равенспуре они вошли в лагерь Эдуарда. Всего, вместе с фламандцами герцога Карла, их было полторы тысячи. Все были хорошо вооружены.

Не теряя времени, Эдуард повел свой отряд к Йорку. После непродолжительных, но нервных переговоров ворота в город были открыты, городские власти убедило то, что пришелец представляется всего лишь Эдуардом, бывшим графом Марчем, и претендует только на Йоркское герцогство своего покойного отца. За эту соломинку глава города и городской совет и уцепились. Граф Уорвик находился далеко, а его брат маркиз Монтегю, который должен был преградить Эдуарду путь в город, все еще пребывал в Понтефракте и не выказывал ни малейшего намерения двигаться с места.

На следующее утро Эдуард с людьми отправился на юг, оставляя Понтефракт далеко в стороне, чтобы опередить Монтегю, который наверняка вскоре начнет преследование. Но хотя конные курьеры разнесли весть о высадке войска Эдуарда по всей Англии, противника нигде не было видно, никакой погони, никаких преследователей. Ни развевающихся знамен, ни топота копыт сзади — ничего не было на этих северных холмах. Тишина. Прямо чудеса какие-то.

— Куда он пропал, чума его порази, — бушевал Гастингс. — Чего не кажет носа, так, чтоб покончить наконец с этим делом?

Остановившись в Уорвике, Эдуард собрал своих военачальников на совет. Они устроились в большой комнате наверху — именно здесь почти два года назад Эдуард жил как пленник и находился в полной зависимости от своего кузена. Крутя в руках сложенную пополам депешу, он улыбался.

— Да нет, пожалуй, надо только радоваться, что его не видно, по крайней мере на этом направлении. Тут бы он с нами справился мгновенно. — Покусывая ноготь, Эдуард снова посмотрел на депешу. — В настоящее время граф Уорвик находится с войсками в Ковентри, а Маргарита Анжуйская все еще в Кале, поджидает его, надеясь, что он выполнит-таки данное ей обещание. Что-то новенькое для особы королевского звания; никогда еще она не была в таком унизительном положении.

— Говорят, она опасается за принцев, — заметил Риверс.

— Может быть, — презрительно скривился король, — но какая же она, право, идиотка! Она что же, надеется, что, пока будет квохтать, как курица, над своим детенышем в Кале, Уорвик завоюет для них королевство, а потом представит английскому народу его нового молодого короля? Право, Дикон был моложе, когда отправился в Уэльс, а я с ним не посылал няньки, которая бы следила, чтобы он не промочил ног.

— Ну и едва не поплатился за свое бессердечие, — заметил Ричард. — Боже, какие же мы были тогда зеленые! Удивительно, как это ты отвоевал свои замки.

— Ну а теперь мы слышим речь не мальчика, но мужа. — Гастингс подмигнул Риверсу. Ричард взглянул на него и отрицательно покачал головой: «Все еще нет, милорд». Сказано это было с улыбкой, но в то же время в комнате возникла какая-то отчужденность. Словно ненароком Эдуард придвинулся к брату и щелчком отправил послание на середину стола.

— Я получил точные сведения, что маркиз Монтегю собирается соединиться с графом Уорвиком в Ковентри. Вместе они представляют собою немалую силу, а тут еще на помощь поспешают Оксфорд и Бомон из Ньюарка. Мощная армия, нам с ними сейчас, хоть и много друзей присоединилось к нам, ни за что не справиться. Но мой кузен стал очень осторожен. Даже заручившись такими союзниками, он выжидает. И не выступит, пока в Ковентри не появится герцог Кларенс со своими сторонниками.

— Кларенс? — резко переспросил Риверс. — А что, Нед, у вас есть о нем сведения?

— Весьма исчерпывающие. Два дня назад милорд Кларенс прибыл с новобранцами с запада в Бурфорд, сейчас он движется к Бэнбери^{74}, а до конца недели граф Уорвик ожидает его в Ковентри. — Эдуард снова посмотрел на свиток, и в глазах у него появилось насмешливое выражение. — Однако же герцогу Кларенсу, как святому Павлу, дано было озарение свыше. Он не идет в Ковентри. Он присоединяется к нам. И будет здесь через три дня.

— Ничего себе, — пробормотал Гастингс. Наступило молчание. Все переваривали новость. В конце концов Риверс неторопливо проговорил:

— Потрясающе не везет графу Уорвику в этой кампании с обоими его зятьями.

— Похоже на то. — Эдуард рассмеялся. — Джордж Кларенс или этот князек Ланкастер — кого выбрать? Да, графу можно только посочувствовать.

Легким кивком Эдуард дал понять присутствующим, что все свободны. Привратники бросились отворять двери. Ричард вышел, не сказав ни слова. За ним на порог ступил Риверс, но Эдуард, успевший отойти к окну, коротко бросил ему:

— Задержитесь на минуту, Тони.

Вопросительно взглянув на Эдуарда, Риверс повернул назад. Они сели за стол у окна, где их не могли услышать слуги. Закинув ногу на ногу, Эдуард сказал как бы между прочим:

— Тони, нельзя ли проследить, чтобы в городской совет Лондона немедленно ушло следующее указание — взять под арест и препроводить в Тауэр Генриха Ланкастера?

Красивые брови Риверса взлетели вверх.

— Ничего себе поручение, Нед. Совет все еще под контролем Уорвика, и вряд ли члены его подчинятся приказу Йорка.

— Спорим, что подчинятся? — сказал Эдуард, но Риверс, улыбаясь, отрицательно покачал головой.

— Я и так уже задолжал вам. Хорошо, будет исполнено. — И, понизив голос, добавил: — А в сам Тауэр какие указания передать?

— Неужели я похож на дурака? — столь же негромко спросил Эдуард. — Ведь у него наследник во Франции.

Шурин ушел, и Эдуард принялся лениво перебирать разбросанные по столу бумаги. Он что-то весело насвистывал, но глаза у него оставались холодными.

Лондон встретил их звоном колоколов и широко распахнутыми воротами. Беглые сторонники короля Эдуарда стекались сюда изо всех уголков страны, замещая ланкастерских приверженцев на многочисленных должностях. Весь город словно прокладывал им дорогу, хватал за стремена, забрасывал цветами и гирляндами. Все и думать забыли, что из Ковентри во главе внушительной армии движется граф Уорвик. Освобождаясь — не слишком поспешно — из объятий дочерей города, Филипп внутренне посмеивался: все ведут себя так, будто мы уже победили. Но это был веселый праздник, бальзам на их души — израненные, истомленные тяжелым изгнанием в Брюгге и никчемным сидением в Йорке.

А ведь сначала, когда они двинулись на юг, присоединялись к ним люди не слишком охотно, с оглядкой. Теперь все не так. Через два дня отдохнувшее, прекрасно экипированное, выросшее словно на дрожжах — теперь их было десять тысяч человек — войско вышло через главные городские ворота и направилось на север, в сторону Ковентри. Когда передовые отряды достигли Барнета, уже сгущались сумерки. Городок, казалось, совершенно опустел, и, быстро проведя рекогносцировку^{75}, Ричард срочно отправил курьера в главную ставку. Вскоре появился сам Эдуард. Надо было срочно посоветоваться. Где-то прямо перед ними стояла армия графа Уорвика и его союзников. Как близко — это разведчики скоро скажут. А вот и они. Выяснилось, что граф, перерезав путь королевским войскам, стал лагерем всего в миле отсюда. Немного подумав, Эдуард велел брату продолжать движение. Ему совершенно не хотелось, чтобы Уорвик передумал и отступил, надеясь, скажем, соединиться с Маргаритой Анжуйской и ее французами, которые, по донесениям, готовятся отплыть из Кале. За ночь нужно вплотную приблизиться к войскам графа, чтобы утром тому ничего не оставалось, как начать сражение. Но сделать это в полной ночной темноте было нелегко. Осторожно, не зажигая огней, с черепашьей скоростью, чтобы не слышно было стука копыт, продвигались по размокшей от дождей дороге люди герцога Глостера. Минута шла за минутой, и вот наконец впереди, в густом тумане, внезапно засветились огни. Посланная вперед разведка доложила, что противник — на расстоянии выстрела из лука. Отправив нарочного к королю, Ричард свернул с дороги и стал располагать правый фланг своих войск на кромке обширного луга, прямо напротив левого крыла уорвиковской армии. Приблизившись к ним с основными силами, король и Кларенс стали в центре, а Гастингса с его отрядами отправили прикрывать левый фланг. Фургоны с фуражом остановились в тылу, лошадей тоже отвели назад, и таким образом нелегкая задача разбить лагерь в темноте, да еще на незнакомой территории была решена. Но тут едва наступившую тишину неожиданно разорвал пушечный выстрел, донесшийся откуда-то спереди: Ричард, уже ступивший было в палатку, остановился посмотреть, что случилось.

— Они обстреливают Барнет, — заключил он. — Наверное, им и в голову не пришло, что мы затеем ночные маневры. Ну что ж, пусть тратят ядра. Утром кузена ждет неприятный сюрприз.

— Говорят, у него в полтора раза больше людей, чем у нас, — криво усмехнулся Филипп. — Так что еще неизвестно, кто кому преподнесет сюрприз, милорд.

Рядом с палаткой герцога разбили шатер, в котором разместились рыцари из его свиты. Филипп нашел себе место и приготовился провести не самую тихую ночь в своей жизни.

Чье-то прикосновение к плечу произвело прямо-таки электрическое действие. Филипп мгновенно проснулся, перевернулся на другой бок и сел на тюфяк — над ним склонился, уже во всеоружии, Перси.

— Вставайте, соня. Высуньте нос на улицу и представьте себе, что вы в Оксфордшире.

Снаружи уже слышались звуки пробуждающегося лагеря, но в павильоне все еще горели свечи. Следуя взгляду Перси, Филипп посмотрел на поднятый полог палатки. Рассвет словно бы еще и не наступил, только пламя десятков костров освещало местность. Выйдя наружу, Филипп понял, в чем дело. Туман, густой, непроницаемый туман окутал лагерь: на расстоянии вытянутой руки ничего нельзя было разглядеть. Штандарты с белым вепрем над палаткой Ричарда поникли из-за полного отсутствия ветра. Было холодно.

— Святой Михаил, помоги и оборони нас, — пробормотал кто-то сзади.

Филипп рассмеялся:

— А вместе с ним и все другие ангелы. Но и Оксфорду с Уорвиком нечему радоваться. О Господи, помилуй нас, грешников, сегодня.

В шатре началось какое-то движение — один за другим, с факелами в руках, выходили рыцари. Оруженосец Филиппа был то ли испуган, то ли просто возбужден, его нежные щеки то покрывались краской, то стремительно бледнели: это был добрый малый, сын малоземельного помещика из-под Уиллоуфорда, спокойно и даже весело перенесший все тяготы изгнания в Брюгге, но с вооруженным противником он раньше не встречался, разве что в Донкастере.

Туман начал медленно рассеиваться. Отряды герцога Глостера собирались под его знамена: здесь были сержанты и офицеры, оруженосцы, герольды, рыцари его двора, ветераны-военачальники и лорды, их боевой опыт с лихвой компенсировал недостаток его опыта. Подъехал посыльный с королевскими знаками различия, спешился, вошел в палатку, вскоре появился Ричард. Он быстро переговорил со своими военачальниками, но в общем-то план атаки был выработан и утвержден, так что не было никакой нужды сбивать офицеров с толку поспешными коррективами. Сопровождаемые оруженосцами, несшими шлемы и боевые мечи, военачальники направились к своим местам. Бросив последний взгляд на покрытое туманом поле, герцог Глостер проговорил им вслед:

— Что ж, господа, остается надеяться только, что графу Уорвику и его друзьям видно так же плохо, как и нам.

Надвинув шлем на глаза, герцог обогнал рыцарей и занял место во главе. Где-то на левом фланге еле слышно из-за большого расстояния и тумана пропела труба.

Тут же откликнулся горн — в стане герцога Глостера, — и в воздух полетели тучи стрел. Тишину разорвал орудийный выстрел. Медленно, на ощупь, увязая в грязи, рыцари и оруженосцы продвигались вперед. Сплошная стена тумана, стоявшая перед ними, создавала ложное ощущение безопасности, но где-то за ней, а вернее внутри нее, находились вражеские всадники и пехота.

По сообщениям разведки, высланной ночью, отряды лордов Оксфорда и Эксетера образовали фланги армии графа Уорвика, а в центре, под командой маркиза Монтегю, располагались его собственные войска.

Издали донесся шум первой стычки, войска, предводительствуемые Эдуардом, мощно атаковали противника в центре. Над их головами прошуршал новый град стрел. Но справа, в непроницаемой мгле, все было по-прежнему тихо.

Мучительно всматриваясь в белесое полотно тумана, Филипп поскользнулся на влажной глине, тут же восстановил равновесие и понял, что ровная поверхность кончилась. Теперь они двигались вниз по склону, который с каждым шагом становился все круче и круче. Сначала Филипп ничего не понял, затем сообразил. Широкая полоса земли, на которой укрепился граф Уорвик со своими военачальниками, слева имела как бы естественную защиту — глубокий овраг. Ночью разведка Ричарда его не заметила, и вот теперь они вышли не во фронт, а в тыл противника. С одной стороны, в этом заключалось преимущество. Но с другой… Если герцог Эксетер, отнюдь не новичок в военном деле, обнаружит войско до того, как оно поднимется по противоположной стороне оврага и вновь окажется на ровном месте, все попадут в ловушку и станут легкой добычей для левого крыла ланкастерцев, которые просто сметут их, обрушившись сверху.

Ричард тоже понял, что произошло. Он ускорил шаг и взмахом руки поторопил своих спутников. Казалось, спуску не будет конца, но вот наконец опасная крутизна ушла, еще несколько шагов — и они начали подниматься по противоположному склону. Стояла полная тишина. Туман сослужил хорошую службу армии Йорков. Задыхаясь и сгибаясь под тяжестью оружия, отчаянно стараясь не упасть на скользкой глинистой поверхности склона, они наконец-то достигли равнины. Справа, совсем рядом, стояли ничего не подозревавшие солдаты Эксетера. Едва дождавшись своих последних бойцов, Ричард дал сигнал к атаке.

Для армии Уорвика это было полной неожиданностью. Атакованные с тыла, захваченные врасплох ланкастерцы отступили, и в течение нескольких минут колонны, прикрывавшие позиции Монтегю в центре, были рассеяны. Наступавшие, выбираясь из оврага на равнину, подталкивали в спину впереди идущих — и вся эта лавина обрушивалась волнами на отряды Эксетера. Стрелки, которых военачальники Эдуарда едва успевали выстроить в правильном порядке, выпускали по бегущему противнику тучи стрел, и победный клич «Йорк!» звучал над полем боя. От ланкастерского авангарда ничего не осталось.

То изрыгая проклятия, то умоляя и уговаривая, Эксетер пытался организовать оборону. Он хорошо, гораздо лучше противника, знал местность, собственными ногами исходил ее еще вчера вдоль и поперек. К тому же он понимал, что атакующие закрепились на самом краю обрыва, — стоит нажать, и они посыплются вниз. И людей у него пока еще больше. Для надежности он велел посыльному что есть мочи скакать к Уорвику и требовать подкрепления. Зная, как ненадежны его ланкастерские союзники, граф Уорвик не посмел отказать.

Словно могучая рука, потянулась вперед закованная в броню колонна. Канониры с трудом тащили свои орудия, и вот уже ядра стали падать прямо посреди арьергарда Йоркских войск; их собственные орудия бесцельно стояли на другой стороне оврага. Началось медленное, шаг за шагом, отступление. В десятке ярдов от края обрыва пушки остановились и замолкли, их место заняли стрелки, а затем валом неукротимо пошла пехота.

Рассвет давно остался позади, но туман все еще стоял, и о времени дня можно было судить только по слабым шафрановым проблескам на востоке. Вскоре после восхода солнца от Эдуарда пробился герольд, сквозь изломанную линию фронта к герцогу Глостеру. Он принес плохие вести: граф Оксфорд смял слабое прикрытие на левом фланге, обошел лорда Гастингса и погнал его войска к центру Йоркских войск. Большинство его солдат бежало в Барнет. И только алчность людей Оксфорда, которые вместо того, чтобы закончить дело, принялись грабить городок, спасла Гастингса от полного разгрома.

Сбивая с каблуков приставшую грязь, Ричард молча слушал посыльного. Он только что вышел из боя, чтобы обсудить положение со своими военачальниками. Оруженосец держал его перчатку, покрытую кровью — в руку попало копье, и, пока Глостер слушал донесение, врач на ходу обрабатывал рану. Лорд Гастингс, сообщал герольд, прилагает все усилия, чтобы выровнять фронт, но Оксфорд уже послал гонцов в Барнет со строгим приказом прекратить мародерство. Так что в ближайшее время ланкастерцы явно возобновят наступление.

— Король считает, что граф Уорвик посылает против вас людей из своего резерва, — продолжал посланник. «Детская ошибка, — говорит Его Величество, — от которой кузен сам же и предостерегал меня десять лет назад. Ладно, пускай обломает зубы о милорда Глостера, я знаю, что мой брат продержится ровно столько, сколько графу понадобится, чтобы понять свою ошибку».

Звонкий голос герольда умолк. Он настороженно перевел взгляд с непроницаемых лиц воинов, окружавших Глостера, на штандарт, окутанный туманом, и дальше — туда, где отчаянно сражались и умирали солдаты. Врач закончил перевязку, и Ричард повернулся к оруженосцу, уже державшему наготове латные рукавицы. Пока завязывали тесьму, герцог бросил через плечо:

— Засвидетельствуйте Его Величеству мое почтение, герольд, и передайте, что у нас все в порядке.

— Милорд… — Хауард перехватил усталый взгляд Глостера и положил ему на плечо руку в железной рукавице. — Милорд, это невозможно. Через полчаса они столкнут нас в овраг. Вы должны немедленно поставить об этом в известность короля.

— Должен? Во имя всего святого, сэр Джон, не знаю, что должны делать вы, а мне уж позвольте поступать по-своему. — Наступило неловкое молчание, Хауард мрачно уставился в землю, а Ричард, приняв меч из рук застывшего в почтительной позе слуги, пристроил его на поясе.

— Итак, никто мне не нужен, через полчаса Его Величество будет торжествовать победу, а вместе с ним и мы. Можете идти, герольд: как я и сказал, у нас все в порядке!

Филипп потерял всякое представление о времени: ему казалось, что они удерживаются на гребне холма уже несколько часов, однако светлее почти не стало. Меч поднимался, падал, снова поднимался — словно во сне. Густой туман, заползая в прорези шлема, резал глаза, и Филипп отдал бы сейчас весь Уиллоуфорд за глоток свежего воздуха. Вернувшись на поле боя, Ричард больше не покидал его. Военачальники ничем не могли помочь ему, оставалось лишь цепляться, покуда хватит сил, за этот клочок земли — перепаханный пушечными ядрами, содрогавшийся под тяжестью перемещающейся конницы, пропитанный кровью раненых и мертвых. Все изнемогали от усталости, тяжелые доспехи пригибали воинов к земле, грязь облепила ноги по щиколотку, а если случайно натыкались ногами на что-то движущееся, никто не обращал на это внимание.

Кончилось все неожиданно — как в театре теней или в ночном кошмаре. Дыша словно загнанная лошадь, с трудом удерживаясь на ногах в своих тяжелых доспехах, Филипп больше всего на свете хотел сбросить казавшиеся пудовыми перчатки. Вконец изможденный, он и не заметил, что наступление противника начало захлебываться. Хотя понять, что на самом деле происходило, было очень трудно: на какую-то минуту ланкастерцы вновь перехватили инициативу, но тут же их колонны затоптались на месте и стали рассеиваться. Сильный порыв ветра образовал брешь в пелене тумана, и стало видно, что центр атакующих как бы прогнулся и поредел. Ричард велел дать сигнал — зазвучали горны, взвились знамена. Неожиданно откуда-то сбоку над Глостером нависла угрожающе тяжелая фигура.

— Милорд, защищайтесь, — в ужасе крикнул Филипп, от волнения голос у него сел. Но, словно почуяв угрозу, Ричард резко рванулся в сторону. Это спасло ему жизнь: удар, нацеленный на голову, пришелся на поднятую руку, Ричард упал. Склонившись над ним, противник вновь взмахнул мечом, но вовремя подоспел Филипп. Одним ударом он поверг ланкастерца на землю: это был рослый мужчина с огромными руками — с такими можно работать за троих, — но ему не хватало подвижности, он даже не видел, что происходило у него за спиной.

Один из оруженосцев Ричарда спешил на выручку, но Филипп сам помог герцогу подняться. Вдруг черный огонь вспыхнул у него в глазах — кто-то ударил по плечу, точно молотом. Увлекаемый вниз тяжестью доспехов, Филипп рухнул как подкошенный лицом в слякоть. Изумление, ставшее первой реакцией на произошедшее, сменилось страданиями от острой боли в руке, груди и бедре. Он попытался перевернуться на бок, это отняло у него последние силы. Все погрузилось во тьму…

Сознание возвращалось медленно, неуверенно: так набегают и откатываются от берега, с долгими паузами, волны. Кто-то возился с многочисленными пряжками и застежками его кирасы^{76}, Филипп испытал прилив настоящего ужаса, издал протестующий возглас, но было слишком поздно. Неожиданным рывком его выбросило из забытья, и опять ему стало страшно, как никогда прежде. Мир окрасился для него в цвет крови, и вот он, абсолютно невесомый, скользит в сгущающихся сумерках, где голоса шелестят, как крылья летучих мышей в алой тьме…

— Осторожнее, кретин! — послышался чей-то голос. Филиппа тут же оставили в покое. Что-то мелькнуло в его затуманенном сознании: Филипп узнал этот голос, но был уверен, что здесь он не мог прозвучать, голос был из какого-то другого мира, и попытка понять, как это могло случиться, отняла у него слишком много сил — он снова погрузился в забытье.

Ему казалось, что прошли столетия, и теперь, в другую эпоху, он почувствовал у себя на лице чье-то прикосновение. Доспехов на нем как будто уже не было. Под голову подложена подушка, и, хотя плечо по-прежнему горело, острая, нестерпимая боль прошла. Хорошо, хоть так. С величайшей осторожностью Филипп пошевелился и с удивлением почувствовал, что хотя бы одна рука — правая — действует. Передохнув немного, он сделал над собой новое усилие. Обманчивое чувство отстраненности окутало его, словно облако, но не удержалось — рассеялось. Отзвуки голосов назойливо стучались в дверь его помраченного сознания и наконец оформились во что-то конкретное и реальное.

— Вроде приходит в себя. — «Голос Перси!» — смутно пронеслось в его мозгу. — Филипп? — На сей раз голос раздался прямо над головой. Теперь уж ошибки не могло быть. Филипп раскрыл глаза.

Пламя свечей, прорезавшее мглу, все еще царившую снаружи, резко ударило в глаза. Склонившееся над ним лицо наконец-то попало в фокус. Филипп натолкнулся на обеспокоенный, вопрошающий взгляд и попытался подняться на локте.

— Фрэнсис, какого дьявола?.. — Воспоминание затрепетало и вонзилось в него, как живое. Поддерживая Филиппа за голову, Фрэнсис положил ее на подушку.

— Лежите спокойно. У вас в плечо на три дюйма^{77} стрела вошла. Так что пока врач не придет, не шевелитесь. Вот вино, отхлебните немного.

Налив вина из бутылки, стоявшей на комоде, Фрэнсис протянул Филиппу бокал. Тот отхлебнул и с минуту полежал, прикрыв правой рукой глаза.

— Верно, древко сломалось, когда я упал? — заговорил Филипп. — Удачный получился выстрел для кого-то; я сразу почувствовал, как ослабла застежка под мышкой, и все гадал, как долго еще она продержится.

Филипп отнял руку от глаз. Фрэнсис вернулся к занятию, от которого кузен оторвал его: он снимал с него толстые, но протертые почти до самых наколенников рейтузы, предохранявшие кожу при верховой езде. Не останавливаясь, он раздраженно заметил:

— Что за идиот у вас в оруженосцах? Нельзя же так туго затягивать. Удивительно, что вы еще что-то ощущаете.

— Да вроде ощущаю. А где он, кстати?

— Если вы говорите о краснощеком малом, что старался освободить вас от сбруи, то я послал его к своему слуге, пусть за лошадьми присмотрят. Этот дурак, между прочим, собирался вытащить из-под вас одеяло, вид крови ему не понравился, видите ли. Да, слуги у вас могли бы быть и получше, кузен.

Впрочем, сказано это было беззлобно, Фрэнсис не хотел, чтобы возникали какие-то вопросы. Немного помолчав и глядя на повернутое к нему в профиль лицо, Филипп негромко спросил:

— Так, стало быть, вас кто-то сопровождает? Слава Богу! А я-то боялся, что лорд Тэлбот отошлет вас из Глостершира одного, всего лишь благословив на прощанье да пожелав поскорее встретиться со мной.

Наклонившись за чем-то, Фрэнсис коротко ответил:

— У меня не было случая переговорить с лордом Тэлботом. С самого дня святого Мартина^{78} я жил в Линкольншире, в поместье Бомона.

— Вашего дядюшки? Боже мой! — Филиппу приходилось слышать о виконте. Фрэнсис в ответ улыбнулся.

— Да. О, мне-то он желает добра, хотя нрав у него остался таким же крутым. Остается посочувствовать тетушке. Но он собирался, как только закончится эта заварушка, — Фрэнсис коротко кивнул на откинувшийся полог палатки, — отправить меня во Францию на обучение; ну вот, я три дня назад, прихватив пару его жеребцов, и удрал. Мальчишка-конюх застал меня, когда я седлал коня, я и велел ему отправляться со мной — мир повидать. Вы не найдете для него место в Уиллоуфорде, Филипп? За лошадьми он ухаживает хорошо. Что же касается меня, понятия не имею, какие у короля на этот счет планы.

— Ну, для начала, я полагаю, десять ударов плетьми за конокрадство. — Филипп с трудом повернулся на другой бок.

Кругом валялись доспехи, использованные бинты, рваные рейтузы, на этом фоне как-то странно смотрелся серебряный кубок, из которого Филипп пил вино. Неожиданно он сообразил, что лежит в палатке Ричарда.

— Да нет, это же Бомоновы животины, — растягивая слова, проговорил у двери Перси. — Ведь милорд виконт слишком уж рьяно занимался делами короля Ланкастера. Он был рядом с графом Оксфордом. Теперь-то уж, наверное, они далеко от Барнета и все никак остановиться не могут.

Сквозь тупую боль и ужасную усталость пришло воспоминание.

— Так, стало быть, мы победили? — едва слышно произнес Филипп.

Перси громко расхохотался. Он стоял у входа в палатку и смотрел на редеющий туман. Но при этих словах резко обернулся и подошел к койке.

— Это уж точно, друг мой. Нам повезло. Люди Оксфорда, возвращаясь из Барнета, заблудились в тумане и выпустили свои стрелы не по нашему войску, а по левому флангу Монтегю. Ну а его люди, которые и так-то не слишком обожали оксфордцев, закричали, что их предали, и поднялся целый бедлам, они начали стрелять друг в друга. Тут подоспели наши резервы, и все было кончено. — Перси весело подмигнул товарищу. — Большой день для Йорка, Ловел, и, право, я не отказался бы быть на месте человека, спасшего жизнь герцогу Глостеру. Награда не заставит себя долго ждать.

У двери началось какое-то движение, в палатку вошел врач Ричарда. Закатывая рукава шерстяной рубахи, он весело улыбнулся. За ним последовали молодой человек с целым набором ящичков и инструментов и двое слуг. По знаку врача они нагнулись и передвинули койку поближе к входу. Бледные лучи солнца высветили на кровати неясные контуры лежащей фигуры.

— Так, понадобятся свечи, — бодро заговорил врач и откинул одеяло. — Без инструментов еще кое-как можно обойтись, а уж без света — никуда. Ну что же, сэр… — По-прежнему улыбаясь, он расстегнул пропитанный кровью камзол раненого и надрезал рубаху. Один из ассистентов присел на корточки у изголовья кровати, а другой — у середины.

— Роб, а нельзя ли?.. — неуверенно проговорил Филипп и указал на бутыль. Врач, покончивший с приготовлениями, живо обернулся.

— Сейчас это не поможет, сэр, лучше попозже, — сказал он, а Перси, молча наблюдавший за этой сценой, встрепенулся.

— Ну ладно, господа костоломы, мы, если не нужны, удаляемся. Пошли, Фрэнсис, узнаем, что король думает об ударившихся в бега подопечных. Филипп, я буду тут, рядом…

Перси крепко взял Фрэнсиса под локоть, и они вышли из палатки. Фрэнсис и не подумал сопротивляться: в повадках Перси была уверенность, хотя что за ней стояло — непонятно.

Оруженосец Филиппа тоже был здесь, недалеко от палатки. Его забрасывал вопросами горящий от возбуждения и восторга юный конюх из Линкольншира.

Туман рассеивался. Победители прочесывали поле битвы — считали погибших, собирали в группы пленных, переносили раненых. Появился, обеспокоенно озираясь по сторонам и расспрашивая кого только можно о Филиппе, Грегори Трейнор. Вскоре подъехали король Эдуард и герцог Глостер. Заметив Фрэнсиса, Ричард улыбнулся удивленно и радостно. Затем он пошел в палатку. Эдуард просматривал список пленных и на поклон Перси ответил рассеянно, однако же, увидев Фрэнсиса, сначала нахмурился, но потом улыбнулся.

— Да это ж Фрэнсис Ловел! — воскликнул он. — А я было и не узнал вас. Вы что здесь делаете, скрываетесь от опекунов? Вряд ли им это понравится.

— Наверняка не понравится. Но я ни у кого не спрашивал разрешения, — ответил юноша, целуя протянутую королевскую руку. — Но лорд Тэлбот, насколько я наслышан, у себя дома в Глостершире, что же до Бомона, то неужели Ваше Величество думает, что ему сейчас до меня?

— А я смотрю, с тех пор, как мы виделись в последний раз, вы настоящим придворным заделались. Стало быть, я прощен за то, что затеял эту историю с женитьбой? Бедняга Фрэнсис, вам так досталось на службе у меня! А тут еще кузен Уорвик; вспоминаю, как он в Понтефракте обещал разобраться с вами.

Фрэнсис густо покраснел. У короля, к несчастью, слишком хорошая память, можно бы иметь и похуже. Но Эдуард Йорк никогда не забывал о своих интересах. За равнодушным и даже ленивым взглядом скрывался деятельный, никогда не дремлющий ум, бодрствовал он и сейчас. Король примерял, взвешивал, прикидывал: Минстер-Ловел, Тичмарш, Ротерфилд-Грей, Холгейт, Бернел, Актон-Бернел, Дайнскорт, Бэйнтон — эти названия чужих владений он выучил наизусть, и в ушах у него постоянно стоял звон золотых монет, на протяжении шести лет текущих в чужие сундуки. Через пять лет эти несметные богатства непременно попадут в руки Фрэнсиса. Потому-то Эдуард и возился с ним в Понтефракте. И на удачу этот юноша так привязан к Дикону. А впрочем, кто его знает, кто знает, как оно все обернется в будущем. Ведь он племянник Бомона, родственник герцога Бэкингема.

Из палатки вышел Ричард. Эдуард повернулся к нему, вопросительно подняв брови. Как бы отвечая на незаданный вопрос короля, он сказал:

— У Филиппа сильные боли, врач продолжает обрабатывать рану. Он сказал, что дальше Барнета Филиппа пока перевозить нельзя, так что пошлю сейчас людей, чтобы все приготовили к его приезду. Мне хотелось, чтобы пока Филипп не оправится и не будет готов к дальнейшему путешествию, с ним побыл Фрэнсис. А за это время Ваше Величество решит, что с ним делать дальше. — Ричард улыбнулся и перевел взгляд на обеспокоенное лицо Фрэнсиса. Эдуард задумался ненадолго, потом рассмеялся.

— Ладно, оставляю его на твое попечение, Дикон, пусть у тебя в поместье ему дают уроки. Все равно лучше владеть оружием он нигде не научится, в этом я убедился не далее как сегодня. Что же касается джентльмена там, внутри, — он кивнул в сторону палатки, — проследи, чтобы он ни в чем не нуждался, а когда поправится, пусть мне напомнят о нем. Я знаю, какую неоценимую службу сослужил он мне сегодня.

Размахивая руками и выкрикивая что-то, появился герольд. Эдуард и Ричард разом повернулись к нему. Подбежав, герольд опустился на колено.

— Да благословит Бог Ваше Величество, — задыхаясь, сказал он. — Мы нашли графа Уорвика.

— Ну и как, надежно держите его? — резко подался к вестнику король.

— Надежнее некуда, Ваше Величество, больше он вас беспокоить не будет. Мы нашли его недалеко от их штаб-квартиры. У него перерезано горло.

Слова падали как камни — тяжело и неумолимо. Эдуард на минуту застыл, а потом наклонился и стиснул герольду плечи.

— Во имя всего святого — кто это сделал? — глухо спросил он. Король весь дрожал от ярости. Не получив ответа, он схватил герольда за шею и рывком поднял его на ноги. — Я тебя спрашиваю, ублюдок ты несчастный! Разве не было всем и повсюду сказано, что я не причиню кузену Уорвику никакого вреда? Кто же осмелился нарушить мой ясный приказ?

— Смилуйтесь, Ваше Величество. — Голос гонца звучал хрипло, было похоже, что каркает схваченная за горло ворона. — Я… честное слово, я не знаю. Наверное, солдаты ничего не знали о приказе или, может… — Герольд остановился под яростным взглядом Эдуарда, который, тихо выругавшись, отшвырнул его в сторону.

— …Или оружие и драгоценности его приглянулись, мародеры вы чертовы! Ну, пусть те, кто виновен в этом, поберегутся! Им бы лучше в Темзе утопиться, потому что, если я только найду их, пожалеют, что на свет родились, о смерти будут молить! — Резко повернувшись на каблуках, король посмотрел на место, которое еще совсем недавно было полем боя. В кустах весело чирикали воробьи. Помолчав, король спросил ледяным тоном:

— А Монтегю? Его нашли? — Не услышав ответа, король посмотрел через плечо. — Тоже мертв? Так я и думал. Я видел его, когда наши прорвали фронт. Рядом с ним оставалось всего несколько человек. — Эдуард снова замолчал. — Где они?

Герольд робко вытянул руку на север: там в небе плавали зеленые верхушки деревьев.

Эдуард с Ричардом пошли в направлении, указанном герольдом. Поколебавшись немного, Перси и Фрэнсис последовали за ними. Они держались на почтительном расстоянии от короля и его брата, но, дойдя до ланкастерской штаб-квартиры, поняли, что в этом не было нужды. Новость распространилась быстро, и уже собрались любопытные. Эдуард, ни на кого не обращая внимания, быстро прошел вперед. Собравшиеся расступились, освобождая ему дорогу и не отрывая от него взгляда.

Уорвик лежал уткнувшись лицом в землю. Рука его все еще как бы тянулась к коновязи: он рухнул, не успев отвязать коня. Оружие было изуродовано и заляпано грязью — мародеры сорвали с рук, в поисках колец, латные перчатки.

Эдуард постоял немного, глядя вниз, а потом наклонился и перевернул тело. К шлему пристала глина, забрало было поднято, его повредили перед тем, как нанести смертельный удар кинжалом. Ричард глубоко вздохнул, Эдуард опустил на мертвом забрало.

Король поднялся с колен, в этот момент через толпу пробрался Гастингс в сопровождении Кларенса. Мощного сложения гофмейстер посмотрел на короля и сказал негромко:

— Так лучше, Нед. В Англии для вас двоих места не было: рано или поздно все повторилось бы снова…

Мягкий ветерок ласкал лица умерших, сквозь рассеявшийся туман на распростертые тела, закованные в броню, упали лучи солнца. Монтегю положили рядом с братом. Из-под смятой кольчуги выбивался ворот шелковой рубахи с голубыми и рубиновыми цветами. Трое мужчин молча смотрели на поверженного противника: отчего — до сих пор терялись они в догадках — он не стал их преследовать, когда войско Эдуарда двинулось из Йорка на юг?

— Уилл, — король откашлялся, не отрывая глаз от мертвых пальцев Уорвика, которые, словно когти, вцепились в траву, — Уилл, как это могло случиться? Ведь он же оставался все время с резервом, на коня-то всегда можно было вскочить…

— Я пытался выяснить это, — сказал Гастингс, — похоже, его же люди, как и люди Оксфорда, хотели, чтобы он шел со всеми в пешем строю. Выходит, не слишком доверяли, думали, что оставит их, если дело круто обернется.

В наступившей тишине ехидный смешок Кларенса прозвучал почти кощунственно. Пнув лежащее тело ногой, он сказал:

— Ну вот и пришел конец графу Уорвику. Сейчас он что-то не выглядит таким уж большим.

Король повернулся к нему. Глаза его полыхали гневом.

— Он был мужчиной, мой маленький лордик Кларенс. А ты пойди и поиграй во что-нибудь.

Минуту братья смотрели, не отрываясь, друг на друга. Кларенс круто повернулся и, не говоря ни слова, удалился в лес. Проводив его взглядом, король обернулся к Ричарду:

— Милорд Глостер…

— Да, Ваше Величество?

— Проследите, чтобы их раздели, положили в телегу и доставили в Лондон. Пусть в течение двух дней тела будут выставлены в соборе Святого Павла на всеобщее обозрение. После этого графиня Уорвик может их похоронить. — С этими словами король быстро удалился.

Несколько солдат со знаком белого вепря на рукавах устроились неподалеку; по команде герцога Глостера они подошли и принялись снимать с Уорвика доспехи. Толпе больше нечего было здесь делать, и она постепенно рассосалась. Вскоре погода совсем разгулялась, небо становилось все яснее. Солдаты методично делали свое дело; Ричард, став в тени вязов, наблюдал за ними. Он набросил плащ с короткими рукавами, распахнулся, ветер подхватил его края, и по алому полю словно побежали золотистые леопарды…

Когда солдаты закончили свое дело, Ричард подошел к ним, нагнулся и потянул за золотую тесьму, обнажив две шелковые полоски. Он помолчал немного, вглядываясь в умерших, рванул рубаху, смял в руках ее шелковое полотно и швырнул на поникшие тела. Затем, отступив на шаг, коротко бросил:

— Забирайте.

Чувствуя, что его вот-вот стошнит, Фрэнсис отошел в сторону. Он слышал, как его позвал Перси. Фрэнсис ускорил шаг, палатка была совсем недалеко, и через несколько минут он уже стоял у входа. Поколебавшись, юноша неуверенно откинул полог, внутри все было тихо. Подручный врача собирал инструменты. Грегори Трейнор встретил Фрэнсиса улыбкой.

— Спит? — спросил юноша.

— Обморок, — ответил Трейнор. — Но не волнуйтесь, все будет в порядке. — Он пытался стянуть залитую кровью рубаху со здоровой руки Филиппа. Фрэнсис подошел, чтобы помочь; вдвоем, изо всех сил стараясь не задеть туго забинтованное плечо раненого, они наконец освободили его от одежды и накрыли одеялом. Если бы не хриплое прерывистое дыхание, можно было подумать, что Филипп мертв. На груди у него лежал небольшой обломок стрелы.

Каннингс обследовал пациента со всем тщанием, а теперь расслабился и отхлебывал из большого бокала вино.

— Повезете его в Барнет? — спросил он Фрэнсиса. — Милорд Глостер велел мне немного побыть с ним. Надо убедиться, что все идет хорошо. Я зайду перед ужином, а до тех пор смотрите, чтобы он был в тепле и особо не шевелился. Если захочет пить, смешайте воду с вином. Всего хорошего, сэр.

Фрэнсис уселся у изножия койки, а Трейнор пошел к двери.

— Я немного приберусь здесь, сэр, — сказал он.

Фрэнсис кивнул и, бросив презрительный взгляд на бледного оруженосца, пристроившегося в углу, произнес:

— Можете и его с собой взять; пусть присмотрит за лошадьми, что ли; во всяком случае, ухаживать за моим кузеном я ему не позволю.

Оставшись наедине с Филиппом, Фрэнсис откинулся на койке и сложил руки на коленях. Он устал. Путь из Линкольншира был неблизкий, и Фрэнсиса клонило в сон. Он подтянул поближе сундук, устроился поудобнее и опустил голову на сложенные руки.

Вскоре Филипп беспокойно зашевелился, дернулся и что-то пробормотал. Фрэнсису, в тревоге склонившемуся над ним, показалось, что тело у него слишком холодное, и он набросил на кузена плащ, оставленный Ричардом. Подумав немного, он снял с себя камзол и положил сверху; потом тщательно расправил всю эту гору одежды, подвернул с боков, чтобы ниоткуда не задувало. Фрэнсис с некоторым скепсисом оглядел выстроенное сооружение, но Филипп повернулся на другой бок и вздохнул поспокойнее. Вскоре его дыхание стало более ровным, он погрузился в целительный сон.

…На дороге послышался скрип колес, и Фрэнсис пошел посмотреть, кто это едет. Туман рассеялся окончательно, при ярком свете солнца ехала грубая повозка, увозившая из Барнета в Лондон тела Ричарда Невила, графа Уорвика, и его брата.

Филипп провел в Барнете три недели. Верный данному слову, Каннингс вернулся в первый же вечер, как Филиппа перевезли в этот городок, и обнаружил, что пациента его поместили на втором этаже постоялого двора, над общей комнатой. Лучше ничего не нашлось. Критически осмотрев помещение, Фрэнсис велел покрыть пол новыми циновками и послал юного Уилла, оруженосца кузена, в Лондон за льняными простынями — местные явно не годились. Филипп об этом ничего не знал. Первые сутки он провел в какой-то полудреме. Словно издали, он ощущал прикосновение чьих-то рук — это был врач. Он не мог сказать, кто к нему обращается — Фрэнсис или Трейнор; то лица сливались, то разделялись вновь. Однажды он назвал кого-то из них Робом, требуя объяснить, почему милорда Глостера оставили одного. В ответ ему, сказав что-то успокаивающее, поднесли ко рту чашку. Он жадно выпил воду, затем опять провалился в сон, словно в глубокий колодец.

На следующий вечер постоялый двор опустел. Трейнор устроился на ночь в прихожей. В комнате, где лежал больной, горела свеча, при свете ее Фрэнсис, сидевший за столом, что-то старательно писал. Работа продвигалась медленно, Фрэнсис часто прерывался, мучительно кусая губы, в одну из таких пауз он уловил за спиной какой-то шорох и, обернувшись, увидел, что Филипп сбросил одеяло и смотрит на него широко открытыми глазами.

— Nobil… Nobilis, mei miserere precor, — с трудом выговорил он. Фрэнсис отбросил бумаги и вскочил на ноги. — Лицо твое — как меч, и вот, смотри, я мертв. Знаете, кузен, если это стихи в дамский альбом, то, боюсь, вы немного опоздали.

— Поэзия? Нет, это, увы, не по моей части. — Со свечой в руке Фрэнсис подошел к постели и нагнулся посмотреть, не сдвинулась ли повязка.

— Почему вы не спите? — спросил Филипп. — Совсем не нужно носиться со мной, словно наседка с яйцами. Если мне что понадобится, Уилл все сделает.

— Я послал его в Лондон с запиской от вашего имени, чтобы переслали в Ипсден. Завтра он должен вернуться, а пока вам придется удовлетвориться обществом моим и Грегори. — Фрэнсис поправил сбившееся на одну сторону одеяло и между делом добавил: — Если не возражаете, я хотел бы через две недели его снова туда же отправить. Завтра у хозяина оказия в Лондоне, и я посылаю с ним письмо, которое потом переправят в Глостершир. К следующему понедельнику должен быть ответ, я подумал, может, вы позволите мне воспользоваться услугами Уилла.

— Ну разумеется. Глостершир, вы сказали? — В глазах Филиппа запрыгали веселые искорки, и, покраснев, Фрэнсис смущенно сказал:

— Это связано с моей женой, иначе я не стал бы просить. Она… у нее через десять недель должен родиться ребенок, а я довольно долго не видел ее и волнуюсь.

Фрэнсис рассеянно отошел к окну и поиграл задвижкой.

— Стало быть, вы примирились с этим браком? — небрежно спросил Филипп.

— Что ж, можно и так сказать. — Снова наступила пауза. Филипп молча смотрел в спину Фрэнсису. А тот, казалось, целиком погрузился в свои мысли, забыв о том, как много может сказать молчание. Наконец он проговорил, не оборачиваясь: — Меня отправили в Линкольншир в ноябре. Один раз мне позволили навестить Анну — у Бомона были дела на западе, но мы провели вместе всего несколько дней, и… и кое-что изменилось.

— Ну и что в этом удивительного? Даже в раю происходят перемены.

— Возможно, но мне кажется, я знаю имя змея в этом саду, — грустно проговорил Фрэнсис. Прижавшись лбом к стеклу, он изо всех сил грохнул кулаком по подоконнику. — Клянусь, Филипп, когда-нибудь я убью его. Или — он меня. Я с ним в одной комнате не могу быть, а он все время рядом с Анной. Даже в феврале — всего-то три дня я там провел, и то большая часть оказалась занята празднествами, которые устроил ее кузен. Мы даже поссорились с Анной, потому что мне вовсе не хотелось обсуждать великую новость — место, предложенное сэру Хамфри Тэлботу при дворе принца Уэльского. Вообще-то, конечно, напрасно я завелся — она ведь и без того неважно себя чувствовала. Перед отъездом мы помирились, но… — Фрэнсис посмотрел на незаконченное письмо, лежавшее на столе. Интересно, подумал Филипп, проследив за его взглядом, как он объяснит родственнице Хамфри Тэлбота свое нынешнее пребывание в Барнете.

— А почему бы вам самому не поехать к ней, Фрэнсис, когда Уилл вернется? Возьмите с собою Грегори, а Уилла мне будет вполне достаточно. Глостеру я все объясню.

— Ну что за чушь! — Фрэнсис было обозлился, а затем рассмеялся. — Могу вообразить, как я все это буду объяснять герцогу Глостеру; нет уж, лучше к Бомону вернуться. Короче, буду его дожидаться здесь. — Видя, что кузен внезапно побледнел, наверное утомленный разговором, Фрэнсис оборвал себя на полуслове и сказал извиняющимся тоном: — Что я, право, за идиот! Болтаю и болтаю. Вам худо, Филипп?

— Нет, напротив, гораздо лучше, чем прежде. — Филипп зевнул, улыбнулся, потер щеку. — Только, по-моему, я уж два дня как не брился.

— Пожалуй, что так, — подумав немного, откликнулся Фрэнсис. — Ладно, если хотите, завтра сам займусь этим.

— Замечательно. Только я был бы еще счастливее, если бы знал, что вы хоть раз держали бритву в руках, — неблагодарно заметил Филипп и, не дожидаясь ответа, уснул.

Операция под названием «бритье», предпринятая на следующее утро, уже подходила к концу, когда в комнату поспешно вошел Грегори Трейнор. Он сообщил, что из Лондона вернулся Уилл Паркер. Филипп лежал на кровати с закрытыми глазами — он явно поторопился объявить себя здоровым. Перехватив многозначительный взгляд слуги, Фрэнсис неопределенно кивнул. Собрав бритвенные принадлежности, он последовал за Трейнором в прихожую и, плотно прикрыв за собою дверь, спросил негромко:

— Ну, что там такое?

— Господин Уилл привез из Лондона новости: в Англии высадилась Француженка^{79}. В тот день, когда здесь было сражение, она прибыла в Веймут. Ее встречал милорд Сомерсет со свитой. С ней принц.

У Фрэнсиса перехватило дыхание.

— А где король?

— Говорят, в Виндзоре, набирает новую армию. Она просто так не сдастся, сэр. Сомерсет убедил ее, что под Барнетом король полностью выдохся.

Фрэнсис задумался.

— Не надо ничего говорить кузену, — сказал он наконец. — Стоит ему вбить себе в голову, что герцог Глостер нуждается в нем, так он попросту изведется здесь. Скажи Уиллу, чтобы, когда поднимется сюда, держал рот на замке. Да и внизу пусть не особо распространяется, мало ли что может дойти до сэра Филиппа.

Помолчав немного, Фрэнсис как бы между прочим добавил:

— А он сказал… известно, кто пошел за Сомерсетом? Шрусбери с ним? И другие бароны с севера?

— Нет, Шрусбери с ним нет, и лорд Фитцхью, тоже, говорят, в Йоркшире. — Трейнор остро взглянул на хозяина. — Но вы правы, сэр, лорд Тэлбот присоединился, и сэр Хамфри тоже.

Выругавшись про себя, Фрэнсис резко повернулся на каблуках. Ведь он и не думал, что дядюшка Анны откажет Сомерсету в поддержке, тогда зачем так расстраиваться? Но бедняжке-то одной каково будет: рожать со дня на день, за родственников волноваться, а рядом — только эта мегера, жена дядюшки. Отвратительное создание, и нос — длиннее не придумаешь. Фрэнсису она никогда не нравилась, и он не считал нужным это скрывать. Рука у нее была тяжелая — на щеке Фрэнсиса, казалось, все еще горели полученные от нее оплеухи. Мало того, он слышал, как она язвительно говорила Анне, что по такому кандальнику, как ее муж, тюрьмы плачут.

Из спальни донесся голос кузена. Фрэнсис немедленно пошел туда, стараясь стереть возникшую перед глазами картину: бежит дорога на запад, в Глостершир, а по ней неторопливо, увязая в грязи, движется повозка, в повозке — курьер с письмом. Пять-шесть дней, не меньше, понадобится, чтобы оно дошло до адресата, потом еще шесть, а то и семь ждать ответа. Фрэнсис уже не думал, злится ли Анна на него до сих пор. Он дни начал считать — сколько осталось, — когда прочтет в ее письме, что все в порядке и она так же скучает по нему, как и он по ней, и ждет не дождется его появления.

Уилл Паркер снова отправится в Лондон в лучшем случае через две недели. Фрэнсис, уже не находивший себе места, послал бы его раньше, но боялся, что тот вернется с пустыми руками. В конце концов он попросил Филиппа послать Уилла на постоялый двор, где должен был остановиться посыльный Глостера, если он еще не вернулся, пусть Уилл дождется его.

Погода стояла для апреля жаркая. Потянулись часы — день, ночь, утро… Фрэнсис убеждал себя: все равно раньше чем завтра Паркер появиться не может. Оставив Грегори присматривать за Филиппом, он пошел в деревню немного прогуляться, а когда вернулся, увидел во дворе взмыленную лошадь оруженосца. На ступеньках, в тени сидел Уилл и потягивал ледяной эль. Он привез свежие новости о продвижении Ланкастера в западных графствах, большую посылку и письмо от госпожи Алисы, переправленные через Лондон. А из Глостершира, к сожалению, — ничего. Фрэнсис застал курьера на постоялом дворе, он только что вернулся. Послание Фрэнсиса было доставлено точно по адресу, курьер передал его миледи из рук в руки, та прочитала письмо при нем и сказала, что ответа не будет.

С горящим лицом Фрэнсис покинул постоялый двор. Меньше всего, получив такую пощечину, он хотел видеть Филиппа — достаточно того, что он узнал все от Уилла. Жгучая волна ярости смыла былое сострадание, и теперь, вышагивая по пыльной дороге, он испытывал сильнейшее искушение надрать своей женушке уши. Он очень хорошо понимал, что стояло за этим вызывающим отказом. Он прекрасно знал, чего от него ожидают. Тоскуя по нему так же сильно, как и он по ней, Анна ничуть не сомневалась в его окончательном выборе, и решила таким мучительным для него образом решить раз и навсегда: либо она, либо друзья. Да уж, лучшего способа заманить его в Глостершир не придумаешь, а собаки там — вспомнил он и пришел в ярость — выдрессированы хорошо.

Фрэнсис вернулся на постоялый двор — и ему ударил в нос аромат приготовленной еды: в нижней комнате как раз подавали обед. Наверху, в прихожей, Грегори Трейнор возился с сундуком. Но ни это бесспорное свидетельство дорожных сборов, ни насупленное, явно недовольное лицо Трейнора ничего не сказали Фрэнсису, пока он не вошел в спальню и не увидел, что его кузен, уже полностью одетый, заканчивает упаковывать свои личные вещи в небольшой кофр. Содержимое посылки от госпожи Алисы — рубаха, панталоны, пара любимых книг Филиппа и кошелек с вышитыми розами — валялось на кровати. Судя по всему, Филипп едва взглянул на них.

— Вы что, с ума сошли? — воскликнул, оторвавшись от своих печальных раздумий, Фрэнсис. Захлопнув крышку кофра, Филипп уселся на кровать и потянулся к сапогам.

— А, это вы! Попросите, пожалуйста, Грегори затянуть как следует эту штуку. — Он кивнул на кофр. — И посмотрите, там вроде должен быть счет от хозяина. Вон в кошельке деньги, заплатите, пожалуйста. Хорошо, что Уилл вернулся именно сегодня — иначе в ломбард бы пришлось идти.

В один прыжок оказавшись у кровати кузена, Фрэнсис уставился на него.

— Можете вы мне объяснить, что тут происходит? Нет, вы явно сошли с ума. Каннингс сказал — две недели постельного режима как минимум, а не прошло еще и семи дней. Да это же безумие какое-то!

Фрэнсис остановился, так как Филипп его явно не слушал. Он потянулся к письму, валявшемуся на покрывале. Фрэнсис метнул на него короткий взгляд и успел заметить печать Глостера. Засунув письмо в карман камзола, Филипп спокойно проговорил:

— Если бы вы пришли полчаса назад, застали бы еще курьера. Ждать он не мог. Какие-то смутные намеки все эти последние дни звучали, но я никак не мог понять, в чем дело, пока не появился этот малый. Похоже, я единственный в округе, кто не знал, что в прошлое воскресенье высадилась Француженка. Фрэнсис, не поможете мне с сапогами? Что-то съежились вроде.

— Ничего не съежились, просто вы еще слишком слабы, чтобы натянуть их, — резко бросил Фрэнсис. — Для ясности скажу, это я велел Грегори и Уиллу держать язык за зубами, и если вы думаете, что я собираюсь потворствовать вашим капризам, то сильно ошибаетесь. Только не говорите мне, что Глостер послал за вами, — он же прекрасно знает, что Каннингс сказал… Боже правый, да вы же на лошади не усидите!

— Думайте как знаете, это ваше дело, Каннингс хочет мне добра, кто спорит, но мне лучше знать, что я могу, а чего не могу. Ладно, раз вы не хотите помочь, то, может, хотя бы позовете моего оруженосца? И скажите Грегори, пусть велит запрягать. — Справившись наконец с правым ботинком, Филипп взялся за левый. Увидев на красивом лице кузена выражение той же решимости, что была у него самого, Фрэнсис, без всякой надежды на успех, сделал последнюю попытку:

— Но ведь у вас нет оружия, или, вернее, оно все помято. А поскольку в этой несчастной дыре нет оружейника, придется приводить его в порядок в Лондоне.

— Ладно, пока Уилл сделает, что может, а по пути найдем оружейника, пусть посмотрит, — возразил Филипп. — И скажите ему, пусть поторопится. Я хочу выехать не позднее чем через час.

Он встал, переступая с ноги на ногу, словно примеряя чужие сапоги. Твердо решив, что тот, кто прошел испытания в Барнете, явно тронулся умом, Фрэнсис быстро вышел из комнаты, нашел Паркера и велел Грегори исполнять приказания Филиппа.

Они выехали раньше чем через час — кавалькада из четырех лошадей. Пятую — законную добычу Фрэнсиса из конюшен лорда Бомона — вел мальчишка-конюх из Линкольншира: бедняга вся согнулась под тяжестью сундука, кофра и тщательно отполированного, завернутого в овечью шкуру оружия Филиппа. Миновал полдень, солнце клонилось на запад, но сигнал к остановке Филипп дал, только когда они проехали Лондон. Взглянув на измученное, побледневшее лицо кузена, Фрэнсис, ни слова не говоря, поспешил на постоялый двор договориться о ночлеге. Гостиница при августинском монастыре, который они недавно проехали, была бы куда удобнее, но Филипп настоял на том, чтобы ехать до самой темноты. Фрэнсис с ним спорить не стал, молча согласился, лишь вполголоса сказал Грегори, что возражать безумцу дело безнадежное.

На следующий день они добрались до Виндзора, узнали, что король с братьями около недели назад пустился в погоню за неприятелем, направившимся к Бристолю^{80}. Филипп, не жалея лошадей, устремился к Ридингу, надеясь попасть туда засветло. До городка оставалось всего несколько миль, когда Фрэнсис натянул поводья и заявил, что у его лошади сбита подкова. Это была чистая правда, однако Филипп удивленно поднял брови и велел Трейнору посмотреть, в чем там дело. Вид у него был чрезвычайно подозрительный. Всадники остановились рядом с бенедиктинским монастырем, Фрэнсис счел это редкой удачей. Филипп слишком устал, чтобы спорить, и согласился сделать перерыв.

Привратник, молодой розовощекий человек, проводил путников во двор. «Настоятель, — сказал он, — только что уехал, но его помощник готов принять гостей, если только… — Он бросил беглый взгляд на Филиппа и добавил: —…Господа не хотят сразу же прилечь, а потом, если угодно, к вам пришлют лекаря». В ответ на последние слова Филипп нетерпеливо мотнул головой, но не без удовольствия пошел за привратником в гостиницу. Филипп отправил товарищей в гостиную, где их уже ждал превосходный ужин. Он рухнул на кровать и попытался было заснуть, но тут заскрипела дверь, и в комнату вошел помощник настоятеля. Он с улыбкой ответил на вежливый поклон вошедшего Фрэнсиса и повернулся к Филиппу. Тот приподнялся, но невольно вновь откинулся на подушку. «Не буду утомлять, — сказал помощник настоятеля, — уставшего путника своим обществом. Понимаю, что я не совсем кстати». Фрэнсис не без иронии заметил, что уставший путник спешит на помощь королю Эдуарду, преследующему Француженку. Что он лично думает по этому поводу, было видно по интонации, с какой произносились эти слова. На лице монаха появилась было удивленная улыбка, но тут же исчезла. Едва Филипп заговорил, сделав над собой очередное усилие, гость сел на кровать и предложил больному свою помощь. «У меня есть некоторый опыт в медицинских делах, — пояснил он, — так что вряд ли стоит без нужды беспокоить лекаря».

Помощник настоятеля поскромничал: его умению позавидовали бы многие врачи-профессионалы. Фрэнсис дивился тому, как ловко все получается у святого отца, но вскоре пригрелся у камина и задремал. Его разморило, и больше наблюдать за стараниями монаха он не мог. Сквозь дрему Фрэнсис слышал удивительный рассказ святого отца о том, как овладел он этим искусством. Все началось с чтения Аристотеля, одно, другое, и вот во время последней эпидемии чумы пришлось оказать немало врачебных услуг местным жителям.

Вечернюю молитву давно сотворили, погас последний луч закатного солнца, монастырский лекарь закончил разматывать повязку. Филипп со вздохом откинулся на подушку, не отрывая глаз от сосредоточенного лица монаха и его умелых рук. Возраст этого человека угадать было трудно, происхождение тоже: вокруг его рта легли заметные складки, но волосы вокруг тонзуры^{81} оставались густыми и не тронутыми сединой. Пальцы двигались мягко и в то же время уверенно, словно чувствовали любое болезненное ощущение пациента.

— Тяжелая рана, — заключил он наконец. — Но она заживает. Ваш врач знает, видно, свое дело. Копье?

— Да нет, похоже, обломок стрелы. Понятия не имею, откуда она взялась. Лучника я не видел. Подобным образом стреляли наши во время кампании в Уэльсе: стены неприятеля были так высоко и далеко, что оставалось только пускать тучи стрел — почти наугад, а уж потом смотреть, кого там задело.

В наступившем молчании помощник настоятеля начал осматривать рану.

В центре она слегка затянулась, однако края оставались воспаленными.

— Сейчас вернусь. — Монах встал и вышел из комнаты.

Лазарет помещался в отдельном доме, прямо напротив гостиницы. Через открытую дверь было слышно, как затихают шаги лекаря. Прошло несколько минут, и он снова появился в комнате Филиппа. В руках у него был кувшин. Открыв как следует плечо больного и присев на край кровати, монастырский лекарь принялся смазывать чем-то рану.

— Так, — сказал он, — никаких выделений как будто нет. Теперь вам должно быть полегче. Ну а все остальное зависит от вашего природного здоровья и здравого смысла. Не берите на себя слишком много; думаю, что не стыдно было бы подержать руку на перевязи несколько дней, — с улыбкой заключил он.

— А разве можно брать на себя слишком много? — рассеянно спросил Филипп.

— А как же иначе? Человек — плоть земная, а дух стремится к Всевышнему. В стародавние времена одного признали грешником и изгнали из церкви, тогда святой Виссарион поднялся и пошел с ним, повторяя: «Я тоже не без греха».

В камине что-то зашипело, затрещали поленья. Уилл Паркер уже давно мирно похрапывал на своей кровати, а Фрэнсис сидел, прислонившись к камину, в дальнем углу комнаты и рассеянно смотрел на пламя. Он был в каком-то забытьи. Возникали и вновь исчезали голоса — словно это был шум отдаленной волны, возникали тревожные мысли об Анне: он вспоминал дни, проведенные с ней, и гадал, когда удастся свидеться вновь, когда Ричард отпустит его — хорошо бы, до рождения ребенка. Пребывая все в том же забытьи, он уронил голову на грудь и стал было погружаться в сон, как очнулся — Филипп бросил в него подушку. В комнате остро пахло воском — догорела свеча. Помощник настоятеля, завершив свое дело, ушел.

Фрэнсису показалось, что утро наступило слишком скоро, день обещал быть ясным. Филипп категорически отмел слабые доводы кузена о необходимости задержаться в монастырской гостинице. Они двинулись на запад, оставляя на покрытой росой траве четкие следы конских копыт. Небо походило на огромное коралловое полотно.

Из расспросов встречных выяснилось, что Эдуард, беспощадно гнавший усталое войско Француженки в сторону Северна^{82}, был от них на расстоянии дневного перехода. Дальше начинался Уэльс, где Француженку ждала подмога в лице мятежников, возглавляемых Джаспером Тюдором. Однако армия Эдуарда, прокладывая путь по узким, извилистым тропам Глостершира, наступала им на самые пятки. Достигнув через два дня Бата^{83}, Филипп узнал, что ланкастерцы оставили свой временный лагерь в Бристоле и в панике отступают к Глостеру, надеясь перейти через мост в Хиэфорд^{84}. Расстояние между противниками сократилось до нескольких миль. Дороги были пыльными и узкими, порой они превращались в тропинки, негде, да и некогда было напиться. Глостер закрыл ворота перед непрошеными гостями, а в открытом поле они не решились остановиться на отдых. Усталые, голодные, мучимые жаждой, ланкастерцы стремительно двинулись на север в сторону Тьюксбери^{85}.

Филипп и его спутники добрались до Глостера в субботу вечером, когда уже начинало темнеть. Они нашли постоялый двор недалеко от северных ворот. На следующий день, объявил Филипп, надо как можно раньше трогаться в путь. Услышав это, Фрэнсис чуть не застонал, он с надеждой подумал о том, что Филипп, уставший и измученный, может проспать. Но не тут-то было — кузен Фрэнсиса поднялся с первыми лучами солнца. Любезный хозяин немедленно накрыл стол. Завтракали они внизу вдвоем. Филипп и Фрэнсис допивали свой эль — лошади уже были оседланы, вещи погружены, — как вдруг рядом оглушительно хлопнула дверь. На пороге появился, неуверенно оглядываясь по сторонам, какой-то мужчина. К сапогам его пристала грязь, волосы сделались белыми от пыли, а лицо было мертвенно-бледным.

— Фрэнсис, подвиньтесь, — сказал Филипп, поднимаясь на ноги, но не успел и шага сделать, как незнакомец, тяжело шагнув к столу, рухнул на скамью.

Филипп поставил перед незнакомцем стакан эля. Тот, пробормотав невнятно слова благодарности, залпом опорожнил его и принялся изо всех сил тереть глаза. Теперь его можно было рассмотреть: это был совсем молодой человек, почти мальчик. «Наверное, чей-то оруженосец», — подумал Филипп, но нашивки разглядеть не мог. Он, казалось, находился во сне: сидел неподвижно, смотрел прямо перед собой, а пошевелился, только когда Филипп придвинул к нему доску с нарезанными хлебом и мясом.

— Прошу прощения, сэр, — заговорил незнакомец, — но я всю ночь на ногах, без лошади… — Голос его осекся.

— И откуда же? — сочувственно спросил Филипп. Впрочем, ответ он, кажется, знал и так.

— Из Тьюксбери. — Юноша взял кусок хлеба, повертел его в руках и положил на место. Оттолкнув доску с едой, он уронил голову на стол и устало сказал: — Но мы проиграли…

Только тут из-под длинных спутанных волос на рукаве появился знак анжуйской лилии. Фрэнсис и Филипп переглянулись. Молодой незнакомец опять впал в какое-то забытье — во всяком случае, он сидел абсолютно неподвижно, лишь руки и губы его дрожали.

— Да, в конце концов мы проиграли. — Юноша поднял усталые, припухшие глаза. — Мы страшно измотались… Переход из Глостера в Тьюксбери длинный, и к тому же вроде был очень жаркий день. В пятницу, что ли, это было? Да. Мы шли пять или шесть часов, но казалось, что гораздо больше. Мы спешили, ближайший мост через реку был только у Тьюксбери. Но когда мы добрались туда, милорд герцог — то есть, я хочу сказать, герцог Сомерсет — сообщил королеве, что люди больше и шага не могут сделать, необходимо отдохнуть. А на следующее утро они нас догнали.

— Ясно. Если не хотите, можете больше ничего не говорить. Может, все-таки поедите немного?

Но молодой человек снова заговорил, на сей раз живее:

— Сначала перевес был на нашей стороне. Милорд Сомерсет ударил противнику во фланг, которым командовал герцог Глостер, и обратил его в бегство. Сомерсет решил, что все, бой выигран, но оказалось, что это ловушка. Они немного заманили нас вперед, а потом пошли в ход стрелы… Оказывается, в лесу были спрятаны лучники, и, когда наш строй рассыпался, люди Глостера погнали нас через поле, добивая на ходу. Когда милорд Сомерсет увидел, что произошло, он помчался в центр, где были принц и милорд Венлок, друг графа Уорвика, и закричал, что его предали, как граф Уорвик предал Оксфорда при Барнете. И ударил Венлока мечом. В это время Глостер повернул своих людей к центру, принца вот-вот могли загнать в ловушку, так что ему… то есть нам… ничего не оставалось, как… — Голос рассказчика опять прервался, он задрожал и изо всех сил сжал руки.

«Выходит, он был при принце», — подумал Филипп. Снова заболело плечо — он, конечно, сделал большую глупость, отказавшись от перевязи. Филипп инстинктивно сжал кулак, пытаясь таким образом отвлечься от приступа боли.

Юноша продолжал свой рассказ:

— Принц поскакал назад в Тьюксбери, но его перехватил герцог Кларенс с отрядом копьеносцев. Они стащили принца с лошади, сорвали с него доспехи и добили ножами, а он… он умолял милорда Кларенса сохранить ему жизнь. — Юноша уронил голову на стол.

Фрэнсис поднялся со скамьи и подошел к окну. Деревянная вывеска над входом со скрипом качалась на ветру. Ставни были открыты, и в комнату врывались звуки уже проснувшейся улицы: звон колокола, созывающего на мессу, говор торговцев, стук копыт и возгласы ломового извозчика, подгоняющего лошадей.

У порога послышались шаги, в комнату вошел хозяин.

— Мне показалось, что вы меня позвали, сэр? Чем-нибудь могу… — Он оборвал себя на полуслове, и глаза его сузились. — А это еще что такое?

— Как видите, хозяин, — повернулся к нему Филипп. — Это мальчик. Он очень устал, ему надо поесть и как следует выспаться.

— Ах вот как, мальчик? — Хозяин подошел поближе и вперился в согбенную фигуру. — А где же лошадь? Что-то я не слышал стука копыт. Что ему здесь надо?

— Ничего удивительного, — раздраженно заметил Филипп. — Потому и не слышали, что лошади нет. Он целую ночь на ногах, идет из Тьюксбери, где враги короля Эдуарда были разбиты наголову.

— Хвала Всевышнему, — машинально проговорил хозяин, но взгляд его не смягчился. — Так это, выходит, дезертир, так, что ли? Для таких у меня в «Розе» места нет, пусть немедленно убирается. — И хозяин опустил свою пухлую руку на плечо молодому человеку. Живо подавшись вперед, Филипп схватил хозяина за локоть:

— Никуда он отсюда не тронется! Вы что, не видите, он же на ногах стоять не может.

Хозяин резко, насколько позволяла его мощная комплекция, повернулся и сердито посмотрел на Филиппа.

— Я верный подданный короля, сэр Филипп, и врагам его крыши не дам. — Перепалка эта в конце концов вывела молодого человека из оцепенения. Подняв голову, он обвел взглядом комнату и попытался подняться.

— Пойду, — сказал он Филиппу дрожащим голосом. — И… спасибо за эль, сэр.

Положив руку ему на плечо, Филипп заставил юношу вновь сесть на скамью.

— Одну минуту. Вы куда направляетесь?

— В Уилтшир^{86}, — едва слышно ответил юноша. — Там моя семья. Это недалеко отсюда, я доберусь.

Сдвинув брови и не обращая внимания на попытки юноши сбросить его руку с плеча, Филипп внимательно смотрел на него. Наконец, повернувшись к хозяину, он резко бросил:

— Какая-нибудь кляча у вас есть в конюшне? Я бы купил. Сколько хотите?

После некоторого раздумья хозяин назвал цену.

— Бандит, — меланхолично заметил Фрэнсис, все еще стоявший у окна. Филипп быстро произвел подсчет: остается меньше, чем хотелось бы, но что поделаешь.

— Идет. Только сначала мой слуга осмотрит ее, и, если все в порядке, наденет седло. Парнишка отдохнет немного, а после уедет, и вы можете забыть, что видели его. Годится?

Понадобились еще некоторые переговоры по поводу цены седла — хозяин назвал нереальную сумму, но потом уступил. В конце концов стороны ударили по рукам, и хозяин удалился, бренча полученными монетами.

— Жадная свинья, — произнес ему в спину Фрэнсис.

Филипп же просто пожал плечами и вновь склонился над изможденным пареньком. На сей раз он действительно уснул, да так крепко, что разбудить его не удавалось. Фрэнсис и Уилл Паркер отнесли его наверх, положили на кровать, где накануне спал оруженосец Филиппа.

Фрэнсису казалось, что день этот тянется бесконечно. Они были всего в нескольких милях от Тьюксбери, совсем рядом со своими друзьями-триумфаторами, но Филипп и шага не хотел сделать, пока их подопечный не отправится домой. Маловероятно, чтобы этот мальчишка заинтересовал королевских офицеров, но Филипп не доверял чрезмерно услужливому хозяину. Фрэнсису пришлось всю первую половину дня расхаживать по городу, ловя между делом слухи о том, что в действительности произошло в Тьюксбери.

Ланкастерская армия была полностью рассеяна. Герцог Сомерсет и его приближенные укрылись в тамошнем аббатстве. Маргариту Анжуйскую и Анну Невил, бедную вдову сына королевы, переправили в женский монастырь на том берегу реки. Звонили колокола. В церквах служили благодарственные молебны. А юноша все никак не мог проснуться. После ужина, едва находя себе место от нетерпения, Фрэнсис решил последовать примеру юного незнакомца и отправился в постель.

На следующий день, на рассвете, начались сборы — все встретились во дворе. Трейнор отправился за лошадьми, Фрэнсис с Паркером смотрели за поклажей. Лучи поднимающегося солнца ласкали фасад дома, и белая роза, украшающая гостиничную вывеску, вся так и светилась. Филипп и молодой человек, не сговариваясь, посмотрели на нее. Под грубо намалеванным девизом Йорков виднелся изначальный рисунок: лебедь, изображение которого тоже, впрочем, не отличалось большим изяществом. Какое-то время они не отводили глаз от вывески, а потом Филипп, увидев, что Трейнор уже подводит лошадей, рассмеялся и сказал:

— Слава Богу, хотя бы лошади вне политики. Хотите доброго совета, молодой человек? Как приедете домой, никуда не высовывайте носа, по крайней мере первое время. Если не будете Делать глупостей, все еще может пойти на лад. Король не злопамятен, все забудется.

— Да нет, я уж ничего не забуду, — резко бросил юноша и, вспыхнув до корней волос, тут же добавил неловко: — Какой я неблагодарный, право. Извините меня, ради Бога. Меня зовут Феррес, сэр Филипп. Я ваш должник. Надеюсь, когда-нибудь мне удастся отплатить вам за всю вашу доброту.

— Ну что за ерунда. — Рассеянно приняв у слуги вожжи, Филипп еще раз пристально взглянул на опечаленное лицо юноши. — Что поделаешь, но Ланкастерам пришел конец. И вам же самому будет лучше, если вы примиритесь с этой неизбежностью.

— А про Генриха Тюдора вы забыли? — негромко спросил Феррес, уже садясь на лошадь.

Филипп улыбнулся:

— Да о чем вы, молодой человек! Незаконнорожденный Плантагенет и незаконнорожденный Тюдор. Забудьте! — И он отступил на шаг.

Подчиняясь всаднику, лошадь Ферреса, до того приплясывавшая на месте, круто повернулась. У ворот постоялого двора всадник обернулся и вскинул руку. Филипп и его спутники приветливо помахали вслед Ферресу, и он исчез из вида.

Дорога из Глостера в Тьюксбери, если ехать спокойно, займет, подсчитал Филипп, примерно полдня, направление известно, так что проводник не нужен. Солнце пекло все сильнее, часов в десять они сделали небольшой привал, подкрепились хлебом, сыром и элем. Прошел, поигрывая кнутом, пастух: впереди него медленно двигалось стадо черных овец. Поднявшись на вершину холма, он помахал на прощанье незнакомым путникам. Вскоре мимо проскакал всадник, одетый в голубое и малиновое. Фрэнсис хотел было остановить его и разузнать, что нового, но тот и головы не поднял — так торопился куда-то, из-под копыт его лошади летели комья грязи.

После полудня путники въехали в Тьюксбери. За городской стеной все еще виднелись лагерные палатки, на некоторых домах белели сделанные мелом пометки, указывающие, где остановились офицеры. По улицам лениво бродили, сливаясь с местной толпой, лучники и стрелки из алебард^{87}. Чем ближе к центру города, тем больше становилось народу, поэтому Филипп и Фрэнсис, передав поводья Трейнору, слезли с лошадей и пошли пешком. Вскоре они оказались на рыночной площади.

Именно отсюда, как стало ясно, медленно растекалась по улочкам толпа, хотя и здесь народу было немало: простые обыватели, владельцы трактиров, солдаты — кого тут только не было. Все о чем-то оживленно разговаривали. В центре площади стояла сколоченная на скорую руку плаха. Рядом с ней находились два помощника палача. Они оттаскивали обезглавленное тело последней жертвы. В сельской телеге, стоящей поодаль, были беспорядочно навалены тела и головы десятка казненных. Одна голова возвышалась над остальными, словно это была куча капустных кочанов. Филипп отвел глаза. Герцога Сомерсета среди казненных он не обнаружил. Фрэнсис, бросив на телегу беглый взгляд, тоже отвернулся. Но так болезненно на это реагировали далеко не все: группа ремесленников, стоявшая неподалеку, рассуждала о том, что интересно было бы теперь соединить тела с головами.

Чтобы пересечь площадь, Филиппу и Фрэнсису надо было пройти рядом с телегой. Толпа двигалась медленно. Идущий впереди мясник объяснял соседу: «После конца сражения Сомерсет со своими приближенными поскакал в Тьюксберийское аббатство, но король, сразу же помиловавший укрывшихся там простых солдат, к ланкастерским главарям остался непримирим. В течение десяти лет они смущали народ, подбивая на бунт и нарушая мир в королевстве. Эдуард долго был милосерден, но всякому терпению приходит конец: хватит. Суд над мятежниками вершили герцог Глостер и королевский конюший граф Норфолк».

Филипп слушал вполуха. Он понял теперь, что в основном привлекало внимание собравшейся публики: к зданию напротив, где все окна были забраны ставнями, медленно подъезжала закрытая карета. По обе стороны ее ехали всадники с копьями наперевес. Вот карета остановилась — толпа подалась вперед. Офицер соскочил с лошади, открыл дверцу, и в проеме показалась закутанная женская фигура. Офицер небрежно протянул руку: поколебавшись, женщина отбросила вуаль и ступила на землю.

Много лет назад, когда Маргарита Анжуйская, еще девочкой, приехала в Англию, чтобы стать женой Генриха Ланкастера, менестрели слагали гимны в честь ее необыкновенной красоты. Интересно, думал, глядя на нее, Филипп, помнит ли хоть кто-нибудь эти гимны сейчас. На какое-то мгновение она остановилась, обводя прищуренными глазами толпу зевак: в конце концов взгляд ее остановился на возвышающейся в отдалении колокольне аббатской церкви. Казалось, она упирается прямо в небо. До Филиппа снова долетел голос мясника: «Говорят, Эдуард разрешил похоронить принца Ланкастера прямо здесь». Подобие судороги прошло по лицу Маргариты. Она опустила вуаль и поспешила войти в дом.

Разочарованная толпа начала расходиться. Филипп осмотрелся по сторонам, пытаясь сообразить, где же может быть Ричард: ему показалось, что где-то в дальнем углу площади мелькнуло лицо Роберта Перси. Филипп двинулся было в том направлении, но Фрэнсис схватил его за локоть. Филипп обернулся: Фрэнсис не отрываясь смотрел на голову в телеге палача. Отсюда она уже не напоминала капустный кочан: в волосах была видна засохшая кровь, глаза — слепо устремлены вверх, к солнцу.

— О Боже мой, — выдохнул Фрэнсис. — Ведь это же дядя моей жены, лорд Тэлбот.

Двое всадников остановились на лесистой вершине холма, под ними был замок Тэлбота. Рядом с ним расстилались поля, там и сям виднелись разнообразные постройки. Весенний день подходил к концу, приближались сумерки. Кое-где овцы продолжали лениво щипать траву, щебетали, устраиваясь на ночлег, поздние птахи.

Фрэнсис глядел вниз, не говоря ни слова и рассеянно поглаживая гриву коня. Он выглядел растерянным и убитым. Всю первую половину дня Фрэнсис думал лишь об одном: как бы быстрее добраться до места и первым, пока другие не успели, сказать Анне, что ее дядя мертв, но сейчас, когда Тьюксбери остался далеко позади, у него словно гири на ногах повисли. Он ощущал себя чужим и ненужным — словно праздный гуляка в доме, где поселилось горе.

Интересно, размышлял Филипп, знал ли Глостер, что так будет, когда разрешил им уехать из Тьюксбери. В Лондон, по словам Ричарда, он вернется не сразу, а пока, вместо того чтобы болтаться без дела рядом с ним, Филипп может помочь Фрэнсису уладить свои дела. Филипп хотел было отказаться — ну как же так, он столь многим обязан милорду герцогу, тот всегда так добр, вот и теперь отпускает, но Глостер холодно прервал этот бессвязный поток благодарностей. Ни сейчас, ни в Лондоне Филипп ему не нужен, а Фрэнсису будет с ним лучше. Разговор был коротким, и Филипп вспомнил о нем только несколько часов спустя.

В воздухе пряно пахло клевером, легкий ветерок приятно ласкал их лица. Фрэнсис тронул коня, они стали спускаться.

В доме стояла полная тишина. Стайка уток беспризорно устроилась на траве, прямо у пруда. В кузнице никто не работал, мехи были задуты. Фрэнсис огляделся по сторонам — пусто. Нахлынули воспоминания: огромный и ставший вдруг таким холодным дом отца в Минстер-Ловеле, тревожные перешептывания, сдавленные рыдания матери, и он сам, шестилетний, слушает рассказ о том, как было проиграно сражение где-то в Йоркшире. Джона Ловела привезли из Таутона еще живым, но для его сына в тот день очень многое кончилось…

Едва всадники спешились, как появился мальчишка-конюх и с интересом стал разглядывать их. Фрэнсису его лицо показалось незнакомым: для такой работы он был слишком юн, наверное, никого больше не нашлось — остальные ушли с владельцем замка. Двор был пуст и, возможно, поэтому казался еще больше. Швырнув вожжи конюху, Фрэнсис отрывисто спросил:

— Где хозяйка? — Можно не любить леди Тэлбот, но права ее уважать надо.

Лицо мальчика словно сморщилось, выражая испуг и недоверие.

— Она умерла… когда рожала. Похороны были в прошлую пятницу. В доме только молодая госпожа и… — Но Фрэнсис уже его не слышал.

В доме не было ни души: трудно поверить, что здесь вообще кто-нибудь живет. В большом зале Фрэнсис остановился и принялся оглядываться по сторонам. В дальнем углу начиналась лестница, ведущая в верхние комнаты. Взгляд Фрэнсиса уперся в стену — где-то между лестницей и дверью слева, которая вела в салон. Решив начать свои поиски именно с него, Фрэнсис в сопровождении Филиппа направился туда. В это время где-то скрипнула дверь и на лестнице послышался шорох юбок.

Лестница круто поднималась вверх, уходя через высокую арку к верхним комнатам. Женщина остановилась на повороте, подбирая юбки; мешал живот, да и лестница была слишком крутой. Заходящее солнце усеяло холл длинными тенями. Фрэнсиса, стоявшего у лестницы, почти не было видно.

— Анна! — негромко воскликнул он и бросился наверх.

Какое-то время оба не могли произнести ни слова. Она вцепилась ему в плечи, тесно прижалась к нему — Фрэнсис чувствовал, как ее тело содрогается от рыданий. Он сам не мог заставить себя открыть рот и рассказать обо всем, что случилось. Казалось, это в другой жизни он торопился стать первым, кто сообщит ей о горе и невольно добавит к прежним несчастьям новые.

Постепенно успокаиваясь, она потерлась щекой о его плечо.

— Ты, наверное, знаешь… слышал, что тетя умерла? Вчера неделя как мы ее похоронили, вместе с маленьким, а потом приехал гонец из Тьюксбери… — Она подняла на Фрэнсиса заплаканные глаза. — О Боже, что же будет с дядей?

Он отвернулся, чтобы не смотреть ей в глаза.

— Не будет, любимая, — уже было. Все кончено. Вчера. Пожалуйста, родная, прошу тебя, не надо думать об этом, все равно ты уже ничего не можешь для него сделать.

Ему казалось, что выразился он с достаточной ясностью, почти безжалостно, но, к его удивлению, она так ничего и не поняла.

— Вчера? Но ведь сражение было раньше. Он что, ранен и умер от раны?..

Фрэнсис пытался найти слова, а они все не находились, любое было подобно камню. Застыв и лишь слегка поглаживая ее по волосам, он не расслышал сначала шороха наверху — кто-то спускался, опираясь о перила. Зазвучал голос — слова были подобны крупным каплям холодной воды, падающим на голову:

— Анна, нельзя же быть такой жестокосердной. Ты что, разве ничего не знаешь? Он хочет сказать, что лорд Тэлбот мертв — победители повесили его, кастрировали, а потом разрезали на части, как барана. Это вы хотите сказать, Ловел?

Фрэнсис вскинул голову. Хамфри Тэлбот, бледный как смерть, стоял, перегибаясь через перила. Правая рука была крепко прибинтована к груди, при этом кисть болталась как бы сама по себе. В левой он держал меч, которым явно не мог воспользоваться.

— Это неправда, Тэлбот. Зачем вы лжете, ведь от этого ей только хуже, — не двигаясь с места, произнес Фрэнсис.

— Неправда? Ну так скажите нам правду. Ему что, была дарована легкая смерть? Давайте, давайте, рассказывайте. Кто вынес ему приговор? Кто был палачом? Или, может, вы хотите, чтобы я сам назвал имена ваших друзей?

Фрэнсис чувствовал, что Анна дрожит всем телом. Он еще крепче прижал ее к себе и заговорил, не переставая поглаживать бедняжку по голове:

— Приговор вашему отцу, Тэлбот, вынес констебль Англии. Это его обязанность — карать врагов короля.

Хамфри повис на перилах.

— А как зовут констебля, Ловел? Ведь, насколько я помню, вы к нему очень хорошо относитесь. Вы уже сказали об этом моей кузине?

Анна, словно очнувшись от глубокого сна, попыталась высвободиться из объятий Фрэнсиса и взглянуть в глаза мужа.

— Анна, судил твоего дядю герцог Глостер. Вина была доказана, и король потребовал смертной казни. У герцога не было выбора. Сегодня утром я с ним разговаривал, и он попросил передать, что готов помочь чем угодно, стоит тебе только попросить. И это не просто слова. Право, он будет другом нам обоим.

— Ты с ним говорил, — эхом откликнулась Анна. Она снова, неуклюже — живот мешал — попыталась оттолкнуть его, но Фрэнсис упорно удерживал ее. — Ты с ним сегодня говорил, целовал ему руку, благодарил за доброту…

— А что мне, собственно, еще оставалось? Он служит королю, в точности так же, как твой дядя служил Сомерсету. Разве я могу его за это винить? — Фрэнсис начинал злиться, так как знал — вернее, думал, что знает, — что Анне надо, и старался самого себя убедить, что желания эти — чистое безумие. Но Анна и не думала его ни о чем просить, она просто не спускала с него глаз, словно пыталась до конца понять его, а когда вновь заговорила, Фрэнсису пришлось напрячься, чтобы расслышать, — так тих был ее голос.

— И в самом деле, чего тебе его винить? Наоборот, тебе надо на колени перед ним стать — ведь от этого тебе сплошная выгода.

— Выгода? — От изумления Фрэнсис даже поглупел. — Какая выгода, Анна? — медленно проговорил он.

— Ну как же, ведь тебе автоматически переходят все земли дяди. Затем-то ты и приехал, верно? — осмотреть свои новые владения. Твоему королю нужен здесь надежный человек. Не может быть, чтобы ты не подумал об этом, поспешая в Тьюксбери; а кто может быть надежнее тебя — человека, который так быстро забыл все то, что отстаивал с оружием в руках твой отец? И вот теперь все твое — мое приданое, которое, должно быть, всегда казалось тебе слишком маленьким, разве сравнишь с тем, что бы ты мог получить, не води твой король дружбу с моим отцом, в знак которой и был мне выбран богатый муж… Приданое и много чего еще, включая и долю моего кузена. Они тебе сами все предложили или пришлось просить?

Фрэнсис не мог ничего сказать. Какая-то не атрофированная еще часть мозга отчаянно бунтовала, пытаясь найти слова протеста. А если не помогут ни слова, ни живые свидетели, само время разоблачит эту ложь. Но это когда еще будет, а пока язык отказывался повиноваться. Она считает, хочет считать, что все именно так и обстоит, — вот единственное, что имеет значение. Всего несколько коротких месяцев прошло — и как же исказился в глазах Анны его образ.

Он почувствовал, что она задрожала, ее пальцы впились ему в плечи. Фрэнсис мягко отстранил жену, отступил на шаг. Филипп, стоявший позади, направился к выходу — со двора донесся конский топот: это из Тьюксбери вернулись слуги, которых они обогнали по пути. Но Фрэнсис ничего не слышал. Взгляд его был прикован к человеку на лестнице.

— Это ваша работа, Тэлбот. Вы что же, думали, я не пойму?

— Фрэнсис, он ранен, — негромко, но настойчиво произнес Филипп.

— Тем хуже для него. — Фрэнсис даже не повернулся. Глядя на меч, беспомощно болтающийся у Хамфри в руке, он начал искать на поясе нож. Еще шаг вверх по лестнице — и Фрэнсис уловил сзади чье-то быстрое движение. Его крепко схватили за запястье, стараясь вырвать оружие. Опять-таки не глядя, он освободился.

— Не вмешивайтесь, Филипп!

Он изо всех сил сжал кулаки и случайно попал локтем во что-то мягкое. Не раздалось ни звука, но Фрэнсис и так понял, что натворил. Он круто повернулся и, выронив из рук нож, увидел, как Анна скатилась с лестницы, пересчитав все ступеньки. Она лежала неподвижно, полуприкрыв лицо рукой: виден был только след от удара.

Филипп подоспел к ней раньше всех. Фрэнсис через секунду был рядом. Отстранив кузена, он стал на колени посмотреть, что случилось, и тут же почувствовал на плече руку Хамфри.

— Убирайтесь отсюда, Ловел! Вам что, мало того, что вы уже натворили?

Фрэнсис пропустил эти слова мимо ушей. Он сражался с тесемками и застежками на платье Анны. Некоторые сплелись в узел, так что ему пришлось рвать тесьму. Пальцы его дрожали.

— Позовите служанок, Тэлбот. Я отнесу ее наверх.

Хамфри опустился на колени рядом с Фрэнсисом и взял Анну за руки. От лица у нее отхлынула кровь.

— Если она умрет, я убью вас, Ловел. Попомните мои слова, — прошипел он.

— Позовите служанок, идиот, — подняв голову, негромко повторил Фрэнсис. — Наши счеты мы уладим потом, об этом не беспокойтесь.

Тут Анна всхлипнула и зашевелилась. Она непонимающе посмотрела на Фрэнсиса и слабо оттолкнула его; он поднял ее на руки:

— Тихо, тихо, любимая. Я отнесу тебя в постель.

Она снова попыталась оттолкнуть его, но безуспешно. Анна разрыдалась, стиснула руки. Хамфри поглаживал ее пальцы, бормоча что-то успокаивающее.

— Черт побери, Тэлбот, — взорвался Фрэнсис, — вы что, здесь целую вечность собираетесь торчать? Разве не видно, что происходит?

Не выпуская Анну из рук, Фрэнсис попытался подняться. Она потянулась к кузену, двинувшемуся было наверх:

— Хамфри… Хамфри, не надо…

У нее перехватило дыхание. На месте, где волосы прилипли ко лбу, образовалось ржавое пятно.

Хамфри склонился над ней.

— Да, дорогая?

— Пожалуйста… Пожалуйста, пусть он ко мне не прикасается.

В напряженной тишине послышались шаги — к холлу шел Уилл Паркер. С величайшей осторожностью Фрэнсис нагнулся и опустил Анну точно на то место, где она лежала. Поднявшись, он обежал комнату невидящими глазами: в них застыло какое-то странное выражение — то ли страха, то ли отчаяния, то ли боли. Точно такое выражение Филипп уловил однажды во взгляде одного канонира^{88} из Уэльса. Осколком разорвавшегося неподалеку ядра ему оторвало руку — в первый момент он не понял, что произошло. Заскрипела дверь, и, не оборачиваясь, Фрэнсис резко бросил через плечо:

— Паркер!

Анна беспокойно зашевелилась на полу, бесшумно глотая слезы. Оруженосец не мог скрыть испуга на обычно веселом лице. Он быстро подошел к Фрэнсису.

— Случилось несчастье. Прошу вас отнести мою жену в спальню. Господа покажут вам дорогу.

Фрэнсис прошел к длинному столу под навесом и встал, повернувшись спиной к лестнице; оруженосец поднял Анну и следом за Хамфри стал подниматься по лестнице. Наверху хлопнула дверь, несколько минут спустя она открылась вновь, из комнаты вышел Паркер. Послышался голос Хамфри, он звал на помощь. Перепуганная горничная скатилась с лестницы, вылетела на кухню и тут же вернулась с тазом воды. Фрэнсис все еще стоял у стола, упершись ладонями в крышку. Метнув на него неприязненный взгляд, горничная побежала наверх. Вновь хлопнула дверь, и воцарилась тишина.

Ребенок родился поздно вечером. До этого дом словно вымер. Слуги давно пошли спать, а из-за закрытой двери наверху не доносилось ни звука. Беспокойно меряя шагами гостиную, Филипп с трудом удерживал себя от того, чтобы вернуться в холл, где виднелась фигура кузена: тот стоял у высокого узкого окна, отрешенно глядя на полную луну. Казалось, он совершенно ушел в себя: бросая на него взгляд, Филипп всякий раз тут же отворачивался.

Около десяти вечера из комнаты Анны вышел Хамфри и позвал Фрэнсиса. Тот резко обернулся, поднял голову и пошел наверх.

Филипп продолжал расхаживать по гостиной. Комната радовала глаз. Один ее угол был целиком занят огромной кроватью под балдахином. Тут смутно маячил призрак покойной леди Тэлбот. Вдоль стен стояли буфеты с тарелками, кувшинами, солонками. Здесь был стол — за ним собиралась семья, когда в доме не было гостей или хотелось домашнего уюта. Повсюду виднелись ясные следы недавнего прошлого. Филиппу захотелось пить, и испуганный слуга быстро принес кувшин. Покрывшись от слабости потом, постоянно потирая вдруг заболевшее плечо, гадая раздраженно, сколько еще это может продолжаться и когда же он наконец станет полноценным человеком, Филипп потянулся к кувшину. В нем оказалось вино, которого он вовсе не хотел. В этот момент за спиной послышались шаги Фрэнсиса. Филипп резко обернулся.

— Да, все позади. — Фрэнсис прошел в середину комнаты, остановился на мгновение, затем отошел к резному туалетному столику напротив обеденного стола — там стояли, отражая пламя свечи, серебряные блюда.

— С Анной, говорят, все будет в порядке. Это была девочка.

— Фрэнсис. — Филипп потянулся было к напрягшемуся плечу кузена, но, не встретив ответного движения, остановился. — Даже не знаю, что и сказать.

— А что тут говорить? Да и не надо никаких слов — я и так уже достаточно наслушался. — Фрэнсис поднял глиняную миску, ковыряя зазубрину на месте отколовшегося куска. Поставив ее на место, он спокойно сказал: — Что же, здесь нас больше ничто не удерживает. Не возражаете, если я скажу Грегори, что утром мы уезжаем? — Лицо его напоминало маску. Филипп помолчал немного, напрягая усталые мозги. Он хорошо понимал, что неверное слово может все испортить, но, как назло, только такие слова и лезли в голову.

— Боюсь, что придется немного задержаться, — вымолвил он наконец. — Глостер дал мне поручение, но даже независимо от этого он не ждет нас в Лондоне так быстро, а при нынешнем положении дел — тем более.

— Возможно. Однако же жена сказала, что не может долее переносить моего присутствия и я очень обяжу ее, если покину дом. Полагаю, это самое малое, что я могу для нее сделать.

— Фрэнсис, помилосердствуйте, — негромко проговорил Филипп.

— Она потеряла тетю и дядю, да вообще все, к чему привыкла: в течение нескольких часов она испытывала такую боль, о которой мы с вами даже догадаться не можем; ребенок родился мертвым… И я в этом виноват. Это мне уже объяснили, так что можете не повторяться. — Колеблющееся пламя свечи неожиданно наклонилось и высветило застывшее лицо Фрэнсиса; когда он вновь заговорил, голос его дрожал: — Филипп, это же была чистая случайность. Я думал, это вы сзади стоите. Вы же верите мне, правда?

— Ну разумеется. Чего мучить себя глупыми сомнениями? Разумеется, я знаю, что это случайность, и Анна тоже знает.

— Знает? — с трудом выговорил Фрэнсис. Боль и отчаяние так явственно выражались на его лице, что, казалось, впечатались в кожу. Филипп взял безвольно повисшую руку кузена и громко проговорил:

— Конечно знает, лучше других знает, уверяю вас. Неужели вы еще не научились различать голос ее кузена?

Фрэнсис промолчал. Внезапно он поднял голову, прислушиваясь к чему-то: наверху негромко хлопнула дверь. Подождав немного, он подошел к порогу гостиной и посмотрел на лестницу.

— Тэлбот!

Сначала никто не откликнулся, потом на лестнице послышались шаги. Фрэнсис подождал немного и вернулся к туалетному столику, поглядывая на дверь. Через минуту вошел Хамфри. Едва переступив порог, он остановился, глядя то на Филиппа, то на Фрэнсиса. Хамфри совсем побледнел, у глаз и рта залегли глубокие морщины, каждый шаг давался ему с трудом. Тем не менее в его взгляде читался холодный вызов.

Ощущая это окончаниями своих обнаженных нервов, Филипп подумал, что напрасно Хамфри принял позу последних гладиаторов Древнего Рима. Фрэнсис, неторопливо разминая свечу на столике, внимательно смотрел на него. Казалось, он был совершенно спокоен, но Филипп видел его глаза. Словно случайно он подошел к столику и взял оставленный там бокал с вином.

Помолчав немного, Фрэнсис заговорил:

— Входите же, Хамфри, что вы там болтаетесь у входа? Вы прямо как невеста, что не решается переступить порог брачной комнаты. Я ведь обещал, что мы с вами потолкуем. Только не надо перекрикиваться через всю комнату.

Хамфри подозрительно посмотрел на Фрэнсиса и не тронулся с места. Меча у него не было, но левая рука непроизвольно тянулась к левому боку, где висел забранный в ножны короткий кинжал. Натолкнувшись на насмешливый взгляд, он остановился, так и не добравшись до цели.

— Я бы на вашем месте поостерегся, мой рыцарь. Вы попали в невыгодное положение: одна здоровая рука против двух моих, и нет более дамы, что могла бы стать вам защитой.

— Оставьте мою кузину в покое, Ловел, — едва слышно проговорил Хамфри. — Отныне и навсегда вам не должно быть до нее никакого дела.

— В самом деле? — Фрэнсис сдвинул брови. — Что же, может, и так, но вам-то какой от этого прок? Через день-другой, полагаю, вам будет до нее еще меньше дела, чем мне.

— О чем это, дьявол вас подери, вы толкуете? — Но в голосе Хамфри было больше растерянности, чем злости. Бледное, особенно по сравнению с огненно-рыжими волосами, лицо его выдавало бесконечную усталость и лихорадочную работу мысли. Неприятно улыбаясь, Фрэнсис заметил:

— Ну и тугодум же вы. Вы что же, забыли, на чьей стороне были в Тьюксбери? Это называется предательством, дурачок, а за предательство надо платить. — Хамфри открыл было рот, но так и не произнес ни слова. Фрэнсис дал ему немного времени, чтобы оценить ситуацию, и пояснил: — Вы никогда не сидели в тюрьме, Тэлбот? — Не дожидаясь ответа, Фрэнсис продолжал: — Ну да ничего страшного. Можете расспросить Гарри Перси, если найдете его, что маловероятно. Он едва ноги унес от Нортумберленда — поди поймай его теперь. А жаль — Перси бы немало интересного мог вам рассказать — как-никак провел после Таутона девять лет в тюрьме и вышел только потому, что на севере уж слишком большой шум подняли. О вас-то вряд ли будут так хлопотать, Тэлбот. — Фрэнсис умолк, улыбаясь сам себе. — Забавно, знаете ли. Как подумаешь, скольких людей помиловали, так вас прямо-таки жалко становится. Видите ли, вы чересчур богаты, а отец ваш был чересчур ланкастерцем, чтобы король и на вас распространил амнистию.

Он прошел вдоль стола, налил в бокал вина и поднес к губам, затем стал смотреть на Тэлбота сквозь стекло. Рядом стоял подсвечник, в глазах Фрэнсиса заплясали искорки от пламени.

— Довольно, Фрэнсис, — спокойно сказал Филипп. — Свое вы получили — и хватит.

— Одну минуту, кузен, я еще не закончил. К тому же ему самому интересно, разве не видно? — Фрэнсис отхлебнул вина, поставил бокал на стол и продолжал, тщательно подбирая слова: — Конечно, Тауэру можно найти замену. Не думали об этом?

— Что вы имеете в виду? — Тэлбот сдвинул брови.

— Сейчас объясню. Раньше, чем завтра-послезавтра, вас здесь искать не будут. Если уедете сегодня же вечером, к четвергу достигнете побережья, а когда нападут на след, уже будете приближаться к Франции. — Фрэнсис со злорадным удовлетворением посмотрел на измученное лицо Тэлбота. — Такой вот выбор, Хамфри. Согласен, не слишком приятный; После стольких лет безмятежной жизни придется просить кусок хлеба. Тауэр, может, даже чем-то лучше, по крайней мере, там вы не будете голодать; правда, через несколько лет покажется, наверное, тесновато. Так или иначе, решать вам. По мне — что гнить в Тауэре, что голодать во Франции — все одно. Я, во всяком случае, думая о вас, буду спать спокойно.

Облизав внезапно пересохшие губы, Тэлбот проговорил без всякого выражения:

— Это уж точно. Как ни повернись, земли моего отца теперь ваши.

Фрэнсис пристально посмотрел на него и, помолчав немного, заговорил почти шепотом:

— Этого, на вашем месте, я бы не повторял.

Натянутый как струна, чуть не до крови впиваясь ногтями одной руки в ладонь другой, Тэлбот смело встретил взгляд Фрэнсиса:

— Думаете, я не понимаю, что вам нужно? Вы хотите, чтобы я очистил место — понятно зачем. Вы бы с величайшей радостью передали меня в руки своих друзей, если бы были уверены, что они этого хотят. Но вы не уверены и потому стремитесь избавиться от меня другим путем.

— Положим, так, — с улыбкой согласился Фрэнсис. — Только смотрите, коли захочется проверить, говорю ли я правду, как бы поздно не было.

В саду осыпались цветы вишни, в трубе завывал ветерок, огонь в камине поднимался и замирал, дрова громко потрескивали. Сцепив пальцы, Хамфри смотрел на пламя. Расчет, страх, тоска — все это с предельной ясностью выражал его взгляд. Филипп с трудом сдерживался, чтобы не вмешаться, испытывая при этом стыд оттого, что остается в стороне. Сморщенное лицо Хамфри Тэлбота напоминало лицо больного ребенка. Он ослабел от раны, повязка была наложена явно неопытной рукой. Может, Анна? Да, наверняка она. И бедняга проделал такой долгий путь от Тьюксбери с больной рукой, чтобы все кончилось вот так. Филипп глубоко вздохнул, и Хамфри, кажется, впервые заметил, что он здесь. Поколебавшись, Хамфри медленно пересек комнату.

— Мы незнакомы, но я немного слышал о вас. Вы ведь Филипп Ловел? — Не дожидаясь ответа, Хамфри продолжал: — Что ж, ничего не поделаешь, на сей раз он меня достал. Здесь я не могу оставаться, риск слишком велик, и он это знает. Ладно, вам до этого, разумеется, нет дела. В наше оксфордское поместье, когда я там был, заезжали иногда люди из Уэльса, и от них я слышал, что вы умеете держать слово. А я могу на него положиться?

— Не вмешивайте в это дело моего кузена! — резко оборвал его Фрэнсис. — Он здесь совершенно ни при чем. — В голосе Фрэнсиса звучали металлические нотки, но Хамфри даже не обернулся.

— Могу? — настойчиво повторил он.

Испытывая нечто среднее между жалостью и неприязнью, Филипп сказал:

— Не понимаю, как вы можете ожидать от меня каких-то обещаний.

— Не понимаете? Разве вы не видели его сегодня? — Рыжеволосый юноша побелел — смысл сказанного не оставлял сомнений.

— Поберегитесь, Тэлбот. — Филипп не сводил глаз с Фрэнсиса. Стоя в нескольких шагах от них, он судорожно сжимал в пальцах массивный бокал. Не обращая внимания на предупреждение, Хамфри схватил Филиппа за руку.

— Обещайте мне… — с болью проговорил он, — обещайте, что не дадите ему… — голова его непроизвольно дернулась, — сделать моей кузине ничего дурного. Она плохо себя чувствует, и вы знаете почему, и если он снова поднимет на нее руку…

Он остановился на полуслове, Фрэнсис беззвучно набросился на Тэлбота, пальцы сомкнулись на шее раненого, скамейка для ног с грохотом повалилась на пол. Филипп непроизвольно крикнул, и звук его голоса, подобно удару кнута, оборвал сдавленный крик боли. Одним прыжком Филипп преодолел стол, схватил бокал и изо всех сил ударил кузена по руке. Хамфри почти потерял сознание, ловя воздух, он услышал, как Фрэнсис грубо выругался, его хватка ослабла. Хамфри поднялся, неверными шагами подошел к стене и, обессилев, прижался к буфету, Фрэнсис, побелев от ярости, обернулся к кузену. Тяжело дыша, они мерили друг друга взглядами, в конце концов, густо покраснев, Фрэнсис отвел глаза.

— Пусть он убирается отсюда, Филипп, — хрипло сказал он и, не поворачиваясь, отошел к окну. Хамфри стоял, облокотившись здоровой рукой о буфет. Когда Филипп заговорил, он поднял голову.

— Сэр Хамфри, вам лучше уехать. Ваше предположение оскорбительно и для моего родственника, и для меня. К тому же благополучие Анны Фитцхью — это совершенно не ваше дело. У нее есть отец и братья, поэтому в случае чего вступиться будет кому. Если вам от этого легче, могу обещать, что свяжусь с ними.

Хамфри выпрямился и откашлялся. С трудом взяв себя в руки, он сказал:

— Мне надо повидаться с Анной. Попрощаюсь — и сразу уеду. А вы — вы пошлете гонца в Равенспур? Заранее признателен — и прощайте. — Он неуверенно двинулся к двери, переступил через порог и пересек холл. Вскоре на лестнице послышались шаги.

Филипп плотно закрыл дверь и подошел к окну. Облокотившись о подоконник, Фрэнсис равнодушно посмотрел на него. Он скрыл, что повредил кисть руки, однако Филипп еще раньше заметил, как Фрэнсис ощупывает ее.

— Ну-ка, дайте взглянуть, — коротко произнес он.

Фрэнсис засопротивлялся было, но тут же уступил. Филипп ощупал опухоль, согнул руку в суставе и заметил:

— Кость цела, но день или два руку надо поберечь. — Филипп действовал быстро и умело. Фрэнсис молча ждал, пока он закончит. Наконец Филипп отпустил руку, Фрэнсис прижал ее к стене. Дыхание его стало тяжелым, взгляд затуманился — видно было, что ему очень больно. Фрэнсис подошел к окну и стал смотреть.

Филипп вернулся к столу и принялся резать оставленный кем-то хлеб.

— Хорошо, что Глостер дал нам людей, — заговорил он как бы между делом. — Завтра пошлю кого-нибудь с письмом к нему. Надо решить также, когда вашу жену можно перевозить — и куда. Здесь она одна не может оставаться, и к тому же, насколько я понимаю, это сейчас собственность короны. — Филипп намазал хлеб маслом, сверху положил немного мяса. — Вообще-то естественнее всего в данной ситуации было бы отправить ее к родителям, если только Анну не хотят держать отдельно от них. К сожалению, вряд ли, во всяком случае в течение ближайших нескольких лет, родные Хамфри Тэлбота встретят вас как дорогого гостя. Я имею в виду то, что случилось сегодня.

— Это уж точно, — абсолютно равнодушно откликнулся Фрэнсис. Филипп уселся на край стола и медленно покачал ногой.

— Но вы хотя бы избавились от Тэлбота, это уже хорошо. Кстати, это правда, будто выдан ордер на его арест?

По-прежнему глядя в окно, Фрэнсис ответил:

— А почему бы вам не спросить об этом у герцога Глостера?

Наступило молчание. Тяжело вздохнув, Филипп сказал:

— Да, так вот о вашей жене: я собираюсь написать об Анне своей сестре. Они примерно одного с Анной возраста, а ее приемные дети немного моложе. Секотт часто уезжает из Ипсдена по делам, и Кейт будет только рада компании. Фрэнсис все еще молчал, Филипп продолжил: — Не всю жизнь вам ждать совершеннолетия — всего четыре года осталось. Вы можете навещать ее и в Ипсдене — вряд ли герцог Глостер будет возражать, да и путь не такой уж далекий. Я не знаю еще, где он намерен устроиться — может, в Уэльсе, у него там большие владения. Так или иначе, это будет вдали от двора. По мне-то так лучше: я на всю жизнь сыт Вестминстером, хоть провел там всего два дня прошлым летом.

— Так, стало быть, вы, как и раньше, будете с Глостером? — равнодушно спросил Фрэнсис.

— До тех пор пока ему будет это нужно — разумеется. Надеюсь, правда, что мне удастся съездить в Уиллоуфорд заняться матушкиными делами. Кажется, в Лондоне я ему не очень нужен… — Тут Филипп замолчал. Ему снова вспомнился тот неприятный разговор в Тьюксбери. Правда, герцог был очень занят, поэтому, естественно, он был неразговорчив, но все же… Смутное подозрение, затаившееся где-то в глубине, теперь проснулось, и Филиппу стало не по себе. С необыкновенной ясностью ему вдруг открылось, что Ричард просто не хочет, чтобы он приезжал в Лондон.

Тяга в трубе усилилась. Одна свеча зашипела и погасла, выбросив облачко дыма. Филипп нагнулся, чтобы поправить фитиль, и в душе назвал себя дураком. Он явно засиделся без дела; дальше пойдут ночные видения и вообще черт знает что. Фрэнсис ничего не заметил. Помолчав немного, Филипп весело продолжал:

— Ну так что же, утром напишу Кейт. Уверен, что она сразу примчится, а ведь только Бог знает, как я соскучился по женской руке. Вы ведь наверняка сами захотите отвезти Анну в Ипсден?

Фрэнсис подошел к кровати, откинул балдахин и принялся готовить постель.

— С вашего разрешения, нет.

— Фрэнсис, вы должны. Жестоко оставлять ее одну в таком состоянии.

— Моя жена достаточно ясно дала понять, что одиночество ей милее моего общества, — коротко сказал Фрэнсис, — так что давайте больше не возвращаться к этому. — Он обошел кровать и тщательно взбил подушку. Вообще-то это должен был сделать Паркер, но его давно отпустили спать. На буфете горели свечи, Фрэнсис взял одну, поставил на сундук у постели и тщательно снял нагар с фитиля.

— Разумеется, я не могу заставить вас быть милосердным, — ровным голосом произнес Филипп. — К тому же вы, кажется, так до конца и не осознали, что сегодня случилось. Мне остается только посочувствовать вашей жене, и уверен, что и дня не пройдет, как и вам станет ее жалко.

Их взгляды встретились. Фрэнсис молча отвернулся.

— Кузен, ваш слуга лег, — произнес он, — позволите мне помочь вам?

Не говоря ни слова, Филипп разрешил ему снять с себя рубаху. Вслед за тем Фрэнсис поспешно разделся сам, задул огонь и улегся на дальний край кровати. «Тут с полдюжины человек могло бы поместиться», — подумал Филипп, лежа рядом с Фрэнсисом. Какое-то время он не шевелился, чувствуя, что Фрэнсис не спит — слишком прерывисто дышит.

Постепенно тишину дома наполнили негромкие звуки ночи: звякнула, открывшись на ветру, оконная задвижка, где-то скрипнула доска, в саду слышалось стрекотанье сверчков. Луна скрылась за облаками.

Около полуночи Филипп услышал, как наверху открылась и тут же захлопнулась дверь, на лестнице послышались шаги. Шли минуты, и вот он уловил стук копыт где-то вдалеке. Судя по звуку, лошадь была одна. Хамфри Тэлбота никто не сопровождал…

Филипп страшно устал за день и уже начал погружаться в сон, когда его словно что-то внезапно толкнуло. Он ничего не понял и стал поворачиваться на другой бок — при всех стараниях сделать это бесшумно ему не удалось. Филипп приподнялся на локте. Ничего необычного он не обнаружил. В темноте виднелась только спутанная грива темных волос и мирно лежавшая на руке голова кузена.

Филипп вышел на порог и осмотрелся. С раннего утра лил дождь, и булыжники, которыми был вымощен двор, были похожи на острова в океане. Можно представить себе, во что превратились дороги. Филипп бросил через плечо:

— Что за отвратительное утро, Кейт. Может, отложим?

На пороге появилась, кутаясь в плащ, сестра Филиппа.

— Дождь может идти неделями, — резонно возразила она. — Нет, уж лучше поедем сегодня, как решили. Чем скорее Анна уедет отсюда, тем лучше. Тут ей, должно быть, весело, как в могиле, что, впрочем, и неудивительно.

Филипп с улыбкой посмотрел на нее. Годами она была вряд ли намного старше Фрэнсиса, но в ней уже угадывалась будущая госпожа Алиса.

— Большое тебе спасибо, сестра. Просто не представляю, как бы мы здесь справились без тебя.

Она покраснела и улыбнулась в ответ, затем, словно думая об одном и том же, брат и сестра перевели взгляд на середину двора, где Фрэнсис внимательно осматривал подкову коня. Еще несколько дней назад туда попал камень, и теперь надо было понять, насколько серьезно повреждение и как его устранить. Фрэнсис вытащил несколько соломинок из щетины, растущей за копытом.

Кейт заметила сквозь зубы:

— Право, головы бы им обоим поотрывала.

В этот момент открылась дверь, и в проеме появилась Анна.

Для нее уже была приготовлена карета, но Анна не двигалась с места, делая вид, будто никак не может завязать тесемки плаща. Фрэнсис выпрямился и отвернулся. С тех самых пор, как уехал Хамфри Тэлбот, они избегали друг друга, и вот теперь их взгляды скрестились, и в каждом была смесь любопытства, грусти и враждебности; оба хотели знать, каково приходится другому; в глазах застыл один и тот же вопрос, затаилось упрямое ожидание. В конце концов Анна отвернулась, импульсивное движение Фрэнсиса чуть запоздало. Он резко одернул самого себя и, не двигаясь, смотрел, как Анна садится в карету.

— Готовы? — холодно спросил он Филиппа и, не дожидаясь ответа, вскочил на коня. Филипп помог сестре устроиться поудобнее в седле, Грегори и Уилл заняли свои места в процессии, которую замыкали люди Глостера вместе со слугами Анны и Кейт. Когда Филипп во главе кавалькады подъезжал к воротам, Фрэнсис был уже далеко впереди, по разбитой дороге он почти доехал до речки, отделяющей родовые владения от скошенных лугов и домиков арендаторов.

Через обширные пастбища и лесистые участки строго на восток шла главная дорога к Оксфорду и Ипсдену. На север ответвлялась дорога, ведущая в Ковентри. Тут Филипп остановился попрощаться с сестрой. Он посмотрел на Фрэнсиса, но тот уже направил коня по северной дороге, и Филиппу оставалось только покачать головой:

— Бесполезно, Кейт. Я мог бы против воли затащить его в Ипсден, но это ничего бы не изменило.

— Его бы следовало выпороть хорошенько, — сказала Кейт, — и я с удовольствием сама бы занялась этим. Ну что ж, счастливо, Филипп. Приезжай почаще, не забывай. Помни, мы все тебя любим.

Он легонько поцеловал ее и пришпорил коня.

Если не торопиться, до Ковентри, где все еще стояла лагерем армия (об этом сообщал в письме Ричард), можно было добраться за два дня. Будь воля Фрэнсиса, он бы ехал вдвое быстрее, но Филипп не хотел торопиться, и его кузену пришлось приспосабливаться к неспешному продвижению по невысоким, довольно пологим холмам. Порой ему все-таки удавалось приятно пощекотать свои обожженные нервы: найдя полузаросшую крутую тропинку, он пускал по ней коня и мчался с головокружительной скоростью и явным риском для себя сломать шею. Деревушки сменяли одна другую, постепенно сгустились сумерки. Они остановились на ночь в аббатстве: перекусили, выспались, а на рассвете снова отправились в путь. Дождь все еще лил как из ведра.

Ближе к полудню сквозь густые облака начало пробиваться солнце, и путники сбросили плащи. К вечеру они добрались до Ковентри. Там выяснилось, что король с братьями дня два назад уехал в Лондон. Было слишком поздно, чтобы сразу продолжать путь: они нашли ночлег неподалеку от городских ворот. Здесь же было кому позаботиться о лошадях. Фрэнсис разделил с кузеном молчаливую трапезу. Он пошел прогуляться по погруженному в сумерки городу и бродил по мощеным улицам до тех пор, пока вечерний удар гонга и собственная усталость не погнали его домой.

Постоялый двор, еще недавно такой шумный и полный народу, в этот поздний час был почти пуст. Филипп уже поднялся в отведенную им комнату, из общего зала внизу ушел последний кутила. Здесь оставалась только девушка. Она ворошила огонь в камине. Фрэнсис вспомнил, что именно она прислуживала им за ужином. У девушки были округлые руки с ямочками у запястий и на локтях, когда она наклонялась над огнем, грудь ее казалась еще пышнее. Девушка принесла Фрэнсису эля, улыбнулась и, казалось, ничуть не удивилась, когда он обнял ее за талию. Отставив кружку, Фрэнсис нащупал тесемки у нее на блузе. Прижавшись к его плечу, девушка прошептала: «Они все уже спят» — и кивнула в сторону темного коридора, ведущего на кухню. Фрэнсис потянулся за плащом, который повесил сохнуть у огня, и швырнул его на пол перед камином.

— Задуй свечку, малышка, огня и так хватает, — сказал он.

В комнате воцарилась тяжелая тишина, которая обычно сопровождает чувство полного разочарования. Гробовое молчание присутствующих последовало как безмолвный протест против не произнесенного вслух приказа. Окна не были зашторены, и в комнате словно отражалась бездонная голубизна неба. Здесь были двое — тот, что помоложе, выглянул в окно, повернувшись в профиль к собеседнику, лениво развалившемуся в кресле у стола.

— Стало быть, ты сделал все, что мог? — Эдуард вздохнул и посмотрел на брата. Тот плотно сжал губы.

— Да. Но ты же знаешь Джорджа. С ним всегда непросто, а герцогиня Уорвик была богатой женщиной. По своей воле он от Анны Невил не откажется. — Вновь возникло непроизнесенное требование, и вновь оно упало в пустоту.

— А как насчет девушки? Ты ее видел?

— Кого, Нэн? Да, даже дважды. Хотя это было и нелегко. Джордж окружил ее своими клевретами, так что наедине никак невозможно было поговорить. Но я знаю, что обращается он с ней не лучшим образом.

— Не трудно догадаться, — коротко заметил Эдуард. — Помимо всего прочего, ему, надо полагать, не терпится получить свою лондонскую долю, а тут еще ты под ногами болтаешься. Представляю себе, каково ему было, когда ты так быстро вернулся из Сэндвича. Рискну заметить, Кларенс желал Фоконбергу большей удачи. — Король язвительно усмехнулся. — А ведь как славно все могло получиться! Ты хорошо поработал, Дикон.

Ричард пожал плечами.

— Я еще и не добрался до него, а он уже был готов поднять лапки кверху. Будем надеяться, что и шотландцы окажутся такими же покладистыми.

— А-а, Джейми Стюарт совершенно безвреден, — беззаботно сказал Эдуард. — Есть там, правда, любители помутить воду, эта публика в основном на границе живет, но стоит тебе вытеснить их на тот берег Твида^{91}, как юный Джеймс будет только рад — ему же спокойнее. — Король сдвинул брови и добавил: — Ты что, действительно берешь с собой Фоконберга?

— А что, он хороший вояка, — откликнулся Ричард. — И к тому же ему не терпится выказать свою признательность за то, что в Сэндвиче ему сохранили шкуру. Я буду присматривать за ним. — Ричард снова высунулся в окно и поглядел на белые бурунчики, вскипавшие у опор Лондонского моста. За ним виднелись четкие контуры башен Тауэра, врезавшихся в небо. — Да, с твоего разрешения, я хотел бы взять с собой и Фрэнсиса Ловела. Я прослежу за тем, чтобы его обязанности не выходили за рамки обычной работы оруженосца. — Ричард тонко улыбнулся, а король только головой покачал.

— Завидую твоему оптимизму. Разумеется, если хочешь, бери Фрэнсиса, в твои опекунские дела я вмешиваться не собираюсь. Вообще-то ты вроде в Ловелах недостатка не испытываешь. У тебя что, какие-то особенные связи с этой семьей?

Эдуард раздавил орех, треск лопнувшей скорлупы как-то особенно резко прозвучал во внезапно наступившей тишине. Помедлив секунду, Ричард подошел к столу и налил себе немного красного вина.

— Ты имеешь в виду Филиппа Ловела? Его со мной не будет. Он был тяжело ранен в Барнете, ему и уздечку еще в руках держать трудно. Полагаю, он сейчас дома, в Оксфордшире. — Ричард отхлебнул немного вина и, поморщившись, отставил стакан. — Не понимаю, как ты можешь пить эту гадость — уж лучше мед ложками глотать. Нед… — Ричард посмотрел брату прямо в глаза. — Перед отъездом в Шотландию я хотел бы еще раз переговорить с Кларенсом. Могу я сказать ему, что Анну ты обещал мне? — Эдуард промолчал, барабаня пальцами по столу, и Ричард настойчиво повторил: — Могу? — И, едва сдерживаясь, добавил: — Разве я хоть когда-нибудь обращался к тебе с просьбами?

— Лучше бы ты попросил о чем-нибудь другом, — мрачно бросил Эдуард. — Послушай, Дикон, что, в Англии, да в целой Европе нет других женщин? Почему, во имя всего святого, тебе понадобилась именно Анна Невил?

— А почему нет?

Дальше Эдуард уже не мог отмалчиваться и сердито ответил:

— А потому, что вы с Джорджем в конце концов перегрызете друг другу глотки, а этого я допустить не могу. Да, он зануда и любитель помутить воду, но пока мне удается держать его в узде. И не хотелось бы давать ему лишних поводов для недовольства. Если ему мало наследства жены и нужны еще деньги Анны Невил, пусть себе. Ты так и так внакладе не останешься.

— Плевать я хотел на деньги! Мне нужна Нэн!

Эдуард, не ожидавший, похоже, такой реакции, внимательно посмотрел на брата.

— Ах вот оно в чем дело, — протянул он и снова умолк, соображая что-то и покусывая губы. — Этого только не хватало, влюбился, видите ли, как мальчишка. Ладно, Дикон, я потолкую с ним. Может, чего-нибудь и придумаем. — Эдуард неожиданно ухмыльнулся. — Только не думай, будто я скажу ему, что ты не претендуешь на свою долю наследства. Тогда уж он точно вцепится тебе в горло.

Ричард едва улыбнулся — словно луч солнца коснулся серебристой поверхности воды.

— Во всяком случае, с ним можно поторговаться, — заговорил он. — Последнее слово за тобой. Помни только, что меня интересует одна только Нэн. В крайнем случае, можно предложить ему отступного — сколько он там хочет? Спасибо тебе большое, Нед, я не забуду твою щедрость.

— Не знаю, кто научил тебя такому великолепному презрению к деньгам, неплохо бы Джорджу позаимствовать у тебя хотя бы часть его. Уже уезжаешь? — спросил Эдуард, увидев, что Ричард поднимается.

— С твоего разрешения. В Вестминстер я с тобой сегодня не поеду, нужно еще многое сделать перед походом, в Лондоне заниматься этим сподручнее. Я приискиваю себе дом в городе, хочу поселиться здесь после возвращения из Шотландии. В районе Бишопсгейт есть неплохое местечко, надо только, чтобы строитель не подвел.

— Смотри-ка, а я и не знал, что ты такой любитель домашнего очага. Полагаю, еще рано спрашивать, что думает на этот счет Анна Невил?

— Пожалуй, да, — не стал распространяться Ричард и, ощущая на себе насмешливый взгляд брата, удалился.

В Шотландию Ричард уехал в июне, к середине месяца достиг Йорка, а еще через несколько дней — границы. Там он обнаружил, что шотландцы так и не покинули пепелища, оставленного войной в пустошах севера. Граф Нортумберленд, вместо того чтобы собрать мародеров в кучу и отправить их по домам, всю свою энергию тратил на посулы будущего вознаграждения: слов и крика было много, дела — почти никакого. Ричард выслушал доклад и послал к милорду Нортумберленду гонца с приказанием явиться к нему. Разговор был недолгий, граф выскочил из палатки Ричарда, кипя от возмущения. Вскоре после этого он в крайне подавленном состоянии отправился домой, в Альвик, ностальгически вспоминая свою первую встречу с Ричардом Плантагенетом. Ему и так было не по себе, а тут еще ждало новое разочарование: ясно стало, что лорды, некогда жаждавшие его лидерства, теперь уже не толпились в передней. Все они двинулись в сторону Миддлхэма, где над высокой башней развевались знамена с леопардами и лилиями — символами Плантагенетов.

Король Эдуард провел приятное лето, постоянно курсируя между своими дворцами в Гринвиче^{92} и Шене. У него появилась новая очаровательная любовница, жена опять была беременна, дочери и младенец здоровы и благополучны. Однажды в Гринвич был призван герцог Кларенс. Он возвращался в Лондон явно в дурном настроении. В августе пришло пространное письмо от шотландского короля: он приносил извинения за поведение своих подданных и предлагал поговорить о тех расхождениях, которые привели к нарушению мира. Тон послания Джеймса Стюарта был какой-то извиняющийся, и, читая его, Эдуард довольно улыбался: Ричард явно не терял времени даром. Чуть позже пришло короткое письмо от самого Ричарда, где говорилось, что шотландцы разошлись по домам и не выказывают никаких воинственных намерений. Далее следовала небольшая приписка: Фоконберг, быстро позабывший выказанное ему в Сэндвиче милосердие, попытался перейти на сторону шотландцев и был казнен.

Ричард вернулся из Шотландии в сентябре и, быстро представив Эдуарду отчет, на следующее же утро отправился в Лондон. Его появление в Эрбе не стало неожиданностью для герцога Кларенса, более того, у него было несколько недель, чтобы подготовиться к этому визиту. Небрежно развалившись на диване в огромном зале дома, принадлежавшего некогда графу Уорвику, Кларенс без экивоков заявил, что мадам его свояченица, но несмотря на свои юные годы и неприятности, она не находится далее под его, Кларенса, опекой. Это печально, но король сказал свое слово. В соответствии с этим мадам оставила его дом, и, где она сейчас может находиться, Кларенсу неведомо.

Ричард молча выслушал это сообщение и, столкнувшись с невозмутимо-насмешливым взглядом, непроизвольно сжал кулаки. Его суровые спутники сомкнулись за спиной хозяина. Ричард бросил через плечо:

— Господа, у нас ведь с собой много людей. Пусть обыщут дом.

Кларенс, с которого разом сошло ироничное благодушие, в ярости вскочил на ноги, но Ричард сильным толчком отправил его на место. С минуту они мерили друг друга взглядами, при этом Ричард не ослабил хватки и буквально пригвоздил Кларенса к спинке дивана. Тяжело дыша, тот прошипел:

— Смотри, Глостер, не зарывайся, во имя памяти отца…

В ответ Ричард тихо и ровно сказал:

— Помолчи, Джордж, тебе же лучше будет, скажи еще спасибо, что эта память для меня свята.

В Эрбе было полно слуг, но хозяин почему-то и не подумал их звать. Дрожа от бессильной ярости, он молча сидел в зале, пока люди герцога Глостера методично прочесывали дом, вспугивая поварят на кухне и не стесняясь заглядывая в гардеробы на женской половине. Но все было бесполезно — Анны Невил не было нигде.

Только убедившись в этом окончательно, Ричард отпустил брата. Набросив плащ, он произнес ровным голосом:

— Что ж, поищем в других местах. — Ричард перевел взгляд на Кларенса, его голубые глаза совсем потухли, а челюсти непроизвольно сжались. — Смотри, Джордж, если ты только что-нибудь сделал ей…

— Ничего я ей не сделал и повторяю, не знаю, где она, — хрипло ответил Кларенс. — Ищи ее где хочешь, мне-то какое дело, пусть твоя любовница хоть в ночлежке найдется.

Но Ричард уже повернулся. Вслед за ним к выходу потянулись его люди.

Под звон полуденных колоколов с полдюжины вооруженных отрядов скакали в различные поместья герцога Кларенса. Иных не было две недели — достаточный срок, чтобы достать кого угодно даже из-под земли. Люди Кларенса не оказывали ни малейшего сопротивления воинам Глостера. Для них беспрекословно опускали мосты, по их команде моментально открывали ворота, и тем не менее гонцы один за другим возвращались в Лондон с пустыми руками.

Приехав в Вестминстер, Ричард попросил Эдуарда дать Кларенсу распоряжение, однако получил отказ, после которого бессмысленно было на чем-либо настаивать и чего-либо добиваться.

— Нет, Дикон, этого я не сделаю. Иначе — надо готовиться к войне. Ведь ты же знаешь Джорджа не хуже моего: он не сдастся, он будет бороться. И к тому же — в чем его можно обвинить? Потерпи немного. Ведь он на то и рассчитывает, что тебе надоест искать и ты женишься на ком-нибудь другом; но у тебя больше выдержки, чем у Джорджа. Не может же он вечно прятать ее.

— Нет, ну и что с того? Ты же сам всегда говорил, какой он безответственный.

— И именно поэтому, если я нажму на Кларенса сейчас, может получиться как раз то, чего ты так опасаешься. А если дать ему возможность понять, насколько бессмысленно… — Жалея брата, Эдуард отвернулся, чтобы не видеть его удрученного лица. — Честное слово, не думаю, чтобы он позволил себе что-нибудь лишнее. Право, Дикон, потерпи еще немного.

Вдоль Темзы дули холодные ветры, деревья пожелтели. По Эрбе беспрепятственно шныряли какие-то люди, оставляя следы своего пребывания, они уходили так же незаметно, как и появлялись. У всех домов, где жили друзья герцога Кларенса, была расставлена стража.

Давно прошел День всех святых^{93}, и сегодня в Вестминстере отмечали день святого Мартина. Через ломящийся от яств стол Кларенс с иронией поглядывал на Ричарда. Вскоре после этой встречи Ричард переехал в лондонский дом своей матери: она вела теперь по преимуществу затворнический образ жизни в Бэркемстеде и написала младшему сыну, что он может жить в ее лондонском замке сколько пожелает.

В середине ноября Роберт Перси, задержавшийся в Йоркшире после завершения шотландской кампании, вернулся в Лондон. Покрытый грязью с головы до пят, он очутился в прихожей герцогского дома как раз когда заканчивался ужин; обменявшись приветствиями с друзьями, он присел рядом с Фрэнсисом и заметил:

— Право, приятно посидеть на чем-нибудь, что не движется. А то я с утра на лошади. Герцог уже лег? — Он кивнул в сторону спальни, дверь в которую была плотно закрыта.

Фрэнсис, немного отодвинувшись, чтобы дать место товарищу, и осторожно кладя на пол лютню, на которой рассеянно наигрывал, ответил:

— Вряд ли. Он там теперь часто вечерами сидит совершенно один.

Перси не удивился.

— Да я уж слышал. Сукин сын этот Его Высочество. Братец называется. — Он беспокойно обежал прихожую глазами: — Странно, что Филиппа здесь нет, ведь он два года буквально не отходил от Глостера. Вы слышали что-нибудь о нем?

— Нет. С того самого дня, как мы вместе оказались в Тауэре, о нем ни слуху ни духу. Может, он что и написал герцогу, но мне ничего не просил передать.

— Думаете, написал? — с сомнением спросил Перси. — Ладно, забудьте об этом, Фрэнсис. Что бы там ни было, Филипп, чума его раздери, на нашей стороне.

Он отошел, перекинулся парой слов с друзьями и на какое-то время исчез, затем появился снова и объявил, что уходит. Перси сменил запыленную от долгой скачки одежду, вымылся, на шляпе его сверкала яркая брошь. Фрэнсис задумчиво посмотрел на него, едва не поддавшись соблазну попроситься к нему в компанию. Угадав его мысли, Перси улыбнулся и покачал головой:

— Нет, нет, мой юный Фрэнсис, сегодня я вас с собой не беру. Герцогу бы это не понравилось. Отправляйтесь-ка в свою постель праведника и помолитесь за нас, грешников.

Соображая, что бы такое достойное ответить на эту тираду, Фрэнсис не обратил внимания на то, что всегда общительный и компанейский Перси на сей раз отверг всех и ушел один.

Дорога до места, куда он направился, заняла десять минут и пролегала через шумные улицы, сплошь утыканные лавками, складами, тавернами и открытыми рынками. К многочисленным прохожим приставали проститутки и нищие, по проулкам шныряли карманники, однако Перси шагал вполне беззаботно, наслаждаясь уличным гомоном после столь долгого отшельничества на севере. Миновав собор Святого Павла, он повернул на Ньюгейт-стрит, остановился подле какой-то грязной таверны, поднялся на несколько ступенек и с порога внимательно осмотрел переполненный зал. У дальней стойки он заметил мужчину в короткой кожаной куртке. Их взгляды встретились поверх голов многочисленных клиентов, Перси стал пробиваться к нему.

— Стало быть, вы здесь, — сказал он со вздохом облегчения. — А то я не был уверен. Правда, Фрэнсиса на всякий случай не стал брать с собой. Поскольку вы ему не писали, были, наверное, причины не желать встречи с ним.

— Причина одна, но достаточно веская, вам не кажется? — Убрав ноги с подоконника, Филипп соскочил на пол и кивком указал на свободное место. — Ведь он оруженосец Глостера, и, надо полагать, ему было бы непросто объяснять мои появления и исчезновения.

— Н-да, нельзя сказать, чтобы вы были особо высокого мнения о его дипломатических способностях. Ладно, вам виднее. — Перси немного помолчал, внимательно глядя на собеседника. — Стало быть, вы вернулись, Филипп?

— Да. Спасибо, что написали, Роб, а то уж я вовсе забыл вас. Правда, я бы и так появился. Куда мне деться?

— Ну что же, рад вас видеть, — просто сказал Перси. Скрестив ноги и потягивая эль, он не сводил глаз с Филиппа. — Странствия по пустыне, если позволительно будет так выразиться, пошли вам на пользу. С плечом как будто все в порядке, верно? Чем вы вообще все это время занимались?

Филипп улыбнулся и сделал большой глоток.

— Скорее уж мне следовало бы задать этот вопрос вам. Ведь насколько я понимаю, лето у вас выдалось нелегкое.

— Да по-всякому случалось. Фрэнсис, например, наслаждался жизнью. Ну а теперь, если бы не Кларенс, мы бы все вообще разленились. Впрочем, еще пара недель, и дорога ему прямо в ад, если только я правильно понимаю Глостера.

— Невелика потеря, — коротко заметил Филипп.

Слова его почти потонули в грохоте посуды. Крепко сбитая подавальщица, спеша с полным подносом к нетерпеливому клиенту, споткнулась и растянулась во весь рост. Публика загоготала. Клиент, облитый горячим соусом, выругался и ударил девушку. Из кухни кто-то завопил, чтобы привели ленивую шлюху — надо быстрее вытереть пол, пока все не захлебнулись в этой жиже. Филипп с любопытством обернулся. Глядя на его профиль, Перси подивился, как это он, так хорошо загорев за лето, умудрился сильно постареть. Подавальщица торопливо очищала костюм грубияна от жирных пятен. Встретившись взглядом с Перси, она вспыхнула и смущенно улыбнулась. От Филиппа это не ускользнуло, и он спросил:

— Вы что, и здесь тоже бываете? Вроде я вас тут раньше не видел.

— Да так, заскакивал пару раз. Был тут один капитан лучников, так он чуть горло кому-то не перегрыз, лишь бы заполучить первым эту дурочку Бесси. Впрочем, и он сам дурак хороший. Куда бы она делась? Надо было только немного подождать. — Из кухни донесся очередной взрыв возбужденных голосов. Перси ухитрился обнять за талию проходившую мимо Бесси. — Что за шум, малышка? И вообще в чем дело? Все слуги разбежались и ты осталась одна?

Раздался традиционный вечерний выстрел пушки, все потянулись к выходу. Когда шум смолк, из кухни стали доноситься ругательства и звуки ударов. Весело хихикая, Бесси удобно устроилась у Перси на коленях.

— Это шлюшка снизу, — пояснила она, — уронила кастрюлю с супом, ну и повар задает ей жару.

— Да ладно, тебе-то что за дело, — рассеянно сказал Перси, поглаживая ей ляжку. — Следующий раз будет аккуратнее.

В коридоре послышался шум, и в комнату влетела растрепанная девочка. Опередив на длину вытянутой руки своего преследователя, она поскользнулась и растянулась на полу. Запыхавшийся повар снова принялся за дело, используя в качестве инструмента порки большую поварешку. Полностью поглощенный Бесси, Перси не обращал на происходящее ни малейшего внимания, но Филипп обернулся, живо поднялся на ноги и, направляясь к месту экзекуции, проговорил:

— Достаточно, ради Бога. Вы что, убить ее собираетесь за несчастную кастрюлю супа?

Обозленный посторонним вмешательством, повар круто повернулся:

— Ну конечно, вам легко говорить. А что будут есть постояльцы? Целый бачок пошел псу под хвост, и все из-за этой безмозглой курицы, которая и живет-то здесь только по милости хозяина. И только и знает, что хныкать. Ума ни на грош, и такую дуру посылают, прости Господи, работать на кухне честного человека…

— Если она и впрямь такая простушка, то не ругаться, а жалеть ее нужно, — резко перебил его Филипп. — Ладно, хватит. Вы и так изрядно потрудились. Даже больше чем достаточно, — добавил он, бросив беглый взгляд на согнувшуюся фигурку прямо у себя под ногами. Не решаясь продолжать свое дело дальше, повар потоптался на месте, презрительно пожал плечами и пошел на кухню.

Филипп рассеянно посмотрел на девушку. Из-под юбки виднелись сильно распухшие, все в крови ноги — непонятно даже, как она могла бежать. Девушка была старше, чем показалась с первого взгляда, — лет пятнадцать, наверное. Когда же Филипп склонился над ней, она съежилась и застыла. Понятно, чего она боялась.

— Я не сделаю тебе ничего дурного, — мягко сказал Филипп. — Мне просто хотелось посмотреть на твои ноги, они все так и горят.

Он стал прикидывать, чем можно ей помочь. Пиявок в таком районе и в такой час, конечно, не найдешь. Тут ему вспомнилось, что по пути сюда он проходил мимо женского монастыря. Пожалуй, сестры помогут ей, наверное, и переночевать разрешат где-нибудь на кухне.

Опустив руки, девушка боязливо посмотрела на Филиппа. Она походила на зверька, попавшего в ловушку. Да, именно на раненого зверька, готового при первой же возможности сорваться с места и убежать. Отчаяние застыло у нее в глазах. Эта девушка ни в коей мере не походила на тот образ, который пытались создать повар и Бесси. По всему было видно, что жизнь у нее нелегкая. Встав, Филипп подошел к ближайшему буфету. Вина там не было видно, но он помнил, что подавальщица доставала что-то оттуда. Выломав ударом кулака дверцу, он достал бутылку, встряхнул ее как следует, влил содержимое в чашку и вернулся к девушке.

— Выпей-ка. В кухне ничего не найдется, чем можно смазать ноги? Мед, или подсолнечное масло, или яичный желток?

Лицо девушки искривилось от боли. Не замечая предложенной чашки, она протянула Филиппу руки.

— Ради Бога, — прошептала она. — Ради Бога, пожалуйста, помогите мне. — Больше девушка не произнесла ни слова. Губы ее посерели, она внезапно упала, потеряв сознание. Стакан с вином опрокинулся, по щеке поползла красная струйка.

Филипп молча склонился над ней, вглядываясь в исхудавшее лицо. Его удивил голос девушки: безграмотные кухарки так не говорят. Правда, промелькнуло в голове Филиппа, она могла усвоить эту интонацию, работая в каком-нибудь богатом доме. Он склонился еще ниже и поднял упавшую на висок прядь волос.

Удивленный внезапно наступившей тишиной, Перси оторвался от своих развлечений и пошутил грубовато:

— Эй, Филипп, вы там не очень старайтесь, оставьте и на мою долю что-нибудь.

Филипп пропустил это упражнение в остроумии мимо ушей. Опустившись рядом с девушкой на колени, он сказал хриплым голосом:

— Роб, можно вас на минуту?

— А что мне там делать? — беззаботно откликнулся Перси, но, услышав, как Филипп вполголоса выругался, неохотно поднялся на ноги. — Знаете, если вы все время будете стараться исправить мир… — Ворча, он высвободился из цепких объятий Бесси, дав ей напоследок увесистый шлепок. — Вы и так спасли ее от трепки, которую она бы надолго запомнила. Что же еще?

— Роб, — Филипп обернулся и пристально посмотрел на товарища, — вы были в Миддлхэме после меня. Я уже семь лет как ее не видел, но если это только не сон, перед нами Анна Невил.

Наступило молчание. Перси изумленно воззрился на Филиппа, потом перевел взгляд на девушку.

— Вы бредите.

— Не думаю. — Филипп отодвинулся так, чтобы на лицо девушки падало побольше света. — Посмотрите-ка получше. Ведь это же чистая копия графа Уорвика, она всегда была на него необыкновенно похожа.

Смущенный уверенным тоном Филиппа, Перси нетерпеливо склонился над девушкой, вглядываясь в орлиные черты лица и темные волосы. Выражение у него разом изменилось.

— Теперь убедились? — настойчиво спросил Филипп.

— Она иногда появлялась в Вестминстере, когда я там был с Глостером, — неуверенно заговорил Перси. — Конечно, это было два или три года назад, но… Дочь Уорвика! В этом клоповнике! Право, Глостер кому угодно глотку за это перережет.

Филипп поднял обмякшее тело на руки.

— Ну-ка, Роб, давайте положим ее где-нибудь. Снимайте плащ, используем его как одеяло, а мой — под голову.

— Но как это могло случиться! — воскликнул Филипп, поспешно расстилая плащ. — Ведь в Лондоне любой поваренок знает, что Глостер ищет ее. А она сама почему молчала?

— Может, и говорила, да никто не поверил. Не забывайте, ее привезли сюда, когда никому и в голову не приходило, что ее нет в Эрбе. Хозяин-то, конечно, должен быть в курсе дела, но что касается остальных — вы же слышали, что сказала Бесси. Ее просто сочли безумной. При таком обращении удивительно, что она и впрямь не сошла с ума.

Скатав свой плащ, Филипп подложил его девушке под голову, а вместо одеяла набросил плащ Перси. Огонь погас, в комнате становилось все холоднее, а на девушке была только драная рабочая кофта. Не приходя в сознание, она вздрогнула при прикосновении Филиппа.

— Думаете, ее силой привезли сюда? — мрачно спросил Перси.

— Кто знает. — Обернувшись, Филипп перехватил взгляд Перси. — Оставьте, Роб, это дело Глостера.

Где-то в глубине дома, словно вымершего с наступлением темноты, стукнула дверь. Они инстинктивно обернулись. В кухне раздался чей-то властный голос. Филипп двинулся в ту сторону, прислушался и вернулся назад.

— Похоже, сам хозяин, — негромко проговорил он. — Роб, ступайте и приведите сюда Глостера. Дом его недалеко отсюда. И скажите, пусть возьмут с собой носилки, ехать верхом она не в состоянии. Не мешкайте! А я останусь здесь и присмотрю, чтобы все было в порядке.

Разговор в кухне становился все громче — повар безуспешно пытался утихомирить хозяина. Перси быстро двинулся к выходу, но на пороге остановился и, отстегнув меч, бросил его товарищу:

— Возьмите, может пригодиться.

Филипп поймал его на лету, кивнул в знак благодарности и махнул на прощанье рукой.

Пустынная улица была залита лунным светом, Перси бежал что есть мочи и вскоре исчез из вида.

Положив меч на стол, Филипп вернулся к девушке. Лицо ее постепенно приобретало естественный цвет, щеки даже порозовели. В первый момент Филиппу показалось, что это следы от ударов, он уже поднес к ее губам бокал с вином, как из кухни донеслись оглушительные вопли хозяина, в которых потонуло жалкое бормотание повара:

— Во имя всех святых, разве я не говорил, чтобы ее не трогали с места! Это же надо — кругом одни дураки! Нельзя, что ли, ей было найти какую-нибудь работу в комнате, под замком? Так нет, понадобилось тащить сюда. Но оказывается, и этого мало… — Хозяина явно душил гнев, он остановился, чтобы перевести дыхание, но в эту паузу вклинился повар. Наверное, у него нашлось что сказать в свое оправдание: во всяком случае, крик прекратился, и следующие слова хозяина Филипп уже не мог разобрать. Потом голоса совсем затихли и лишь где-то в отдалении вновь зазвучали на минуту. За окном, выходившим на конюшню, послышались чьи-то поспешные шаги.

Сообразив, что он так и не поставил бокал с вином на место, Филипп вновь взглянул на Анну. Из-под мягко очерченных бровей на него пристально смотрели широко открытые глаза. Словно продолжая давно начавшийся разговор, девушка негромко сказала:

— Он послал за подмогой.

— Не сомневаюсь, — ответил Филипп. — Но замок герцога ближе, чем Эрбе, и готов держать пари, что сегодня милорд Глостер окажется здесь раньше Кларенса.

Он снова посмотрел на бокал.

— Может, сделаете глоток, Анна? Это жалкое пойло, но все же вам будет лучше.

Он опустился на колени и с почтением протянул ей чашу. Бросив на него быстрый взгляд, девушка протянула загрубевшие руки. Отпив немного, она вернула бокал Филиппу, откинулась на подушку, которую смастерили Филипп с Перси, и прикрыла лицо руками.

— Стало быть, вы все знаете? — после долгого молчания спросила она.

— Да, — мягко ответил Филипп. — Отдохните немного. И поверьте, все позади.

Анна ничего не ответила. Филипп поднялся, подошел к камину и принялся ворошить почти потухшие угли. Так он и стоял не двигаясь, в ожидании, когда огонь разгорится снова. Девушка зашевелилась. Обернувшись, он увидел, что она внимательно его разглядывает.

— Мне кажется, мы прежде не встречались, сэр. Вы… я так поняла, что вы состоите на службе у Его Высочества герцога Глостера?

— Что ж, можно и так сказать, — ответил Филипп. Учитывая события последних месяцев, вопрос прозвучал двусмысленно. — Меня зовут Ловел.

— Филипп Ловел? Я слышала о вас. Вас называют добрым духом герцога Глостера.

Сказано было как бы между прочим, но лицо Анны внезапно озарилось теплой улыбкой. Покраснев вслед за ней, Филипп ответил ровным голосом:

— Боюсь, вы заблуждаетесь, мадам. Герцогу Глостеру не нужны никакие добрые духи.

Дрова в камине наконец-то разгорелись, Филипп подбросил еще полено и тщательно разворошил золу. Облокотившись о стол, Анна поправила поношенную юбку и спросила:

— А где мы, это какая часть Лондона?

— Олдергейт, недалеко от собора Святого Павла. Чуть дальше на восток начинается Чипсайд, это уже аристократический район.

— Мне так и казалось, что Святой Павел рядом, слышно колокола, но полной уверенности, конечно, не было.

Она быстро обежала комнату глазами. Там и тут на полу, покрытом стеблями камыша, валялись перевернутые табуретки и скамейки, остатки пищи, кружки, из которых вытекло содержимое.

— Я здесь впервые. Все это время я провела в подвальной комнатке, там и проснулась, когда меня привезли из Эрбе. Только когда именно это было, не помню — накануне вечером в вино что-то подмешали. У постели сидел какой-то мужчина. Он сказал, что отныне я — племянница хозяина таверны, зовут меня Молд и, когда я научусь откликаться на это имя, мне дадут есть. И эту одежду, — голос ее осекся, — тоже дал мне он.

Наступило неловкое молчание. Минуты текли, наконец Филипп спросил:

— И вы не знаете, кто это был?

— Нет. Он сразу ушел, и я больше его не видела, хотя знаю, что он захаживал сюда поговорить с хозяином — через дверь доносился его голос. Однажды я услышала, как он говорил хозяину, что церемониться со мной особенно не надо… Хозяин называл его милордом. И он говорил… как благородный господин.

— Ах вот как, — сквозь зубы произнес Филипп. Он отошел к столу, схватился за рукоять меча и выдернул его из ножен. Затем вернул меч на место — так он проделал несколько раз. От этого у Филиппа даже ладонь покраснела. В конце концов он швырнул меч на стол и повернулся.

В доме царила глубокая тишина. Подойдя к окну, Филипп выглянул на улицу. Ричард должен скоро появиться. Перси теперь, вероятно, подъезжает к замку, а скорость давно сделалась для людей Глостера неотъемлемой частью их существования. Облокотившись о подоконник, он рассеянно посмотрел на вывеску, раскачивавшуюся на ветру. Анна сидела так тихо, что казалось, будто она уснула. Поэтому Филипп даже вздрогнул от неожиданности, когда девушка заговорила:

— Теперь я вас вспомнила, сэр Филипп. Вы ведь были в доме моего отца, верно? А потом совершенно внезапно уехали.

— Да, мне было тогда семнадцать. И уехал я против своей воли, просто умер отец, и мне надо было заниматься домом.

— Вы с Диконом, помню, всегда были вместе: я часто спускалась во двор и смотрела, как вы упражняетесь.

Они оба улыбнулись общим воспоминаниям о минувших временах, и туман какой-то особенной боли, застилавший ее глаза, казалось, немного рассеялся. Догадываясь, отчего так произошло, Филипп сказал:

— Он всю Англию перевернул вверх дном, стараясь отыскать вас. Сегодня ночью он в первый раз за последние два месяца уснет спокойно.

Оторвавшись от окна, он направился к буфету, чтобы налить еще немного вина. Но на полдороге остановился — где-то в глубине дома скрипнула дверь.

Приложив палец к губам, он бесшумно двинулся в сторону коридора. Дверь в кухню была плотно закрыта, но за ней можно было различить мужские голоса. Вернувшись к столу, Филипп обнажил меч.

— Оказывается, я ошибся, — сказал он, отвечая на молчаливый вопрос Анны. — Я думал, они послали за подмогой в Эрбе.

Филипп еще не закончил фразу, а в коридоре уже послышались шаги, заглушаемые голосом хозяина, — чувствовалось, что он явно запыхался:

— Пожалуйста, сюда, милорд, он здесь, и девчонка тоже. Должно быть, уже все обобрали подчистую. А ты, Джек Кук, убирайся; когда надо, позовут… — Не закрывая ни на минуту рта, пытаясь затолкать любопытного повара в кухню, хозяин забегал вперед мужчины, к которому он обращался. Хозяин появился на пороге первым. На него Филипп едва взглянул. Куда больше его занимал незнакомец — высокий, стройный, но не худой мужчина в изящном вязаном камзоле и рейтузах. В правой руке он держал обнаженный меч, дюйма на два — быстро прикинул Филипп — длиннее его собственного. При тусклом свете Филипп разглядел его жесткий, чувственный рот. Мужчина остановился посредине комнаты и настороженно смотрел то на Филиппа, то на Анну.

Филипп заговорил суровым голосом:

— Проходите, проходите, милорд, ведь хозяин пригласил вас. Меня зовут Ловел. Вас знать чести не имею. Но, милорд, уверяю, последние четверть часа ничего не желал я так сильно, как встречи с вами.

— Не понимаю, о чем вы, — хриплым голосом откликнулся мужчина. — Я тут неподалеку ужинал. Со здешним хозяином мы старые знакомые. А когда он сказал, что в его таверне орудует какой-то ненормальный, я решил, что надо помочь вышвырнуть хулигана на улицу. — Он замолчал, словно припоминая что-то. — Ловел, говорите. Как же, как же, верный сторожевой пес Глостера! Ладно. Не знаю, что вас связывает с этой маленькой потаскушкой, но благоволите объяснить, почему вы устраиваете скандал в добропорядочном доме. Вы что, считаете эту девчонку благородной дамой? Да это же всего лишь…

— Осторожнее, сударь! — Филиппа вдруг затрясло. — Советую вам как можно более тщательно выбирать слова, ведь вы говорите о дочери графа Уорвика.

Наступила пауза. Овладев собой, Филипп спокойно добавил:

— Может, отложим объяснения до появления герцога Глостера? Он вот-вот здесь будет.

Секунду они мерили друг друга взглядом. Затем незнакомец резко обернулся к хозяину и прошипел сквозь зубы:

— Идиот! Ты же говорил, что он здесь один!

— Но он и был один — он не мог послать… О Боже, спаси нас и помилуй! — Подвывая от страха, хозяин круто повернулся и выбежал из комнаты.

Подождав, пока смолкнут его шаги, Филипп произнес не без иронии:

— Мудрый человек. Не хотите ли последовать его примеру, милорд? С женщиной-то вы были храбрее некуда. А то, может, останетесь, вы ведь вооружены. Или без прикрытия драться не собирались? Но хозяин убежал, милорд, и вы остались один, совсем один.

Филипп едва успел отшвырнуть оказавшийся у него под ногами стул — с такой резвостью бросился на него незнакомец. Звон скрестившихся мечей доставлял Филиппу удовольствие, которого он давно уже не испытывал. Да и вообще, пожалуй, он никогда прежде не дрался с таким восторгом и откровенным желанием уничтожить противника. Это была короткая схватка: впоследствии Филиппу вспоминались только скрежет металла, шуршание подошв по полу и тяжелое дыхание незнакомца. Дрался тот отчаянно, забывая об осторожности. Он был лет на пятнадцать старше Филиппа, и это не могло не сказаться на исходе поединка.

Где-то в самом начале улицы послышался стук копыт. Он становился все отчетливее, все громче. Противник Филиппа сделал яростный выпад, промахнулся и… рухнул. Руки его все еще дергались, пальцы сжимали рукоять меча, но в шею вонзился меч Филиппа.

Тяжело дыша, Филипп прислонился к столу. Кровь, хлынувшая было, остановилась. Он вытащил меч из тела убитого, глянул на лезвие и швырнул меч на пол. Звон металла заглушил прерывистое дыхание Анны. Снаружи послышались шаги, распахнулась дверь, и в комнату ворвались Глостер и его люди. Ричард Глостер встретился взглядом с Филиппом, но, будто не узнал его, отвел глаза.

Если убожество заведения, вонь, стоявшая здесь, — об этом Глостер уже слышал от Перси, — и поразили его, внешне он никак этого не выказал. Ричард не отрываясь смотрел на девушку, примостившуюся у подоконника. Анна накинула на себя одежду, которую дали ей Филипп и Перси, но рубище все равно было видно. Она покраснела, закуталась в мужские плащи еще плотнее. Герцог шагнул к ней.

— Нэн, я… — Он запнулся. Летнее сватовство оборвалось в самый деликатный момент. Анна не пошевелилась, Глостер остановился. — Я предупредил, чтобы вас ждали у Святого Мартина, Нэн. Там у вас будет надежное убежище и хороший уход. Никто не посмеет вас тронуть или заставить уехать.

— Спасибо, кузен, — чуть слышно произнесла Анна.

— Я вам не кузен, — медленно покачал головой Ричард. Она подняла брови, словно не догадываясь, что он имеет в виду. Убедившись, что его в конце концов поняли, Ричард порывисто схватил Анну за руки — она все еще судорожно стягивала на груди чужую одежду.

Склонившись над вязанием, Анна Фитцхью сидела в одиночестве в саду ипсденского поместья. Вообще-то в этом шумном доме одной удавалось остаться редко. Но сегодня близнецы отправились с сокольничим в лес, а у Кейт, в чьем обществе Анна обычно бывала днем, оказались какие-то срочные дела по дому — это при веселом-то щебете птиц и ласковой улыбке майского солнца! Анна знала, почему ее оставили одну. С пылающими щеками она усердно выполняла свою работу.

День постепенно клонился к закату: скоро будут накрывать к ужину. Нетерпеливое, против воли, взволнованное ожидание, с которым она проснулась сегодня, сменилось разочарованием. Это вполне в духе ее мужа: всегда заставлял себя ждать, заставляет и сегодня. Она оставила письмо Фрэнсиса в спальне, преодолев соблазн взять его с собой. А впрочем, даже и не глядя на быстрые, неровные строки, она прекрасно помнила его содержание, тем более что письмо было таким коротким. Впервые после того, как они расстались в Глостершире, Фрэнсис написал именно ей, хотя и прежде не забывал всякий раз кланяться Анне в письмах к Кейт. Сдержанный тон этих приветов сначала удивлял, а потом стал раздражать Анну. Ее кузен Хамфри, как она недавно узнала, благополучно устроился под крылом герцога Бретонского в свите его гостя — молодого Генриха Тюдора^{94}, состоявшей из английских изгнанников. И хотя французский король потерял интерес к претензиям последних Ланкастеров на французскую корону, Хамфри было там совсем неплохо. Получалось, что причина размолвки между Анной и Фрэнсисом как бы самоустранилась, и Анна стала думать о муже с большей теплотой, порой ей даже хотелось увидеть Фрэнсиса. Тон его письма оказался довольно интимным, и она боялась признаться в этом самой себе. Но робкие ожидания сменились сомнениями. Четыре года, говорила она себе, это огромный срок. Он написал, что скоро приедет, прислал специального гонца, чтобы уточнить время прибытия. Но сама эта медлительность — четыре года! — вряд ли свидетельствовала о том, что он так уж по ней соскучился.

Скрипнули ворота. Никаких шагов Анна не услышала, хотя звуки заставили ее вздрогнуть — на шитье упала капелька крови. Почувствовав, что краснеет, и обозлившись на себя за это, она отложила шитье и подняла голову, но тут же вновь опустила ее со вздохом облегчения — на дорожке появился Гилберт Секотт, старший сын сэра Уильяма. Это был молодой человек с пепельными волосами. В последнее время он уделял симпатичной гостье отца исключительное внимание. Это могло быть приятно Анне, если бы сам Гилберт не вызывал у нее такого отвращения. Он высокомерно и презрительно отзывался о своем отце, называя его скрягой и деревенщиной. Однажды в разговоре с Анной он признался, что не удивился бы, застав мачеху — в отсутствие отца — с кем-нибудь из челяди в спальне. Возмущение Анны его немало удивило, а она в который раз старалась понять: что это — слабоумие или невоспитанность.

Гилберт сел рядом с Анной на траву и, рассеянно обрывая лепестки примулы, заметил, что не стоило всем наряжаться в выходные костюмы ради господина, который, похоже, не слишком торопится с приездом. От отца он слышал, что сначала лорд Ловел должен поехать в Вестминстер засвидетельствовать свое почтение королю и получить документы на право наследования. Искоса посмотрев на Анну, молодой человек поинтересовался, сильно ли она огорчится, если милорд сегодня не появится? Анна ответила неопределенно, не понимая, какого ответа от нее ждут. Она все время пыталась представить себе, как выглядит теперь человек по имени Фрэнсис Ловел, ее муж. Само имя таило в себе загадку: Ловел, Тичмарш, барон Грей Ротерфилд, барон Холланд, барон Дайнскорт — звучные, громкие титулы для одного человека. Слишком даже звучные, зло подумала Анна. Особенно для господина, который даже к жене своей опаздывает после такой долгой разлуки. Но тут она подумала, что за эти годы Фрэнсис наверняка очень изменился и стал совершенно другим человеком. Анна подумала о своей спальне, которая находилась прямо над залом, — такой большой и такой пустынной, о новом прохладном белье, о пряных травах, рассыпанных по ковру. Сердце у нее сжалось. Четыре долгих года! В памяти вставал тот мальчик, с которым она общалась в доме своего дяди в Глостершире.

Гилберт продолжал праздно болтать. Вполне вероятно, говорил он, что милорд даже и завтра не приедет. Может случиться так, что короля уже нет в Лондоне, и тогда придется догонять его в Кентербери, ведь армия готовится к отплытию в Кале. Оторвавшись от воспоминаний, Анна согласилась, что это вполне возможно. Решение Эдуарда возобновить давно приостановленные боевые действия против Франции^{95} было популярно и в народе, и среди аристократии. Поощряя своих богатых баронов, выложивших, к его удивлению, немалые деньги, Эдуард честолюбиво мечтал превзойти Гарри Монмоута с его шестидесятилетней давности походом во славу Азенкура^{96}. Анна знала, что Фрэнсис находится с основными силами герцога Глостера, и в душе примирилась с этим: в такие времена молодой человек вряд ли может усидеть дома. Труднее было примириться с тем, что под знамена герцога стали люди из центральных графств — предвестие неизбежного будущего, которое вставало перед нею вполне отчетливо и заранее не нравилось. Что касается посвящения Фрэнсиса в рыцари, то это было целиком на усмотрении герцога Глостера — когда он сочтет нужным и уместным, тогда и будет. Вообще-то наследник лорда Ловела мог, если бы пожелал, стать рыцарем в Вестминстере, но по его собственным словам, переданным Филиппом сестре, Фрэнсис хотел заслужить свое право называться сэром в бою.

По ту сторону увитой плющом стены послышался стук копыт; у Анны забилось сердце — было слышно, как кого-то приветствуют и этот кто-то отвечает твердым и решительным голосом. Руки ее слегка задрожали, она вновь подняла шитье, и в этот момент Гилберт, который, казалось, ничего не слышал, попытался надеть ей на шею венок из примул. Шаги приближались к садовой калитке. Живо повернувшись, чтобы Гилберту было удобнее, Анна лукаво спросила:

— Гилберт, а вы будете по мне скучать, когда я уеду? — И, улыбаясь, откинула голову.

Гилберту недавно исполнилось восемнадцать, но не похоже было, что он так опытен, как прикидывается. Анна подняла подбородок, и эта впечатляющая картина открылась гневному и изумленному взору Фрэнсиса Ловела, который как раз входил в сад.

Какое-то время он просто не мог вымолвить ни слова. Затем, вспыхнув, шагнул вперед и, схватив Гилберта за воротник, рывком поднял его на ноги.

— Господин Гилберт Секотт? Да, он самый. В таком случае соблаговолите объяснить мне, какого черта, — говоря это, Фрэнсис время от времени крепко встряхивал свою жертву, — вы пристаете тут к моей жене?

Фрэнсис еще крепче сжал Гилберту локоть — тот и пошевелиться не мог. Анна, сердито воскликнув что-то, вскочила на ноги, а молодой человек нервно забормотал:

— Сэр… милорд, вы оскорбляете меня. Я отношусь к миледи с величайшим почтением…

— Ну и правильно делаете, — грубо перебил его Фрэнсис. — Только почитайте ее издали. А теперь — вон отсюда!

Стукнула калитка. Оказавшись по ту сторону сада, Гилберт переживал свой позор, и за яростью и смущением юноши угадывалось обещание мужчины — не забуду!

Не обращая больше на него внимания, Фрэнсис круто повернулся к Анне:

— Что же до вас, мадам… — Он изо всех сил сдерживался, чтобы не расхохотаться. Он прекрасно понимал, отчего это Анна позволила себе такое легкомыслие, но она-то не ведала того. Анна поспешно отступила назад и, споткнувшись о низкую ограду фонтана, свалилась в воду, подняв кучу брызг.

— Мать честная!.. — Фрэнсис одним прыжком подскочил к ней, протянул руку и вытащил из воды. — Чего-чего… Ты до нитки промокла, родная. Прямо как ирландский водяной — есть такая порода спаниелей, ну-ка, разреши…

Он нагнулся и принялся выжимать отяжелевшую юбку, а Анна, припав к его плечу, скинула туфли. Они стояли так близко, что ощущали дыхание друг друга. Внезапно Фрэнсис выпрямился. Возбуждение прошло, а вместе с ним — все слова, которые он с таким старанием готовил для этой встречи.

— Анна… — Он гладил ее лицо, а она отводила глаза, в которых отражалась голубизна безграничного неба. На его взгляд, Анна выросла — чтобы взять ее за подбородок, наклоняться пришлось совсем немного. Трава еще хранила теплоту дня. Анна откинулась на спину и, обняв Фрэнсиса за шею, потянула его за собой. Он вцепился ей в плечи, жадно ища губы…

Солнце, казалось, готово было расплавить садовую ограду. По траве ползли тени. Прижавшись к щеке жены, Фрэнсис хрипло спросил:

— Где твоя спальня, дорогая?

Анна зашевелилась в его объятиях и еще теснее прижалась к нему. Оба непроизвольно посмотрели на садовую калитку. На ней не было задвижки. Фрэнсис прикоснулся губами к ресницам Анны и повторил свой вопрос. Приглаживая волосы, она неуверенно сказала:

— Скоро ужин. Нам ведь, наверное, надо быть там.

— А ты что, так сильно проголодалась?

Анна зарделась и, не сдержав улыбки, отрицательно покачала головой.

— Ах ты, ведьма, — все так же хрипло проговорил Фрэнсис, — ты что же, собираешься томить меня до тех пор, пока Секотт не отправится спать?

Оба расхохотались. Они лежали неподвижно и готовы были, кажется, пролежать так целую вечность, но тут заскрипела калитка. Фрэнсис бросил взгляд через плечо и неторопливо поднялся на ноги.

— Добрый день, Кейт. По-видимому, я должен извиниться за то, что не сразу зашел к тебе. Но, видишь ли, я тут возобновлял знакомство со своей женой.

— Да я уж вижу, — заметила кузина, не спуская глаз с Анны.

— Я просто поскользнулась, — быстро проговорила та. — Не обращайте внимания, Кейт, это же у меня не единственное платье… — Она неловко встала и, покраснев, принялась оправлять прилипший к ногам подол.

— Я за камеристку не сойду? — весело крикнул ей вслед Фрэнсис.

В холле они столкнулись с сэром Уильямом, тот, шумно поприветствовав Фрэнсиса, немедленно засыпал его вопросами. Больше всего его интересовало, как идут дела в Кентербери. Удовлетворив первый интерес, сэр Уильям удобно устроился в резном кресле и велел слугам принести вина и клубники. Меньше всего Фрэнсису хотелось сейчас болтать с хозяином. Но политес есть политес. Он отхлебнул вина и негромко сказал Анне, чтобы та шла к себе, скоро он к ней присоединится. Фрэнсис уловил изумленный взгляд, брошенный служанкой на вымокшую насквозь Анну. Но на это ему было наплевать. Хуже было то, что сэр Уильям, похоже, приготовился к долгой беседе. К счастью, вскоре появилась Кейт. Еще раз поблагодарив хозяев за гостеприимство, Фрэнсис поклонился и легко взбежал по лестнице на второй этаж, где находилась спальня жены.

Он увидел просторную комнату с окнами на восток и на юг. Сейчас, когда во дворе уже сгущались сумерки, тут стоял полумрак. Свежие травы пахли пряно и терпко: стены были сплошь увешаны лавандой и розмарином, как в брачных покоях, а стебли камыша, которыми Анна уложила пол, дали новые побеги. Заметив улыбку на лице Фрэнсиса, Анна покраснела:

— Это все Кейт и служанки.

Фрэнсис обнял ее за талию.

— Весьма предусмотрительно с их стороны. Не забыть бы поблагодарить утром. Милая, да ты вся дрожишь после этого купания.

Он принялся расстегивать многочисленные застежки на платье, и в конце концов оно соскользнуло на пол. Нижняя сорочка Анны была из тончайшего шелка, с вышивкой наверху. Тесно облегая тело, она подчеркивала мягкую округлость груди, отливающей под полупрозрачной рубашкой жемчужной белизной. Анна немного утратила былую девичью гибкость, но талия осталась такой же тонкой, и вообще перемены, с ней произошедшие, нравились Фрэнсису, он сказал об этом Анне, немало смутив ее. Фрэнсис мечтал сразу увлечь жену в постель, но она уже успела взять себя в руки. Выругав про себя Уильяма Секотта за потерянное время, Фрэнсис поцеловал руку Анны и выпустил ее из объятий.

На буфете обнаружились хлеб, мясо, вино. Фрэнсис пошел наполнить бокалы и услышал, как Анна с облегчением вздохнула. Скинув куртку, он растянулся на кровати и заметил с усмешкой:

— Право, не могу винить юного Гилберта. Выглядишь ты весьма соблазнительно, моя дорогая.

Анна бросила на него такой взгляд, что у Фрэнсиса едва язык не прилип к нёбу.

— Бедняга Гилберт, как ты мог быть с ним так груб?

— А что такое? Мне кажется, что он как раз удачно выбрался из этой переделки — вполне мог бы оказаться вместо тебя в фонтане.

Заметив, что Анна снимает ожерелье с шеи, он сел на кровати и потянулся за кошельком.

— Чуть не забыл. Тут у меня для тебя подарок. В Йорк приехал один итальянский купец и, узнав, что герцог в Шериф-Хаттоне, отправился прямо туда. И было у него с собой некое украшение, обещающее удачу и доброе здоровье, а также надежно охраняющее женскую скромность… — Фрэнсис проказливо подмигнул жене. — Я сказал, что беру. Вот, посмотри-ка.

Это было большое золотое ожерелье с кулоном. Рассматривая застежку, Фрэнсис огорченно заметил:

— Боюсь, куплена эта штука на деньги герцога. Король все эти годы выдавал мне ровно столько, сколько полагалось, но Глостер-то понимал, что я не могу поехать к тебе с пустыми руками и что в Лондоне ничего похожего не найдешь… Что-нибудь не так, дорогая?

Он протянул жене ожерелье, она устроилась рядом с Фрэнсисом на кровати и принялась перебирать золотые звенья. Стараясь говорить спокойно, Анна отвернулась от мужа:

— Я не могу принять это.

В комнате разом стало тихо и холодно — это было даже физически ощутимо. Анна почувствовала, как Фрэнсис напрягся. Наконец она заговорила:

— Неужели ты сам не понимаешь? Как я могу носить его драгоценности? Моему дяде в Тьюксбери он сделал совсем другой подарок.

— Но твой отец перед смертью простил герцога, — заговорил умиротворяющим тоном Фрэнсис. — И твой брат часто приезжает к его двору, явно давая понять, что все обиды остались в прошлом.

Анна не могла вымолвить ни слова и только изо всех сил сжимала челюсти, стараясь не разрыдаться. Ну вот, как она и боялась, перед ней — чужак. Всей кожей она испытывала неведомое прежде ощущение физического присутствия зрелого мужчины, и там, где раньше была бы вспышка гнева под стать ее собственной, теперь звучал рассудочный голос.

— Ты еще забыла упомянуть своего кузена, — продолжал Фрэнсис. — Насколько я знаю, он с Тюдором в Бретани, и вот тут ты мне можешь выставить большой счет. Поскольку никого ближе дяди и кузена у тебя не было, понятно, что трудно простить тех, кто их у тебя отнял.

Она склонила голову, стараясь скрыть лицо, по которому уже текли слезы.

— Но я же ни слова об этом не сказала. И не собиралась тебя ни в чем упрекать.

Последовало долгое молчание. Положив голову на колени, Анна беззвучно плакала, а Фрэнсис разглядывал отливающее благородной желтизной ожерелье. Положив его на буфет, он развязал у нее на плечах тесемки и мягко привлек к себе.

— Ладно, забудем. Все это не имеет никакого значения, дорогая, только не плачь…

Потом, когда сумерки уже начали переходить в вечернюю тьму, а балдахин у них над головами погрузился во мрак, она прошептала едва слышно:

— Ты счастлив?

Уткнувшись губами в самую гущу ее волос, Фрэнсис только кивнул головой. Ночь еще не наступила, и в доме кипела жизнь: из разных комнат доносились громкие голоса, слышно было, как запирают замки и опускают шторы на окнах.

Вскоре в дверь поцарапалась служанка Анны. Фрэнсис приподнялся на локте, опустил полог балдахина и только потом крикнул: «Можно!» Сквозь кружево полога было видно, как служанка зажигает огонь и бесшумно расхаживает по комнате, доставая из шкафа вечернее платье, а из сундука драгоценности. Наконец наступила тишина: служанка, видно, ушла в соседнюю комнату и улеглась спать.

Слишком возбужденные, чтобы вздремнуть немного, Фрэнсис с Анной стали негромко переговариваться. Время от времени они украдкой таскали с буфета хлеб и мясо, вспомнив о том, что изрядно проголодались. При пламени ночной свечи тело Анны отливало под распущенными волосами мраморным блеском. Кое-как утолив голод, они снова задернули полог.

Через три дня Анна и Фрэнсис уехали из Ипсдена — Фрэнсис должен был быть в Кентербери не позднее чем через месяц. Он написал управляющему в Минстер-Ловел, велев ему собрать всех обитателей замка в церкви Уильяма Ловела в день Вознесения^{97}. Двигались они неторопливо. Мощный жеребец Фрэнсиса шел бок о бок с лошадкой, на которой ехала Анна. Попона и уздечка отливали алым и золотым. Они пересекли мост через Уиндраш, за которым начинались земли Ловела, на день раньше срока, но приходский священник уже стоял у собора, окруженный многочисленными обитателями замка.

Анна и Фрэнсис спешились и вошли в церковь. Неумолимо палящее солнце пробивалось сквозь толстое стекло витража, разбрасывая по стенам янтарные, бирюзовые, красные брызги и ярко освещая алебастровое изваяние на гробнице Уильяма Ловела. Фрэнсис остановился и прижался к каменному колену.

— Здесь похоронен мой дед, Анна. Он построил эту церковь, да и дом — тоже его работа. Он всегда любил эти земли и, когда умирал, утешался тем, что лежать будет здесь.

Снаружи собралась большая толпа — люди пришли встретить молодого хозяина. А подле дома, говорили, будет еще больше. Анна снова села на лошадь, и Фрэнсис повел ее под уздцы. Над ними склонялись могучие вязы; через просветы в густой листве можно было рассмотреть невысокие холмы. На вспаханных полях желтели лютики. Миновав длинный ряд строений, Анна и Фрэнсис подъехали к восточным воротам.

Замок Минстер-Ловел стоял у реки. Стены его покрылись лишайником, а восточное и западное крылья были так широки в размахе, что казалось, хотят обнять весь огромный двор. На крыше из обожженного сланца без устали вращался позолоченный флюгер, золотом отливали при солнечном свете и оконные ставни. Фрэнсис молча впитывал в себя дух окружающего.

— Ничего не изменилось, — сказал он наконец. — Порой мне становилось страшно… Но нет, все так, как было и раньше, точно так.

— Память сердца, — с легкой улыбкой сказала Анна. — А помыться с дороги здесь можно?

Филипп рассмеялся и подал ей руку, помогая сойти с лошади.

Английская армия тронулась через пролив в июне, но король, сопровождаемый герцогами Кларенсом и Глостером, отплыл во Францию только в начале следующего месяца. Предполагалось, что в Кале их встретит Карл Бургундский — их союзник и шурин. Но хотя в городе было уже полно английских солдат, Карл со своим воинством так и не возник. Взамен появилась его жена — с подарками для братьев и сообщением, что Карл, уже в течение нескольких месяцев безуспешно осаждавший довольно безобидный немецкий город Нейс, в конце концов решил отказаться от этой затеи и сейчас, в порядке компенсации, мародерствует на территории своего воинственного соседа герцога Лотарингского.

Помимо многочисленных придворных дам, Маргариту Бургундскую сопровождали и знатные вассалы ее мужа, в их присутствии Эдуард с трудом сохранял спокойствие, но наедине с членами своего совета дал волю чувствам.

— Что это они там, посуду бьют, что ли? — полюбопытствовал Фрэнсис, не отводя глаз от закрытой двери. Перси сочувственно улыбнулся. Толстые непроницаемые стены надежно хранили секреты, слуги, которых то и дело посылали с разными поручениями, скользили по полу неслышно и осторожно, будто по льду.

Время близилось к ужину, и в большом зале уже собралось множество англичан. Ждали герцогиню Бургундскую и ее дам, которым отвели апартаменты наверху. Было здесь и несколько бургундских лордов, но один из них, седовласый господин в костюме, расшитом золотом, чувствовал себя, казалось, в этом кругу несколько скованно. Сейчас он беседовал с Филиппом Ловелом. Перехватив любопытный взгляд Фрэнсиса, Перси коротко заметил:

— Эрар Де Брези. Старый приятель вашего родича, они знакомы еще со времен нашего бургундского изгнания. Нам говорили, что он должен здесь появиться. Похоже, ему есть что сказать о герцоге.

Даже если и так, лорд Сен-Обен предпочитал держать мысли о своем господине при себе. Встрече он был искренне рад, но выглядел он, как показалось Филиппу, чрезвычайно озабоченным. К тому же Сен-Обен сильно постарел, хотя и пяти лет не прошло с момента их последней встречи. Объяснением этому мог служить темнобровый молодой человек в бархатной тунике сапфирового цвета, прошитой желтыми нитями. Повинуясь знаку Де Брези, молодой незнакомец подошел к Филиппу и был представлен как господин Огюст Де Сен-Обен. У него была обаятельная улыбка и мягкие, кошачьи движения. Филипп с сочувствием подумал о том, что Де Брези так долго не выводил в свет этого незаконнорожденного сына, потому что жаждал появления настоящего наследника. Это было очевидно.

— Нет, когда мы были в Бургундии в последний раз, он почти не показывался, — заметил Перси, выйдя из-за стола и поглядывая на танцующие пары. Де Брези был в противоположном углу зала. Рядом с ним в почтительной позе застыл Огюст.

— Я слышал, что прошлой весной у его жены был выкидыш. Должен был родиться сын. Боюсь, это положило конец всем его надеждам. Ведь Де Брези уже далеко не молод.

— Зато мадам Де Брези, насколько я наслышан, очень молода и очень красива. — Слова эти принадлежали господину мощного телосложения в темно-красном бархатном камзоле с йоркской символикой на воротнике и рукавах. Проходя мимо, он расслышал, что сказал Филипп, и теперь с откровенной насмешкой поглядывал на него. — У герцога Орлеанского родился сын, когда ему было за семьдесят. По крайней мере, герцогиня Орлеанская утверждала, что это его сын. Так что у мсье Де Брези еще вполне может появиться наследник.

Филипп пристально вгляделся в румяное лицо. Черты его как-то сразу отвердели.

— Не стоит ерничать по этому поводу, Пэтсон. Попридержите-ка язык, если не умеете вести себя в обществе.

Тот сразу же ощерился.

— Полегче, Ловел.

— Ничего не полегче. Мсье Де Брези удостоил меня своей дружбой, — ответил Филипп.

Пэтсон не мигая смотрел на него, явно обдумывая, что бы ответить. Фрэнсис, который до этого времени почти не вслушивался в возникшую перепалку, вдруг повернулся и невинно спросил:

— А как там ваш шурин, Пэтсон? — Он имел в виду управляющего имением сэра Джона, за которого тайно вышла замуж Марджори Пэтсон. С тех пор прошло уже много лет, но брат ее до сих пор делал вид, будто ничего не произошло. Его маленькие глазки, совсем сузившиеся от злости, скосились в сторону Фрэнсиса. Пэтсон в нерешительности потоптался и, не отвечая, круто повернулся.

— Думаете, он пошлет вам вызов? — спросил Перси у Филиппа, а Фрэнсис небрежно бросил:

— Мне приходилось наблюдать его в Элтоме: на лошади сидит, будто это мешок с овсом, а с копьем управляется, как будто у него в руках дротик. Да, кузен, вам поистине придется нелегко. — Засмеявшись, Фрэнсис отошел в сторону.

Танцы подходили к концу. Внимание Перси привлекла какая-то роскошная блондинка, и он двинулся попытать счастья. Филипп остался в одиночестве. Было время, когда он последовал бы примеру Перси. Черт возьми, почему сейчас его эти вещи не интересуют? «Право, становлюсь таким же добропорядочным, как Секотт, — раздраженно подумал он. Злость на Пэтсона прошла и сменилась глухой тоской. — И чего это я к нему прицепился, — думал Филипп. — Женщины, как правило, не любят своих мужей: может, эта Де Брези с половиной герцогства ему изменяет, откуда мне знать. Да что мне, в конце концов, за дело до этой дурочки, только неприятностей на свою голову ищу».

Рядом заколыхалась занавеска, и чей-то голос сказал:

— Прячетесь, мессир?

Филипп обернулся, силясь изобразить на лице дежурную улыбку. Насколько можно было рассмотреть в темноте, перед ним стояла красивая женщина: невысокая, стройная, в муслиновой накидке. Заметив ее замешательство, Филипп подумал, что его с кем-то спутали. Но дама оставалась на месте, глядя на него в упор.

— Прошу извинить меня, мадам, — вежливо сказал Филипп, — но я, видно, отвлекся. — И Филипп попытался отдернуть занавеску.

Незнакомка рассмеялась.

— Право, мессир, вы слишком застенчивы. В Англии все мужчины такие галантные? Но я-то только хотела пригласить вас потанцевать, сэр Филипп.

Продолжая возиться с занавеской, Филипп снова посмотрел на нее. Ему показалось, что и незнакомка внимательно изучает его. Испытывая неловкость, он произнес наконец:

— У вас передо мной преимущество, мадам. Никак не могу вспомнить. Может, мы встречались в Лилле пять лет назад?

Она покачала головой.

— Тогда в Брюгге?

— Ну вот, так мне и говорили, — засмеялась дама. — Англичане совсем не умеют ухаживать. У французов память покрепче.

Против воли Филипп тоже рассмеялся. Уж женскую-то красоту он ценить умел. Филипп перестал наконец дергать занавеску. От темных волос незнакомки исходил свежий, волнующий аромат. Подойдя поближе, он обнял ее за талию.

— Должен вступиться за своих соотечественников. Поскольку мы раньше не встречались, — он приподнял ее подбородок, — в Англии мы привыкли знакомиться так.

Теперь стало видно, что она моложе, чем показалась с первого взгляда. Да и непринужденность ее оказалась несколько наигранной: видно было, как на виске тревожно бьется жилка. На лицо незнакомки упала узкая полоска света. У Филиппа одеревенели пальцы.

— Бог ты мой, — тихо сказал он. — Мэг.

Она стояла не двигаясь. Куда девалось все ее недавнее кокетство? Дав Филиппу разглядеть себя как следует, Мэг сбросила его руку.

— Дорогой сэр, не надо ничего говорить. Я и без того знаю, что веду себя неподобающим образом, мадам ваша матушка достаточно учила меня правилам хорошего тона в Оксфордшире.

По-английски она говорила по-прежнему правильно, хотя уже не так бегло — сказывалось отсутствие практики. Порывистые движения, цвет кожи, изгиб бровей — все это напомнило Филиппу о прошлом. Он взял ее за руки и мягко пожал их.

— Неужели это было так давно? Ну конечно, давно, целую жизнь назад, Мэг. — Филипп ласково наклонился к ней. — Дайте же мне как следует поздороваться с вами.

В последний момент она отвернулась, губы его встретились со щекой.

— Я… я сделалась слишком хорошей француженкой для ваших английских манер, сэр. — Но рук не отняла, словно так было надо.

— Но у дружбы свои права, — весело проговорил Филипп.

Сзади кто-то дружелюбно спросил:

— Мой дорогой Ловел, стало быть, вы уже познакомились с моей женой? А я-то собирался представить вас друг другу.

Филипп медленно повернулся. У входа в нишу, приветливо улыбаясь, стоял Де Брези, а рядом с ним, как верный часовой, — Огюст, с подозрением и нескрываемым недоверием наблюдавший, как улыбка медленно сползает с лица англичанина.

Кое-как Филипп взял себя в руки.

— Это… Это ваша жена, мсье? Но я же… Я и представления не имел… — Он заикался и сам чувствовал, что ведет себя как последний болван. Маргарэт пришла ему на помощь:

— Мы с сэром Филиппом старые друзья еще по Англии, мсье. Пока мой отец ожидал помилования, он был мне добрым хозяином в Оксфордшире.

— Ах, вот как? — рассеянно откликнулся Де Брези. — Что ж, стало быть, это приятная встреча. — Но в атмосфере уже чувствовалось какое-то напряжение. Его, пожалуй, не уловил один только Де Брези. Снова заиграла музыка, какой-то бургундский рыцарь пригласил Маргарэт на танец. Она взглядом попросила разрешения у мужа и, улыбнувшись на прощанье Филиппу, отошла. Едва заметив ее исчезновение, Де Брези оживленно заговорил:

— Мне выпала возможность переброситься парой слов с королем. Наш герцог сообщил, что будет здесь через неделю, и тогда, Ловел, — вперед! Правда, Его Величество пожелал, чтобы милорд Глостер с несколькими офицерами отвез завтра сестру обратно в Сен-Омер. А мы тем временем обсудим здесь, в Кале, план дальнейших действий.

В ровной интонации Де Брези, похоже, не было никакого подтекста, но Филипп с трудом удержался от улыбки: Эдуард явно не хотел далее полагаться на изменчивый характер своего шурина: присутствие Глостера в Сен-Омере послужит убедительным напоминанием, чего же Англия ожидает в конце концов от Карла Бургундского. Задумчиво поглядывая по сторонам, Де Брези продолжал:

— Между нами говоря, мсье Де Сен-Поль решил без всяких споров уступить Сен-Квентин. Превосходное начало. Да, от предателей бывает немалая польза. Дай Бог королю Людовику еще пару-тройку таких, и можно будет вложить меч в ножны и заняться каким-нибудь мирным делом, например, начать обрабатывать поля.

Явно не разделяя отцовского оптимизма, Огюст хмуро заметил:

— А по мне, так с французами лучше драться, чем выкупать у них замки.

— Терпение, мой огненный, настанет час, и вы обагрите кровью ваш девственный меч. Не забывайте, вы тоже француз, и, когда Валуа оставят Бургундию в покое^{98}, нам всем будет впору вспомнить об этом. Согласны, Ловел?

— Целиком и полностью, — вздохнул Филипп. — И тогда вы отправите англичан домой. Удивляюсь, чего вы тянете?

— Всему свой час. Чего торопиться, когда время работает на нас? Настанет день, и даже, — он сделал широкий жест рукой, — и даже этот замок, даже эта крепость падет. Это беспокоит вас, англичанин?

— Да ничуть. Не трогайте моих английских полей, француз, и мне не будет дела до ваших виноградников.

Всем своим видом выражая неодобрение, Огюст круто повернулся и двинулся к центру зала. Де Брези только плечами пожал:

— Так и вижу, как голову этого ребенка насаживают на пику у Лондонского моста. Но прошу вас, Филипп, не будьте слишком строги к нему: я всегда представлял вас ему как идеального англичанина, а он привык верить моим суждениям.

Вскоре Де Брези позвали к королю, и Филипп, который уже давно с неудовольствием наблюдал, как какой-то молодой повеса пытается увлечь Маргарэт в сад, поспешил вмешаться.

— Как же, в сад, погулять, — проворчал он и повел Маргарэт назад, в нишу. — Не понравилось мне это приглашение, мадам. Господин повеса слишком напоминает мне кузена Фрэнсиса, а он-то никогда не гуляет с дамами просто так.

Только тут Филиппу пришло в голову, что он может показаться Мэг чересчур назойливым, и он поспешил с улыбкой добавить:

— Если я вмешиваюсь не в свое дело, Мэг, так и скажите, не стесняйтесь. Я понимаю, что больше не могу бранить вас за то, что вы падаете с яблонь.

— И вовсе это была не яблоня, — заметила она. — К тому же, сэр, я ниоткуда не падала. — Откинувшись на подушку, она с нескрываемой радостью посмотрела ему прямо в глаза. — Как я рада видеть вас снова. Знаете ли, я весь ужин придумывала, как бы подойти к вам. Я просто боялась — ведь столько времени прошло. Мне так хорошо было у вас в Англии.

— И нам вас всегда не хватало. Холм перед воротами показался таким голым, когда я вернулся, а встретить меня было некому. Но это было уже через годы после вашего отъезда, когда отец уже увез вас во Францию.

Она опустила глаза, рассматривая узор на платье.

— Да. А как вы, сэр? У вас жена и дети, наверное, растут в Уиллоуфорде?

— Боюсь, нет. Эй, в чем дело, что я такого сказал?

Она с трудом удерживалась от смеха.

— Да нет, просто удивилась. Все женятся, странно, что вы один.

— Я считаю, что мне повезло. В наследстве я не нуждаюсь, а население детских приютов увеличивать не хочу, — с улыбкой сказал Филипп, слишком поздно сообразив, что допустил бестактность. — Извините, Мэг, — с искренним сожалением оборвал он себя. — Я совсем забыл — мне говорили про вашего ребенка.

Она притронулась к его пальцам и тут же отняла руку.

— Ничего страшного. Я и сама не часто вспоминаю. Да и как мне особенно тужить? Ведь с самого начала это был не мой ребенок. То есть, я хочу сказать, мсье нужен был сын, а мое дело маленькое — родить. Теперь все осталось позади, но ради мужа хотелось бы надеяться, что, может, еще и получится…

На лицо ее набежала, но тут же исчезла легкая тень, и у Филиппа защемило сердце.

— Мэг, вы же не хотите сказать, что он так бесчувствен…

— Бесчувствен? — Она грустно посмотрела на Филиппа из-под полуопущенных ресниц. — Он годами ждал этого ребенка — о том, что может родиться девочка, даже и не задумывался, — и, когда все случилось, я не слышала от него ни слова упрека. Он щедр, — Мэг запнулась, — и великодушен. Я признательна ему.

В душе Филиппа, который сохранил память о доверчивом прикосновении ее детской руки, эти слова отозвались острой болью.

В сопровождении своих братьев, герцогов Кларенса и Глостера, герцогиня Бургундская на следующий день вернулась в Сен-Омер. И тут, на диво англичанам, начались такие празднества! О странствующем герцоге Бургундском не было ни слуху ни духу: вместо него из Кале приехал граф Риверс, его появление ознаменовалось турниром, в ходе которого блистательный Вудвил продемонстрировал свое легендарное мастерство.

— Похоже, — ледяным голосом заметил Фрэнсис, — что король Людовик в тысяче лье отсюда.

Филипп пожал плечами и рассмеялся.

Лето достигло своего зенита и было жарким, как страстная любовь. Ричард велел Филиппу немного развеяться, и, видит Бог, заняться было чем, развлечений хватало: карнавалы, пиршества, охота с зазывными звуками рожка, разрывающими хрупкую тишину сиреневого рассвета. Или тихие прогулки по густому лесу: позади только Уилл Паркер, служанка Мэг и паж с подушками на тот случай, если им захочется отдохнуть. Маргарэт сказала, что она не впервые при дворе, впрочем, Филипп и сам об этом догадался. Герцогиня Бургундская ей явно благоволила и всегда искала ее общества — настолько, насколько это позволяли дела мужей. Иногда во время прогулок им на пути встречались либо лесник, либо фермерская девушка с козлом на привязи. Это были фламандцы, хозяева-французы относились к ним с пренебрежением, но Маргарэт, знавшая этот язык, всегда говорила с ними по-фламандски. Она смущенно заметила, что мсье, знай он об этом, не стал бы возражать, — Филипп понял намек. Он пытался понять, о чем Мэг разговаривает с незнакомцами, но ничего не получалось. Тогда Филипп заявил, что фламандский язык варварский, в ответ услышал, что он просто туг на ухо. Филипп кротко согласился и обещал исправиться. Услышав это, Маргарэт засмеялась.

Расположившись на лужайке, окруженной вязами, они устроили нечто вроде пикника. Перекусив, Филипп растянулся на земле и исподлобья посмотрел на Мэг. В глазах ее, казалось, отражалось все многоцветье лесных трав — от изумрудно-зеленой до блекло-бежевой. Перехватив ее взгляд, Филипп сказал с улыбкой:

— Вы напоминаете мне герцогиню Глостер: у нее тоже прежде всего смеются глаза. В Миддлхэме я все время пытался вспомнить, где же я раньше видел это.

— Лестно слышать, — с притворной скромностью откликнулась Маргарэт. — Говорят, вы оказываете ей знаки внимания.

— В самом деле? Наверное, герцогу Глостеру было бы любопытно об этом узнать. Увы, у нас в Йоркшире так и не научились ухаживать за дамами. Бывает, во время турнира я ношу ее цвета — сам герцог на такие пустяки не обращает внимания.

Солнце, пробившееся сквозь листву, ударило Филиппу в глаза, он отвернулся. Правая рука утонула в зелени травы. Сильная, мускулистая, она имела одну особенность — между большим и указательным пальцами расстояние было более широким, чем обычно. Из поколения в поколение Ловелы делали латные рукавицы на заказ в Аугсбурге или Милане, специально посылая тамошним оружейникам либо восковой отпечаток ладони, либо образец перчаток. У кузена Фрэнсиса, обратил внимание Филипп, ладонь точно такая же.

Не отрывая взгляда от рук Филиппа, Мэг неожиданно спросила:

— Это правда, что вы отказались от предложенного вам Глостером баронства?

— Глостер баронств не раздает, — кратко ответил Филипп.

— Хорошо, хорошо, пусть король. Но ведь ясно же, что достаточно одного слова герцога…

— Пожалуй. — Он с некоторым раздражением посмотрел на нее. — Интересно, где вы всего этого наслушались?

— При дворе самого герцога. Ваш собственный кузен рассказывает, что герцога ваш отказ немало позабавил. — Маргарэт сосредоточенно выдергивала стебельки разных трав. — Так почему же вы отказались?

— Наверное, из тщеславия, — шутливо сказал Филипп. — Мне приятно осознавать, что я не принимаю от него никаких даров. Конечно, это немыслимая гордыня, но при моем образе жизни я могу себе это позволить.

Последовало сочувственное молчание, его нарушало лишь едва слышное журчание ручья, берега которого обильно поросли камышом. В воде купались ветви ивовых деревьев. Служанка по имени Марта дремала около пустых котомок, а юный Уилл забросил удочку неподалеку. Поплавок лениво покачивался на поверхности воды. «Через час начнет темнеть», — подумал Филипп. Но пока еще солнце нежно поглаживало спину, и уходить не хотелось.

Сквозь ивовые ветви на воде мелькнуло что-то белое, на них уставились чьи-то блестящие глаза. Филипп и Мэг одновременно приложили палец к губам, мол, тише, но уже через мгновение зашевелившиеся было ветви замерли. Приподнявшись на локте, Филипп заговорил:

— Помните уток в Уиллоуфорде? Вы считали, что это лебеди, и каждый день бегали смотреть, как они с появлением луны превращаются в принцесс. Так продолжалось до тех пор, пока какая-то девчонка из коровника не объяснила вам, что это вовсе не лебеди, а утки, и вы только понапрасну тратите время в ожидании чуда. Я, помню, разозлился на нее — могла бы и поделикатнее все это сказать; ну да такие тонкости им в голову не приходят. — Филипп опустил пальцы в воду. — Ох и давно это было!

Одна рука Филиппа лежала на коленях Мэг, другая, с небрежно закатанным рукавом, была по-прежнему опущена в воду. Маргарэт задумчиво смотрела, как вокруг нее весело вскипают и тут же опадают бурунчики. Наконец она одернула юбку и медленно проговорила:

— И верно, давно. Пора идти. Скоро начнет темнеть.

Из Сен-Омера донесся удар колокола — это звонили к вечерне в церкви аббатства Сен-Бертен. Филипп неохотно поднялся и, окликнув Паркера, пошел за лошадьми. Марта тщательно вытряхнула из котомок остатки еды. Едва они сели на лошадей и отъехали, как лебеди, опасливо взмахнув крыльями, вылетели из своего ивового укрытия и принялись описывать круги над берегом в поисках корма.

На следующий день в Сен-Омер прибыл герцог Бургундский. С ним была лишь небольшая группа рыцарей, остальное войско развлекалось, как могло, в Лотарингии. Герцога это ничуть не смущало. «Английская армия, — хладнокровно заявил он, — и сама, без всякой поддержки, способна разбить французское войско Людовика, а покончив с этим, нетрудно будет пройти быстрым маршем по опустошенным землям последнего и соединиться в Лотарингии с бургундскими силами». То, что земли опустошил сам Людовик, герцога, казалось, ничуть не занимало. Зимняя кампания принесла стране такое разорение, что англичанам нелегко было найти хоть какую-то еду. Герцог всячески уходил от прямого вопроса Ричарда, в какой из своих городов он позволит войти англичанам во время похода на юг. Герцог отговаривался тем, что его подданные не любят иностранных войск. Ричарда то изумляло, то возмущало поведение герцога Бургундского, к тому же его мучили приступы лихорадки, которую он подцепил в Сен-Омере. Ричард, взяв с собой Бургундца, поспешно отправился в Кале держать совет с Эдуардом. Там Карл вновь изложил свой план победоносной кампании — за его спиной братья постоянно переглядывались. Заговорили о предательстве графа Сен-Пола. Коль скоро он готов сдать крепость Сен-Квентин, то, по мнению Эдуарда, надо как можно скорее двигаться туда через Артуа и занимать этот важный укрепленный пункт. А дальше видно будет. Эдуард бросил беглый взгляд на брата, который, видимо, совсем разболелся. «Поскольку в Сен-Квентине, — продолжал он, — предстоит передать управление крепостью англичанам, то Эдуард намерен оставить герцога Глостера с небольшой свитой в Сен-Омере представлять английские интересы при бургундском дворе». Против этого Карл не возражал и, дабы закрепить достигнутое соглашение, на пути из Кале обрушил на своих шуринов настоящий вал пиршеств.

Предоставив брату роль сторожевого пса при герцоге Бургундском со всеми его добрыми намерениями, Эдуард позволил себе в Сен-Омере предаться удовольствиям. Роскошные застолья с танцами и представлениями длились порой до утра. Бургундия и ее властители — герцог и герцогиня — явно хотели показать товар лицом, чтобы отрезвить брата, Ричард раздраженно заявил, что он бы с радостью обменял обещанный Бургундцем взвод медиков с их пиявками на хоть какое-то помещение для мокнущих под дождем солдат.

На следующий день была охота. На французский манер вооружившись арбалетами, пошли с гончими на зайцев. Фрэнсис поднялся рано. Выйдя из комнаты, которую он делил с Филиппом, Фрэнсис направился к Ричарду узнать, как он сегодня себя чувствует. Выяснилось, что герцог еще не вставал и на охоту не собирается. Узнав об этом, Филипп, еще нежившийся в постели, заявил, что он тоже не поедет. Зайцев пусть загоняют другие, а он обещал показать Мэг соколиную охоту. Фрэнсис равнодушно посмотрел на прогульщика и, сказав: «Ваше дело, конечно», вышел из комнаты.

Прогулка Филиппа и Маргарэт оказалась не очень удачной. С самого начала возникали какие-то мелкие помехи, которые, по мнению Филиппа, бросили тень на все последующее. Когда Филипп пришел к Мэг, выяснилось, что она еще одевается. Дверь в спальню со скрипом отворилась. Филипп вошел и остановился у окна. Вокруг сновали слуги. Послышался голос Де Брези:

— Посещения герцогини — ваша обязанность, предполагается, что вы не будете ею пренебрегать. Знай я, что сегодня она отправилась за братом, я бы непременно послал вас… — Маргарэт ответила мужу, но слишком тихо, чтобы услышал кто-то еще. Де Брези продолжал: — Ну да, я понимаю, что она вас отпустила. Что же касается этого молодого человека, то тут дело другое: его работа впереди, и к тому же, насколько я знаю, он заслужил отдых. А у вас работа другая, просил бы, мадам, помнить об этом. Смотрите, повториться это не должно.

Филипп все еще смотрел в окно, когда дверь широко распахнулась и в комнату вошел Де Брези. На нем были рейтузы и камзол с закатанными рукавами, из-под которого виднелась рубаха. При ярком свете складки, залегшие вокруг рта, выделялись особенно резко.

— Итак, Ловел, отправляетесь на свою персональную охоту? Ну что же, день обещает быть превосходным.

Словно он никого только что не отчитывал. Поначалу Филипп заколебался и даже не знал, что ответить. Уловив, однако, взгляд Маргарэт из-за спины мужа, он сказал с улыбкой:

— О вашей французской дичи легенды ходят, мсье, необходимо их проверить. Поехали с нами и посмотрим, оправдан ли мой скепсис.

Де Брези рассмеялся и ткнул пальцем в сторону спальни.

— Да нет, и так уже утро прошло. Удачи вам, дети.

Филипп обратил внимание на стол, заваленный какими-то списками и картами, свечи совсем оплыли, что явно свидетельствовало о ночной работе хозяина. Постель была еще не застелена, в изножье валялась куртка. Накануне Де Брези вернулся с Эдуардом из Кале и в течение ночи вносил изменения в планы герцога Бургундского.

Филипп и забыл, что ему надо возвращаться в Сен-Омер.

Пробило девять, когда они выезжали из городских ворот. Позади следовали Уилл Паркер, сокольничий, служанка и пажи. Маргарэт старалась казаться веселой, хотела всем своим видом заставить спутника забыть о том, чему он оказался невольным свидетелем, — и Филипп принял эту игру. Все равно, подумал он, что ни скажи, сейчас окажется либо глупостью, либо банальностью, либо фальшью. Охота получилась удачной, хотя и не выдающейся. Попадалась им в основном мелкая дичь, впрочем, Филипп больше думал о Мэг, ему хотелось развеселить ее. И со временем ему это стало удаваться. Сокольничий и пажи, взяв добычу, отправились домой. Филипп и Мэг продолжали прогулку по лесу. Иногда, на лужайках, они пускали лошадей галопом. Когда равнинная местность сменилась ручьями и оврагами, ехать стало труднее, но отличные наездники справлялись с этим довольно легко. Паркер и служанка держались по-прежнему позади.

Солнце медленно опускалось за кронами деревьев. У речушки с глинистыми берегами лошадь Маргарэт заскользила. Филипп, изогнувшись в седле, схватил всадницу за руку, давая ей понять, что прыгать через речушку рискованно. Маргарэт собралась пришпорить коня, но неподвижно перевела взгляд на руку Филиппа. Губы ее скривились, Мэг отвела взгляд куда-то в сторону и напряженно произнесла:

— Будьте так добры, сэр, уберите руку.

Удивленный ее резким тоном, Филипп повиновался. Сначала он подумал, что сделал Маргарэт больно, но, вспомнив утреннюю сцену, покраснел и убрал руку.

— Мэг, я вовсе не собирался…

Не дослушав его, Маргарэт круто развернула коня — из-под его копыт полетели комья глины, — кивнула служанке, чтобы та следовала за ней, и рысью направилась к видневшимся вдали городским стенам. Марта и Уилл Паркер двинулись за ней.

Уже у дома, спешиваясь, Филипп вновь попытался взять Мэг за руку. Мэг упрямо отдернула ее и, резко отвернувшись, пошла к дому.

Обед давно был в разгаре, после него предполагались танцы. Завтра Эдуард должен был покинуть Сен-Омер. Эрар Де Брези отправился в Кале раньше и, уезжая, просил передать жене, чтобы та непременно была во дворце. Маргарэт знала, что, не приди она, наверняка найдутся доброжелатели, которые донесут об этом мужу. Впрочем, сейчас это ее не очень волновало. Умываясь, подбирая наряд, накладывая румяна, Мэг думала о Филиппе, только о нем. Она обидела Филиппа совершенно незаслуженно. Удастся ли им еще поговорить сегодня? Когда он появится — сразу или потом? А может, Глостер пошлет его куда-нибудь и Филиппу вообще не удастся прийти?

Когда Маргарэт вошла в зал, столы уже были убраны, несколько пар танцевали при свечах. За фигурами танцоров и развевающимися шлейфами дам Маргарэт разглядела Филиппа. Веселый, как майский день, он, казалось, был совершенно поглощен беседой со своим кузеном и одной из придворных дам герцогини Бургундской. На самом деле Филипп впервые за вечер отвел взгляд от входа. Но этого оказалось достаточно. Когда секунду спустя он вновь украдкой посмотрел на дверь, а затем обвел взглядом зал, ему открылась великолепная картина: граф Риверс склонился над рукой мадам Де Брези. Это был удар побольнее всего, что досталось на долю Филиппа за прошедший день. Он резко отвернулся. Когда Маргарэт снова украдкой взглянула в его сторону, он смеялся над какой-то дурацкой шуткой Роберта Перси, как бы не замечая, что в зале появилось новое лицо. В горле у Мэг пересохло. Изысканные комплименты брата английской королевы звучали банально и глупо, а от пряного запаха духов, источаемого дамами и кавалерами, ей становилось тошно.

Музыка умолкла. Оркестранты принялись настраивать инструменты, готовясь исполнить что-то новое. Кавалеры высматривали дам для очередного танца. Краешком глаза Маргарэт заметила, что Филипп неподвижно стоит у стены с роскошными восточными гобеленами. Сердце у нее разрывалось от тоски и печали, но уж очень хотелось хорошенько проучить этого ловеласа. Подошел лорд Гастингс. Слишком уж много позволяет себе Тони Риверс, смеясь, заговорил он. Кто, в конце концов, ближайший сосед лорда Деверю в Ланкашире^{99}? Он, Гастингс, и у него больше прав на его дочь, чем у этого повесы. Ну, а чтобы заполнить чашу до краев и довести заслуженное наказание до конца, Маргарэт передали приглашение Эдуарда: Его Величество будет рад, если мадам Де Брези разделит его компанию. Опустившись перед королем на колени, Маргарэт бросила беглый взгляд в сторону и с удовлетворением убедилась, что целиком завладела вниманием Филиппа Ловела.

Резко повернувшись, Маргарэт села на указанное королем место справа от него. Снова заиграла музыка. Король предложил Маргарэт руку и повел ее, примеряя свой длинный шаг к ее короткому, с легкой улыбкой наблюдая за тем, как старательно ведет она свою партию. В зале было душновато, хотя все двери распахнули настежь. Неожиданно король увлек партнершу в сторону, на залитую лунным светом веранду. Чуть поодаль, так, чтобы не видно было из ярко освещенных окон, стояла каменная скамья, охраняемая какими-то изваяниями-чудовищами. Усадив Маргарэт рядом, Эдуард небрежно откинулся на высокую спинку. Только тут она словно очнулась.

Нимало не смущенный ее напряженным молчанием, Эдуард задумчиво поглаживал ее плечи. Король прекрасно знал, что Эрар Де Брези находится в Кале — так что обстоятельства складывались весьма удачно, если только эта женушка не обманет его ожиданий. При свете луны четко выделялся красиво очерченный профиль молодой женщины; руки ее вцепились в лапу каменного леопарда.

— Мадам, у вас в ладони вся Англия, — непринужденно улыбаясь, заметил Эдуард.

Маргарэт поспешно убрала руку.

— Ваше Величество очень добры.

— Я добр? Да нет же, красавица, доброта — это ваша привилегия. — Эдуард склонился еще ниже и повернул к себе лицо Маргарэт. — С тех пор как я нахожусь здесь, во Франции, никого красивее вас не встречал.

Она и не думала, что прикосновение мужских рук может быть таким разным. Сначала она буквально оцепенела, будто ее, обдали холодом, потом, уловив его взгляд, покраснела до корней волос. Пытаясь прикрыть грудь вуалью, Маргарэт вдруг выпустила ее из рук, рванулась было поднять, но Эдуард уже начал непринужденно поигрывать звеньями золотого ожерелья, украшавшего шею женщины.

— Занятная безделушка, — сказал он и отвел руку. Мэг напряженно выпрямилась, и, пока искала подходящие слова, Эдуард крепко обнял ее за плечи.

Маргарэт попыталась освободиться:

— Ваше Величество, это какая-то ошибка, я вовсе не имела в виду…

Эдуард засмеялся. Рука его скользнула за вырез платья и прижалась к груди молодой женщины.

— Красавица моя, мне еще не встречались женщины, которые поначалу… имели бы в виду. Тихо, тихо, моя славная, этот ротик явно предназначен для поцелуев…

Маргарэт молча сопротивлялась. Ей стало страшно. Движением опытного ловеласа король поднял ее подбородок, но внезапно отпустил. Позади послышались чьи-то шаги.

Не веря в свое избавление, Маргарэт резко откинулась назад. Эдуард на мгновение застыл, потом обернулся и резко произнес:

— Вы крайне не вовремя, сэр Филипп.

Удивленный и смущенный, Филипп остановился в нескольких шагах от них, затем подошел и опустился на колено.

— Тысяча извинений, Ваше Величество. Дело в том, что я искал самую жестокосердную даму во всей Бургундии. Никак не ожидал найти ее в обществе Вашего Величества.

Король с усмешкой посмотрел на Филиппа.

— Тем не менее это так, — сказал он. — Мадам, подобно библейскому Давиду, исчисляет свои жертвы десятками тысяч^{100}.

— Воистину так, Ваше Величество.

Наступило молчание. Любой другой на его месте немедленно удалился бы, но Филипп, судя по всему, был безнадежен по части знания этикета. Вновь обернувшись к соседке, Эдуард повелительно бросил через плечо:

— Позвольте пожелать вам всего доброго, сэр Филипп, и — до лучших времен. А пока, боюсь, Бог не на вашей стороне.

Сказано было яснее ясного, но Филипп не пошевелился.

— Ваше Величество, — протянутая в отчаянии рука остановила короля, готового уже оборвать наглеца. — Ваше Величество, отдаю себя на ваш суд. Право, я оказался в ужасном положении. Уже час прошел, как мадам велела мне пригласить ее на танец, и музыканты все еще настраивают инструменты. Я дал ей слово, теперь я раб ее. Неужели мне предстоит сделаться клятвопреступником? — Эдуард резко обернулся, словно не веря ушам. Он был явно в ярости, но по лицу Филиппа по-прежнему блуждала обезоруживающая улыбка. — Сир, вы для всех являетесь образцом истинного кавалера. Прошу вас быть моим судьей.

Маргарэт вскочила и умоляюще вытянула руки:

— Ради Бога, сир, не обращайте внимания на то, что он говорит. Он либо обезумел, либо просто пьян…

Голос ее осекся, и Маргарэт разрыдалась. Не обращая на нее внимания, Эдуард медленно проговорил:

— Да, Ловел, в настойчивости вам не откажешь.

Почти непроизвольно он скосил глаза на женщину, буквально побелевшую от страха. Право же, скроена она была ладно — стройная фигура, точеное лицо и прямой, искренний взгляд. И как-то особенно явственно король ощутил груз прожитых лет. Позади остались времена, когда, надев маску, он тайно вышагивал по Лондону, подвергая испытанию целомудрие многочисленных жен. Но тело повиновалось ему все хуже, и от многих жизненных радостей приходилось уже отказываться.

Он снова посмотрел на Маргарэт, все еще молившую его взглядом о пощаде, и губы его искривились. Он всегда дорожил репутацией галантного кавалера. Помимо всего прочего, Маргарэт — жена Эрара Де Брези. Так что вполне вероятно, сопротивляется она искренне. Прижав палец к подбородку, он непринужденно сказал:

— Красавица, вы дали обещание, и интересы чести заставляют меня отступить.

Филипп, ничем не выдавая своей радости, распрямился и протянул руку:

— Мадам?

Рука у него была совершенно ледяная. Не говоря ни слова, Маргарэт поднялась и оправила юбку. Равнодушно наблюдая за нею, Эдуард заметил:

— В Барнете вы оказали герцогу Глостеру большую услугу, сэр Филипп. Я уж давно жду, что вы попросите возмещения, но мой брат говорит, что вы лишены честолюбия.

— Наверное, так оно и есть, Ваше Величество.

— Ну что же, — полные губы еще раз искривились, — во всяком случае, сэр, я свои долги плачу, но только однажды. — Их взгляды встретились на мгновение, Эдуард отвернулся первым. — Можете идти, сэр Филипп.

По траве прошуршал полог платья. Филипп и Маргарэт пересекли лужайку, завернули за угол и скрылись из вида. Из зала доносились звуки музыки, то нежные, едва различимые, то громкие, они растворялись в прохладном ночном воздухе при шелесте деревьев. Выбрав место потемнее, Филипп остановился и напряженно сказал:

— А ну-ка, подождите секунду. Вот уже зал. Нужно, чтобы вы улыбались, когда мы войдем. Платье у вас — оно что, порвано?

— Нет. — Маргарэт содрогнулась. Дерево, росшее невдалеке, раздваивалось прямо у самой земли, Филипп подвел к нему Мэг и усадил на образовавшееся сиденье. Она подняла голову, пытаясь прочитать выражение его глаз, но было совершенно темно. Филипп отнял руку и отошел чуть в сторону. — Вы загубили свою карьеру. Что мне сказать… что сказать, кроме того, что все это из-за меня, из-за моих капризов?

— Вы не должны так думать. Честное слово, мне от него ничего не нужно. А что касается всего остального, то что, собственно, вам было делать? Наверное, чтобы вам не быть одной, мсье как раз и оставил вас на мое попечение. Да, да, именно так.

Последовало продолжительное молчание. Филипп смотрел куда-то в сторону, и Маргарэт был виден только контур его плеч. Внезапно она почувствовала сильную, но совершенно необъяснимую тревогу. Филипп обернулся, подошел к ней и мягко спросил:

— Ну что, теперь все в порядке? Не следует оставаться здесь слишком долго.

Маргарэт почувствовала, что он протягивает ей руку, и отпрянула:

— Нет, нет, мне не хочется туда возвращаться… давайте еще чуть-чуть подождем.

— Нельзя, Мэг. Вы и так слишком много времени провели в его обществе: еще немного, и все станет известно мсье. Вас должны видеть, и чем скорее, тем лучше.

Их пальцы скрестились в темноте. Сердце у нее подпрыгивало. Филипп слегка сжал ее запястье, Мэг ничего не оставалось, как следовать за ним. Слова Филиппа были чистой правдой, она сразу же убедилась в этом: любопытствующие взгляды дам, насмешливые улыбки кавалеров из Вестминстера свидетельствовали об этом. Маргарэт бросало то в жар, то в холод. Едва держась на ногах, она переступила порог. Филипп остановился перекинуться парой слов со своими знакомыми французами. Маргарэт последовала за ним в центр зала. Фрэнсис, перехватив взгляд Филиппа, направился в их сторону. Собственно, в молчаливом обмене посланиями не было нужды — Фрэнсис постоянно следил за входом в зал с того самого момента, как его кузен вышел. Фрэнсис явно был в приподнятом настроении — только что его удостоила беседы герцогиня Бургундская, теперь ему не терпелось похвастаться.

— Честное слово, кузен, она — настоящий генерал. Жаль, что она не может командовать войсками вместо мужа. А ему бы лучше оставаться дома. Это правда, что епископ Комбрийский ее любовник?

— Понятия не имею, — с улыбкой ответил Филипп. — К тому же Ваша Светлость знает герцогиню куда лучше моего, чего же спрашивать?

Подошедший Перси, в свою очередь, призвал Фрэнсиса быть поскромнее, а оказавшиеся рядом англичане отвернулись, с трудом сдерживая улыбку.

Маргарэт почти не слышала, о чем они так весело болтали. Она смутно ощущала, как что-то стремительно меняется: даже любопытные дамы перестали перешептываться и глазеть на нее. Ей было все равно, главное — она спасена. И спас ее Филипп. Единственное, что имело значение, — его рука, прикрывающая ее руки. Муж, думала она, будет недоволен, ну и пусть. Лишь бы Филипп посмотрел на нее сейчас и перестал болтать, сколько же можно разговаривать, в самом-то деле! Между ними вновь воздвигается и растет стена. Хоть бы он умолк и снова стал самим собой! Филипп, что бы он там ни говорил, рассуждала про себя Мэг, наверняка зол на нее. А держится рядом только потому, что когда-то капризную девчонку отдали на его попечение, он не может забыть этого и считает, что до сих пор обязан о ней заботиться. Яркий свет люстр резал глаза, Маргарэт было не по себе, она сгорала от стыда, саднило на душе, единственное, чего хотелось, — найти место поукромнее и выплакаться.

Наконец места на возвышении опустели. Карл с женой, а вслед за ними гости разошлись по своим апартаментам. Филипп, однако же, продолжал о чем-то оживленно беседовать с друзьями. Улучив минуту, Маргарэт прошептала:

— Прошу вас, право же, я больше не могу…

Они стояли недалеко от входа. Конечно же он должен все понять и последовать за ней! Пройдя несколько шагов, Маргарэт остановилась в ожидании, прислонившись к яркой колонне. Ничего, кроме собственного прерывистого дыхания, Мэг не услышала, а когда она обернулась, на пороге никого не было.

— Лорд Ловел стоит у конюшни, гладя круп своего жеребца… — Фрэнсис наклонился, едва удержав на коленях лютню, перехватил адресованный даме, сидящей рядом, венок и сам надел его на голову красавицы. Она небрежно улыбнулась обескураженному поклоннику, смотревшему на нее с обожанием, и сказала:

— Мсье Фрэнсис, разве же можно столь откровенно лишать других того, что принадлежит им по праву? У вас в Англии все такие пираты?

— Нет, мадам, мы становимся ими только в Бургундии, — немедленно откликнулся Фрэнсис, устраиваясь поудобнее у ее колен. Все это происходило в саду. Женщины сидели, склонившись кто над шитьем, кто над картами, а англичане оказывали им всяческие знаки внимания. Ветви виноградника густо покрывали стену, и оттуда доносилось жужжание пчел. За последние недели не выпало ни капли дождя, и в горячем воздухе висел густой медовый запах. Лето достигло своего зенита. «Словно в стране лотофагов из древней легенды»^{104}, — усмехнувшись, подумал Фрэнсис, опуская лютню на землю. Струны издали жалобный звук.

— Вы не кончили песни, мсье? — обратилась к нему Маргарэт. — Этот лорд Ловел, он что, ваш предок?

— Весьма вероятно, мадам. Надо сказать, повеса он был изрядный и любовник неверный. У женщин было много поводов жаловаться на него. — Лениво потянувшись, Фрэнсис с улыбкой посмотрел на Маргарэт. — Но это не семейная традиция.

Маргарэт не покраснела и не отвернулась от смущения. Она по-прежнему не спускала с него прямого, открытого взгляда, и в конце концов Фрэнсису пришлось отвести глаза. Прямота Маргарэт смущала его, ни с чем подобным ему сталкиваться не приходилось. Беспокойно уминая пальцами сухую землю, Фрэнсис думал, когда же наконец другие заметят то, что так очевидно для него. Маргарэт напоминала цветок, раскрывающийся навстречу солнцу. Что до его кузена, который, словно тень, появлялся в предрассветные часы, то он напоминал беглеца с острова, где живет волшебник Мерлин, — человек не от мира сего, человек, полностью поглощенный своим счастьем^{105}. Впрочем, один из окружения Фрэнсиса наверняка догадывался о том, что происходит. Однажды, только начало светать, кажется, еще и птицы-то не пробудились, — Фрэнсису почудились шаги, он решил, что это Филипп. Однако увидел Уилла Паркера: тот встал с койки, раздвинул шторы и напряженно всматривался в даль. Глаза их встретились, но никто не произнес ни слова.

Однажды утром, поздней весной большая галера с длим крестом пилигримов^{110} на мачте взяла курс из Венеции на Палестину, к святым местам. На борту собралась разношерстная публика со всех концов Европы. Путешествие предстояло долгое и утомительное. Пассажиры, то и дело переходя с латыни на французский, быстро перезнакомились. В случае нехватки слов путешественники использовали язык жестов и мимики.

В стороне от общей компании держался рыцарь, всегда закутанный в плащ, его сопровождал один слуга. Его отчужденность отнюдь не диктовалась высокомерием, так что никто на него не был в обиде. Судя по отрывистым репликам, которыми он обменивался со своим единственным спутником, это был англичанин. Любопытно, что заставило этого человека практически в одиночку плыть в такую даль. В Яффе^{111} все сошли на берег и, уладив в порту необходимые формальности, двинулись в сторону Иерусалима^{112}.

В Англию Филиппу предстояло вернуться только через год. Из Иерусалима он отправился через пустыню в Синай^{113} — тяжелое путешествие, на которое отваживались только самые правоверные пилигримы. По ночам все дрожали от холода — больших костров не разводили, опасаясь шаек арабов, рыскавших по дорогам; до наступления темноты каждый готовил себе ужин на маленьком костре. Днем мучила жажда, ее утоляли лишь изредка, делая несколько глотков из бурдюка. Вода от долгого хранения становилась солоноватой, образовывался изрядный осадок.

Однажды бандиты, изменив своей тактике ночных набегов, напали на путников при полном свете дня, завязалась схватка. Один тучный негоциант из Падуи^{114}, которому, наверное, и в голову не приходило, что он может стать жертвой разбойничьего налета, лишился сил, и его пришлось нести на носилках. Правда, от лишних порций воды, которые щедро предлагал ему Филипп, он мужественно отказался. Все обошлось, и вскоре путники добрались до монастыря Святой Катарины, прямо у подножия горы. Они остановились отдохнуть на несколько дней, посетили службу и сделали два восхождения на Синай. На обратном пути немецкие монахи поговаривали о наступающей альпийской зиме.

В Каире Филипп отделился от своих спутников — ему предстоял путь на Родос^{115} — он должен был от имени герцога Глостера засвидетельствовать почтение вновь избранному Великому Магистру рыцарского ордена Святого Иоанна^{116}.

Во взгляде Пьера д’Обессона мелькнуло любопытство. Госпитальеры^{117} были рассеяны по всей Европе, и путешествовать рыцари любили. Однако Великий Магистр был склонен думать, что юный Тьерри слишком поверил истории, которую ему поведали в Париже, — пусть даже три небольших шрама на щеке визитера подтверждали ее правдивость.

Первое ноября — День всех святых — остался позади. Море, ласковое и приветливое у самого берега, за дамбой было покрыто барашками. Крутые отроги Родоса постепенно таяли в дымке.

Поздней осенью Венеция выглядела неряшливо и негостеприимно. Богатство перемежалось здесь с самой чудовищной нищетой. На Риальто из окон выглядывали обнаженные до пояса проститутки и громко зазывали клиентов.

В Урбино^{118} Уиллу Паркеру пришлось сделаться лекарем поневоле — одна из дам при дворе Баттисты отхлебнула воды, приготовленной для омовения рук, и это питье оказалось слишком крепким для ее нежного желудка. С сочувствием посмотрев на позеленевшее лицо женщины, Филипп спокойно сообщил, что в марте пора отправляться на север. Весна застала их в долине Луары^{119}, там все еще пережевывали подробности гибели Карла Бургундского. Он слишком часто наведывался в Лотарингию и в конце концов заплатил за это жизнью недалеко от Нанси^{120}. Многие — причем не только приближенные Бургундца — не верили, что великий герцог и впрямь мертв. В свой срок, говорили они, Карл еще появится на этой земле. В Бордо^{121} владелец торгового судна из Бристоля, груженного большой партией гасконского вина, согласился взять на борт пассажиров, и через две недели они достигли широкого устья Северна, а утром пасхального воскресенья корабль бросил якорь в бухте у городской стены.

После карнавального блеска, архитектурного великолепия итальянских городов периода Возрождения Англия выглядела достаточно тускло. В Уиллоуфорде, похоже, мало что изменилось. Поля зеленели, управляющий сохранял свою обычную безмятежность, а госпожа Алиса, как всегда, серьезно и ответственно вела домашние дела. Уезжая из Уиллоуфорда, Филипп велел выстроить несколько новых домов, расширить главный зал, к его приезду все было исполнено. Во дворе бегали дети работников. А в Ипсдене от Филиппа не отставали племянники-близнецы, мальчики требовали снова и снова поведать им во всех подробностях о путешествии в далекую Палестину и Италию и, впившись глазами в смуглое от загара лицо дяди, внимательно слушали его рассказ.

Как-то после ужина один из близняшек — Хью — попросил разрешения приготовить дяде горячую воду для купания. Глаз светились такой преданностью и обожанием, что растроганный Филипп, уезжая, предложил мальчику сопровождать его в качестве пажа в Миддлхэм. Сэр Уильям был счастлив и польщен этим предложением. Давно осталось позади то время, когда он неодобрительно покачивал головой по поводу политических пристрастий шурина. Поскольку сама Небеса благоволят дому Йорков, то кто он такой, Уильям Секотт, чтобы не соглашаться с этим?

Филипп заехал в Минстер-Ловел, но Фрэнсиса там не застал. По словам Анны, его не было дома в течение нескольких месяцев, все это время Фрэнсис был полностью поглощен делами на севере. Это объяснение могло бы вполне удовлетворить Филиппа, если бы не выражение ее лица. Филипп собрался было расспросить Анну, в чем же все-таки дело, но передумал и лишь поинтересовался здоровьем своего крестника. В последний раз Филипп видел Уильяма-младшего, когда тот был еще в колыбели. Теперь он уже учился ходить. Это был крупный для своего возраста мальчик с серьезным взглядом. Он очень напоминал отца и цветом волос, и своим решительным видом, но, в отличие от Фрэнсиса, был застенчив с незнакомыми. Филипп уезжал в тот же день. При прощании малыш прятался за широкими юбками матери.

На пути в Йоркшир Филипп повсюду встречал подтверждение того, что в стране все успокоилось и король Эдуард правит уверенно и безмятежно. Об этом свидетельствовало даже почтительное поведение Секотта. На полях пасся тучный скот. Видневшаяся вдали группа всадников была похожа на свиту богатого купца, а не на военный отряд. И даже вывески постоялых дворов ярко расцвели розами Йорков. В восточных графствах несколько недель назад начались было беспорядки — их спровоцировал недавно овдовевший герцог Кларенс. Герцог был оскорблен тем, что король отказался поддержать его притязания на руку Марии Бургундской. Однако поддерживать его никто не стал, все были довольны жизнью, и бунт быстро стих.

В конце июня Филипп появился в Миддлхэме. Филипп постоянно твердил Ричарду о необходимости заменить управляющего. Причин было немало, но более всего Филипп упирал на одно обстоятельство — герцогу больше не нужен чужак южанин, чтобы удерживать в повиновении северян, Глостер вполне может положиться на знать из своего ближайшего окружения. На это Ричард отвечал с любезной улыбкой, что управляющий его устраивает и менять его никто не будет. Во время отсутствия Филиппа груз его обязанностей молча тянул Перси. Но были и такие, кто хотел погреть руки, заняв место герцогского фаворита. Вернувшись из долгого путешествия, Филипп был приятно растроган верностью Ричарда. Никто из окружения Филиппа не удивился его появлению рядом с герцогом Глостером — это было воспринято как должное и само собой разумеющееся. Никто даже не вспоминал о его долгом отсутствии, разве что иногда шутливо замечали, что он за время своих странствий переменился гораздо меньше, чем те, кто оставались дома. Вот и Рэтклиф, появившийся в замке как раз в тот момент, когда Филипп завершал процедуру принятия дел, добродушно отметил, что он, похоже, никогда и не покидал своего поста.

Вскоре Ричард отправился в Нортумберленд — надо было в очередной раз убедиться, что Генри Перси не мешают управлять северными районами. Герцог Глостер взял с собой управляющего и множество сопровождающих. По возвращении он встретил в Миддлхэме посланца из Вестминстера, который привез письма от короля. В них говорилось, что поскольку герцог Кларенс не смог удовлетворительным образом объяснить причину своего участия в недавних кембриджширских волнениях, его пришлось взять под стражу и поместить в Тауэр.

Странно, что это было сделано только сейчас. Даже сюда, в эти весьма отдаленные от столицы места, давно дошли слухи о «подвигах» герцога Кларенса. Ни для кого здесь не было секретом, что герцог не погнушался собственноручно пытать одну из служанок своей покойной жены, с тем чтобы объявить ее отравительницей хозяйки и приговорить за это к смерти. Всем было известно, что именно герцог Кларенс постоянно поднимал вопрос о законности женитьбы короля на Елизавете Вудвил, а стало быть, и о праве на престол их сыновей. Поговаривали даже, что, призывая на помощь колдунов, он плетет интриги против короля, мало того — копается в прошлом своих родителей, пытаясь доказать, что король Эдуард и сам — незаконнорожденный, плод тайной связи герцогини Йоркской и одного из лучников ее мужа. Связь эта, по утверждению Кларенса, продолжалась, пока герцог находился в заморских походах.

Все это Ричарду было прекрасно известно, и тем не менее Филиппу показалось, что он был, как никто другой, потрясен услышанным. Его ответ королю был конфиденциальным, однако же скоро стало известно, что герцог Глостер осенью собирается в Вестминстер, но на сколько — никто не знал. Началась подготовка к путешествию. Однажды ясным утром в начале сентябре во дворе собралась целая группа рыцарей, оруженосцев и слуг. Из башни спустилась Анна попрощаться с мужем, а четырехлетний Эдуард Глостер до последнего момента оставался с отцом, не сводя с него печального взгляда. Он еще никогда не бывал в Вестминстере и безумно завидовал малолетнему пажу сэра Филиппа Ловела, который уезжал вместе со взрослыми. Уловив переживания мальчика, Ричард улыбнулся, растрепал шелковистые волосы сына:

— Может, в следующий раз, Нед.

Все сели на лошадей и двинулись к воротам. Взглянув на кузена, Фрэнсис удивленно поднял брови. Позади Грегори Трейнора на детском седле устроился юный Хью. Лицо его горело от возбуждения. Но больше никого в свите Филиппа не было. По возвращении в Англию Уилл Паркер получил рыцарские шпоры, что вообще-то было трудно объяснить, имея в виду его более чем скромное происхождение. Разумеется, в Уиллоуфорде Филипп легко мог найти ему замену, но почему-то не захотел. Любовь к одиночеству всегда заставляла Филиппа пренебрегать даже самыми элементарными, с точки зрения Фрэнсиса, нормами, приличествующими людям его звания. В последнее время это стало еще более заметно. Лучше бы, раздраженно подумал Фрэнсис, он оставил этого маленького болтунишку в Миддлхэме, где ему, видит Бог, есть чему поучиться, и взял с собой какого-нибудь из подростков, числившихся в его свите. Два года назад Фрэнсис без колебаний высказал бы кузену все, что думает по поводу столь явного нарушения обычаев, но теперь он предпочитал воздержаться даже от незначительных замечаний. Почему именно, он толком не мог объяснить и себе самому. Как-то, заметив улыбку на лице Филиппа в ответ на простодушное замечание маленького Хью, Фрэнсис подумал о том, что, возможно, и впрямь мальчишку взяли с собой не зря.

Время для поездки выбрали удачно — начиналась осень, погода стояла хорошая, а на дорогах уже не было такого количества путников, как летом. Правда, через несколько дней после начала пути к всадникам прибились артисты бродячего цирка с медведем — прямо как в старые времена! — и ко всеобщему удовольствию развлекали их до самого Йорка. На день остановились в Понтефракте, где рос незаконный сын Ричарда — Джон Глостер. Ему было почти десять — невысокий, но крепко сложенный сероглазый мальчик с редким для его возраста серьезным выражением лица. Здесь же была и его сестра Кэтрин, родившаяся незадолго до сражения при Барнете^{122}. Все говорило за то, что в положенный срок у нее будет очень богатое приданое.

После Понтефракта дорога круто сворачивала на юг, к Грантаму, а затем ответвлялась и шла на Лондон.

Двигались медленно из-за наличия громоздкого обоза: как-никак свита герцога состояла из двухсот человек, и у каждого было немало вещей. Через три недели путники прибыли на место.

Герцог Глостер решил остановиться в Лондоне. От двора он прятался в Кросби-Пэлэс^{123} — это был молчаливый протест против показного высокомерия родственников королевы. В Вестминстере, Гринвиче, Виндзоре и Шене — везде вокруг короля крутились Вудвилы. Граф Риверс сделался опекуном маленького принца Уэльского и сейчас находился со своим подопечным в Ладлоу^{124}, но все остальные были здесь, они перешептывались, интриговали, а главное — не отходили от короля ни на шаг. Даже Гастингс, которому всегда претили амбициозные Вудвилы, и тот поплыл по ветру, выдав свою приемную дочь за сэра Томаса Грея, старшего сына королевы от первого брака. Грей получил новый титул — теперь его называли маркизом Дорсетом.

Шли заседания парламента, встречи различных советов, требовавших присутствия Эдуарда и Ричарда. Двор готовился к бракосочетанию — оно было назначено на Рождество — Анны Моубрей, дочери и наследницы герцога Норфолка^{125}, и младшего сына Эдуарда, четырехлетнего Ричарда Йорка. От приватных встреч с братом король упорно уклонялся, королева и ее родня ходили с мрачными лицами. Все это лишний раз подтверждало его предположение, возникшее еще в Миддлхэме, что арест Кларенса и содержание его в Тауэре были предвестием неизбежной расправы. Горожане, прекрасно понимавшие, что происходит, перешептывались меж собой и вспоминали судью Десмонда, вице-губернатора Ирландии, который в свое время решил поинтриговать против королевы. Графу, наверное, казалось, что в Дублине ему ничто не грозит, никто до него не доберется, однако Десмонда судили и при активном участии нового вице-губернатора, желавшего выслужиться перед королевой, приговорили к смертной казни. Лишь в тот миг, когда палач занес топор над его головой, граф понял, как сильно заблуждался. Вскоре были умерщвлены два малолетних сына Десмонда — и всему миру стало ясно, что Елизавета Вудвил шутить не любит. Если уж она так отомстила человеку, который лишь намекал на то, что Эдуард мог бы жениться и поудачнее, какая же участь уготована тому, кто поставил под сомнение законность королевского брака?

У Фрэнсиса на этот счет не было никаких сомнений. Нетерпеливо пробираясь через толпу, собравшуюся у Нового дворца, он заметил впереди маркиза Дорсета и его брата, Ричарда Грея. Пробили часы Тауэра, и сквозь постепенно затихающий звон Фрэнсис услышал:

— Не забывай меня, брат, когда обоснуешься в замке Уорвик.

Это была самая надежная крепость герцога Кларенса, доставшаяся ему в качестве приданого жены. Фрэнсису уже приходилось слышать о притязаниях маркиза, но он считал, что тот слишком оптимистичен в оценке влияния и возможностей матери. Не может быть, чтобы Эдуард, даже при всей своей любви к миру, поселил этого вонючего щенка в замке Уорвик!

Из мрачной задумчивости Фрэнсиса вывел негромкий голос:

— Да, дорогой мой родственник, времена наступают скверные.

Почувствовав легкое прикосновение, Фрэнсис нехотя обернулся. К Его Высочеству Бэкингему он никогда не испытывал особого расположения, хотя они были отдаленными родственниками. А сейчас, оказавшись случайным свидетелем беседы братьев и ужасно всем этим раздраженный, Фрэнсис вовсе не испытывал никакого желания поддерживать разговор. Бэкингем, явно не замечая этого, дружески взял Фрэнсиса за руку и жестом отослал многочисленную свиту. Не спуская многозначительного взгляда с удалявшихся августейших братьев, Бэкингем повторил со вздохом:

— Да, очень скверные времена. Если бы кто-нибудь год назад сказал мне, что Кларенс очутится в таком положении, я бы рассмеялся ему в лицо. Право, рассмеялся бы.

Постепенно закипая, Фрэнсис сухо заметил:

— Да неужели? А я-то слышал, что вам предстоит быть председателем суда пэров и выносить приговор, если, конечно, Кларенса признают виновным.

Бэкингем взглядом остановил собеседника.

— Все мы на службе у короля. Вы что, предпочли бы, чтобы на моем месте оказался герцог Глостер?

Фрэнсис промолчал.

— Да, — продолжал Бэкингем, — я ведь даже не спросил, как вам здесь нравится. Иногда при дворе чувствуешь себя как в театре — так много смешного. С миссис Шор уже встречались? Забавная штучка; говорят, Дорсет положил на нее глаз. А раньше, пока ее… не заметил король, она выказывала расположение Гастингсу. Как, право, все переплелось, Фрэнсис! Теперь Гастингс — тесть Дорсета. И если миссис Шор понесет, то что же выходит? Гастингс будет то ли отцом, то ли дедом? Наверное, целое собрание кардиналов потребуется, чтобы решить этот вопрос. Я спросил у кузена Глостера, но он, похоже, в этом деле не очень-то силен.

Невольно улыбнувшись, Фрэнсис проговорил:

— Такие шутки не в его вкусе.

— Совсем наоборот, — рассмеялся в свою очередь Бэкингем. — Вся эта история немало его позабавила. Ага, дорогой мой кузен… — Фрэнсиса явно повысили в звании, но он, неблагодарный, только иронично скривился. — Вот вам и принц! Для Кларенса настали скверные времена, и нетрудно угадать, чем все это кончится. А как подумаешь, что, если бы не эти два недоноска, которыми мадам Елизавета одарила нашего короля…

Во дворе было полно народа, и Фрэнсис поспешил положить конец этим откровениям:

— Тише, милорд, во имя всего святого, тише! Вы что, хотите, чтобы герцог Глостер оказался на месте Кларенса?

Бэкингем не мигая смотрел на Фрэнсиса своими блеклыми глазами.

— О чем вы, кузен? Вы же прекрасно понимаете, что я имею в виду. А имею я в виду — Бог свидетель — всего лишь то, что милорд Глостер — это принц, которому мы должны служить верой и правдой.

Фрэнсис хотел было заметить, что в представлении герцога Бэкингема верная служба всегда связана с собственными интересами, но удержался. Знатный родич все более и более вызывал у него антипатию, и, когда за ужином Филипп принялся шутить, мол, вон какие люди ищут его общества, Фрэнсис раздраженно бросил в ответ:

— Право, не пойму, что Глостер нашел в этом малом. Когда я впервые увидел Бэкингема в Миддлхэме, сразу вспомнил о Кларенсе.

— В самом деле? И я тоже, — задумчиво сказал Филипп.

С годами царствование Эдуарда Йорка становилось все менее и менее безоблачным. Беспокойно было на море, где Людовик безжалостно отрывал кусок за куском от наследства Марии Бургундской^{130}. Не лучше обстояло дело и дома, на суше: дань, которую Людовик платил в обмен на лояльность англичан, не могла покрыть и части необходимых расходов, поэтому казну приходилось пополнять за счет непопулярных налогов. На северной границе собирали силы шотландцы, подстрекаемые своей постоянной союзницей — Францией.

У Джеймса Стюарта^{131} был договор о дружбе с английским соседом, дочери которого он обещал в мужья своего сына и уже пощипывал потихоньку будущее приданое принцессы. Совершенно неожиданно шотландский король прислал письмо Эдуарду, в котором говорилось, что если тот не прекратит поддержку бургундского двора, он, Джеймс, придет на помощь своему другу, королю Франции Людовику XI. Разъяренный этим посланием, Эдуард ответил в том же духе — началась война. Измотанный ее тяготами, раздосадованный неудачами, преследовавшими его вот уже несколько месяцев, Эдуард собрал совещание в Фозерингэе и передал командование Ричарду. Теперь королю оставалось только ждать.

Ричард продуманно вел осаду Бервика^{132}, а когда вернулся с пополнением, город пал. Теперь ему предстояло встретиться с главными силами Джеймса Стюарта, а небольшую горстку защитников Бервика, укрывшихся в замковой башне, он оставил на лорда Стэнли и его небольшой отряд. Выбор этот Глостер сделал против собственной воли, хотя на западе считалось, что Стэнли обладал и силой и влиянием. Двенадцать лет назад совсем еще юный герцог Глостер, спеша из Уэльса на помощь королю, обрушился на отряды, которые Стэнли собирал под знамена Уорвика, и быстро рассеял их. Этого Ричард не забыл. Да и Стэнли — тонкогубый, замкнутый, абсолютно лишенный чувства юмора человек, — хотя и примирился с Эдуардом, похоже, все помнил. На всякий случай Ричард назначил заместителем Стэнли Филиппа Ловела. Фрэнсис в самых изысканных выражениях поздравил кузена с такой честью и пожелал всего наилучшего в выполнении его новых обязанностей.

Английская армия стремительно продвигалась на север. Распри, возникшие между королем Джеймсом и его знатью, помогли Ричарду взять Эдинбург без единой капли крови. Воздав в душе хвалу Господу за междоусобные свары при дворе шотландского правителя, Ричард с достоинством принял предложение городской делегации выплатить сумму, равную приданому своей племянницы, и провел переговоры с шотландскими лордами, предложившими мир и возобновление договора о браке дочери Эдуарда и сына Джеймса. Последнее предложение Ричард отверг, не видя в нем никакой выгоды. Зато, оставляя Эдинбург, вырвал у приближенных Джеймса гарантию невмешательства в дело окончательного усмирения Бервика. Вот это ему действительно было нужно. Добившись своего, Глостер вновь направился на юг.

Военный гарнизон Бервика продолжал мужественно обороняться, но с поражением главных сил Шотландии рухнула его последняя надежда. Стэнли энергично вел осаду замка — взорванные стены свидетельствовали об эффективности его действий. Не зря он говорил, что теперь даже крысы готовы покинуть эту территорию.

Меньше чем через две недели цитадель пала. Появление гонца Ричарда в Лондоне стало сигналом к фейерверкам, шествиям и орудийной канонаде — стреляли из пушек, вывезенных из Кале. К Рождеству, распустив отряды и оставив позади усмиренный Бервик, Ричард вернулся в Вестминстер. Братьям предстоял нелегкий разговор. Предвидя это, Эдуард достойным образом отметил военачальников Ричарда.

Филипп, заезжавший ненадолго в свои оксфордширские поместья, успел вернуться как раз в день торжественных церемоний. К самому началу он опоздал — зимние дороги, никогда не внушавшие особого доверия, на сей раз превзошли самые худшие ожидания. Разговоры во дворце подтвердили кое-что из письма Фрэнсиса. Умывшись и переодевшись, Филипп и его племянник Хью поднялись к Фрэнсису. В спальне никого не было. Разбросанные повсюду вещи свидетельствовали о том, что хозяин недавно в большой спешке покинул помещение. Улыбаясь собственным мыслям, Филипп принял из рук одного из пажей кузена стакан с холодной водой и, опершись о подоконник, принялся рассеянно разглядывать медленно сползавшие по стеклу капли дождя. Хью, непривычно молчаливый сегодня, свернулся калачиком у камина и смотрел на огонь.

Фрэнсис вернулся в замок, когда уже сгустились сумерки. Появился мальчишка-паж с подсвечником в руках. В соседней комнате послышались шаги, и, сопровождаемый слугой, в спальню вошел Фрэнсис. Он был одет в отороченный мехом камзол с откидным верхом. На плечах полыхали солнечные диски Йорков. Увидев Филиппа, он остановился, лицо его осветилось радостью.

— Примите мои поздравления, кузен! — начал разговор Филипп.

— Благодарю вас, — сказал Фрэнсис, смущенно разглядывая походную одежду родича. — Я не думал, что вы приедете сегодня, ведь дороги, должно быть, в ужасном состоянии.

— Да, все развезло. Потому и опоздал. Знали бы вы, как я об этом жалею. Хоть и не вовремя… — Филипп отвесил изящный поклон, распрямился и протянул кузену обе руки. — Высокородный милорд виконт Ловел. Сегодня вы услышите много теплых пожеланий, Фрэнсис, но не откажите принять и наши.

Филипп обернулся, но Хью упрямо смотрел на тлеющие угли. Фрэнсис между тем с помощью оруженосца освобождался от своих нарядов.

— Хью, — послышался негромкий голос Филиппа.

Молодой человек вздрогнул и, поймав суровый взгляд дяди, густо покраснел. Вскочив на ноги, он забормотал:

— Прошу прощения, господа, то есть, я хочу сказать, прошу прощения, милорд. Дядя говорил от нашего общего имени. Извините, я совсем отвлекся.

Фрэнсис задумчиво посмотрел на мальчика, губы его искривились в улыбке.

— Да ради Бога, Хью, все в порядке. А сейчас можешь идти. — Он махнул рукой и подождал, пока Хью выйдет вслед за пажом из комнаты.

Глаза его потухли, и он четко выговорил:

— А ведь вы знаете, мальчик совершенно прав. Это несправедливо, Филипп.

— Если вы о том, о чем я думаю, то выбросьте это из головы, — ровно ответил Филипп. — Король слишком много задолжал вам за последние три года — с тех самых пор, как Глостер посвятил вас в рыцари. Ну а Хью — что ж, мальчик просто слишком сильно меня любит и потому не может быть объективным — как, кстати, и вы.

— Чушь, — грубо перебил кузена Фрэнсис. — Как бы хорошо ни послужил я Глостеру в Шотландии, вы в Бервике сделали в десять раз больше.

— И был достойно вознагражден, — заметил Филипп. В голосе прозвучало нетерпеливое желание закончить этот разговор. Присев на комод, Филипп с удовольствием вытянул ноги. — Ну что, кузен? Довольны? Или это просто очередной шаг наверх, а лестница очень длинная?

— Да еще какой — золотой. Или, скорее, позолоченный. Пройдет десять лет, и мы оба забудем все то, что когда-то казалось таким важным… — Фрэнсис пожал плечами, поигрывая блестящей цепью на груди. — Ладно, до этого еще дожить надо. А пока и позолота — совсем недурно. Теперь всякие там Стэнли должны уступать мне место, и не могу сказать вам, Филипп, насколько это меня радует.

Филипп молча сидел, обхватив руками колени. У него совершенно вылетело из головы, что не успела мать Фрэнсиса оплакать Джона Ловела, как ее выдали замуж за брата лорда Стэнли. Нетрудно представить, до чего же сильно должен ненавидеть Фрэнсис Уильяма Стэнли: детские воспоминания не отпускали этого уже зрелого мужчину, ставшего за эти годы настоящим отцом семейства. Впрочем, Филипп давно уже перестал гадать, какие именно разочарования заставляли Фрэнсиса вести тот образ жизни, который он избрал для себя. В своих связях с женщинами кузен был не очень-то разборчив, причем ни от кого это не скрывал. Только Бог знает, как к этому относилась Анна. Если ей и трудно было переносить все более и более частые и продолжительные отлучки Фрэнсиса из Минстер-Ловела, то она никак этого не показывала. Вся ее жизнь теперь сосредоточилась на сдержанном, скрытном ребенке, отец которого находился далеко от Оксфордшира и занимался делами, которые порой трудно было назвать достойными.

Филипп отправился в собственную квартиру — теперь уже не нужно было делить жилье с кузеном. При мысли об этом он испытал мгновенный прилив ностальгии и тут же улыбнулся про себя: ведь и его положение тоже изменилось. Ему ясно дали это понять во время грандиозного пиршества. Сэр Ральф Гастингс с такой настойчивостью приглашал его выпить по стакану вина, когда все закончится, в доме у своего брата, королевского камергера. И хотя Уильям Гастингс был широко известен своим добрым нравом и гостеприимством, его обширные апартаменты никогда не становились проходным двором для всяких там провинциалов. Филипп начал постепенно понимать, что в Вестминстере милости герцога Глостера значат ничуть не меньше, чем звание пэра при дворе короля Эдуарда.

Это безошибочно свидетельствовало о закате его царствования. Муж Марии Бургундской, отпрыск Габсбургской династии^{133}, прекратил в конце концов свое доблестное сопротивление и помирился с Францией. Теперь у Людовика были развязаны руки, и он умело этим воспользовался: отказался выполнять далее условия договора с Эдуардом, в частности, выплачивать дань, а также порвал помолвку своего сына с дочерью Эдуарда. Горевала ли об этом принцесса Елизавета — вопрос спорный, даже самые снисходительные люди находили дофина Карла фигурой на редкость отталкивающей. Но дело конечно же не в принцессе, акция Людовика была направлена против короля Англии. Таким образом французский король отплатил англичанам за семь лет кабалы, в течение которых он выплачивал унизительную для его страны дань. Единственным светлым пятном этой мрачной зимы были шотландские успехи герцога Глостера. Это спасало униженную Англию от национального позора.

Ричард считал, что с шотландцами надо кончать, и чем скорее, тем лучше. Судя по всему, король Джеймс, по крайней мере в ближайшее время, не будет иметь возможности вмешиваться в английские дела, но все равно лучшим ответом на возрастающую угрозу со стороны Франции было бы достижение полного и постоянного нейтралитета со стороны союзника Людовика, потом это могло бы привести к ослаблению традиционных связей Шотландии с Францией и даже к заключению союза Шотландии с южным соседом^{134}. При достаточном терпении и дипломатическом мастерстве в таком союзе нет ничего невозможного, благо прецедент в прошлом имеется.

— Да, в этом ты прав, Дикон, — отрывисто бросил Эдуард. — Тем более что пираты Людовика хозяйничают на Ла-Манше как им заблагорассудится. Прав, прав. Другого пути не видно.

— Мне тоже так кажется, — спокойно заметил Ричард.

Они сидели за плотно закрытыми дверями в уборной, непосредственно примыкающей к огромной спальне. На небольшом столике лежала кипа бумаг. Эдуард со вздохом опустился на низкую кушетку рядом со столиком.

— Ладно, подождем до лета, — произнес он. — При такой погоде, как сейчас, все равно особенно не повоюешь. Жаль только, денег я тебе не смогу дать, сколько надо.

— Ничего, справлюсь, — слегка улыбнулся Ричард. Он слишком хорошо знал, как фантастически скуп его брат. Враги презрительно именовали его королем-купчишкой, а Эдуард то и дело подтверждал это прозвище. Вот даже теперь, довольный шотландскими победами, он не упускал случая вслух пожаловаться, что успехи стоят ему слишком дорого.

Разглядывая младшего брата из-под приспущенных ресниц, Эдуард с незаметной улыбкой раздумывал над тем, что пути Господни действительно неисповедимы. Ведь совсем недавно — так ему, по крайней мере, казалось — Ричард был тихим, застенчивым юношей, довольствовавшимся задворками двора Вудвилов. А сейчас? Меньше двенадцати лет прошло с тех пор, как Эдуард отдал ему на откуп весь север Англии и отправил за Трент править этой частью страны от имени короны. Постоянная настороженность мальчика, потом юноши-изгоя давно сменилась гордыней, которая при случае могла таить в себе немалую угрозу, и почти ничего не осталось от скромного мальчика, что неустанно забавлял Елизавету Вудвил и ее сыновей. Фигура выправилась, горб почти исчез, хотя от ощущения себя калекой Ричард так и не избавился: даже самые близкие люди почти никогда не могли видеть его в рубахе с короткими рукавами.

Ричард бегло просматривал донесения. Эдуард со вздохом отвел глаза от брата. Эта кипучая, через край бьющая энергия брата неприятно напоминала ему о собственной немощи. Эдуард был еще далеко не стар — разве можно назвать стариком сорокалетнего мужчину, успокаивал, он сам себя, но жизнь ему выпала нелегкая, и тело начинало об этом напоминать. Приступы неудержимой ярости, которую вызывало у него любое сопротивление со стороны ближайшего окружения, заканчивались чем-то вроде судорог, особенно часто это случалось в последнее время. Пару раз у него совершенно темнело в глазах, и он еле удерживался на ногах. «Но это еще ничего, — говорил он себе, — Эдуард, черт вас всех возьми, еще повоюет!»

Он посмотрел на руки, которые, увы, в последнее время начали немного дрожать. По наступившей вдруг тишине он понял, что брат изучающе глядит на него. Встретившись с ним взглядом, Эдуард сказал с обезоруживающей улыбкой:

— Я как раз думал, как все меняется на свете. Да, Дикон, пока ты не ушел… Посвети, пожалуйста.

Эдуард нащупывал что-то под подушкой. Это был хрустящий лист пергамента. Взяв свечу, Ричард наклонился над ним. Он бегло просмотрел текст, обратив внимание на печати. Ричард поднял голову, удивленно и недоверчиво посмотрел на брата.

— Но это же…

— Камберленд, приграничные земли на западе, то, что ты уже отобрал у шотландцев, и кроме того, все, что найдешь нужным для надежности границы, — принадлежит отныне и навеки тебе и твоим наследникам. Завтра я отправляю этот документ в парламент на ратификацию, — небрежно произнес Эдуард. — Север… Север ты будешь по-прежнему охранять в моих интересах, но это теперь твое.

— Знал бы ты, как мне стыдно, Нед. Ведь еще минуту назад я думал, ты меня на части готов разорвать, — признался Ричард.

— Пока это только слова на бумаге. — Эдуард взглянул на желтый лист. — Но пройдет два-три года, а может, и меньше — и эти слова сделаются реальной силой, и уж тогда никто у тебя ее не отнимет. Что бы там ни случилось, ты защищен надежно.

— Нед… — Ричард отодвинул пергамент в сторону и посмотрел на изборожденное морщинами, с мешками под глазами лицо брата. — Нед, как ты себя чувствуешь в последнее время? Я вчера говорил с Гоббсом. Он явно обеспокоен.

— Гоббс — старая баба. Дай ему волю, и он запеленает меня с головы до ног и начнет засовывать свои трубки в рот, пока я не задохнусь. Не волноваться, не напрягаться! Бог ты мой, хотел бы я знать, сам-то он следовал бы собственным предписаниям, будь у него на голове корона.

— Может, он не то имел в виду. — Ричард случайно наткнулся взглядом на какой-то предмет, валявшийся под кушеткой. Это оказалась дамская домашняя туфелька голубого цвета — того самого, что так любила Джейн Шор. Эдуард перехватил его взгляд и ухмыльнулся.

— Может, и не то. Но я еще жив, Ваше Святейшество. Да и не слишком-то влюблен. Так что пускай проповедует, если ему очень уж хочется. Посмотрим, каков ты будешь через пятнадцать лет.

Ричард промолчал, а Эдуард отвернулся в сторону камина, где ярко горели угли. В спальне послышались голоса — это пришли рыцари-телохранители, им надлежало присутствовать при ночном туалете короля. Повинуясь жесту брата, Ричард открыл дверь, и в комнату вошел лорд Гастингс. В руках у него был стаканчик с игральными костями. Было еще не поздно, но от Гастингса уже попахивало вином, через расстегнутую рубаху выглядывала густо поросшая волосами грудь.

Гастингс приятельски подмигнул Ричарду и, дав знак своему конюшему убрать со стола бумаги, водрузил на него полную флягу вина. Интересно, подумал Ричард, правду ли говорит Бэкингем, что и они с Гастингсом пользуются расположением госпожи Шор.

В углу комнаты настраивал лютню стройный, кудрявый, пожалуй, слишком накрашенный юноша. Позвякивая костями, Гастингс весело спросил:

— А вы как, милорд, не присоединитесь к нам?

Судя по всему, подумал Ричард, рыцарям-телохранителям ждать придется долго.

— Нет, спасибо, — ответил он и негромко спросил брата:^:— Ты надолго, Нед?

— Грешный я человек, Дикон, — небрежно откликнулся Эдуард и протянул брату руку. — Приятных тебе сновидений.

Анна Глостер сидела в галерее для дам, выходившей на двор Миддлхэма. На секунду оторвавшись от зрелища, которое уже подходило к концу, Анна расстегнула плащ. Стоял солнечный апрельский день, было тепло, так что неудивительно, что труппа бродячих актеров, которых пригласил ее муж, развернула подмостки прямо на открытом воздухе. Весеннее солнце проникало и сквозь толстые стены замка — камни сильно нагрелись.

Актеры разбирали сцену. Юноша-ученик, игравший женскую роль и не успевший снять грим — ноги запутались в полах платья — неловко оттаскивал в сторону части декорации.

Один из зрителей терпеливо дожидался конца представления и, когда двор опустел, выехал из конюшни на знаменитом герцогском жеребце по кличке Уайт Саррей. Это был Эдуард Глостер, сын Ричарда и Анны. За ним следовал грум^{135}, изредка бросавший взгляд наверх. Остановившись прямо напротив галереи, юный Эдуард поднял глаза и горделиво выбросил руку в приветственном жесте. Публика заулыбалась, но Анна встревоженно посмотрела на мужа:

— Ты считаешь…

— Знаешь, дорогая, рано или поздно ему придется научиться ездить на боевом коне, — старался успокоить жену Ричард. — Мы заключили с сыном нечто вроде сделки: пусть хоть до дыр штаны протрет, но научится ездить, а я ему на именины подарю племенного жеребца.

Ричард одобрительно улыбнулся сыну, с беспокойством наблюдавшему за реакцией отца. Довольный Эдуард, пришпорив коня, двинулся в сторону внешнего двора. Решетка была поднята. Мальчик, по-прежнему сопровождаемый грумом, пересек улицу, и идущая вниз дорога привела его к рыночной площади. Мать продолжала тревожно прислушиваться к удаляющемуся стуку копыт, а Фрэнсис, оторвавшись от какого-то легкого трепа с Эштоном, сказал с едва заметной усмешкой:

— Вечная история, милорд. Пройдет три-четыре года, и у меня с женой будут такие же споры.

Ричард все еще не отрывал взгляда от северных ворот. Сначала из-за часовни, затем на мосту послышался стук копыт чужой лошади. Филипп, небрежно облокотившийся о деревянные перила галереи, увидел, что герцог резко выпрямился и сдвинул брови. Всадник обогнул башню и появился во дворе. Он явно не знал, куда ехать дальше. Незнакомец был по колено в грязи, весь пропитан пылью, но знаки отличия на его одежде разобрать было нетрудно.

— Это ведь ливрея Гастингса? — с любопытством спросил Эштон. — Что здесь, интересно, понадобилось его человеку? Да еще такая спешка.

Гонец соскочил с лошади и закричал во весь голос:

— Герцог! Где мне найти герцога?

Слуга, принявший вожжи, указал ему дорогу, но Ричард сам быстрым шагом направлялся к гонцу. Они встретились посреди большого зала; опустившись на колено, гонец протянул Ричарду запечатанный пакет и хриплым голосом сказал:

— От моего господина — Вашему Высочеству. Король умер.

Первая реакция собравшихся — общая растерянность — сменилась лихорадочным возбуждением, после торжественного поминального реквиема в часовне наступила тишина.

Анна с сыном были в южной башне, Ричард заперся в личных покоях. Никому, кто видел во время церковной службы мрачное, застывшее лицо Глостера, и в голову бы не пришло беспокоить его. По залу ходили, переговариваясь вполголоса, небольшие группы придворных.

Послание Гастингса было лаконичным и недвусмысленным: король назначил своего брата лордом-протектором и передал ему ведение всех дел. Милорду Глостеру следует немедленно обеспечить охрану наследника, пребывающего в настоящий момент в Ладлоу, и отправить его в Лондон. Указание на срочность звучало угрожающе, тем более что Вестминстер молчал. Елизавета Вудвил и немногочисленные родственники все еще не удосужились известить герцога о смерти брата.

— Да будь она проклята! — не выдержал Рэтклиф, когда и на следующий день из Вестминстера не пришло никаких известий. — Что, право, за безмозглая баба! Что, собственно, она выигрывает?

— Да надеется, наверное, выиграть немало, — задумчиво сказал Филипп. Фрэнсис улыбнулся в знак согласия. — Это уж точно, Наверняка они сейчас в Лондоне сильно заняты — милорд маркиз, да и все члены клана. Интересно, за Гастингсом они уже догадались установить слежку?

Оруженосец тронул Филиппа за рукав. Тот последовал за мальчиком в зал. У парадной двери Хью оставил его, и Филипп шагнул внутрь.

В нос ударил восковой запах догоравших свечей. Кендал, секретарь герцога, запечатывал письмо, Ричард сидел за столом, покручивая пальцами гусиное перо. При появлении Филиппа он поднял голову, взял у секретаря послание и, дождавшись, когда тот выйдет, резко бросил:

— У меня для вас поручение, Филипп. Это письмо адресовано лорду Риверсу. Мне надо знать, какой дорогой и когда он повезет моего племянника в Лондон. Отправляйтесь в Ладлоу и как можно скорее привезите ответ.

— И вы поверите ему на слово? — ровным голосом спросил Филипп.

— А как бы на моем месте поступили вы? — мрачно улыбнулся Ричард. — Однако же… — Он осекся, задумчиво глядя на собеседника. — Риверс — брат королевы и, несомненно, убежден, что Вудвилы явились в этот мир, чтобы владеть им. Но на вид он джентльмен. Что, несомненно, делает его самым опасным и самым серьезным противником во всей этой компании.

В полдень Филипп, сопровождаемый небольшой группой людей, выехал из Миддлхэма. Они направились через долины Йоркшира на юго-восток в сторону Ланкашира и Уэльса. Именно поэтому он и разминулся с очередным гонцом лорда Гастингса, который, поднимаясь от рыночной площади, достиг к вечеру вершины холма. На сей раз письмо камергера изобиловало подробностями, в тоне его улавливалось отчаяние. Намерения королевы и ее родичей стали ясны: доставить в Лондон малолетнего сына и немедленно короновать его. Поскольку протектор никоим образом не может руководить действиями уже коронованного правителя, встает вопрос о регенте. С точки зрения Елизаветы Вудвил, им вовсе не обязательно должен быть тот, кого выбрал король Эдуард. Она уже сама готова стать регентшей. Поэтому и начала действовать: выпускать прокламации, собирать налоги, приводить флот в состояние боевой готовности. Елизавета также наложила руку на наследство покойного мужа, поделив его со своим старшим сыном маркизом Дорсетом^{136} — весьма деловитым молодым человеком.

Гастингсу, как другу покойного короля и его ближайшему советнику, пришлось пустить в ход все свое влияние и связи, чтобы в Ладлоу послали две тысячи человек для сопровождения сына Эдуарда. В письме он самым убедительным образом просил герцога Глостера лично отправиться на юг, взяв с собой как минимум еще столько же вооруженных людей. Автор послания едва сдерживал эмоции — чувствовалось, что он находится в паническом состоянии.

Была середина апреля. Елизавета со своим старшим сынком маркизом Дорсетом собрали оставшихся в Лондоне членов совета покойного короля и принудили их дать согласие на коронацию юного Эдуарда в начале мая. Расчет их был совершенно очевиден: церемония должна состояться до приезда лорда-протектора. Они надеялись даже, что Глостер ничего не знает о смерти брата. Правда, с этой иллюзией королеве и ее окружению пришлось скоро расстаться. Получив второе послание Гастингса, Ричард немедленно отправил королеве письмо с соболезнованиями по поводу постигшей ее утраты. При сложившихся обстоятельствах слова поддержки со стороны Глостера звучали как насмешка. С тем же гонцом Ричард отправил развернутое послание членам королевского совета. Спокойно, аргументированно, не употребляя сильных выражений, герцог указывал, что его назначение лордом-протектором соответствует как традиции, так и воле покойного короля. И он будет выполнять возложенные на него обязанности, руководствуясь исключительно интересами нового короля, станет служить ему так же честно и преданно, как служил его отцу. Того же Глостер ожидает от членов королевского совета.

В ближайшие дни из Миддлхэма было отправлено множество инструкций и указаний, но ни одно из них не касалось подготовки того отряда, на формировании которого так отчаянно настаивал лорд Гастингс. Окружение Ричарда, совершенно разъяренное действиями Вудвилов, терялось в догадках по этому поводу. Фрэнсис все-таки не выдержал и спросил об этом Ричарда. Герцог ответил, что, пока не ясны намерения Риверса, он решительных действий предпринимать не будет, чтобы еще больше не накалять обстановку. Через несколько дней в Миддлхэм прискакал гонец от Бэкингема: тот свидетельствовал кузену Глостеру свое нижайшее почтение и предлагал отряд численностью в тысячу человек. Ричард ответил, что будет счастлив, если Бэкингем присоединится к нему на пути в Лондон, но эскорт Его Светлости не должен превышать трехсот человек. Это было обычное сопровождение персоны такого ранга. Сам Глостер намеревался взять с собой столько же.

Свита Ричарда состояла из небольшого отряда. Местом встречи он назначил Йорк. У северных ворот он на прощанье обнял сына, бросил короткий взгляд на жену — попрощались они еще прошлой ночью, и щемящее, грустное чувство не отпускало их. Впервые они расставались, не зная, когда снова увидятся. На ее шепотом заданный вопрос: когда же все-таки — Ричард только пожал плечами:

— Не знаю. Но верь мне, при первой же возможности пошлю за тобой.

Они сидели у нее в покоях, рассеянно поглядывая на расстилавшуюся за окном долину. Положив руку жене на плечо, Ричард почувствовал, что она дрожит. И хоть Анна отвернулась, он понял: плачет.

Справившись с собой, она сказала:

— А почему с тобой так мало людей? Я боюсь за тебя. Может, еще не поздно послать за подкреплением?

— Это не входит в мои планы. — Ричард накрутил на палец ее локон и тут же отпустил. — Когда поедешь в Вестминстер, Неда отставь здесь. На севере ему хорошо, вот пусть и будет как можно дальше от этого клоповника. — Он посмотрел жене прямо в глаза, прижал ее к груди. — Поверь, я думаю о нем. Он еще слишком мал для таких уроков.

— Твой брат так не думал, когда привез тебя сюда. А ведь ты тогда был ненамного старше.

Черное небо прорезала падающая звезда.

— То были другие времена. Он знал, что меня уже можно и нужно приучать к тому, что ждет впереди. Да впрочем, я всю жизнь к этому готовился. Мне было семь, когда Ладлоу разграбили, нас с Джорджем и мать сняли с креста на рыночной площади. Мама направилась туда, чтобы защитить своих людей. Отца предал Троллоп, и ему пришлось бежать в горы. Жену и сыновей он не мог взять с собой, но надеялся, что старый Бэкингем — ведь речь шла о сестре его жены — позаботится о нас. Он ошибся. Когда пламя взметнулось, я закрыл было лицо руками, но успел перехватить взгляд матери: не надо, говорил этот взгляд, пусть глаза останутся открытыми, смотри и запоминай. Мимо пробегала девочка. Подол платья у нее был весь в огне — так забавлялись солдаты. Оказалось, это дочь сокольничего, ей еще не исполнилось и двенадцати лет. И все потому, что отец был, с точки зрения некоторых лордов, слишком близок по крови королю. Эти люди научили Генри ненавидеть его за это. А Генри в то время и не задумывался о короне.

Герцог Глостер въехал в Лондон со своим кузеном герцогом Бэкингемом и племянником-королем под звон колоколов и гром оваций. Грей, Воэн и Риверс были отправлены на север, в Йоркшир, где им предстояло ждать решения совета. Единственным напоминанием об инциденте в Стоуни-Стратфорде были горы оружия Вудвилов, которое везли во главе процессии. Все могли убедиться в намерениях королевы и ее ближайшего окружения, увиденное вызвало у горожан бурю негодования. Ричард поместил племянника во дворец лондонского епископа — временную резиденцию юного короля. Один за другим сюда стекалась знать, чтобы засвидетельствовать почтение новому повелителю. Через несколько дней состоялась официальная церемония: лорд-протектор, собрав городские власти, лордов и высших служителей Церкви, привел их к присяге. Была назначена дата коронации — должно пройти шесть недель. Те, кто спешно собирал в своих поместьях вооруженных людей, вздохнули с облегчением и отправили вояк по домам.

В середине мая Фрэнсис написал Филиппу, что даже флот, который сэр Эдуард Вудвил привел в боевую готовность, чтобы перенести войну своей сестры с лордом-протектором на море, оказался ложной надеждой. Попытки сэра Эдуарда собрать суда в единый кулак полностью провалились — сначала вооруженные отряды, которые он послал на самые надежные суда, принадлежавшие генуэзским купцам, как следует напоили, а затем взбунтовавшиеся хозяева взяли их в плен и, подняв якоря, двинулись на Лондон. К ним присоединились два Эдуардовых судна, команде которых — что офицерам, что матросам — Ричард обещал помилование. Сам же сэр Эдуард, сопровождаемый несколькими верными ему людьми, нагруженный сокровищами из Тауэра, которыми Дорсет предусмотрительно снабдил его, поспешно отплыл во Францию. Для Елизаветы Вудвил, тоскливо коротавшей дни вместе с дочерьми и младенцем — герцогом Йоркским — в Вестминстерском аббатстве, это означало конец всех надежд. Лорды и простые люди, служители Церкви и члены королевского совета недвусмысленно заявили о своей приверженности герцогу Глостеру, который появлялся на улицах Лондона не иначе как в сопровождении восторженной толпы, скандировавшей его имя. Об этом донесли Елизавете, проливавшей в одиночестве злые слезы.

Филипп находился в Кале. Его отправили туда с излишней, с его точки зрения, помпой. Филипп пытался понять суть взаимных претензий английского посланника лорда Динэма, с одной стороны, и эмиссара французского короля мсье Де Крэвкура — с другой. Бесчинства, творимые французскими пиратами в водах Ла-Манша, начали всерьез беспокоить короля Людовика, не говоря уж об англичанах — лорд Динэм был просто вне себя от ярости, — и от Филиппа Ловела потребовался весь его природный такт, чтобы свести за столом переговоров непримиримых оппонентов. Фрэнсису он писал, что коли герцогу Глостеру хочется, чтоб его верный слуга поседел у него на службе, то лучшего места ему не придумать.

Прочитав эти строки, Фрэнсис ухмыльнулся было — лорда Динэма он хорошо знал, — но тут же согнал с лица улыбку и, насупившись, отложил письмо. Не похоже, чтобы Филиппу удалось быстро уладить это дело в Кале, а Фрэнсис-то надеялся вскоре увидеть кузена в Англии. Фрэнсису стало не по себе, шестое чувство подсказывало ему, что не так-то все просто.

Все говорили, что никогда еще передача власти не проходила так просто и безболезненно. Быстрое падение Вудвилов, за которым последовало поспешное бегство Дорсета сначала под сень материнского укрытия, затем и вовсе в никуда, — на поверку оказалось не таким уж удивительным. Куда занятнее было то, с какой готовностью объединились вокруг герцога Глостера и его сторонников ближайшие советники покойного короля. Но так или иначе все ежедневно собирались в Вестминстере, на Кросби-Плэйс^{141} в Тауэре: Рассел — образованный, популярный в народе линкольнский епископ; Гастингс, который после пережитого никак не мог замолчать и почти не закрывал рта; грубоватый Джон Хауард, сделавшийся верным сторонником Ричарда и откровенно ждавший глостерских милостей; Мортон, церковник и политикан, и, наконец, Стэнли — по исхудавшему, бесстрастному лицу которого трудно было что-нибудь понять. Свое место в совете сохранил и архиепископ Ротерхэм, который после событий в Стоуни-Стратфорде бросился вслед за Елизаветой Вудвил, чтобы предложить ей свою канцлерскую печать. Вскоре он круто изменил свою позицию и вернулся в Лондон. Отделался Ротерхэм довольно легко — получил нагоняй и лишился канцлерской печати, которую тут же передали Расселу. Никаких разногласий это не вызвало. Настоящие споры развернулись совсем по другому поводу — когда речь зашла о судьбе Риверса и его союзников. Выяснилось, что Дорсет, племянник Риверса, собирался поднять армию против Ричарда. Это побудило его самым решительным образом потребовать, чтобы все трое — Елизавета, Дорсет и Риверс — были преданы суду по обвинению в государственной измене. Члены совета согласились было с этим решением, но Рассел своим скрипучим голосом заговорил о том, что в то время Глостер еще не вступил в должность протектора, так что о заговоре речи быть не может. Поэтому, заключил он, не стоит поднимать руку на Дорсета, его мать и Риверса. Лорды — временные члены совета согласились с Расселом, однако решили, что все трое должны оставаться под стражей. После короткой внутренней борьбы Ричард дал добро. Среди его сторонников поднялся ропот, герцог Бэкингем, новый и весьма влиятельный член совета, не обращая внимания на протесты Гастингса, резко предупредил Рассела, что тот пожалеет о столь опрометчивом шаге против лорда-протектора.

Давно с Гастингсом так не обращались — даже Дорсет при покойном короле не позволял себе такого, — и Фрэнсис, собравшийся было поддержать в споре Бэкингема, поймал взгляд камергера и прикусил язык. В разговор вмешался Ричард. Он спокойно заметил, что лорд-канцлер прав; и если в этих словах прозвучал упрек в чей-либо адрес, ни Бэкингем, ни Гастингс его не почувствовали. Ротерхэм, сидевший все это время с открытым ртом, опомнился и быстренько сжал губы. Стэнли сохранял спокойствие, а Мортон, встретив яростный взгляд камергера, пожал плечами, улыбнулся и беспомощно всплеснул руками.

Через некоторое время Фрэнсис, которому было поручено сопровождать герцогиню Глостер в Лондон, отправился в Тауэр доложить Ричарду об отъезде и взять у него письмо для жены.

Пересекая зеленую лужайку, Фрэнсис увидел юного короля: недавно его перевели из дворца епископа в более подходящие для него королевские покои Тауэра. Мальчик в одиночестве стрелял из лука. Неподалеку играла группа сверстников Эдуарда, но наивно было полагать, что сын Елизаветы Вудвил снизойдет до компании отпрыска коменданта Тауэра и его друзей. Рядом с Эдуардом был лишь Гастингс — добродушно посмеиваясь, он вел счет удачным выстрелам. Казалось, эти двое были целиком поглощены своими делами, и Фрэнсис, не останавливаясь, вошел в замок.

Ричард был наверху, в комнате, окнами выходившей на лужайку. Он наблюдал за племянником. Как и обычно в последнее время, рядом с ним находился Бэкингем. Он что-то негромко говорил Глостеру и, услышав, как заскрипела дверь, тут же умолк. Фрэнсис уловил и взгляд Бэкингема, устремленный на юного короля, и последние слова Ричарда:

— Оставьте, Гарри, у вас нет никаких доказательств, совершенно никаких.

— Увидите, доказательства я добуду, — раздраженно заметил Бэкингем. Он недовольно обернулся и удостоил родича высокомерным кивком. Сменив недавно графа Риверса на посту властителя Уэльса, он был теперь преисполнен чувства собственного достоинства. Назначение, безусловно, было заслуженным, но очень многие считали, что Гарри Стаффорд, лорд Бэкингем, слишком уж в последнее время заносится; даже верный ему Хауард говорил, что кое-кто чрезмерно надувается. Надежно спрятав письмо Ричарда, Фрэнсис поспешно вышел из комнаты.

В спутники Ловелу назначили сэра Джеймса Тайрела, главу оруженосцев Ричарда. Особой радости это Фрэнсису не доставило. Как и у других придворных Ричарда, Тайрел никакой симпатии у Фрэнсиса не вызывал. Это был дородный, смуглый, угрюмый мужчина, к чьему неизменному спокойствию и абсолютному равнодушию Фрэнсис, даже после долгого знакомства, никак не мог привыкнуть. Тайрел был лишен даже малейших признаков добросердечия, да и умом не блистал. Дело с ним иметь было нелегко, Фрэнсис помнил с детства, что сверстники всегда побаивались Тайрела. Фрэнсис предпринял попытку завязать разговор и начал с городских слухов о госпоже Шор, чьей благосклонностью вскоре после смерти короля начал пользоваться Дорсет. Однако теперь, продолжал Фрэнсис, госпожа Шор живет в лондонском доме Гастингса… Фрэнсис, казалось, рассказывал все это самому себе, со стороны Тайрела он не услышал ни слова, хотя что-то напоминавшее улыбку мелькнуло на его лице. Фрэнсис умолк. Через некоторое время он заметил, что они движутся к цели гораздо быстрее, чем обычно, — и все это благодаря организаторскому дару Тайрела. Подобно многим угрюмцам, он не упускал из виду мелочей.

Анна приняла посланца мужа в своих покоях, она ухаживала за больным сыном, юным Эдуардом. Небольшой приступ лихорадки, пояснила Анна, но врачи считают, что лучше провести в постели еще несколько дней.

Несколько недель назад здесь появился лорд Ричард Грей в сопровождении стражи и вызвал немалый переполох. Фрэнсис отвечал на многочисленные вопросы герцогини. Она быстро пробежала глазами мужнино письмо, затем прочитала его второй раз — уже более внимательно, сложила и, помолчав немного, сказала:

— А я и не знала, что милорд Бэкингем в Лондоне.

— Это еще слабо сказано, мадам, — с кривой улыбкой произнес Фрэнсис. — Им весь город полон, этим лордом Бэкингемом.

На мгновение глаза ее вспыхнули, но продолжать разговор на эту тему Анна не стала. Эдуард, беспокойно вертевшийся в кровати и не сводивший глаз с залитых солнцем верхушек холмов, поднимавшихся там, вдалеке от замка, внезапно повернулся и спросил:

— А как там мой отец, лорд Ловел?

— Дел у него полно, Ваше Высочество, и ему очень не хватает вас и миледи. Поручений он мне надавал для вас столько, что все и не упомнишь.

У мальчика порозовели щеки.

— Скажите ему, что на день святого Михаила^{142} я поеду в Йорк на своем вороном.

Эдуард поудобнее устраивался на подушках. Фрэнсис потянулся помочь ему, заслужив благодарную улыбку. Кушетку передвинули поближе к окну, откуда взору мальчика открылась необъятная равнина и длинная дорога, убегавшая куда-то на юг. Увы, это мучительно напомнило мальчику о том, что скоро по ней в путь отправится мать, а он снова останется один. В этот момент с вечерней порцией лекарств в комнату вошел врач, и Фрэнсису пришлось удалиться.

На следующий день они тронулись в путь — скромная, меньше чем в сто человек процессия: жене Ричарда не захотелось ждать, пока соберется более внушительная свита. Ехали быстро, не прошло и недели, как добрались до Сен-Албанса — последней остановки перед Лондоном. На следующее утро они вновь двинулись в путь, но не проехав и нескольких миль, встретили более многочисленный кортеж, направлявшийся в ту же сторону. Обратив внимание на ливреи путников, Фрэнсис изумленно вскинул брови и, повинуясь знаку Анны, послал одного из всадников узнать, кому принадлежит эта кавалькада. Получив удививший ее ответ, Анна в сопровождении нескольких приближенных подъехала к крытому экипажу и спрыгнула с лошади. Видно было, как тонкая, с набухшими венами старческая рука раздвигает багрово-красные занавески. Фрэнсис и несколько его спутников остановились на почтительном расстоянии, наблюдая, как жена герцога Глостера опускается в низком поклоне перед герцогиней Йоркской.

Две процессии соединились, и путь продолжился. Лошадь молодой герцогини шла рядом с экипажем свекрови. Фрэнсис, которого подозвали к карете герцогини Йоркской, вскоре немного отстал и погрузился в раздумья. Много лет прошло с тех пор, как Цецилия Йорк уединилась в Беркемстеде, правда, она сохраняла живой интерес к делам сыновей. Эдуард, который больше других братьев был похож на нее, выслушивал сердитые упреки от матери по поводу выбора жены. Кларенсу давали от ворот поворот всякий раз, когда он пытался использовать герцогиню в качестве посредника при решении спорных проблем с Эдуардом. Ричард поддерживал с матерью постоянную переписку, но Фрэнсис не был уверен, что нынешняя поездка есть отклик на приглашение сына. Скорее всего, Ее Высочество сама решила посмотреть, как идут дела в Лондоне.

В полдень они добрались до города и там расстались: герцогиня Йорк отправилась в свою давно пустовавшую резиденцию — Бэйнардс-Кастл, а герцогиня Глостер — на Кросби-Плэйс. Ричард совещался с помощниками, когда получил сообщение о приезде жены. Он тут же прервал беседу и поехал встречать Анну.

Прошло несколько дней, Фрэнсис почти не видел Ричарда Глостера. Фрэнсису поручили представлять лорда-протектора в комитете по коронации, возглавляемом Расселом. До этого важного события оставались лишь две недели, а многое еще требовало решения. Гастингса тоже не было видно, почти все время он проводил в Тауэре с юным королем. Дни бежали один за другим. От Филиппа пришло известие — он намеревался к концу июня отплыть из Кале. В перерывах между участившимися заседаниями комитета Рассел готовил канцлерское обращение к парламенту, сессия которого должна была вот-вот открыться. Кроме прочего, возникли проблемы протокола, которым посвятили несколько заседаний. Возвратившись домой после таких напряженных совещаний (решался вопрос, что же все-таки важнее — родство жены лорда Стэнли с Бофорами^{143} или ее статус как матери Генри Тюдора), Фрэнсис узнал, что его ждет гонец от герцога Глостера. В послании Ричарда говорилось, что Ловел непременно должен присутствовать завтра на заседании совета в Тауэре.

Утро выдалось чудесное, теплое, на воде мелькали солнечные блики. Чтобы сократить путь, Фрэнсис отправился по реке, он лениво переговаривался с лоцманом и размышлял, зачем его так срочно вызвали в Лондон, ведь примерно на то же время назначено совещание в Вестминстере. Кроме Фрэнсиса, к Глостеру не позвали никого — возможно, потому что среди членов комитета он был единственным полномочным представителем Ричарда и являлся там наиболее важной персоной. Остальные были в основном духовными лицами, Однако, недоумевал Фрэнсис, если дело такое важное, почему не позвали самого Рассела?

В большом зале Белого замка Тауэра собрались Бэкингем; Джон Хауард; юный граф Линкольн, сын сестры Ричарда, герцогини Саффолк; Кэтсби, один из адвокатов нового призыва, игравший в последнее время все большую роль в общественных делах. На него внимание Ричарда обратил лорд Гастингс, и теперь он пользовался большим доверием самого герцога. Присутствовали здесь и несколько человек из северного окружения Ричарда. Ротерхэм, Мортон и Стэнли сидели чуть поодаль, рядом с ними стояло пустое кресло. В него, не говоря ни слова, и опустился Гастингс. Он пришел прямо из королевских покоев. Фрэнсис перехватил взгляд Гастингса на Бэкингема, тот отвечал любезной улыбкой. Появился Ричард. Он не сел в кресло, приготовленное специально для него. Положив руки на стол, он обежал взглядом присутствующих и остановился на четверых в противоположном конце зала. «Всего шесть недель прошло, как он приехал из Стоуни-Стратфорда, но как он постарел за это время», — подумал Фрэнсис. Ричард выглядел вконец изможденным, вокруг глаз и рта залегли глубокие складки, на виске нервно пульсировала жилка. Лицо было бледным и сухим, как пергамент.

Ричард продолжал стоять, пришлось подняться и всем остальным. Скрипнул стул, на котором сидел Гастингс, после этого наступила абсолютная тишина. Первым ее нарушил тихий, ровный голос Ричарда Глостера:

— Милорды и сэры, месяц назад вы оказали мне честь, одобрив мое назначение протектором несовершеннолетнего короля и единодушно проголосовав за то, чтобы регентство продолжалось, пока король не достигнет необходимого возраста. Поскольку я явился сюда безоружным, это, очевидно, был акт свободного выбора, а ваше мнение во все времена считалось высшим и непререкаемым судом. Но выходит так, что этого недостаточно.

— Для большинства более чем достаточно, Ваше Высочество. — Мелодичный голос Хауарда растворился в тишине. Ричард бегло взглянул на него.

— Благодарю вас, милорд.

В руках у него была кипа бумаг. Неожиданно он швырнул их на стол.

— У меня есть свидетельство заговора против существующего правительства. В центре заговора, естественно, стоит королева. Дорсет, где бы он в данный момент ни находился, является главным исполнителем ее воли. Нетрудно предположить, что Риверс и Грей, как только у них появится возможность, сразу примкнут к ним. Во всем этом нет ничего нового, разве что замысел принадлежит другим. Кое-кто нашел способ связаться с королевой. Из ответа, посланного ею членам семьи и всем тем, кто присоединился к плану, явствует — у меня есть тому доказательства, — что замышляется не только свержение нынешнего правительства, но и убийство тех, кто его возглавляет. Чтобы предотвратить это, я послал сэра Ричарда Рэтклифа с письмами в Йорк и некоторые районы севера. В этих письмах я обращаюсь к тем, чье присутствие прежде считал необязательным, но теперь прошу их появиться в Лондоне как можно скорее, дабы сохранить мир в королевстве… — Ричард замолчал, разглаживая покрытые ровными строчками бумаги. — Эти доказательства будут представлены вам и епископам — членам совета — незамедлительно; на заседании я потребую, чтобы приговор в отношении лорда Риверса, а также сэра Томаса Воэна и лорда Ричарда Грея был наконец вынесен и немедленно приведен в исполнение. Остается нерешенным вопрос, как быть с их сообщниками.

Проследив за взглядом герцога, Фрэнсис почувствовал, как у него засосало под ложечкой. Первым заговорил Линкольн:

— О каких сообщниках вы говорите, дядя? Разве могут быть сообщники помимо самого клана Вудвилов?

— Они в этой комнате. — Не глядя на племянника, Ричард по-прежнему не сводил глаз с противоположного конца стола. — Лорд Гастингс, вы недавно решили взять под свое покровительство женщину по имени Джейн Шор. А если я скажу, что гонец, тайно переправляющий письма от Елизаветы Вудвил и обратно, сделался закадычным другом этой шлюхи?

На лбу камергера выступил пот.

— Это ложь, милорд, больше мне сказать на это нечего, — попытался оправдаться Гастингс.

— Ну, а если я скажу, что у Елизаветы Вудвил завелся не один новый друг, а целых четверо? Это вы, Гастингс, — впервые за все время герцог уничтожающе взглянул на него, — вы, Стэнли, и вы, достопочтенные служители Бога, Мортон и Ротерхэм?

Стэнли порывисто дернулся, но Фрэнсис, чье лицо мгновенно окаменело, преградил ему путь:

— Спокойно, милорд.

И этот крупный мужчина послушно застыл на месте. Ротерхэм издавал какие-то невнятные звуки, Мортон, утратив свою обычную вкрадчивую манеру общаться, нервно перебирал цепочку на груди.

Гигантским усилием воли овладев собой, Гастингс заговорил:

— Милорд Глостер, если кто-то утверждает, что я покушаюсь на вашу жизнь, это гнусная ложь.

Не повышая голоса, Ричард ответил:

— Гастингс, вы же прекрасно знаете, что в противном случае весь замысел пойдет прахом.

— Неправда! Я не отрицаю, что… — Гастингс подбирал нужные слова, — что желал бы некоторых перемен в нынешнем правительстве. Вы слишком далеко зашли, дальше, чем… дальше, чем король — ваш брат собирался…

— Осторожнее, милорд. — В спокойном голосе Глостера прозвучала угроза: словно до предела натянулась тетива и вот-вот сорвется стрела, но Гастингс не обратил на это внимания и упрямо продолжал:

— …Таких замыслов у меня во всяком случае не было. Клянусь Богом, вы присвоили себе поистине королевскую власть — возносите и низвергаете по собственному усмотрению, и никто не смеет вам перечить. Сколько уж времени я состою в этом совете, и вот теперь я унижен, никто ко мне не прислушивается. Я, достигший своего положения еще до того, как вы впервые обнажили меч, значу теперь меньше, чем поваренок на кухне моего покойного хозяина…

— Ваш голос в совете весит ровно столько, сколько и другие голоса, милорд. Вы что же, собирались укрепить свое положение этим предательством?

— Да кто вы такой, чтобы употреблять такие слова? Мне ведомы замыслы короля — я был ему верным слугой и лучше, чем кто-нибудь, знаю, к чему он стремился…

— Во имя всего святого, уж не собираетесь ли вы мне — брату короля — рассказывать о его замыслах? Вы, кто втянул его в порочный круг своих грязных наслаждений, вы, кто с молодости приучал его ко всякому… А ведь будь иначе, он и сейчас бы был среди нас. Ваша вина доказана, Гастингс. Теперь подумайте лучше о своей душе.

Ричард повернулся на каблуках, готовый отдать команду, но Кэтсби, повинуясь его взгляду, уже стоял у дверей. В комнату вошли стражники Тауэра. Гастингс отпрыгнул, лихорадочно ища на поясе кинжал. Он был массивным, сильным для своих лет мужчиной, его едва удерживали двое. Тяжело дыша, Гастингс угомонился, и Ричард хрипло произнес:

— Уведите этого человека прочь, и пусть не далее чем через час его обезглавят. Что же касается остальных троих, поместите их под стражу и не спускайте с них глаз. Милорд комендант, прошу вас проследить за этим.

Гастингс побелел как полотно и беспомощно пытался освободиться от крепких рук стражников. Полетели пуговицы, порвалась рубаха от ворота до пояса. Ричард безмолвно наблюдал, как Гастингса выпихивают из комнаты. Хауард, нахмурившись, собрался было произнести что-то, но передумал и, бросив взгляд на Фрэнсиса, двинулся к двери. Небрежно поигрывая тесемками манжет, Бэкингем заметил:

— С вашего разрешения, кузен, я пошлю в город герольда. У лорда-камергера среди черни есть немало поклонников.

Ричард ничего не ответил, он застыл над столом и не мог оторвать от него задумчивого взгляда. Бэкингем вышел. Остальные, разбившись на пары, последовали за ним. Фрэнсис задержался у полуоткрытой двери. Он и сам не понимал, чего ждет.

День был в разгаре, через узкие окна вливался солнечный свет. Но комната, казалось, жила иной жизнью: здесь блуждали тени, не обращая внимания на беспечность будничной жизни, которая была там, за стенами этого дворца.

Фрэнсис, казалось, не мог пошевелить языком и вымолвить хоть единое слово.

Очень быстро вернулся комендант Тауэра. Остановившись на пороге, он увидел перед собой неподвижную спину Глостера. Комендант был чрезвычайно бледен, но голос его звучал довольно уверенно:

— Милорд, докладываю, что Гастингс казнен. Как мне поступить с телом?

Ричард, не оборачиваясь, спокойно ответил:

— Отправляясь во Францию, покойный король — мой брат — оговорил в завещании, что, случись с ним какая беда, Гастингса должны похоронить рядом с ним. Вот и отправляйтесь в Виндзор и проследите, чтобы так все и было сделано.

Наступило молчание.

— А как с остальными, милорд?

— Лорда Стэнли пусть переведут в его городской дом и поставят стражу. Ротерхэм останется здесь под вашим присмотром. Надо устроить его получше — он стар, да и… глуповат. Что же до элийского епископа… — Пауза затянулась. У всех перед глазами возникло непроницаемое, гладко выбритое лицо Мортона. Амбициозный приспособленец, он без конца метался между Ланкастерами и Йорками. Нетрудно было догадаться, кто замыслил заговор. Оставалось определить, какое место в Лондоне и какая стража будут надежными для этого умного, изворотливого циника.

Ричард произнес решительным тоном:

— Епископа элийского следует передать лорду Бэкингему. Пусть Его Высочество сам решит, в какое из поместий следует препроводить этого господина.

Комендант бесстрастно поклонился и вышел из комнаты. Фрэнсис последовал за ним, но его остановил повелительный голос:

— Лорд Ловел!

— Да, милорд?

— Когда вернетесь в Вестминстер, скажите лорду-канцлеру, что, с моей точки зрения, младенца Йорка следует перевести из его нынешнего убежища сюда, к его брату-королю. Не нужно ему никакого покровительства Церкви, а мать не имеет права держать его при себе. — Наступило молчание. Тишину нарушало лишь громкое постукивание пальцев по столу. — Передайте лорду-канцлеру, что эту проблему мы обсудим завтра с ним и Его Высочеством графом Кентерберийским на заседании совета в присутствии всех его членов.

В переполненной приемной собравшиеся разбились на небольшие группы, они озабоченно переговаривались о чем-то.

— Лишение прав? — послышался чей-то голос. — А почему бы и нет? Ведь это же государственная измена, яснее ясного.

— В таком случае, — послышалось в ответ, — некоторые на этом наживутся. Бог ты мой, кто бы мог подумать, что Гастингс окажется таким идиотом.

Через комнату прошагал какой-то человек в ливрее Стаффордов — разговоры как по команде стихли. У выхода из приемной Фрэнсис столкнулся с Робертом Перси. Грузный северянин выглядел хмуро и был немногословен:

— Что там слышно от вашего кузена, Ловел?

— Надеется быть здесь к коронации, — не поднимая глаз, ответил Фрэнсис.

— Ну и слава Богу, — проворчал Перси. — Полагаю, вы возвращаетесь в Вестминстер?

Они вместе направились во двор. Послышался чей-то взволнованный голос:

— Прошу вас, милорд, мне непременно надо видеть герцога.

Фрэнсис обернулся. Какой-то человек в одежде священнослужителя буквально вцепился в локоть Хауарда. Фрэнсис не знал его, но какое-то смутное воспоминание заставило его остановиться.

— Н-да, на его месте я бы не стал сейчас беспокоить Глостера. Вы знаете его, Роб?

Перси бросил беглый взгляд на взволнованного посетителя.

— Да, встречались, хотя и давно. Это аббатский епископ. Его зовут Стиллингтон…

Парадный зал в Бэйнардс-Кастл представлял собой чрезвычайно просторное помещение — собравшиеся чувствовали себя там не очень-то уютно. Шелест камыша, звук быстрых шагов, плеск воды под окнами и приглушенные голоса присутствовавших в зале сливались воедино и, ударяясь о сводчатый потолок, отзывались эхом. Эштон в который уж раз подошел к двери, чтобы посмотреть, не видно ли остальных, и возвратился ни с чем, раздраженно ворча:

— Что за черт, куда они подевались?

— Терпение, Ральф, — невозмутимо отозвался Перси, — короля на трон в минуту не возведешь. К тому же нельзя торопить верных подданных. Не беспокойтесь, придут.

Рэтклиф, только что вернувшийся с севера, подтянул пояс и с важным видом произнес:

— Если уж дело поручено Бэкингему… Не понимаю, почему он не мог дождаться отрядов из Йорка? С такой подмогой ему было бы куда спокойнее.

Фрэнсис пнул полено в затухающем камине.

— Глостер ни за что бы не пошел на это. Он говорит, ему нужно свободное волеизъявление, а не выбор под дулами алебард.

Рэтклиф поднял брови, а Эштон нервно дернул плечами:

— Слишком уж он безразличен.

— Успокойтесь, вовсе не безразличен, — с коротким смешком откликнулся Фрэнсис.

Эштон бесцельно мерил шагами пол Перси расколол орех и неторопливо выковыривал ядро кончиком кинжала. Немного в стороне от остальных, у окна, примостился еще один ожидавший. Налив себе вина, Фрэнсис поднял флягу и нерешительным голосом позвал:

— Филипп?

— Нет, благодарю вас, кузен, — покачал головой тот. Одну ногу он положил на подоконник, мятый плащ, в котором Филипп приехал из Франции, валялся рядом. Ветра, дувшие над Ла-Маншем, на несколько дней задержали его в Кале, до Лондона Филипп добрался только нынешним утром. При бледном свете его неподвижные черты выделялись четко, как на рисунке. О чем-то думая, Филипп медленно постукивал по подоконнику.

— Сегодня по пути в Вестминстер я столкнулся со Стэнли, — между делом заметил Эштон. — Выглядел он вполне довольным собой. Говорят, он принимал вчера участие в совете лордов и голосовал вместе с другими за то, чтобы корона была передана герцогу.

— Ничего удивительного, я бы тоже был доволен, если бы так удачно удалось вывернуться, — растягивая слова, проговорил Перси. — Не только голову сберег, но и в совет вернулся, не задаром конечно. Совсем не плохо для человека, которого две недели назад обвиняли в государственной измене. Что ж, пусть теперь наслаждается победой.

Скрип двери заставил всех встрепенуться. В комнату торопливо вошел худощавый мужчина с резкими чертами лица. На нем был малиновый камзол, обильно усеянный различными узорами. На рукаве виднелся узел, свидетельствовавший о его принадлежности к клану Стаффордов.

— Господа, — начал он, — мы получили сведения, что парламентская делегация вместе с большой толпой горожан идет из Вестминстера, чтобы обратиться к Его Высочеству Глостеру с нижайшей просьбой осчастливить всех нас и принять английскую корону.

— Да, Найвет, ваше счастье даже и словами не выразить. — Фрэнсис, недолюбливавший приближенных герцога Бэкингема, без особой радости посмотрел на зятя Его Высочества. — Нам что, следует запеть гимн или вы какой-нибудь еще радостью можете поделиться?

Найвет с любопытством взглянул на Фрэнсиса.

— Для вас, милорд, у меня есть специальное поручение. Когда депутация доберется сюда, к ней обратится Его Высочество Бэкингем, — ну, вы понимаете, чтобы точно выяснить, чего хотят люди. После этого он вернется к герцогу Глостеру и попытается уговорить его выйти к народу и внять его мольбам. Эта галерея представляется самым удобным местом. Поэтому целесообразно, чтобы Его Высочество герцог Глостер появился один, без сопровождения — за вычетом, разумеется, Его Высочества Бэкингема. Поручение, которое мне велели передать вам, состоит в том, чтобы все оставались здесь, вне поля зрения горожан. Так будет лучше — ни у кого не возникнет подозрения, что все подстроено, не говоря уж об угрозе применения оружия, что может запятнать саму идею свободного волеизъявления лордов и народных масс.

— Какая честь, — пробормотал Перси, посмотрев на своих товарищей.

Фрэнсис с иронией заметил:

— Знаете, Найвет, а почему бы не поставить по обе стороны от Его Высочества святых отцов? Так будет еще лучше.

Кто-то хмыкнул при этих словах, но лица у всех оставались серьезными. Бэкингему не терпелось, чтобы все увидели, кому именно доверили надевать корону на голову августейшего родича. Не шелохнувшись, Филипп спокойно спросил:

— От чьего имени вы говорите, сэр Уильям? От имени герцога Глостера?

Найвет повернулся в его сторону:

— От имени благородного герцога Бэкингема, сэр Филипп.

— Так я и думал.

Наступило молчание. Найвет переваривал услышанное. Филипп сворачивал плащ, демонстрируя явное отсутствие интереса к тому, что должно вскоре произойти. Словно решаясь на что-то, Найвет процедил:

— Что-то вы невеселы, сэр Филипп. А я-то думал, обрадуетесь, как и любой верный слуга и друг герцога Глостера.

— Невесел? — Филипп выпрямился и перебросил плащ через руку. — Да, я совсем невесел. Я уезжал из Англии верным подданным короля Эдуарда, законного сына и наследника нашего покойного суверена. И что же? Возвращаюсь и должен присягать королю Ричарду, некогда герцогу Глостеру, ныне опекуну сына покойного Эдуарда? Нет уж, мне больше по душе его прежние титулы — как бы к этому ни относились лорды, простые люди и герцог Бэкингем.

— Ах вот как? — Найвет облизнул пересохшие губы. Глазки его сузились, и в них неожиданно мелькнула настоящая злоба. — Меня это не удивляет. Коронация — это дело мужское, а вам, как я слышал, однажды крепко досталось, притом от француза.

В комнате мгновенно наступила мертвая тишина. Фрэнсис заметил, как лицо кузена побелело. Он уже готов был рвануться с места, но Найвет предусмотрительно отошел в сторону. Позади него оказался маленький столик. Он споткнулся и, стараясь восстановить равновесие, выделывал различные фигуры. Филипп одним прыжком приблизился к Найвету и схватил его за ворот расшитого камзола.

— Ах ты, мерзкий прилипала благородного сводника Бэкингема, — медленно чеканя каждое слово, проговорил Филипп. — Мужская работа, говоришь? Я выполнял мужскую работу, верно служа герцогу Глостеру все эти пятнадцать лет, пока ты груши у себя в Норфолке околачивал. Да ведь всякий — будь то простолюдин или лорд, прекрасно понимает, к чему стремится твой хозяин, Найвет. Он, видите ли, хочет стать создателем королей, точь-в-точь как граф Уорвик, и дела ему нет до того, что он позорит и чернит имя родича — лишь бы Гарри Стаффорду было лучше. Но пусть призадумается. Один уже пытался затеять игры с королем Эдуардом и пожалел об этом. Герцог Глостер не из тех, кто станет игрушкой в чужих руках. — Филипп с такой силой сжал кулаки, что Найвет неуклюже подался назад и зацепился за занавеску. Его лицо пожелтело, вены надулись и стали тускло-сиреневыми.

— Милор… милорду Бэкингему все будет доложено…

— Давай, давай, поторапливайся, не то забудешь еще что-нибудь. — Филипп повернулся к нему спиной и отер ладони о бедра. Найвет поспешил убраться из зала. В это время послышался стук каблуков — кто-то поднимался по лестнице. Вошел паж:

— Сэр Филипп, вас ожидает Его Высочество Глостер.

— Филипп, — обеспокоенно начал Фрэнсис, но тут же оборвал себя. На лице его появилось предостерегающее выражение. — Я подожду вас здесь, кузен, — стараясь выглядеть спокойным, проговорил Фрэнсис.

Филипп молча наклонился, поднял с пола упавший плащ и швырнул его на подоконник. Прихватив свой рыцарский жезл, он направился к двери вслед за пажом.

Лестница была темной, узкой и крутой. По каменным ступеням струилась вода. Наверху света тоже было не много — прежде там находились большие залы, впоследствии из них сделали множество комнат. В самых просторных жила герцогиня Йоркская. Рядом обосновались герцог и герцогиня Глостер, приехавшие неделю назад по приглашению Цецилии Йорк. Слуг в доме было не много — многие побежали на улицу встречать парламентскую депутацию.

Чета Глостер занимала три смежные комнаты. Филипп прошел через две, в третью его проводил привратник. Это была спальня, служившая также гардеробной и рабочим кабинетом герцога. У двери застыл охранник. Ричард лакомился вишнями. Когда Филипп появился в комнате, он собирался отправить в рот очередную пригоршню, но, увидев Ловела, бросил ягоды на блюдо, стоявшее недалеко от кровати. Ричард уже снял траурный наряд, в котором ехал из Миддлхэма. Теперь на нем был алый, прошитый серебряными нитями камзол, на вороте, усыпанном драгоценными камнями, выделялось изображение белого вепря. Ричард радушно протянул руку гостю.

— Что-то вы припозднились, Филипп. Я уже четыре дня жду вас. Неужто вам было так весело в Кале?

Филипп опустился на колено и поцеловал протянутую руку.

— Да я этого не сказал бы, особенно если рядом Динэм и Крэвкур. Но все же их удалось посадить за один стол — уже неплохо, если сравнить с тем, что было раньше.

— Динэм никогда не любил французов, — с усмешкой заметил Ричард. — Так что поработали вы действительно неплохо. Теперь-то уж они как-нибудь договорятся. — Ричард небрежно кивнул, предлагая Филиппу попробовать вишни. Улыбка не сходила с его губ, но взгляда собеседника он упорно избегал.

— Мне кажется, Динэм способный и разумный человек, — твердо сказал Филипп. — Но не помешало бы Вашему Высочеству поддержать его. Динэм опасается за себя — ведь он обязан своим положением лорду Гастингсу.

Улыбка пропала.

— Беспокоиться ему не о чем. — Глостер опустил глаза. Руки у него были в вишневом соке, он потянулся за салфеткой. — Право, я рад вас видеть, Филипп. Народу здесь полно, но только немногих я могу назвать друзьями. Тем выше я ценю их: каждый идет в счет и каждый нужен.

Ричард замолчал. Молчал и Филипп. Наконец он отважился:

— Стало быть, вы действительно собираетесь сделать это? И ничто уж не переменит вашего решения?

— А почему его нужно менять? Я беру то, что принадлежит мне по праву. Еще до женитьбы на Елизавете Вудвил мой брат Эдуард был помолвлен с Эленор Батлер^{144}: помолвка тайная и, разумеется, понадобилась ему лишь затем, чтобы сократить путь к постели этой дамы. Но все равно — обязательство есть обязательство. По закону он не имел права жениться ни на ком другом, и дети от других женщин не могут считаться его законными наследниками. Свидетелем той помолвки был Стиллингтон, а ему верить можно.

Филипп усмехнулся.

— Слышал я эту историю. О ней упоминал брат Ральф в своей проповеди в соборе Святого Павла. «Да не прорастет семя ублюдков. Да благословит Господь короля Ричарда». Это было в прошлое воскресенье. Впрочем, зачем я утомляю Ваше Высочество — вы ведь сами, насколько мне известно, были там.

— И вы бы там оказались, будь вы в Англии. — В голосе Ричарда зазвучала предостерегающая нотка. — Я ведь не один туда пошел, да и сделал это по совету людей, которые долгие годы были верными слугами моего брата. Неужели вы считаете меня таким уж тщеславным, неужели думаете, что я готов вырвать из рук своего племянника такое тяжелое наследство, если бы в пользу этого не приводились чрезвычайно весомые аргументы?

— О, я не сомневаюсь, что вас убеждали так поступить. А знаете ли вы, что, пока в соборе Святого Павла говорили о незаконнорожденных детях короля Эдуарда, другие достойные люди выдвигали на улицах города еще более сильные доводы? Говорили, например, что и сам король Эдуард не является законным наследником герцога Йорка, что настоящим отцом его был некий лучник по имени Блейборн, состоявший в тайной связи с Ее Высочеством — вашей матерью?

Ричард, все это время беспокойно ходивший по комнате, вдруг остановился и недоверчиво посмотрел на Филиппа.

— Кто?.. — Он резко оборвал себя. Только один человек мог позволить себе пустить такой слух. Герцог буквально почернел. Поколебавшись немного, он направился к двери. Стражник поспешно открыл ее. Глядя мимо него, Ричард спросил привратника: — Где герцог Бэкингем?

Ответа не потребовалось: снизу через открытое окно донесся голос Бэкингема. Явилась депутация парламента.

Ричард прислушался, вернулся в комнату, жестом отослав стражника. Он побагровел. Филипп заметил, что взгляд его устремлен на противоположную стену, за которой начинались покои матери. Помолчав некоторое время, он с трудом заговорил:

— Нет, об этом я слышу впервые. Неужели кому-то могло прийти в голову, что я соглашусь с такой откровенной чушью…

— Нет, те, кто вас знает, и помыслить об этом не могли бы, но дело сделано. О милорд, вы окажетесь по шею в грязи на пути к исполнению своего желания…

— Желания? — прервал его Ричард. — Речь идет не о желании, а о выживании. Гастингс преподал мне хороший урок. Поверьте, выбора у меня нет.

Филипп удивленно поднял брови:

— Вот в чем, стало быть, вас убедили? А ведь были времена, когда вас тошнило от таких слов.

— Вы что же, учить меня собираетесь, Филипп? Попридержите-ка лучше язык, иначе, при всей моей любви к вам… — Внезапный взрыв гнева сменился неприятной паузой. Филипп весь напрягся, попытался сжать руки, но ему что-то мешало — это был рыцарский жезл, который он прихватил с собой.

У Филиппа было желание переломить жезл надвое, но он сдержался.

— Мне кажется, Ваше Высочество не нуждаетесь более в моих услугах. Управлять делами короля следует лицу высшего ранга. Мне, как я теперь вижу, это не по плечу. Особенно если учесть, что вокруг столько лиц знатнее меня.

С этими словами Филипп положил жезл на стол, едва не задев застывшую руку Ричарда, и направился к выходу, когда Ричард заговорил:

— Филипп, подождите. — Он отвернулся к окну, лица его не было видно. — Вы всегда говорили мне одну только правду, не знаю, почему на этот раз я так вспылил. — Рука его бесцельно бродила по деревянной планке, вдруг пальцы сжались в кулак и он с силой упал на подоконник. — Бог свидетель, я старался. Поверьте моему слову — я действительно старался. Знаю, много найдется желающих сказать, что я с самого начала стремился к высшей власти, что все остальное — только вехи пути наверх: отъезд с севера, Стоуни-Стратфорд, когда я отнял мальчика у Риверса, клятва верности. Но это не так. Я собирался сдержать слово. Но тогда я еще не знал… Не понимал я тогда, какая немыслимая сложилась ситуация.

С улицы донесся шум, слышались крики и аплодисменты, сквозь которые четко выделялся один голос — теплый, серебристый, уверенный. Ричард инстинктивно посмотрел в ту сторону, что-то прикинул в уме, отвернулся.

— Регент правит с согласия других. Он остается при власти, только пока удается держать их при себе — подачками ли, силою ли. Ни корона, ни Церковь его не защищают, он остается вечным соблазном для любого знатного господина, у которого достанет вооруженных людей. Но предположим даже, он удержится до срока истечения опекунства — и что дальше? Что произойдет в тот день, когда время регентства закончится и миледи Елизавета займет место рядом с сыном? Она с младенчества приучила сына ненавидеть меня, и сомневаюсь, чтобы, вступив в союз с Десмондом и его родственниками, она хоть чуть-чуть подобрела.

Крики снаружи усилились, Филипп зажал уши.

— А что, если Стиллингтон лжет?

Ричард немного помолчал, не отрывая глаз от своих сложенных рук.

— Не думаю.

В соседней комнате послышались чьи-то поспешные шаги. Распахнулась дверь, и на пороге появился сияющий Бэкингем. Он вошел, не останавливаясь, и широко раскинул руки. Комнату заполнил запах духов, которыми он всегда обильно душился.

— Кузен Глостер, люди ждут вас. Прошу вас выйти и объявить, что вы принимаете английскую корону.

Он вроде собирался опуститься на колено, во всяком случае потянулся к руке Ричарда, но тот остановил его.

— Одну минуту, кузен, мне надо сначала кое о чем спросить вас. Не вы ли в прошлое воскресенье велели каким-то братьям-монахам убеждать людей, будто покойный король был незаконнорожденным, а герцогиня Йоркская — блудницей?

Бэкингем был явно захвачен врасплох. Глаза его, обежав комнату, остановились на Филиппе, и улыбка исчезла с его лица.

— Стало быть, вы вернулись, сэр. Я уже слышал об этом и рад, что вы здесь: надо кое-что довести до сведения Его Высочества. — Он перевел взгляд на Ричарда. — Должен пожаловаться на этого господина, кузен. Он чрезвычайно грубо обращался с моим братом Найветом, употребляя при этом такие слова, которые мне даже не хотелось бы повторять в вашем присутствии.

— Найвет? — удивленно переспросил Ричард, моментально переключаясь на другую тему. — Да чем вас мог обидеть этот серый мышонок, Филипп?

Какая-то неуловимо фамильярная нотка прозвучала в его голосе — приятное напоминание о совместно проведенных годах. От Бэкингема это не ускользнуло, и в глазах его сверкнуло что-то неприятное. Не в силах стереть с лица ироничную улыбку (интересно, насколько точно Найвет передал Бэкингему их разговор), Филипп непринужденно откликнулся:

— Полагаю, Его Высочество Бэкингем лучше вам об этом расскажет, милорд.

Покраснев, Бэкингем напыжился и заговорил:

— Не знаю, что вы позволяете своим слугам, кузен, но когда они покушаются на достоинство людей, в чьих жилах течет королевская кровь, это не может оставить меня равнодушным.

Произнося эту речь, Бэкингем многозначительно поглаживал рукав своей туники: совершенно роскошное одеяние, явно свидетельствовавшее, что обладатель его принадлежит к роду Плантагенетов^{145}.

Ричард никак не откликнулся, а Бэкингем неуклюже добавил:

— Оскорбили не только сэра Уильяма, но в каком-то смысле и меня лично.

Ричард посмотрел на Филиппа, потом перевел взгляд на кузена и сухо сказал:

— Знаете, Гарри, что-то слишком туманно вы выражаетесь, так что, боюсь, помочь вам ничем не могу. Могу лишь с уверенностью сказать, что сэру Филиппу нет нужды напоминать, как должно обращаться со знатными господами. Что же до меня лично, то разрешите уж мне самому определять, что позволительно, а что непозволительно моим слугам… — Он угрюмо посмотрел на Бэкингема, заставив того поднять глаза. — Однако же вы не ответили на мой вопрос. Это ваши люди порочили доброе имя герцогини Йоркской?

Явно загнанный в тупик, Бэкингем просто не знал, что сказать. В конце концов он попытался взять себя в руки и, опустившись на колени, заговорил:

— Прошу вашего снисхождения, кузен.

На лице заиграла обезоруживающая улыбка, в которой сочетались удивление и раскаяние, правда какое-то капризное. С неприязнью глядя на него, Филипп подумал, что какая-то бабская у Бэкингема манера вести себя: всякие штучки, ужимки, кокетство и вкрадчивые интонации. Ему стало как-то не по себе при виде происходящего. Ричарду словно передалось это чувство. Он инстинктивно отпрянул.

— Зачем вам это понадобилось, Гарри? Меня что, и без того мало грязью поливали? А теперь еще вы, прикрываясь моим именем, разносите эту бредовую ложь.

Бэкингем переменился в лице. Сжав тонкие губы, он упрямо сказал:

— Что бы я там ни делал, кузен, все — ради вашего блага.

Какое-то время Ричард стоял неподвижно, казалось, он готов разбить в кровь эти расплывшиеся в улыбке губы. Но кулак разжался, рука медленно опустилась.

— Ну что ж, спасибо, что напомнили.

За стеной послышался шум. Бэкингем поднялся на ноги, слегка отряхнул панталоны на коленях, в этот момент открылась дверь и в комнату вошел герцог Саффолк со своим сыном Линкольном. Чуть поодаль держался Хауард.

— Милорд, так вы спускаетесь? Боюсь, как бы там беспорядки не начались. Люди не уйдут, пока вы не покажетесь.

Хауард сиял как начищенный пятак, Линкольн опустился на колено и поцеловал руку Ричарда.

Филипп с тоскою наблюдал за этой сценой. Ничего не скажешь, все это хорошие люди, однако же Саффолку не терпится стать шурином короля, а Линкольну — его племянником; что же до Хауарда, он вполне мог претендовать на герцогство Норфолкское, поскольку девочка-наследница, которую Елизавета Вудвил выбрала в жены своему младшему сыну, умерла. Бэкингем, убедившись, что буря миновала, взял Ричарда под руку.

— Сколько можно попусту тратить время, кузен? Пора становиться королем.

В комнату влетел паж, в руках у него была длинная, до пола, мантия. Филипп машинально взял ее и набросил Ричарду на плечи. Слышались радостные восклицания и веселый смех, они почти заглушали настойчивый шепот Филиппа:

— Милорд, подумайте хорошенько еще раз. Ведь вы бросаете на весы всю свою честно прожитую жизнь и незапятнанное имя.

— Все решено, — отрывисто бросил Ричард и первым вышел из комнаты.

В Йорке Филиппа нагнал гонец, привезший печальную новость от госпожи Алисы: умер муж сестры Уильям Секотт. Это не было большой неожиданностью: в последнее время сэр Уильям сильно болел. Кейт очень переживала и совсем отстранилась от домашних дел, поэтому хозяйство, судя по словам матери, разваливалось на глазах. Короче говоря, Филиппа просили срочно приехать.

Филипп нахмурился: именно сейчас он должен был постоянно находиться при короле — прошла лишь половина его восьминедельной смены. Кроме того, он подозревал, что столь срочный вызов вызван не только смертью шурина, но и желанием его матушки поскорее узнать в подробностях о коронации Ричарда Глостера и его триумфальной поездке на север. Фрэнсис не разделял сомнений Филиппа и обещал заменить его Рэтклифом или Перси. Ричард также не возражал против поездки Филиппа домой.

Через две недели Филипп в сопровождении Хью появился в Ипсдене — их встречал Гилберт Секотт. Видно было, что груз новых обязанностей ему не по плечу. Гилберт доброжелательно кивнул Хью и самым сердечным образом приветствовал дядю, он выразил сожаление, что Филипп не смог присутствовать на похоронах. Никто и рассчитывать не мог, сказал он, что сэру Филиппу удастся приехать. Филипп поспешил побыстрее отделаться от Гилберта — уж очень приторными показались ему слова племянничка.

Кейт, одетая во все черное, что особенно подчеркивало ее бледность, находилась в беседке. Увидев Филиппа с сынишкой, она оживилась, погладила Хью по голове и сказала, что за ужином он увидится со своим братом-близнецом. «Роджер, — пояснила она, — приехал из Страттон-Одли вместе с Гилбертом. Думаю, после столь долгой разлуки у вас найдется о чем поговорить». Но когда Филипп вышел из беседки, выяснилось, что Роджер поджидал именно его, а не брата: ему не терпелось посвятить дядю в свои секреты. Собака сэра Уильяма по кличке Фьюри несколько недель назад ощенилась, и теперь племянник протягивал Филиппу, умоляя не отвергать дар, очаровательный пушистый комочек. Этот жест приятно удивил Филиппа. Из конюшни вышел Гилберт и также попросил Филиппа не отказываться от подарка. Филиппу ничего не оставалось, как принять щенка, тот не растерялся и впился в перчатку нового хозяина своими крошечными зубками.

— Право слово, чудесный ирландец, — улыбнулся Филипп, — большое тебе спасибо, Роджер.

Щенок полностью сосредоточился на перчатке — она ему явно понравилась. Стараясь скрыть смущение, Филипп, взяв подарок, отправился в комнату, которую отвели им с Хью. Тот, узнав, что ночью ему предстоит ухаживать за щенком, сразу же освободил дядю от необходимости извиняться.

— Что, сильно насели, дядя? Извините, но я всегда знал, что Гилберт — большой зануда, только не думал, что Роджер пошел в него. Вы, думаю, поняли: Гилберт считает для себя большой честью иметь родственника — друга короля.

Через несколько дней они отправились в Уиллоуфорд. Приличия требовали, чтобы Филипп задержался дома и разделил с сестрой траур. Из письма Фрэнсиса следовало, что Филипп может спокойно побыть с родными до Дня всех святых.

Прошел день святого Михаила. По утрам становилось холодно. В поместье накопилось много дел: надо было разобраться и с управляющим и с арендаторами — верный помощник Хью проводил с дядей целые дни. Ясно было, что, кроме Филиппа, справиться со всем этим никто не сможет — придет день, и он станет единственным хозяином всего этого. Но старую Алису очень беспокоило, что сын ее — убежденный холостяк. Когда речь об этом заходила в очередной раз, он примирительно замечал, что дела наладились и в приданом нет никакой нужды. Филипп научился ловко избегать подобные темы, переводя разговор на новости, полученные из столицы. Одной из них был приезд Ричарда в Миддлхэм за сыном — король собирался провозгласить маленького Эдуарда принцем Уэльским. Церемония в Вестминстере получилась на редкость торжественной и праздничной — было на что посмотреть.

— Мальчик, конечно, ужасно устал, — рассказывал Филипп. — Говорят, к концу обряда он сделался белым как полотно, но ничего, все выдержал. Эдуард жаловался лишь на то, что врачи не разрешили ему проделать весь путь из Миддлхэма на жеребце.

Все семейство Филиппа собралось на уютной открытой веранде рядом с верхним залом. На стенах были развешаны гобелены, сундук покрыли ковром фламандской работы, в буфете ослепительно сияли серебряные кубки, снизу, из кухни, доносился приятный запах свежеиспеченного хлеба. Филипп развалился в кресле рядом с полыхавшим огнем камином, рассеянно почесывая собаку за ушами и глядя на раскаленные угли. Пальцы его постоянно нервно двигались, их украшал единственный перстень с печаткой. Даже свой рыцарский ворот Филипп не надел ни разу. В ответ на раздраженные замечания матери он спрашивал с улыбкой, неужели она хочет, чтобы ее сын демонстрировал свое рыцарское достоинство перед форелями в пруду. Алисе эти шутки явно не нравились, поэтому, чтобы как-то задобрить ее, Филипп бормотал что-то похожее на извинения. Но ворот упорно держал в сундуке — до лучших времен, до возвращения в Вестминстер…

Темнело. В углу уютно похрапывал, выпустив из рук молитвенник, капеллан^{148}, чадили масляные лампы. Во дворе послышался стук копыт, все встрепенулись — в такой час гостей никто не ждал. Филипп оглянулся, а Хью, натянувший было тетиву, отложил лук в сторону. На лестнице загремели шаги, и через секунду дверь распахнулась настежь. На пороге стоял Фрэнсис. Он резко проговорил:

— Филипп, сколько людей вы можете у себя наскрести? Оружие пусть вас не беспокоит — об этом позаботятся. Сколько — прямо сейчас?

— Сейчас? — Филипп порывисто поднялся с кресла. — Здесь, в Уиллоуфорде, не больше двух дюжин, и еще примерно столько же в Татенхэме, но на это понадобится полдня. А что?..

— Времени нет, берите всех, кто есть, и отправляйтесь в Бэнбери. Остальные подойдут. Бэкингем поднял бунт в Уэльсе.

Все непонимающе смотрели на Фрэнсиса. Никто не верил своим ушам. Фрэнсис прошел в середину комнаты. От усталости он едва держался на ногах, со лба градом катил пот.

— Я, как выехал из Линкольна, — с трудом выговаривая слова, начал он, — три дня с лошади не слезал. Новости мы там и узнали. Король ждет нас в следующий вторник в Ланкастере. Филипп, с ним сейчас только лучники.

Филипп пошел к буфету. Была пятница, поэтому ничего, кроме эля, не нашлось^{149}. Филипп наполнил стакан вином и передал его кузену.

— Голодны? — негромко спросил он.

Фрэнсис взял стакан, жадно отхлебнул эль и подошел к окну.

— Тороплюсь. Я назначил сбор на завтра в Бэнбери, и нет буквально ни минуты. Вы едете со мной?

Хью уже направлялся к двери. Сбрасывая ботинки, Филипп бросил ему вслед:

— Ботфорты, плащ, упряжь. Все у меня в комнате. Пошлите кого-нибудь в конюшню. Фрэнсис, вам и вашим людям явно понадобятся свежие лошади. Сколько человек с вами?

— Всего с полдюжины. Остальные уехали в Бэнбери. О Господи, если бы у нас было хоть чуть-чуть побольше времени… — Фрэнсис потер глаза, сделал еще глоток и поставил стакан на стол. — На вашего управляющего можно положиться? Он сразу пошлет за людьми?

Крепко сжав губы, Филипп кивнул. На нем были лишь камзол и рейтузы. Вернулся Хью с шерстяным плащом и ботфортами. Тут же появился и управляющий. Филипп, одеваясь на ходу, коротко объяснил ему, что надо делать. Фрэнсис нервно шагал по комнате, то и дело посматривая в окно, — становилось совсем темно.

Хью тоже поспешно одевался, меняя домашний костюм на облачение оруженосца. Подошел грум, объявил, что лошади готовы.

— С вашего разрешения, мадам. — Филипп повернулся к матери. В углу, так и не сняв сутаны, все еще мирно похрапывал толстяк капеллан, торчавшие седые волоски образовали у него над головой нечто вроде нимба.

Лошади были уже оседланы, слуги укладывали последние мешки. Через несколько минут поместье осталось позади.

По пути Фрэнсис рассказал, что случилось. Пришли сведения о беспорядках на юге, и этим делом было велено заняться Норфолку — едва король выехал из Лондона, как Вудвилы вновь зашевелились.

— Вроде бы все началось с Суррея и Кента. Там кашу заварил Фогге — помните его? Это родич Риверса, которого король назначил верховным судьей графства. Его Величество хотел показать, что дорожит каждым. И вот благодарность. Затем мы узнали, что жена Стэнли что-то затевает в Лондоне. Она отправилась к Елизавете Вудвил и ее дочерям. Стало известно также, что о принце в Тауэре все забыли — каша заваривается не ради сына Елизаветы, а ради Генри Тюдора. Думаю, этот гнусный тип Бофор не жалел сил, уговаривая королеву пообещать ему в жены одну из своих дочерей — чтобы придать вес своим притязаниям. Говорят, герцог Бретонский дал ему людей и суда. Ждут только погоды.

— А как сам Стэнли? — перебил кузена Филипп. Это было самое главное. Фрэнсис язвительно усмехнулся:

— Крутится вокруг короля, ужасно обеспокоен деятельностью своей жены в Лондоне! Слава Богу, король держит эту хитрую лису подле себя. Стэнли, позволю себе предположить, больше всего на свете хотел бы сделаться приемным отцом короля, если бы был уверен, что у Тюдора есть хоть какие-то шансы^{150}. Ладно. Король разослал в разные концы курьеров, в частности, велел Бэкингему присоединиться к нему для подавления бунта. На следующий день стало известно, что Бэкингем стал на сторону бунтовщиков.

Наступило молчание. Мимо, в дымке, проплывали деревья, поля, ручьи. Сгущался туман. Всадники перешли с галопа на медленную рысь. Филипп задумчиво произнес:

— Но ведь в это невозможно поверить. Кого еще осыпали такими милостями…

— Да разве и впрямь невозможно? — сердито проворчал Фрэнсис. — Эх, какими же мы оказались простаками, Филипп. Кто, как не Гарри Стаффорд, — ближайший кровный родственник короля? Да никто о Тюдоре и не думает, Ланкастеры просто прикрываются его именем. Шакальи фокусы, шакалья хитрость — а ведь у него под боком в Бреконе не было даже этого змея епископа, чтобы заварить такую бучу. Предатели, как Кларенс, — ну вот пусть теперь и поджариваются на такой же сковороде… В свое время прошел слух, что Бэкингем желал помолвки своей дочери с сыном короля, но король не пошел на это. Теперь, наверное, снова лелеет эту мечту.

Верхушку холма осветила луна. Перед ними выросли стены Эбингдона^{151}, над которыми, прорезая сгустившиеся сумерки, покачивались фонари.

— А как король? — понизив голос, спросил Филипп.

— Мне кажется, у него разбито сердце, — повернувшись к кузену, ответил Фрэнсис.

Путники переночевали в Эбингдоне, а на следующий день были уже в Бэнбери. Вскоре они слились с огромной массой конных и пеших — на рукавах у всех виднелась эмблема Ловелов — изображение борзой. В Ланкастер прибыли вовремя, соединились с королевскими войсками и вместе двинулись в Ковентри.

Бэкингем выехал, из Уэльса с большим войском, однако набрано оно было кое-как: воевать людям, судя по всему, вовсе не хотелось, и при первой же возможности они начали разбегаться. Из графств подкрепление так и не пришло. Погода тоже не радовала: который день шел проливной дождь. Кроме того, исчез епископ Мортон, которого Бэкингем взял с собой для укрепления духа своих вояк и в качестве личного советника. От отчаяния герцог пустил было слезу, но, опомнившись, оседлал коня и умчался в неизвестном направлении. Семья, у которой он нашел приют, была небогатой, а в награду за беглеца обещали тысячу фунтов. Вот и доставили герцога Бэкингема по назначению на следующий день после приезда королевской армии в Солсбери.

На нем было жалкое рубище, в котором он, не успев переодеться, бежал.

Солдаты короля стали лагерем на возвышенности недалеко от Солсбери. Приближенные Ричарда расположились в самом городе, в большом доме со шпилями напротив собора. Те, кому не хватило места, разместились по соседству, в торговом центре. Все очень устали. Хотя угрозы из Уэльса больше не было, переход из Ланкастера оказался трудным, и предстоял еще один, ибо Вудвилы, не успокоившись, затевали что-то в Девоне. Теперь они возлагали надежды на Генри Тюдора. За эти сведения королевским военачальникам следовало благодарить Бэкингема — он с удивительной готовностью и охотой рассказывал о возможных шагах своих недавних соратников. Он так подлизывался и унижался, что многим из окружения Ричарда было неловко. Только это ему ничуть не помогло. Суд был короток — приговор беспощаден. Через несколько часов на рыночной площади была установлена плаха.

Наступил вечер, подул свежий ветерок. Стук молотков на площади стих, но мерный звук этих страшных ударов словно преследовал собравшихся в доме напротив собора. Приближенные Ричарда переговаривались вполголоса, то и дело поглядывая на пустое королевское кресло и плотно закрытые двери покоев Его Величества. Вскоре после ужина к лорду-камергеру подошел слуга и что-то прошептал ему на ухо. Фрэнсис, которому явно стало не по себе, отрицательно покачал головой. Слуга продолжал умоляюще смотреть на Фрэнсиса, наконец тот сдался: тихонько выругался и поднялся на ноги.

Кладовые и винные погреба находились внизу, на довольно большой глубине. Вдоль стен там стояли многочисленные бочонки с маслом и засоленным мясом. Резко пахло солодом. Фрэнсис, молча следовавший за слугой, резко остановился: в уши ударил дикий, нечеловеческий вопль. Толстые каменные стены не давали пробиться этим ужасным, душераздирающим крикам наверх, но здесь…

— Боже милосердный! — пробормотал Фрэнсис. Его спутник, видимо уже привыкший к этому, бесстрастно ответил:

— Да, милорд. И так на протяжении всего последнего часа. После того, как герцог узнал, что король не хочет его видеть. Мы подумали, надо сказать вам, чтобы лишний раз не беспокоить Его Величество.

— Правильно сделали.

Фрэнсис и его провожатый двинулись дальше. Миновав складские помещения, они вошли в просторную комнату. Напротив виднелась тяжелая дверь. Она была заперта. Стражники, расположившиеся около двери полукругом, негромко переговаривались между собой. При виде лорда-камергера они расступились.

— Заприте за мной, — кратко бросил Фрэнсис и вошел в камеру.

Бэкингем стоял на коленях рядом с кушеткой, которую поставили здесь специально для него. Услышав грохот засовов, он замер, затем резко повернулся, стараясь рассмотреть в темноте, кто пришел. Он, видно, изо всех сил колотил по двери — кожа на костяшках пальцев была содрана, из уголка рта сочилась кровь — губы были искусаны. Узнав родича, Бэкингем пополз к нему.

— Фрэнсис, — выдохнул он, — кузен, благодарение Богу, хоть вы пришли. Эти сукины дети не хотят передавать моих просьб, но вы, вы-то поможете мне, не можете не помочь.

Подобравшись ближе, он протянул Фрэнсису дрожащую руку. Не обращая никакого внимания на этот жест, лорд-камергер отрывисто бросил:

— Что вам от меня нужно?

Бэкингем смотрел на него расширенными от ужаса глазами:

— Во имя всего святого, сделайте так, чтобы я мог поговорить с королем. Всего ничего — одну лишь минуту, только два слова сказать. Лишь вы мне можете помочь, всем другим он откажет…

Вдруг он увидел, с каким презрением смотрит на него Фрэнсис. Бэкингем прильнул к его коленям:

— Фрэнсис, я ведь всегда любил вас, я хотел сделать вас по-настоящему большим человеком… Ведь вы и сами это знаете, правда? — Бэкингем схватил Фрэнсиса за руку, осыпал ее поцелуями.

Резко подавшись назад, Фрэнсис с трудом освободился.

— Послушайте, вы, жалкий Иуда! Королю докладывали о ваших просьбах, но он не желает вас видеть. Да и вообще на вашем месте я бы скорее повесился, чем предстал перед ним.

— Я хочу жить, — рыдая, произнес Бэкингем. — Пусть только сохранит мне жизнь, больше ничего не надо… — Громко застонав, он начал колотиться головой о стену.

— Меня тошнит от одного вашего вида, — негромко сказал Фрэнсис. — Только одно мне интересно — когда вы все это замыслили? И где? В Лондоне? В Глостершире, когда прощались с королем?

Бэкингем совсем поник. Слезы градом катились у него из глаз. Резко повернувшись, Фрэнсис подошел к двери и постучал. Ожидая, пока откроют, он отер куртку — Бэкингем испачкал ее своими слюнями. Сзади раздался пронзительный вопль:

— Но я ведь столько для него сделал… я верно служил ему… скажите ему… пусть вспомнит…

Дверь открылась.

Лишь поднявшись наверх, Фрэнсис смог вздохнуть с облегчением.

Вот уже несколько дней небо было затянуто тяжелыми серыми тучами, судя по всему, скоро выпадет снег. Однако когда Фрэнсис въезжал во двор своего имения Минстер-Ловел, по черепице крыши неожиданно забегали солнечные лучи. Он остановился, разглядывая застекленный фронтон своего замка и ощущая при виде родных стен обычный подъем чувств. У него были и другие дома, большие и маленькие, роскошные и скромные, — целая россыпь имений, разбросанных по огромной территории от Беркшира^{152} до Йорка, но корни его были здесь, на этой земле, откуда выходили и куда возвращались мужчины и женщины его рода, представители многих поколений Ловелов. Фрэнсис отдал бы все до последнего камня Ротерфилда, столь любимого Анной, лишь бы всегда стоял Минстер-Ловел.

Фрэнсис думал о том, что Уиллу давно пора узнать свою родословную. Сам он был моложе, когда отец открыл секрет потайного помещения между гостиной и большим залом и рассказал, как триста лет назад другой Уильям Ловел последовал за Ричардом Львиное Сердце^{153}. Ну что же, может быть, на сей раз у него достанет времени поговорить с сыном хоть немного, рассказать о людях, живших здесь в прежние времена, о тех, чье дело ему предстоит наследовать. Мысль об этом радовала Фрэнсиса, он даже проявил нежность к жене при встрече. Анна остановилась на нижней ступеньке дома, а он, склонившись в седле, поцеловал ее в щеку.

— Что, удивлена? Я ведь словно с неба свалился. До нас дошли слухи, что где-то здесь, немного западнее, все еще шныряют люди Тюдора. Вот я и поехал в Глостершир проверить, верно ли это.

Сказав это, он сообразил, что появление свое можно было бы объяснить и потактичнее. Но Анна словно ничего не заметила.

— Ты надолго? — коротко спросила она.

Анна выглядела потерянной и озабоченной — похоже было, что она так и не смогла забыть то последнее прощание с мужем. Испытывая нечто похожее на угрызения совести, Фрэнсис обнял ее за талию.

— Я, наверное, на несколько дней. А где Уилл?

Фрэнсис привез подарки — купил их у торговца, недавно приехавшего в Бристоль: штука зеленого, прошитого золотыми нитями, итальянского шелка — Анне, небольшой серебряный кинжал с позолоченной ручкой — семилетнему сыну. «Мальчику такое должно понравиться», — думал Фрэнсис. Он угадал, во всяком случае Уилл, к явному удовольствию отца, пробормотал слова благодарности. Прожив семь лет в обществе одной лишь матери, он все-таки не стал похожим на девчонку, хоть, конечно, давно уже пора серьезно подумать о его будущем. За ужином, который состоялся в личных покоях, подальше от общего зала с его постоянной суетой, Фрэнсис только об этом и думал. Он поделился мыслями с Анной, которая рассеянно крутила в руке кусочек вафли. Она посмотрела на мужа и сказала:

— Я уже думала об этом. Сейчас он еще совсем ребенок, но когда настанет срок, можно послать его к милорду Шрусбери. Это крупное поместье, и к тому же там он не будет среди чужих, ведь милорд — мой родич.

Фрэнсис поморщился. Он был знаком с Шрусбери — тот всегда относился к Фрэнсису со сдержанной вежливостью, как и положено родственнику жены, но взаимопонимания у них никогда не было. Семья, при всей своей лояльности к королю Эдуарду, явно симпатизировала Ланкастерам. Граф-отец был другом Джона Ловела, и Фрэнсис точно знал, что сын считал его предателем. Нетрудно догадаться, какое Уилл мог получить там воспитание. Помолчав немного, Фрэнсис примирительно заметил:

— Ну что же, и это возможно, но мой вариант лучше. Что ты скажешь насчет Миддлхэма? Послушай, Анна, — чтобы задобрить жену, он положил руку ей на плечо, — я знаю, как ты относишься к королю, но сын-то его при чем тут? Настанет день, он будет законным повелителем Англии. Так зачем же лишать Уилла шанса делать карьеру на службе у наследного принца?

Он почувствовал, как жена вся сжалась при его прикосновении, но никаких возражений с ее стороны не последовало. Фрэнсис облегченно вздохнул и повернулся к сыну, сидевшему в противоположном конце комнаты. Повинуясь жесту отца, мальчик подошел поближе.

— Уилл, мы тут толкуем о твоем будущем. Пора тебе посмотреть мир: в долине Трента есть земли, которых ты никогда не видел, а ведь со временем они будут принадлежать тебе. По милостивому соизволению короля ты можешь поехать в Миддлхэм и проходить обучение с принцем Уэльским.

В глазах сына мелькнуло какое-то странное выражение. Он посмотрел на Анну, затем потупился.

— Да, милорд, — произнес мальчик.

Фрэнсис, улыбаясь, положил руку ему на плечо.

— Да, путь тебе может показаться неблизким. Собственно, так оно и есть. Мне было ненамного больше, чем тебе сейчас — может, на три-четыре года, — когда я отправился туда. И представь себе, настроение у меня тогда было примерно такое же. Всех, кто там был, я считал предателями и чувств своих скрывать не собирался.

Карие глаза мальчика внимательно смотрели на него из-под пушистых ресниц.

— Правда? Я этого не знал. А что же заставило вас переменить свое мнение?

— Просто выяснилось, что я ошибался. И ты обязательно поймешь, что ошибаешься. — Фрэнсис серьезно посмотрел на сына.

Мальчик сделал шаг назад и, запинаясь, произнес:

— Нет. Не нужна мне королевская милость. Он злой колдун, он отнимает у людей их истинную веру…

— Замолчи! — Фрэнсис вскочил на ноги, но сын словно этого не заметил.

— Нет, нет, он клятвопреступник, и Бог накажет его за это…

Речь оборвалась — Фрэнсис схватил сына за руку.

— Послушай меня, Уилл, — сказал он, немного остывая, — ты слишком мал и пока поешь с чужого голоса, потому я тебя и прощаю. Но ты должен поклясться, что никогда в жизни не произнесешь больше этих слов — и это будет первая клятва в твоей жизни. — Наступило молчание. — Уилл! Я жду.

Отец и сын смотрели друг на друга в упор. Фрэнсис почувствовал, что наливается кровью, мальчик, напротив, побледнел и поник. Выражение его лица было знакомо Фрэнсису — точная копия Анны. Молчание затягивалось. Наконец Фрэнсис отрывисто произнес:

— Иди к себе наверх.

Спальня Анны и Фрэнсиса находилась на втором этаже, к ней примыкала небольшая комната, окна которой выходили в сад. Собственно, ее трудно было назвать комнатой — скорее узкий пенал, Анна поставила там кушетку для Уилла, Фрэнсису это с самого начала не понравилось: он всегда считал, что мальчику будет лучше с другими детьми в общем дортуаре. Но сейчас, наверное, так было лучше — пусть побудет один.

Когда мальчик ушел к себе, Фрэнсис подошел к камину и, сложив руки на груди, стал задумчиво наблюдать за игрой пламени.

— Фрэнсис, прошу тебя… — начала было Анна, с трудом выговаривая слова. Но в его ушах все еще звучал голос сына. Фрэнсис резко выпрямился и почувствовал, что пояс слишком давит, мешает дышать. Странно — это был простой пояс из мягкой кожи, без всяких украшений. Расстегнул его и, не глядя на жену, вышел из комнаты.

Через полчаса он вернулся. Пояс все еще был у него в руках. Отшвырнув его в сторону, он тяжело опустился в кресло и прикрыл руками глаза. Анна рванулась к двери, но ее остановил голос мужа:

— Оставь его в покое, Анна. Он в постели. — Фрэнсис, оторвав руки от лица, посмотрел на нее. — Тебе не кажется, что ты и так уже поработала достаточно?

Анна вздрогнула — так страшно прозвучал голос мужа, — и опустила голову, чтобы скрыть слезы.

— Я учила его тому, что кажется мне правильным. А ты на моем месте разве поступил бы иначе?

Фрэнсис промолчал. А ведь Анна права, мелькнуло у него в голове. Он слишком устал, чтобы продолжать этот тяжелый спор, потому перевел разговор на другую тему.

— Завтра я пошлю в Миддлхэм грума: надо предупредить о приезде Уилла. У нас не так-то много времени, если хотим, чтобы он попал туда. Надо действовать, пока погода не испортилась.

Анна принялась перебирать складки на юбке. Было слышно, как шуршит шелк.

— Уилл — все, что у меня осталось, — произнесла она. — Неужели тебе так хочется лишить меня последней радости?

— Ты всегда любила мне перечить, — устало ответил Фрэнсис. — Если я говорю, что нашему сыну нужно это, ты обязательно скажешь — другое. Может, ты собираешься упрекать меня за то, что я здесь слишком редко бываю? А мне-то казалось, что ты не особенно по мне скучаешь. Иначе я непременно приезжал бы чаще.

— Ну да, разумеется, особенно когда не хватало девок позабавиться. Меня всегда удивляло, отчего это ты в таком фаворе у Горбатого^{154}, ведь говорят, он не одобряет блуда.

По его молчанию Анна поняла, что наконец-то попала в цель. Глаза его сузились. При свете камина лицо мужа казалось вылитым из бронзы.

— О мадам, если бы я только мог подумать, что вам до этого есть хоть какое-то дело, все было бы иначе. Но ведь вы слишком давно и слишком ясно дали мне понять, что предпочитаете спать одна.

Анна побледнела и отвернулась. Фрэнсис всегда легко взрывался, но гнев его проходил так же быстро, как и возникал. И теперь ему было стыдно до боли за неосторожные слова. Чтобы уязвить ее самолюбие, он выбрал слишком сильное оружие. Фрэнсис приподнялся в кресле, но тут же опустился вновь.

— Извини, мне не следовало этого говорить. Право, мне очень жаль. Это верно, я не много уделял тебе внимания. Но ты же знаешь почему. Неприветливый тон и каменное выражение лица — не лучшая приманка для мужчины.

Она слегка покачала головой — то ли возражая, то ли, напротив, в знак согласия, но так или иначе, Фрэнсис заметил, что Анна плачет. Он понял, что жена вовсе не хотела этой ссоры, что все вышло наружу помимо ее воли — слишком уж много горечи накопилось. «А вообще-то она ждала от этого вечера совсем другого», — думал Фрэнсис. Даже оделась специально для него в голубое — его любимый цвет. Голубое шло ей и сочеталось с цветом глаз — то ли зеленым, то ли серым или голубым. Шея у Анны все еще была как у юной девушки: гладкая, молочно-белая. Теперь уж и не вспомнишь, когда они спали вместе в последний раз — слишком часто и грубо она отталкивала его, — но у крови свой инстинкт и своя память, и Фрэнсис подсознательно чувствовал, что только Анна может дать ему детей, которые унаследуют его имя. Она была из тех женщин, которым, похоже, нравится быть беременными. Он говорил в шутку, что беременность ей к лицу, а месяцы, прошедшие после его возвращения из Бургундии, были самыми счастливыми в их совместной жизни. Но Уилл оказался единственным, больше детей не было. Фрэнсис никогда не говорил жене, как его это ранит. Неужели ее тело, даже соединившись с ним в единое целое, способно сопротивляться и не принимать его до конца?

В камине догорело полено, и искры разлетались в разные стороны. Он подумал, что молчание слишком затянулось, а взглянув на Анну, понял, что все это время она смотрела на него. Он продолжал сидеть неподвижно, а взгляд Анны все еще был устремлен на мужа; она потянулась к фляге, налила в кубок вина и предложила Фрэнсису:

— Выпьешь?

Он потянулся навстречу. Прикоснувшись к руке жены, Фрэнсис ощутил, как холодны ее пальцы. На ее щеках проступил слабый румянец. Фрэнсис взял кубок, поставил его на пол и, усадив Анну рядом с собой, прошептал:

— Неужели уже слишком поздно?

Она не пошевелилась в его объятиях. Фрэнсис ощущал, как внутри нее идет сильная борьба, как рвется надвое сердце.

Он прикоснулся губами к ее бровям — едва-едва, словно боясь, как прежде, встретить холодную усмешку. Фрэнсис почувствовал, что она медленно отогревается, что в ответ на его желание в Анне начинает разгораться огонь, словно искра на летнем вересковом поле. Неожиданно она прижалась к мужу и крепко обняла его за шею.

Потом, спустя год, он вспомнит, как волосы жены коснулись его подбородка, как он возился с булавками и шпильками, как укололся и, рассмеявшись, выругался:

— И зачем это женщины…

Анна лукаво глянула на мужа.

— Чтобы нравиться мужчинам.

Ее густые волосы при свете камина отливали медью. Фрэнсис поцеловал Анну, и волосы хлынули вниз, охватив своим пламенем красивую грудь.

— Знаешь, дорогая, о чем я думаю: почему бы нам не поехать на север вместе с Уиллом? Тогда ему не будет так одиноко среди совсем незнакомых людей, и к тому же ты пятнадцать лет не была у брата в Равенспорте. Впрочем, нет, погоди. — Фрэнсис нахмурился. — Через месяц Рождество, а сразу после этого начинается сессия парламента. Я должен быть в Вестминстере. Ладно, слушай. Заседать парламент будет до Сретения^{155}, а весной король посылает меня на север. Ты поедешь со мной. То есть вы оба поедете. Мы отвезем его в Миддлхэм, а потом поедем в Эскхэм-Брайан. В Йоркшире весной хорошо. Как тебе этот план?

Ее ладони спрятались в руках Фрэнсиса — смуглых, с черными волосами на запястье. Не произнеся ни слова, Анна прижалась к нему щекой. И оба вспомнили одно и то же: их первый, безоблачный год, когда Фрэнсис привез жену в Минстер-Ловел. Тогда здесь в ходу была шутка: «Если увидишь закрытую дверь, это значит, хозяев не стоит беспокоить, какие бы срочные дела по дому ни были». Взглянув на Анну, Фрэнсис подумал, что не так уж давно это было. Опуская Анну на подушки, он почувствовал, как бьется ее сердце. Фрэнсис положил руку на ее грудь. Чуть отклонившись, Анна прошептала:

— Не здесь.

— Что так? — Ему уже представлялось стройное белоснежное тело жены, позолоченное отблесками каминного пламени.

— Могут войти, — пробормотала она, прижимаясь лицом к его ладони. — Но ты… ты можешь послать кого-нибудь наверх, пусть скажут камеристке, что она свободна.

Фрэнсиса все это немало позабавило.

— Да ты у нас прямо монашенка.

Он поднялся и, не скрыв улыбки, вышел из комнаты в зал. Тут уже собирались ко сну. Койки для людей, с которыми он приехал, были приготовлены, остатки мяса, хлеба и пустые кружки из-под эля убраны. Он поймал холодный взгляд капеллана. Тот сидел с управляющим и был явно недоволен тем, что милорд так откровенно пренебрегает его обществом. Фрэнсис отыскал полусонного пажа и отослал его наверх. Служанки давно ждали хозяйку, чтобы помочь ей раздеться. Через некоторое время Фрэнсис вернулся в гостиную. От зала ее отделял небольшой холл, откуда наверх круто поднималась полутемная лестница. Увидев мужа на пороге, Анна подошла. В руках у нее был кубок с вином, она словно не знала, что с ним делать. Фрэнсис мигом решил проблему — опустошил его и обнял жену за талию.

— Боюсь, тебе сегодня придется спать с пьяницей. Они уже, наверное, ушли, дорогая. Пойдем?

Служанки оставили свечи горящими. У кровати стояли кубки с вином и блюда с вафлями. Дверь спальни была плотно закрыта. Фрэнсис запер и другую, ведущую на лестницу. Затем он подошел к жене и привлек ее к себе. Анна дрожала от холода. Спальня еще не нагрелась. Фрэнсис достал халат, быстро набросил его Анне на плечи и прижался лицом к ее груди.

— Ты так добра, любимая. Я скверно вел себя по отношению к тебе.

Анна пробормотала что-то невнятное, гладя его по голове. Фрэнсис приподнял ее подбородок и наклонился, чтобы поцеловать. Анна отвела глаза, но благодаря стараниям Фрэнсиса халат уже соскользнул с ее плеч. Фрэнсис подумал, что жена просто стесняется.

Только потом он стал понимать, что же все-таки происходило на самом деле. В какой-то момент он заснул. Он буквально провалился в забытье, которое наступает в результате сильной усталости или от большого количества выпитого вина. Подумав об этом, Фрэнсис улыбнулся. Когда он пробудился, долго не мог сообразить: продолжается ночь или уже настало утро. Его смущал бледный свет за окном — такой бывает в лунную ночь или утром на рассвете, Он повернул голову и, к своему удивлению, обнаружил, что песок в часах, стоявших на сундуке у постели, продолжает струиться. А ведь он точно помнил, что сам поставил их перед тем, как лечь с женой. Потом он вспомнил, что Анна тоже пригубила вино, — но не пила. Пил он один. Во рту все ощущался вкус выпитого, сейчас куда менее приятный, чем час назад. В голове, слава Богу, немного прояснилось. Ладно, до утра еще далеко, надо спать. Он завернулся в одеяло и лениво потянулся к Анне. Пусть будет поближе. Только тут Фрэнсис понял, что в постели ее нет.

Поначалу напрашивалось самое естественное объяснение: она могла пойти в комнату по соседству, чтобы привести себя в порядок. Это было рядом со спальней служанок. Однако рядом с кроватью стояло судно, он заметил это, еще когда они вошли в спальню. Фрэнсис спокойно ждал Анну, лежа в кровати. Но она не возвращалась. Он приподнялся на локте, прислушался — никаких шагов, ни малейших признаков того, что в комнате кто-то есть.

Фрэнсис сел на кровати. Одежда его лежала там, где он ее и оставил, но халат, который он нетерпеливо сорвал с жены, исчез. Фрэнсис поспешно надел рубаху, рейтузы и камзол, застегнулся и направился к двери, как вдруг остановился, бросив взгляд в сторону спальни сына. Дверь была полуоткрыта, Фрэнсис сам ее не закрыл. При звуке его шагов мальчик зашевелился, вздохнул и снова задышал ровно. В комнате ощущался слабый запах духов, но Анны здесь не было.

Фрэнсис вернулся в свою спальню. Лунный свет, проникавший сквозь узорчатое окно, исчертил тенями паркетный пол. Уголь в камине почти догорел. Фрэнсис машинально двинулся в сторону двери, ведущей на лестницу, но что-то его остановило, и он вернулся назад.

Его оружие тускло поблескивало на полке. Фрэнсис взял свой кинжал с тонким лезвием и короткий нож. Он сам не понимал, зачем все это делает. Им словно кто-то управлял, предвидя то, чего он сам знать не хотел или боялся.

На лестнице и в холле было совсем темно, лишь из гостиной пробивался луч света. Заметив его, Фрэнсис настороженно остановился и прищурился. Он ощутил легкое дуновение холодного ветра — окно, выходившее на северную сторону, было распахнуто. Фрэнсис увидел Анну, рядом с ней какого-то мужчину. Тот стоял в профиль, на лицо падало пламя свечи. Фрэнсис с удивлением заметил, что на месте крепкой стены находился ход, который вел в потайную комнату. Незнакомец нагнулся и прижался губами к щеке Анны — пламя свечи озарило его рыжеватые волосы.

Фрэнсис рванулся вперед, что-то крикнул — мужчина поднял голову и оттолкнул Анну в сторону. Она закрыла рукой рот, в глазах ее был страх. Фрэнсис почувствовал, как что-то холодное прижалось к его шее. Он инстинктивно дернулся — лезвие соскользнуло, содрав кожу. Чьи-то железные пальцы схватили Фрэнсиса за горло, ногой его ударили по почкам, к боку приставили что-то острое. Знакомый голос прозвучал у самого уха:

— Ловел, больше всего мне бы хотелось спустить с вас шкуру, жаль, момент сейчас неподходящий. Только не вздумайте поднимать шум — будет только хуже.

Фрэнсис почувствовал укол ножа и не издал ни звука.

— Может, вы хотите, чтобы вас засолили, как селедку, и вышвырнули на улицу? — ехидно продолжал тот же голос. — Мне-то все равно, но вам это может не понравиться, и к тому же как-то недостойно вас. Обещайте, что я смогу спокойно уйти. Я поверю вам на слово.

Резко рванувшись, Фрэнсис ударил противника правой ногой. Тот поскользнулся, резко выбросив вниз левую руку. Фрэнсис почувствовал, что боль отпускает его, и услышал, как нож Хамфри со звоном упал на пол. Мгновенно пальцы, только что сдавливавшие его горло, переместились выше. Теперь соперники крепко вцепились друг в друга: рука Хамфри тянулась к ножу Фрэнсиса. К Хамфри подоспела подмога.

— Дэви, найдите, чем заткнуть ему рот, пока шума не поднял, — выдохнул Хамфри Тэлбот. — И принесите веревку, да поживее, ради Бога, а то этот сукин сын скользкий как угорь.

Слуга наклонился над сумками, сваленными у двери, и, как бы решая, с чего начать, на секунду задумался. Наконец он взял одну из сумок, сделал на ней длинный надрез и отодрал кусок ткани. Дэви пытался сделать из него кляп, но у него ничего не вышло. Он снова взялся за нож. Хамфри негромко выругался. Ноги его в чем-то запутались, ему было все труднее удерживать Фрэнсиса. Тот тяжело дышал и, казалось, вот-вот сможет кричать. Хамфри сдавил противнику горло, и вовремя: как раз в этот момент в холле послышались легкие шаги. Анна закричала:

— Нет, нет, Уилл, не надо, иди к себе…

Но мальчик уже был на пороге. Он изумленно смотрел то на мать, то на сошедшихся в схватке мужчин.

— Анна, пусть немедленно уйдет отсюда, — прошипел Хамфри.

Дэви отчаянно рванул ткань, запутался в ней, упал на пол и умоляюще произнес:

— Господин Уилл, помогите мне, пожалуйста, распутать эти веревки, вот так, хороший мальчик…

Слуга Хамфри говорил с легким кельтским^{156} акцентом. Раздался резкий голос Хамфри. Он бросил слуге несколько слов, из которых Фрэнсис ничего не понял. Впрочем, сейчас он и по-английски ничего не разобрал бы. Фрэнсис не отрываясь смотрел на сына, на его мертвенно-бледное лицо и застывшую фигуру. Казалось, он пытается тронуться с места, но что-то ему мешает.

Фрэнсис повернул голову.

— Погодите…

Крепкая хватка на его горле чуть ослабла, так что он смог произнести:

— Погодите, Тэлбот. Я готов дать вам обещание.

Наступило молчание. Фрэнсиса отпустили.

Мальчик все еще стоял на пороге. Хамфри, улыбаясь, потрепал его по плечу.

— Что ты так смотришь, словно дикаря увидел, малыш? Что с тобой, право? Ты что, впервые видишь, как приятели ссорятся? Да и все кончено: просто не хотелось, чтобы ты подходил, еще задели бы ненароком. — Он повернул голову к Фрэнсису, все так же улыбаясь, добавил: — А вы уже не тот, Ловел. Двадцать лет назад мне бы вас не удержать.

Он подмигнул кузине. Та гладила сына по шелковистым волосам.

— Не надо было тебе вставать, Уилл, — сказала Анна. — Что, сон дурной приснился?

— Нет, просто что-то послышалось, вроде… — Голос мальчика осекся. Видно было, что он старается понять, что же все-таки происходит. Фрэнсис, тяжело дыша, оперся о спинку кресла. Мальчик метнул на него вопросительный взгляд, но тут же уткнулся глазами в пол. Перевязанные сумки были свалены в кучу у окна. Дэви незаметно затягивал узлы. Словно сообразив, что в них может находиться, мальчик через всю комнату побежал к Тэлботу и уткнулся ему в живот.

— Вы уезжаете, сэр? Возьмите меня с собой, я хочу уехать вместе с вами и Дэви…

Хамфри посмотрел в глаза его отцу. Они почернели, словно угли, веки тяжело набухли. Помолчав мгновение, рыжеволосый ответил:

— Боюсь, ничего не выйдет, Я ведь говорил тебе, что когда-нибудь мне придется уехать, правда? Вот этот день и настал. А теперь возвращайся в постель. Давай, давай, Уилл, иди и не плачь, ведь ты уже не младенец.

Это подействовало. Кое-как мальчика удалось выпроводить из комнаты, рыдания постепенно затихли.

Задумчиво поглядывая на застывшую фигуру Фрэнсиса, Хамфри сказал:

— Ну что ж, Ловел, полагаю, можно сказать, что мы квиты. — И грубо добавил: — А на что другое, черт побери, вы могли рассчитывать? Что он о вас знает? Вы для него — только слезы матери, и, видит Бог, у нее были причины для них. Вы что, надеялись стать ему настоящим отцом, забрав отсюда?

Фрэнсис почувствовал какой-то странный зуд в ладони и только тут сообразил, что до сих пор держит нож. Он с трудом разжал застывшие пальцы, и нож упал на пол.

— Я не намерен выслушивать ваших нотаций по поводу воспитания моего сына, Тэлбот.

— Фрэнсис, — прошептала Анна. Она протянула к нему руки, и при этом движении халат распахнулся — показалась смятая ночная рубаха. Анна двинулась было к нему, но ее остановил острый взгляд мужа.

— Прикройтесь, мадам. Что-то я сейчас не в настроении.

Хамфри шагнул вперед, остановился и, побледнев, обнял Анну за плечи. Губы ее беззвучно шевелились. Хамфри повел кузину к двери, она прижимала ладонь ко рту. У двери Хамфри остановился и взял лицо Анны в ладони.

— Дорогая, мне надо ехать. Не стоит спускаться вниз, мы слишком долго искушали судьбу, и она может от нас отвернуться, если станет известно, что вы дали мне убежище. Бог вознаградит вас, кузина, — я, к сожалению, не могу. А теперь прощайте и помните, что я сказал: Шрусбери — ваш родич. Я напишу ему. — Он не сводил глаз с ее побледневшего лица. — Я полюбил вас, Анна, когда вы были еще совсем ребенком. Как жаль, что тех времен уж не вернешь. Я бы один-единственный час с вами не отдал за все золото Франции.

Он прижал ее руку к своей щеке и легким движением подтолкнул к двери. Глядя ей вслед, Хамфри коротко бросил Дэви:

— Ступай, когда надо, позову. — Он повернулся к Фрэнсису: — Ловел, мне нужно с вами поговорить.

— Не стоит испытывать мое терпение слишком долго, Тэлбот, — хриплым голосом отозвался тот. — Я пообещал, что дам вам свободно уехать. И свое слово сдержу.

— Да уж пожалуйста, милорд. Здесь две двери, а между вами и вашими друзьями мы с Дэви. Попробуйте только пикнуть, и не скоро вам удастся воспользоваться их помощью.

Хамфри подобрал с пола кинжалы, один он сунул в ножны, другой швырнул во двор и двинулся к двери, ведущей в холл. Фрэнсис бессознательно отметил, что Хамфри сильно изменился за прошедшие годы, разве что волосы остались рыжими.

Раньше, рассуждал про себя Фрэнсис, и фигура и лицо у него были потяжелее, а губы — всегда готовы искривиться в презрительной усмешке. Теперь от нее и следа не осталось, светлые глаза его горели, он сильно похудел.

— Ловел, — неожиданно вновь зазвучал голос Хамфри, — ваша жизнь только что висела на волоске, а точнее, на кончике моего кинжала, и если вы думаете, что я не пустил его в ход из любви к вам или из боязни нарушить покой тех, кто храпел неподалеку, то заблуждаетесь. Но есть у меня в жизни главное — мир и покой кузины. Немало испытаний выпало на мою долю с тех пор, как вы выставили меня из Англии, и чего бы я только не отдал, чтобы сделать вас рогоносцем в вашей собственной мягкой постели — а возможностей за последнюю неделю у меня было хоть отбавляй. Только, увы, жена ваша любит меня совсем не той любовью, что я ее. Она дала мне приют из милосердия и еще потому, что когда-то я походил на ее брата; но для нее всегда существовал и всегда будет существовать только один мужчина — вы, что заставляет меня искренне жалеть ее. Странное племя женщины, — Тэлбот мерзко усмехнулся, — полагаю, ваш богатый опыт подтверждает это.

Фрэнсис тяжело дышал, стараясь взять себя в руки. Он посмотрел на потухший камин, пошевелил ногой золу. Слова, произнесенные Тэлботом, отскакивали от него, словно шарики от твердой поверхности, — лишь какое-то эхо достигало его ушей, он испытывал сейчас только ощущение холода.

Хамфри раздраженно одернул камзол и провел рукой по волосам.

— Анна вовсе не приглашала меня сюда. Я был в Глостершире с того самого времени, как восстал Бэкингем, да и после его поражения пришлось немного задержаться, были всякие мелкие дела. Но тут ваши друзья что-то уж больно зашевелились, пришлось бежать. Вообще-то мы направлялись в Уэльс, но из-за нерасторопности Дэви лошадь ночью угодила в кроличий капкан и повредила ногу. Оксфордшир был относительно недалеко, и я знал, что здесь можно надежно укрыться. К тому же я в любом случае хотел повидаться с Анной. — Он запнулся, разглядывая ногти. — Не знаю, имеет ли это для вас значение, но мальчик лишь по случайности узнал, что я здесь. Однажды он застал нас совершенно врасплох — пошел искать маму, ведь он все время цепляется за ее юбку. Поздновато для его возраста, если вы, конечно, не хотите, чтобы он превратился в девицу. — Хамфри засмеялся. — Впрочем, он начинает подавать некоторые надежды. От вас в нем не много, разве что лицом похож.

— Считайте как вам заблагорассудится, — беззвучно произнес Фрэнсис.

Хамфри кошачьей походкой подошел к окну и откинул штору. Лужайку освещала луна, на стенах появились следы первых заморозков. Время шло, и Хамфри понимал это, но он беспокоился за Анну и сейчас, во время этого разговора, почему-то волновался — даже ладони его стали влажными. Плотно сжав губы, он задернул штору, повернулся к Фрэнсису, стоявшему все так же неподвижно, и сказал:

— В общем, главное, что я хочу сказать вам, Ловел, — Анна не несет никакой ответственности за то, что случилось нынче ночью. Ладно, ближе к делу, я и так потерял массу времени: не вздумайте обижать мою кузину. Даже сейчас, когда Англию захватил Глостер, у нее здесь есть друзья, и вам придется пожалеть, если граф Шрусбери узнает, что вы скверно с ней обращаетесь. Запомните это.

Фрэнсис медленно оторвал взгляд от почерневшего камина. Он оценивающе посмотрел на заставшее лицо Хамфри, и губы его изогнулись в зловещей улыбке.

— Как я обращаюсь с женой — мое дело, Тэлбот. Ни вас, ни Шрусбери это никоим образом не касается.

Тэлбот пристально посмотрел на соперника. Глаза его походили на гальку, выбеленную морской волной.

— Формально, возможно, вы и правы. Но все равно, имейте в виду, что я сказал. Да, Ловел, вы сейчас высоко взлетели, — в домах, где мне приходилось останавливаться, вас называют верным псом, который безотказно выполняет все приказы хозяина и преданно виляет хвостом, когда ему швырнули кость. А что скажет хозяин, если ему вдруг станет известно, что вы отпустили с миром слугу Генри Тюдора?

— Вы слишком преувеличиваете собственное значение, — хрипло сказал Фрэнсис. — Благодаря Бэкингему король Ричард хорошо знает, где находили приют друзья Тюдора. Я сомневаюсь, что он лишится сна, узнав, что вы исчезли. Да и Шрусбери нет нужды беспокоиться. Я сам все расскажу королю, когда увижусь с ним, а это будет не ранее чем через неделю.

— Вы так уверены в этом? А я бы на вашем месте поостерегся, хотя мои провинности куда как легче. Если бы камни могли говорить, они поведали бы голосом кровных родственников, каким милосердным умеет быть Ричард.

— Бэкингем был предателем, которого схватили во всеоружии. Он что, ожидал, что наградой за предательство ему станут объятия?

— А кто говорит о Бэкингеме? — Хамфри подошел поближе, он ощерился, как волк. — Но камни молчат. И не надо притворяться святой невинностью, Ловел. Дети короля Эдуарда погребены под плитами Тауэра^{157}, об этом Бэкингем сообщил нам из Уэльса еще три месяца назад. А почему иначе, скажите на милость, мадам Вудвил решила присоединиться к нам — ей надо было покарать убийцу.

В ушах у Фрэнсиса оглушительно зазвенело.

— Это ложь… — едва слышно произнес он.

— Да что вы мне толкуете? Ведь у Генри Тюдора открылся прямой путь к трону, когда миледи Стэнли послала Льюиса в Вестминстер с этой доброй вестью. А до той поры она вряд ли могла рассчитывать на то, что ее сыну что-то светит.

Фрэнсис сцепил пальцы. Кровь колотилась у него в висках, волны тошнотворной ярости покатились по всему телу, руки инстинктивно сжались, готовые схватить врага и уничтожить его. Фрэнсис вспомнил настороженную тишину в Вестминстере, луч света, упавший на королевскую корону; он вспомнил дорогу в Глостершир, приветственные возгласы толпы, гирлянды, Бэкингема, излучавшего радость и счастье. Фрэнсис вспомнил и Линкольн: он вымок под дождем с головы до пят, на колени перед ним опустился гонец, и он понял, что случилось несчастье. Но это были только цветочки, только первые глотки из бездонной бочки Бэкингемова яда.

Фрэнсис вдруг ощутил прикосновение чего-то холодного. Он и не помнил, как подошел к окну и стоял, прижавшись к нему лбом, уже Бог знает сколько времени. Он смотрел невидящими глазами во двор. Наконец к нему вернулся дар речи.

— Ну ладно, Тэлбот, довольно. Когда-то я дурно обошелся с вами. Теперь возвращаю долг. Убирайтесь к себе в Бретань, я вас преследовать не стану. Но упаси вас Бог вновь ступить когда-нибудь на английскую землю, ибо, помяните мое слово, я тогда хоть из-под земли вас достану, пусть мне понадобится для этого целая армия.

И снова он куда-то провалился: потом Фрэнсис не мог вспомнить, что произошло между ними до того, как позвали Дэви и отворили ворота. Кажется, Хамфри вновь говорил об Анне, но если и так, голос его слился с другими и все эти звуки поглотила ночь. Издали донесся скрип петель. Фрэнсис остался один.

Пламя догоравших свечей отразилось на стене тусклым узором, по комнате гулял холодный ночной ветер. Где-то далеко послышалось ржание лошади. Наверное, Хамфри и его люди спрятали своих коней в лесу, иначе бы грумы наверняка заметили их в конюшне.

Фрэнсис чувствовал острую потребность деятельности, он больше не мог сидеть сложа руки. Он медленно пересек комнату, поправил стул с высокой спинкой, аккуратно перешагнул через разбросанное по полу тряпье. Дэви оставил дверь в холл полуоткрытой; Фрэнсис собрался было захлопнуть ее, но услышал в кромешной темноте чье-то прерывистое дыхание. На лестнице в узкой полоске света мелькнула ночная рубашка и босые ноги. Фрэнсис отпрянул, но Анна^{158}, поднимаясь по ступенькам, упорно повторяла его имя, он откликнулся, тогда Анна взяла его за руку. При ее прикосновении по всему телу у него пошли мурашки. Фрэнсис хотел оттолкнуть Анну, но получилось так, что ударил ее по щеке.

Упасть ей не позволила стена. Она оперлась на нее, прижала руку к лицу и, словно не веря самой себе, изумленно смотрела на мужа. Он быстрыми шагами пошел в гостиную и резким движением закрыл дверь на обе задвижки — верхнюю и нижнюю. Затем он долго стоял, прислушиваясь к топоту копыт удалявшейся кавалькады. Вскоре все звуки исчезли, наступила полная тишина.

Ранней весной Гилберт Секотт послал в Вестминстер за Хью. В письме Филиппу, отправленном с тем же гонцом, он писал, что закончил переговоры относительно женитьбы своего сводного брата. Партия удачная, у невесты богатое приданое, и она всего на год или около того старше жениха. Филипп проводил племянника, передав с ним красивый свадебный подарок для госпожи Марджори. Он посетовал, что сам не сможет присутствовать на торжестве; пока Фрэнсис не вернется с севера, Филипп должен исполнять его обязанности и не может отлучиться из Вестминстера.

Филипп скучал по парнишке куда сильнее, чем мог предполагать, но что поделаешь, срок его подошел, оставалось только надеяться, что Марджори окажется достойным приобретением и сможет отвлечь его от более опасных приключений. Ведь всего несколько дней назад Филипп был свидетелем того, как Хью украдкой пробирается в зашторенный альков — и не один. Туда, правда, многие удалялись из большого зала, и на этот раз никто не обратил внимания на исчезновение юноши, но Филипп успел заметить, с кем был племянник, и, когда тот, словно ничего не произошло, появился за ужином в дядиных покоях, строго отчитал его: это же чистое безумие — прятаться по углам с племянницей короля. Леди Сесилия, недавно вернувшаяся с сестрами из своего заточения, находилась при дворе под присмотром дяди-короля Ричарда III, и трудно предположить, что ему могут понравиться такие шашни дочери своего брата. Филипп строго-настрого приказал Хью прекратить общение с юной Сесилией. Перси, заглянувший к Филиппу под конец неприятной сцены, тоже заметил, что надо бы три шкуры содрать с этого сорванца.

— Неужели он, черт возьми, не понимает, что могло случиться, если бы его заметили? Ведь наверняка сказали бы, что это вы его подучили. В хорошеньком же вы оказались бы положении! Для многих здесь это был бы неплохой подарок. Так и вижу, как Стэнли потирает руки.

— Да черт с ним, с Томом Стэнли, они с братом готовы во все тяжкие пуститься, лишь бы только насолить мне. Меня Хью беспокоит. Ему только четырнадцать, а приманок здесь хватает, и все они не для него.

— Ну, если точно говорить, таких приманок пять, — зевнул Перси. — Говорят, госпожа Сесилия уже обещана в жены милорду Уэльсу; и на месте короля я бы и остальных, начиная со старшей, пристроил как можно быстрее. По слухам, Тюдор рвет и мечет при одной мысли о том, что эта добыча может уплыть от него.

— Ну, этими подсчетами можно сколько угодно заниматься, Роб; ясно только одно — девушка должна быть признательна своему дяде.

При входе во внутренние покои они столкнулись с Эштоном, сразу же устремившим взгляд в противоположный конец комнаты, где в окружении дам из свиты королевы сидела Елизавета Йорк, старшая дочь покойного короля. Веки ее были опущены, руки скромно сложены на коленях, но из-под ресниц проступали голубые тени, а высокий парик, словно по небрежности, был немного сдвинут, чтобы были видны завитки золотистых, как пшеница, волос. Перси ухмыльнулся и отвел взгляд — как раз вовремя, чтобы заметить приветственный жест молодого человека.

— А, это вы, Рассел? А я думал, вы с Ловелом в Йорке.

— Нет, сэр Роберт, я ездил в Оксфордшир за сыном милорда. Он ведь отправляется на обучение в Миддлхэм.

Гарри Рассел дружески улыбнулся Филиппу. Это был крепко сбитый молодой человек, один из йоркширских соратников Фрэнсиса; раскрасневшиеся на ветру щеки придавали ему совсем юношеский вид, словно он и не повзрослел с тех времен, когда был оруженосцем.

— Когда король тронется на север, мы будем с вами, сэр. Лорд Ловел передает для казначея деньги. Он встретится с его величеством в Ноттингеме. Я везу с собою письма милорду от его управляющего. Миледи здорова. Правда, ее время от времени тошнит, но думаю, что такая хворь только порадует милорда. — Увидев, как удивленно у Филиппа поднялись брови, он рассмеялся. — Да нет, почти ничего еще не заметно, но у меня своих уже двое, и третий на подходе, так что признаки мне известны.

Уилл явно чувствовал себя не в своей тарелке среди одних незнакомых взрослых. Попозже, представившись королю, он отправится с Расселом на ужин в общий зал: лишь немногие удостаивались чести разделить трапезу с королем в его личных покоях. Филипп улыбнулся крестнику и собрался было перекинуться с ним парой слов, когда у двери, ведущей во внутренние покои, возникло какое-то движение, и озабоченные привратники принялись поспешно рассаживать гостей по местам. Под звуки труб и шорох дамских платьев, склонившихся в почтительном реверансе, вошли король с королевой. Филиппу пришлось ограничиться прощальным дружеским взглядом. Он подумал, что мальчику здесь, должно быть, очень одиноко — стоит потом отыскать Рассела и предложить, чтобы Уилл последнюю ночь перед отъездом в Ноттингем провел у него в апартаментах. Но ужин затянулся, а Филиппу предстояло еще проверить, все ли в порядке в спальне короля, да обойти ночную стражу. К тому времени, когда Филипп наконец освободился, было уже очень поздно, Рассел со своим подопечным ушли спать.

Несколько дней спустя впечатляющая кавалькада — всадники и громоздкий обоз — выехала из Вестминстера; до конца лета двору предстояло разместиться в Ноттингеме. Генри Тюдор вернулся в Бретань и теперь бомбардировал переменчивого в своих настроениях герцога просьбами о помощи в организации нового английского похода. Ричард решил, что за маневрами противника лучше наблюдать с более близкого расстояния.

Елизавету Йорк и ее сестер с собой не взяли, перед отъездом король самым изысканным образом распрощался с ними, эту сцену с интересом наблюдала не одна пара глаз. Внезапное решение Елизаветы Вудвил оставить Вестминстерское аббатство и вверить судьбу дочери Ричарду поразило буквально всех: ведь только полгода назад она, впав в истерику, обещала старшую в жены Тюдору. Тем не менее случилось то, что случилось. Филипп подозревал, что состоялась в высшей степени конфиденциальная встреча Ричарда с Елизаветой. Однажды вечером слуга, охранявший вход во внутренние королевские покои, был отпущен без объяснения причин. В ту ночь даже для Филиппа дверь оказалась на замке, но он не верил, что Ричард был у себя. Два дня спустя дочерей короля Эдуарда встречали при дворе короля, а подчеркнутые знаки внимания, оказанные им, стали новым поводом для пересудов. Даже малышка Бриджет, уютно устроившаяся на груди своей няни и на прощанье махавшая всем ручонкой, удостоилась улыбки, которую нечасто можно было увидеть последнее время на суровом лице короля. Некоторые открыто говорили, что он все никак не может пережить предательства Бэкингема, и дивились, зачем так долго поминать эту презренную личность. Филипп тоже заметил, что короля все время что-то гнетет. Однажды Филипп поднял с пола лист бумаги, упавший с рабочего стола Ричарда. Это был перечень подношений приближенным лицам. Во главе списка стояли Нортумберленд и Стэнли — их поощряли как никого, за вычетом, пожалуй, Бэкингема. Если и этого недостаточно, то они поистине ненасытны. В середине списка значилось имя кузена. Филиппу стало не по себе. Оставалось только выбросить этот листок и молить Бога, чтобы Фрэнсис никогда не узнал о его существовании.

Была ранняя весна, стояла чудесная погода, процессию встречали толпы людей. Всю зиму страна прожила в мире, народ любил нового короля и с готовностью выражал свою любовь. Но постепенно энтузиазм стал убывать. Люди привыкли, что предыдущий повелитель Эдуард охотно откликался на их приветствия, а размахивать шляпами и выкрикивать слова любви и преданности при приближении человека, который едва замечал их, было неприятно. Длинная процессия медленно продвигалась вперед — стучали копыта, скрипели колеса обозных телег. Люди смотрели им вслед и, разочарованные, расходились по домам.

— Что же, черт возьми, его терзает, — пробормотал как-то Эштон, когда Ричард в очередной раз, едва дождавшись конца ужина, удалился в свои покои. Анна вообще не появилась. Путешествие сильно утомляло ее, она выпила всего лишь немного вина перед тем, как отойти ко сну.

Удивленный, Перси лишь пожал своими могучими плечами:

— А Бог его знает — ну, может, еще и Филипп Ловел. — Он подбросил яблоко, поймал его острием ножа и принялся срезать кожуру. — Сэр Джеймс, если у вас есть дела к королю, сегодня вечером его лучше не беспокоить.

Тайрел в этот момент говорил что-то привратнику, посматривая на лестницу, которая вела на второй этаж. Услышав слова Перси, он повернул к нему свое смуглое, бесстрастное лицо.

— Это насчет лошадей на завтра, сэр Роберт. Ее Величество устала и велела, чтобы подали носилки. Поскольку это нарушает порядок прохождения процессии, королю нужно знать.

— О Боже правый, и вы собираетесь беспокоить его по таким пустякам? Да у него же целый двор на то существует. Поговорите с Ловелом, если уж сами не можете решить такую сложную проблему.

Не делая ни малейшей попытки скрыть свое презрение, Перси продолжал чистить яблоко. Тайрел исподлобья взглянул на Эштона, подбрасывавшего монетку, и что-то мелькнуло в его неподвижных глазах. Он медленно произнес:

— Сэр Филипп Ловел начал мне действовать на нервы. По какому праву он стоит между королем и рыцарями-телохранителями? Какую должность он занимает, какие услуги оказывает, чтобы его ставили выше всех нас?

Наступило гробовое молчание. Тайрел всегда считался чудаком, над которым не подшучивал только ленивый. Если бы сейчас в зале вдруг рухнула колонна или заговорила мебель, это, наверное, не привлекло бы такого внимания присутствующих, как монолог Тайрела. Мужчины, сидевшие неподалеку, прервали беседу и прислушались. Перси с окаменевшим лицом встретил яростный взгляд Тайрела.

— У Филиппа есть одно прекрасное достоинство, Тайрел: он не навязывается, когда его не хотят видеть. Вам бы следовало у него поучиться. Что касается должности, у него есть то, чего он сам захотел. И всем нам прекрасно известно, что в любой момент он, опять-таки если захочет, может подняться на любую высоту. В общем, Тайрел, я поискал бы другого недруга, если вам так уж хочется угодить королю.

— Другие тоже неплохо служат Его Величеству, еще и получше Ловела, да только не говорят об этом на каждом углу и не лезут на глаза, выпрашивая награду. И я не нуждаюсь ни в вашем совете, ни тем более в совете Филиппа Ловела, как мне лучше услужить королю.

У Тайрела от злости и напряжения даже челюсть заходила ходуном. Он напоминал загнанного быка — голова была опущена, он весь трясся от ярости. Перси постепенно бледнел, хотел было подойти к нему, но тут вмешался Рэтклиф.

— За их плечами давняя дружба, Тайрел, — сказал он спокойно. — Роб всего лишь имел в виду, что Филипп понимает Его Величество лучше других.

Казалось, что Тайрел вот-вот расхохочется. Он откинул назад голову, губы его искривились. Но в последний момент он овладел собой, резко повернулся и быстрыми шагами вышел из зала.

— Совсем спятил, — пробормотал Эштон, откидываясь на спинку стула. — Спорим, Роб, — чет-нечет, — что и года не пройдет, как он окажется там, где ему и полагается быть.

Перси щелкнул пальцами, принял от подбежавшего пажа флягу с вином и подбросил монетку.

Неделю спустя они прибыли в Ноттингем. Ричард тепло приветствовал Фрэнсиса, выехавшего из замка ему навстречу. Филипп, вспомнив о попавшемся ему на глаза клочке бумаги, подумал, что, может, радушие это — есть форма покаяния, и от души порадовался за кузена. Расселу и Уиллу пришлось подождать — прошло немало времени, пока Гарри удалось отвести в сторону лорда-камергера. Ему был передан пакет от управляющего. Филипп видел, как Фрэнсис о чем-то переговаривается с посыльным, но по выражению лица кузена определить ничего не мог. Тем временем Уилл тихонько дожидался, пока отец обратит на него внимание. Наконец Фрэнсис заметил сына, обнял и сказал, что король сам отправляется в Миддлхэм в следующем месяце проведать принца Уэльского; Уильям поедет с ним, а до тех пор пусть соблаговолит вести себя подобающим образом. Мальчик повиновался, но говорил шепотом, так что его едва можно было расслышать. Фрэнсис взглянул на его детское личико, и черты его смягчились. Можно, конечно, думал он, послать сына в сопровождении Рассела прямо сейчас, не дожидаясь следующего месяца, должно быть, Уиллу так будет даже легче, но, с другой стороны, выглядеть это будет глуповато, — ведь он и сам скоро отправится туда. К тому же, побыв здесь, сын, может быть, одумается и взглянет на вещи по-иному.

Продолжался пост, и это накладывало отпечаток на жизнь двора — меньше было празднеств и веселья, но было какое-то приятное предчувствие перемен. Несмотря на тяжелые мысли, постоянно преследовавшие Ричарда с момента отъезда из Вестминстера, приближение поездки в Миддлхэм радовало его: предстояла встреча с сыном, которого он не видел полгода. Наступила Пасха, зацвели каштаны, боярышник. Начался сезон охоты, появились бродячие труппы. Так шли день за днем…

Ночью сгустились облака, на рассвете полил дождь.

В большом зале рядом с камином сидела королева, окруженная придворными дамами, одна из которых читала вслух. Несколько пар танцевали. На возвышении, среди рыцарей, сидел Ричард, рассеянно наблюдающий за происходящим.

Дождь только что прекратился, но по оконным стеклам все еще стекали струйки воды. Послышался топот копыт — кто-то въехал во двор замка. Всадник, промокший до нитки, соскочил с коня и заявил, что срочно должен видеть короля. Он не успел ни вытереть лицо и руки, ни переодеться — вошел в зал в грязном плаще, подошел к королю и припал перед ним на одно колено. Ричард с улыбкой посмотрел на гонца: он из Миддлхэма, не было человека при дворе его сына, наследного принца Эдуарда, которого Ричард не знал бы по имени или в лицо, — ведь он лично отбирал тех, кому вверял воспитание и охрану мальчика.

— Снова письма от милорда Эдуарда? Придется ему еще немного потерпеть, мы выезжаем из Ноттингема только через две недели. — Он протянул руку, но гонец не пошевелился. Это был молодой человек, один из выбранных Ричардом оруженосцев, что состояли в свите его сына.

Он заговорил, запинаясь, с трудом подыскивая слова.

— Никаких писем от принца у меня нет, Ваше Величество.

— Тогда от лорда-камергера? В этом случае вряд ли есть смысл отвечать, вы ненамного нас опередите, Робин… — Улыбка постепенно сползала с лица Ричарда. — Что-нибудь?.. — Он осекся. — Мой сын — заболел?

Посланец поднял лицо: оно было влажным. «Наверное, от дождя, — успокаивая себя, подумал Фрэнсис. — Что за безобразие, почему ему не дали полотенца вытереться перед тем, как появляться перед королем?» Дождь с новой силой забарабанил в окно.

— Не вздумайте лгать мне, — медленно произнес Ричард.

Все еще не поднимаясь с колен, юноша обвел горестным взглядом склонившиеся над ним напряженные лица.

— Ваше Величество… — Мокрый плащ соскользнул с его плеч — все увидели траурное платье.

Слившийся воедино стон присутствующих свидетельствовал о том, что страшная весть дошла. В сумке молодого оруженосца лежало письмо, но нужды в нем уже не было. Запинаясь после каждого слова, он рассказал, как все произошло. Это была старая болезнь — лихорадка, но на сей раз слабость была особенно большой, к тому же никак не проходила. Поначалу казалось, ничего страшного нет, принц даже гневался на врачей, которые настаивали на том, чтобы сообщить об этом королю. Он уверял, что, когда Их Величества приедут, он сам встретит их у ворот. Но в последние дни он поднимался с постели все реже и реже. Принц подходил к окну и тоскливо смотрел на южную дорогу. Но вот пришел день, когда он вообще не смог встать. Это все от усталости, уверял он, вот, мол, полежу денек, посплю побольше, и завтра буду здоров. В тот же вечер, незадолго до вечерней молитвы, он умер.

Едва слышный голос гонца умолк. Ричард за все время рассказа не шевельнулся. Он застыл, словно встретился лицом к лицу с мстившим ему за что-то врагом, и он, Ричард, был в этой схватке безоружным. Губы его слабо шевельнулись. Те, кто стоял ближе всех, услышали почти беззвучное:

— О Боже милосердный…

— Ваше Величество… — Тайрел, опережая остальных, рванулся вперед и положил тяжелую руку на плечо короля. Ричард невидящими глазами смотрел на него. Похоже было, что он не узнавал Тайрела, не слышал его слов и вдруг с чудовищной силой отшвырнул его в сторону. Потом, когда убирали остатки маленького столика, увидели, что они забрызганы кровью.

— Дикон… — раздался испуганный голос жены. Ричард повернулся к ней, словно готов был встретить взгляд палача. Глаза ее остановились на письме, которое выглядывало из сумки гонца. Филипп все понял, вскочил, чтобы поддержать ее, но не успел: Анна пошатнулась и упала, беспомощно раскинув руки.

В июле король и его свита находились в Скарборо, был снаряжен флот, чтобы раз и навсегда положить конец амбициям шотландцев. Джеймс Стюарт вернул свои потрепанные корабли домой и выразил готовность подписать долгосрочное мирное соглашение.

— Как, опять? — спросил Перси. Впрочем, новости были хорошие. Генри Тюдор, судя по всему, этим летом в Англию носа не сунет. Он покинул Бретань как раз вовремя, иначе угодил бы под такую неусыпную опеку, как в Ренне при покойном короле Эдуарде. Его приняли и обласкали при французском дворе. Людовик умер, но хитроумная Анна Де Божё, регентша при болезненном отпрыске покойного короля, рассчитывала, что, уладив отношения со своей строптивой знатью, она сможет найти такому гостю неплохое применение.

Решив шотландские дела, Ричард отправился в Лондон в сопровождении небольшой конной свиты. Двор в основном остался с королевой в Ноттингеме. Фрэнсису же предстояло совершить небольшую поездку в Уилтшир. Недавно он стал управляющим поместьями герцогини Йорк, сменив на этом посту Колингбоурна из западных графств, тот был замечен в слишком тесных связях с Генри Тюдором. Колингбоурн, по слухам, бежал во Францию.

В Лондоне Ричард остановился в замке Уордроуб. Свита его была невелика на сей раз. Возможно, потому что король привез сюда из Понтефракта Джона Глостера, своего незаконного сына. Это был высокий, хорошо сложенный юноша несколькими годами старше покойного сводного брата, принца Эдуарда. Казалось, этот цветущий молодой человек одним своим видом оскорблял траур, в котором пребывал отец. Ричард держал сына при себе, присматривал за ним, давал кое-какие мелкие поручения — исполнялись они быстро и точно, Джон Глостер явно дорожил расположением Его Величества.

Пришло известие от сестры Джона — Кэтрин, она сообщила отцу и брату о своей помолвке с графом Хантиндоном. Славный и покладистый молодой человек Уилл Херберт и мечтать не мог о таком богатом приданом, которое Ричард дал за своей дочерью. Но и жених, со своей стороны, не давал повода невесте жаловаться на выбор отца. Помимо всего прочего, граф был рад сменить обстановку. Роберту Перси он по-дружески признался, что предпочел бы спать с голой задницей на колючей крапиве, чем каждый день выстаивать по нескольку часов в приемной Его Величества.

За пару недель до этого, рано утром, лондонцы, жившие недалеко от собора Святого Павла, были разбужены громкими ударами молотка. Самые нетерпеливые поспешно сбросили ночные колпаки и вышли на улицу, но к тому времени все уже стихло. Недовольно ворча, они вернулись в постель. Кусок пергамента, приколоченный к двери собора, развевался на ветру, пока сконфуженная стража не увидела, как монах в потрепанной одежде читает его содержание небольшой группе лондонцев. Приехавший шериф сорвал со стены бумагу и отправил ее лорду-мэру^{159}. Тот решил, что лучше самому доставить его в Уордроуб, пока кто-нибудь не донесет королю о том, что у него на столе лежат провокационные документы. Слуга, передавший королю эту бумагу, тоже чувствовал себя неуютно. Переминаясь с ноги на ногу, пока Ричард был занят чтением, он клял судьбу за то, что сэр Филипп Ловел, которому всегда лучше других удавалось сгладить подобные ситуации, был на южном побережье. Там, как всегда в эту пору, оживились пираты, что вызывало страх и недовольство жителей портовых городов.

Впрочем, Ричард лишь бегло взглянул на исписанный листок и бросил его на стол. Не первый раз на этой неделе он видел этот бойкий задиристый почерк. Автора этих писулек пока безуспешно разыскивали люди короля — колкий текст, который Уильям Колингбоурн выставил на всеобщее обозрение, прикрепив к двери собора Святого Павла, не столько разгневал, сколько огорчил Ричарда. Придворные не разделяли его настроения. Вернувшись в Лондон, Фрэнсис и Филипп встретились в дворцовом зале и обнаружили, что атмосфера там предельно накалена. Перси, багровый от ярости, прервав разговор с приятелями, поспешил им навстречу.

— Тут для вас неплохой подарок. Уже слышали о последних литературных упражнениях Колингбоурна?

Фрэнсис, которому был адресован этот вопрос, равнодушно ответил:

— Откуда же, я ведь был в Уилшире. А что, разве он не во Франции?

— Если бы. Нет. Он здесь, в Англии, и вступил в переписку с Тюдором: мы поймали его гонца с письмом. Используя свое недавнее положение при дворе герцогини Йорк, сэр Уильям призывает Тюдора уже этой осенью снарядить флот. Он советует миледи Божё оставить всякие сомнения и поддержать его, ибо король Ричард при первой же удобной возможности собирается объявить ей войну. Этого-то гонца, повторяю, мы поймали, но сукин сын наверняка продублировал послание, так что прахом могут пойти все попытки Лэнгдона убедить французов сохранять спокойствие.

Филипп только присвистнул. Он знал, какие надежды возлагал Ричард на эти переговоры с французами. Миссия Лэнгдона была трудной с самого начала — во Франции не забыли, что девять лет назад герцог Глостер выступал против такого мира.

Перси взял что-то со стола.

— И это еще не все. Этот господин занялся стихотворчеством. Взгляните, милорд, это вас касается.

Фрэнсис без особого интереса взял скомканный лист бумаги и пробежал его глазами. Заметив, как кузен напрягся, Филипп заглянул через его плечо. Под неуклюжим изображением вепря — эмблемы Ричарда — были нацарапаны строки:

Наступила пауза. Рэтклиф хладнокровно полировал ногти, за его спиной виднелось чопорное личико Уильяма Кэтсби — он вспыхнул буквально до корней волос. Фрэнсис тоже медленно наливался кровью.

— Кузен, тут вроде кого-то пропустили, — заметил Филипп, лениво ощипывая кисть винограда.

Кто-то нервно рассмеялся. Свернув лист бумаги в трубку, Фрэнсис произнес ледяным голосом:

— Не думаю, — и тут же добавил: — Пусть этот Колингбоурн лучше уезжает из Англии. Слишком много он стал себе позволять! — Фрэнсис замолчал, но Филипп видел, что стишок его сильно задел.

Позднее, когда все расходились на ночь по своим комнатам, Филипп задержался у апартаментов кузена.

— Слушайте, Фрэнсис, это ведь мелкая, гадкая месть, вы отняли у него место в Уилтшире. Неужели надо обращать внимание на этого сморчка?

Фрэнсис пожал плечами, покачал головой и, поколебавшись немного, достал из кармана сложенный вдвое конверт.

— Раньше я не говорил вам. Я получил это в Уилтшире. Наверное, меня можно поздравить.

Голос его прозвучал как-то странно. Пока Филипп читал послание, он стоял отвернувшись. В письме, выдержанном в весьма осторожном тоне, управляющий сообщал, что миледи благополучно разрешилась девочкой. Но сама эта сдержанность невольно настораживала: все главное было сказано и в то же время автор письма выражался так, словно хотел остаться в стороне. Похоже, Анна не поручала своему секретарю сообщать мужу о таком событии, но управляющий тактично обошел это. В конце письма говорилось о здоровье миледи: роды оказались преждевременными, а потому нелегкими, так что, наверное, трудно ожидать, что миледи вполне оправится до дня святого Лаврентия^{160}.

Фрэнсис подошел к буфету, где были выставлены фрукты и вино.

Отложив письмо, Филипп спокойно спросил:

— Чего вы, собственно, от меня ожидаете?

— Да ничего, пожалуй. Ребенок — мой, а вы как думали? Несмотря на небольшие расхождения в сроках. Я вообще-то в таких делах полностью доверяю своей жене.

— Ну и на здоровье, — не удержался от замечания Филипп.

— Уверяю вас, не многие мужья в Англии могли бы с уверенностью сказать то же самое. — Фрэнсис протянул кузену кубок с вином и иронически посмотрел на странички, исписанные аккуратным почерком. — Скажем, прошлой зимой на пути в Йорк я остановился в одном доме. Хозяйка оказалась гостеприимной, а муж случайно был в отъезде. Когда я месяц назад встретился с ним в Ланкастере, он пил за здоровье новорожденного наследника — святая простота сродни глупости. Лично я сомневаюсь, что эта шлюха могла бы в точности назвать отца своего выродка.

Наступило молчание. Филипп не спеша потягивал вино, не отрывая внимательного взгляда от Фрэнсиса. Улыбнувшись, он поставил кубок на стол и похлопал Фрэнсиса по плечу.

— Ладно, поздно уже. Доброй ночи, кузен.

С его уходом в комнате стало совсем тихо, лишь из внутренних покоев доносился шум: это слуги готовили хозяину постель на ночь. Через полуоткрытую дверь было слышно, как они непринужденно перешучиваются. Гарри Рассел присматривал за ними.

Вздохнув, Фрэнсис снова обратился к письму управляющего. Он все еще не ответил на него; завтра утром это непременно надо сделать, больше откладывать нельзя. Фрэнсис вспомнил, как отмечали рождение Уилла: было пиршество, дом полон гостей, пышные крестины; он специально заказал для Анны на этот случай бархатное платье с соболями — оно стоило целое состояние. Но жена того заслужила.

Взяв письмо, Фрэнсис поднес его к свече и, когда листок загорелся, бросил его на пол и затоптал. На следующий день он написал, как и собирался, управляющему, чтобы тот выполнял все указания миледи, ибо сам он не сможет присутствовать при крестинах дочери. Он хотел, чтобы ее назвали Мод. В честь отдаленной родственницы, в незапамятные времена основавшей небольшой монастырь, рядом с которым первые Ловелы построили свой дом.

Покончив с ответом, он попытался больше не думать об этом. Но не получалось: Фрэнсис не мог забыть про письмо, он словно вновь и вновь перечитывал его, стараясь уловить истинный смысл. Странное это было послание, помимо неловкости, которая ощущалась в каждой строке, что-то еще задевало его, не давало покоя. Наверное, то, что было за текстом; то, о чем не написали. Фрэнсис долго не мог понять, чего именно не хватает. Наконец его осенило. Ничего не говорилось о самом ребенке, самой Мод: всего лишь скупая констатация факта рождения. Мысль эта все больше и больше угнетала Фрэнсиса. С приближением дня святого Мартина, когда королевский двор вернулся в Вестминстер, Фрэнсис нашел повод вновь отправиться на запад и, покончив с делами в Уилтшире, сообщил сопровождающим, что на обратном пути они заедут в Минстер-Ловел.

Фрэнсис прибыл в свое имение. О своем приезде он не предупредил, так что его никто не встречал, во дворе он увидел только голубей. Тому, что Анна не вышла, Фрэнсис был даже рад. Ему не хватало Уилла, который в таких случаях выглядывал из-за занавесок. Теперь сын был в добрых руках графа Линкольна. Недавно Ричард провозгласил его своим наследником. Таким образом, сыну своего родного брата Кларенса Ричард предпочел другого племянника — сына своей сестры Елизаветы Саффолк. Когда Уилла отправляли в Шериф-Хаттон, многие шутили: мол, поручает своего мальчика заботам будущего короля. На это Фрэнсис не обращал никакого внимания, он любил и уважал Линкольна и был уверен, что сыну с ним будет хорошо.

Появился управляющий, он заохал, запричитал, что милорд никого не уведомил о своем приезде и теперь вот застал всех врасплох. Фрэнсис нетерпеливо махнул рукой, пояснив, что даже на ночь не останется дома — просто заехал по пути передать подарок для новорожденной. В излияниях управляющего, проводившего его до холла, Фрэнсис уловил какую-то фальшь, но еще больше его насторожило выражение лица верного слуги.

Фрэнсис быстро поднялся наверх. Он миновал людскую, открыл дверь в детскую. «Хорошо бы, здесь не было Анны», — подумал он. И действительно, в детской оказалась лишь нянька, мирно дремавшая у большой колыбели из мореного дуба. При звуке шагов она вздрогнула, виновато подняла голову, но Фрэнсис и не думал ее ругать. По его знаку она вышла из комнаты, заговорщицки подмигнув ему на прощанье.

Фрэнсис пересек комнату и склонился над колыбелью. Девочка тоже дремала, подложив под щечку кулачок, такой маленький, что Фрэнсис даже не поверил — Уилл был куда крупнее. Волосы у девочки были темные и пушистые, они торчали в разные стороны. Ничего, потом они станут густыми, заблестят, лягут тяжелым узлом на затылке. Он вспомнил, как ребенком восхищался роскошными волосами матери. Цвет волос малышки его немного смутил — он почему-то решил, что они должны быть светлыми. Все это успело промелькнуть у него в голове, пока девочка не заворочалась, она словно пыталась вылезти из тесных пеленок; ручка ее скользнула вниз, она перевернулась с бока на спину, лицом к Фрэнсису. У него застыло сердце. На маленьком личике ото лба до подбородка расплывалось огромное багрово-красное родимое пятно. Оно задевало даже шею.

Фрэнсис стоял словно пригвожденный, чувствуя позывы к рвоте. Его всегда угнетало уродство, в любых проявлениях, даже карликов при королевском дворе он ненавидел, и самые страшные раны, какие ему приходилось наблюдать во время пограничных войн, устрашали его меньше, чем увечные нищие на дорогах, демонстрировавшие свои болячки. Он всегда швырял им монеты, чтобы побыстрее отвязаться. Но здесь-то монету не кинешь, здесь так просто не отделаешься.

Резко распрямившись, он инстинктивно отпрянул от колыбели. При этом звякнула золотая цепь у него на поясе, этот звук разбудил девочку. Она серьезно посмотрела на него, мигая от ударившего в глаза света, но ничуть, казалось, не смутилась при виде незнакомого лица. Уилл, снова припомнилось ему, был, несмотря на все усилия Анны, более робким. На металлической строчке ворота отразились солнечные лучи, и девочка, радостно воркуя, потянулась к нему своей маленькой ручонкой. Устыдившись собственного смущения, Фрэнсис протянул ей палец; малышка крепко схватила его.

Фрэнсис не мог бы сказать, сколько простоял у колыбели. Тяжелые мысли одолевали его. Конечно, он мог обеспечить ее так, что никакое замужество не будет невозможным и никакой замок — слишком роскошным; но легче от этого ему не становилось.

Да, остается церковь. Вот и ответ. Ну конечно же, только там ей будет хорошо и спокойно. Он специально для нее построит аббатство, пригласит этих бездельниц сестер из Шропшира, или как там называется это место? Оно достанется ей по наследству, и, достигнув определенного возраста, она станет во главе этого женского монастыря.

Приняв решение, Фрэнсис почувствовал некоторое облегчение. Он нагнулся над колыбелью и хотел освободить палец, но девочка вцепилась в него изо всех силенок. Личико ее сморщилось. К собственному удивлению, Фрэнсис принялся терпеливо объяснять ей, что должен идти, оставаться с ней больше не может, что непременно вернется, и не с пустыми руками, но и она должна постараться хорошо себя вести.

Один подарок у него был с собой: алое одеяльце, расшитое фамильными знаками Ловелов. Его передернуло при мысли о том, как оно будет выглядеть на фоне этой жуткой отметины. Надо забыть об этом, надо думать о чем-нибудь другом, убеждал он себя, а пока, чтобы успокоить девчушку, Фрэнсис отстегнул ворот с большим крестом святого Георгия и положил его на кровать. Впрочем, крест надо бы отстегнуть — Фрэнсису говорили, что дети суют в рот все, что попадет под руку. Девочка с любопытством наблюдала за ним. Фрэнсис выпрямился и увидел в дверях жену.

За последние месяцы они совсем не писали друг другу. Анна явно не знала о его нынешнем приезде и казалась не менее растерянной, чем сам Фрэнсис. Она перевела взгляд на девочку, та весело смеялась и протягивала ручонки. Проследив за ее взглядом, Фрэнсис неловко сказал:

— Как ты думаешь, эта штука беспокоит ее? Выглядит она так ужасно…

— Врачи говорят — ничуть, — натянуто произнесла Анна, подходя к колыбели. На ней был свободный халат, вроде того, что она носила после рождения Уилла. Тогда он возражал против того, что Анна отослала найденную им кормилицу. Сейчас он был даже рад, что жена по-прежнему не доверяет своего ребенка посторонним женщинам.

— Несчастная малышка, — пробормотал Фрэнсис, — когда-нибудь она проклянет свою жизнь, а заодно и нас за то, что произвели ее на свет. Может, ей лучше и не жить вовсе?

Анна поспешно вынула девочку из колыбели и тесно прижала к груди.

— Ну конечно, ты именно так и должен думать. Таким ребенком ведь не похвастаешься перед бражниками друзьями.

Фрэнсиса перекосило от этих слов, он круто повернулся и вышел из детской. Анна слышала, как он спешно прошел через людскую. Через несколько минут был слышен стук копыт.

Фрэнсис больше нигде не останавливался. Он и его свита следовали в Лондон. По его виду все сразу поняли, что лучше Ловела ни о чем не расспрашивать. В Вестминстере Фрэнсис узнал, что Колингбоурна наконец-то схватили. Фрэнсис был включен в состав суда пэров, которым предстояло вынести приговор.

Через неделю под председательством Норфолка и Стэнли состоялось заседание суда. Никакие представители Филиппа не могли спасти предателя от чрезмерно сурового приговора — его ждали чудовищные мучения.

Ричард коротко бросил:

— Таков закон. Разве мы должны менять его ради таких, как он? Другие, ничуть не хуже его, а то и лучше, тоже становились жертвами таких приговоров. Да я и пальцем не пошевелю, чтобы облегчить его участь.

Итак, Колингбоурна казнили, предварительно кастрировав и выпотрошив внутренности. В тот же самый вечер, словно нарочно, в Вестминстере состоялся пышный прием с музыкой и танцами. Вопреки обыкновению, королева оставалась в зале до самого конца. Она сидела на возвышении, где специально для нее поставили кресло с высокой спинкой. После смерти сына она с каждым днем все больше угасала и, в отличие от мужа, который иногда прибегал к снадобьям, не могла найти никакого забвения. Нужно время, время все исцеляет, успокаивали ее жены заезжих баронов и графов, глядя на исхудавшее, осунувшееся лицо Анны, кожа на нем натянулась так туго, что казалось, непроходящий румянец вот-вот сожжет ее. Придворные дамы поначалу говорили королеве то же самое, но потом убедились, что ее горе не в силах излечить ничто. Время шло — лето перетекло в осень, затем наступила зима с ее дождями и мокрым снегом, — но к лучшему, как все надеялись, ничего не менялось. Горящие скулы на лице Анны выпирали все сильнее, тени под глазами становились все темнее. Все удивились, что королева решила остаться на приеме до конца, боялись — выдержит ли она, ведь подобные мероприятия очень утомительны. Но ее присутствие придавало особый оттенок происходившему: Анна словно заставляла всех забыть о недавно разыгравшейся трагедии — казни предателя. Филипп, присутствовавший при казни Колингбоурна, подумал о том, что Анне требуется ничуть не меньше мужества и выдержки, чем ему там — во время жуткой церемонии. Она, измученная своим горем, улыбалась всем, была любезна и приветлива. Иногда только украдкой наблюдала за Джоном Глостером, который верной тенью повсюду следовал за отцом. Встретившись с Филиппом взглядом, королева слабо помахала рукой, приглашая его присесть рядом. Филипп немедленно повиновался и негромко сказал:

— Не устали? Ведь кончится все это не скоро. Может, пойдете отдохнуть, ваше присутствие и так уже сыграло свою роль.

Она покачала головой и слабо улыбнулась.

— Да нет, это мне еще по силам. Не так уж и много от меня требуется. — Она искоса поглядела на Филиппа. — Вы там были?

— Да. Ну что вам сказать? Таков закон. Но, наверное, у себя на севере Колингбоурн был другим, во всяком случае, люди его любили.

Анна закашлялась, сначала слегка, потом кашель начал душить ее. Филипп заметил, что она поспешно прикрыла рот рукой, затем незаметно вытерла ее о юбку. Быстро наклонившись к Анне, Филипп решительно взял ее за кисть и повернул руку ладонью вверх. Она попыталась освободиться, но он уже все заметил.

Замерев на мгновение, Филипп вытащил носовой платок и отер кровь. Сунув платок в карман камзола, он мягко спросил:

— И давно это у вас, Ваше Величество?

Анна вырвала руку.

— Точно не припомню. Иногда бывает лучше, иногда хуже. Я сама жгу платки, чтобы никто не видел пятен. — Королева пристально посмотрела на Филиппа. — Не хочу его тревожить, пока можно. Впрочем, скоро он и так узнает.

— А что доктора? Это же безумие, они умеют лечить куда более тяжелые болезни…

— Дорогой мой друг, чтобы доставить удовольствие мужу, я прямо-таки окружила себя врачами. Но вы же прекрасно знаете, что все здесь гадают, сколько мне осталось. Может, только он один ни о чем не подозревает.

Анна резко откинулась на спинку стула и замолчала. Музыканты настраивали инструменты. В противоположном конце зала Елизавета Йорк, подняв свое очаровательное, цветущее личико, оживленно беседовала с дядей. Неожиданно в душу Филиппа закралось сомнение — такое немыслимое и такое оскорбительное, что все в нем взбунтовалось. Он заметил, что Ричард, не обращая внимания на девушку, смотрит мимо нее на жену. Поймав его взгляд, Анна улыбнулась. Филипп вспомнил, что такими же многозначительными взглядами они обменивались в большом зале Миддлхэма. Праздник и тогда был в самом разгаре, музыканты так же настраивали инструменты. С тяжелым чувством Филипп подумал: «Нет, все он знает».

У короля должен быть наследник. Об этом без устали твердили в совете. Абсурдно, что мужчина, не достигший и тридцати трех лет, объявляет своим наследником племянника. С этим не могли примириться и приближенные короля. Все считали, что Ричард должен жениться. Правда, сказать это в лицо Его Величеству никто не отваживался. Пребывая в сомнениях и тревоге, все ждали удобного случая, чтобы можно было открыть рот.

Безотлагательного решения требовало еще одно, хотя и менее значительное дело: дочерей покойного короля Эдуарда необходимо было срочно выдать замуж, чтобы отвратить от них взгляды Генриха Тюдора. Пристроена была лишь одна из сестер — на ней женился виконт Уэльс. Тюдор уже дал обет верности старшей, Елизавете, заслужив этим одобрение своих сторонников. Выходило, что Елизавете надо было найти партию как можно скорее.

Ричард предложил, чтобы советники сами назвали имя жениха. Единственное, что требовалось, — избранник должен быть равным ей по крови. Ричард не унизит памяти брата, предложив его дочери менее достойную кандидатуру. Он обещал племянницам, что обязательно найдет им ровню, и слов своих нарушать не собирался, даже если Генрих Тюдор намерен образовать из дочерей короля Эдуарда личный гарем.

Предложение короля немного остудило советников: ведь холостяков, отвечающих его условию, найти нелегко. Они попробовали зайти с другой стороны: если уж Елизавету нельзя выдать замуж немедленно, ее следует хотя бы отвратить от Франции. Да, и еще одно: ее собственный нрав. Леди Елизавета вела себя при дворе слишком независимо, поступая то и дело так, как ей заблагорассудится. Приближенные Ричарда пришли к единому мнению, что ей необходимо в самые короткие сроки подыскать более надежное жилище, пока не удастся избавиться от Тюдора.

— Поскольку мужа Елизавете пока найти не удается, — заявил Рассел, — следует отправить ее к братьям, в Тауэр.

Предложение казалось разумным: Тауэр — самый надежный и наилучшим образом охраняемый королевский дворец, его апартаменты ничуть не уступали другим по комфортабельности. Но Ричард, сидевший чуть в стороне от стола и прижимавший ладони к вискам, словно защищался от раздражавшего его шума голосов, при этих словах встрепенулся. Выражение его лица заставило всех замолчать. Он обвел собравшихся тяжелым взглядом и обратился к канцлеру — угроза, скрытая в его словах, причудливо переплеталась с насмешкой:

— Боже милосердный! Вы хотите, чтобы я столь неправедным образом обошелся с той, кто спит и видит выйти за меня замуж?!

Кое-кто не удержался от горестного вздоха. Ричарду бы следовало понять, что его советники давно знали о планах мамаши Вудвил и теперь с опаской ждали, не совпадет ли с ними и решение самого короля. Ричард вышел из комнаты. На Фрэнсиса, старшего по рангу члена совета, была возложена весьма неприятная миссия — выяснить, на самом ли деле король собирается испросить благословения Рима на то, чтобы взять в жены племянницу? Фрэнсису пришлось повиноваться общему решению. Позже, выходя из зала заседаний, он не без оснований назвал своих коллег дураками, ибо только дурак мог заподозрить то, о чем только что шла речь в совете. В самом деле, чем могла похвастать эта девица, кроме собственных форм, а Ричард вовсе не из тех мужчин, кто клюет на такую дешевую приманку.

Фрэнсиса догнал Кэтсби. У него аж живот подвело от ужаса при одной только мысли, что дочь Елизаветы Вудвил может стать королевой: наверняка она найдет способ расквитаться с теми, кто был в Понтефракте, когда казнили ее дядю Риверса и сводного брата Ричарда Грея. От Фрэнсиса и Кэтсби — первый был то ли раздражен, то ли смущен возложенной на него задачей, а второй трясся от страха — Ричард узнал, о чем шушукались люди на каждом городском перекрестке и в каждом углу его собственного двора, пока он пытался справиться с горечью недавней утраты. Вот, оказывается, как: мало того, что Елизавета хочет видеть свою дочь на троне, он и сам соизволил обратить на племянницу внимание и даже нашел ее весьма привлекательной.

Ричард решил внести ясность в этот вопрос: сначала в частных беседах, а затем публично он так решительно отрицал это, что члены совета успокоились, а сплетники устыдились и замолчали. И все равно слухи потихоньку расползались. Архиепископ Ротерхэм, прощенный, несмотря на непосредственное участие в заговоре Гастингса, допущенный к процессии коронования нового властителя Англии, занявший прежнее место в совете, отправил Генриху Тюдору злорадное письмо, в котором извещал, что подготовка к свадьбе идет полным ходом.

Узнав об этом, Генрих лихорадочно принялся искать себе новую невесту. Елизавета, все время остававшаяся в стороне от этих брачных интриг, отправилась вслед за сестрами в Шериф-Хаттон. Как заметил Ральф Эштон, там ей легче будет скрывать разочарование, развлекая своего кузена — маленького графа Уорвика. Тот был еще слишком невинен, чтобы принимать все сказанное и увиденное за чистую монету. Ему надлежало просто радоваться жизни.

Наступил июнь, Ричард отправился в Ноттингем. Фрэнсис находился в Саутгемптоне и внимательно следил за тем, что происходило на Ла-Манше. Норфолк собирал силы на востоке, а сэр Уильям Стэнли действовал в интересах брата Томаса^{162} в западных графствах. Вскоре в Англии появился Генрих Тюдор^{163}.

Еще под Рождество всем стало ясно, что в этом году он непременно будет здесь. На стороне Тюдора выступали несколько сот английских изгнанников, а также две тысячи французов-преступников, отпущенных из тюрем под гарантию участия в английском походе Генриха. Кроме того, он заручился обещанием французов помочь деньгами и предоставить флот.

— Да поможет Бог нашему бедному народу, ведь этот сброд может черт знает что натворить! — запричитал Перси, когда узнал о возвращении Тюдора во главе банды головорезов.

После ужина Перси зашел к Филиппу. Вид у него был непривычно задумчивый. Убедившись, что Хью поблизости нет, он негромко спросил:

— Правду ли говорят, что Стэнли отправился к своему брату в Шропшир?

Филипп сосредоточенно изучал свой меч, потом кинжал. Отшвырнув в сторону старую плеть, он взял новую, стал взвешивать ее на ладони, затем слегка подбросил, положил на место и только после этого ответил:

— Правда. Король отпустил его.

— Боже милосердный, он что, из ума выжил?

— Боюсь, что так, хотя и не так, как вы думаете. — Филипп потрогал тяжелую упряжь. В общем-то никакой нужды во всем этом осмотре не было, ему просто хотелось чем-нибудь занять руки. Краем глаза Филипп заметил, что Хью кружит неподалеку. Филипп позволил ему забрать снаряжение. Откинувшись на спинку стула и глядя на обеспокоенное лицо приятеля, он спросил:

— Если семейство Стэнли решит изменить, их ничто не остановит, не правда ли? Какой же смысл удерживать одного, когда остальные уже свободно орудуют на западе?

— Как это какой смысл? Именно поэтому и нельзя отпускать его!

— Да не сказал бы — у его брата большой отряд, — мрачно заметил Филипп. — Впрочем, в ваших словах есть доля истины. Самого Стэнли здесь заменит его сын, и отцу хорошо известно, что король… скажем, попросил об этом. Больше мы сделать ничего не можем.

— С тыла нас, если не ошибаюсь, прикрывает Нортумберленд, который ох как по ветру нос держит, — медленно произнес Перси. — Вспоминаю, как король разделал его под орех, когда он летом у Тьюксбери пропустил шотландцев. В общем-то это слабак и ничтожество. Ладно, посмотрим.

Через некоторое время при дворе появился сын Стэнли, лорд Стрейндж. Это был молодой человек с невыразительной внешностью. Глаза его беспокойно бегали. Почему, понять нетрудно, подумал Филипп. Он был встречен со всеми почестями, полагающимися ему по рангу, и стоял по правую руку от короля, когда прощался с ним. Оставалось только ждать, как поведут себя в ответственный момент члены этого непростого семейства.

Ветер, настойчиво относивший английские суда к берегу, погнал флот Тюдора мимо сторожевых постов в Саутгемптоне, прямо к побережью Уэльса. Через четыре дня об этом стало известно в Ноттингеме. Ричард немедленно разослал своим военачальникам письма, в которых приглашал их на совет в Ланкастер. Граф Норфолк получил послание через двадцать четыре часа. Фрэнсис, который был в это время в Саутгемптоне, — примерно через полтора суток. Лорд Стэнли, находившийся ближе остальных, не спешил с ответом, но в конце концов откликнулся. В своем ответе он сообщал, что прибудет при первой возможности, но сейчас он болен.

— Не верю! — хрипло рассмеялся Линкольн.

Этой же самой ночью Стрейндж попытался ускользнуть, но был замечен и водворен на место. Он рыдал, умолял помиловать его и признался, что дядя, который вроде бы должен был оберегать от вторжения противника валлийские границы, на самом деле давным-давно вступил с ними в сговор и склонил к измене его, Стрейнджа. При этом Стрейндж уверял, что отец появится.

— Позвольте только написать ему — и он непременно будет здесь!

Такое разрешение было дано. Под неусыпным присмотром Ральфа Эштона и Филиппа Ловела обезумевший от страха молодой человек нацарапал отчаянное письмо отцу. Подпись присыпали песком, сверток запечатали, и письмо отправилось нарочным к адресату. Лорд Стрейндж был заключен под стражу и оставлен наедине с самим собой.

Как только Фрэнсис получил королевское послание, немедленно выехал из Саутгемптона. На следующее утро за ним должны были двинуться отряды, собранные на юге. Ожидалось, что в Бэнбери к ним примкнут войска из центральных графств.

Чуть позже, уже в пути, Фрэнсис немного изменил свои планы и, поручив командование Гарри Расселу, свернул в сторону своего имения Минстер-Ловел.

Гонец, которого Фрэнсис послал загодя, времени даром не терял.

Въехав во двор, Фрэнсис обнаружил, что люди уже собрались и с нетерпением ждут его команды. Бегло осмотрев выстроившиеся перед ним ряды, Фрэнсис удовлетворенно кивнул управляющему, соскочил с коня и поспешно направился к южному входу. Тем временем слуги выводили из конюшни свежих лошадей. Не пройдет и нескольких минут, как они будут оседланы, и все быстрым шагом отправятся в путь.

Фрэнсис не видел Мод с самой Пасхи. Ему показалось, что она заметно выросла. Девочка узнала его по звуку приближающихся шагов и, сначала неуверенно, но затем все быстрее — пошла ему навстречу. При этом она широко улыбалась и показывала Фрэнсису свои три молочных зуба. За Мод озабоченно следовала няня, но ей доставляло много усилий не отставать от подвижной, легкой в движении девочки. Фрэнсис заметил, что у Мод очень гладкая, чистая кожа — никаких ссадин и шишек, отсутствием которых не мог в свое время похвастаться Уилл.

Две-три минуты, которые отвел себе на это свидание Фрэнсис, неизбежно перешли в добрые четверть часа. Стремительно спускаясь вниз, во двор, Фрэнсис заметил, что дверь в людскую приоткрыта. Он четко помнил, что, когда поднимался в детскую, дверь была плотно закрыта. На мгновение Фрэнсис остановился, размышляя, не заглянуть ли в большой зал на первом этаже, — но затем быстро, не оглядываясь, двинулся к выходу.

До боли стиснув ладонями дверную ручку, Анна прислушивалась к его шагам. Ей казалось, что она стояла вот так — неподвижно застыв в ожидании — несколько часов. Если бы Фрэнсис хотя бы чуть-чуть повернул голову в ее сторону, когда проходил мимо, — она немедленно вышла бы из своего укрытия. Но Фрэнсис не задержался ни на мгновение. Анна не могла понять, что ее больнее ранило — злость мужа или его равнодушие. Шаги затихли вдали. Анна широко распахнула дверь и, не обращая внимания на Мод и изумленную няню, бросилась через детскую к лестнице, ведущей к башне. Внизу раздавались голоса, послышался стук затворяемых ворот.

Анне и в голову не могло прийти, что Фрэнсис уедет вот так, не сказав ей ни слова. Содрогаясь от рыданий, путаясь в юбках, она бросилась наверх, в комнату, откуда были видны ворота.

Двор представлял собой скопище людей, повсюду воинственно торчали поднятые вверх копья с развевающимися на ветру полотнищами. Волнами набегал многоголосый гул, доносился лязг оружия, ржание лошадей и нетерпеливый стук копыт, возгласы женщин, вышедших проводить своих мужей.

Объезжая выстроившееся перед ним воинство, Фрэнсис улыбался и поощрительно похлопывал то одного, то другого по плечу. Взгляды, которыми его провожали, однозначно свидетельствовали о том, что его любят, им гордятся. Кираса Фрэнсиса матово светилась на солнце, над его головой горел, словно политый кровью, штандарт.

Анна увидела, как к Фрэнсису подвели лошадь. Ну сейчас, хоть сейчас-то он должен обернуться! Так и произошло, но подоконник был слишком широкий, опершись на него, очень трудно было выглянуть наружу. Поэтому Фрэнсису непросто было разглядеть Анну, застывшую в глубоком проеме окна. Ветер шевелил его волосы. На какое-то мгновение он замер в седле, поднял голову и поглядел в сторону замка с тем странным, не поддающимся определению выражением, которое так часто смущало ее.

Выражение лица Фрэнсиса изменилось, взгляд просветлел: няня поднесла Мод к окну, чтобы она помахала отцу на прощанье. Он послал ей воздушный поцелуй, отвесил поклон, как знатной даме, затем стреножил и развернул лошадь. Отдав давно ожидаемый приказ к выступлению, он поскакал вперед. За ним длинной вереницей двинулись остальные — сначала конные, затем пешие.

Копыта последней лошади громко простучали по булыжникам мостовой. Ворота закрылись.

Фрэнсис нагнал графа Норфолка неподалеку от Бэнбери. Здесь же был Саррей с отрядами из восточных графств. В Ланкастер они вошли до прибытия короля, перед заходом солнца в город ступили его передовые части. Вскоре появился и сам Ричард. Граф Нортумберленд сообщал ему, что идет со своими северянами следом, он собирал людей в такой спешке, что сразу догнать отряды Его Величества было невозможно.

Завтра армия Нортумберленда обязательно будет в Ланкастере. Ричард передал записку с каракулями графа Норфолку и, встретив его взгляд, только слегка усмехнулся и пожал плечами.

Прибыл гонец от Йоркского мэра: тот недоумевал, отчего Его Величество не обратился к городу с требованием послать людей для защиты от общего врага? Ричард спокойно отвечал, что этих людей послали прямо в Ланкастер. Однако он сомневался, что они успеют к началу сражения с силами Тюдора.

Крепко выругавшись, Норфолк передал письмо Нортумберленда Фрэнсису, а Ричард, криво усмехнувшись, произнес:

— Говорят, голуби слетаются к себе на насест, Джек. Боюсь, что нам придется обойтись без милорда Нортумберленда.

Даже если не брать в расчет последнего, а также семейство Стэнли (ответа на страстный призыв Стрейнджа так и не последовало), силы их, согласно расчетам, несколько превосходили силы Генриха Тюдора. За время марша через Уэльс Генриху так и не удалось собрать серьезных подкреплений. Селяне наблюдали за его продвижением вполне равнодушно, поэтому на свою сторону ему удалось привлечь только Риса Томаса и его людей. Томас, который в свое время принес клятву верности королю Ричарду, был послан во главе крупного отряда охранять южные границы королевства. Однако Тюдор, прослышав, что он рядом, прельстил его перспективой генерал-губернаторства в Уэльсе. Томас охотно принял предложение и переметнулся вместе со своим отрядом на его сторону.

На следующий день появился, как и обещал, граф Нортумберленд. Он по-прежнему жаловался на усталость своих людей и выражал надежду, что король сумеет учесть это и позволит ему идти в арьергарде армии, которая готовилась выступить на следующее утро.

— А может, им лучше просто поваляться денек в постели в ожидании сообщений с поля боя? — невинно осведомился Фрэнсис.

Ответом ему стал взгляд, в котором подозрительность была смешана с откровенной злобой. В конце концов Нортумберленду было разрешено поступать по собственному усмотрению. Поскольку час был поздний, все отправились по домам.

Наутро собрались очень рано — на городские стены едва упали первые лучи солнца.

Норфолк с сыном двинулись в авангарде, за ними — Ричард, рядом с ним — Нортумберленд, замыкали шествие его люди.

Горожане высыпали поглазеть на выступающую в поход армию. Пересекая мост, король задел шпорой за булыжник, отвалившийся от парапета. Какая-то старушка закричала, что и дня не пройдет, как ему придется преклонить голову. На мгновение наступило настороженное молчание, которое разрушил чей-то пронзительный крик. Несколько рыцарей королевского двора резко натянули поводья. Один из них грубо выругался и, повернув назад, схватил старуху за плечо. Она не предприняла ни малейшей попытки к сопротивлению. Толпа испуганно расступилась. Спрыгнув с лошади, рыцарь потащил свою пленницу к мосту.

Король ждал на другом берегу реки. Не понимая, что происходит, женщина в страхе смотрела на него и беспокойно теребила юбку. Ричард заговорил спокойно, пристально вглядываясь ей прямо в глаза:

— Тебе что, видение было?

Но она не могла вымолвить ни слова, только дрожала, вцепившись в юбку.

Выпрямившись в седле, Ричард дал знак рыцарю отпустить старуху и отвернулся. Кто-то из королевской свиты настаивал, чтобы старуху наказали, но Ричард отрицательно покачал головой и энергично пришпорил коня. Скромно держась рядом, Нортумберленд обронил:

— Не обращайте внимания, сир, мало ли сумасшедших — особенно здесь, на юге?

К этому времени уже стало известно, что Тюдор движется на юг от Стаффорда. В Шропшире к нему присоединился граф Шрусбери, приведший с собой значительные силы, собранные Хамфри Тэлботом. Теперь все они, судя по всему, повернули к Лондону, тогда авангард мятежников наверняка столкнется с королевскими войсками к западу от Ланкастера. Где-то посередине в нерешительности топтались отряды Стэнли: они то продвигались немного вперед, то отступали. Разведка сообщила, что в конце концов они остановились недалеко от деревушки под названием Маркет-Босворт.

Лагерь разбили совсем рядом с пикетами, выставленными сэром Уильямом Стэнли. Южнее, по другую сторону от главной дороги, развевались штандарты его брата Томаса. Именно отсюда должен появиться Тюдор, если Стэнли окажет ему сопротивление. Солнце уже клонилось к закату, когда в отдалении показались первые знамена.

Сгустились сумерки, лагерь готовился ко сну. Ричард обходил войска, останавливаясь поговорить с каждым, кого знал. Таких было немало: те, кто пришли с севера независимо от графа Нортумберленда, задолго до этого охраняли границы страны под началом Ричарда.

Ричард расположил свои центральные войска на пути отряда Тюдора, придав левому флангу очертания вытянутой руки, прикрывающей позиции лорда Стэнли. В ответ на очередной призыв соединиться с королевскими силами Стэнли, как всегда, принялся пространно объяснять, почему это невозможно сделать. К тому времени Ричарду было известно, что оба брата тайно встречались с Тюдором.

Закончив обход войск, Ричард отправился к себе в палатку немного отдохнуть. Филипп, побывав в расположении своего отряда, последовал за ним. Сидя в палатке, король неторопливо потягивал вино, а его оруженосец лишний раз проверял готовность оружия. По знаку хозяина юноша удалился, Филипп подошел посмотреть на его работу. Рядом со шлемом лежала золотая диадема. Заметив украшение, Филипп ухмыльнулся и произнес:

— Ваше Величество верны своим привычкам. И это несмотря на то, что все рыцари вашего двора неустанно клянут эту диадему, принадлежавшую когда-то Глостерам. На поле боя она как магнит неудержимо притягивает и конных и пеших.

Словно не слыша его слов, Ричард рассеянно спросил:

— Филипп, сколько времени я уже на троне?

Что-то в голосе короля заставило Филиппа поднять голову. Он ответил:

— Два года. К нашей всеобщей радости.

В серых глазах короля мелькнула насмешливая искорка.

— Сдается мне, что вы сделались настоящим придворным. — Ричард немного помолчал, лег на походную кушетку, положив под голову руки. — При мне только однажды созывали парламент. Но работа шла неплохо. Приняли несколько новых законов. Словом, парламентарии знают свое дело. Ну, а Линкольн — тоже научится. — Заметив, как изменилось лицо Филипп, Ричард рассмеялся и пояснил: — Я просто заглядываю вперед. Он — мой наследник, настанет день, когда ему придется этим наследием распоряжаться. Надеюсь, Линкольн простил меня, ведь я оставил его присматривать за северными графствами. Знаю, сначала он очень обиделся, но ведь нельзя же обнажать границы.

Стояла теплая, почти безветренная ночь.

Направляясь к выходу, Филипп небрежно заметил:

— Когда Тюдор со своими войсками разбивал лагерь, я заметил неподалеку от них знамена Оксфорда. Интересно, помнит ли он о том, что вы выплачивали его жене пособие из своего собственного кармана, иначе она просто умерла бы с голоду?

— Она сестра графа Уорвика, но вовсе не должна страдать за проступки, совершенные братом. Что касается Оксфорда, он всю жизнь служил Ланкастерам и предпочел тюрьму и изгнание клятвопреступлению. Он единственная крупная фигура у Тюдора, его одного я по-настоящему опасаюсь. — Ричард слегка приподнялся на локте. — Скажите, Филипп, вы верите в милосердие Господне?

— Конечно. А как же иначе выдержать муку самопознания?

— Ну а я не верю. Я верю в суд Божий и вечную муку, на которую обрекают непрощенных грешников.

— Непростительный грех — это личное ощущение, которое даровано человеку, чтобы он умел проклинать худшее в себе. Но душой своей и грехами этой души человек не волен распоряжаться — ни казнить, ни миловать. Он способен только нести бремя совершенных им грехов — свидетелей того, что он смертен. — Филипп быстро обернулся и встретил немигающий взгляд Ричарда. — Мы несем ответственность за свои деяния, но в глазах Бога — мы только маленькие песчинки, и нет души, которую бы Бог выделял среди миллионов других душ. Так мне сказал один умный человек. Я разозлился, когда он обвинил меня в высокомерии, но потом понял, что он прав.

— Это был священник? Ну что же, может, в ваших глазах он был действительно прав. — Ричард потянулся к бутылке, наполнил бокал, снова откинулся на кушетке и стал внимательно наблюдать, как перетекает песок в часах. — В своей жизни я часто творил зло сознательно, но чаще всего все происходило помимо моей воли. От всего этого мне никогда не очиститься.

Темнело. Из-за высокого Амбьенского холма послышался звон колоколов — в аббатстве служили вечернюю молитву.

— Бог покидает сей бренный мир, — произнес Филипп, зябко передернул плечами, вернулся в палатку и опустил за собой полог.

Пламя свечей отражалось золотистыми язычками на стенках палатки, на разбросанных по столу и сундуку бумагах.

Филипп наклонился, чтобы подобрать упавшую перчатку. Наблюдая за ним, Ричард теребил на пальце массивное кольцо.

— Неделю назад я получил письмо от сестры из Фландрии. Умер Эрар Де Брези. — Увидев, как мгновенно застыла в воздухе протянутая рука Филиппа, Ричард отвел глаза. — Все никак не мог выбрать времени, чтобы сказать вам раньше. Насколько мне известно, вы были знакомы с ним. Последние годы он сильно болел и никогда не выезжал из своих владений. Говорят, за ним очень трогательно и преданно ухаживала жена. — Ричард снова начал теребить кольцо. — Сестра уже давно не была в Англии. Я все никак не удосужусь пригласить ее в гости. Как вы посмотрите на то, чтобы съездить в Малин^{164} в качестве моего личного посланника?

Импульсивным движением Филипп отбросил в сторону железную перчатку. Она со звоном и неприятным скрежетом упала на кирасу. Филипп съежился, как будто бы у него внезапно замерзла спина. Наступило молчание. Наконец он сказал:

— Выходит, вы все знали?

— Согласитесь, Филипп, — когда мы уезжали из Сен-Омера, у меня были все основания для… предположений. Фрэнсис не имеет к этому ни малейшего отношения. Дело в том, что моя сестра очень симпатизировала мадам Де Брези. — Несмотря на то что Ричард тщательно подбирал слова, истинный смысл услышанного дошел до Филиппа: он то мертвенно бледнел, то становился пунцовым. Когда краска бросалась ему в лицо, шрамы на щеке становились белыми. Король искоса посмотрел на собеседника и не спеша отвел глаза. — Я не имел ни малейшего желания вмешиваться в ваши дела. Но вы не женаты, а ведь это же чистейшая нелепость, чтобы у человека в вашем положении не было наследника. И еще совсем не поздно подумать об этом.

— Уиллоуфорд я уже обещал Хью… — Слова падали медленно, Филипп все еще не мог оправиться от признания Ричарда. — Да и другие земли тоже. Он, конечно, никогда не станет ловить меня на слове, но… я сам не смогу нарушить данного мной обещания.

— Хью ничего не потеряет, если вы не сдержите слова. В этом вы можете на меня положиться. Подумайте лучше о себе.

Филипп уставился на свои руки — они дрожали.

— Это мое самое большое желание, — едва слышно заговорил он, — но если быть до конца откровенным, я очень боюсь. Она была почти ребенком, понадобилось почти десять лет, чтобы она поняла, чем обязана мне, да и муж ее тоже.

— Да, срок немалый, — спокойно согласился Ричард, — но люди меняются, надо быть дураком, чтобы не понимать этого. Ладно, поезжайте, сами разберетесь на месте. — Ричард запнулся. Немного помолчав, заговорил снова, с прежней осторожностью выбирая слова: — Конечно, должен сказать свое слово эрцгерцог Максимилиан, но моя сестра всегда будет на вашей стороне. У него и без того немало проблем во Фландрии со знатью из круга жены. Я полагаю, надежный человек, который будет все время рядом, ему не помешает. В общем, никаких особых препятствий я не вижу. Более того, уверен в том, что, если все получится, вам придется разрываться между Англией и Фландрией.

— Неужели вы думаете, что я буду искать убежища в поместьях Эрара Де Брези? Я постараюсь взять жену с собой в Англию, если, конечно, мадам окажет мне честь. А эрцгерцог пусть распоряжается землями Де Брези по своему усмотрению.

Ричард задумчиво посмотрел на Филиппа и после непродолжительной паузы сказал:

— Боюсь, это будет невозможно. — Ответом ему было угрюмое молчание. Он поднялся на ноги, нетерпеливо отбросил подушки. — Право, Филипп, не надо упрямиться. Эрара Де Брези нет, и если есть на Небесах хоть капля милосердия, то спит он спокойно. Жизнь долгие годы была ему только в тягость, и вряд ли Эрар поблагодарил бы того, кто заставил бы его вновь испытать мучения последних лет. Он заболел вскоре после того, как вернулся из Лотарингии, куда ездил улаживать дела герцога. Потом вроде бы поправился, но вдруг зимой в Нанси, как раз в то время, когда вы уехали в Палестину, умер его сын. Как его звали, кажется, Огюст? И это был конец. Потом восемь лет Эрар не вставал с постели, не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, даже дар речи потерял. За ним ухаживали, как за грудным младенцем. Смерть явилась для него избавлением.

Немного помедлив, Филипп спросил:

— Неужели первый удар с ним случился, когда он вернулся из Лотарингии? Сразу после нашей с ним встречи?

Молчание Ричарда подтвердило догадку Филиппа.

Филипп подошел к выходу и машинально приподнял полог. Наступила ночь. В непроницаемой тьме виднелись огни костров, разбросанных по территории лагеря. Земля здесь была сухой, потрескавшейся. Сквозь неверное, колеблющееся пламя костров виднелся высохший кустарник.

Филипп вышел на свежий воздух. Ричард встал рядом с ним.

— Что случилось, то случилось, Филипп. Если бы людям было дано знать будущее, отпала бы нужда в молитвах. — Они вернулись в палатку. На крышке сундука лежали два запечатанных пергаментных свитка. Словно взвешивая, Ричард слегка подбросил их на ладони. — Так вот, Филипп, — твердо произнес король, — у меня для вас есть поручение. Одно из этих писем адресовано моей сестре, во Фландрию. За ним последует кое-что еще, но это послание вы вручите лично ей, отдадите сестре в руки. Что касается другого письма, — второй свиток, перевязанный лентой, был явно больше и тяжелее первого, — то оно для вас. Это дарственная на земли, находящиеся в настоящий момент в собственности короля. Они расположены не так уж далеко от Уиллоуфорда, и я передаю их вам во владение в знак признательности за долгую и верную службу. Это будет нелишне в переговорах с Максом, он ведет счет таким вещам. Вы всегда отвергали мои дары, да и сейчас я вам ничего не навязываю. Пока об этом деле знаем только мы с Линкольном, да еще Кендал — он составлял дарственную. Поразмыслите об этом и дайте мне знать, к какому решению пришли.

Ричард передал свитки Филиппу. Затем посмотрел на мерцающие огни лагеря и сказал:

— Становится прохладно. Смотрите, небо совсем чистое. Завтра, похоже, будет солнечный день.

Немного погодя Филипп ушел. Вероятно, Хью поджидал его. Но в мыслях Филипп был далек от Хью, который наверняка все еще возился с его амуницией.

Когда рука повреждена и долго находится в подвешенном состоянии, не сразу чувствуешь облегчение, когда снимают повязку. Так и Филипп сейчас — он еще не отдавал себе отчета в том, что оковы спали. Возникло и постепенно нарастало некогда испытанное и забытое ощущение внутренней душевной боли.

Филипп не стремился забыть Мэг: какая-то часть его сознания как бы сама собой выключилась. Теперь чувства вновь оживали, и вместе с дорогим сердцу образом вернулось ощущение щемящей тоски, утраты и невыносимой тяжести, которую предстояло нести. Стена, отделившая Филиппа от этой женщины, казалась ему высокой и прочной. Но чувство раскаяния и стыда за несчастье, причиной которого он стал; за оскорбление, нанесенное человеку, некогда ставшему ему другом; за опасность, лицом к лицу с которой он оставил Мэг; за наказание, которому ее могли подвергнуть; чувство вины никогда не проходило у него. В памяти все смешалось, но кошмар этой унизительной сцены с Де Брези перед отъездом из Сен-Омера постоянно преследовал Филиппа. Он четко помнил лишь, что Фрэнсис не пускал его из комнаты, твердо заявив, что либо привяжет Филиппа к кровати, либо вызовет стражу, но не позволит ему отправиться на поиски Эрара Де Брези и его жены. Тогда Филипп подумал, что Фрэнсис действительно может так сделать. В конце концов Фрэнсис известил обо всем герцогиню Бургундскую. Ее ответ почти дословно совпал с предостережениями Фрэнсиса: самое лучшее, что Филипп может сделать для Маргарэт, — как можно быстрее покинуть Фландрию, а уж она позаботится о том, чтобы с ней ничего не случилось. Доводы были достаточно убедительными. Спорить Филипп не решился. За что и был впоследствии наказан — просыпался ночью в холодном поту, вскакивал, дрожа от страха, потому что ясно слышал зовущий голос Мэг.

Осень перешла в зиму.

Филипп тайно отправил герцогине в Лилль письмо, в котором умолял сообщить, как поживает Мэг. Из ответного послания он узнал, что все в порядке и будет и впредь в полном порядке, если только он, Филипп, не станет вмешиваться. Именно этот ответ и погнал Филиппа по белу свету. Оставаясь в Англии, он не смог бы отвечать за себя: ведь Бургундия была так близко, их разделял всего лишь узкий пролив.

Под ногами хрустнула сухая ветка. Сунув руку в карман камзола, Филипп ощутил жесткую поверхность пергамента. Над деревьями стоял белый полумесяц. Филипп внезапно остановился и вслух произнес:

— Мэг.

Если бы только она смогла простить его, если бы позволила позаботиться о ней… если бы он сам смог бы себя простить…

Справа от Филиппа послышались какие-то голоса, и при свете костров стал виден тускло отливающий золотом лев — штандарт Норфолка.

Погрузившись в невеселые мысли, Филипп совсем забыл о том, что завтра — бой.

На дежурстве здесь стояли люди Говарда. Немало удивившись рассеянности Филиппа, они проводили его через лагерь. Филипп взобрался на дальний склон холма взглянуть на поле перед Маркет-Босворт. Внизу, на поросшем вереском лугу стоял, упираясь в небо колокольней, бенедиктинский монастырь.

Вскоре после возвращения из Иерусалима случай забросил Филиппа в Эссекс, и он провел ночь в Колчестере^{165} под одной крышей с монахами. В молодости он нередко бывал здесь, общаясь с купцами, отправлявшими морем свои товары в Кале. Позже он целиком посвятил себя службе герцогу Глостеру. Приезжать стал реже. Теперь у него были люди, которые могли бы проследить за своевременной отправкой шерсти из Вудстока в Лондон и Колчестер. Так что гостеприимством братьев-монахов Филипп не пользовался уже давно и был неприятно удивлен, столкнувшись здесь с человеком, который когда-то был монахом в Ридинге. Наполовину священник, наполовину хирург, этот человек обладал необыкновенной проницательностью.

— Доброго вам пути, сэр, — сказал он на прощанье. — И пусть во время вашего путешествия забудется все.

Не забылось.

Ворота аббатства все еще были освещены. Филипп сбросил плащ, перекинул его через руку. Пути до цели и обратно было минут сорок, не более, а до подъема — несколько часов. Какой-то офицер, которому, по-видимому, не спалось, как и Филиппу, попросил передать Хью, чтобы тот его не ждал. Филипп пошел вниз по склону.

Вскоре после полуночи подул ветер. Луна зашла за тучу. В воздухе постепенно стала ощущаться предрассветная прохлада.

Фрэнсис не спеша обходил лагерь, в котором все заметнее было движение людей. Фрэнсис скорее почувствовал, чем увидел — его окружала непроглядная тьма, — что к нему кто-то приближается. Он быстро подошел к ближайшему костру и в свете пламени узнал кузена. Филипп спросил:

— Я вижу, вы уже поднялись, Фрэнсис. Чего это в такую рань?

— Следую вашему примеру. Я заходил к вам в палатку несколько минут назад и подумал о том, где это вас носит.

— Заходил к монахам. — Филипп махнул рукой через плечо и, сладко потянувшись, подавил зевок.

— Судя по вашему беззаботному виду, у вас хорошие новости, — чуть суховато заметил Фрэнсис и с любопытством посмотрел на кузена. — Вам что, подарок сделали?

— Да еще какой, — ответил Филипп, — лучше не придумаешь.

Внезапно все вокруг зашевелилось. Послышались отрывистые команды. Сержанты будили и поднимали солдат. На востоке появилась розовая полоска предрассветного неба.

— Пора одеваться к бою, — сказал Филипп и похлопал кузена по плечу, — удачи, Фрэнсис.

Хью уже встал. Казалось, что он подпрыгивал от возбуждения, перекладывая с места на место дядину амуницию. Меч и секира, очень остро заточенные и отполированные до неестественного блеска, поджидали хозяина. Филипп слегка прикоснулся к устрашающему лезвию меча и, не сумев сдержать улыбку, спросил Хью:

— Ты что, всю ночь возился с ними? — И, не скрывая восхищения, добавил: — Ей-богу, хоть брейся…

Хью приготовил и плотный камзол, и рейтузы, и подшлемник. Филипп с явным неудовольствием посмотрел на все это — день обещал быть жарким.

— Отец рассказывал мне, что зимой, при Таутоне, чувствовал себя как на сковородке, — произнес Филипп, пока Хью облачал его в боевые доспехи. — Надеюсь, что и Тюдору будет жарко.

Пропустив это замечание мимо ушей, Хью до предела затянул на Филиппе пояс. Заметив, как разгорелось у мальчика лицо, Филипп с улыбкой сказал:

— Ты мне напоминаешь Уилла перед сражением при Барнете. Тогда ты, если не ошибаюсь, только на свет появился.

— Сэр Уильям заходил к вам, — заметил Хью, — но не застал. Был еще милорд камергер.

— Да, я знаю, что Уилл был здесь. А также Зуче, Грейстоук и Скроуп — весь цвет рыцарства с севера. Хью, я кажусь тебе стариком?

— Стариком, сэр? — Мальчик изумленно посмотрел на Филиппа. Дядя был совершенно серьезен, хотя похоже было, что он шутит.

— Мне тридцать семь. Многие в таком возрасте уже деды. А как по-твоему, тридцать семь — это много?

— Нет, — решительно ответил Хью и тут же смазал собственные слова, честно добавив: — По крайней мере, у вас нет такого живота, как у сэра Роберта.

— Ну, спасибо! Слава Богу, — у нас, недостойных, есть подходящие штаны.

Хью не понял шутки, но Филиппа это вполне устраивало.

В полной мере сознавая свою ответственность, Хью молча закрепил кольчугу на узких бедрах воина и потянулся за кирасой.

Небо прояснялось. Закончив одеваться, Филипп задул свечи и вышел наружу. В кармане камзола, слегка оттопыривая его, все еще лежали письма Ричарда. Филиппу не терпелось увидеть его и сказать, что он принимает дар. Впрочем, сначала надо было покончить с Тюдором. Так что письма подождут. Через несколько часов все будет позади, и тогда — вот тогда Филипп скажет свое слово.

Подойдя к королевской палатке, он увидел, что у входа собралось несколько человек. Там стояли Норфолк с сыном; комендант Тауэра Брекенбери, на худом лице которого застыло обычное для него бесстрастное выражение; Фрэнсис, Перси, Рэтклиф, Эштон и другие лорды с севера. Почти все они были знакомы Филиппу еще по Миддлхэму. Это сразу же навело его на мысль о Джеймсе Тайреле. Странно, что его не было здесь в такой день. Впрочем, король давно отдалил его от себя — теперь Тайрел был комендантом крепости в Кале. Ричард ничуть по нему не скучал. В памяти все еще живо стояло лицо начальника королевской стражи, когда Ричард изо всех сил ударил его в Ноттингеме. Это произошло вскоре после того, как утром к нему, спотыкаясь, подошел один паж. Лицо его было заплакано, а вывихнутая рука сильно распухла, хотя только вчера, когда этот мальчик шел к сэру Джеймсу исполнять свои обязанности, все было в порядке. Через несколько дней Тайрел был отстранен от дел и отправлен в Кале. Филипп был твердо уверен в том, что теперь уже бывший главный телохранитель короля именно его — и не без оснований — винит в переменах в своей судьбе. В глубине души Филипп даже жалел Тайрела, считая его безумцем.

Из палатки вышел Кендал. Он держал гусиное перо и таблички, что как-то не шло боевому офицеру в доспехах. Когда король посвятил его в рыцари и сделал своим личным секретарем, последовало много разговоров. Даже Фрэнсис высоко поднял брови и пробормотал, что еще не видел клерков в кирасе. Кендал первым из всех королевских секретарей стал полноправным членом тайного совета. Несмотря на столь необычный прецедент, он оказался в большей степени на своем месте, чем Кэтсби, который только и умел, что присматривать за порядком при дворе.

Кендал передал посыльному письма, и тот, пришпорив коня, поскакал в распоряжение лорда Стэнли. Разведка донесла, что Оксфорд поднимает своих людей.

— Эй, малышка, может, приляжешь рядом со мной? — пропел Фрэнсис слова из какой-то похабной песенки.

Наконец высоко, над головами взвился королевский штандарт.

— Готовы, господа? — негромко спросил Эштон, в это мгновение из палатки вышел Ричард.

Один за другим лорды подходили к руке короля, и с каждым он перекинулся словом. Филиппу досталась беглая улыбка. В ответ на замечание Фрэнсиса о том, что король выглядит усталым, тот непринужденно ответил, что слишком погрузился в раздумья и расплатой стала бессонная ночь. Брекенбери, подошедшему последним, Ричард протянул обе руки, и всем присутствующим показалось, что они что-то сказали друг другу без слов. Король отвернулся. Оруженосец протянул ему шлем. Конюх подвел коня. Филипп, стоявший ближе всех к королю, собрался было помочь ему запрыгнуть в седло, но Ричард на минуту задержался, перебирая вожжи. Затем сказал:

— При Барнете сподвижники отказали графу Уорвику в коне из страха, что он предаст их. Несмотря на это, они не переставая думали о том, каким способом он может скрыться.

Все так и застыли от изумления, и это почти развеселило Ричарда. Он оглядел оцепеневшие лица: это были люди с севера, большинство из них пришло к нему на службу по зову сердца, из любви, зародившейся еще в те годы, когда Ричард и сам жил на севере Англии. В других областях страны на его призыв мало кто откликнулся. Ричард это хорошо запомнил. В глазах своих ближайших боевых соратников он был скорее человеком-легендой, доблестным солдатом на службе у своего брата-короля. Но потом эта легенда рассыпалась на мелкие осколки, как рассыпается дурно отлитый — в грязной изложнице — и неправильно закаленный меч. Единомышленники Ричарда так и не смогли расположить свои сердца к человеку, который занял место мифа. Ричарда это немного забавляло. Он знал — да и как ему, любившему графа Уорвика, не знать, — что глину в золото не превратишь?

Высоко над деревьями запел жаворонок. Король вскочил в седло, свита пристроилась сзади. В авангарде королевского отряда шли Норфолк и Саррей. Немного к северу от центра расположения войск, где Норфолк провел минувшую ночь, авангард столкнулся с Нортумберлендом, который сказал, что ему, по-видимому, лучше не трогаться с места и приглядывать за сэром Уильямом Стэнли.

С вершины одного из Саттонских холмов было хорошо видно, как он выстраивает своих людей в колонну, держа путь на север, в обход сил Генриха Тюдора. Брат Стэнли повторил такой же маневр, но в южном направлении.

Ухмыльнувшись прямо в лицо Нортумберленду, Ричард согласился с его предложением. Он понял, что численность королевской армии стала на треть меньше. Все равно — она превосходила силы Тюдора.

К этому времени Норфолк быстро приближался к Амбьенскому холму, который угрожающе нависал над лагерем противника. Это создавало немалые дополнительные трудности Оксфорду, поспешно собиравшему у подножия разношерстную солдатню, из которой состояло войско Тюдора.

Норфолк применил тактическую хитрость и повел своих людей по крутому короткому склону, оставив место на гребне холма для короля, который возглавил резервные силы. В тот момент, когда Ричард внимательно следил за тем, как арьергард занимает боевые позиции, появился гонец от лорда Стэнли. В ответ на ясное указание короля — сформулированное на сей раз в более решительных, чем прежде, выражениях — соединиться с королевскими войсками, что только и может спасти его сына-предателя, лорд Стэнли высокомерно сообщал, что у него есть и другой сын.

— Правильнее было бы написать «приемный сын», — пробормотал Рэтклиф, не отводя взгляда от раскинувшейся внизу долины. Позади отрядов Оксфорда, на небольшой возвышенности, можно было разглядеть тщедушную фигуру Генриха Тюдора. Его окружала охрана — несколько сот человек. Побелев от ярости, Ричард круто развернулся. Рыцари из свиты короля, прочитав по его дрожащим от гнева губам невысказанный приказ, двинулись к сжавшемуся от страха Стрейнджу. Окруженный стражниками, он зарыдал и умоляюще протянул вперед руки. Ричард с минуту молча смотрел на него. Потом, презрительно приподняв верхнюю губу, молча отвернулся.

Далеко внизу пропели трубы, и первая вражеская колонна помчалась вверх по склону. В небо поднялась туча стрел — это начали действовать расставленные по флангам лучники Норфолка. До гребня холма донеслось эхо первого отчаянного столкновения. Сошлись две силы. Образовалась единая кривая линия фронта. Стало невозможно различить — где друг, где враг.

С вершины холма Ричард наблюдал за происходящим внизу. Он сразу догадался, что Оксфорд едва ли не все поставил на первую атаку. Немедленный и очевидный успех — вот его единственный шанс. Оксфорд отчетливо понимал, что в противном случае братья Стэнли ни за что не придут на помощь, несмотря ни на какие данные ему обещания.

Под давлением превосходящих сил противника Норфолк начал медленно отходить. Мгновенно оценив ситуацию, Ричард послал ему на помощь несколько сотен солдат из своего резерва, который и так был не слишком велик. Фронт выровнялся. На гребне холма раздался общий вздох облегчения.

Солнце поднялось уже довольно высоко. Летний жар становился невыносимым. Воины, схватившиеся в рукопашной, задыхались. Движения становились все более вялыми. Ричард мрачно кивнул Рэтклифу, тот двинул в бой новый отряд стрельцов из алебард. С оглушительным треском скрестились древки знамен Оксфорда и Норфолка. Вскоре на вершине королевского холма появился взмокший от пота гонец с известием о том, что граф Норфолк убит. Саррей заменил отца и встал во главе отряда. При свете безжалостного солнца было хорошо видно, как к северу от того места у подножия и на склоне холма, где не прекращалось сражение, вдруг зашевелились отряды сэра Уильяма Стэнли. Это была кавалерия. Стэнли двинул ее вперед, чтобы получше рассмотреть, что происходит на поле боя.

Ричард не отрывал взгляда от подножия холма. Оксфорд, воодушевленный победой над Норфолком, изо всех сил стремился развить успех. Откуда-то из самого пекла схватки появилось несколько человек. Они несли закованного в латы воина. За ними, не скрывая рыданий, шел мальчик-оруженосец. Отойдя немного в сторону, солдаты положили свою печальную ношу на землю и бегом вернулись в строй сражавшихся, который к этому времени безнадежно распался.

Выждав еще немного, Ричард спокойно сказал:

— Оксфорд почти выдохся. Подкреплений у него нет. — Оглянувшись на свой поредевший резерв, он кивнул герольду и приказал: — Отправляйтесь к милорду Нортумберленду и скажите, чтобы он начинал.

— С какой целью, милорд? — нетерпеливо спросил Фрэнсис, глядя вслед умчавшемуся гонцу. — У нас и своих сил хватит покончить с Оксфордом. Зачем доставлять удовольствие Нортумберленду?

— Хочу посмотреть, что он будет делать, — кратко ответил Ричард.

Ждать долго не пришлось. Граф Нортумберленд почтительно ответил, что ему следует оставаться на месте, чтобы следить за действиями сэра Уильяма Стэнли.

— Жалкий кастрат, — пробормотал Перси. Лицо его покрылось краской стыда: они были одной крови с этим человеком.

Один только Ричард сохранял полное хладнокровие. Он сосредоточенно рассматривал зазубренную и постоянно меняющую свои очертания линию, разделяющую враждующие стороны, время от времени переводя взгляд на длинную пустынную тропу, ведущую к небольшой возвышенности, где на фоне голубого неба развевался штандарт с изображением дракона. И не напрасно: вскоре туда проскакал герольд в ярко расшитом камзоле. Вне всякого сомнения, он мчался доложить Тюдору о смерти графа Норфолка. Вот он добрался до места, соскочил с коня и двинулся вперед.

Оруженосец, стоявший рядом с Ричардом, едва слышно прошептал:

— Ваше Величество, да ведь он приносит Тюдору клятву верности как королю.

Ричард обернулся было к одному из своих офицеров, но тот куда-то указывал пальцем. Король посмотрел в ту сторону, и какая-то искорка блеснула в его глазах.

— Ну что же, — медленно произнес Ричард, — придется ему за все заплатить.

К Ричарду подвели его боевого коня по кличке Белый Саррей. В резерве у короля оставалось не так уж много всадников. Но он надеялся, что их должно хватить для выполнения задуманного. Пусть эти «качели» у подножия холма не останавливаются как можно дольше. Пусть братья Стэнли без конца размышляют о том, когда же им следует вмешаться в сражение. На самом деле остается только одна возможность положить быстрый конец происходящему. Захватить Тюдора.

Приближенные молча окружили Ричарда. Им поспешно подвели коней. Король объяснил свой замысел. Со звоном опустились забрала. Филипп принял из рук оруженосца боевую секиру и, передав ее Ричарду, встал рядом с ним. Последним занял свое место в строю рыцарь, в руках у которого развевался королевский штандарт.

Возглавляемый Ричардом отряд неспешно двинулся вниз по склону. Фанфары молчали. Враг как можно позднее должен был узнать об истинных планах короля. Обогнув северное крыло фронта, Ричард и его спутники убедились в том, что Саррей свое дело знает. Двинулись дальше, и только тут раздался громкий фанфарный призыв. С неторопливой рыси отряд Ричарда резко перешел на быстрый галоп. Вверх взвились знамена — Перси, Ловела, Эштона, Брекенбери, Скроупа и даже скромный знак отличия сэра Джона Кендала. Перед ними открылась поросшая низким кустарником Редморская равнина. Справа и слева в настороженном ожидании застыли отряды братьев Стэнли, впереди — окружение Генриха Тюдора. На солнце слегка блестел его штандарт с изображением дракона.

Захваченная врасплох внезапной атакой охрана Тюдора подалась назад. Острый клин, состоявший из нескольких десятков рыцарей Ричарда, разрезал строй из не одной сотни человек. Белый Саррей и почти безоружный рыцарь с королевским штандартом в руках вырвались вперед.

Застывшая кавалерия братьев Стэнли слегка дрогнула, зашевелилась, а сэр Уильям, выехав на своем жеребце вперед, медленно поднял руку.

Филипп вовремя заметил это и, едва увернувшись от налетавшего навстречу вражеского всадника, бросил свою лошадь в сторону и закричал что есть силы:

— Ради Бога, Фрэнсис, скорее к королю! Стэнли двинулся вперед!

Но голос Филиппа потонул в топоте двухтысячной конной армады. Всадники в ярких камзолах вихрем промчались мимо, сметая на своем пути все препятствия, как обычно сметает солому сильным ветром. Филипп увидел, как падает с лошади Кендал, услышал, как Фрэнсис тщетно зовет рыцарей, отрезанных от своего повелителя. Далеко впереди мелькнул королевский штандарт. Знамя Тюдора было совсем рядом. Отчаянно пытаясь пробиться сквозь быстро смыкающийся строй врагов, рыцари Ричарда увидели: сверкнув, взлетела его секира и обрушилась на чью-то голову. Снова взлетела и снова ударила…

Путь преградила кавалерия Стэнли, а когда возник небольшой просвет, сверкающее лезвие исчезло. Алое с золотом знамя лежало на земле, как подрубленное деревце. В последний раз ослепительно сверкнул на солнце серебристый кружок — вспыхнул и упал на землю, оторвавшись от шлема, к которому был прикреплен.

Вслед за этим раздался многоголосый торжествующий возглас, взметнулся лес копий и секир, готовых сделать свое смертельное дело. Безоблачное небо вздрогнуло.

Налетали всё новые и новые всадники. Опьяненные победой, совершенно не обращая внимания на рассеянные остатки отряда Ричарда, они стремились пробиться к знамени Тюдора, около которого творилось что-то невообразимое. Вооруженный всадник рванулся было за ними, тщетно пытаясь пробиться сквозь плотную стену, но Филипп перехватил его.

— Куда вы, Фрэнсис? — закричал он. — Все кончено, разве вы не видите?

Кузен словно и не слышал его. Все еще не веря своим глазам, он с непередаваемой тоской смотрел вперед. От подножия холма донесся протяжный звук — это Саррей, сражавшийся до последнего, давал сигнал к отходу.

Генри Тюдор, сильно дрожа от только что пережитого потрясения, слез наконец с лошади. У его штандарта с драконом происходило какое-то движение: время от времени взлетало и резко опускалось лезвие секиры, и наконечники копий то и дело утыкались во что-то, лежащее у поломанного древка знамени Тюдора.

Группа всадников, сняв шлемы, медленно покидала место сражения.

— Стэнли! Эй, вы, гнусный Иуда, обернитесь-ка! — хрипло закричал Фрэнсис, пытаясь пробиться вперед и достать предателя. Сэр Уильям бросил через плечо презрительный взгляд. Теперь ему нечего было бояться. Отряд его на полном скаку мчался в атаку.

Кое-кто из пеших уступил дорогу приближающемуся всаднику. Один из них вскинул окровавленное лезвие своей алебарды. Узда ослабла, испуганный конь захрапел и рванулся в сторону. На мгновение воцарилась тишина. Затем поводья выпали из рук и безвольно опустились. Всадник выскользнул из седла. Солдаты Стэнли молча переступали через него. Они горели желанием быстрее завершить удачное сражение, настроение было приподнятым. Никому из них и в голову не пришло остановиться и посмотреть, что случилось. Глядя вслед быстро удаляющемуся конному отряду противника, Филипп спрыгнул с седла, схватил случайно подвернувшегося испуганного солдатика за ворот и заставил его положить бездыханное тело Фрэнсиса на спину дрожавшего жеребца. Затем, с помощью того же солдата, взобрался и сам. Одежда Фрэнсиса насквозь пропиталась кровью. Он не шевелился, всей тяжестью тела привалился к Филиппу. Впервые с начала сражения Филиппу стало страшно. Обернув вокруг кисти упряжь жеребца, он медленно двинулся в сторону Амбьенского холма. Мелькали перекошенные от страха лица. Солдаты армии Ричарда, проигравшего сражение, спасались бегством. Многие из них пытались схватить коня Филиппа за стремя, словно хотели услышать последний приказ. Они не знали, что делать, несмотря на то, что каждый из них носил на рукаве фамильный герб Ловелов. И каждому Филипп отвечал одно и то же: отправляйтесь по домам, пусть сенешали позаботятся об этом. С трудом взобравшись на холм, Филипп принялся разыскивать Хью. Тот оказался на самом гребне холма. Хью стоял, прислонившись к развороченному прямым попаданием ядра орудию, а Трейнор вынимал из его руки вражескую стрелу.

Оставив его заниматься своим делом, Филипп бережно положил Фрэнсиса на землю, отцепил с его пояса меч, сбросил с онемевшего тела кирасу. Лицо кузена было смертельно бледным. Одна нога ниже колена вздулась, как подушка, и вся была залита кровью. Удар копья пришелся чуть ниже того места, где кончается кольчуга. Острие застряло в паху. Каково было Фрэнсису, когда зазубренный металл вытаскивали из его окровавленного тела, Филипп даже подумать боялся. Он, как мог, обработал рану и крепко перевязал ногу жгутом. Пока сойдет, Бог даст — братья-монахи возьмутся за дело.

Другая нога была сломана, но с ней Филипп справился легче. Использовав черенки стрел, он соорудил нечто вроде шины. Теперь надо было подумать о носилках.

В этот момент подошел Трейнор и предложил:

— Здесь у нас есть повозка, сэр. Давайте положим его и отвезем к монахам.

Это была колымага, которую фермеры использовали для грязных полевых работ. Постелив на дно попону, Филипп и Трейнор кое-как положили в нее раненого. Хью, бледный, но полный решимости, пропустил мимо ушей приказ Филиппа лежать на месте и никуда не соваться. Он встал во весь рост и стал наблюдать за происходившим внизу. Он что-то крикнул. Филипп мгновенно догадался, в чем дело, и быстро подошел к нему.

Внизу несколько солдат кольцом окружили лучника. Сверху казалось, что это сцена из кукольного представления. К толстой ветке привязали веревку. Сделали петлю. Лошадь рванулась в сторону, и дерево закачалось. Только «кукольная» фигурка в ливрее, какую носили обычно люди Хауарда, осталась болтаться на нем. И вскоре застыла.

— Филипп… — Голос Фрэнсиса прозвучал едва слышно, словно опавшие листья на осенней дороге. Филипп вернулся к повозке, наклонился к раненому и мягко проговорил:

— Да, я здесь.

Только тут он сообразил, что меч каким-то образом снова оказался у него в руках. Филипп положил его на землю. Фрэнсис, глядя на кузена, спросил:

— Ну, что там?

Свернув свой тяжелый боевой камзол, Филипп просунул его под голову Фрэнсиса и только после этого ответил:

— Да ничего, не волнуйтесь.

Филипп подумал, что надо бы поторопиться в монастырь, пока люди Тюдора до них не добрались. Взглянув на Трейнора, Филипп понял, что он думает о том же. Словно подслушав их мысленный диалог, Фрэнсис слабым голосом произнес:

— Монастырь — это капкан для кроликов. В придачу солдатня Тюдора стащит меня, волоча за ноги, со ступеней алтаря. А потом примется и за вас обоих…

«Интересно, много ли он услышал», — подумал Филипп. А вслух беспомощно спросил:

— Но что же делать, Фрэнсис? Вам нужен уход. Я сделал все, что мог, но этого недостаточно. В аббатстве есть и врачи, и теплая постель…

— А у ворот — Тюдоровы палачи. — Глаза Фрэнсиса закрылись. Филипп заметил, как его пальцы вцепились в попону.

Едва слышно Фрэнсис приказал:

— Везите меня в Тичмарш.

Филипп перехватил взгляд Трейнора.

До Тичмарша было не менее тридцати миль, к тому же старый замок за последние сто лет превратился в заброшенные и опасные руины. Филипп поднял голову. Небо было ясным, но к вечеру погода может перемениться, а они еще и полпути не пройдут. Минстер-Ловел располагался не намного дальше, однако Филипп даже и не подумал спросить, почему кузен не произнес этих двух слов и отчего не захотел, чтобы за ним ухаживала Анна Фитцхью.

Издалека послышалась невнятная речь, в которой угадывались английские, французские и валлийские слова. Приближались люди Тюдора. Взобравшись на своего измученного коня, Филипп дал Хью знак, чтобы он взял лошадь раненого. Трейнор поедет в повозке.

— Ну что ж, — произнес Филипп, — в Тичмарш так в Тичмарш.

Путешествие отняло у них три дня, хотя здоровый человек способен осилить то же расстояние за один.

По прошествии времени Филипп не раз вспоминал эти дни. Впереди их ожидало бездорожье. Повозка то и дело подпрыгивала на ухабах и проваливалась в рытвины. При каждом новом толчке сердце Филиппа обливалось кровью. Некоторым утешением служило то, что раненый вскоре забылся. Они часто останавливались: надо было менять повязки, которые постепенно пропитывались кровью, сочившейся из очень глубокой раны Фрэнсиса в одной ноге, и поправлять шину на другой. К исходу первого дня они рискнули остановиться на какой-то забытой Богом ферме, где им устроили постель, дали немного вина и чистые повязки. Теперь можно было промыть и заново перевязать раны. Хозяева были не склонны расспрашивать путешественников. Они явно ничего не знали — пройдет несколько дней, прежде чем до них донесутся слухи о перевороте, совершенном Генрихом Тюдором. Тем не менее они предпочитали знать о непрошеных гостях как можно меньше и наутро проводили их с чувством немалого облегчения.

Мягкая утренняя прохлада напоминала Божью милость. Но к полудню опять становилось невыносимо жарко. Донимали мухи. Хью быстро уставал, одна рука у него была на перевязи. На второй день пути его уговорили прилечь рядом с Фрэнсисом в повозке.

Деревушка под названием Тичмарш лежала посередине между Нортхэмптоном и болотами Линкольншира. Ловелы владели этими землями более двух столетий. Сохранилась большая церковь — немой свидетель былого богатства и силы, благодаря которым она и была построена.

Но замок давно разорили. Сохранился только дом управляющего, стены которого, сложенные из грубого песчаника, утопали в листве пышных садовых деревьев. Крыша была покрыта черепицей из обожженного сланца.

Обитатель дома встретил гостей у ворот. На голове у него, вместо обычного головного убора, виднелась какая-то грязная повязка. Выглядел он донельзя утомленным: только вчера он вернулся домой, приведя с собой из Босворта уцелевших в бою людей. Несмотря на это, он проявил радушие и гостеприимство, сразу предложив Фрэнсису постель, и приказал слугам отнести раненого.

А вот жена управляющего внушала Филиппу некоторое беспокойство. Она была явно напряжена, глаза ее беспокойно бегали, и чувствовалось, что она до смерти боится за мужа. Филипп сочувствовал ей, но его главной заботой оставалось здоровье кузена. О том, что им может угрожать какая-либо опасность, Филипп даже не задумывался.

Тичмарш находился в пустынной, болотистой местности, далеко в стороне от больших дорог. Военного значения ни она, ни запущенный замок не имели.

Со временем Тюдору, хотя бы ради престижа, придется заняться и этими владениями. Пока он не утвердил свою власть в стране, поэтому набеги на Тичмарш могут принести больше неприятностей, чем славы. Филипп рассчитывал, что у них в запасе по крайней мере неделя.

Наутро управляющий послал одного из слуг в Ланкастер. К вечеру слуга вернулся бледный как полотно, с кучей новостей.

Накануне его приезда в городе было много казней.

Провинциальный дворянин и советник Ричарда, Уильям Кэтсби, его сын, о котором было известно только то, что он принял участие в сражении при Босворте, комендант Тауэра, сэр Роберт Брекенбери, Рэтклиф и Кендал погибли в бою. Эштон уцелел. По слухам, ему удалось бежать на север, в Ланкашир, к родственникам. Перси вынесли с поля его люди. Рассказывали, что его спина представляла собой кровавое месиво, словно по ней проскакала вся кавалерия Стэнли. Что касается самого Ричарда… тут охрипший голос слуги осекся. Но он собрался с духом и продолжил. Искалеченного, истерзанного и раздетого донага короля привязали, как какого-нибудь вора, к лошади, на которую усадили его герольда. Вот так надругавшись над покойным королем, его доставили в Ланкастер. В течение двух дней тело лежало на голых камнях, под открытым небом, во дворе молельного дома. Только после этого монахам позволили похоронить короля в безымянной могиле.

На следующее утро, едва проснулись и подали голос первые птицы, Филипп уже знал, что следует предпринять.

Фрэнсис всю ночь то метался в лихорадке, то погружался в недолгий, беспокойный сон. Когда он пришел в себя, Филипп заявил, что в Тичмарше ему не может быть обеспечен надлежащий уход. Это была правдоподобная отговорка. В действительности Филипп прекрасно знал, что в Англии существует только одно-единственное место, где его кузен может чувствовать себя в полной безопасности.

Для Фрэнсиса соорудили удобные носилки.

К моменту отъезда рана Хью почти совсем зажила. Он, с присущим ему упрямством, не соглашался ехать отдельно от Фрэнсиса.

Двигались они медленно, часто останавливались, чтобы передохнуть. Путь их лежал через пустынные равнины Кембриджшира на юг, к бенедиктинскому монастырю, расположенному в Колчестере. По мере приближения к цели путники все больше ощущали соленое дыхание моря.

Под вечер брат Мартин, внимательно осмотрев раненого Фрэнсиса, сказал, что лечение займет несколько недель. Филипп согласился — достаточно было взглянуть на кузена, чтобы понять, насколько были серьезны повреждения.

Наутро Филиппу предстояло ехать дальше. Фрэнсис все еще был погружен в глубокий сон, действовала большая доза снадобий, поэтому попрощаться с ним не удалось. Он безвольно раскинулся на белоснежных простынях, дыхание едва было слышно. Временами казалось, что Фрэнсис мертв.

Приор^{166} обещал держать Филиппа в курсе всех событий. Филипп поблагодарил, но не успокоился. Как бы ни тревожился он о кузене, как бы ни хотелось задержаться — нельзя: надо было срочно отправляться в Оксфордшир, где его с нетерпением ждали.

Снова продвигались вперед медленно — у Хью опять разболелась рука. До Ипсдена добрались только через неделю. У Филиппа не было никакой возможности увидеть сестру или хотя бы послать ей весточку. Она, наверное, сходила с ума — боялась за своего мальчика. Может, госпожа Алиса послала кого-нибудь из своих людей, вернувшихся в Уиллоуфорд после сражения, успокоить ее. В Босворте из Ипсдена не было никого.

Гилберт оказался дома и встречал гостей в большом зале. Они с Филиппом перекинулись несколькими словами. Филипп спросил о здоровье Кейт и всех остальных. Гилберт, казалось, искренне, но довольно сдержанно выразил сочувствие по поводу случившегося. Вежливо поинтересовался, как дела у лорда Ловела. Узнал о его ранениях, заговорил о надежде на скорое его выздоровление. Все это он произносил сдержанным тоном.

— Не скажите, Гилберт, досталось ему крепко, — возразил Филипп. — Уход за ним… — что-то заставило его сделать паузу, — уход за ним хороший, но встанет он еще не скоро.

— В самом деле? А где он? Надо полагать, где-нибудь неподалеку от Босворта? — Гилберт с любопытством посмотрел на Хью. Тот ответил совершенно растерянным, непонимающим взглядом. Филипп демонстративно отвернулся.

— Пожалуй, не слишком далеко, братец Гилберт, — ответил наконец Хью. — Ехали мы довольно долго, хотя сколько точно — не скажу. Меня самого немного поцарапало, так что в голове все смешалось.

Гилберт коротко кивнул. Он отправил сводного брата к матери, которая была в своем будуаре. Хью двинулся неуверенным шагом, ссутулив плечи. По его походке можно было с уверенностью сказать, что молодой воин, только вернувшийся с поля брани, был измучен до предела.

Филипп не сделал ни малейшей попытки последовать за ним. Постепенно становилось ясно, что в доме Гилберта Секотта им не рады. Нетрудно было понять причину сдержанного отношения. Филипп слегка покраснел. Он хорошо помнил, что раньше здесь всегда встречали с распростертыми объятиями. Поэтому он поспешил раскланяться.

На прощанье Филипп сказал:

— Хью, разумеется, на некоторое время останется здесь, под присмотром матери. С вами, Гилберт, я свяжусь позже. Надо будет поговорить о дальнейшей службе мальчика в Уиллоуфорде. — На пороге он не удержался и с горечью добавил: — Собака, которую вы подарили, все еще у меня. Она великолепна! И знаете, такая верная: надолго я никогда не уезжаю, но она всякий раз встречает, словно меня десять лет не было дома.

Гилберт и бровью не повел. Филипп подумал, что он не видит за собой никакой вины.

При виде Уиллоуфорда Филипп и думать забыл о Гилберте Секотте. Он добрался до дома под вечер. Минуя мост, затем заброшенную хижину, Филипп пустил лошадь вброд. За время его отсутствия ивняк сильно разросся. По обе стороны изрядно вытоптанной тропы поднималась бархатная трава, похожая на степной ковыль, — ее мохнатые соцветия опадали, едва Филипп прикасался к ней.

С высокого противоположного берега открывался вид на широкое поле — такое знакомое и такое мирное, словно не было никакого Босворта. Филипп увидел крестьян, которые укладывали сено в стога. Чуть поодаль пахари готовили землю под озимые. Заметив Филиппа, все побежали к нему. Окружив хозяина, крестьяне наперебой укоряли его за то, что от самого Ланкастершира он путешествует лишь в сопровождении грума и оруженосца. Еще больше жителей Уиллоуфорда поразило то, что на пути Филиппу не встретились ни французские, ни валлийские мародеры. Пока милорд отсутствовал, наперебой рассказывали ему собравшиеся, кого только в доме не было! На пути в свои поместья заезжали многие господа, уцелевшие в битве при Босворте, и все, между прочим, в сопровождении охранников. По-видимому, они хотели о чем-то потолковать, посоветоваться с сэром Филиппом. Но кто они и откуда — даже управляющий не смог распознать все эмблемы.

Филипп медленно ехал к дому. Он испытывал какое-то незнакомое доселе чувство — глубинный, первобытный инстинкт собственника, неудержимую радость оттого, что, родившись как бы заново, видит широкие, плодородные поля, принадлежащую ему землю. Пусть богатые имения, которые Ричард собирался подарить ему, ушли навсегда, похоронив вместе с собой частицу души Филиппа. Та земля, которую он сейчас видел, осталась. Ничего не изменить, пока Генри Тюдор топчет сапогами своей наемной солдатни часть Англии. Принцы и короли рождаются, живут и умирают, а они — зеленые холмы у дома — старше всех королей и принцев, вместе взятых, старше Рима и Цезаря, воины которого однажды достигли туманного Альбиона.

Филипп невольно подумал о том, как поведет себя победивший Тюдор по отношению к сторонникам поверженного короля. Свежа еще память о том, сколько крови было пролито под Босвортом и Лейсестером. Но находясь здесь, под этим ласковым солнцем Оксфордшира, не хотелось верить, что предстоят новые тяжелые испытания. Филипп искренне надеялся, что все образуется. Он не представлял себе, что Линкольн — честный, разумный, осторожный, неизменно верный Ричарду — пойдет против Тюдора. Если Генриху так уж нужна английская корона, пусть носит ее, а Филипп Ловел постарается забыть, как он обошелся с тем, кто был ему другом. Он будет добропорядочным подданным. Он принесет, как бы это ни было противно, клятву верности Тюдору. Более того, в случае необходимости послужит ему своим оружием, как того требует честь. Все, что угодно, лишь бы не пришлось ехать в Вестминстер и лицезреть на месте Ричарда какого-нибудь валлийца.

Филипп ощутил чувство утраты. Он почувствовал почти физическую боль. Его бросило в дрожь. В этом лихорадочном состоянии его согревали мысли о Маргарэт. Конечно, после роскоши, в которой она жила все эти годы, это поместье покажется ей более чем скромным. Хотя возможно, и она устала от всех этих принцев и придворных церемоний. В конце концов она поймет, что необходимо позаботиться о будущем Хью. Мальчик должен получить все, что ему было обещано. Если события будут развиваться так, как рассчитывает Филипп, кое-что Маргарэт унаследует от покойного мужа. И хотя эта доля едва ли будет значительно превосходить то, что досталось ей в качестве приданого в Англии, — все равно немало. В любом случае Филипп не собирается грабить детей Маргарэт в интересах своего племянника.

Филипп въехал во двор. Он увидел лицо матери. Упрек застыл в ее глазах: зачем ты, сын, убиваешь себя, рвешь материнское сердце? Прижав госпожу Алису к груди, Филипп почувствовал, что она дрожит. Сказалось и длительное отсутствие новостей, и ожидание. Когда-то она так же переживала за мужа, вставшего под знамена герцога Йорка. В сознании матери без конца повторялись, многократно усиливаясь, все опасности недоброго времени, которые так или иначе отразились на судьбе ее сына. Она рассказала Филиппу о своих опасениях и переживаниях.

Филипп, как только мог, успокаивал мать. Он убеждал ее в том, что нельзя сравнивать битву с Тюдором и действия герцога Йорка — ведь Йорк поднял оружие против своего короля. Однако она, вцепившись в руку Филиппа, без конца повторяла:

— Что теперь будет, что будет? — И добавила: — Гилберт Секотт не поехал в Босворт. Он остался дома, и твоей сестре не придется теперь искать крышу над головой. Разве я тебе не говорила, что все этим и кончится?

Филипп промолчал, хотя это стоило ему немалых усилий. Внезапно он почувствовал, как накатила волна жалости к матери. Он вспомнил о том, что в золотую пору своей жизни совершенно о ней забыл. Матери ничего не досталось от щедрот любимого сына. В то время госпожа Алиса без конца занималась хозяйством, и если эта земля сейчас приносит плоды, то только благодаря матери и тем верным слугам, которые ей помогали. И вот сейчас, под старость, ей грозит изгнание. Единственным, хотя и слабым утешением Филиппу служило то, что он рисковал не только ради своего благополучия, но и ради жизни матери.

Поскольку спорить с матерью было бесполезно, Филипп пытался отвлечься от грустных мыслей работой. К счастью, в эти дни дел было по горло: наступило время сбора урожая, затем — сева озимых. Наемным работникам необходимо было обеспечить жилье и питание. Все это время Филиппа неотступно преследовали мысли о том, что происходит в Минстер-Ловеле. Приехав в имение, Филипп почти сразу отправил туда грума с запиской для Анны. Он все еще надеялся побывать там, как только позволят дела.

Однако грум вернулся с неожиданными новостями: оказывается, в Минстер-Ловеле гостит сейчас какой-то странный господин по имени лорд Тэлбот, родич миледи, которому недавно вернули права собственности на отцовские земли.

Филиппа так и передернуло, когда он услышал это имя. Хотя из невнятного ответа Анны на его письмо следовало, что ей не терпится узнать все подробности о злоключениях мужа, Филипп все откладывал поездку. Ему трудно было представить себе, как это он, Филипп Ловел, обменивается любезностями с верным слугой Генриха Тюдора.

Как-то днем, вставая из-за обеденного стола в большой гостиной, госпожа Алиса схватилась за бок и рухнула на пол. Ее отнесли на кровать, постарались облегчить страдания, но на следующий день, незадолго до захода солнца, она умерла. До последнего момента Филипп оставался с матерью. Он вышел, только когда священник исповедовал умирающую. Мать нашла в себе силы продиктовать завещание; распорядилась насчет того, где и как ее похоронить. Затем она устало откинулась на подушки. Даже сейчас эта измученная жизненными трудностями женщина сохраняла невозмутимость и достоинство, не позволяя себе быть слабой. Филипп осторожно прикоснулся к ее ладони и гладил высохшие пальцы до самого мига кончины.

Ночь медленно отсчитывала свои часы. Филипп клял себя за то, что испытывал лишь сострадание. Ему вдруг стало невероятно тоскливо. Он вспомнил все огорчения, неудачи и печали. Но больше всего сердце разрывала мысль о том, что много лет назад его душа оторвалась от души матери — женщины, которая выносила и родила его, — и зажила отдельно, своей собственной жизнью, без нее.

Словно компенсируя недостаточную глубину своего покаяния, Филипп очень тщательно следил за тем, чтобы все предсмертные желания матери были исполнены как надо. Впереди похоронной процессии, направлявшейся в церковь, шел с колокольчиком в руках приютский мальчик. За гробом следовала дюжина плакальщиц в черных капорах. В приходских церквах Уиллоуфорда и Литл-Баркинса щедро раздавали милостыни за упокой души новопреставленной Алисы.

Своей дочери Кейт она завещала половину урожая с земель, составлявших вдовью часть наследства, и кровать с тяжелым балдахином, а внукам — Хью и Роджеру Секоттам — кошелек с двадцатью фунтами. Впрочем, Филиппу еще предстояло уведомить наследников о том, что им причитается, так как ни Кейт, ни внуки, ни кто-либо другой из Ипсдена на похороны не приехали. Филипп размышлял над тем, не Гилберт ли приложил к этому руку.

На седьмой день после похорон Филипп впервые после возвращения домой обедал в большом зале. Он один сидел за столом, предназначенным для хозяев, стул его казался тем более сиротливым, что здесь же, в зале, на своих обычных местах расположились едва ли не все жители замка. Филиппу не хватало матери, которая обычно садилась рядом, и Хью, стоявшего в начале трапезы за спиной. У ног Филиппа, положив морду на лапы, прилегла его верная собака. Получив очередной кусок мяса из тарелки хозяина, она благодарно завиляла хвостом. В тот момент, когда паж протянул Филиппу миску и ковш с водой, в зал вбежал привратник и сообщил, что у ворот — незнакомые люди.

— Очень много. Целая толпа, — пояснил он. — Их предводитель называет себя оксфордским шерифом.

Филипп так и застыл на месте. В прежние времена оксфордский шериф частенько наведывался в Уиллоуфорд. Раз привратник не признал нынешнего гостя, значит, на месте старого друга кто-то другой. В наступившей тишине Филипп чувствовал, что слуги не сводят с него глаз. Паж побледнел, руки его задрожали, и на скатерть упало несколько капель воды. Под пристальным взглядом хозяина он взял себя в руки. Вода снова потекла в миску.

Сполоснув руки, Филипп произнес ровным голосом:

— Скажите им, пусть заходят.

Он тщательно протирал руки салфеткой, когда у самой двери раздался громкий топот сапог. В зал вломилось не менее двух дюжин вооруженных мужчин. Они сразу заполнили большой зал. Их возглавлял какой-то незнакомый человек. Скорее всего, это и был новый оксфордский шериф: коренастый мужчина с загорелой шеей и светлыми глазами навыкате. В правой руке он держал обнаженный меч. Молча наблюдая, как челядь испуганно жмется к столам, он крупными шагами пересек зал и, засунув ладонь за пояс, остановился рядом со столом. Шериф и не подумал представиться, хотя этого требовали элементарные правила приличия. На какой-то неуловимый миг взгляд его бесцветных глаз столкнулся со взглядом карих глаз Филиппа. Филипп бросил полотенце пажу и не спеша поднялся. В этот момент шериф спросил:

— Вы Филипп Ловел, бывший приближенный тирана Ричарда Плантагенета?

— Да, мне была оказана эта редкая честь, — ровным голосом ответил Филипп. Волосы зашевелились у него на затылке, так бывает с диким зверем, готовым броситься на врага. Почувствовав, что хозяин сильно разгневан, его верная собака ощерилась и зарычала.

Шериф бросил взгляд через плечо, посмотрев сначала на испуганных, застывших, как ледяные статуи, слуг, а потом на одного из своих спутников.

— Очистите-ка помещение, — отрывисто бросил он и повернулся к возвышению, на котором стоял Филипп. — Вы задержаны по обвинению в измене, сэр Филипп. Ваши земли и другие владения конфискуются. Королю благоугодно, чтобы вас немедленно доставили в Лондон и препроводили в Тауэр.

Напуганная челядь гуськом потянулась в сторону кухни. Что еще оставалось делать? Защищаться было невозможно, так как их застали безоружными. Нетерпеливым жестом Филипп отослал вслед за всеми расплакавшегося пажа, затем обогнул стол и остановился напротив шерифа. Собака следовала по пятам за хозяином.

Словно по команде, пришедшие с шерифом разом шагнули вперед. Это не ускользнуло от внимания Филиппа, но гневный вопрос замер у него на языке. Среди нежданных гостей он увидел Гилберта Секотта. Филиппу почудилось, что рядом с ним стоит Хью. Вглядевшись, он понял, что ошибся — это был Роджер.

Не выдержав пристального взгляда дяди, мальчик покраснел, но Гилберт даже и бровью не повел.

Не отрывая взгляда от бесстрастного лица шерифа, Филипп сказал:

— Что-то вы задержались, шериф. Я уж месяц как вернулся из Босворта, где был рядом со своим королем. Это вы, что ли, приходили сюда раньше? Управляющий рассказал мне, что кто-то был, да он не знает, кто именно. Тогда надо было оставить кого-нибудь, кто доложил бы вам, когда я вернусь в Уиллоуфорд.

Филиппом овладело странное чувство. Казалось, что его бьющая через край ярость существует отдельно, а сам он совершенно спокоен. Вместо злости пришло полнейшее отрешение. «Чего злиться, — говорил он себе, — ведь против меня лично Гилберт ничего не имеет. Он просто хочет быть уверенным, что никто не бросит в него камень за родство со мной. И для подстраховки прихватил с собой сына моей сестры».

Верный пес Филиппа, как будто почувствовав неладное, заскулил и ткнулся мордой в его ладонь. Филипп ласково потрепал собаку. Присутствие рядом по-настоящему преданного существа помогало ему говорить твердо и уверенно:

— На каком основании меня обвиняют в измене?

Ответ был ошеломляющим.

— На основании вооруженного сопротивления своему суверену Генриху, чье правление началось как раз накануне сражения при Босворте.

— Накануне?! Что за бред? — Облокотившись о стол, Филипп посмотрел на шерифа. Но тот, судя по всему, и не думал шутить. Каменное лицо оставалось неподвижным. Не в силах сдержаться, Филипп громко расхохотался. Плечи Филиппа вздрагивали, ему пришлось даже стереть со щек злые слезы. — Вы должны извинить меня, господа, — проговорил он, немного отдышавшись, — последнее время мне было не до веселья, но надо признаться, Генриху Тюдору удалось меня рассмешить. Ему бы лучше растолковать это королю Ричарду, когда они едва не сошлись на поле у Босворта. Не сомневаюсь, что моему королю было бы весьма интересно это послушать. Накануне Босворта!

Голос Филиппа опять задрожал, но он не позволил себе вновь рассмеяться. Взгляд его скользнул по комнате, остановился на кипе бумаг, лежавших на туалетном столике. Только сегодня утром Филипп просмотрел их и сказал управляющему, что ему придется следить за осенними работами. Филипп хотел отправиться во Фландрию.

— Так вот, милейший государь, — повернулся он к шерифу, — в сложившихся обстоятельствах я даже не знаю, кто здесь хозяин — вы или я! Как вам будет угодно — провести ночь здесь или сразу отправиться в Лондон и переночевать по дороге?

— Сначала еще одно дело. — Шериф нарочито небрежным движением слегка подбросил меч. Лезвие грозно блеснуло. — В списке не только ваше имя, есть и другие — человек, насколько мне известно, тридцать. Большинство из них либо убиты, либо взяты под стражу, но некоторые из них до сих пор на свободе. Мне хотелось бы знать, где можно найти лорда Ловела?

Филипп вновь встретился взглядом с шерифом, и какой-то незнакомый доселе холодок пробежал у него по спине. Немного помолчав, он сказал:

— Не сомневаюсь, что вам действительно хотелось бы этого. Но помочь вам ничем не могу.

— А меня уверяли, что можете. Послушайте-ка, — произнес шериф теперь уже не грубым, а умоляющим тоном. Резкая смена была тем более отвратительна, что взгляд шерифа оставался таким же пристальным и холодным. — Послушайте-ка, может, все-таки подумаете? Вы оказались в скверном положении, Ловел. Вам грозят годы и годы тюрьмы. А если вы поможете нам, Его Величество, может, и смилостивится.

Филипп еще раз бросил беглый взгляд на Гилберта, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он подумал о Робе — его сделали калекой на всю жизнь, и теперь он доживает свои дни в Скоттоне с женой и сыном. Он подумал о Фрэнсисе… и вновь бессильная ярость побежденного безоружного воина бросилась ему в голову. Однако заговорил Филипп спокойно и ровно:

— Пусть Генрих Тюдор явит свою королевскую милость собственной заднице. Я ясно выражаюсь?

— Вполне. Но, может быть, это я не вполне ясно выразился! При дворе вы уже никто, Ловел, и чем скорее вы привыкнете к своему новому положению, тем лучше будет для вас. Извольте отвечать на мои вопросы, иначе я вышибу ответы сам, и это вам может не понравиться… — Кто-то из младших офицеров наклонился к уху шерифа, но, повинуясь резкому жесту, тут же отпрянул. — А мне наплевать на то, кто он такой! — заорал он. — Пусть не задается и рассказывает все, что ему известно, а иначе милорд виконт не позднее чем завтра утром вылетит вверх тормашками из своего бывшего дома! А ну! — Шериф кивнул нескольким сопровождавшим его охранникам, дав понять, что они должны следовать за ним, и поднялся на возвышение. Несмотря на мощное телосложение, двигался он исключительно легко. — В качестве наказания за неподобающее поведение… — он на мгновение задержал на Филиппе свой мрачный взгляд, затем еще раз кивнул, указывая куда-то вниз, — снимите-ка мне его с этого пьедестала.

Филипп инстинктивно подался назад, но сопротивление не имело никакого смысла. Выхватывая из-за пояса кинжал, он услышал сзади торопливые шаги. Филипп резко обернулся, и в тот же миг руки его грубо прижали к бокам. В зубы впечатался чей-то огромный кулак. С хриплым ревом верный пес кинулся вперед. Вражеский меч перехватил его в полете. Собака истошно завизжала. Острое лезвие пронзило бедное животное насквозь. Собака рухнула на пол.

Наступила мертвая тишина. Но тут же послышался сдавленный звук — кого-то рвало.

— Будьте вы прокляты, Гилберт! — взорвался Филипп. — Хоть мальчика уберите отсюда! Ведь ему же много ночей не заснуть после такого зрелища! Ну!

Роджер стоял, бессильно прислонившись к колонне. Лицо его стало зеленым. Он отирал рот. Стоявший поблизости офицер, тот, что перешептывался с шерифом, взглянул на белое как бумага лицо Филиппа, насмешливо поднял брови, подошел к мальчику и схватил его за рукав.

— Что-нибудь с животом не в порядке, малыш? Ну, давай выйдем.

С этими словами он повел Роджера к двери. Вдогонку кто-то крикнул:

— Сполосни ему лицо, Ник!

Выйдя во двор, Роджер склонился над корытом. Спутник насмешливо наблюдал за ним. Когда у мальчика кончились приступы рвоты, офицер отошел к колодцу, наполнил до краев черпак и, не говоря ни слова, выплеснул всю воду на голову Роджера. Жадно хватая ртом воздух, мальчик выпрямился.

— Извините… извините меня, сэр. Все нормально, мне больше ничего не нужно.

— Да неужели? Вроде и впрямь не нужно, — растягивая слова, заключил «избавитель». — Ну что ж, боюсь, дяде твоему и этого не достанется. Тут и гадать особенно не приходится. Ведь это твой дядя?

— А что… что они с ним делают?

— Что хотят, то и делают. Да ты не расстраивайся, петушок. От него до утра останется, что повесить.

Роджер снова перегнулся над корытом, исподлобья поглядывая на Ника. Это был светловолосый, стройный молодой человек, с высеченным, точно из камня, лицом и пронзительно-голубыми глазами, в которых, казалось, постоянно гуляла насмешка. Роджер невольно отвел взгляд.

— Не надо было ему возвращаться, — хрипло сказал он. — Неужели он сам этого не понимал? А мы-то как могли предупредить его? Ведь тогда нас самих тут же бы и схватили… — По-прежнему ощущая на себе иронический немигающий взгляд Ника, Роджер сердито добавил: — Ну и что же теперь прикажете делать? Мы же вообразить не могли, что… что с ним будут так обращаться… И к тому же нас только двое — Гилберт и я…

Подняв с земли ковш, Роджер направился к колодцу, зачерпнул из стоящего рядом ведра воды и сделал жадный глоток. Его спутник равнодушно посмотрел на него и, скривив губы, произнес:

— Ты явно льстишь себе. Вас значительно меньше чем двое, — вас обоих не хватит даже на то, чтобы сделать одного солдата. — И, повернувшись на каблуках, пошел в дом.

Погреба располагались под гостиной. Убедившись, что пленника надежно заперли внизу, шериф разместил своих солдат в холле, а сам с офицерами пошел наверх. Шум в доме улегся только после полуночи. Луна светила прямо в окна зала. Над серебристой дорожкой мелькнула тень — неслышно пролетела сова. Прошло еще часа два, не меньше — наверху послышались осторожные шаги. Кто-то крадучись подошел к арке в гостиной и, словно в нерешительности, остановился. Затем он проследовал дальше. Дверь, ведущая в погреб, была невысокой, но очень тяжелой. Рядом с ней висела сильно чадившая масляная лампа. Незнакомец бесшумно отодвинул засов, поднес к дрожавшему на сквозняке пламени свечку. Лампа начала коптить сильнее, но все-таки разгорелась. Прикрыв свечу ладонью, незнакомец слегка толкнул дверь и спустился в погреб.

Это была длинная комната с высокими узкими окнами и сводчатой крышей. Пахло сыростью. Едва он сделал первый шаг, как что-то прошмыгнуло мимо. На него смотрели маленькие злобные глазки. Незнакомец резко выпрямил руку, крысеныш, тонко пискнув, умчался прочь. Рядом с дверью, у стены стоял железный подсвечник с высокой почерневшей свечой. Незнакомец зажег ее — в комнате стало чуть светлее. В дальнем углу что-то лежало. Незнакомец подумал было, что это куча брошенных мешков. Однако подойдя ближе, понял, что ошибся: там лежал человек. Он зашевелился. Люди шерифа связали его и положили лицом к полу. Незнакомцу мешала его собственная тень — почти ничего не было видно. Он никак не мог рассмотреть лица пленника. Ему удалось перевернуть безвольное тело на спину. При первом же прикосновении пленник напрягся, но тут же услышал негромкий голос:

— Спокойно, спокойно. Сейчас все будет в порядке.

В руку узника что-то впилось. Это была грубая веревка. Нижний, свободный ее конец болтался, верхний был завязан тугим узлом на шее и словно служил страшным напоминанием о том, что ждет его утром. Выругавшись, незнакомец ослабил веревки и просунул руку под разорванный воротник. Он ощутил прерывистое дыхание и окончательно убедился в том, что лежавший жив. Удовлетворенно хмыкнув, он прислонил узника к стене, затем поднялся на ноги и осветил комнату. Глаза его наткнулись на большую бочку с вином, стоявшую неподалеку. Налив до краев жестяную кружку, незнакомец опустился на колени и спросил:

— Пить можете?

Узник молча припал к кружке. Вино обожгло потрескавшиеся губы. Сделав пару глотков, он отвернулся. Незнакомец помог измученному человеку лечь на пол.

За бочкой показался выложенный из булыжника внутренний колодец. Незнакомец подошел к нему, смочил подол своей рубахи и вернулся к неподвижно лежащему пленнику. Он стер с его бледного как полотно лица засохшую кровь и грязь, перерезал веревки, стягивающие его руки и ноги.

— Ну вот, так-то лучше. Насколько я могу судить, кости целы, хотя вам, по всей вероятности, кажется, что внутри все переломано.

Узником был не кто иной, как Филипп. Его благодетель присел на корточки и поставил свечу так, чтобы они смогли хорошо рассмотреть друг друга. Губы его слегка изогнулись в какой-то странной улыбке.

— Меня зовут Николас Феррес, сэр Филипп. Боюсь, вы меня не помните.

— Феррес? — с трудом повторил Филипп. — Я знавал одного Ферреса. Он погиб при Босворте. Храбрый был человек.

— Нет, нет. Мы с ним даже не родственники. Мы с вами встречались несколько лет назад, и я до сих пор помню, как тепло вы меня, совершенно незнакомого человека, приняли и даже помогли достать лошадь. — Феррес откинул назад волосы и снова улыбнулся — на этот раз широко и открыто. — На купленной вами кобыле я добрался до Уилтшира, где и остался, последовав вашему совету. А вы тогда, если не ошибаюсь, поехали в Тьюксбери.

Филипп посмотрел на своего собеседника. Он вспомнил постоялый двор в Глостершире, где они когда-то останавливались с Фрэнсисом. Мрачный, грубый хозяин и парнишка, который едва держался на ногах от усталости и постоянно оплакивал несчастную судьбу Ланкастера и сына Маргариты Анжуйской.

— Теперь вспомнил, — сказал наконец Филипп. — И еще вы напомнили мне о существовании Генриха Тюдора. А то я совсем забыл о нем. Ваш новый повелитель заслуживает восхищения, Феррес. — Последние слова Филипп произнес с едкой горечью. — Этот человек времени зря не теряет.

— Ах, вы об этом? — Феррес указал на потолок. — Ну так приверженцы короля — не все на один аршин. Разве у короля Ричарда не было подданных вроде тех, кто сейчас наверху?

После недолгого молчания Филипп сказал:

— Извините, пожалуй, вы правы. Ваш начальник напомнил мне одного давнего знакомца. Мне иногда даже казалось, что он сумасшедший. — Филипп откинулся назад, прислоняясь к стене, потер онемевшие кисти рук. — Господи, да что это в конце концов такое — союз единомышленников или общее дело? Ни у союза, ни у общего дела нет единой души, о спасении которой надо заботиться, как нет и единого тела, которое могло бы дрогнуть под пытками. И за союзом и за делом всегда стоят конкретные люди. А каждый человек имеет свое неповторимое «я». Двух похожих людей не найдешь. Во Франции вам, пожалуй, скажут, что англичане рождаются с хвостами. — Филипп хрипло рассмеялся, но тут же умолк: каждое движение вызывало жгучую боль в груди. На его онемевших ладонях вновь выступила кровь. Левой рукой Филипп совсем не мог пошевелить: на нее наступил сапогом кто-то из солдат шерифа. Филипп обернул ее своей рубахой и снова изучающе посмотрел на молодого человека. — Спасибо, что пришли, Феррес. Эта ночь… она долгая. Разное приходит в голову — зачем человек живет, есть ли у него право оборвать собственную жизнь или нужно за нее бороться до конца? Интересно, таких, как Гилберт Секотт, посещают подобные мысли? Создается впечатление, что он отлично знает, чего хочет. Да вот только я никогда всерьез его не воспринимал, не считал нужным… — Филипп пожал плечами. — Кстати, вы помните хозяина постоялого двора в Глостершире? По-моему, он снова открыл свое заведение. Тоже забавный тип — вроде Гилберта, но эти люди, по крайней мере, получили в наследство землю.

— Да, кое-что им досталось, — спокойно ответил Феррес, — кроме наживы, их ничто не интересует.

Феррес поднялся, подошел к окну и задумчиво поднял голову. Окно находилось высоко. Для того чтобы выбраться наружу, надо было встать на чьи-нибудь плечи. Постояв немного, он искоса посмотрел на бочки с вином. Одна оказалась почти пустой, и Феррес легко подкатил ее к подоконнику. Забравшись на бочку, он убедился, что достает рукой как раз до задвижки. Он дернул за крюк, все получилось как надо. Феррес спрыгнул на пол и лаконично пояснил:

— Для объяснения сойдет. У стены вас ждет лошадь, сэр. Верхом ехать можете?

Словно отказываясь верить ему, Филипп спросил:

— Вы… вы даете мне бежать?

— А иначе что мне здесь делать? Буду откровенен с вами, сэр. Мой король отнял у вас и ваших друзей земли. За это я не могу его винить. Иначе как ему себя обезопасить? Но из всех приверженцев Ричарда Глостера вы, с моей точки зрения, меньше всех заслуживаете… — Феррес бросил беглый взгляд на веревку, — этого. Что ж, такова жизнь. Впрочем, я не философ. Одно только знаю — участвовать в казни я не хочу.

— Но вы ведь можете поплатиться за это!

— Сомневаюсь. — Феррес уже довольно долго тер обрезанные им концы веревки. Решив, что хватит, он критически оценил результаты своего труда и отбросил веревку в сторону. — Ну вот. Не следовало бы, конечно, отпускать вас одного в таком состоянии, но тут уж ничего не поделаешь. Да, кстати: я бы на вашем месте не стал искать приюта у старых друзей. Люди, знаете ли, меняются. У вас в запасе есть шесть часов, пока люди шерифа не хватятся и не кинутся в погоню. По-моему, вам стоит двигаться в сторону побережья — там найдете какую-нибудь посудинку и переправитесь через пролив. Ну, как вы?

Филипп пошевелился и с трудом поднялся на ноги. Ему пришлось немного постоять, прислонившись к стене, — перед глазами все плыло.

— Порядок, — наконец произнес он и пошел к колодцу.

Смочив виски, он опустил в воду тряпку — клочок своей рубахи, — выжал ее и тщательно обвязал покалеченную ладонь. Феррес приблизился к двери, бесшумно открыл ее и выглянул наружу. Было абсолютно тихо. Он подождал Филиппа, проверил, не оставил ли каких-нибудь следов, задул свечу и закрыл дверь.

Стараясь не шуметь, они медленно направились к лестнице. Феррес шел впереди. Дверь из гостиной вела во двор. За кустами виднелась приоткрытая калитка. Светила полная луна, заливая двор бледным светом. Феррес и Филипп шли тихо, осторожно прижимаясь к стенам, где было совсем темно. Филипп остановился — идти мешала страшная слабость. Но свежий воздух, который показался ему особенно бодрящим и приятным после спертой, удушливой атмосферы погреба, помог Филиппу быстро прийти в себя.

Гнедая кобыла, уже оседланная, ждала Филиппа в близлежащей рощице. На ее спине красовалась толстая попона. Рядом лежали вино, немного еды и ворох одежды.

— Все это похищено из вашего собственного дома, — ухмыльнулся Феррес, помогая Филиппу разложить одежду. Тут было все: рубаха, рейтузы, башмаки, камзол и теплый плащ. Филипп неловко — работала только одна рука — натягивал это на себя. Феррес отстегнул от пояса кошель.

— Деньги вам не помешают, — сказал он, — придется ведь заплатить за переезд через пролив. Боюсь, что люди шерифа уже изрядно пошарили у вас по углам. Так или иначе — пусть это будет моей запоздалой платой за ту клячу, которую вы купили мне на постоялом дворе.

— Вы и так уже со мной слишком щедро рассчитались. — Слегка покраснев, Филипп все же взял дар Ферреса. Он обернулся, посмотрел на дом и добавил неуверенным голосом: — Совсем забыл, Ник. Мне еще кое-что надо взять с собой. Смотрите, как вам лучше — здесь подождать или, может быть, вернуться к себе в постель.

— С собой? — как эхо, откликнулся Феррес. — Боже мой, уж не собираетесь ли вы рыскать по всему дому только для того, чтобы взять на память какую-нибудь безделушку?

— Нужно, Ник, — повторил Филипп более твердо, — поверьте, иначе я ни за что не стал бы рисковать. Без этого все ваши труды пойдут прахом.

Филипп уже двинулся обратно. Выругавшись про себя, Феррес поспешил за ним.

— Нельзя вам туда возвращаться. Наверняка на кого-нибудь наткнетесь. Люди шерифа весь дом заняли. А что нужно-то? Скажите, я и сам схожу.

Филипп неохотно уступил:

— Это наверху, в моем кабинете. В сундуке — только не спутайте с ящиком, где лежат деньги, — два письма. Они свернуты в трубку и перевязаны лентой.

— Найду. — Шаги Ферреса замерли вдали.

Филипп прислонился к стене. Он снова почувствовал слабость и тошноту. Покалеченная рука совершенно не слушалась. Вид ее был ужасен — это было нечто бесформенное и являлось непрерывным источником чудовищной боли, которая отдавалась во всем теле. Пальцы окоченели и почти не шевелились. Кое-как разорвав на полосы рубаху, Филипп попытался обмотать ими голову. Внезапно в кустах хрустнула ветка, послышались чьи-то голоса.

Одна из повязок затрепетала на ветру. С трудом разжав пальцы, Филипп сбросил ее на землю. Он подумал о том, что теперь уже ничто не имеет значения. Приор и без него позаботится о Фрэнсисе. Будь Ричард жив, он признал бы, что Филипп сделал все от него зависящее. «Чему быть — того не миновать, — мысленно сказал он себе, — нечего больше и стараться. Лишь бы Ник остался вне подозрений».

Не в силах сдвинуться с места, Филипп напряженно прислушивался. По освещенной лунной тропинке скользнула чья-то тень. Сердце Филиппа едва не выпрыгнуло.

— Хью?!

— Дядя!.. Сэр! — Мальчик быстро продрался сквозь кусты и резко обернулся.

— Все в порядке, Грегори, он здесь.

Хью снова двинулся вперед. За его спиной из мрака внезапно возникла долговязая фигура Трейнора.

— Грегори, как же так… Я был уверен, что тебя заперли вместе с остальными на кухне. — Филипп протянул правую руку Хью. Мальчик вцепился в нее так, словно боялся, что дядя испарится на его глазах.

Трейнор слегка улыбнулся и объяснил:

— Через дымоход выбрался. Вы ведь только вчера говорили, сэр, что верхнюю его часть надо заново выложить кирпичом, а то там все раскрошилось. Я отправился за лордом О дли, уж он-то не из тех, кто оставляет друзей в беде, и по пути встретился с господином Хью. С вами все в порядке, сэр?

— Да более или менее, Грегори. — Филипп осторожно высвободил руку, стараясь не обидеть Хью, и протянул ее старому слуге.

— Сегодня днем Ипсден наводнили стражники Тюдора, — рассказал Хью. Теперь он держал дядю за рукав. — Я узнал об этом только после их отъезда. Говорили, что они ищут вас. Тут я заметил, что и Гилберт уезжает, а с ним и Роджер. — Хью поднял голову и посмотрел на Филиппа как взрослый, зрелый мужчина. — Ведь Гилберта здесь нет — не так ли, сэр, или…

Филипп смотрел на Трейнора с чувством огромной благодарности.

— Нет, — твердо ответил он. — Да и что ему здесь делать? У него все время теперь отнимает хозяйство, ты ведь и сам это знаешь, Хью. Зачем же обижать такими предположениями старшего брата, а вместе с ним и Роджера?

Выговорить все это Филиппу было гораздо труднее, чем он думал. Наградой стал посветлевший взгляд мальчика. Филипп решил, что риска тут нет никакого: вряд ли Гилберт будет хвастаться своими «подвигами». Он любит, когда о нем хорошо думают и отзываются, особенно если за это не надо платить.

Филипп перестал думать об этом человеке и навсегда вычеркнул его из памяти. У него были совсем другие заботы.

— Ну что же, Грегори, все оборачивается к лучшему. А то я чуть голову не сломал — и все никак не мог придумать, как сообщить лорду Ловелу о том, что происходит. Сначала было решил сам поехать. Потом сообразил, что, попади люди шерифа на мой след, он выведет их прямо к Фрэнсису. Неизвестно, сколько еще времени пройдет, пока он поправится. Поэтому я буду полезен. К тому же меня неплохо знают все обитатели имения Ловелов. А в монастыре сэру Фрэнсису нельзя слишком долго оставаться. Наверняка слухи дойдут до людей Тюдора. Тебе, Хью, тоже лучше всего уехать из Уиллоуфорда: в любой момент кто-нибудь может вспомнить, что ты был со мной после Босворта. Короче, слушай меня. Отправляйся к монахам и расскажи приору о том, что здесь случилось. Скажи ему, что я уехал по делам во Фландрию и буду там до Рождества. Оставайся в монастыре и жди меня. Если, — Филипп на мгновение запнулся, — если мне по каким-либо причинам не удастся вернуться, утешением будет служить то, что милорд Фрэнсис не останется в неведении об истинном положении дел. Передай ему: пусть уезжает из Англии… Ты на лошади? Тогда отправляйся тотчас, да поможет тебе Бог! В день святого Николая увидимся.

Филипп сунул слуге монету и повернулся к племяннику:

— Прощай, Хью. Честно говоря, не знаю, на что ты рассчитывал, уезжая из Ипсдена, но никогда не забуду, что ты отыскал меня. Что же касается всего остального… Вряд ли мы когда-либо еще увидимся… Разве что в один прекрасный день ты приедешь во Фландрию — возмужавший храбрец и красавец, с ярким плюмажем на шлеме и с острым мечом по поясе… Но вот что я хочу сказать тебе на прощание — есть то, что не должно случиться. Я не исключаю, что вскоре ты услышишь речи о том, будто всего происшедшего с нами могло и не быть, будто можно было замириться с королем Генрихом и даже, отсидев свое, получить назад земли. Те самые земли, которые перешли бы к тебе по наследству. Так вот тебе пришлось бы заплатить за все это ценой свободы или даже жизни близкого тебе человека. Я бы не смог заплатить так дорого. Но поскольку я пожертвовал не только собственным, но и твоим благополучием, я прошу тебя честно мне ответить: думаешь, я поступил неправильно?

— Конечно правильно. Любой другой поступил бы на вашем месте точно так же, — не поднимая глаз, сказал Хью.

— Спасибо, малыш. Пройдут месяцы или годы, и ты убедишься, что многие из тех, с кем ты был знаком при дворе короля Ричарда, вполне неплохо устроились в Тюдоровой Англии. И тогда не торопись судить их слишком строго. Запомни одно — меня ничто не держало, я волен был сделать свой выбор. Не берусь утверждать, что поступил бы так же, будь у меня жена и дети, чья участь зависела бы от этого выбора. Конечно, история с лордом Ловелом составляет исключение.

— Я еду с вами, — упрямо сказал Хью. — Неужели вы думаете, что я могу остаться здесь, когда вас изгоняют? Пожалуйста, сэр, возьмите меня с собой, давайте вместе поедем во Фландрию…

Филипп искренне желал этого. Он не хотел просто так лишаться столь преданного оруженосца. И все же отказался. Чувствовал он себя при этом так же, как человек, который, мучаясь жаждой, отказывается от стакана воды.

— Я служил одному королю. Другому служить отказываюсь. Однако это вовсе не означает, Хью, что тебе надо идти моим путем. Все гораздо сложнее, поверь мне. Король Ричард был мне другом, но из этого никак не следует то, что король Генрих будет дурным правителем, недостойным того, чтобы ему служили.

— Но…

— Давай покончим с этим, Хью. Я не на каникулы во Фландрию отправляюсь. Мне и себя-то прокормить непросто будет, что уж говорить о тебе?

Несчастное лицо мальчика исказилось как от удара. У Филиппа перехватило дыхание, но он и вида не подал, как ему тяжело.

Послышались шаги — это возвращался Феррес.

Филипп почувствовал, как стремительно летит время, которое он начал ощущать как огромный, неумолимо опускающийся пресс.

Филипп заговорил быстрее:

— Вижу сейчас, что многое упустил. Многому мог бы научить тебя в свое время. Тогда мне казалось, будет гораздо лучше, если ты сам до всего дойдешь, сам справишься с трудностями. Может быть, я был не прав, но сейчас уже поздно жалеть. Будь верным, всегда говори правду, не забывай о милосердии. Поцелуй от моего имени мать. Скажи ей, что я буду молиться за вас обоих. А вы молитесь за меня. Прощай, Хью.

— Вы научили меня одной вещи, — севшим голосом произнес мальчик, — ценить человека.

По щекам его струились слезы. Они обнялись. Затем Филипп легонько отстранил мальчика и сказал:

— А теперь отправляйся. Да поможет тебе Бог!

Некоторое время Филипп стоял неподвижно, прислушиваясь к удаляющимся шагам. Потом все смолкло. Никогда в жизни он не ощущал себя таким одиноким.

Филипп почувствовал на плече легкое прикосновение Николаса Ферреса.

— Вы готовы, сэр? — спросил он. — Я принес то, что вы просили.

В руках он держал два свитка. Узлы на лентах даже не ослабли с тех пор, как Ричард вручил их Филиппу в Босворте. Феррес — не первый, видимо, раз — взглянул на печати. Нахмурившись, он сказал:

— Знаете, честно говоря, мне это не нравится. Если все это обернется…

— Не обернется, Феррес, — устало прервал его Филипп. — Ричарда они не оживят.

Феррес недоверчиво посмотрел на него, но Филипп решительным жестом взял бумаги и сунул их в карман плаща.

— Никогда мне не понять, как такой человек, как вы, мог называть Ричарда своим другом, — медленно проговорил Феррес.

— Ничего удивительного, — ответил Филипп, — вы ведь даже не были знакомы. — Филипп отвернулся.

Поля, начинающиеся сразу за рощицей, мирно спали при лунном свете. На фоне относительно светлого неба четко выделялась крутая крыша амбара. Все это было уже бесконечно далеко от Филиппа. Он бросил последний взгляд на уходящие в прошлое родные места. У подножия холма журчал ручей. Филипп часто приходил к нему с удочкой. И было это задолго до того, как Ричард бросил вызов Тюдору и призвал Филиппа под свои знамена.

Филипп подумал о дымоходе, который собирался починить, о новой мельнице, которую намеревался построить этой весной.

— Время не ждет, сэр, — негромко напомнил Феррес, — вам надо трогаться.

— Да. — Филипп с трудом забрался на лошадь, натянул поводья и произнес, словно обращаясь к самому себе: — Я здесь родился. — Но из этого ничего не следовало. Филипп наклонился, пожал руку Ферресу, выпрямился в седле и пришпорил лошадь, она послушно направилась к тропе. У поворота Филипп на мгновение задержался и поднял руку. Потом дорога круто уходила в сторону, и он сразу исчез из вида…

При дворе герцогини Бургундской в Малине никто не обратил внимания на незнакомца в довольно потрепанном одеянии. Судя по всему, это был англичанин. Таких, как он, здесь появилось немало после Босворта. Герцогиня была гостеприимна с ними, благодарила от имени брата за верную службу и старалась, как только могла, ободрить. Она уверяла всех, что обязательно наступят лучшие времена. Герцогиня вела теперь довольно замкнутый образ жизни. Большинство придворных либо последовали за Максимилианом в Германию, либо отправились искать счастья во Францию.

Очутившись в большом полупустом зале, Филипп не увидел ни одного лица, знакомого по тем дням, когда тон здесь задавал герцог Бургундский.

Филиппа провели к герцогине, которая при его появлении встала и протянула руку. Филипп низко поклонился, передал письмо Ричарда и тут же сделал шаг к двери, не желая мешать. Однако герцогиня жестом остановила его. Сев за стол, она сломала печать.

Это была крупная женщина, чертами лица напоминавшая брата. За последние годы она несколько отяжелела, но и сейчас в ее облике угадывалась былая утонченность.

Зашелестела бумага. Филиппу показалось, что прошло немало времени, прежде чем герцогиня сложила письмо. Оторвав взгляд от роскошного бархатного кресла, на котором величественно восседала хозяйка, Филипп увидел, что она внимательно смотрит на него. В ее глазах отражалось истинное участие. Немного помолчав, она спросила:

— Сэр, вам известно содержание этого письма?

— Нет, оно же адресовано не мне.

Герцогиня смахнула со щеки слезы.

— Да упокоит Господь его душу. Он ведь не для себя старался.

Она свернула письмо в тугой свиток и задумчиво побарабанила по нему пальцами.

— Хотите прочитать, сэр? Я ведь знаю, что вы были друзьями.

С этими словами она вложила свиток в руку Филиппа. Он молча взял письмо, посмотрел на сломанную печать и медленно протянул назад.

— Я в жизни за ним не шпионил. Мадам, письмо адресовано вам. Так давайте не будем нарушать его волю.

В комнате горел камин.

Повинуясь знаку герцогини, Филипп вынул головешку, и она поднесла к ней письмо Ричарда. Не отрывая глаз, они оба смотрели, как постепенно разгорается пламя. Гербовая бумага разом вспыхнула и съежилась. Не различая слов, невольно для себя Филипп на расстоянии угадывал хорошо знакомый решительный почерк. Когда письмо почти догорело, герцогиня бросила остатки на пол, Филипп затоптал их.

— Ну, вот и все, — со вздохом сказала она. — А вы как, сэр Филипп? Чем намерены заняться?

Именно этого вопроса он и боялся. Пытаясь говорить непринужденно, он ответил:

— Согласитесь, выбор у меня не большой. Необходимо срочно спасать кузена. Пока не вывезу его в целости и сохранности из Англии, думать о чем-либо другом не смогу. А потом… — Герцогиня все еще не сводила с него пристального взгляда, поэтому Филипп смущенно отвел глаза. — Как-то мне встретился в Бристоле один моряк. Похоже, это был генуэзец, хоть он предпочитал говорить по-испански. Матросы уговаривали его найти одного известного еврея-посредника, у которого можно было нанять хорошего лоцмана. Незаметно мы разговорились. Он не знал английского, а я — испанского, поэтому кое-как обходились латынью. Моряк возвращался из Исландии и собирался найти путь морем в Индию. Какие-то карты у него как будто уже имелись. По слухам, этот моряк сейчас находится в Испании, копит средства для достижения заветной цели. Так вот я и подумал, что ему может понадобиться честный человек, к тому же владеющий мечом.

Герцогиня высоко подняла брови.

— А я и не знала, что вы так любите приключения.

— Мадам, мне надо зарабатывать на жизнь. — В голосе Филиппа послышались жесткие нотки. Смягчившись, Филипп с улыбкой сказал: — Человек, у которого только что отняли землю, подобен морскому рачку, потерявшему скорлупу и выброшенному на берег, — беззащитный, беспомощный, ослепленный ярким светом, не знающий, куда податься. То, чему меня всю жизнь учили, вряд ли теперь может пригодиться. Поэтому говорю вам еще раз — выбор у меня не большой, разве что в Германию податься — там сейчас воюют. Но там все чужое. По необходимости убивая человека, я до сих пор всегда знал — за что и ради чего. Нет уж, отправлюсь я лучше к господину Христофору Колумбу^{167}.

Герцогиня неуверенно заговорила:

— Может, тут у меня найдется… — Она посмотрела на руку Филиппа, все еще безвольно висевшую на перевязи. Он густо покраснел и грубо прервал ее:

— Если настанет день, когда мне придется просить милостыню, я скорее обращусь к незнакомцам, чем к друзьям. — Немного помолчав, он добавил, делая усилие над собой: — Прошу прощения у Вашего Высочества.

— Помилуй Бог, сэр, что вы себе позволяете! — Герцогиня опасно прищурилась, но затем, к немалому удивлению Филиппа, улыбнулась. — Ладно, только не испепеляйте меня взглядом, я вовсе не хотела вас обидеть. Видит Бог, я прекрасно помню, как мой брат всегда стремился помочь вам, и практически без всякого результата. Филипп, послушайте меня, я буду говорить откровенно. Я всегда считала, что существует только один надежный якорь, если только это понятие применимо к женщине, которая может удержать вас во Фландрии. Нет, нет, не отворачивайтесь. Неужели ваше отношение к Мэг так круто изменилось, неужели все уже не так?

Ответ герцогиня прочитала во взгляде Филиппа. Откинувшись на спинку кресла, она указала ему место рядом с собой. Филипп молча повиновался, но герцогиня ждала. Филипп вынужден был заговорить:

— Разве вы сами не видите? Всего несколько недель назад я действительно собирался приехать сюда, попросить руки Мэг и вернуться с ней в Англию. Но все изменилось. Вы прекрасно знаете мое нынешнее положение. Не могу я объявиться в Эно и предложить ей разделить со мной нищенское существование.

— А вам и не надо ехать так далеко, — сухо заметила герцогиня. — Мэг сейчас вовсе не в Эно. Она здесь.

Филипп побелел. Герцогиня, нахмурившись, упорно глядела куда-то вниз.

— Честно говоря, не вижу таких уж непреодолимых препятствий. Мадам Де Брези осталась не без наследства, а эрцгерцог вполне разумный человек. Его слово в Эно весит немало. Поскольку ясно, что мадам должна снова выйти замуж, он не будет чинить ей препятствий, но только в том случае, если партия окажется подходящей. А в сложившихся обстоятельствах… видите ли, Макс — романтик. Романтик во всем, что не затрагивает интересов дела.

— Да тут и впрямь надо быть романтиком, — туманно произнес Филипп. — Прошу извинить меня, мадам. Если кто и подтолкнул Эрара Де Брези к могиле, так это я. Неужели вы всерьез думаете, что я способен забрать его земли, набить карманы его деньгами и использовать его вассалов для собственного обогащения? Речь идет о моей чести, мадам. — Филипп понимал, что герцогиней движут самые добрые чувства, и смягчил тон. — Не думайте, что я не ценю вашу заботу, Ваше Высочество. Но у меня нет никаких оснований надеяться на то, что мадам Де Брези все еще помнит меня. Как бы я прежде ни желал вернуться в ее жизнь, сейчас на это права у меня нет. Это слишком старая история. Она давно закончилась. Пусть так и будет. Мэг была очень… добра. Я не хочу, чтобы ею двигала жалость и ложное чувство. У нее нет передо мной никаких обязательств.

— Обязательств! — Герцогиня выразительно всплеснула руками. Пауза затягивалась. Филипп сосредоточенно рассматривал парчовые гобелены, висевшие на стене за спиной герцогини. — Ну что же, в конце концов, это ваше дело. — Филиппа удивило, как равнодушно она это произнесла. — Итак, вы возвращаетесь в Англию за кузеном? Неужели не страшно так искушать судьбу?

Вздохнув с облегчением от крутой смены темы, Филипп стал рассказывать о Фрэнсисе. Дав ему договорить, герцогиня рассеянно кивнула и заметила:

— Я помню его. Веселый малый и верный друг брата. Не думаю, что с Босвортом для него все кончилось — как не кончилось и для меня. Господи, как подумаешь, что на месте Дикона сидит этот надутый индюк… — Герцогиня словно споткнулась обо что-то и вцепилась рукой в колено. — Послушайте, сэр, когда вернетесь с лордом Ловелом из Англии, мне бы хотелось поговорить с ним. Скажите ему… — Она замолчала, задумчиво глядя на Филиппа. — Впрочем, нет, сначала надо поразмыслить. Подождите где-нибудь, сэр. Я напишу письмо, и вы возьмете его с собой.

Филипп устроился в алькове, у окна, наполовину закрытого плотным гобеленом. Чувствовал он себя неважно. Задерживаться здесь ему совершенно не хотелось. Он боялся, что в любой момент в зал может войти Мэг.

Герцогиня вызвала управляющего. Со стороны казалось, что оба они целиком погрузились в свои дела. Время от времени входили и выходили слуги.

При каждом новом стуке двери Филипп чувствовал, как начинает биться сердце, но никто к нему не подходил, за исключением пажа, да и тот лишь робко спросил, не угодно ли ему выпить вина. Паж держал вино на подносе в роскошном серебряном кубке, украшенном скрещенными стрелами — символом Бургундии и Йорков. Филипп подумал, что герцогиня, по всей вероятности, послала этого застенчивого мальчика, чтобы занять его чем-нибудь, а сама тем временем велела разыскать Маргарэт.

Встревоженно пробежав глазами по залу, Филипп заметил, что паж с нескрываемым интересом его разглядывает. Шина на руке — вот что явно занимало его. Филипп невольно улыбнулся, вспомнив Хью, каким он был несколько лет назад.

Осмелев, паж спросил:

— Это вас в бою ранили, сэр? Говорят, вы были в Босворте?

— Нет, боюсь, Босворт здесь ни при чем.

Мальчик был явно разочарован. Чувствуя, что следует хоть как-то оправдаться в его глазах, Филипп угрюмо добавил:

— Но однажды я действительно получил рану в сражении. Это произошло в Барнете, где мы побили графа Уорвика.

У пажа разгорелись глаза.

— Пожалуйста, сэр, расскажите, как это было. Ведь Уорвик был знатный рыцарь?.. — Мальчик споткнулся на незнакомом заграничном титуле и просто повторил: — Граф Уорвик?

Заметив, что Филипп бросил беглый взгляд в сторону, где сидела герцогиня, он поспешно пояснил:

— Все в порядке, сэр. Мадам велела мне занять вас. Ей необходимо решить свои дела.

Бросив в последний раз настороженный взгляд на дверь, Филипп повернулся к мальчику, взял бокал и отпил вина. Облокотившись о широкий подоконник, он указал пажу на место рядом с собой. Затем предложил:

— Знаете, это слишком долгая история. За один раз ее не расскажешь. Лучше расскажите мне о себе. Давно вы при дворе герцогини?

Поставив поднос на подоконник, мальчик чинно уселся на стул, с явным трудом поборов искушение вытянуть ноги.

— Да нет, не особенно. Но мне здесь нравится. Здесь лучше, чем дома с учителями. Скажите, сэр, в молодости вам тоже приходилось учить латынь? Моя матушка говорит, что всякий воспитанный человек должен говорить на этом языке.

Последние слова пажа Филипп уже не слышал. Не медальон на его груди приковал взгляд Филиппа, хотя антилопа, украшавшая герб Де Брези, была ему известна не хуже розы Йорков. Рука, которую мальчик небрежно положил на подлокотник, была тонкой и изящной, но пробел между большим и указательным пальцами был необычно широким. Глаза, которые неотступно смотрели на Филиппа, оказались не карими, как ему представлялось поначалу, а ореховыми.

— Вам плохо, сэр? — Голос донесся откуда-то издалека.

Кажется, Филипп что-то ответил. По внезапному ощущению тупой боли он понял, что сильно ударился перевязанной рукой о стену. Вокруг все померкло. Мир исчез…

Филипп вспомнил одну лавчонку — в ней торговали разнообразными притирками и травами. Старик хозяин неплохо, хотя и с сильным фламандским акцентом, говорил по-французски — сюда часто захаживали господа придворные в поисках менее невинных лекарственных средств.

Филипп вспомнил, как однажды вышел из лавочки с пузырьком в руках и протянул Мэг. Она в испуге отшатнулась.

— Это предохраняет женщину от несвоевременной беременности.

Мэг так и передернуло — как он смеет даже подумать такое? Она все не принимала это снадобье, а потом было поздно. Но Филиппа к тому времени уже не было рядом.

— Сэр? — Мальчик снова вскочил на ноги и потянулся к подносу. Филипп взглянул на него. Губы у Филиппа совсем пересохли, но, к счастью, он не утратил дара речи.

— А как тебя зовут?

— Симон Де Брези. Я думал, вы знаете, сэр. Мадам сказала, что вы дружили с моим отцом.

— Это верно. Только давно это было.

Мальчик в упор посмотрел на него.

— Он умер. Да вы, должно быть, и сами знаете. Сколько я себя помню, он все время болел.

— Да, это я знаю.

Симон немного неуклюже протянул Филиппу тяжелый графин. Слегка наклонившись, Филипп помог мальчику удержать его.

— Вот так, возьмите за ручки. Тогда его гораздо легче будет передавать. И меня так же учили, когда я прислуживал графу Уорвику в Миддлхэме.

Показывать пришлось одной рукой, другую сковывали шина и сильная боль. Филипп осторожно помог мальчику. И тут сошлись две совершенно одинаково вылепленные природой руки. Словно обжегшись, старший отдернул свою. Поднося бокал к губам, он заметил, что за ним неотрывно следит герцогиня Бургундская. Губы ее изогнулись в тонкой усмешке. Ему вдруг неудержимо захотелось хорошенько проучить ее — чтобы не лгала в следующий раз так беззастенчиво, будто все у него с Маргарэт в порядке.

— Симон… — Тонкие брови взлетели вверх. — Симон, не сослужишь ли мне службу? Мадам, я имею в виду твою мать… пойди, пожалуйста, к ней и спроси, не может ли она принять… э-э… посетителя?

Десятки слов готовы были сорваться с языка Филиппа, но он не произнес ни одного из них. Нельзя использовать парнишку в своих целях.

— Скажи, что ее хочет видеть человек, приехавший из Англии. — И поскольку мальчик не двигался, по-видимому ожидая продолжения, добавил: — Меня зовут Ловел. Спасибо, Симон.

Маленький паж ушел.

Филиппу оставалось только терпеливо ждать. Минуты нанизывались одна на другую, каждая была подобна бездонной пропасти, темной и загадочной. Филипп мысленно то оттягивал возвращение Симона, то страстно желал приблизить его. Сердце колотилось, ладони стали влажными.

— Сэр? — Филипп с большим трудом заставил себя повернуться. Лицо мальчика выглядело посуровевшим. — Мадам передает, что будет рада видеть вас.

Из зала они перешли в другое помещение. Затем последовали комнаты — одна за другой, — пролет лестницы, очередная дверь. Апартаменты, в которых они в конце концов оказались, были просторными. Комнату заливал яркий свет. Вдове Эрара Де Брези оказывались подобающие почести. Она чувствовала себя свободно. В другое время и при других обстоятельствах Филипп обратил бы внимание на эту роскошь. Может быть, испытал бы невольное чувство зависти, но сейчас — едва заметил.

В комнате, прямо у входа, толпились пажи, камеристки и служанки. В соседней тоже были какие-то дамы и секретарь герцогини. Перед ними в полупоклоне замер бродячий актер, — судя по его позе, он только что закончил петь.

Дверь в третью комнату была закрыта. Симон постучал и, не дожидаясь ответа, открыл ее.

— Прошу вас, сэр.

Филипп очутился в узком коридоре, который вел в большую комнату. Окно в противоположной стене было наполовину закрыто шторой. Сквозь открытую часть проникали яркие солнечные лучи. На мгновение они ослепили Филиппа.

Здесь уже не было никаких слуг. Мэг одна стояла у резной каминной решетки. Она была предельно напряжена, лицо казалось смертельно бледным.

— Мэг… — Холодное молчание стало ему обвинительным приговором. Ни за что в жизни не мог бы Филипп заставить себя шагнуть вперед. — Мэг, я ничего не знал, Богом клянусь, ничего. Иначе я бы обязательно приехал. Она писала, что с вами все в порядке…

До Филиппа донеслось порывистое дыхание, похожее на подавленный крик.

— Симон сказал мне… он сказал… Я думала, это ваш кузен хочет видеть меня, чтобы сообщить о вашей гибели.

Она протянула ему руки. Он рванулся вперед. Единственное, что ощутил Филипп, ее пальцы в своей ладони и жесткую ткань платья на лице.

— Мадам… — Оба они забыли про мальчика. Симон пристально смотрел на них — удивленно и сердито. Густо покраснев, Маргарэт отдернула руки и со слабой улыбкой произнесла:

— Attends… attends, Simon^{168}.

Мальчик в растерянности медлил.

Филипп приподнял голову и едва слышно спросил:

— Он по-английски понимает?

— Всего несколько слов.

Ощущая на себе пристальный взгляд, Симон вышел из комнаты.

— Он прямо ваша копия, Мэг. Я должен был сразу все понять, едва он заговорил со мной.

— Да, пожалуй, что-то есть, — с улыбкой ответила она. — В детстве был похож куда больше. А сейчас, буквально с каждым днем, его характер все сильнее напоминает ваш.

Филипп вздрогнул и еще крепче сжал ее руку. Немного помолчав, он уткнулся в волосы Мэг и прошептал:

— Расскажите. — И, не давая возразить, настойчиво добавил: — Расскажите, Мэг. Я должен знать все. — Филипп отклонился и взял ее за подбородок. — Мне иногда страшно становилось… Он что, поднял на вас руку?

— Не помню. Да и какое это сейчас имеет значение? А потом ему стало плохо, он заболел…

— Да, знаю. Это случилось после нашей последней встречи, верно? Ну, говорите же.

— Он пришел ко мне в комнату. Я ухаживала за Мартой, на ней места живого не было. Он остановился на пороге и стал осыпать меня упреками. Я во всем призналась. Не знаю уж, на что рассчитывала. Хотела, наверное, чтобы он убил меня. Правда, хотела. Я думала, что больше вас никогда не увижу, а иначе зачем жить?

Маргарэт замолчала.

Филипп только и сказал:

— Понимаю.

— Эрар держал меня за руку. А что говорил, я не слышала. И вдруг он упал. Похоже было на обморок. Прибежали врачи. Пока он поправлялся, мы оставались в Сен-Омере. Когда немного окреп, уехали в Брюссель. Там я узнала, что Эрар собирается усыновить Огюста и сделать его своим наследником. Больше ведь никого не было. К тому времени я уж не сомневалась… — голос ее задрожал, — что молитвы мои услышаны, что у меня от вас будет ребенок. Перед отъездом в Лотарингию я сказала, что ребенок от него. Эрар ответил, что поверит только в том случае, если я поклянусь на Библии, что это правда. Я поклялась.

Мы отправились в Эно. Огюст был с нами. Меня он ненавидел, и винить его за то нельзя. Он не верил ни одному моему слову. Огюст хорошо понимал, что, если родится мальчик и Эрар признает его, он останется ни с чем. Всю зиму и всю весну он не спускал с меня глаз. Это он рассказал мне, что произошло между вами в Сен-Омере. «Ну, как вам теперь ваш любовник?» — спросил он. Я целыми ночами не спала, гадая, что сделает Эрар, если увидит, что ребенок слишком походит на вас. Он еще был очень слаб, но передвигался — либо с палкой, либо с помощью слуги.

Когда Симон родился, Эрар вошел ко мне, посмотрел на мальчика и, ни слова не говоря, вышел. Ему все стало ясно. С тех пор по ночам я не оставляла Симона в колыбели. Его брала к себе в постель няня. А днем я сама не спускала с него глаз. Мне ведь доносили, что говорит Огюст. Потом герцог снова отправился на войну. Огюст уехал с ним и умер в Нанси. Мы узнали об этом в Ленарсдике. Известие совершенно сразило Эрара. Но тогда он все-таки выстоял. — Мэг внезапно замолчала и прижалась к груди Филиппа. — До тех пор я даже задумываться себе не позволяла о том, что Де Брези обо мне думает. Врачи сказали, что отныне он обречен на неподвижность. От него это тоже не скрывали. Я пришла к Эрару в комнату и по его глазам поняла, чего он ожидает от меня. Он думал, что теперь уж я расквитаюсь с ним за то, что он все это время заставлял меня дрожать от страха за Симона…

Филипп усадил Маргарэт на стул. Не выпуская ее рук, опустился рядом на колени. Даже при неярком свете было видно, что годы оставили на ней свой отпечаток. Между бровями залегли морщинки, кожа на висках, где беспокойно билась маленькая жилка, высохла. Но линия рта была по-прежнему твердой, а губы — такими же пухлыми и влекущими, как тогда, в Сен-Омере.

— Эрар ведь всегда был таким гордым… И вот — такая беспомощность. Даже сочувственные взгляды слуг были для него нестерпимой мукой. Он только и мог, что шевелить двумя пальцами — я научилась многое понимать по этим движениям. Через некоторое время речь немного восстановилась. И хотя говорил он очень медленно и невнятно, все же стало полегче. Но все равно, как ему было плохо — ведь с ним нянчились, словно с ребенком, да еще без любви. Я никогда не приходила к нему с Симоном, но однажды он попросил показать его. Эрар едва взглянул на мальчика и тут же знаком велел увести. Через несколько недель все же повторил свою просьбу. В возрасте Симона дети меняются быстро. Могу догадаться, что он высматривал в его личике. Мне-то давно уже было все видно и с каждым днем становилось все яснее. Однажды днем — Симона только что увели — Эрар пристально посмотрел на меня. Ну, я все ему и сказала: как вы старались сохранить ему верность до самого последнего момента, и что это я сама во всем виновата, и что вы предлагали мне снадобья, чтобы все осталось между нами и его репутация не пострадала. Я сказала, что он может отказаться от Симона, который не имеет права носить его имя. Сказала, что отошлю его в Англию, там за ним присмотрит мой отец. Что же касается меня лично, закон в любом случае на его стороне. Но Эрар только закрыл глаза, что означало — он желает остаться один. Я думала, что больше он никогда не захочет увидеть Симона, но ошиблась: прошло много дней, и он опять попросил привести его. Симону было тогда три года — вы видели его руки? Эрар прошептал, чтобы я подвела его поближе — ясно зачем. Я вложила ручку Симона в его ладонь, он повернул ее ладонью вверх и внимательно вгляделся. «Он мог убить Огюста», — сказал он и заплакал.

Поднявшись на нетвердых ногах, Филипп разжал ее пальцы и отошел к окну. Через неплотно прикрытые шторы из зала доносились звуки музыки — это бродячий певец перебирал струны и что-то напевал. На нижних нотах голос его почти замирал. Филипп рассеянно слушал.

Повернувшись к нему, Маргарэт продолжала:

— Ни одна душа на свете, кроме вас, меня и Ее Высочества герцогини, не знает, что Симон — ваш сын. Эрар признал его по собственной воле. Он для того и призывал его незадолго до кончины, чтобы в присутствии всех благословить его как сына и наследника. — Щеки ее слегка покраснели. — Он понимал, что я снова выйду замуж. Симон слишком юн, чтобы распоряжаться таким огромным наследством. Передавать его под чью-нибудь постороннюю опеку слишком опасно. Опекуном должен быть мой будущий муж, которому после заключения брака по закону переходит и моя часть наследства.

— Понимаю, — напряженно произнес Филипп. Они были в противоположных концах комнаты. Потоптавшись немного на месте, он подошел к Маргарэт, сел рядом и привлек ее к себе. — Я беден, Мэг. Даже больше чем просто беден — у меня вообще ничего нет, понимаете? Только то, что на мне, да еще несколько крон, на которые я сейчас живу и которые понадобятся мне, чтобы добраться до Англии и вызволить Фрэнсиса. Это все, что у меня есть, остальное пропало. Нельзя вам выходить за такого, как я, при вашем-то положении…

Маргарэт потрогала шины, пробежала своими нежными пальцами по толстой повязке на руке Филиппа.

— Вы поранили себе руку, милый.

Он сидел, прижавшись к ее груди, и она никак не могла заставить его поднять взгляд.

— Любимый. Земли здесь богатые. Сен-Обен, Ленарсдик и все остальное — все принадлежит Симону. Будет и впредь ему принадлежать. Вопрос в том, сможет ли он их удержать. Неужели вы думаете, что на эти земли уже не зарятся? Наследник — ребенок. Что это? Да ничто, и эрцгерцог это прекрасно понимает. Поэтому либо он найдет Симону опекуна, а меня выдаст за стоящего мужчину, на которого и он сам может положиться, либо земли получит тот, кто сумеет взять их силой. А мне, дорогой мой, вовсе не хочется быть военным трофеем. — На полу появились шашечки солнечного света, проникавшего сквозь шторы. Маргарэт опустила глаза и задумалась. — Если бы я была вам законной женой и случилось, что вы потеряли свои земли, разве вас так уж сильно заботило бы, что осталась только моя часть вдовьего наследства?

Наступило молчание.

Филипп хотел что-то ответить, но только тут сообразил, какие для него расставили сети. Не зная, плакать ему или смеяться над этим, он повернулся к Маргарэт и сказал:

— Ах ты, коварная. Да ты же прекрасно знаешь, что всегда была мне женой!

Она улыбнулась, как, бывало, улыбалась в детстве. Филипп, склонив голову, повторял и повторял ее имя.

В середине дня повалил снег. Белые хлопья, кружась, падали на землю. Полуденное солнце с трудом пробивалось сквозь тучи. Колокольню церкви едва можно было рассмотреть. В монастырском саду поникшие под тяжестью снега стебли боты и валерианы казались какими-то уродливыми гномами.

Не лучшая погода для путешествия. Однако мужчина, стоявший у двери, с перекинутым через руку плащом, смотрел на все это равнодушно и отрешенно. Где-то в глубине дома послышались шаги, зашуршали одежды, и на пороге показался приор.

— Милорд, ваш кузен здесь.

— Он точен. — Фрэнсис медленно повернулся и набросил плащ на плечи. — Ну что же, отец мой, весьма признателен вам за все. Как бы дальше ни складывалась моя жизнь, я всегда буду помнить, что вы не только помогли мне выжить, но и надолго приютили. Жаль, что могу выразить свою признательность только словами.

Ответом ему был протестующий взмах руки.

— Я буду молиться за вас, милорд, — с непроницаемым выражением лица сказал священник.

Фрэнсис пристально посмотрел на него и произнес без тени иронии:

— В этом и состоит ваша работа, отец Мартин, не правда ли?

Он склонился над рукой приора и вышел в коридор. Двигался он все еще неуверенно. Филипп раскинул было руки, собираясь обнять кузена, но заметил это и остановился. Он внимательно вгляделся в лицо Фрэнсиса — кузен сильно похудел. Мертвенно-бледный цвет лица выдавал болезненную слабость.

Наконец, осторожно обняв Фрэнсиса, Филипп с досадой произнес:

— Право, мне следовало бы быть предусмотрительнее, Фрэнсис. В носилках вам было бы лучше…

— Ну да, а еще лучше, если бы впереди нас выступали герольды. Я вполне нормально себя чувствую, Филипп. Не беспокойтесь. — Он перевел взгляд с оруженосцев в ливреях, застывших в почтительном ожидании, на пажа, державшего в руках свернутую алую накидку, и удивленно поднял брови. — Боже мой, откуда такая роскошь? Вы что, так разбогатели за эти несколько недель в Бургундии?

— Пожалуй, что так, — вынужден был признаться Филипп, невольно краснея. — Видите ли, Фрэнсис, я женился. Уже два месяца прошло. Не хотите ли поздравить меня?

— Вы… что? — Фрэнсис недоуменно посмотрел на кузена, а затем, сообразив, что к чему, рассмеялся: — А-а, понимаю. На этой малышке? Ну да, как же это я сразу не понял? Я слышал… что ее муж сильно болел, и как раз гадал… Так, так. Ну что же, кузен, терпение ваше заслуживает всяческой похвалы, ведь столько времени прошло. Как хочется поздравить новобрачную. Ну, а что касается вас… — Он порывисто схватил Филиппа за руку. — От души рад. Вы это заслужили.

Филипп почувствовал, что слова кузена имеют глубоко скрытый — истинный — смысл, и ощутил, как больно кольнуло в сердце. Уж слишком разящим был контраст: он — счастлив и богат, а Фрэнсис, по существу, нищий.

Это сильно угнетало его. На всем пути от Тилбери Филипп, представляясь иностранцем, не решался слишком подробно расспрашивать о том, что происходит в Англии. Он знал совсем немного: король Генрих подарил Минстер-Ловел своему родственнику, графу Пемброку. Поэтому Анна с детьми вынуждена была оттуда уехать.

Снегопад кончился. Все направились к воротам. Отец Мартин и Филипп шли последними. Глядя на человека, шедшего впереди, монах негромко спросил:

— Стало быть, корабля найти не удалось?

— Нет, — покачал головой Филипп. — Вчера я еще раз посылал в гавань, но погода неустойчива. Вряд ли в ближайшие дни переменится к лучшему. Надо двигаться в Тилбери. Там меня ждет корабль, на котором я приплыл из Франции. Кузен еще очень слаб, поэтому было бы лучше найти что-нибудь поближе, но слишком велик риск: могли узнать, что он скрывался у вас в монастыре.

— Рано или поздно все равно узнают, — спокойно произнес приор. — Тем не менее вы совершенно правы: надо забирать его отсюда. — Он запнулся. — Говорят, правда, не знаю, насколько это верно, что лорда Ловела готовы с почестями встретить в Вестминстере, если только он признает власть нового короля. Но может быть, это просто ловушка.

— Вполне возможно. — Филипп искоса посмотрел на собеседника. — А Фрэнсис слышал об этом?

— Да. Он громко расхохотался.

За воротами стояли оседланные лошади. Фрэнсис уже был в седле и нетерпеливо оглядывался по сторонам, ожидая кузена. Тучи рассеялись. Вышло солнце. Все кругом улыбалось. Едва они отъехали, раздался звон колоколов. Рядом с кухонной стеной птицы беззаботно клевали зерно.

Филипп и Фрэнсис направились на юг, в Мальдон. Навстречу им другой дорогой шли люди Филиппа. Недалеко от этого оживленного порта беглецы постарались оторваться от возможной слежки и замести следы.

Двоих оруженосцев и пажа Филипп оставил в монастыре францисканцев^{169}. Там же был кое-кто из земляков. Всем им предстояло терпеливо ждать корабля, шедшего во Фландрию.

Филипп отправился на ближайший постоялый двор, там снял на короткое время комнату. Он быстро переоделся в поношенное платье и выцветшую шляпу. Накануне в это был одет вожак его команды, выдававший себя за торговца. Его свободно пропустили через городские ворота.

На следующее утро из Мальдона выехал тот же торговец. У ворот он остановился и на ломаном голландском языке заговорил со стражником. Тот охотно указал ему дорогу, пропустил его спутников. Ночью они остановились сразу за Челмсфордом^{170}, где главная дорога разветвлялась: одна шла в глубь острова, к Лондону; другая — к устью реки.

Через два дня они уже были на побережье. Хозяин судна остановился прямо в гавани и в любой момент был готов сняться с якоря. Судно уже нагрузили товарами. Последние три дня дул попутный ветер. Филипп и Фрэнсис поднялись на борт еще до рассвета, корабль тронулся вскоре. Фрэнсис сидел на тюке с хлопком, глядя, как постепенно тает в дымке береговая полоса. Взошло солнце, и в тот же миг воздух наполнил торжественный звон колоколов.

Взглянув на спутника, Фрэнсис иронически заметил:

— Бог ты мой, совершенно вылетело из головы: сегодня же годовщина бракосочетания короля Генриха. — Он потянулся, откинулся назад и подпер рукой подбородок. — И отмечаться она будет, не сомневаюсь, с таким великолепием, словно его мадам, эта дурочка Елизавета, прошла в спальню со своим верным Тюдором прямо через двери церкви. Я как-то подумал, не съездить ли самому в Лондон, чтобы посмотреть на эту комедию, но… — Фрэнсис потеребил кинжал на поясе. — В общем, дурацкая была мысль. Все правильно. Я не буду слишком долго досаждать вам своим присутствием, Филипп, разве что герцогиня Бургундская передумает.

— Ради всего святого, Фрэнсис…

— Да, кузен? — Фрэнсис поднял глаза, они горели. Филипп посмотрел на белое, застывшее лицо, и какое-то странное чувство родилось у него в груди — не страх, не жалость, скорее что-то похожее на отчаяние и острую боль предвидения.

— Фрэнсис, это будет означать для вас верную смерть. Если вам себя не жаль, то подумайте хотя бы о тех, кто разделит вашу судьбу.

— Я никого и ни к чему не принуждаю. Неужели так трудно вообразить, что есть люди, которые сами делают выбор? В свое время и вы были горячим и целеустремленным. Правда, тогда вам почти нечего было терять.

Он осекся и густо покраснел.

— Разве вы умеете оживлять мертвых? — медленно спросил Филипп. — Если да, то я не раздумывая пойду за вами.

Последовало короткое молчание. Фрэнсис наклонил голову, закрыв лицо ладонями.

— Извините, я не то хотел сказать. Если кто и заслужил право на счастливую жизнь, то это вы…

— Ладно, не имеет значения. Забудем.

По мере того, как солнце поднималось все выше, небо темнело. На краю его, переливаясь, дрожала радуга.

Фрэнсис зябко дернул плечами и плотнее закутался в плащ.

— А что с мальчиками, Филипп?

— С мальчиками? — Он не сразу понял, о ком идет речь.

— Я имею в виду принцев, — пояснил Фрэнсис. — Что с юным Эдуардом и его братом? Вы что-нибудь знаете о них?

— Я могу рассказать вам, что произошло с мальчиком по имени Джон Глостер, которого все сочли внебрачным сыном короля, — без всякого выражения произнес Филипп. — После Босворта его бросили в темницу и уморили голодом. Тюдор считает, что угрозу надо пресекать в зародыше. А что касается принцев, то коль скоро он предложил руку их сестре, пришлось признать их законными сыновьями. И как, по-вашему, Генрих мог с ними поступить? — Снова наступило молчание, на сей раз более продолжительное. — А почему вы меня об этом спрашиваете? Откуда мне знать больше, чем известно другим?

Фрэнсис взглянул ему прямо в глаза.

— Стало быть, не знаете, — наконец выговорил он. — Я надеялся хотя бы у вас что-нибудь узнать. Ведь от вас у него не было секретов.

— Нет, об этом он мне ничего не говорил, вы уж поверьте. — Слова падали медленно, одно за другим, как капли с листвы после дождя. — И вообще, я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я говорю о принцах. Прошел слух, что они умерли два года назад, еще до того, как взбунтовался Бэкингем. — Филипп сдавленно вскрикнул. Фрэнсис поднялся на ноги и оперся о поручни. — Этот же слух впервые дошел до меня в Солсбери, вскоре после казни Бэкингема. Тогда я понимал, что это — злая выдумка, козни приверженцев Тюдора. Потом молва поползла по Лондону, но я тогда не придал ей никакого значения. Просто их нигде не было видно, вот люди и выдумывают. Однажды на заседании совета Рассел предложил переместить Елизавету в Тауэр, к ее братьям, мол, так будет надежнее, пока не покончим с Тюдором. Я увидел лицо короля — и понял, что все это правда.

— Что правда? Что они мертвы? Или что их умертвили по его приказу?

— А вы сами в это верите? — ровным голосом спросил Фрэнсис.

Мелкие волны бились о нос корабля. Вглядываясь в мерно дышавшую поверхность моря, Филипп припомнил ночь перед Босвортом и то странное чувство душевной опустошенности, которое не мог понять и от которого не мог избавиться.

— Да поможет нам Бог, — прошептал он. — Нет. В это я не верю.

— Я был уверен, что вы знаете, как все на самом деле было, — повторил Фрэнсис. — Может быть, они умерли от болезни, или это был несчастный случай, или… — Он побарабанил пальцами по поручням. — Вокруг короля всегда вьются люди с нечистой совестью, которым лишь бы выслужиться. Не исключено, что кому-то из них пришло в голову такое и… В то первое лето Ричард редко бывал в Лондоне. А Брекенбери не мог постоянно оставаться в Тауэре. Так что это могли сделать в его отсутствие. Король ничего так и не узнал до тех самых пор, пока не возвратился из Солсбери.

Ветерок, поначалу почти незаметный, становился все сильнее. Филипп посмотрел на кузена. Губы Фрэнсиса посинели. Дрожащими от холода пальцами он старался получше запахнуть плащ.

— Фрэнсис, давайте спустимся. Вы еще не совсем оправились, а здесь слишком холодно.

Нетерпеливо покачав головой, Фрэнсис снова опустился на тюк с шерстью. Движения его были медленными и неуверенными, но Филипп решил, что лучше не пытаться помочь ему.

— Вот и Крещение^{171} позади, — негромко проговорил Фрэнсис. — Помните, как мы в прошлом январе отмечали его в Вестминстере? О Боже, а ведь было это всего год назад! — Он поджал колени к груди. — Да, кстати, Филипп, не слышали? Тайрел замирился с Тюдором. Мне это монахи рассказали. Надо признать, что они большие сплетники, слухи прямо на лету подхватывают и, как базарные кумушки, разносят их по всему королевству. — Перехватив недоверчивый взгляд Филиппа, Фрэнсис рассмеялся. — Да, да, верный Тайрел, который так любил короля Ричарда, вернулся к себе в Уэльс, сохранив и должности, и все свое добро. Смешно, правда?

— Ну и пусть себе наслаждается жизнью, — сказал наконец Филипп. — Помню, как он прислуживал королю. На какие хитрости только не пускался, лишь бы подержать полу плаща или протянуть ему кубок с вином. Одно время он ни на шаг не отходил от Бэкингема: рыбак рыбака видит издалека. А Бэкингем был тот еще рыбак. Интересно, как Тайрел выкрутится теперь, когда его покровитель так бесславно пал?

На Филиппа снова нахлынуло прошлое. Он рассеянно, жестом, который уже вошел в привычку, принялся покачивать левую руку, стараясь унять вдруг вспыхнувшую боль. Судя по всему, кости срослись правильно, хотя по-настоящему владеть этой рукой он уже не сможет никогда. Бывали дни, похожие на сегодняшний, когда Филипп или слишком уставал, или пребывал в дурном настроении, или им овладевали неприятные воспоминания, тогда он в который раз физически ощущал, как в его ладонь впечатывается тяжелый башмак.

Корабль бодро бежал вперед, и вскоре на горизонте показались меловые отмели нормандских островов. Южнее угадывались неясные очертания берега Франции, за ними начинались невидимые пока земли Фландрии. Филипп улыбнулся, тронул кузена за плечо и вытянул вперед руку. Но Фрэнсис, не отрываясь, смотрел туда, где осталась Англия…