Анапанасати-сутра начинается со слов, знакомых любому, кто читал буддийские первоисточники: «Я слышал» (нередко эту фразу переводят «Так я слышал»). Рассказ ведет Ананда, двоюродный брат и один из ближайших учеников Будды. Он использует эти слова, чтобы деперсонализировать учение (мол, это говорю не я сам), а также чтобы придать ему авторитетность и силу (это — слова Будды).

Когда Будда проповедовал свое учение, у него, в течение первых двадцати лет, были разные помощники, но в конце концов он решил оставить при себе лишь одного из них. Его последователи были обычными людьми, совсем не святыми, и потому они соперничали друг с другом, стремясь приблизиться к учителю. Ананда не участвовал в этой гонке, поэтому Будда выбрал именно его.

Согласившись быть помощником Будды, Ананда выдвинул некоторые любопытные условия. Он знал, что Будду будут хорошо принимать, куда бы он ни шел, — приглашать в лучшие дома, преподносить наилучшую пищу и одежду. Ананда опа­сался, что подобные соблазны помешают его практике, поэтому он попросил Будду избавить его от участия во всем этом. Еще одно условие состояло в том, что, если во время бесед о дхарме у Ананды возникнут какие-то затруднения, Будда будет отве­чать на его вопросы, пока Ананда не убедится, что правильно все понимает. Если же Ананде случалось пропустить какую-то беседу, Будда повторял ее специально для него.

Как многие люди в древности, — ведь это были времена устной традиции, — Ананда обладал колоссальной памятью. Спустя три месяца после смерти Будды его просветленные ученики собрались, чтобы свести воедино сущность уче­ния, и Ананда занял на этом собрании центральное место, поскольку он услышал и понял все. Чтобы та или иная сутра была включена в канон, с ней должны были согласиться все присутствующие. И слова «Так я слышал» стали своего рода утверждающей печатью.

Будда обращался к своим слушателям, называя их «бхикху». Это слово обычно переводится как «монахи», однако учение Будды было обращено в равной степени и к мирянам. Слово «бхикху» относится ко всем серьезным последователям. Во времена проповеди Будды старшие монахи инструктировали новичков, дабы те могли понять слова учителя. При этом новичков разбивали на группы по десять, двадцать, трид­цать или сорок человек. Так формировалась община, или «сангха», — группа людей, которые, подобно нам, пытаются что-то предпринять в связи с тем, что наш ум порождает страдания. Идеальная «сангха», — каковой, несомненно, была буддийская община, — обязательно включает в себя тех, кто достиг того или иного уровня пробуждения.

Вплоть до наших дней, в центрах по изучению дхармы существует традиция проводить трехмесячные ритриты. Эта традиция обязана своим возникновением сезонам дождей в Индии, которые длятся приблизительно три месяца. Из-за непрекращающихся дождей крестьянам приходилось особенно тяжело трудиться, а путешественники не могли отправиться в дорогу. Это было хорошее время для интенсивной практики. В конце трехмесячного периода совершалась церемония Паварана, когда монахам давались наставления и оценивалось их продвижение в духовной практике.

Во время одной из таких церемоний Будда сказал, что дела у его учеников идут хорошо, — они работали достаточно при­лежно, — ив поощрение он останется с ними еще на месяц. Молва об этом разошлась по округе, и монахи собрались, чтобы заниматься с ним. По прошествии этого месяца, в полнолуние, Будда провел еще одну беседу. Вначале он говорил о различных уровнях постижения и о разных практиках, которыми занима­лись монахи. Затем перешел к сутре, которая является основой описываемой здесь практики: «В нашей общине есть монахи, посвятившие себя осознанному дыханию».

Любая из практик, о которых говорил Будда, может быть предметом бесконечных толкований. Будда был необычайно искусным учителем и использовал разные методы, в зависи­мости от того, какого типа люди его слушали. Однако в основе его учения лежат очень простые принципы — четыре благо­родные истины, — и все наставления Будды вписываются в эти рамки: (1) существуют страдания; (2) существует причина страданий; (3) возможно окончание страданий; (4) существует путь, ведущий к окончанию страданий. Будда и прежде не раз говорил о работе с дыханием, но в Анапанасати-сутре он собрал воедино все, что мог сказать по этому поводу. Очевидно, он верил, что работа с дыханием обладает большим потенци­алом и в конечном счете может привести к «ясному знанию и освобождению».

После вводного обращения к монахам Будда дает простые инструкции, составляющие основу метода дыхательной меди­тации. Конечно, по этому поводу можно сказать еще очень много, и в то же время к уже сказанному добавить попросту нечего; если вы будете следовать инструкциям, все остальное приложится.

«Медитирующий уходит в лес, в тень дерева, или заходит в пустой дом, садится, скрестив ноги и выпрямив спину, и настра­ивает осознание. Всегда осознанно, медитирующий вдыхает; осознанно, медитирующий выдыхает».

Говоря о том, что медитирующий уходит в лес, в тень дерева, Будда имеет в виду, что человеку следует уйти от привычного окружения, в котором, как правило, сосредоточены объекты его устремлений и привязанностей (в нашем случае это наби­тый едой холодильник, телевизор, музыкальный центр или книжные полки). Большинство из нас, конечно, предпочтет «пустой дом» — это может быть помещение для медитации или монастырь, куда люди собираются для интенсивной практики. Или же это может быть какое-то особое место в вашем доме, где нет привычных отвлекающих факторов.

Данная рекомендация особенно полезна для тех, кто только начинает практиковать медитацию; она — как дополнительные колесики на велосипеде ребенка, который учится кататься, или надувные нарукавники для малыша, обучающегося плавать. Хотя правильная практика состоит в том, чтобы сохранять осознание везде, в каждый миг повседневной жизни, — всегда полезно иметь особое, свободное от всяких помех место для медитации.

Будда упоминает позу со скрещенными ногами. На Востоке это традиционная поза для сидения, и она идеальна для меди­тации (вес распределен на три точки — два колена и ягодицы). Некоторые люди на Западе медитируют в коленопреклонен­ной позе (используя подушечку) или же сидят на стуле. Тут главное — комфорт и устойчивость. Принятие позы — начало процесса медитации (данный этап известен под названием «посадка»), и сейчас мы поговорим об этом подробно. Итак, сна­чала найдите устойчивую позу, которая удобна лично для вас.

Некоторые просят разъяснить, что значит «сидеть скре­стив ноги», — имеет ли Будда в виду полный лотос (обе стопы покоятся на противоположных бедрах) или полулотос (одна стопа покоится на противоположном бедре). Вероятно, Будда имел в виду полный лотос, и это, несомненно, очень устойчи­вая позиция, возможно идеальная. Мой учитель считал, что полный лотос исключительно важен, и велел мне непременно овладеть этой позой. У меня на это ушло десять лет. В течение первого года я не мог даже сесть в позу лотоса. Еще в течение года я мог просидеть в ней не более пяти минут. Когда учитель заметил, что я увлекаюсь чтением, он позволил мне читать только в полном лотосе. Это значительно сократило мое обще­ние с книгами.

Сейчас мне вполне удобно сидеть в полном лотосе, — для меня это самая комфортная поза. Но, на мой взгляд, обычно ученику нет необходимости непременно овладевать ею (хотя, если вы с самого начала способны сесть в лотос, то совсем неплохо добиться того, чтобы не испытывать при этом никаких неудобств). Если полный лотос кажется вам чем-то недости­жимым, попытки овладеть этой позой могут просто принести вам ненужные страдания и отвлечь от истинной цели практики дхармы; они даже могут послужить укреплению эго. Как-то раз, через много лет после того, как я овладел полным лотосом, меня, сидящего, увидел некий учитель. Он похлопал меня по плечу и, указав жестом на мои скрещенные ноги, произнес: «Вот она — твоя проблема». Да, поза действительно может стать проблемой, если вы слишком к ней привязываетесь.

Важно, чтобы вы просто устойчиво сидели, выпрямив спину, преисполнившись спокойствия и достоинства. Полная неподвижность может быть столь же выразительна, как танец или боевые искусства. Если вы способны сидеть, как Будда, возможно, вы тем самым раскрываете свою природу Будды. Чувство собственного достоинства, о котором я говорю, не имеет ничего общего с самомнением и претенциозностью.

Представьте себе дерево в бурю, под проливным дождем. Ветер раскачивает его, и кажется, вот-вот сломит. Но дерево стоит недвижимо, поскольку у него глубокие корни. В нашей практике глубокие корни — это устойчивость позы, уравно­вешенность и спокойствие, а буря — это сильные эмоции, например страх, боль одиночества или гнев.

Принято считать, что эмоции бушуют исключительно в уме, но тело и ум взаимосвязаны, хотя и не тождественны, и ум — очень важный фактор для постановки правильной позы. Научившись правильно сидеть, вы сумеете справиться с любой бурей; вы сможете в полной мере пережить свои эмоции, что является ключом к освобождению от них.

Поза — не второстепенный фактор, но важнейшая состав­ляющая практики. Устойчивая физическая основа — это фун­дамент, поддерживающий осознанность, и потому она имеет ключевое значение для продвижения в медитации. Наконец, на глубинном уровне, — и мы убедимся в этом при более подробном рассмотрении сутры, — самое главное, чтобы в позе лотоса сидел ум.

Ученики часто спрашивают, нужно ли закрывать глаза. Последователи традиции тхеравада, практикуя випассану, обычно сидят с закрытыми глазами. Адепты других тради­ций — дзэн и тибетского буддизма — сидят с открытыми или полуприкрытыми глазами. Те, кто закрывает глаза, говорят, что человек с открытыми глазами слишком отвлекается на события внешнего мира. Сторонники медитации с открытыми глазами говорят, что при закрытых глазах у медитирующего возникают галлюцинации или же он вообще засыпает. Лично у меня не возникала ни одна из этих проблем. Самое главное — не отвле­каться даже на сам этот вопрос. Определите, что лучше лично для вас, и практикуйте так.

Старайтесь сидеть прямо, комфортно, расслабленно и устой­чиво. Такая поза не имеет ничего общего с телесной закрепощенностью, возникающей, когда человек, сам того не осознавая, напрягает основание позвоночника и ни на миг не позволяет себе расслабиться. Она расслаблена, преисполнена осознан­ности и происходит изнутри. Когда человек сидит ровно, ему дышится свободно, в свою очередь свободное дыхание помо­гает расслабить тело. Эти два фактора взаимозависимы.

Будда говорит: после того как ты обретешь устойчивую позу, можно переходить к развитию осознанности.

Осознанность — термин, часто используемый в Анапанасати-сутре. Важно понять его прежде, чем мы двинемся дальше. Мы, люди, обладаем одной необыкновенной способностью, которую часто воспринимаем как нечто само собой разумеющееся, пока она не обратит на себя наше внимание: в отличие от других живых существ, просто проживающих свои жизни, мы спо­собны осознавать свое существование.

Осознанность нередко сравнивают с зеркалом, которое просто отражает то, что есть. Не следует путать осознанность с процессом мышления — она предшествует любым интеллектуальным концепциям и даже самой мысли. Человек способен осознавать мысль. Существует огромная разница между мышлением и знанием о том, что мысли рождаются в уме, — когда мысли проносятся одна за другой и мы видим отражение этого процесса.

Единственное время, в котором существует осознан­ность, — текущий момент. Если ты думаешь о прошлом — это память. Можно, конечно, осознавать воспоминание, но и такое осознание происходит только в настоящем.

Осознанность беспристрастна. Она ни за, ни против чего бы то ни было, точно так же зеркало никак не судит возника­ющее в нем отражение. У осознанности нет иной цели, кроме самого видения. Она не пытается ничего отнять или добавить, ей незачем улучшать происходящее.

Но ее нельзя назвать и отстраненной (в отличие от человека, глядящего в бинокль на что-то далекое). Осознанность не огра­ничивается залом для медитаций, она представляет собой форму участия, — благодаря ей человек живет полноценно, бодрствуя в гуще событий. Осознанность применима и к таким простым процессам, как дыхание, и к интенсивным негативным эмоциям, вроде страха и боли одиночества. Она может сопутствовать нам и в обыденных жизненных ситуациях. В конце концов, осознан­ность становится не просто техникой, но образом жизни.

Близость — вот то слово, которое лично у меня ассоци­ируется с осознанной жизнью. Догэн, великий учитель дзэн, живший в XIII столетии, как-то раз спросил: «Что есть про­бужденный ум?» И сам же ответил на свой вопрос: «Это ум, близкий ко всем вещам». Приведем простой пример. Гуляя в лесу, вы замечаете красивое дерево или цветок. Обычной человеческой реакцией является моментальный отклик ума: «Какое прекрасное дерево. Сколько же ему лет? Интересно, часто ли люди обращают на него внимание? Нужно воспеть его в стихотворении».

Осознанность — в том, чтобы просто видеть дерево. Как мы будем говорить позже, для этого можно просто на несколько мгновений сосредоточиться на дыхании, чтобы мышление утихло. И тогда уже ничто не будет стоять между деревом и тем, кто на него смотрит. Вас ничто не разделяет. Вы — одно.

Некоторые полагают, что такой подход унижает мышле­ние, но это не так. Мышление — прекрасная человеческая способность. Без него было бы невозможно само буддийское учение, — не говоря уже о многих других замечательных вещах. Но оно нередко становится преградой между нами и опытом, и тогда мы теряем связь с текущему моментом, теряем осо­знанность.

Нужно сказать, что осознанность необходима не только в моменты вдохновенного слияния с природой. Во время прово­димых мною ритритов мы нередко практикуем осознанность при выполнении самых обыденных задач, например вынося мусор или чистя туалет. В связи с этим мне приходит на ум пример из собственной жизни: я недавно заметил, что всегда насвистываю что-нибудь, когда мою посуду. Причем это всегда старые песни 1950-х годов.

Постепенно до меня дошло, что, когда я был подростком, в мои домашние обязанности входило мыть посуду по очереди с сестрой. Сейчас я отношусь к этому занятию совершенно нейтрально, но тогда оно было для меня мукой. Чтобы как-то его скрасить, я насвистывал себе под нос песенки. И вот насви­стываю их до сих пор — все те же мелодии.

Осознанность — вовсе не в том, чтобы сурово себя одер­гивать: «Я допустил недоработку в своей практике. Больше никогда в жизни не буду свистеть песенки». Нужно просто заметить, что насвистывание, или пение, или мысли отгора­живают тебя от опыта. И тогда можно свистеть или напевать сколько угодно. Теперь никакие песенки не нарушают моего непосредственного контакта с процессом мытья посуды. Нет больше двух действий, вступающих в конфликт друг с другом, они слились воедино.

Я часто рассказываю своим ученикам один древний коан (коаны — это сформулированные в традиции дзэн вопросы, призванные стимулировать духовный рост ученика). В дзэнских монастырях не было, конечно, ни кондиционеров, ни центрального отопления, и при этом монахи практиковали круглый год, в жару и в мороз. Отсюда коан: «Как практиковать, когда тебе очень холодно или очень жарко?»

Так вот, неопытные адепты дзэн давали самые разные ответы, например: «Нужно попасть туда, где не холодно и не жарко». — «Но где же находится это место?» — недоумевали они. Учитель же загадочно говорил: «Жаркий Будда. Холодный Будда». И, возможно, пояснял: «Жар убивает. Холод убивает. Не создавай жар, не создавай холод».

Тут речь идет именно о той тенденции человеческого ума, которую мы уже упоминали: добавлять к ощущению какие-то мысли, тем самым искажая его. То, что у окружающего воздуха есть определенная температура, это факт — по твоему лицу течет пот или у тебя стучат зубы; короче говоря, ты в данный момент испытываешь определенные ощущения. И как только ты начинаешь накладывать на эти ощущения те или иные мысли, начинается пытка: «А что, если мне грозит обезвожи­вание организма? А вдруг у меня будет тепловой удар? А не замерзну ли я? Может быть, я умру? Почему так холодно, ведь еще только сентябрь? И почему я не остался дома, ведь тогда вообще не было бы никаких проблем?»

Несомненно, существуют некоторые экстремальные условия, требующие тех или иных действий, и осознающий человек будет первым, кто это заметит. Но в большинстве случаев температура вокруг нас остается в допустимых пределах, и осознанность помогает нам сохранить близость с этим опытом, отчетливо чувствуя, как по лицу течет пот или дрожит тело. Когда Будде жарко, он потеет, когда Будде холодно, он дрожит.

Иногда люди придерживаются ложного мнения, что по-настоящему просветленное существо не должно подвергаться влиянию внешних условий. Мол, Будда не заметил бы ни жара, ни холода. На самом деле верно обратное. Будда осознавал бы их необычайно остро. Он чувствовал бы все их тончайшие градации. Но он не преувеличивал бы их значение. Холод и жар были бы для него именно тем, чем они являются. 

Осознанность, иными словами единение с собственным опытом, зарождается тогда, когда практикующий сидит в меди­тации. Вначале он привносит осознанность в исключительно простой процесс.

«Всегда осознанно, медитирующий вдыхает; осознанно, медитирующий выдыхает».

На первый взгляд, все очень просто, но на самом деле это очень глубокая и сложная практика, ведь сосредоточиваясь на дыхании, мы сосредоточиваемся на своей жизненной силе. Жизнь начинается с первым вздохом и заканчивается с послед­ним. Созерцать дыхание — значит созерцать саму жизнь.

Есть древняя индийская легенда, иллюстрирующая эту истину. Однажды все чувства человека устроили собрание (индийская традиция насчитывает шесть чувств: пять чувств плюс ум). И как это часто бывает на собраниях, они решили выбрать председателя. Зрение выдвинуло собственную канди­датуру и, дабы подкрепить свои претензии, явило собравшимся яркие пленительные образы. Затем продемонстрировало свое искусство обоняние, усладив присутствующих дивными, воз­буждающими фантазию ароматами. Однако вкус превзошел его изысканнейшими оттенками привкуса кулинарных изделий со всего мира. Слух обратился к тончайшей звуковой гармонии, от которой хотелось плакать. Тело довело всех до экстаза так­тильными ощущениями. А ум развернул интеллектуальные теории, потрясшие всех красотой и глубиной выраженных в них истин.

Но тут явилось дыхание (даже не входившее в число чувств) и объявило, что хочет председательствовать на собрании. Все, что оно могло явить собравшимся, это чередование вдоха и выдоха, — не особо впечатляющее достижение, по сравнению с тем, что предложили все остальные. Никто из присутствую­щих не обратил на дыхание внимания. Чувства спорили, кто из них займет председательское место. Разочарованное дыхание побрело прочь. Образы начали меркнуть, вкус утратил свою остроту, звуки стихли. «Погоди, — вскричали чувства. — Вернись. Ты будешь главным. Ты нам необходимо». Дыхание тотчас вернулось и заняло подобающее ему место.

Иногда люди — особенно если они только начинают прак­тиковать медитацию — говорят, что им скучно наблюдать за своим дыханием. Я пытаюсь пробудить их интерес к нему с помощью этой притчи, но иногда приходится прибегать и к более радикальным мерам. Один ученик постоянно прихо­дил ко мне на беседы с одной и той же жалобой: «Мне скучно дышать». В конце концов я спросил его, слышал ли он когда-нибудь о бруклинской йоге. Он сказал, что не слышал. Тогда я велел ему закрыть рот и зажать ноздри пальцами. Он выполнил мои инструкции, посидел так некоторое время и затем жадно глотнул воздух. «Вызвал ли этот вдох у тебя скуку?» — спро­сил я.

Древние индийцы уделяли дыханию огромное внимание, поскольку очень хорошо понимали, насколько сильно оно влияет на ум и тело. Так возникла целая наука о дыхании. Фактически, все индийские духовные науки включают в себя ту или иную форму пранаямы (это слово обычно переводится как «контроль над дыханием», хотя такой перевод не полнос­тью передает его смысл). Анапанасати — палийское название нашей сутры — состоит из слова ана, что означает входящая жизненная энергия, и апана — выдыхаемый излишек. Вместе получается анапана. Сутра посвящена осознанию этого про­цесса.

Большинство форм пранаямы — йогического дыхания — подразумевает контроль над вдохом и выдохом. Нечто подоб­ное представляет собой и Анапанасати — буддийская наука о дыхании, однако мы не контролируем дыхание, а позволяем ему совершаться в собственном ритме и полностью отдаемся этому процессу. Вне всяких сомнений, при длительном следо­вании этой практике — в течение месяцев и лет — качество дыхания улучшается: оно становится более полным, глубоким и спокойным, что положительно сказывается как на физическом, так и на душевном состоянии человека.

Мы суть дыхание. И первое наше задание состоит в том, чтобы это постичь — не понять умом, а осознать благодаря сосредоточению на простейших ощущениях вдоха и выдоха. Даже это первое задание помогает нам обрести чрезвычайно важный навык: мы учимся дышать, как дышится, — иными словами, позволять дыханию следовать своей природе. Мы не стараемся дышать глубоко или поверхностно. Мы просто наблюдаем за процессом.

Это — вызов формировавшейся в течение всей нашей жизни привычке все контролировать и всем управлять. Дело в том, что нас пугает хаос, мы боимся, что, если не будем поддерживать свой мир, он рухнет. В большинстве люди достаточно хорошо умеют контролировать ситуации, с которыми им приходится сталкиваться в жизни, и все же нам хочется делать это еще лучше. Мы склонны управлять дыханием, регулировать его. Это становится особенно явным, когда мы узнаем, что о дыхании написана прекрасная буддийская сутра, что оно представляет собой жизненную силу и может привести нас к просветлению. Эта новость — боевой клич для эго, которое немедленно начи­нает диктовать дыханию, каким ему быть. Мы где-то слышали, что глубокое дыхание помогает расслабить тело, и потому при­ходим к выводу, что зрелая медитация подразумевает только глубокое дыхание. В результате — иногда даже незаметно для себя — мы начинаем дышать глубже.

Но это не нужно. Наша задача — уступить дыханию. Мы с первого урока учимся искусству уступать, которое является основой практики дхармы.

После того как нам удастся отпустить дыхание, перестать манипулировать им, мы, возможно, будем готовы сделать то же самое с другими аспектами своего опыта, порождаемого чувствами и умом. Нередко мы контролируем свой ум из страха перед тем, что он способен нам открыть. Но в действи­тельности, только отпустив ум, человек может расслабиться и обрести свободу, которую буддисты иногда называют нашей истинной природой, а дзэн-буддисты — «лицом человека до рождения его родителей». В одном знаменитом дзэнском коане от практикующего требуется, чтобы он показал учителю это лицо. Анапанасати ведет нас к той же цели при помощи осо­знанного дыхания.

Кому доводилось хотя бы несколько минут сидеть, следя за своим дыханием, тот способен понять, что эта практика открывает путь для проявления фактически всего, что в нас таится. Человек видит свой дикий ум, которым обладаем мы все, и поначалу такое зрелище может ошеломить. Конечно, этот дикий ум был с нами всегда, но медитация выпускает его на волю.

Наша конечная цель — позволить в полную силу проявиться всему, что в нас есть. Это непростая задача, которая требует времени. Пусть проявятся гнев, боль одиночества и отчаяние, и пусть их преобразит свет осознанности. В подобных нега­тивных состояниях сокрыта колоссальная энергия, которой мы лишаем себя, подавляя их (что, к слову, тоже забирает у нас немало сил). Чтобы высвободить и трансформировать энергию негативных переживаний, нужно понемногу позволять им выходить наружу. Иными словами, мы не решаем свои про­блемы при помощи практики, но благодаря ей освобождаемся от них.

Дикий ум пугает многих учеников, особенно в начале прак­тики. В буддийской традиции его называют обезьяньим умом, ибо он похож на пьяную обезьяну, шатающуюся по джунглям в поисках самых больших и спелых бананов. Иногда действи­тельно кажется, что наш ум — огромная клетка, полная обезьян. Впрочем, после одного случая, который произошел несколько лет назад, я стал использовать другую метафору.

Однажды, будучи в гостях у друга, я наблюдал, как он играет со своим псом: бросал пластмассовую кость, а собака искала ее и приносила обратно хозяину. Мало того, что кость была ненастоящая, она и выглядела неубедительно — представьте себе мясо, нарисованное на пластмассе. Однако пес снова и снова радостно мчался ее отыскивать. Он неустанно гонялся за совершенно несъедобным куском пластика, как будто наде­ялся рано или поздно им насытиться. И тут я понял — это мой ум, гоняющийся за мыслями. Конечно, ум не думает, что его добычей станет всего лишь пластмассовая кость с нарисован­ными на ней кусочками мяса. Он полагает, будто преследует нечто необычайно важное для жизни. Но если внимательнее присмотреться к интересующим его вещам, окажется, что они совершенно не съедобны.

А теперь для контраста представьте себе льва. Вы можете вообразить, как отреагировал бы лев — спокойный вели­чественный лев, — если бы ему бросили кость (особенно пластмассовую)? Он просто не обратил бы на нее внимания, но пристально посмотрел бы на вас. Лев сосредоточен на источнике. Именно такое отношение должны культивировать в себе мы — глубочайшее спокойствие, сосредоточенность на цели, — вместо того чтобы гоняться за каждой костью, которую нам бросят. Нужно развивать в себе львиный ум.

Несколько лет назад со мной произошел случай, который смутил меня и в то же время напомнил, насколько сильны при­вычки ума. Было около 11:30 утра. Я устроил себе одиночный ритрит и медитировал в своей комнате в Обществе Медитации Постижения. В какой-то момент мой ум преисполнился необы­чайного покоя, радости и блаженства. Возникло чувство: «Вот оно. Это — то, о чем я читал на протяжении многих лет и к чему стремился всем сердцем. Полное и всеобъемлющее про­светление. Неужели оно уже близко?»

И в этот момент зазвонили к обеду, — у нас есть гонг, кото­рый издает очень красивый звук, и кто-нибудь из работников кухни в нужное время проходит с ним по коридору, созывая всех в столовую. Услышав этот звук, я, ни секунды не колеб­лясь, открыл глаза, встал, покинул комнату и пошел вниз по лестнице, чтобы получить свою порцию риса с овощами. Я спохватился лишь спустя какое-то время. К данной ситуации можно относиться по-разному, но одно очевидно: я предпочел обед просветлению.

В связи с этим мне вспоминается одна история о японском ритуальном театре. Там обезьян наряжают в костюмы и учат их разыгрывать сцены из классических пьес. Получаются замеча­тельные пародии. И вот однажды на сцене шла пьеса, с детства известная едва ли не каждому японцу. Одна обезьяна изо­бражала генерала, а другая — императора, и они ожесточенно спорили о чем-то важном. И тут кто-то из зрителей бросил на сцену банан. Можете догадаться, какой была развязка драмы.

Так же работает и наш ум. Мы можем пребывать в самом возвышенном настроении, размышлять о высших истинах мироздания, но вот звучит звонок к обеду, — нам бросили банан, — и все высокое рассеивается, как дым. «Если возникает малейшая приязнь или неприязнь, — говорил Догэн, — ум приходит в растерянность».

Поэтому наша практика направлена на то, чтобы перейти от щенячьего ума к неколебимому львиному сознанию. В тайской традиции существует притча о разных жилищах — камы­шовой хижине, бамбуковой хижине и каменном доме. Когда вокруг бушует непогода, — воет ветер и идет проливной дождь, — защитить вас может лишь прочный дом. Человек, только начинающий свою медитативную практику, еще не раз­вивший в себе внутреннее спокойствие, подобен бездомному. Ему негде укрыться от непогоды.

Начинающие нередко спрашивают, в какой именно части тела следует отслеживать дыхание. Я читал многие буддийские писания, разговаривал с разными авторитетами, и нигде не нашел однозначного ответа на этот вопрос. Однако некоторые учители дают своим последователям вполне определенные инструкции. Одни велят следить за дыханием в брюшной полости, другие — в ноздрях, третьи — в груди. Насколько я понимаю, правы все. На самом деле это вопрос личного пред­почтения.

За годы преподавания я пришел к выводу, что человек, практикующий медитацию, должен следить за дыханием в той части своего тела, где дыхание ощущается наиболее ярко, чтобы проще было удерживать внимание. Это не обязательно будет одно и то же место во время каждого сеанса. Однако не следует постоянно перескакивать от одного места к другому, потакая своему неугомонному уму. Сосредоточьте внима­ние на ноздрях, груди или животе и в течение некоторого времени удерживайте его там. Когда медитация станет для вас привычным делом, можно будет уже не удерживать свое внимание в определенной точке. Вы научитесь следить за каждым вздохом, по мере того как воздух будет проникать в тело и уходить из него.

За века было разработано множество вспомогательных тех­ник. Ум порхает от вещи к вещи, и бывает полезно занять его чем-то одним. Можно просто считать про себя. Считайте либо вдохи, либо выдохи от одного до десяти. Одним людям легче считать вдохи, другим — выдохи. Выберите то, что вам удобнее. Отсчитав десять, например, вдохов, начинайте считать сначала. Если ваш ум отвлечется и вы собьетесь со счета, опять начните сначала. И не нужно ругать себя в таких случаях. Относитесь к медитации легко — как к детской игре.

После того как вам удастся, не сбиваясь, отсчитать десять десяток (или другое число, тут нет никакого строгого правила) вдохов, переключитесь на подсчет противоположной фазы дыхания (в данном примере выдохов) — той, за которой вам менее удобно следить. Когда вы и тут сумеете, не сбиваясь, отсчитать десять десятков, оставьте счет и просто работайте с дыханием. Если же вам трудно проследить даже за десят­ком вздохов, начните с пяти и постепенно дойдите до десяти. Строгих правил нет. Просто это та техника, которая может помочь вам.

Зачем считать вздохи? Потому что это очень простой мен­тальный процесс. Нет особого значения, сколько цифр будет в каждом цикле вашего подсчета и сколько циклов вы насчи­таете: самое главное, чтобы для ума число и вздох слились воедино. Можно произносить вместо цифр парикамму — слово, используемое в качестве темы для медитации. В Таиланде часто используют слово Буддхо — «тот, кто знает» — одно из имен Будды. Один слог произносится на вдохе, другой — на выдохе. Буд-дхо. Некоторым западным людям некомфортно произносить это иностранное слово. Слова «вдох» и «выдох» не менее эффективны.

Тик Нат Хан использовал различные гатхи, или стихи о дхарме. Соотнеся их с дыханием, мы получаем еще один способ стабилизации внимания. В своей собственной преподавательской деятельности я всегда стараюсь помочь медитирующему как можно скорее избавиться от любых вспомогательных умо­зрительных конструкций и сосредоточить внимание непосред­ственно на дыхании. Однако у каждого практикующего свой неповторимый путь, и строгих правил тут быть не может.

Для некоторых людей дыхание — не очень приятный про­цесс. Годы неправильного дыхания да еще нередко в сочетании с различными эмоциональными блоками приводят к тому, что дыхание становится непривлекательным объектом для сосредоточения. В результате человек легко переключается на фантазии и прочие отвлекающие факторы. Аджан Буддхадаса рекомендует промывать перед утренней медитацией ноздри. Для этого растворите четверть чайной ложки соли в стакане чуть теплой воды и втяните воду через ноздри. Благодаря этой процедуре носовая полость становится чувствительнее. Кроме того, в подобных случаях полезно практиковать йогу, тайцзи или другие психофизические дисциплины, уделяющие большое внимание дыханию. Все, что облегчает дыхание, делает его более привлекательным объектом внимания.

Следует развить в себе некоторую трепетную привер­женность к объекту медитации. Все мы вначале настроены несколько скептично, но, если практика выбрана правильно, наступает время, когда ты отдаешься ей полностью. Дыхание — объект, на который часто медитировал сам Будда. Оно помогло ему достичь просветления. И он работал с дыханием еще в течение многих лет после пробуждения. Работая с дыханием, мы постепенно открываем для себя целый мир, который можно исследовать всю жизнь.

Дыхание очень помогает нам оставаться в текущем моменте. Тайский учитель Аджан Чаа, постоянно, словно мантру, повто­рял нам один и тот же совет: относитесь ко всему просто и оставайтесь в текущем моменте. Этот совет очень важен как для новичка, так и для человека, далеко продвинувшегося по пути медитации. Он до сих пор важен и для меня. Если вы раньше никогда не занимались медитацией, можете начать прямо сейчас и помедитировать минут десять. Не думайте о том, что вам нужно просидеть на месте десять минут. Просто сидите в этом моменте, затем в следующем и так далее.

Я получил хороший урок, насколько важно оставаться в текущем моменте, когда находился в Корее. В течение двух месяцев после того, как я приехал в эту страну, учитель водил меня и двоих американских монахов по монастырям. Кроме того, я — как мирянин и бывший преподаватель универси­тета — читал в Сеуле лекции о дзэн в Америке и о дзэн для мирян. Мой учитель всегда стремился привлекать к практике мирян, он даже купил мне роскошный европейский костюм-тройку, дабы наглядно показать корейцам, что буддист может выглядеть вполне по-светски.

По истечении двух месяцев мы получили особое разреше­ние на проведение девяностодневного ритрита в монастыре Су Дук Са. В ритрите приняли участие шестьдесят монахов, включая двух американцев, о которых я упоминал выше. Я был единственным мирянином. Но мой учитель заверил организа­торов ритрита, что я буду следовать правилам и практиковать наравне со всеми. Однако корейские монахи отнеслись ко мне скептически, особенно когда увидели мой костюм-тройку. «Ты практикуешь светский стиль, — говорили они мне с дружелюб­ной усмешкой, — а теперь отведаешь нашего стиля».

График был очень жестким, и через десять дней большин­ство монахов сошли с дистанции; нас осталось четырнадцать. Мы просыпались в три часа утра и практиковали медитацию целый день: пятьдесят минут сидячей медитации, затем десять минут ходили, — и так до одиннадцати часов вечера. Мы спали практически там же, где сидели, просто разворачивали свои коврики для медитации. Дважды в день мы ели рис с овощами, а вечером — суп мисо. Это был самый долгий и сложный ритрит в моей жизни.

Незадолго до сорок пятого дня ритрита нам сказали, что в монастыре Су Дук Са существует древняя традиция проводить одну неделю посреди девяностодневного цикла вообще без сна. Когда я и два других американца узнали об этом, у нас случился легкий приступ истерии. Мы были злы и напуганы. Раньше нам не говорили об этой традиции. Она показалась нам абсурдной и совершенно бесчеловечной. Мы даже подумывали о том, чтобы уйти, но понимали, что не можем так поступить, поскольку учитель верил в нас. Итак, мы решили пройти этот путь.

Первые сутки без сна были сущим мучением. Один из монахов ходил среди медитирующих и бил нас по плечам так называемой «палкой сострадания». Нам не дозволялось отходить в сторону во время перерывов, поскольку искуше­ние прилечь и вздремнуть было воистину непреодолимым. К утру вторых суток, в те часы, когда мы обычно погружались в свой еженощный краткий сон, я чувствовал себя совершенно несчастным.

На второй день я попросил о встрече с мастером дзэн, девяносточетырехлетним старцем по имени Хэ Ам Су Ним. Он был настолько слаб, что не мог ходить, и монахи носили его на коврике. Он не участвовал в нашем ритрите, но много раз совершал его в пошлом. Я рассказал ему о том, как тяжело мне приходится. Он пояснил, что человек, вне всяких сомнений, может неделю обходиться без сна. Многие до меня прошли через этот опыт. Проблема в том, что, помимо усталости, я взвалил на себя дополнительную ношу: мысль о семи днях без сна. Я сумею выдержать неделю, сказал мастер, если сброшу со своих плеч это бремя и буду проживать каждое свое действие миг за мигом, вздох за вздохом, полностью сосредоточив внима­ние на происходящем: на каждом периоде сидячей медитации, на каждой краткой прогулке, на каждом перерыве, на каждой трапезе. Нужно просто оставаться в текущем моменте, и все будет хорошо.

Он оказался прав. Неделя была трудной, — в какой-то момент у меня даже начались галлюцинации, — но я выдержал ее до конца. Моя способность к сосредоточению значительно усилилась, как и вера в пользу сидячей медитации. Когда при­сутствие в медитации становится глубже, человек действи­тельно меньше нуждается в сне.

Я сам не использую подобные приемы в своей препода­вательской практике, поскольку они предполагают слишком сильную нагрузку на организм. Я позволяю своим ученикам развиваться в более щадящем режиме, но не забываю совет старого монаха. Этот совет не раз помогал мне в жизни. Он может быть полезен и вам — на коврике для медитации и в других ситуациях.

Никто не сформулировал это лучше, чем Аджан Чаа: отно­ситесь ко всему просто и оставайтесь в текущем моменте.

На своих занятиях я учу людей медитировать не только сидя, но и во время ходьбы. С одной стороны, во время занятий или ритрита прогулка служит прекрасной возможностью отдохнуть от сидения, размяться и разогнать кровь. С другой стороны, ходьба является важной частью медитативной практики, осо­бенно в традиции тхеравады, где монахи нередко ходят по многу часов кряду.

Будда говорил, что очень важно сохранять осознанность в любом положении: сидя, стоя, лежа и во время ходьбы. Наша практика позволяет внести осознанность в ходьбу, и хотя на занятиях мы обычно отрабатываем подчеркнуто замедленную походку, следует привносить осознанность в любое движение: дома, на улице и даже во время спортивных пробежек. Тому, кто стремится интегрировать медитацию в свою повседневную жизнь, очень важно научиться ходить осознанно, поскольку мы проводим на ногах очень много времени.

Я преподаю два канонических метода медитации при ходьбе, и вначале мы поговорим о более простом из них. Прежде всего, нужно выбрать дорожку для ходьбы, где вы сможете пройти пятнадцать-двадцать шагов, не встречая на своем пути никаких препятствий (шаги довольно небольшие). Встаньте в устойчивую позу и обратите внимание на сам факт того, что вы дышите, — так же, как мы делали во время сидячей меди­тации. Если вам так удобнее, сложите ладони перед собой или за спиной или же просто позвольте рукам свободно свисать вдоль тела.

Стоять лучше всего прямо, не наклоняясь ни в какую сто­рону, и расслабленно. Если вы чувствуете где-то в теле напря­жение, просто осознайте этот факт, и, скорее всего, мышцы рас­слабятся сами собой. Пусть ваши глаза остаются открытыми, но без напряжения. Взгляд мягкий, рассредоточенный.

Начинать ходьбу следует на вдохе. С началом вдоха под­нимите правую ногу — пятку, затем подошву, затем пальцы. Переместите ногу немного вперед и на выдохе, завершая шаг, поставьте ее на землю так, чтобы пятка оказалась чуть впереди носка левой ноги. Затем дождитесь следующего вдоха и сделайте такой же шаг левой ногой.

Ритм шагов задается дыханием, поэтому, если вы дышите медленно, — как обычно дышит сидящий человек, — идти вы будете тоже медленно. Задача состоит в том, чтобы позволить дыханию вести вас и согласовать свои движения с ним. Здесь необходимо пристальное внимание, и у вас практически не остается возможности отвлекаться на посторонние вещи. Это прекрасное упражнение, позволяющее научиться не управ­лять своим дыханием — навык очень важный и для сидячей медитации.

Дойдя до конца дорожки, остановитесь, несколько секунд подышите осознанно, затем развернитесь и пройдитесь в противоположном направлении. Если во время ходьбы ваш ум переключится на что-то постороннее, отвлекая ваше вни­мание от ходьбы, можете остановиться и сосредоточиваться на дыхании и на самой посторонней мысли до тех пор, пока ваш ум не очистится.

Основное внимание сосредоточьте на стопах: на том, как они касаются земли, поднимаются и снова опускаются вниз. Дыхание, оставаясь фоном, задает ритм этим движениям. Если хотите, можно расширить зону внимания на ногу, но, в любом случае, оно должно быть направлено лишь на одно действие — ходьбу.

Медитативная ходьба по другому методу немного сложнее и — хотите верьте, хотите нет — медленнее. С началом вдоха приподнимите только пятку правой ноги, так, чтобы пальцы

слегка касались пола. Замрите в этой позе и оставайтесь в ней во время выдоха. На следующем вдохе приподнимите эту ногу, переместите ее вперед и опустите на землю. С выдохом пере­местите на нее вес тела, завершая шаг.

Этот метод требует большего внимания к тонким аспектам дыхания и потому позволяет медитирующему быстрее развить свою способность к сосредоточению.

Во время такой медленной прогулки вы будете испыты­вать самые обыкновенные (пусть даже достаточно слабые) ощущения. Люди нередко ждут от медитации голливудских спецэффектов и потому поначалу не замечают обычных ощу­щений в теле, заметив же, удивляются, почему не чувствовали всего этого раньше. Вот что важно: можем ли мы принять свои ощущения такими, какие они есть, как самый обычный опыт медленной ходьбы, и просто идти, шаг за шагом?

В какой-то момент ощущение ноги или стопы исчезнет, и вы будете чувствовать только сам шаг. Очень полезно видеть в каждом шаге цель, а не малый этап пути. Конечно, в этом случае, если говорить о пройденном расстоянии, наши резуль­таты будут не особенно впечатляющими. Но ведь у нас иная задача.

Еще один метод: идти в обычном темпе, считая шаги, — вна­чале на вдохе (раз, два, три), затем на выдохе. Не навязывайте себе ритм дыхания, пусть оно будет естественным. При исполь­зовании этого метода велик соблазн действовать механически, однако в ходе прогулки потребность легких в воздухе может измениться, поэтому нужно быть начеку. В начале прогулки ходьба, скорее всего, будет руководить дыханием, но через некоторое время ведущая роль может перейти к дыханию. В конце концов они сольются в единый процесс.

И еще можно просто следить за дыханием во время про­гулки. Сделайте дыхание главным объектом своего внимания, в каком бы темпе вы ни шли. Конечно, вы будете ощущать и саму ходьбу, но постоянно возвращайте внимание именно к дыханию. Практикуя осознанное дыхание, вы спустя некоторое время заметите, что дыхание и телесные ощущения слились воедино. Останется лишь идущее дышащее тело и осознание этого.

Я всегда получаю удовольствие от медитации, совершаемой в процессе непринужденной прогулки. Тело и дыхание превра­щаются в некое единое поле, и я внимательно прислушиваюсь к нему, бродя по дому и выходя за порог. Это ощущение не нужно торопить, оно приходит само собой со временем, по мере того как вы развиваете в себе осознанность. И тогда ваши прогулки обретут совершенно новое качество.

Если говорить о культурном наследии Запада, следует упо­мянуть Торо[3], который прекрасно понимал необходимость осознанности во время ходьбы. Вот что он пишет:

Конечно, нет никакой пользы направлять свои стопы в лес, если они туда не приведут. Я неизменно настораживаюсь, замечая, что телом вошел в лес, а духом остался где-то в другом месте. В лесу я с радостью забываю обо всех утрен­них занятиях и о своих обязанностях перед обществом, однако случается, что мне нелегко стряхнуть с себя заботы нашей деревни. Мысль о каком-то важном деле застревает у меня в голове, и я оказываюсь не там, где находится мое тело, — не там, где мои чувства. Что толку идти в лес, если я думаю о чем угодно, кроме самого леса?

Святой Франциск Ассизский сформулировал то же самое гораздо яснее: «Нет смысла идти куда-то проповедовать, если сам твой шаг не есть проповедь».

Будда тоже говорил о пользе непринужденного шага:

Наверное, именно радость от прогулки в состоянии сосре­доточенности и становится для нас главной наградой.

Ну что ж, мы подошли к первым наблюдениям сутры. В китайской традиции эти наблюдения пронумерованы иначе: простое осознание дыхания идет под номером один («Всегда осознанно, медитирующий вдыхает; осознанно, медитирующий выдыхает»), затем два наблюдения сведены в одно. Я предпо­читаю порядок, принятый в традиции тхеравады, но обычно преподаю первые два наблюдения вместе.

Эти два наблюдения отражают переход от простого осо­знания дыхания к осознанию конкретных качеств дыхания, — сдвиг внимания, происходящий совершенно естественно. Большинство комментаторов единодушны во мнении, что Будда имеет тут в виду нечто большее, чем просто долгий и короткий вдох; он говорит обо всех качествах дыхания. Глубже знакомясь с дыханием, мы начинаем ощущать его тонкие оттенки.

Иногда дыхание бывает очень нежным, словно шелк или сатин; воздух входит и выходит мягко. Какое это прекрасное ощущение — просто дышать! Иногда бывает жестким, как мешковина; воздух с трудом продирается внутрь и наружу. Иногда дыхание настолько глубоко и мягко, что оно наполняет собою все тело, расслабляя каждую его клетку. А еще оно бывает коротким и отрывистым, торопливым и возбужденным, и тогда ум и тело чувствуют себя точно так же: тревожно и неуютно.

Нелегко разобраться, в чем первопричина — в дыхании, в теле или же в уме. Каждая из этих составляющих обусловливает остальные. Достаточно попрактиковавшись, мы понимаем, что разграничения между ними весьма условны, — все эти якобы раздельные составляющие на самом деле представляют собой одно. Но дыхание является исключительно чувствительным барометром психического состояния.

Осознание — ключевой фактор в единении ума и тела, сливающихся во вдохе-выдохе. Здесь речь идет не о контроле над дыханием или попытках изменить его. Просто, когда ты сосредоточиваешь внимание на дыхании, его качество изме­няется, — вероятно, потому, что ослабляется роль мышления. Дыхание становится более глубоким, мягким, шелковистым, радостным, — тело пожинает плоды этих перемен и расслаб­ляется.

Не нужно стараться. В действительности старания лишь мешают достичь такого состояния. Все, что нужно, — это осо­знанность. Ты замечаешь, что начинаешь сердиться или бес­покоиться: сердце бьется сильнее, тело напрягается. Но если в течение некоторого времени тебе удается следить за дыханием, не подавляя эмоцию, но дыша в согласии с ней, все изменяется. Ум успокаивается. Когда осознанность прикасается к дыханию, что-то происходит. Дыхание качественно улучшается.

Вот чему учат два первых наблюдения сутры — замечать не только продолжительность вздоха, но и все остальные его характеристики. Внимание к дыханию влечет за собой огром­ные последствия.

Говоря об искусстве медитации (по ходу ваших занятий медитативная практика превратится в настоящее искусство с множеством тонких нюансов), очень важно отметить, что с самого начала не следует настраиваться на какие-то достиже­ния. В этом глубочайший парадокс медитации: ты хочешь куда- то прийти, — а мы бы не начинали занятия, если бы не хотели этого, — но прийти туда можно только в том случае, если всем своим существом находишься здесь. Для того чтобы попасть из пункта А в пункт В, нужно быть в А. Когда человек следит за своим дыханием в надежде обрести некое лучшее состояние, он рискует утратить свою связь с настоящим моментом. Но ведь настоящий момент — единственное, что у нас есть. Если твое дыхание поверхностно, а ум и тело неспокойны, позволь им оставаться в этом состоянии столько времени, сколько им требуется. Просто наблюдай за ними.

Первый закон буддизма гласит, что все постоянно изменя­ется. Никто не говорит, будто дыхание должно все время быть одинаковым. Если человек разочарован результатами медита­ции, скорее всего, он с самого начала рассчитывал на какие-то достижения. Нужно понять это и отпустить любые ожидания. Как бы ни продвигалась твоя практика, цени ее таковой, какова она сейчас. Возможно, тебе кажется, что нужно что-то изме­нить, но сам по себе факт приятия уже является значительным изменением. Помните, что в основе первых наблюдений лежит безмятежность.

Нередко, когда люди ставят перед собой задачу удерживать внимание на дыхании, ими завладевает стремление к каким- то достижениям. Медитативная практика превращается в своего рода одержимость. Мы получаем простые инструкции и разворачиваем вокруг них драму успеха и неудач: если нам удается удерживать внимание на дыхании, это успех, а если не удается, значит, нас постигла неудача. Но на самом деле и то, и другое как раз и составляет процесс медитации: мы сохраняем внимание на дыхании, наше внимание уходит в сторону, мы замечаем, как оно уходит, и направляем его обратно. Очень важно возвращать внимание, не испытывая чувства вины, не судя, не расценивая потерю сосредото­ченности как неудачу. Если за пять минут медитации тебе приходится тысячу раз возвращать внимание, просто воз­вращай его. Тут нет проблемы, если ты сам не делаешь из этого проблему.

В конце концов, каждый случай, когда ты видишь, что твое внимание отвлеклось, представляет собой момент осознанно­сти и предпосылку подобных моментов в будущем. Лучше всего вообще выйти за пределы представлений об успехах и неудачах и понять, что наша жизнь есть череда переходов между различ­ными состояниями. Если бы у тебя уже был лазер безупречного внимания, который никогда не дает сбоев, медитация была бы тебе не нужна. Цель первых двух наблюдений не в том, чтобы добиться безупречного дыхания, а в том, чтобы наблюдать его таким, каково оно есть.

Однажды летним утром, несколько лет назад я наблюдал, как мастер дзэн, прославленный лучник, демонстрировал свое искусство перед сангхой. На большом поле собралось около 150 человек. Мастер установил мишень. Он был одет в японские национальные одежды: широкая накидка, защитные браслеты на запястьях и прочие традиционные атрибуты. Выстрелу предшествовала сложнейшая церемония, с песнопениями и ритуальными жестами, и мы все надеялись, что это действо поможет мастеру пустить стрелу прямо в яблочко. И вот насту­пил момент выстрела. Мы напряженно замерли. Мастер достал стрелу, натянул тетиву. Зрители затаили дыхание. Казалось, он держит тетиву натянутой целую вечность. Затем он внезапно поднял лук и, не целясь, пустил стрелу куда-то в воздух. Толпа взревела. Мастер расхохотался.

Он показал нам, что попасть в мишень — не главное. У западных людей очень сильно развито «целевое» мышление. Мы хотим попасть из пункта А в пункт Б, а из пункта Б в пункт В. Но в идеале мы предпочли бы попасть из А сразу в Я в пер­вый же день, получить степень доктора философии, минуя все промежуточные этапы. Просветление за один урок. Наш ум постоянно производит расчеты. Все направлено на достижение какой-нибудь цели.

При этом мы упускаем главное. Каждый момент дыхания является одновременно и целью, и средством. Мы наблюдаем за дыханием не для того, чтобы обрести просветление. Мы просто созерцаем дыхание, укореняемся в нем, сидим, сосре­доточившись на нем, словно лев. В конце концов, просветле­ние — всего лишь еще одна кость. Просветление — это просто одна из наших идей.

Наша задача — раствориться в дыхании и оставить все «кости» позади — все заботы, тревоги, планы, страхи, все, из чего состоит ум. Когда же они снова завладевают нами, мы мягко возвращаемся к дыханию. Нам, завороженным сложнос­тью и разнообразием того, что принято называть современной цивилизацией, и одержимым поиском развлечений, это простое монотонное действие, совершаемое с должным вниманием и уважением, приносит особенное облегчение.

Кроме того, это действие, если глубоко проникнуться его духом, может стать прекрасным уроком простоты, который тоже исключительно важен для нас, живущих в современном мире. Многие люди обращаются к медитации, ожидая, что их обучат какой-то сложнейшей практике, позволяющей обрести некие сверхъестественные способности. Им не верится, что нужно просто сидеть и дышать. Но, научившись полностью отдаваться такому простому процессу, мы замечаем, насколько полезно это искусство во всех областях жизни. Сколько раз в жизни человек чистит зубы, идет в ванную, надевает одежду, застилает кровать? Наши дни заполнены обычными повторяющимися действиями, которые обычно мы выполняем на авто­пилоте. В результате получается, что значительная часть жизни проходит мимо. Медитативная практика учит нас сохранять свежесть восприятия в рутинных делах, жить полноценно.

Аджан Маха Бува из Таиланда предлагал практику, позво­ляющую очень хорошо понять дух монотонного действия. Каждого медитирующего поселяли в маленькой лесной хижине, которая называется кути. Между хижинами — дорожки, на которые постоянно опадает листва. Дважды в день, утром и вечером, мы брали метлы и подметали свои дорожки. Занимаясь этим делом, каждый видел, как листья покрывают только что выметенный участок. Оказывается, можно получать удоволь­ствие от работы даже тогда, когда на твоих глазах ее результаты сходят на нет. Такова вся наша жизнь, если вдуматься.

Я давно обучаю людей и очень много раз рассказывал о медитации. Обычно мне удается при этом бодрствовать, но иногда я вдруг, как бы со стороны, слышу, что бездумно твержу текст металлическим голосом, — и это служит для меня напо­минанием о необходимости проснуться. И я возвращаюсь к своему рассказу так же, как возвращаюсь к дыханию. Когда я говорю осознанно, мой рассказ обретает новую жизнь.

Итак, постоянно повторяющееся возвращение к дыханию ценно само по себе. Наше желание непременно попасть в цель и сделать все правильно является препятствием. Мы начинаем винить себя: «Я не умею этого делать, я — плохой буддист, все вокруг могут сосредоточиться, а я — нет. Ах, если бы только мой ум не отвлекался, я мог бы медитировать нормально». Но видеть, что твой ум отвлекается, и есть медитация. Возможно, за годы практики тебе придется возвращаться к дыханию миллионы раз. Поэтому очень важно научиться возвращаться изящно. Пусть это будет танец, а не борцовский турнир.

Еще один аспект нашей практики состоит в том, что мы начинаем видеть природу тех «костей», за которыми гоня­емся. (Тут нам придется ненадолго отойти от обсуждаемых наблюдений сутры, хотя то, о чем я сейчас скажу, непременно случается, когда мы просто созерцаем дыхание.) После того как мы разовьем некоторую способность к сосредоточению, наша основная задача — смотреть на такие «кости». Некоторые вещи всплывают в нашем уме снова и снова: «Он сказал, она сказала, а я ответил, и тогда мы...» Или: «Если это дело выгорит, я смогу... но с другой стороны, можно было бы...» Поскольку одни и те же проблемы возвращаются опять и опять, совершенно очевидно, что наши непрестанные раз­мышления не помогают их решить. К тому же обычно речь не идет о жизненно важных делах. Возможно, осознав это, вы перестанете уделять потугам ума так много внимания. Вы увидите, насколько это бесполезно.

В идише есть слово йента, метко характеризующее сей феномен. Йента — это соседский сплетник, который знает, кто чем живет, что где происходит; он везде сует свой нос и всем мешает. Ты замечаешь, что ум — это типичный йента: он болтает об окружающих, бранит себя, вспоминает о хоро­ших деньках, дает полезные советы. А жизнь между тем идет своим чередом. Мы замечаем, что размышления о том, как все должно быть, отнимают у нас драгоценные секунды дыхания. Нужно просто научиться видеть жизнь и принимать ее такой, как она есть.

Последователи хасидизма, мистического учения в иудаизме, полагают, что каждому человеку поручено заботиться о каком- нибудь уголке Вселенной. Будь ты президент Соединенных Штатов, или продавец в кондитерской лавке, или мать деся­терых детей, или одинокий слесарь, живущий в крохотной квартирке, — у каждого есть свой мир. И твой мир — это то, что происходит в жизни в текущий момент. Для меня сейчас мой мир — это попытка ясно передать свою мысль. Для вас — понять ее. Наш мир всегда с нами. Наш мир — сейчас.

Поэтому всегда уместен вопрос: «Где я? Что мне следует делать здесь и сейчас?» Когда ты за рулем, тебе следует вести машину. Когда к тебе подходит с вопросом ребенок, твоя задача — выслушать его. Каждый момент наделен собственным смыслом. И ты можешь возвращать себя к этому моменту точно так же, как и к созерцанию дыхания. Если отвлекся — возвра­щайся. Снова и снова.

Практикуя медитацию, мы обнаруживаем, что ум гоняется за «косточками» постоянно, а не только во время медитативной практики. Иногда, если ты занят каким-то простым делом, у тебя есть возможность спросить себя: «Что меня отвлекает?» (При этом отнюдь не исключено, что тебе действительно следует заняться чем-то другим.) В других случаях, когда ты делаешь нечто важное, тебе важно не отвлекаться. Нужно ува­жать свое дело. В конечном счете ты тем самым проявляешь уважение к своей жизни.

В некотором смысле, вся эта практика, всё, что говорил Будда, сводится к уважению — бесконечному уважению к жизни. Именно в этом и состоит живая дхарма. И то же показала нам Мать Тереза: что беднейшие из бедных в последние минуты их жизни достойны глубочайшего уважения. Достойны не мень­шего уважения и самые заурядные мгновения нашей жизни.

Большинство из нас к чему-то относятся с уважением, а к чему-то — нет. Важная деловая встреча заставляет нас скон­центрироваться, а ребенка мы слушаем вполуха. Мы смотрим нашумевший голливудский фильм, но не обращаем внимания на пение птиц в парке. Мы упиваемся своим хорошим настро­ением, но стараемся не замечать собственных негативных переживаний. Мы сосредоточиваемся на игре в теннис, но не замечаем своих шагов, когда идем выносить мусор.

Медитативная практика постоянно напоминает нам о том, что все в мире достойно внимания. Муравей, ползущий по полу. Яблоко, которое ты жуешь. Каждый вздох. Все это и составляет нашу жизнь, секунда за секундой. Если мы не замечаем подоб­ные вещи, от нас уходит сущность жизни.

Многие люди полагают, что практика медитации ограничи­вается сидением в определенной позе. Это большая и довольно распространенная ошибка. Если медитация позволяет тебе на некоторое время обрести покой — очень хорошо. Но ты ведь не хочешь создавать пропасть между моментами, прове­денными в медитации, и остальной своей жизнью, не хочешь считать какую-то одну ее часть важнее другой. Наша практика чужда дуализма. Дхарма Будды — это дхарма мира. Дхарма мира — дхарма Будды. Жить в полную силу — значит целиком присутствовать в каждом мгновении своей жизни.

Существует знаменитая дзэнская притча, прекрасно описы­вающая, что означает жить полной жизнью. Рассказывают, что однажды Будда вышел к большой группе своих последовате­лей, держа цветок. Все прекрасно знали, что Будда — великий учитель и может поведать слушателям великие истины, потому йоги стали размышлять, что может означать сей жест. Один Махакашьяпа просто улыбался, разглядывая цветок, не ища в нем никакого смысла. Будда улыбнулся в ответ. Это был вели­кий и важный момент передачи учения, ибо в данном случае передача состоялась лишь потому, что монах Махакашьяпа полностью присутствовал в происходящем.

Мастера дзэн древнего Китая называют те моменты, когда мы не полностью присутствуем в текущем мгновении и отде­лены от происходящего (нас часто отделяет от него мысль), убийством жизни. Иногда буддийская заповедь, запрещающая убийство, толкуется именно в этом ключе. Мы убиваем секунды своей жизни, не прочувствовав их до конца, не прожив в пол­ную силу. Если же человек полностью присутствует в каждом мгновении, он наполняет жизнью свою жизнь.

Вот истинная причина, почему дзэнский стрелок не выстре­лил в мишень. Мишень везде. Об ясно сказал Догэн, наставляя повара. Супу из подсохших овощей следует уделять столько же внимания, сколько и самому изысканному супу-пюре. Повседневной пище нужно уделять столько же внимания, сколько и угощению для почетных гостей. А если тебя кто-то отрывает от дела, — хоть сам Манджушри Бодхисаттва, — гони его прочь из кухни. Твое внимание должно быть сосредоточено на том, что ты делаешь.

Итак, простые инструкции первых наблюдений сутры отно­сятся не только к дыханию. Их следует понимать намного шире. Относиться к чему-либо осознанно — к чему угодно — есть проявление великодушия. Ты даешь жизнь объекту своего внимания, впуская его в свой мир. При этом в первую очередь оказываешься облагодетельствованным ты сам, поскольку проявляешь уважение к собственной жизни. Подлинная цель —- сам лучник.

С помощью первых двух наблюдений мы изучаем один из важнейших природных феноменов (хотя при этом затрагиваем и много других вещей). Мы наблюдаем за глубоким вдохом, когда воздух опускается в живот; возможно, даже чувствуем сопровождающие дыхание тонкие ощущения в других частях тела — в спине и в боках, в ступнях и пальцах ног, в ладонях. И мы наблюдаем за поверхностным вдохом, который, как кажется, проникает не дальше грудной клетки. Мы наблюдаем за промежуточными градациями ощущений, замечаем, как реагирует все тело на глубокий и неглубокий вдох и выдох, не пытаясь изменить ни ощущений, ни глубины дыхания, — про­сто ощущая, как все происходит. И это естественным образом приводит нас к третьему наблюдению.

Третье наблюдение знаменует собой важную перемену. Теперь дыхание больше не является нашим единственным объектом, оно уходит на задний план, но при этом служит нам неизменной опорой, позволяющей оставаться в текущем моменте. В некотором смысле мы теперь рассматриваем два тела, наблюдая, как тело дыхания влияет на тело из крови и плоти. Дыхание играет огромную роль. Мы начинаем дышать, едва выйдя из материнского лона, и с последним вздохом чело­веческая жизнь заканчивается. Совершенно естественно, что дыхание оказывает глубочайшее влияние на каждую секунду между этими двумя событиями.

Когда ваше дыхание становится глубже и легче, когда оно несколько смягчается, — а это происходит естественным обра­зом после того, как внимание обретает устойчивость, — вы можете обнаружить, что тело лучше расслабляется. Теперь вы можете намного дольше сидеть в выбранной позе, не испытывая дискомфорта. Отныне дыхание доставляет удовольствие, — вам приятно просто сидеть и дышать. Ум, ранее рассеивавшийся в погоне за «костями», успокаивается сам собой. Тело, ум и дыхание сливаются воедино. Они проникают друг в друга и становятся неразличимыми.

Это не транс, но просто дивное чувство покоя и равно­весия. Такой опыт, достигавшийся людьми, жившими тысячи лет назад, ныне доступен не только тем, кто живет в Гималаях. Многие жители Запада обретают его. После того как человек ощутит подобный уравновешенный покой, для него открыва­ется возможность настоящей практики випассаны.

Практика випассаны в чистом виде, — скажу, чтобы пояс­нить, куда мы движемся, — начинается с тринадцатого наблю­дения, когда медитирующий вглядывается в природу объекта и видит, что все вещи непостоянны. С высоты тринадцатого наблюдения вы можете оглянуться назад и осознать непосто­янство в предметах всех остальных наблюдений, например увидеть, что и само дыхание возникает и исчезает.

«Но ведь я и так это знаю», — скажете вы. Знаете, конечно. И в то же время не знаете. Знанию свойственно становиться все глубже и глубже, и в конце концов оно становится самим твоим внутренним существом. В итоге мы настолько сближа­емся с явлениями мира, что сами становимся Дхармой. Это, конечно же, подразумевает величайшую непривязанность, которая обычно становится плодом нескончаемой практики. Два миллиарда раз мы привязываемся к чему-то, а на два миллиарда первый раз — не привязываемся, поскольку видим, что привязанность не изменяет ничего, но лишь причиняет страдания. Мы становимся едины с тем, что есть.

Даже на этом, раннем этапе практики, когда мы только начи­наем постигать, что внимание делает дыхание глубже, а глубокое дыхание способствует расслаблению тела, в нас просыпается вера, которой раньше не было. Впрочем, нам изначально нужна некоторая вера, чтобы взяться за практику и заниматься ею до тех пор, пока мы не начнем пожинать плоды своих усилий. Однако Будда постоянно напоминал: ученику, дабы выяснить, верно ли учение, следует самому достичь результата. Ибо в основе буддизма не вера, а собственный опыт.

Третье наблюдение открывает перед нами поистине неис­черпаемую тему. Анапанасати-сутра является своего рода телеграммой о дхарме, посланием, каждое слово которого за прошедшие века неоднократно и пространно комментиро­валось. Как я уже упоминал, эта сутра тесно соприкасается с

Сатипаттхана-сутройу где описаны четыре основы осознан­ности, первая из которых — созерцание тела. В конце концов, третье наблюдение Анапанасати-сутры сосредоточено на истинной природе тела.

Многие из нас полностью идентифицируют себя с телом, считая, что мы — это наши тела. Такой подход укоренен в запад­ной культуре — с нашими лечебными продуктами, магазинами здоровой пищи, тренажерными залами и салонами красоты. Мы поклоняемся молодому стройному здоровому красивому телу, и большинство из нас стремится к этому идеалу.

Другая крайность (и люди нередко колеблются между ними) — отвращение к телу, полное отчуждение от него, зачастую возникающее у нас с появлением жировых складок, морщин и седины на висках. Кроме того, презрение к телу счи­тается и считалось признаком духовности. Отсюда практики укрощения плоти и склонность вести себя так, будто тела — со всеми его желаниями и нуждами — попросту не существует.

В некотором смысле буддизм находится между двумя этими полюсами, и в некотором смысле — вообще за пределами такой системы координат. Согласно учению Будды, тело, вне всяких сомнений, существует. Но верно и то, что оно тебе не принад­лежит, — разве только в бытовом и, возможно, в юридическом смысле. Если взглянуть на вещи глубже, получается, что мы не владеем своими телами.

Ряд простых наблюдений приводит нас к следующему выводу: тело делает что хочет и мы им не управляем. Оно тре­бует от нас пищи и говорит нам о том, что насытилось (однако тут мы к нему не особенно прислушиваемся). Оно просится в ванную и вынуждает нас спать, когда устанет. Конечно, мы можем игнорировать его требования, но только на свой страх и риск; к тому же мы не можем игнорировать их слишком долго. Тело властвует над нами. И сколько бы витаминов мы ни принимали, сколько бы ни упражнялись, какой бы диеты ни придерживались, поведение тела остается непредсказу­емым. Вот лишь очевидный пример: мы не знаем, когда оно окончательно перестанет работать. Наша судьба теснейшим образом переплетена с хрупким и непредсказуемым предметом, называемым телом.

Дхарма не предполагает пренебрежения к телу. Нет ничего плохого в том, чтобы заботиться о здоровье или красоте тела, до тех пор пока ты не привязываешься к подобным вещам. Это в чем-то сродни отношению кавалерийского офицера к коню: естественно, кавалерист заботится о коне. Исследование тела, — при помощи дыхания, — не что иное, как возмож­ность исследовать удивительное и сложное явление природы. Тело ближе тебе, чем луна и звезды или растения и живот­ные, поскольку ты пребываешь в нем. Изучая тело и видя его подлинную природу, ты обретаешь в этом видении великое освобождение.

Взять, к примеру, уже обнаруженный нами факт: внимание к дыханию помогает расслабиться и успокоиться. Это довольно важное знание, дающее тебе возможность косвенно забо­титься о своем теле. Когда ты убедишься в этом на практике и несколько раз сумеешь повторить соответствующий опыт, можно считать, что ты овладел определенным практическим приемом.

Существуют различные техники, позволяющие изящно сместить фокус внимания с дыхания на более широкий объ­ект — тело. Один из способов мы уже упоминали: позволить событиям развиваться своим чередом. Просто пристально наблюдай за дыханием, и по мере того, как тобой будет овла­девать покой, ты начнешь осознавать ощущения, связанные с дыханием во всем теле. Все блоки со временем исчезнут, и ты почувствуешь свою связь с энергией, которую мы называем телом.

Кроме того, можно использовать другую технику, позволяю­щую исследовать тело более методично. В первые минуты меди­тации ты, как обычно, следишь за дыханием и затем, немного успокоившись, последовательно переключаешь внимание на различные части тела. Вдыхая и выдыхая, ты замечаешь свои ощущения или их отсутствие под черепной коробкой; вдыхая и выдыхая, переводишь внимание на лоб, затем на глаза, нос, затылок, уши и так далее.

Это — не визуализация, и мышление тут не участвует. Ты просто прислушиваешься к своим ощущениям в тех или иных местах, например, направляешь внимание в правый глаз и наблюдаешь, что там ощущается. Можно удерживать внимание в одном месте столько, сколько хочется, и затем сдвигать его дальше, следя за тем, чтобы не терять связь с дыханием.

Освоив этот метод, можно дополнить его размышлениями о различных частях тела. Например, думать о своих глазах, о том, насколько они драгоценны, и о том факте, что многие люди, в отличие от нас, лишены зрения. Можно подумать о прекрасных образах, которые приходят к нам через глаза. Это поможет вам перестать воспринимать видимые вещи как нечто само собой разумеющееся. То же самое можно проделать с каждым орга­ном и со всем телом. Такая практика особенно полезна, когда медитирующий пребывает в унынии и ему кажется, что все идет не так, как надо. Мысленно созерцая свое тело, вы можете уяснить для себя, как много в жизни хорошего, и ваш интерес к практике усилится.

Важно по достоинству оценить свое тело, которое дано нам на какое-то количество лет, однако следует избегать излишней привязанности к нему (о чем мы уже упоминали выше). Это очень важное наблюдение. Ты не просто лучше узнаешь свое тело, но и начинаешь использовать дыхание для изучения чего-то, что дыханием не является, — навык, очень важный для работы с Анапанасати-сутрой. Этот навык ведет к усилению сосредоточения и ослаблению привязанностей; к восхищению без пристрастия.

Первые четыре наблюдения готовят нас к вхождению в дхъяны — восемь следующих одно за другим состояний высо­кого сосредоточения. В этих состояниях, по мере того как вы начинаете все более уютно чувствовать себя в своем теле, удаляете энергетические блоки, учитесь сидеть в устойчивой и комфортной позе, ваш ум все глубже сосредоточивается на предмете медитации. Любой человек, в течение некоторого времени практикующий медитацию, признает, насколько важно иметь спокойный и сосредоточенный ум. Не будучи уравно­вешенным и безмятежным, невозможно воспринять учение Будды. И потому нам постепенно приходится готовить свой ум к роли прилежного ученика.

Вот еще одна разновидность направляемой медитации. Выбираем тот или иной участок тела, например, таз и брюш­ную полость, и наблюдаем за ощущениями, возникающими в этом месте в процессе дыхания. Да, брюшная полость — одно из самых обычных мест для наблюдения за дыханием, но в направляемой медитации данного типа вы сосредоточиваете внимание в конкретных точках: левая сторона, правая сторона, спина и так далее. Если у вас достаточно времени, уделите вни­мание всему телу — часть за частью. Некоторые его участки, когда вы впервые обратите на них внимание, могут оказаться заблокированными и нечувствительными, — пусть это вас не беспокоит. Со временем они оживут. В конце концов вы обнаружите, что испытываете тонкие ощущения от дыхания во всем теле.

Все эти упражнения способствуют слиянию тела, ума и дыхания, в результате чего возникает своего рода психофизи­ческое единство. Это одна из главных задач третьего наблю­дения. Когда мы только начинаем такую практику, существует наблюдатель и наблюдаемый процесс. Но со временем гра­ница, — навязанная нам извне, — исчезает. Всё оказывается частью всего остального. Вы испытываете необыкновенную умиротворенность и покой.

Еще один метод сосредоточения на теле, о котором тоже говорится в Сатипаттхана-сутре, — осознание смерти, может показаться довольно эксцентричным. В древности йоги, чтобы пронаблюдать процесс разложения, специально ходили в те места, куда свозили трупы. Иногда они в течение длительного времени созерцали одно разлагающееся тело, иногда же ходили от трупа к трупу, наблюдая различные стадии распада.

У нас нет возможности проделать то же самое, но Будда оста­вил нам множество подробных описаний происходящего. Эти тексты вызывают у человека целый ряд сильных чувств — от страха до отвращения, — и вы не захотите иметь с ними дело, пока не будете морально готовы. Однако представить себе раз­личные стадии разложения, через которые когда-нибудь прой­дет ваше тело, очень полезно. В местах, куда свозили трупы, можно было также увидеть отдельные кости: здесь берцовая кость, там лопатка. Это тоже один из этапов наблюдения за телесным разложением. Рано или поздно разрушатся и кости, превратятся в пыль. И ветер эту пыль развеет.

Такая судьба постигнет каждого из нас. В этом нет никаких сомнений.

Цель подобного созерцания не в том, чтобы проникнуться мыслью о своей смертности. Цель в том, чтобы создать про­тивовес нашей склонности идеализировать тело, поскольку такая идеализация порождает множество страданий. Каковы бы ни были наши надежды на будущее, тело следует законам природы.

Я практиковал осознание смерти приблизительно в течение месяца, с перерывами только на сон, когда работал с Аджаном Суотом. Уверен, что это пошло мне на пользу. Вначале меня одолевали крайне неприятные чувства: тошнота, ужас, горечь, разочарование. Ведь я так тяжело трудился, так много сделал в своей жизни, и вот чем все закончится. Какое бы чувство ни возникало в ответ на образ разлагающегося тела — обида, страх, глубочайшее уныние, — сосредоточивайте внимание на своих эмоциях так же, как на дыхании. Постепенно вы примиритесь с этим законом природы. Разложение перестанет казаться вам отвратительным — просто таков порядок вещей.

Одна из визуализаций, которые я практиковал сам и зада­вал своим ученикам, — представить себе скелет, в который ты когда-нибудь превратишься. Почему-то мне это всегда давалось легко. Я часами совершал медитацию при ходьбе, воображая себя скелетом. Наступил момент, когда мне даже не нужно было специально сосредоточиваться на этом. Образ возникал сам собой. Кроме того, я вызывал ту же визуализацию сидя, одновременно следя за дыханием. Постепенно, после некоторой практики, вы сживаетесь с такой мыслью. Ваше подсознание усваивает тот факт, что вы когда-нибудь станете скелетом, и тогда ваши отношения с телом изменяются.

У меня был очень хороший учитель. После того как я научился спокойно визуализировать свое разложившееся тело, он сказал мне: «Хорошо. А теперь восстанови его. Пусть оно снова будет молодым, крепким и привлекательным». Я выпол­нил его указание, и он продолжил: «А теперь пусть оно снова разложится». Помимо этого, мы мысленно проникали внутрь тела и наблюдали его содержимое: урину, фекалии, гной, кровь. Это нужно не для того, чтобы вызвать отвращение, но чтобы избавиться от идеалистического и романтического представ­ления о теле. В конце концов, все такие неприятные элементы действительно есть в любом теле.

Поэтому на отвращении останавливаться не нужно. Не­обходимо вернуться к уравновешенному естественному и здоровому отношению к явлениям жизни. Вот тело, чудесный предмет, дающий нам возможность наслаждаться взаимоот­ношениями с другими людьми и миром. И это тело умрет. Будем же честны перед законами природы и естественным порядком вещей.

На данном этапе вы, возможно, уже начали понимать, как работает Анапанасати-сутра. Она представляет собой ряд наблюдений, которые можно прорабатывать систематически. В то же время эта сутра содержит описание того, что может произойти само собой, если вы станете практиковать сосре­доточение на дыхании. Каждый следующий шаг закономерно проистекает из предыдущего. Когда, углубляясь в дыхание, человек естественным образом сосредоточивается на теле, приходит время для очередного шага. Не нужно ни к чему стремиться, — просто позвольте случиться этому. Если вы оглянетесь назад, то увидите: хотя пройденные вами шаги неотделимы друг от друга, вы уже довольно далеко ушли от того, с чего начинали свою практику.

Четвертое наблюдение предлагает нам исследовать много­уровневое царство сосредоточенного покоя. Будда и более поздние его последователи оставили нам некоторые указания, ориентиры, дабы мы могли понять, что происходит. Так, мною уже были упомянуты дхъяны, или уровни сосредоточения. Первая из дхьян подразумевает объединение пяти факторов, которые я перечислю ниже. Вы должны понять, насколько они важны для вашей дальнейшей практики.

Первые два фактора покажутся вам знакомыми. Первый из них витакка, или направление внимания на объект. Витакка в некотором смысле сочетает в себе первые два качества здо­рового ума: живость и осознанность. Вы развиваете в себе способность волевым усилием нацеливать и направлять ум на тот или иной объект, — например, на дыхание. Второй фактор называется викара, или оценка. Это способность сохранять интерес ума к объекту. Вначале мы должны привлечь ум к объекту и затем удержать его там, не дать уйти в сторону. Первые два фактора работают в паре и время от времени почти сливаются воедино. У некоторых людей один из них может быть сильнее другого, но медитативная практика позволяет развить их оба.

Следующее, очень яркое качество называется пити, или экстаз. Это живое ощущение сильного потока энергии. Оно может быть подобно вспышке — внезапно возникнуть, исчез­нуть и потом не повторяться месяцами. Но оно может быть и довольно устойчивым. Пити способно напитать собой все тело, так что плоть будет казаться почти прозрачной. Кажется, что у тебя вообще нет тела и в то же время — что твоего тела стало намного больше, чем всегда. На самом деле это не очень спокой­ное ощущение, хотя в некотором смысле покой в нем все-таки есть. Обычно людям нравится это переживание, особенно когда оно набирает силу. Нам хочется, чтобы оно не заканчивалось. Но в конце концов, хотя в это и трудно поверить, нити может надоесть. В нем недостаточно покоя. Иногда во время ритрита это состояние сохраняется довольно долго, и в конце концов ты уже хочешь лишь одного: не испытывать экстаза.

После экстаза идет сукха, или наслаждение. Сукха приносит намного больше удовлетворения и в то же время таит в себе большие опасности. Возбуждающие аспекты экстаза — головокружительный восторг — уходят. Ты погружаешься в мир и покой.

Для различения этих состояний древние придумали сле­дующий образ: когда человек, бредущий по пустыне без воды, вдруг находит источник, позволяющий утолить нестерпимую жажду, он испытывает пити. Когда же, напившись, он ощущает облегчение и удовлетворение, — это сукха.

Пити и сукха — иногда называемые высшими состояниями счастья — ни в коем случае не знаменуют конец путешествия, но являются важным его этапом. Если вы испытаете эти состо­яния в процессе своей практики, нужно просто осознавать их, так же как и все остальное. Вы увидите, что они, различаясь по интенсивности, являются естественным результатом сосредо­точения ума.

Такой опыт становится дополнительным побуждением к занятиям медитацией. Когда удается познакомиться с состо­янием сукхи поближе, входить в него оказывается довольно легко. Достаточно сесть, отследить несколько своих вздохов, и ты уже там. Эта способность развивается благодаря регулярной практике, хотя и не быстро.

В состоянии покоя и счастья мы обретаем пятый фак­тор — экаггату, или однонаправленность. Часто слово экаггата используют в качестве синонима сосредоточения (самадхи). Данное состояние характеризуется устойчивостью, непо­колебимостью. Ум четко сфокусирован, словно лазер. И еще он подобен линзе, собирающей в пучок солнечные лучи. Он становится настолько гибким и в то же время устойчивым, что может быть направлен на себя же. Это позволяет достичь озарений, ведущих к освобождению.

Данные состояния являются источником также и других благ. Покой и счастье, о которых я рассказывал выше, исходят изнутри, они не зависят от того, здоров ты или болен, молод или стар, богат или беден. Тебя больше не волнует отношение мира. Ты перестаешь быть похожим на нищего, который про­сительно заглядывает в глаза окружающих в надежде найти там подтверждение своей состоятельности, а ведь именно в таком положении пребывают люди почти все время.

Не следует считать, что эти состояния отгораживают нас от мира. Мы просто меньше зависим от внешних условий. Источник удовлетворенности находится внутри. Нам по-преж­нему требуется работа, мы поддерживаем взаимоотношения с людьми, перед нами встают такие же трудности, как и перед всеми остальными. Но теперь нас намного труднее довести до отчаяния. Знание, что ум всегда можно сосредоточить и уравно­весить, служит нам надежной опорой. И оно же укрепляет веру в медитативную практику. Как следствие, хочется заниматься все больше и больше.

К сожалению, тут существует опасность попасть в ловушку. Я не видел ни одного человека, который, испытав сукху, не привязался бы к ней. А привязанность — даже к такому замечательному состоянию — всегда проблема. Ты все равно никуда не денешься от мира, но тебе все время хочется отре­шиться от него и помедитировать. Да, ты уходишь от проблем, не усугубляешь свои негативные состояния и развиваешь осознанность, нашего наилучшего союзника, но больше не делаешь ничего.

И здесь весьма кстати может оказаться помощь друга или учителя, уже прошедшего через этот этап, который скажет: «Все это очень хорошо, но так ты не придешь к постижению мудрости». В таких случаях нам, конечно, хочется ответить:

«А зачем мне какое-то там постижение? Я и так себя прекрасно чувствую».

Проблема в том, что подобные замечательные переживания отнюдь не навсегда. Один из лучших способов преодолеть при­страстие к блаженству — увидеть, что оно, как и все прочее, приходит и уходит и, значит, может стать причиной страда­ний — не потому, что заканчивается, а потому, что мы непре­станно стремимся вернуться к нему. Сколь бы ни было ценно блаженство, оно в конечном счете ограниченно. Цель практики не в том, чтобы обрести покой, хотя обретение покоя — важный шаг на нашем пути.

В наихудшем случае — если медитирующий ограничива­ется радостями сосредоточенного ума — медитация, вместо того, чтобы вести человека к полноценной жизни, становится убежищем, куда он скрывается от мира. Он не противостоит своим демонам, поэтому демоны сохраняют силу. Такой человек по-прежнему пребывает в плену иллюзии, ему там хорошо и он ведет себя тихо. Он становится тихо помешанным.

Наша задача — использовать свой успокоенный ум и даже порождаемое им наслаждение, чтобы заглянуть глубоко внутрь себя. Такова суть випассаны. Мы начинаем с осознания объ­екта — например, дыхания или тела — и приходим к тому, что сами становимся осознанием. Мы постоянно движемся к истинному знанию.

Первые четыре наблюдения Анапанасати-сутры охва­тывают долгий процесс: мы учимся правильно сидеть, успокаиваем ум и знакомимся с телом. Мы начинаем с того, что просто сосредоточиваем внимание на дыхании, и скоро перед нами раскрываются различные его качества. Мы замечаем, что не существует двух одинаковых вздохов. Со временем наше дыхание становится все глубже и спокойнее. Оно становится, если можно так сказать, все более ярким, и его все легче заме­чать в каждом уголке тела. Пристальное внимание изменяет качество дыхания и, как следствие, состояние тела и ума.

Тело, ум и дыхание сливаются воедино, и вы можете сидеть все дольше, не испытывая боли или дискомфорта. Вы уподоб­ляетесь дереву, которое благодаря глубоким корням может противостоять буре. Ваши корни — устойчивость посадки. Возможно, впервые в жизни вы обретаете способность про­тивостоять жестоким бурям эмоций.

Нужно особо отметить, что у разных людей этот процесс разворачивается по-разному. Обычно он занимает немало времени; большинству из нас приходится достаточно долго медитировать, прежде чем мы начинаем пожинать первые плоды практики.

На определенном этапе, обретя некоторое равновесие, мы смещаем внимание с успокоения на исследование. Мы сидим, бодрствующие, внимательные, исполненные интереса.

Вероятно, такое смещение внимания произойдет, когда вы перейдете от наблюдения за телом к наблюдению за шестью чувствами — теми ощущениями, которые приходят через шесть чувственных каналов (как мы уже отмечали, буддийская психология рассматривает ум как одно из чувств).

Хотя пятое и шестое наблюдения могут показаться вам зна­комыми, ведь мы совсем недавно говорили об экстатических переживаниях, здесь речь идет несколько о другом. Раньше мы рассматривали зачаточные стадии этих состояний. Теперь же, когда они стали более яркими и устойчивыми, мы можем посвятить им отдельные наблюдения:

Совершенно очевидно, что Будда считает эти состояния обычными плодами процесса медитации. Это первые два состояния, упоминаемые им во второй четверке наблюдений, которая посвящена чувствам.

Экстаз может быть необычайно интенсивным, что, впрочем, вовсе не обязательно. Он может быть сильным или слабым, жестким или мягким. На этом этапе практики экстаз стано­вится объектом наблюдения. Он выходит на передний план, а тело и дыхание отступают назад. Экстаз, подобно дыханию, представляет собой целый мир.

Как мы уже говорили, экстаз может значительно усилить наш интерес к практике. Он представляет собой ощутимое свидетельство того, что что-то происходит. Тебе уже не при­ходится просто верить на слово учителю или учению; практика сама становится наградой за усилия. На долю каждого из нас выпало достаточно боли и страданий, и экстаз — как бальзам на рану.

Однако мы видим в обретении экстаза некое достижение, и это становится нашей проблемой. Люди так привыкли к модели последовательных достижений — бакалавр, затем магистр, затем доктор философии, — что начинают применять эту модель и в отношении медитативной практики. Раньше у нас было столько-то экстаза, теперь мы хотим столько-то. Мы хотим больше экстаза, как хотим больше еды, денег, секса, власти. Такой подход может привести нас к значительным стра­даниям. О чем-то подобном говорил Чогьям Трунгпа Ринпоче в своих беседах о духовном материализме[4]: нередко, практикуя дхарму, люди усиливают свое эго.

То же касается и сукхи — наслаждения, — рождаемого экстазом и дарующего глубокое переживание покоя и умиро­творения. Иногда сукха сосуществует с экстазом. Наслаждение и экстаз могут накладываться друг на друга, причем при этом будет доминировать экстаз. Но когда ум обретает равновесие, экстаз как бы теряет часть своей энергии, и в результате появ­ляется чувство глубокого умиротворения. Лишь в состоянии умиротворения мы обретаем мудрость; достичь ее в яркой и динамичной атмосфере экстаза очень трудно.

Состояние сукхи особенно соблазнительно именно потому, что оно являет собой глубочайший покой. Нам кажется, будто это нирвана, — во всяком случае, так многие люди представ­ляют себе нирвану. Мы хотели бы пребывать в этом безмятеж­ном состоянии до конца своих дней. Но это не нирвана. Сукха, подобно всем другим состояниям, приходит и уходит. В конце концов мудрость подсказывает нам, что сукха непостоянна, неудовлетворительна и лишена постоянной сущности.

Иногда создается впечатление, что Будда только и делает, что портит наш праздник, стараясь растоптать обретенное нами счастье. На самом же деле он пытается помочь нам покончить со страданием. Он смотрит на вещи с высот пробуждения и видит, что экстаз и счастье обусловлены определенными обстоятельствами и рождаются из покоя, обретенного нами в процессе медитации. Однако, и об этом скажет вам любой практикующий медитацию человек, медитативные состоя­ния хрупки, особенно когда мы пытаемся за них цепляться.

Экстаз и счастье, насколько бы глубокими они ни казались, в конечном счете лишены завершенности. В них так или иначе остается некоторый привкус экзистенциального одиночества, они не чужды таких понятий, как «Я» и «мое». Счастье и экстаз исчезают вслед за породившими их обстоятельствами и тогда человек, привязавшийся к ним, страдает.

Это не означает, что не следует радоваться экстатическим состояниям, если они возникают. Погрузись в них. Пусть они работают на тебя. Возможно, тогда ты обнаружишь в себе вну­треннюю силу, о которой не подозревал раньше, и перестанешь так настойчиво искать счастье где-то вовне.

Цветы — неизменный элемент оформления многих буддий­ских храмов, монастырей и центров медитации. Они стоят там не только для красоты, но и для иллюстрации учения. В первый день цветы полны жизни и сил, источают аромат и радуют глаз. На второй день они отчасти утрачивают свой аромат. Вскоре соцветия поникают, начинают опадать лепестки, и, невзирая на наше восхищение, цветы умирают.

Разочаровываемся ли мы в цветах только из-за того, что они быстро вянут? Или же мы радуемся, пока они с нами, наслаж­даемся их красотой, а когда им приходит время увянуть, опе­чаливаемся на миг и идем своей дорогой? То же самое касается всего в человеческой жизни, в том числе экстаза и счастья.

Стоит присмотреться к этим состояниям, и мы не просто увидим, что они непостоянны (а это следует увидеть с предель­ной глубиной, а не только постичь умом, как мы привыкли), но и заметим собственное отношение к ним — наше стремление удержать их; догнать, если они уходят; недовольство другими состояниями, которые кажутся нам не столь прекрасными. Значительную часть жизни мы проводим в метаниях — за чем-то гоняемся, от чего-то бежим.

И еще мы видим, как эти желанные состояния питают ощу­щения «Я» и «мое»: это мой экстаз; я так счастлив в эти мгно­вения; моя медитация так прекрасна; хорошо, что я — буддист (до тех пор, пока это дарует мне счастье). Этому нет конца. Возникает новое пристрастие — к необычайно приятному медитативному состоянию. И если мы вцепимся в него так же, как в еду, секс, деньги, власть и славу, то сгорим.

Хорошо, когда мы осознаем, насколько нас утомляет непо­сильная работа на собственное эго. Но чаще люди не пони­мают, почему они утомлены, или даже вообще не осознают, что устали. Они целыми днями только и делают, что питают свое эго, выполняют его распоряжения, поддерживают, защи­щают. .. и разделяют его страдания. Это истощает.

Говорят, что все буддийское учение можно свести к одному принципу: ни в коем случае не привязывайся к «Я» и «мое». Это не значит, что мы не должны испытывать счастье и экстаз, про­сто нужно быть внимательными и не привязываться ни к тому, ни к другому. Если же мы все-таки привязались, необходимо ясно осознать сей факт. Осознание защитит нас.

Тут возникает вот какая проблема: можем ли мы, в полной мере испытав счастье и экстаз, легко отпустить их, когда они закончатся? Можем ли мы смириться с законами природы, которые в любом случае будут работать, не спрашивая нашего позволения? Можем ли мы сдаться этим законам так же, как мы сдаемся дыханию?

Здесь мы, очевидно, подходим к самой сути практики випас- саны. Мы не просто успокаиваемся и сосредоточиваемся; мы пристально вглядываемся в природу объекта, даже если этот объект — спокойствие. Мы обнаруживаем, что наделили сущ­ностью нечто нереальное; посчитали, будто можем удержать его; решили, будто оно нам принадлежит. Если приглядеться внимательно, оказывается, что все эти предположения иллю­зорны. Нужно просто позволить непостоянным состояниям приходить и уходить.

Путь любой буддийской практики пролегает через непо­стоянство. Это стезя пустоты, что, впрочем, не означает, будто вещей и явлений окружающего мира не существует. Просто они существуют не так, как нам кажется. Мы и сами в этом смысле не реальны: ведь люди составляют представление о себе, основываясь на воспоминаниях и различных идеалах, и затем изо всех сил стараются поддерживать созданный образ. Когда наконец нам удается освободиться от этого образа, мы испытываем огромное облегчение. И у нас появляется много сил и энергии на другие дела.

При всем при этом состояния экстаза и наслаждения, несмотря на свое непостоянство, могут быть исключительно ценными. По мере опыта человек может вызывать эти состоя­ния произвольно. Недавно мне довелось ухаживать за старею­щими и умирающими родителями. Пришлось оформлять массу каких-то доверенностей, общаться с работниками социальных служб. Возможно, некоторые из вас знают, что значит целыми днями блуждать по бюрократическим лабиринтам.

Я принадлежу к разряду людей, которые всячески избегают любых видов деятельности, требующих заполнения бланков и анкет. А тут пришлось заполнять их десятками. Это было мне в тягость, и я стал замечать, что, торопясь закончить неприятную процедуру, едва обращаю внимание на вопросы анкет. Однако если мне удавалось улучить момент и ненадолго погрузиться в состояние покоя (то была даже не випассана, а просто самадхи, наблюдение за дыханием), я чувствовал себя посвежевшим и с легким сердцем выполнял все, что было необходимо. Тогда я особенно отчетливо увидел, насколько велика практическая ценность этих состояний.

Наша беседа приобретает весьма эзотерический отте­нок — экстаз, блаженство, непостоянство, преодоление эго. Очень важно, чтобы представление о практике не стало просто набором слов в вашей голове. Вы ведь не хотите превратиться в безмозглого идола — каменного Будду, вроде тех, что сидят в позе лотоса возле различных центров медитации? Задача этой книги, а также ритритов, занятий и, собственно, медитации состоит в том, чтобы человек ввел практику в свою повседнев­ную жизнь. Всему, о чем я здесь рассказываю, можно прекрасно научиться даже во время мытья туалета.

Проводя занятия по медитации, я всегда снова и снова воз­вращаюсь к разговорам о повседневной жизни и расспрашиваю учеников, как они медитируют «в миру». Ведь это намного труднее, чем рассуждать об отвлеченных понятиях буддийской философии, — особенно это касается образованных, высоко­интеллектуальных любителей медитации на Западе.

Каждый участник ритритов, проводимых Обществом Медитации Постижения, ежедневно в течение определенного времени выполняет ту или иную работу. Это необходимо не только для обеспечения нужд группы (что тоже важно), но и для того, чтобы установить связь между нашей медитативной практикой и обычной жизнью. Большую часть своей жизни вы много работаете и немного медитируете. А во время ритрита вы много медитируете и немного работаете. Исходя из того, насколько вам удается практиковать медитацию во время этих непродолжительных периодов работы, можно судить, сумеете ли вы интегрировать практику в свою повседневную жизнь.

Некоторые виды работ не особенно приятны. У нас есть много уборных, которые кто-то должен мыть — лучше всего, если этим занимается глава какой-нибудь крупной корпорации или хотя бы профессор с мировым именем. В действительности ничего комичного тут нет. Многие опытные и трудолюбивые домохозяйки тоже терпеть не могут мыть туалет.

Но практика требует от нас делать это. И вот ты стоишь на коленях и драишь унитаз. Возможно, у тебя в руках бутылка с моющим средством и щетка с длинной ручкой. Ты слышишь, как щетка скребет по фаянсу, и видишь еще не оттертые пятна, которые никак не желают отчищаться. Затем ты вдруг замеча­ешь, что думаешь о завтрашнем бейсбольном матче или о пред­стоящем отпуске, и возвращаешься (без упреков) к унитазу.

Ты думаешь о том, как он омерзителен, как отвратительно пахнет, и о том, как тебе хотелось бы, чтобы этим занимался кто-то другой — кто угодно! Осознав свое отвращение, ты возвращаешься к унитазу, — не стараясь быть безупречным, оставаясь таким, каков ты есть, ощущая спазмы в желудке, напряжение мышц, все, что происходит. Такова твоя жизнь в данный момент. Это далеко не так романтично, как, например, противостоять своему страху. Здесь ты противостоишь просто грязному вонючему туалету.

Одна из первых вещей, с которыми тебе, скорее всего, пред­стоит при этом встретиться, — созданный тобою самообраз. «Почему это я мою туалет?» (Или: «Ну разве я не прекрасный буддист? Смотри-ка, до чего осознанно я мою туалет!») И еще ты обнаружишь, если, конечно, сможешь полностью пребывать в своем действии хотя бы в течение нескольких секунд, что и это занятие может доставить радость и наслаждение. Радость оттого, что тебе удается ослабить власть, которую имеют над тобой «я» и «мое». Как следствие, ты уже не чувствуешь преж­ней усталости, вызываемой колоссальным бременем эго.

Никто не может сохранять сосредоточенность на текущей задаче все время, но чем дольше тебе это удается, тем больше наслаждения ты получаешь. Такова практика дхармы, ею явля­ется даже мытье туалета, ибо внутренне ты прикасаешься к своей истинной природе, где не существует ни «я», ни «мое». Ты попадаешь на новый, высший уровень реальности, который только и ждал, чтобы ты жил в нем и наслаждался им.

Есть известная притча. У мастера дзэн спросили, что значит быть просветленным. Он ответил: «Есть рис. Пить чай». Все, кажется, просто. Где тут ближайший китайский ресторан? Но речь идет о том, что человек совершенно не отделяет себя от действия, он полностью преодолел глубоко заложенную в нас склонность выпячивать свое «я». Просветленный ум проявляет свою природу через действие.

Просветление никак не связано с понятиями «я» и «мое»; оно выше иллюзии, будто тебе известно, кто ты. В нашем мире позитивный самообраз считается преимуществом, но с буддийской точки зрения мудрость заключается в том, чтобы вообще отказаться от любых образов. Самооценка становится источником многих страданий. Хорошо, пока самооценка высока, но она легко изменяется и мы не в состоянии это про­контролировать. Медитативная практика направлена на то, чтобы освободиться от любых представлений о себе. Тогда можно делать то же самое, что все остальные люди: есть рис, пить чай и при этом оставаться поистине свободным, искрен­ним и непринужденным.

Повседневная жизнь очень важна. В конце концов, боль­шинство из нас не монахи. Мы не проводим все свои дни в медитациях, скрываясь от обыденности за стенами монастыря. Большая часть нашей жизни заполнена самой заурядной дея­тельностью. Но если вы превратите обычные повседневные занятия в практику — не более низкую, но и не более высо­кую, чем монашеская, — ваша жизнь может стать необычайно богатой. Когда действия человека уже не определяются его самообразом, он приходит к чистоте и подлинному состра­данию. Конечно, можно культивировать любовь к ближним, обусловленную извне, но все же лучше обратиться к своей внутренней чистоте. И тогда вы обнаружите, что обладаете неисчерпаемым потенциалом сострадания.

Чувства, или вендана, занимают очень важное место в буддийском мировосприятии. Будда даже говорил, что все вещи сводятся к чувствам. Он использовал это слово отнюдь не в современном смысле, согласно которому чувства — это почти то же самое, что и эмоции. С точки зрения буддизма, эмоции есть нечто иное, чем чувства, и осознавать различие между ними очень важно с практической точки зрения. Слово чувства — или чувственные ощущения — обозначает все, что приходит к нам через органы чувств (включая ум).

Ведя занятия для начинающих в Кембриджском Центре Медитации Постижения, я заметил, что ученики часто бывают очень чувствительны к звукам. Медитация является для них новым опытом, и они ожидают ощущения покоя и умиро­творенности, однако наш центр расположен на оживленной улице в центре города. За окнами ревут грузовики. В минуты относительного затишья мы слышим щебетание птиц и стре­котание белок.

Зал, где мы занимаемся, расположен неподалеку от кухни, где зачастую как раз во время занятий по медитации готовятся изысканные блюда. И тогда до нас доносятся их ароматы.

С каждым из таких раздражителей непосредственно связано спонтанно возникающее чувство, приятное, неприятное или нейтральное. Запах овощного карри, песня птицы-пересмеш­ника — это приятно. Скрежет бетономешалки — неприятен. Звуки игры в крикет, доносящиеся из сквера, — нейтральны. Мы не всегда замечаем данные чувства (и в этом часть про­блемы), но они присутствуют — секунда за секундой, весь день.

Эмоции возникают потому, что мы относимся к чувствен­ным ощущениям не осознанно. Ты чувствуешь приятный запах и говоришь себе: «Ага, овощное карри. Поскорее бы закончилась эта медитация. Нет сил ждать. Надеюсь, они приготовили его достаточно много». Или ты чувствуешь, как подрагивает нога, и думаешь: «О Боже, а что, если ста­нет хуже? Что, если мне придется прервать медитацию и отправиться в медпункт? Совершенно идиотское положение. Зачем я записался на этот ритрит? И зачем я вообще занялся медитацией?»

Таким образом, обычное чувственное ощущение почти немедленно влечет за собой привязанность, отвращение или скуку. Мысли (продукт ума, который, как мы помним, в индий­ской традиции считается шестым чувством) тоже имеют опре­деленную эмоциональную окраску, приятную, неприятную или нейтральную. При помощи дыхания мы способны наблюдать за своим умом так же, как за телом. Если не следить за мыс­лями, они могут отбиться от рук и привести к самым разным душевным состояниям — ужасу, унынию, ярости, неистовому желанию, — которые, в свою очередь, нередко подталкивают человека к деструктивным действиям.

Согласно буддийским представлениям, чувства движут миром. Мы всю жизнь стремимся к хорошим ощущениям, стараемся избежать плохих, а в ответ на нейтральные погру­жаемся в мысли или фантазии. Возможно, вы читаете эту книгу в надежде на какие-то приятные ощущения.

Проблема в том, что мы становимся рабами этого процесса. Мы невнимательно относимся к ощущениям, а ведь они вызы­вают те или иные реакции. Постепенно ощущения перерастают в настроения, эмоции, представления о себе — что, в свою очередь, нередко приводит к тем или иным нежелательным действиям. Мы навязываем свое общество человеку, с которым чувствуем себя хорошо, или убиваем того, кто вызывает у нас негативные чувства. Все сферы жизни, где у людей возникает наибольшее число проблем, — секс, деньги, власть, наркотики, межнациональная рознь, войны — самым непосредственным образом связаны с чувствами.

Будда считал чувства слабым звеном в цепи. Если мы обнаружим их в тот момент, когда они только зарождаются, и внимательно изучим, то сумеем освободиться от страданий.

Несколько лет назад мой учитель добыл для меня разреше­ние принять участие в ритрите в Корее, куда обычно допуска­ются только монахи. Я был единственным мирянином в группе, к тому же американцем. Согласно правилам этого ритрита медитирующий должен сидеть абсолютно неподвижно (у нас в центре мы просто рекомендуем медитирующим двигаться как можно меньше, причем осознанно, однако посидеть некоторое время совсем без движения — весьма поучительный опыт). Во время этого ритрита мне трудно было выйти из-под власти эго. Казалось, я сижу с флагом в руках — этакий американский представитель на олимпиаде по медитации.

В первую же минуту одной из утренних медитаций меня укусил комар. Это вполне заурядное событие стало важным поворотным моментом в моей практике. Я глубоко благодарен тому корейскому комару. Хотя, конечно, он просто делал свое дело. Будучи комаром, он и вел себя как комар. Место укуса начало чесаться. Я думал, что не вытерплю: от возможности почесаться меня отделяло пятьдесят восемь минут.

Конечно, медитирующему следует просто прочувствовать ощущения. Забыть о комарах, о свойствах комариных укусов, о самом слове «чешется». Просто отчетливо ощущать место укуса на коже в данный момент. В таких ситуациях очень помогает дыхание. Оно позволяет удерживать внимание на объекте; оно питает осознанность; оно сокращает количество ненужных мыслей. Кроме того, углубившись в дыхание, можно отвлечь свой ум от навязчивого желания почесаться.

То, что мы называем комариным укусом, — достаточно неоднородное явление. Если приглядеться к нему внимательнее, можно увидеть, что зуд от укуса есть целый букет ощущений, которые приходят и уходят. Зуд — это целый процесс. Он усиливается, затем ослабевает, прекращается на несколько мгновений и возвращается с новой силой.

Чтобы это осознать, необходимо устойчивое осознание. В противном случае мы ощущаем просто однородный зуд в месте укуса. И еще благодаря осознанию мы постигаем, что зуд безличен. Он приходит ниоткуда и уходит в никуда. Он не твой, и он — не ты. Зуд — это просто явление природы, так же как и ты сам. Когда видишь, что на самом деле представляет собой зуд, он утрачивает над тобой власть.

Но если ты хоть на секунду утрачиваешь осознание, тебя начинают одолевать разнообразные мысли: «Кто придумал это правило — не двигаться? Кто они такие, чтобы велеть мне не двигаться? Ненавижу эту практику. Ненавижу эту страну. Вот сейчас возьму и почешусь. Что они смогут мне сделать?»

Именно такие мысли роились у меня в голове. Это было трудное утро. Вдруг в какой-то момент я осознал одну важную вещь: я — высокообразованный человек, профессор, прочитав­ший много книг, в том числе о дхарме, — делаю из комариного укуса величайшую катастрофу в истории человечества. Если бы в тот момент кто-то сказал мне: «Бывает намного хуже. Ты мог бы оказаться в сталинской исправительно-трудовой колонии», — я бы наверняка ответил: «О чем ты говоришь!Сталин никогда не применял к людям таких жестоких пыток». Если столь незначительный стимул вывел мой ум из равнове­сия, можно представить себе, как бы он реагировал на что-то более серьезное.

Конечно, когда мы возвращаем свое внимание к неприят­ному ощущению, это ощущение не становится приятным: зуд никому не доставляет наслаждения. Но все же, сосредоточив­шись на реальном страдании, мы мучаемся намного меньше, чем тогда, когда усугубляем его собственными мыслями. В этом различие между дискомфортом и мукой.

Приведу еще более унизительный пример пристрастия. Мне всегда нравилось все индийское. Ведь Индия — родина буддийского учения. И еще я занимался йогой, которая тоже происходит из Индии. Индийская культура дала лично мне очень много.

Нравится мне и вкус индийской пищи, но, к сожалению, мой желудок ее не принимает. Много лет назад я неоднократно уступал искушению отведать индийские блюда, и всякий раз через несколько часов чувствовал себя некомфортно. «Ну все, — говорил я себе, — ноги моей больше не будет в индий­ском ресторане». Неделю спустя кто-нибудь приглашал меня пообедать, и я говорил: «Индийская кухня? Прекрасно! Очень ее люблю».

Мне было прекрасно известно, чем чревата для меня эта трапеза, но желание росло, и я уступал ему со словами: «Мне все равно, что будет потом. Я хочу снова почувствовать на языке этот вкус». Когда речь заходит о чем-либо вредном — пере­едании, алкоголе, наркотиках, сексуальных излишествах (этот список можно продолжать до бесконечности), многие люди принимают аналогичные решения.

Все негативные душевные состояния, в которые ввергают себя люди, начинаются с чувств. И чем ближе ты подойдешь к исходному чувству, тем более ясно увидишь причину своих неприятностей.

Начни с малого. Научись не зависеть от комариных укусов и посмотри, к чему это тебя приведет.

В моем переводе седьмого наблюдения слова «деятельность ума» обозначают сразу два явления: испытываемые нами чувства и отклик на них ума, иными словами — те ярлыки, которые навешивает на них ум. «Я» и «мое» принадлежат к числу таких ярлыков.

Выше мы уже говорили о том, как дыхание влияет на состо­яние тела. Достаточно просто сосредоточить внимание на дыха­нии, и оно становится глубже и спокойнее. В результате тело расслабляется, и человек испытывает экстаз и умиротворение. Подобным же образом чувства влияют на ум. Например, экстаз очень сильно обусловливает ваши мысли.

Седьмое наблюдение сутры сосредоточено на явлениях, объединенных строгой причинно-следственной связью. Наши чувства обусловливают поведение ума. Осознанность может несколько изменить эту связь. Влияние чувств на ум особенно заметно в случае так называемых слепых чувств, когда осо­знанность отсутствует совершенно.

Если чувства доставляют нам наслаждение, мы стараемся их удержать. Мы изо всех сил цепляемся за удовольствие, и само это усилие причиняет нам боль. Когда чувство исчезает, мы продолжаем держаться за него в мечтах и живем в вос­поминаниях о прошлой неделе, вместо того чтобы обратить внимание на то, что чувствуем сейчас.

Когда чувства неприятны, мы стараемся от них избавиться. Если во время медитации у нас заболит нога, мы меняем позу. Мы меняем положение тела опять и опять до тех пор, пока не находим удобное положение (вот в чем ценность неподвижной медитации — исключив свои привычные реакции, мы получаем возможность наблюдать за движениями ума). Если боль не проходит, мы выводим из зала, уходим из центра медитации, вообще отказываемся от занятий — и все лишь из-за того, что у нас заболела нога.

Когда же чувство нейтрально, мы начинаем скучать, меч­тать, фантазировать. Нет нужды говорить, куда может завести этот процесс.

Совершенно очевидно, что те или иные чувства влекут за собой самые разные действия. В погоне за приятными чув­ствами мы что-то едим, что-то пьем, употребляем наркотики, занимаемся сексом. Затем нам приходится иметь дело с послед­ствиями. Кроме того, пристрастие к подобным вещам побуж­дает людей к воровству, вымогательству и мошенничеству. А в погоне за приятными ощущениями, которые дает успех, люди тратят всю свою жизнь на карьеру, не замечая красоты и богатства окружающего мира.

Стремление избежать неприятных чувств нередко сопро­вождается проявлениями жестокости — бранью, издеватель­ствами, сексуальным насилием, убийствами и даже войнами. Люди делают друг с другом ужасные вещи. Нейтральные же чувства порождают скуку. Подумайте о том, сколько глупостей совершается от скуки.

В действительности все шестнадцать наблюдений Анапана- сати-сутры вполне согласуются с древнегреческим изрече­нием «познай себя». Причем имеется в виду не отвлеченное теоретизирование о человеческой природе, которому так часто предаются философы, но, наоборот, практическое и приземлен­ное познание себя, такими, каковы мы есть в данный момент: как я дышу, каково мое тело, каковы мои чувства и, наконец, каков мой ум? Это постепенное продвижение к более тонким уровням осознания. Одно вытекает из другого.

Наша проблема в значительной мере состоит в том, что мы отождествляем себя со своими чувствами и порождаемыми ими состояниями ума: «Я несчастный. Я злой. Я спокойный». Мы навешиваем на себя ярлыки чувств. Однако, исследуя себя осознанно, мгновение за мгновением, мы видим, что на самом деле человек непостижимо огромен и все испытываемые нами состояния — вовсе не мы, но лишь мимолетные явления. Слова «Я неспокоен» настолько же нелепы, как слова «Я укус комара». Ведь, в конце концов, беспокойство было вызвано именно укусом комара. Если мгновение за мгновением при­стально созерцать свои чувства, начинаешь видеть их в более широком контексте.

Пристальное исследование собственных чувств помо­гает решить многие сложные проблемы. В связи с этим мне вспоминается семнадцатилетний парень, родители которого занимались в нашем кембриджском центре медитации. Этот парень очень плохо успевал в школе, и отец с матерью запо­дозрили, что причина тому — какие-то умственные наруше­ния. Но специальные тесты показали, что мальчик в полном порядке. Совершенно нормальный интеллект. Родители были озадачены. Они спросили, нельзя ли помочь ему при помощи випассаны.

Я, конечно, не специалист по проблемам успеваемости. Тем не менее я встретился с этим юношей и расспросил, какие чув­ства вызывает у него процесс обучения. Он сказал, что, читая учебник математики, в какой-то момент совершенно перестает понимать значение математических символов. Это всякий раз приводило его в ужас. Он прекрасно знал, какие надежды воз­лагают на него родители-ученые. Ужас сменялся мыслями о том, что он — дурак, неудачник, позор семьи. В конце концов парень вообще перестал учиться, чтобы раз и навсегда избавиться от подобных негативных переживаний.

Вы можете догадаться, что я ему сказал. Для тех, кто знаком с нашей практикой, это совершенно очевидно. Проблема была не в том, что этот парень не понимал математические символы. Проблема в чувствах, которые он в связи с этим испытывал, и в выводах, которые делал его ум. Ему было необходимо снова пережить эти чувства и признать, что он — не они. Пристально созерцая чувства, он вскоре увидит, как они изменяются и затем уходят прочь. Если парню удастся разобраться со своими чув­ствами, он в конце концов сможет понять и учебный материал. Учеба уже не будет казаться ему непосильной.

Вот почему так полезно постоянно сохранять осознание — острое, подвижное и чувствительное. Ты замечаешь проблемы в самом начале, когда их легче преодолеть. Совсем избежать неприятных ощущений невозможно. Сам Будда испытывал их. Говорят, в последний день своей жизни он страдал дизентерией, и едва ли это доставляло ему наслаждение. Но можно просто испытывать чувства, не позволяя им влиять на сознание, и это совершенно меняет дело.

С одной стороны, мои инструкции по поводу медитативной практики постоянно повторяются. С другой стороны, они все время изменяются, по мере углубления практики. И сейчас самое время повторить инструкции, согласовав их с новой информацией. В самом начале мы говорили только о дыхании. Теперь добавился новый объект внимания — чувства. Мы снова и снова возвращаемся к одному и тому же процессу, поскольку именно благодаря такому возвращению практика приносит плоды.

Мы учимся уделять все свое внимание тому, что есть. Когда я пишу эти слова, у меня немного побаливает живот. Я сосредоточиваюсь: легкое покалывание в верхней части живота. Возможно, в вашем теле тоже есть какое-то отчетли­вое ощущение, на котором вы можете сосредоточиться, читая эти строки.

Покалывание в животе становится объектом моего внима­ния. Я не отстраняюсь от него. Оно становится более интенсив­ным, но я не пытаюсь от него уйти — я подхожу к нему вплот­ную и ощупываю его. Есть неприятное ощущение в животе, есть осознание, направленное на него, и есть дыхание, которое питает осознание и направляет его на объект. Ненужные мысли отсекаются. Когда твое внимание совершенно, мыслей нет. Внимание не имеет ничего общего с мышлением.

Конечно, время от времени наша сосредоточенность осла­бевает. Стоит на секунду ее утратить, и в голову устремляются мысли, ярлыки, интерпретации, аналитические заключения. Затем сосредоточенность возвращается и все это уходит. Мы не пытаемся избавиться от мыслей. Мы ни с чем не боремся. Просто, когда наше внимание становится сильнее, оно оста­навливает поток мыслей.

И вот внимание снова сосредоточено. Все наше существо обращено на ощущение. Мы ничего не пытаемся добавить к нему или отнять от него, не стремимся сделать его лучше или вообще как бы то ни было изменить. Мы стараемся не раз­делять себя с ним. Даже осознание себя как наблюдателя есть отделение. Мы в течение многих лет были сосредоточены на своем эго и отделены от мира. Как следствие, существую я, и существует боль в желудке, как если бы это была некая посто­ронняя сущность, нападающая на меня. Идет борьба; я хочу избавиться от боли и трачу на борьбу с ней много сил.

Теперь, вместо того чтобы бороться с ощущением или отворачиваться от него, мы учимся — постепенно, посред­ством медитативной практики — поворачиваться к нему лицом. Наша способность к созерцанию зреет, но при этом нет того, кто созерцает. Вы можете подумать: «Глупости. Это я созерцаю». Но «Я» — лишь абстрактная идея. Переживание «Я» служит только для того, чтобы отделять нас от нежела­тельного опыта. Мы можем научиться приветливо встречать нежелательное — просто потому, что оно есть в нашей жизни в данный момент.

В начале книги мы сосредоточили свое внимание на дыха­нии. Теперь — на боли в желудке. Со временем объектом нашего сосредоточения может стать какой-нибудь более сложный и по- настоящему неприятный процесс: одиночество, гнев или страх. Мы увидим, что в страхе и гневе таятся колоссальные запасы невостребованной энергии и эта энергия представляет огром­ную ценность. Есть такая поговорка: «Много глины — большой Будда. Мало глины — маленький Будда». Освободиться от боли в желудке — прочувствовать ее в полной мере и смириться с ней — это маленький Будда. Проделать то же самое со страхом и гневом — большой Будда.

Мы не пытаемся добиться освобождения. Это было бы действие, исходящее от «Я» или «мое», от самосознающего существа. Настоящая медитация начинается тогда, когда медитирующий умирает. Пока же медитирующий стремится к чему-то — стать Буддой, достичь нирваны, — он еще жив. Вначале это совершенно естественно: конечно же, мы к чему- то стремимся и именно поэтому занялись медитацией. Однако спустя какое-то время мы видим, что все наши цели — не более чем затеи ума, являющиеся причиной страданий. По ходу практики мы учимся настолько полно отдаваться объ­екту сосредоточения, что не останется ничего, кроме наблю­дения.

Мы не обретаем единство с объектом. Мы уже едины с ним. Нас отделяет от него только наше самосознание — это касается не только желудочной боли, но вообще абсолютно всего. Освобождаясь от самосознания, человек становится тем, кто он есть на самом деле. В данный миг я — боль в желудке, и дыхание, и гудящая вдалеке машина, и чирикание птицы за окном, и движущаяся по бумаге ручка. Вы — глаза, читающие эти слова, и все, что происходит в вашей жизни. Через секунду мы становимся чем-то другим. И так целый день: мы — то, что с нами происходит.

Если сейчас мои слова вызывают у вас недоумение: «Не понимаю, о чем это он говорит», — не беспокойтесь. Я про­сто рассказываю, чего вам следует ждать от медитации. По мере того как самадхи будет усиливаться, осознание себя как медитирующего станет ослабевать. Нет медитирующего. Есть просто медитация.

Я впервые испытал исчезновение себя как медитирующего во время ритрита. Поначалу у меня ничего не получалось. Мой ум неудержимо блуждал. Я изо всех сил старался сосредото­читься и успокоить его. И тут зазвонил колокольчик, возве­щающий об окончании медитации. Я прекратил свои усилия.

Вдруг произошло нечто — все шло своим чередом, и я просто воспринимал происходящее. Прекрасное переживание.

В тот миг я понял нечто чрезвычайно важное. Я увидел мудрость в том, чтобы не стараться.

Энергия осознанности загадочна. У нее нет ни цвета, ни веса. Ты не можешь схватить и удержать ее. И все же, когда ты направляешь эту энергию на болезненное или неприятное ощущение, происходит его трансформация. Как если бы древ­ним алхимическим способом превращали железо в золото. Железо — наше пристрастие, отвращение или замешатель­ство. Огонь — наше внимание. Герметичный сосуд — сосре­доточение. Золото, возникающее в результате алхимического процесса, — освобождение. При этом неприятные ощущения зачастую становятся приятными или нейтральными, но цель не в этом. Мы ничего не стараемся изменить. Трансформация происходит сама, благодаря тонкой энергии осознанности.

Осознанность — это энергия, трансформирующая все, с чем она вступает в соприкосновение. Но она не действует, если ты стараешься что-то изменить, поскольку в этом случае ты разделен. Какая-то часть тебя находится в воображаемом будущем. У тебя есть цель — избавиться от боли (к этой цели мы стремимся всю жизнь). Но восприми испытываемое тобою ощущение полностью, не отделяя себя от него, не желая что- либо добавить или отнять, и нечто произойдет само собой.

Тут мне вспоминается одна история. Некий молодой чело­век, проведя семь месяцев в дзэнском монастыре в Японии, в конце концов решил оттуда уйти. Это был монастырь секты риндзай, где все реальные контакты ученика с учителем сво­дятся к беседам о коанах. Молодой человек никак не мог решить свой коан. И вот, когда он уходил из монастыря, учитель про­молвил: «Может быть, ты хочешь о чем-то меня спросить?» Молодой человек на секунду задумался и спросил: «Будут ли мои колени всегда болеть во время сидячей медитации?» Учитель улыбнулся и ответил: «Да. Но через некоторое время это перестанет тебя беспокоить».

Когда ты только начинаешь практику, очень трудно сосре­доточиваться на неприятных ощущениях. Ум блуждает, фан­тазирует, выдумывает способы, как прекратить страдания. Сосредоточенность начинает развиваться тогда, когда ум обретает способность устойчиво фиксироваться на неприятном ощущении. Принуждением тут ничего не добьешься. Нужно проявить мягкость по отношению к неприятному ощущению. Ты становишься мягче, и внимание обретает способность оставаться там, где нужно.

Восьмое наблюдение естественным образом вытекает из седьмого. Не старайся прийти к нему, и оно придет к тебе само.

Это наблюдение зачастую понимают неправильно. Факти­чески, за таким неверным пониманием стоит распространен­ное заблуждение людей относительно буддизма вообще: мол, буддисты — это такие спокойные пассивные люди, которые все время приветливо улыбаются и не испытывают почти никаких чувств.

Ученики иногда спрашивают меня, не станут ли они после проработки этого наблюдения чувствовать менее интенсивно, чем раньше. Я отвечаю: нет. Кому захотелось бы чувствовать жизнь менее интенсивно, чем другие люди? В действительно­сти осознающий человек становится более восприимчивым, он переживает тончайшие нюансы своих ощущений. Однако чувства больше не имеют над ним власти. Он не отождествляет себя с ними и не лепит из них свое «Я». Чувства не властны над тем, кто испытывает их полноценно и осознанно.

Очень часто страх, тревога и дурные предчувствия бывают вызваны мыслями. Возможно, в данный момент у тебя все хорошо: ты сравнительно здоров, сыт, ничем не утомлен. И все же тебя что-то тревожит (вспомните того семнадцатилетнего парня, который не находил себе места из-за того, что не пони­мал математических символов). Вслед за тревогой возникают мысли (я глупый, я неудачник, родители меня не любят). Вскоре ты чувствуешь себя так, словно все выдуманные тобой непри­ятности действительно случились, хотя ты все тот же здоро­вый, сытый и ничем не утомленный человек, что и прежде. Но ощущение такое, будто тебя действительно отвергли близкие люди и ты потерпел неудачу в жизни.

То же можно сказать и о приятных мыслях. Единственное отличие: мы не воспринимаем их как страдания. Кто-то отпу­скает нам комплимент или уделяет немного внимания, и на душе у нас становится хорошо. Вскоре в нашем воображении рас­цветает любовь. Нам представляются романтические свидания, пышная свадьба и медовый месяц в Акапулько. Мы сидим на пляже и потягиваем коктейли. Но в конечном счете и это чувство влечет за собой страдание — когда мы замечаем, что находимся в Кембридже, за окном зима, и понимаем, что человек, про кото­рого мы все это навоображали, больше не позвонит.

Итак, любые чувства влекут за собой страдания. С непри­ятными чувствами проблем, по-видимому, больше, поскольку верная реакция на них противоречит инстинктам. Кажется естественным избегать неприятных чувств. Мы делали так всю жизнь, и к этому же поощряли нас родители — из самых добрых побуждений: «Не грусти. А ну-ка улыбнись. Скушай печенье!» Возникает впечатление, будто духовный путь усу­губляет наши страдания, поскольку вынуждает окунуться в неприятные ощущения, которых мы прежде избегали. Но в действительности, уделяя внимание негативным пережива­ниям, мы избавляемся от них.

Инстинкт велит нам делать что угодно, только не это. Возьмем для примера страх, стоящий за многими неприятными чувствами (вероятно, он стоял и за большинством проблем упомянутого выше семнадцатилетнего парня). Первое, к чему мы обычно прибегаем, — отрицание. Этому мы обучены в совершенстве. Многие научились настолько хорошо отрицать свой страх, что в большинстве случаев вообще не осознают его — попросту не узнают.

Кроме того, мы его подавляем и бежим от него. У нас есть масса способов увильнуть от страха. Один из самых распро­страненных, особенно в среде интеллектуалов, — теоретизиро­вать: «Это сказал о страхе Фрейд. А это — Юнг. А Будда сказал вот что». Но словесные объяснения не освобождают нас. Они всего лишь — как сказал один учитель — палец, указывающий на луну. Вам же нужно увидеть саму луну. Особенно много умных слов о страхе говорят во время личных бесед с учителем о медитации, — словно ученики очень много знают об этом чувстве. Но все, что знают эти люди, лежит в сфере более или менее правдоподобных объяснений. Когда же они встреча­ются со страхом лицом к лицу, выясняется, что им очень мало известно о его энергии.

Фактически, человек попросту тонет в страхе, попадает к нему в плен, — подобно тому как во время медитации мы зачастую оказываемся в плену у мысли и отвлекаемся от дыхания. Впоследствии человек может воссоздать ситуацию, разобраться, что в точности произошло, и очень умно рассуж­дать об этом. Но он не полностью присутствовал в ситуации, породившей страх.

Мастера медитации Древней Индии часто использовали для иллюстрации страха такую метафору: ты видишь в темном углу веревку и думаешь, что это змея. Многие наши страхи именно таковы. Все начинается с ошибки восприятия, а затем одна тревожная мысль влечет за собой другую. Медитативная практика помогает нам четко увидеть: веревка — это веревка, а змея — это змея. Если в комнате действительно притаилась змея, страх может быть вполне уместен. Но очень часто люди боятся именно веревки, причем так никогда и не узнают об этом. Они всю жизнь борются со страхом, бегут от него, прячутся, отрицают, выдумывают сложные словесные объяснения.

Стандартная реакция на страх — вступить в бой. Страх сражается против страстного желания освободиться от страха, и полем битвы становятся наши ум и тело. О, это жестокая битва: мы завязываем себя в узлы и выворачиваем наизнанку. Медитация позволяет пристально рассмотреть этот процесс и убедиться, что все его составляющие принадлежат нам же: страх, стремление от него освободиться, ум, тело, осознанное наблюдение за ними, дыхание, питающее осознанность. Все это — в нас; все это — одно.

Не исключено, что, столкнувшись с таким сильным чув­ством, как страх, вы прежде всего будете искать пути к отступ­лению. Это тоже может быть очень ценно. Вы наблюдаете за тем, как отрицаете свои чувства, подавляете их, пытаетесь объяснить, убегаете, фантазируете. Возможно, вам придется наблюдать это снова и снова, пока наконец — поскольку вы не воспринимаете собственные увертки всерьез — ваш ум устанет. И однажды — это произойдет само собой, такое нельзя совершить сознательным усилием — ваше внимание встретится со страхом лицом к лицу, сольется с ним воедино и позволит страху расцвести в полную силу (а именно к этому страх и стремился с самого начала).

«Мир — это множество цветков на соцветии Вселенной», — сказал один мастер дзэн. Вот что он имел в виду: в великолепии Вселенной есть также и цветки страха, гнева, одиночества, ненависти и зависти. И все они стремятся расцвести и потом увянуть.

Только тогда, когда мы не даем страху расцвести — игно­рируем или подавляем его, — он преследует и давит нас. Мы расходуем много энергии, сопротивляясь страху, и он пользу­ется нашей слабостью. Стоит позволить страху расцвести, и он уходит, завершив свой жизненный цикл. Тогда вся энергия, которую мы могли бы потратить на бегство или борьбу, оста­ется при нас. И к тому же мы получаем энергию самого страха. Позволяя вещам идти своим чередом, человек обретает силу.

В основе бесстрашия — страх. Для того чтобы обрести бес­страшие, нужно войти в самый центр своего страха. Не стоит доверять бесстрашию, основанному на чем-то другом. Прежде всего нужно увидеть свой страх, узнать его, признать, что ты боишься, а затем собрать всю свою храбрость и смирение, чтобы изучить его. Иногда это долгий процесс.

Зачастую, занимаясь медитативной практикой (да и в обыч­ной жизни), мы впадаем в заблуждение. Нам представляется, что медитация всегда будет дарить нам только приятные пере­живания — экстаз и счастье и что наши лица неизменно будут светиться душевным теплом. Хотеть всего этого естественно, однако тут нас подстерегает ловушка. Некоторые люди, стара­ясь соответствовать подобному светлому образу, отрицают и подавляют чувства, которые испытывают на самом деле.

Если вы глубоко несчастны и искренне переживаете, это намного лучше, чем лучиться деланной радостью, когда на душе тяжело. Осознанность не делает нас постоянно счастливым. И все же, когда мы полностью осознаем свой страх или даже ужас (никто не хочет чувствовать ничего подобного), это при­носит нам некоторое удовлетворение. Не следует считать такое удовлетворение большим достижением. Просто мы живем своей жизнью, принимая ее такой, какова она есть.

Это и означает успокоить ум. Возникает чувство — пусть даже такое сильное, как страх, — и вы, осознавая свое дыхание, смотрите ему в лицо. Дыхание и осознанность лишают его власти, и он больше не руководит вашим умом, не доводит его до истерики. В конце концов чувства теряют способность ввергать вас в безумные состояния.

Вот что сказал о чувствах Будда: «Просветленный освобо­дился от всех привязанностей, увидев, что они суть появляю­щиеся и исчезающие чувства. Он познал чувства, увидел в них опасность, освободился от них».

Вторая четверка наблюдений удовлетворяет нашу потреб­ность познать свои чувства, которые представляют собой целый мир, ведь они сменяют друг друга днем и ночью. Медитативная практика направлена на то, чтобы познать их, понять, что их порождает и как они уходят. Кроме того, мы стремимся увидеть — особенно в седьмом и восьмом наблюдениях, — как чувства влияют на ум.

Учение Будды начинается с утверждения, что в мире суще­ствует страдание. Именно этим и привлек меня в свое время буддизм — тем, что он с самого начала признает существование невежества и страдания. Будда не утверждает, будто ничего, кроме страдания, в мире не существует, но говорит, что стра­дание, несомненно, есть и с ним можно покончить — но для этого необходимо увидеть, что оно существует. Пренебречь этим шагом нельзя. Мы должны пристально рассмотреть свое страдание.

Настоящая практика начинается тогда, когда ты понимаешь, что убежать от страдания невозможно, поскольку само это бегство не позволяет тебе с ним покончить. Мы начали с про­стых вещей — с осознания дыхания и тела — и затем перешли к осознанию чувств, которые большинству людей кажутся чем-то более сложным и несущим в себе большее напряжение. Ведь чувства заставляют нас страдать, и они же — источник нашего счастья.

Некоторые придерживаются мнения, будто мы не должны испытывать чувств. Это неправильно. Точно так же было бы ошибкой считать, что мы якобы должны предпочитать прият­ные чувства и избегать неприятных. В этом и состоит проблема: люди тратят силы в погоне за одними вещами и избегая других. Вы только посмотрите на наше общество с его нескончаемой маниакальной погоней за наслаждениями. В страстях как тако­вых нет ничего плохого, — просто следует увидеть, что они завладели нами. Затем нужно постараться обрести равновесие и дать себе возможность выбора.

Когда человек не осознает своих чувств, они начинают им помыкать. В нашей жизни есть что-то безумное: мы реа­гируем на многие вещи автоматически, не прислушиваясь к собственным чувствам. Медитативная практика направлена на то, чтобы осознать свои чувства и испытать их в полной мере. Будда называл это мудрым вниманием. Такое внимание дает свободу либо реагировать на явления внешнего мира, либо нет. Тогда всякие мелочи уже не выбивают нас из колеи. Мы понимаем, что любые проблемы разрешимы, и исполняемся самообладания.

В конце концов, как мы узнаем из сутры далее, природа приходящих и уходящих чувств безлична. Это не означает, что отныне вы будете меньше ценить их. На самом деле человек, перестав быть рабом своих чувств, ценит их даже больше, чем прежде. При этом он достигает более совершенного состоя­ния, которое буддисты иногда называют истинной природой человека, или природой Будды.

Путь к свободе в мире чувств лежит через сами чувства. Их невозможно обойти. То же самое мы уже говорили об экстазе и умиротворении. Оба эти состояния весьма привлекательны и сулят много хорошего; и в то же время они могут стать для вас ловушкой — привязавшись к ним, вы творите страдания и вдобавок прекращаете работу над своими негативными чувствами.

И еще, говоря об этих состояниях, я сказал, что их можно постичь (возможно, теперь мое утверждение станет для вас понятнее). Мы способны увидеть, какую пользу они могут нам принести (особенно умиротворение, которое может стать величайшим источником обновления), и при этом не позволить им поработить нас. Если человек свободен, это не означает, что он не чувствует. Просто он относится к своим чувствам иначе, чем прежде.

Научившись контролировать свои чувства, какими бы они ни были, вы станете намного свободнее.

Закончить разговор о чувствах я хотел бы интерпретацией мифа о Сизифе, которая, вероятно, покажется вам необыч­ной. Мало кто ассоциирует этот миф с буддизмом, однако его использует наставница дзэн Шарлотта Йоко Бек. Мне очень понравилось ее толкование. В действительности, если прин­ципы буддийского учения верны, они применимы в любой традиции. Да, специалисты по греческой мифологии могут оспорить такую интерпретацию мифа и, вероятно, будут правы, но ведь я здесь преследую свои цели.

Начну с конца: Сизиф прогневил богов, и в наказание они заставили его вечно толкать на гору огромный камень. Всякий раз, когда Сизиф поднимает камень на вершину горы, тот снова скатывается вниз. Я впервые услышал эту историю, будучи студентом университета, и она привела меня в ужас. Меня впе­чатлило, конечно, не то, что Сизиф вынужден толкать на гору тяжелый камень, а то, что ему придется делать это вечно.

Ныне мне кажется, что данный миф — обо всех нас. Вспомните те бесконечно повторяющиеся дела, из которых в значительной мере состоит наш день. Вспомните мой рассказ о ритрите в Таиланде, где мы подметали дорожки, видя, как они тут же снова покрываются опадающими листьями. Подумайте о тех, кто без конца занимается домашней уборкой.

Хотя миф о Сизифе принято расценивать как описание ада, он представляется мне аллегорическим изображением обычной человеческой жизни.

Одна из бед Сизифа — испытываемое им бесконечно повторяющееся разочарование. Сизиф толкает камень в гору (считается, что это стоит ему невероятных усилий), и, конечно, когда он наконец добирается до вершины, ему хочется сполна испытать удовлетворение от выполненной задачи и, возможно, даже получить награду. Но не тут-то было.

Можете представить себе, сколько страданий может создать ум в таких обстоятельствах. Именно ум превращает ситуацию в ад. Нечто подобное можно наблюдать и в медитативной прак­тике. Мы начинаем занятия в надежде на какую-то награду — если не просветление (которое кажется слишком отдаленной целью), то по меньшей мере приятное расслабление. Но мы не расслабимся до тех пор, пока будем напряженно ожидать. Мало того, при таком настрое вообще невозможно заниматься медитацией. Практика не начинается до тех пор, пока мы не поймем, что невозможно избежать простой деятельности: созерцания вдоха и выдоха. Даже если мы достигнем состояния, называемого просветлением, изменится ли что-то? Едва ли. Мы по-прежнему будем дышать, в течение всей своей жизни.

А теперь представьте, что вам суждено до скончания веков толкать на гору камень. Медитативный подход состоит в пристальном созерцании этого процесса и сопутствующих ему чувств. Большая часть страданий порождается нашими чувствами, связанными с тем, что нам приходится делать: нам хотелось бы заниматься чем-то другим, чем-то более разнообразным, чем-то более полезным для окружающих (не кажутся ли вам эти жалобы знакомыми?). Но, возможно, в какой-то момент вы поймете: именно так обстоят дела и ничего тут не поделаешь. Бежать некуда. До скончания века предстоит толкать свой камень.

В такой ситуации я посоветовал бы вам ясно ощущать, как вы толкаете этот камень в гору, — секунда за секундой. Не позволяйте своим мыслям овладеть вами, просто делайте свое дело, будьте этим делом. Отбросьте потребность в награде или похвале. Много ли они для вас значат? Отвлекшись, снова и снова возвращайтесь к своему камню, к своему делу.

Медитативная практика направлена на то, чтобы установить очень близкую, непосредственную связь с текущим моментом. Толкать камень — я убедился, что это изумительный опыт. Вместо того чтобы подробно обдумывать, что ты хотел бы делать, просто толкай камень. Мой посуду. Заполняй налоговую декларацию. Следи за дыханием.

Множество проблем, возникающих у людей в связи с меди­тацией (и вообще в жизни), имеют одну причину. Я слышал об этом от многих людей и знаю из собственного опыта, так что могу говорить совершенно авторитетно. Большинство людей, разочарованных в медитативной практике, сами себя обма­нывают. Им постоянно твердят, что в процессе медитации не нужно никем становиться и не надо никуда двигаться, и все же, садясь медитировать, они пытаются кем-то стать и к чему-то прийти. Желание порождает мысли, и возникает страдание.

Единственный способ уйти от этого страдания — воспри­нимать жизнь — вдох за выдохом. Не жаловаться: «Я работаю в этой вшивой конторе уже тридцать лет! И что я имею в результате?» — но сохранять в каждое мгновение свежесть вос­приятия, культивировать то, что Судзуки Роши называл умом начинающего. Относитесь к каждому своему вдоху так, словно делаете его впервые. Полноценная медитативная практика под­разумевает смерть и возрождение в каждое мгновение.

Многих из нас привязывает к прошлому пережитая боль. Мне приходилось работать с ветеранами войны во Вьетнаме — мужчинами, которые не в силах освободиться от воспоминаний о войне. Они испытывают чувство вины, им кажется, что они отдали этой войне слишком большую часть своей жизни. И еще я знаю узников нацистских концлагерей, которые до сих пор, по прошествии пятидесяти лет, мучаются воспоминаниями о тех событиях. Воспоминания о концлагере остаются самыми яркими — и горькими — картинами их жизни.

Наша практика ни в коей мере не преуменьшает значение подобного опыта. Такие события необходимо прожить, осо­знать и дать им соответствующую оценку. У каждого из нас есть тяжелый опыт того или иного рода. Но мы преодолели его и дожили до настоящего момента. Жизнь — драгоценный дар, она — все, что у нас есть, и она не в прошлом и не в будущем, а в настоящем.

Возможно, вы не новички в медитации (я тут все время обращаюсь именно к новичкам). Возможно, вы практикуете ее уже много лет, по многу часов ежедневно, побывали на многих ритритах, прочли массу книг. На прошлой неделе у вас была очень хорошая медитация, и не одна, поэтому вы садитесь и ожидаете, что сегодня снова будет так же. Но все происходит иначе. Не исключено, что в такой ситуации вы думаете, что все получилось бы как следует, если бы вам удалось успокоиться, или избавиться от сексуальных фантазий, или преодолеть свой страх. На самом же деле практика состоит именно в том, чтобы открыться навстречу своим переживаниям и принять их, — пусть жизнь идет своим чередом. Толкайте свой камень.

Пробуждение — не за пределами обыденности. Оно про­исходит не в тот момент, когда мы выкатываем камень на вершину и он остается там (и что тогда нам делать дальше?). Пробуждение происходит прямо здесь и сейчас, в разгар наших усилий. Нужно просто освободиться от всего, что привносит в наши действия боль и страдания.

В конечном счете все проблемы исходят от «я». Мое «я» долго катило камень на вершину горы; «я» наконец взобрался сюда, вот, посмотрите. Чтобы пробудиться, нужно отказаться от «я» и просто толкать камень. Каков бы ни был ваш камень в данный момент, постарайтесь отнестись к нему именно так и посмотрите, что получится. Если бы медитативная практика не могла помочь нам в сложных (или же, наоборот, самых заурядных) жизненных ситуациях, какой от нее был бы толк? Медитация не ограничивается той областью, которую при­нято называть «духовностью». Она изменяет всю нашу жизнь, каждое ее мгновение.

В первых восьми наблюдениях мы исследовали целые миры, — те миры, о существовании которых даже не подозревали ранее или же не уделяли им особого внимания. Например, существует огромный удивительный мир дыхания. Тик Нат Хан говорит, что созерцает свое дыхание вот уже на протяжении тридцати лет и ему с каждым годом становится все интереснее. Существует мир тела, представляющий собой богатое поле исследований. В первую очередь этот мир инте­ресен для тех людей, которые осознали (возможно, именно благодаря медитативной практике), что на протяжении многих лет были отчуждены от него.

Существует манящий мир таких чувств, как экстаз и умиротворение, — мир, настолько соблазнительный, что он таит в себе опасность. И есть огромный мир чувств в целом; изучив его, мы выясняем, что он не так чужд и угрожающ, как нам казалось прежде. Познакомившись со своими чувствами поближе, мы освобождаемся от их тирании.

Третья четверка наблюдений открывает перед нами еще один мир — даже более сложный, чем предыдущие, — мир ума. Слово читта на языке пали означает нечто большее, чем просто ум. Это скорее ум-сердце. Читта намного шире, чем мыслящий ум, и включает его в себя. Вся Анапанасати-сутра посвящена самопознанию, и сейчас мы подходим к его истоку.

Именно к уму мы шли все это время. Согласно буддий­скому учению, все происходит от ума, и, несомненно, в нем берут начало многие наши проблемы. В процессе работы над первыми восьмью наблюдениями (включая очень важное восьмое, где речь идет об успокоении душевных процессов) мы готовились к девятому наблюдению — к возможности познавать ум.

Первоначальные наблюдения, притом что они и сами являют собой богатый источник знаний, позволили нам обрести покой, необходимый, чтобы более эффективно работать с собственно умом. Неспокойный ум с трудом поддается исследованию. Всякий, кто хоть немного практиковал медитацию, знает, насколько бурным и непредсказуемым может быть поток мыс­лей. Первые восемь наблюдений помогают утишить его. И ум становится подобен безмятежному зеркалу.

В нашей культуре покой в значительной мере ассоцииру­ется со скукой и расслабленностью. Пребывать в покое для нас означает лежать летним вечером в гамаке. Другой полюс — состояние напряженной бдительности, например, когда нам нужно решать срочные финансовые вопросы. Так мы и коле­блемся между этими двумя состояниями — то расслабляемся и скучаем, то настораживаемся и напрягаемся. Бдительность ассоциируется у нас с кризисными ситуациями.

Однако такая поляризация сознания вовсе не обязательна. Медитативная практика постепенно приучает нас к спокойной бдительности — мы уподобляемся лягушке на берегу заросшего лилиями пруда, о которой говорил Судзуки Роши. Лягушка выглядит совершенно умиротворенной — словно маленький Будда. Но если мимо пролетает мошка — к несчастью для мошки, — лягушка на деле доказывает, что все это время сохраняла бдительность.

С какими бы трудностями ни сталкивались люди при освоении тех или иных аспектов практики, и все же большин­ство уверенно продвигается ко все более тонким состояниям сознания. И девятое наблюдение выводит нас на совершенно новый уровень.

Буддийский учитель Тан Хой снабдил данное наблюдение сутры важным примечанием. Этот мастер знаменит тем, что принес во Вьетнам как анапанасати (обсуждаемое в этой книге учение буддизма тхеравады), так и дзэн. Тик Нат Хан принад­лежит к той же династии учителей. Так вот, Тан Хой очень живо и увлекательно рассказывал о подготовке к исследова­нию ума. По его словам, постижение дыхательной практики заключается в живом восприятии дыхания при неослабном сосредоточении внимания на каждом вдохе и выдохе: «После того как йог постигнет дыхание, его ум озаряется светом. Когда йог использует этот свет для пристального наблюдения, ничто не может войти в его ум незамеченным».

Сумрачное место, называемое умом, где происходит так много вещей, которых мы не понимаем, вдруг уподобляется освещенной пустой комнате. Тан Хой говорит, что к такой трансформации приводит наше внимание к дыханию.

Конечно, проработав первые восемь наблюдений, мы уже узнаем об уме многое. Особенно тесно человек сопри­касается с различными аспектами собственного ума, когда наблюдает за чувствами и своим отношением к ним (приятны они, неприятны или.же нейтральны). Даже при работе над первыми наблюдениями (долгий вздох, короткий вздох) мы использовали ум. Вы, скорее всего, осознавали (хотелось вам этого или нет) не только свое дыхание, но и собственный ум, пребывающий в замешательстве. Мысль о том, что нужно исследовать место, где царит такое смятение, обескураживает. Но теперь речь идет об уме, который можно изучать, поскольку он в значительной степени успокоился. Кроме того, теперь вы способны более отчетливо различать состояния ума.

Будда снова и снова подчеркивает, что мы — рабы ума. Из-за привязанности к его содержимому мы совершаем действия, от которых страдаем сами и страдают другие. Цель нашего уче­ния — освободиться от подобной привязанности и овладеть умом. Но эту задачу невозможно решить с помощью грубой силы. Только ясное видение делает нас достойными стражами своего сердца.

Существуют три аспекта ума, которые очень важно понять. На пали они называются килесы, что в переводе означает «скверна» или «яды». Килесы суть жадность, ненависть и заблуждение. Девятое наблюдение раскрывает перед нами и другие аспекты ума, но в первую очередь необходимо осознать эти три. Не менее важно также познать ум, свободный от них.

Первый из ядов, жадность, иногда фигурирует под назва­ниями желание, стремление или страсть — не в современном, сексуальном значении этого слова, а как страсть к чему угодно: к человеку, к еде, напиткам, деньгам, имуществу, славе, власти. Это также может быть желание лицезреть определенное раз­витие политической ситуации или даже стремление к каким- то духовным достижениям — овладеть анапанасати, обрести просветление.

Пребывая во власти этого качества ума, человек тянется, хватает и удерживает. С одной стороны, это вполне естествен­ные инстинкты, помогающие человеку добыть еду, обрести крышу над головой и продолжить свой род. Однако, с другой стороны, они же толкают людей на преступления и заставляют развязывать войны.

Позвольте привести простой пример. В ходе личных бесед с учениками я часто предлагаю им вступить со мной в медита­тивный диалог. Во время одного из таких диалогов я спросил у женщины, своей ученицы: «Каково сейчас состояние твоего ума?» В тот момент ее ум был спокоен и умиротворен, однако затем у нее возникла ненавязчивая, но отчетливая мысль: «Я не хочу, чтобы это состояние заканчивалось». Как ни безобидно, как ни естественно такое желание — оно, тем не менее, не что иное, как желание. Пребывая в покое, она сумела разглядеть это небольшое волнение, предвестник страдания. Будучи заме­ченным, волнение ума улеглось. Я спросил, что изменилось, и женщина ответила: «Все хорошо. То желание ушло».

Первый вопрос, который следует задавать относительно любой из килес: присутствует ли она? В значительной мере трудность именно в том, чтобы ее увидеть. Когда мы видим свои желания и пристрастия, то понимаем, что с одними из них можно справиться без труда, а с другими придется пово­зиться. Иногда диву даешься, осознав, чем занят твой ум, на что он тратит день, — настолько это противоречит твоим представлениям о себе.

Цель девятого наблюдения — глубоко прочувствовать свой ум, секунда за секундой. Это знание иного типа, чем мы полу­чаем во время семинаров, ритритов, работы с психотерапевтом и чтения книг (даже этой). Это непрерывная деятельность, усилие длиной в жизнь, а не ограниченный процесс, закан­чивающийся выполнением поставленной задачи. Тут задачей является сам процесс. Прекрасно узнавать что-то о себе, даже если то, что мы узнаем, далеко не прекрасно.

Описанная выше беседа с женщиной служит отличным примером: есть покой и есть желание сохранить этот покой, нарушающее его; затем, будучи осознанным, это желание исче­зает. Именно осознание заставило желание исчезнуть. Наша цель — ясно осознавать происходящее. Мы сами себе и учителя, и ученики. Книги, семинары, записи бесед— все это задает верное направление. Однако нельзя забывать: мы изучаем не буддизм, а самих себя. Если ты знаешь все о буддизме, но не постиг себя, значит, ты ничего не понял. Как сказал Судзуки Роши: «Когда ты — это ты, дзэн — это дзэн».

Данный принцип окончательно прояснился для меня несколько лет назад, когда я проводил десятинедельный вводный курс медитации випассана. В моей группе были два доктора философии, специализировавшихся на буддизме, и еще один доктор философии и политолог из Югославии, ярый марксист. Все трое работали в Гарварде. Марксист не скрывал своего отношения к религии. Он утверждал, что это занятие для идиотов, и, по его словам, изучал медитацию лишь потому, что ею увлекалась его любимая девушка. Он боялся, что потеряет ее, если не проявит интереса к этому предмету. Буддисты же относились к нашим занятиям с трепетом.

К концу десятинедельного курса марксист достиг немалых успехов — его внутренний рост был в значительной мере обусловлен тем, что он просто следовал моим инструкциям и прилежно занимался каждый день. Исследователи же буддизма не добились ничего. Они интересовались умом Будды, но были почти равнодушны к собственному уму. Поэтому истинная цель медитации ускользнула от них.

Обратите внимание на свой ум и, обнаружив в нем жела­ние, не осуждайте его, а просто примите как факт. Желание порождает страдание — нет, не позволяйте мне убедить вас в этом, постигните данную истину сами. И когда под вашим при­стальным взглядом желание исчезнет, вы, пусть всего на миг, останетесь наедине с дыханием. Тогда вы увидите, насколько это приятно — не вожделеть.

Простое видение — совершенно наивное, как если бы вы все видели впервые, — представляет собой своего рода естественный и беспечальный разум. Желание же ведет к страданиям. Это знание может в корне изменить нашу жизнь. Но мало просто услышать об этом. В таких вещах следует убеждаться самому.

Вторая килеса — ненависть, или отвращение, и в некотором смысле она противоположна первой. Жадность побуждает чело­века тянуться и хватать, а ненависть — отбиваться, отталкиваться и избегать ситуаций, к которым мы испытываем отвращение. Мы хотим избавиться от того, что нам не по вкусу, уничтожить это. Жадность — не что иное, как желание иметь то, чего у нас нет. А отвращение — это нежелание иметь то, что есть.

Очевидный пример — гнев. И опять-таки, наша практика не предполагает войну с ним. Нам незачем что-либо делать с гневом, иначе мы лишь приумножили бы отвращение. Мы про­сто с уважением наблюдаем за гневающимся умом и стремимся прочувствовать гнев в полной мере.

Третья килеса — заблуждение или замешательство. Ее обна­ружить несколько труднее. Представьте себе, что на ваш ум упала тень. Вы в замешательстве, в растерянности, в нереши­тельности. Вы не уверены в себе и не знаете, как поступить.

В случае пристрастия мы склонны переоценивать при­влекательность объекта. Мы чего-то хотим и воображаем, как замечательно было бы получить желаемое. В случае отвращения мы недооцениваем его объект. К тому, кто нам не нравится, мы относимся как к презренному червю. В случае же заблуждения мы не понимаем, что есть что; у нас такое впечатление, что наша жизнь не в фокусе. Мы не знаем, что хорошо, а что плохо; идти ли нам вперед или же отступить; сесть ли медитировать или почитать книгу (например, о буддизме!).

Заблуждение, или невежество, — самая главная килеса. Именно оно рождает две другие килесы. Из-за неспособности видеть ясно мы тратим уйму времени на погоню за вещами, которые не приносят нам счастья, и бежим от того, что не может принести нам никакого вреда.

Все эти состояния нам хорошо знакомы. Вопрос в том, готовы ли мы с ними работать в ходе практики. Готовы ли мы созерцать их, не судя, не пытаясь изменить и, прежде всего, не позволяя им влиять на наши действия? Обычно желания побуждают нас к поступкам: съесть пирожное, побороться за приз, сделать хоть что-то. Отвращение побуждает к бегству или к попыткам нейтрализовать ситуацию.

Наибольшие сложности вызывает замешательство. В нашем мире ценятся решительность, сила, отвага, компетентность. Поэтому, испытывая замешательство, мы хотим поскорее сделать выбор и тем самым преодолеть внутренний диском­форт. Задача практикующего — оставаться в этом состоянии и беспристрастно созерцать энергию замешательства. Глубокое проникновение в замешательство — самый прямой путь к подлинной ясности ума и решительности.

У меня был интересный опыт с этой килесой много лет назад, когда я еще работал преподавателем в университете. Ежегодно осенью ко мне подходили студенты старшего курса и говорили,что никак не могут решить, куда им податься по окон­чании университета. Найти работу, поступить в аспирантуру, получить еще одно образование, посвятить некоторое время путешествиям — вот стандартный набор вариантов, которые приходили им в голову. Их родители тоже бывали очень обе­спокоены неопределенностью складывающейся ситуации. Проблема, не правда ли?

Тогда я уже практиковал медитацию и, пользуясь своими новыми знаниями, говорил студентам: «Со временем решишь. Сейчас ты в замешательстве, и это совершенно нормально». В большинстве студенты стремились внести в ситуацию хоть какую-то, пусть даже ложную определенность. Я же советовал им смириться со своим замешательством, дабы в нем отразилась истина. Не нужно расценивать собственное замешательство как признак неудачи (дескать, мне уже двадцать один год, а я до сих пор не знаю, что буду делать в жизни). Замешательство — всего лишь душевное состояние, которое приходит и уходит, подобно всем остальным явлениям жизни.

К концу года, как правило, девять десятых всех студентов принимали то или иное решение. Они приходили ко мне и решительно объявляли: стоматология, или юриспруденция, или социальная работа. Нередко решимость этих молодых людей ничуть не убеждала: просто им было трудно мириться с неопределенностью, и они хватались за что попало. И меня всегда восхищали те немногие, кому удавалось открыто при­знать свое замешательство и не торопиться что-то решать.

Когда вы испытываете замешательство, не считайте, что оно препятствует вашей медитативной практике. Оно и есть ваша практика; оно — ваша жизнь в данный момент. Примите его, пристально наблюдайте за ним, и вы обретете ясность. В резуль­тате принятое вами решение окажется наиболее правильным. Ведь оно придет само собой, а не будет выдумано перепуганным эго, пытающимся покончить с неприятной ему ситуацией.

В книге Лоуренса Шайнберга «Противоречивый дзэн» рассказывается о том, как Киудо Роши наставляет ученика в минуту замешательства: «Не можешь решиться? Предлагаю тебе прекрасное решение, Ларри-сан! Мой учитель говорил: «Если ты в замешательстве, будь в замешательстве. Не позво­ляй своему замешательству привести тебя в замешательство». Понял? Будь в полном замешательстве, Ларри-сан, и я гаран­тирую: у тебя не останется никаких проблем».

Цель девятого наблюдения — тщательно изучить ум, таким, каков он есть, настолько ясно, насколько мы способны. При этом мы убеждаемся в следующем: осознанность лишает раз­личные состояния ума силы: они по-прежнему возникают, но больше не довлеют над нами. Мы перестаем автоматически выполнять их команды.

В результате даже такие сильные эмоции, как гнев или страх, причиняют нам гораздо меньше страданий. Когда мы сближа­емся со своими эмоциями, наше отношение к ним изменяется. Ведь они исходят из сердца, оплота нашего сознания. И мы учимся дружелюбно созерцать их, вместо того чтобы отождест­влять себя с ними, сопротивляться им или же отрицать.

Наша цель — превратить свой ум из поля битвы в место мирного сосуществования. И тогда эти посетители, гости нашего сознания, не будут иметь власти над нами.

В конце концов, дойдя до тринадцатого наблюдения, мы увидим, что все подобные состояния нашего ума непостоянны и лишены реальной сущности. Пока же мы учимся узнавать их и открываться им навстречу. Впрочем, даже сейчас мы замечаем, что они возникают и исчезают.

Гнев, если пристально к нему присмотреться, не является непрерывным эмоциональным потоком, это сложное состоя­ние, так же как и комариный укус, обсуждавшийся нами выше. Он постоянно изменяет свою интенсивность и в некоторые моменты вообще исчезает. Гнев есть возникающее и прекра­щающееся движение энергии. Он никоим образом не может характеризовать человека. У гнева нет устойчивой сущности.

Наблюдая, как все возникает и исчезает — вдох, выдох, ощущения, состояния ума, — мы начинаем понимать, что само наше представление о собственном я, якобы все это осуществляющим, не более чем игра воображения. И тогда с наших плеч падает тяжкое бремя. Мы наслаждаемся самопознанием — не тем угрюмым самокопанием, которым обычно обреченно занимаются люди, но полезной практикой, облегчающей нам жизнь. Мы открываем для себя радость в самом сердце медитации.

Со временем прежние состояния ума теряют свою мощь. Если вас посещает гнев, или желание, или страх, не обязательно делать из этого проблему. Речь идет не о теории, а о реальных фактах: вы боитесь, и это нормально. Вам становится все легче поворачиваться к своему страху лицом и воспринимать его так же, как и дыхание, позволяя следовать своей природе.

В результате негативные переживания истончаются и исче­зают. Цель медитации — вернуть их туда, откуда они пришли. А они пришли из безмятежности. По мере того как успока­ивается ум, ощущение времени угасает и мы открываемся навстречу беспредельности. Мы постигаем, что она была с нами все время — за ширмой нашего возбуждения.

Древние говорили о небе, скрывающемся за облаками. Порождения ума подобны облакам. Некоторые из них красивы, некоторые темны и угрожающи, но все они — лишь облака в небе ума. Небо беспредельно, великолепно и неизменно — оно не рождалось и никогда не умрет.

Большинство людей живут под облаками и едва осознают существование неба. В то же время следует помнить, что путь к небу лежит через облака. Чтобы подняться над ними, нужно изучать их — внимательно, дружелюбно и непредубежденно. Со временем под нашим пристальным взглядом облака чувств рассеиваются и нам открывается нечто совершенно новое, бес­крайнее и безмолвное — неиссякаемый источник силы и любви. И тогда мы осознаем, что все это было здесь всегда.

Можно взглянуть на килесы и под другим углом. Можно сказать, что задача медитативной практики состоит в охране читты — ума-сердца, — поскольку это самое ценное, что у нас есть. Читта — это мы. Анапанасати (или осознанность) иногда называют стражем сердца.

И тогда перед нами разворачивается эпическое сказа­ние о самой важной из битв. С одной стороны сражаются килесы — жадность, ненависть и заблуждение. С другой сто­роны — осознанность и мудрость. На пали эти качества обо­значаются одним словом: сатипанна. Сати — осознанность и панна — проницательность, ясное видение. Сатипанна — это осознанность в сочетании с проницательностью, способность непосредственно и точно видеть текущий момент.

У большинства из нас килесы намного сильнее мудрости. Большая часть нашей жизни проходит в плену у жадности, ненависти и заблуждения. Конечно, люди не понимают, что идут у них на поводу; мы полагаем, что действуем себе во благо, что все, чего мы хотим, важно и полезно. Нам так кажется по причине нашего невежества, могущественного и вездесущего.

Пробуждение — это способность заглянуть за пределы невежества.

Когда мы начинаем битву с килесами, оказывается, что наше сердце измучено и истощено многими годами пребывания в плену у этих состояний ума. Исходные позиции разных людей несколько различаются. Кому-то больше свойственна жад­ность, кому-то гневливость, кому-то нерешительность. И из тех, кто осознал, что к неудовлетворительным действиям человека подталкивают неосознанные импульсы, лишь немногие обра­щаются к практике дхармы.

Большинство же смиряется с тем, что килесы сильны, а мудрость слаба.

Это одна из причин, почему нам нужна структура, обе­спечивающая успех практики, — учителя, центры, ритриты, сангхи. Мудрость нуждается в помощи, особенно поначалу. Но на самом деле вся необходимая мудрость уже есть внутри человека — именно там, где происходит действие эпической драмы. Наш враг не вовне. Он — в нашем собственном сердце. И наш лучший друг пребывает там же.

Один из самых важных аспектов медитативной практики не в том, чтобы научиться распознавать проблемы во внешнем мире, но в том, чтобы научиться смотреть внутрь себя. Килесы виртуозно обращают наше внимание наружу. Они постоянно находят нам во внешнем мире какое-то занятие, чтобы у нас не было времени заглянуть в собственное сердце.

И это не только ошибка отдельных людей. К этому склонно все общество. Мы тратим массу времени и денег на охоту за наркоторговцами, изучаем присущие им повадки, стремимся их обезвредить. Однако нам не приходит в голову спросить себя, откуда вообще у людей потребность в наркотиках, а ведь без этой потребности наркоторговцы попросту остались бы не у дел.

Впрочем, поговорим о более веселых вещах. В связи с неискоренимой людской склонностью искать корень всех зол вовне себя, хочу привести забавный пример из жизни моего дедушки. Он приехал в США из российского местечка. На родине дедушка никогда не носил галстук, а тут ему пришлось иногда надевать его по особым случаям. Дедушка ненавидел этот предмет туалета, поскольку никак не мог научиться завя­зывать его как следует. Один конец галстука всегда выходил длиннее, чем нужно.

Пытаясь выполнить эту непростую задачу, дедушка неиз­менно ухитрялся устроить в доме небольшой переполох. Представьте себе — все домашние уже давно одеты и топчутся у выхода, а он, не найдя управы на собственный галстук, сплевывает в сердцах и восклицает на идише: «Холера забери этого Христофора Колумба!» Абсолютно логичное заявление. Дедушка винил в своем неумении завязывать галстук евро­пейца, который открыл континент, где ему приходилось это делать.

Люди готовы искать причины своих проблем где угодно, но только не внутри себя. Пока это так, наши проблемы неразре­шимы. Несколько лет назад в моем сознании произошел карди­нальный переворот, я с головокружительной ясностью осознал следующий факт: от страдания не убежишь. В результате я получил огромный заряд энергии, которой у меня никогда не было прежде.

Неизбежность страданий очевидна, однако мы ее не заме­чаем. Это и есть невежество, говорит Будда. Медитативная практика побуждает нас сосредоточиться на настоящем, и в результате мы начинаем видеть вещи такими, каковы они есть.

Сложность медитативной практики не в том, чтобы при­учить себя правильно сидеть в течение часа, или в течение всех выходных, или в течение трехмесячного ритрита, как бы трудно это ни было. Сложность в том, чтобы уделять внимание тому, что происходит прямо здесь и сейчас. Этому мешают килесы. Чтобы развеять их чары, нужно повернуться к ним лицом и рас­смотреть пристально. Таков путь от невежества к свободе.

Эпическая драма, о которой я говорю, — великое сраже­ние между невежеством и мудростью — в разных традициях описывается по-разному. В тайской лесной традиции, как ее преподает Аджан Маха Бува, килесы — наш враг. Они искусны и сильны. Они коварно пробираются в наше сердце и легко выдают себя за друзей; они настолько тонки, что мы часто их просто не видим. Это война, где пленных не берут.

Однажды Аджан Маха Бува при мне сурово отчитывал монаха. Вина монаха заключалась в том, что он по рассеянности поставил свою чашку на край стола, где ее могли опрокинуть и разбить. Я не говорю по-тайски, и потому пользовался услу­гами переводчика. Взглянув на моего переводчика, Аджан Маха Бува велел ему: «Скажи, что я нападаю не на человека, а на его килесы». Учитель хотел, чтобы я понимал разницу.

Тогда я не особенно хорошо понял смысл его слов. «Неужели это — буддизм? — подумалось мне. — Что-то в нем слишком много агрессивности». Однако столь жесткий подход опира­ется на древний текст, гласящий: «Следи за каждым своим шагом, ибо ставкой служит твоя жизнь и жизнь тех, кто от тебя зависит. Будь бдителен!» Учителю нужно быть жестким, дабы напоминать ученикам о важности постоянной практики и о могуществе нашего противника.

Тик Нат Хан представляет другую традицию. Его стратегия заключается в том, чтобы развить в себе любовь к килесам, подобно тому как Иисус учил любить наших врагов. Любовь удерживает нас от гнева и избавляет от напряжения, она позво­ляет преодолеть дуалистический подход к миру, который влечет за собой противостояние и борьбу. Ты воспринимаешь килесы не как некие чуждые образования, но как часть себя, которую необходимо с любовью принять. Традиция Тик Нат Хана также имеет очень древние корни. Он сознательно использует ее для работы с людьми Запада — ведь мы и так слишком склонны к дуалистическому и агрессивному мышлению.

Оба эти подхода правомерны. Занимаясь преподаванием и практикой, я знаю, что практикующие обычно недооценивают могущество и опасность килес, а ведь они могут причинить много вреда. Но правда и то, что, нападая на килесы, желая, чтобы они вообще не появлялись, мы ничего не добьемся. Килесы нужно принять как часть своего сознания и позволить им расцвести — чтобы увидеть, каковы они, глубоко познать их и позволить им исчезнуть. Не следует проявлять излишнюю мягкость, но яростно нападать на них тоже не стоит.

Оба этих подхода имеют свои преимущества и порождают определенные проблемы. Аджан Маха Бува не стремится вос­питать в нас отвращение; Тик Нат Хан не проповедует неосо­знанность. И тот и другой в конечном счете призывают нас сосредоточить внимание на килесах и ясно их увидеть. Именно это приносит нам освобождение.

Сейчас самое время напомнить (особенно потому, что мы переходим к очередным наблюдениям сутры и обучение выходит на новый уровень), что речь здесь идет не о теоретизировании, а о практической работе, о созерцании ума здесь и

сейчас — прямо сейчас, когда вы читаете эту книгу. Вам никуда не деться от этой задачи. Если же вы думаете, что наблюдать за умом не обязательно, знайте, вы у него в плену.

Что только не делают люди ради того, чтобы достичь совер­шенства, в том числе и духовного. Они носятся как угорелые, выбиваясь из сил. Однако Будда учит, что все необходимое у тебя уже есть, прямо здесь и сейчас. Нет нужды идти куда бы то ни было. Достаточно заглянуть в свой ум, представляющий собой огромное, фактически бесконечное пространство. Ум окрашен энергией, протекающей через него в данный момент, часто одной из энергий, о которых мы говорили выше: жад­ностью, ненавистью и заблуждением.

Будда поведал историю, иллюстрирующую нашу склонность принимать желание — и удовлетворение этого желания — за счастье. Некогда в лесу жил прокаженный. Его мучил невыносимый зуд в пораженных проказой частях тела. Он чувствовал себя лучше, когда прижимался больными местами к раскален­ным углям, оставшимся от костра. Ему приносили облегчение другие страдания.

Затем этот прокаженный каким-то образом исцелился, пере­брался в город и стал жить нормальной жизнью. Некоторое время спустя какое-то дело привело его в знакомый лес, и он увидел других прокаженных, которые пытались облегчить свои страдания, прижимая больную плоть к раскаленным углям, — так, как некогда делал он сам. Он отвернулся. Ему было больно на это смотреть.

Будда говорит, что такова вся наша жизнь. Стремясь облег­чить свои страдания — желания, мы создаем новые. Наши страдания порождаются именно теми вещами, за которыми мы гоняемся в поисках облегчения. Здоровому человеку, пре­одолевшему недуг, от которого еще не избавились мы, больно смотреть на нас.

Если все это не кажется вам убедительным, если вы не согласны с тем, что желание есть страдание, — нет проблем. Продолжайте потакать своим желаниям и пытайтесь удо­влетворить их, так же как это делают все остальные. Наша цивилизация зиждется на человеческих желаниях. У нас самая развитая потребительская культура в мире. Мы создаем все новые и новые вещи, и они становятся все лучше и лучше. Но не похоже, что при этом мы сами становимся все счастливее и счастливее.

Возможно, однажды люди поймут, что приобретательство не приносит им счастья. Моя практика началась, когда я понял, что от печали бежать некуда. Точно так же и кто-то другой, возможно, начнет практиковать, когда, заглянув в себя, раз и навсегда поймет, что его желания и есть страдание.

Таков первый шаг — просто увидеть это. Затем нужно встретиться с желанием лицом к лицу и вглядываться в него до тех пор, пока оно присутствует в вас. И тогда вы увидите, как оно уходит. Когда вы постигнете желание от начала и до конца, оно перестанет вас тревожить. Вы будете встречать и провожать его как старого знакомого.

Это не означает, что вам придется отказаться от потенци­альных объектов желания: пищи, секса, денег, богатства, славы. Просто вы больше не будете их рабами. Даже такая вещь, как слава, потеряет над вами власть. Слава сама по себе не есть страдание, она всего лишь факт того, что тебя знают многие люди. Но, кажется, лишь очень немногие способны спокойно относиться к славе. Она становится объектом желания, погони и привязанности.

Очень важно постичь, что представляет собой ум без желания и, значит, без страданий — что значит, когда он чист и спокоен. Вы сможете следить за умом и за дыханием с наслаж­дением, поскольку не будете испытывать желания и порождае­мого им страдания. И тогда вы осознаете, что покой и радость не в желании, но в его отсутствии. Это очень важный опыт. Ум, не отягощенный никакими душеспасительными беседами о дхарме, естественным образом склоняется к ясности и вну­тренней тишине. Он ценит спокойствие и наслаждается им.

То же касается отвращения и гнева. Эти состояния не про­сто влекут за собой страдания (гнев, например, может довести человека до тюрьмы) — они сами являются страданием. Это пожар, бушующий в уме. Обычно люди больше увлечены поисками поджигателя, чем тушением пожара, — мы уделяем массу внимания объекту нашего гнева и тем временем дотла выгораем изнутри. Какая разница, кто поджег твой дом, если в итоге от тебя остался лишь пепел?

Цель нашей практики — переключить внимание на огонь. Мы исследуем, что значит быть огнем, в данном случае — что значит исходить гневом. Пусть ваш ум станет невинным и наивным. Раскройтесь навстречу своему гневу и войдите в него. Отбросьте все представления и теории, просто станьте гневом. Не пытайтесь его загасить. Постигайте его вне каких- либо концепций, даже вне самого слова «гнев», — как энергию. Пусть огонь бушует, воспринимайте его сознательно, чтобы на собственном опыте узнать, чего стоит стихия.

Возможно, у вас были не самые лучшие родители, братья и сестры, может быть, вас в свое время отдали не в ту школу или же что-то не сложилось в первом браке. Но гнев утихает, исче­зают даже малейшие его проявления, такие как нытье и жалобы. Вы испытываете покой и умиротворенность. Так начинается процесс переорганизации вашей внутренней энергии.

Обратимся к замешательству. Посмотрите, что представляет собой ваш ум, когда он на чем-то зациклен, когда он раздвоен, когда в нем воцаряется сумрак, когда он в смятении, колеб­лется и не верит в себя. Познайте такой ум и познайте ум, свободный от замешательства и исполненный ясности. Небо по-настоящему синее, трава — зеленая. Вы голодны и знаете об этом. Вернее, вы испытываете чувство, которое ранее при­нимали за голод, но теперь осознали, что это — желание ума. Вы познали, что такое ясный ум, — а это очень важный шаг на нашем пути.

Цель девятого наблюдения — познать ум во всех этих состояниях. Конечно, они проявляются не только во время сидячей медитации. Они присутствуют постоянно. Практика, при помощи дыхания, дает нам способность все более и более отчетливо видеть их: вот желание, вот гнев, вот замешатель­ство, а вот они отсутствуют, — и все это происходит на фоне осознанного дыхания. Вы не пытаетесь вызвать или прогнать состояния ума. Они являются и уходят сами собой, а вы лишь свидетели.

Возьмем, к примеру, привязанность, так часто упоминаемую буддистами. Сам Будда говорил, что все его учение можно свести к одной фразе: ни при каких обстоятельствах ни к чему не привязывайся. Но привязанность — обычное явление. Мы привязываемся к людям, идеям, вещам.

Поэтому мы учимся узнавать привязанности и наблюдать за ними. Мы пристально рассматриваем их, и со временем они доставляют нам все меньше и меньше проблем. Наблюдение за привязанностями — важный шаг в направлении полного отказа от них. Возможно ли любить кого-то, не привязываясь? Способны ли мы сознательно отделить любовь от привязан­ности и ослабить влияние последней на нас? Да, нам по силам уменьшить ее разрушительную силу и устранить страдание, так часто возникающее, когда мы цепляемся за что-то.

Нередко люди придумывают некий образ себя, таких, какими они станут, когда достигнут определенных успехов в медитативной практике: полностью присутствующими в насто­ящем, свободными от пристрастий, гнева и замешательства. Кроме того, у нас есть весьма далекий от идеала образ себя таких, каковы мы сейчас. Однако в действительности наша практика — за пределами подобных образов. В ходе практики мы просто ясно видим, как обстоят дела, когда у нас есть при­вязанность, когда мы испытываем гнев и даже когда мы лелеем свой образ себя. Мы не воображаем, какими мы должны быть, но исследуем себя здесь и сейчас.

Отправляясь практиковать в таиландский лес в первый раз, я думал, что попаду в какое-то необычайно спокойное идиллическое место. В действительности там оказалось более шумно, чем в деловом квартале Бостона, — главным образом из-за диких кур. Эти птицы очень голосисты и шумят непре­станно. Похоже, они прекрасно проводят время.

Аджан Буддхадаса, мой таиландский учитель, с большой симпатией относится к западным людям, но в то же время с наслаждением над нами подтрунивает. Он частенько говаривал: «И вам не стыдно перед курами? Они не страдают ни бессон­ницей, ни головными болями, ни язвой. Они не ведают нерв­ных срывов и психических нарушений. Люди килограммами принимают снотворное, а куры легко обходятся без таблеток и, тем не менее, спят крепко и беззаботно. Человеку от рожде­ния дано право на невроз, но благословение это или прокля­тие? Пожалуйста, воспользуйтесь каким-нибудь буддийским методом — например, анапанасати, — пока не поздно. Живите счастливо, чтобы вам не было стыдно перед курами».

В каком-то смысле девятое наблюдение помогает нам уподобиться курам. Мы некоторое время работаем над этим наблюдением, а затем двигаемся дальше, не претендуя на то, что сумели покончить со всеми тончайшими разновидностями жадности, ненависти и заблуждения.

Тут очень полезно оглянуться на предыдущие наблюдения и убедиться, что все это было и там. И тогда, когда вы сосредо­точивались на теле, и тогда, когда просто созерцали дыхание, многие наблюдаемые вами процессы были непосредственно связаны с определенными состояниями ума, хотя мы об этом и не говорили прямо.

В какой-то момент, достаточно глубоко изучив собственный ум и поняв, что любые его проявления поддаются прямому созер­цанию, мы чувствуем, что готовы к десятому наблюдению.

При должной подготовке десятое наблюдение доставляет массу радости и удовольствия. Тут вы фактически учитесь делать свой ум счастливым. Многие вещи в жизни радуют ум, и вы уже знаете некоторые из них: вам сделали комплимент, вы хорошо выполнили работу, получили продвижение по службе, заработали денег, вкусно поели, занялись любовью, посмотрели хороший фильм.

Десятое наблюдение показывает нам нечто другое: как радовать ум при помощи дхармы. Будда говорил, что дхарма доставляет величайшую и самую утонченную радость. Ее сле­дует противопоставить всем остальным радостям, поскольку она не обусловлена материальными обстоятельствами или чувственными ощущениями. Ты радуешься оттого, что прак­тикуешь путь Будды.

Я испытал это счастье, как и многие другие люди, с кото­рыми мне приходилось практиковать. Здесь речь идет не о просветлении. Я говорю о чувстве глубокой благодарности за то, что мне посчастливилось стать одним из тех, кто вдыхает жизнь в учение.

Может быть, это звучит сентиментально; возможно, в этих словах слишком много многозначительной загадочности, или идеологии, или романтики. Когда в конце шестидесятых я впервые ощутил любовь к дхарме, эта любовь была иной. Я верил в практику, а сильная вера подразумевает счастье. Но тогда эта вера еще не была подтверждена опытом. Я был еще новичком в медитации.

В те времена у нас были весьма романтические представ­ления о чудесных мастерах медитации из Азии. Но мы еще не отведали плодов дхармы. Наша энергия и энтузиазм в значительной мере порождались фантазиями о необычайном духовном путешествии, которое должно привести к изуми­тельным результатам. Настоящие плоды практики оказались еще прекраснее, чем все наши фантазии. Но тогда мы еще не ведали вкуса настоящих плодов.

Если вы посвятите практике некоторое время, то ощутите совершенно реальное наслаждение, не имеющее ничего общего с игрой воображения. Медитативная практика приносит почти физически осязаемую радость. И я хочу предложить вам несколько путей, которые могут привести вас к этой радости.

До тех пор пока вы не научитесь достаточно легко успо­каивать тело, чувства и ум, не обретете способность сосредо­точиваться здесь и сейчас, вам рано обращаться к десятому наблюдению. Однако предположим, что вас уже не мучают такие болезненные состояния сознания, как страх или одино­чество. Возможно, эти состояния возникают, но вы уже знаете, что можете бестрепетно оставаться в них, пока они есть, и затем наблюдать, как они уходят. Это для вас не проблема.

Существуют два основных пути к радости ума. Один осно­ван на практике самадхи — практике сосредоточения. Ведь сосредоточенный ум — счастливый ум. Это известно даже тем, кто только начинает практиковать медитацию, — они испытывают счастье в те краткие моменты, когда им удается сосредоточиться на дыхании. И дело не в том, что в эти моменты происходит нечто особенное. Сосредоточение радостно само по себе. Ты учишься устойчиво удерживать внимание на дыхании, что доставляет наслаждение.

Такого эффекта не достичь усилием воли — все происходит само собой, когда складываются необходимые условия. Так рас­цветает цветок. Отчасти это связано с тем, что мы оставляем позади все тревоги; но не менее важно, что таково естественное свойство сосредоточенного ума. Умение быстро и легко сосре­доточивать ум — замечательный талант.

Другой путь к радости — випассана, сама мудрость. Ты ясно видишь суть вещей, и это видение доставляет радость, превос­ходящую даже ту, которую приносит сосредоточенность ума. Классический метод таков: с позиции десятого наблюдения пройти предыдущие девять, начиная с первого, где мы про­сто созерцаем каждый вдох и выдох. Для людей, достигших определенных высот в практике, испытать наслаждение от дыхания — дело нескольких минут. Затем они проходят через все последующие наблюдения: радость ощущения тела, радость его успокоения, радость от того, что им хватает уверенности безропотно отдаться возникающим состояниям ума. Кроме того, можно просто выбрать одно наблюдение, которое приносит вам наибольшее удовлетворение, и черпать радость из него.

Пятое наблюдение открывает путь к экстазу. Та радость, о которой мы здесь говорим, имеет один тонкий оттенок — удо­вольствие, сродни тому, которое мы испытываем, когда нам удается хорошо сделать какое-то дело. Это чувство известно каждому: вы нарисовали удачный рисунок, приготовили очень вкусное блюдо или даже просто закончили уборку в доме. То же чувство мы испытываем, когда вкладываем во что-либо душу.

Такая радость возникает, когда мы убеждаемся: все, о чем говорил Будда, реально. Мы читали, что медитация приносит умиротворение, и долго ждали, когда же это случится. И вот мы обрели то, что так долго искали.

Возможно, вы не обратили внимания на эту радость в тот момент, когда впервые достигли успеха в медитации. Сделайте это сейчас, работая над десятым наблюдением. Ведь ныне вы — музыканты-виртуозы, наработавшие большой репертуар. В вашем распоряжении девять разных способов доставить радость уму. Занятия медитацией приносят вам удовольствие сами по себе. Эго не имеет никакого отноше­ния к этому чувству (хотя, конечно, может вмешаться и оно). Это как если бы вы много слышали о некоем необычайно вкусном экзотическом фрукте. Наконец вы пробуете его и произносите: «Да! Это действительно вкусно». Вам больше не приходится принимать что-то на веру. Вы убедились на собственном опыте.

Ненадолго вернемся к пятому наблюдению — к экстазу, который естественно возникает вслед за успокоением дыхания и тела, поскольку это переживание очень ярко иллюстрирует тему нашего разговора. В данном случае мы наблюдаем не сам экстаз, но чувство удовлетворения от того, что нам удалось его испытать. Это как наслаждение от обучения. Следует заметить, что наши школы в значительной мере отравляют это наслаждение, поскольку превращают обучение в соревнование, в условие для приобретения хорошей работы. Но чистое обучение, о котором говорили Сократ и Платон, а в наше время Кришнамурти, — это подлинная радость.

Итак, вы читали и слышали об экстазе, а теперь испытали его. Вас радует обретенное умение, вы наслаждаетесь полноцен­ной жизнью. Это не просто экстаз, но удовлетворение от того, что вы можете его испытывать. Вы ощущаете вкус сильнейшего удовольствия от жизни, в которой присутствует медитация.

Осознанно вглядываясь в радостный ум, невозможно не заметить, что и он непостоянен. Мы почти неизбежно привя­зываемся к счастью и страдаем, когда оно (неизбежно) закан­чивается. Если же нам удается осознать эту привязанность и освободиться от ее хватки, мы испытываем радость, даваемую випассаной, — радость, порождаемую обретенной мудростью.

Входя в экстаз и созерцая его, мы вдобавок постигаем нечто еще, гораздо более глубокое. Вот что главное, а не испытывае­мый нами временный душевный подъем. Практика нацелена не на то, чтобы получить наслаждение или улучшить себе настро­ение. Она ни в коей мере не предполагает заблуждения, будто мы можем постоянно пребывать в прекрасном настроении и всегда чувствовать себя счастливым.

Хотя радость ума и непостоянна, она представляет огром­ную ценность для практикующего. Во-первых, она пробуждает любовь к обучению, которая была свойственна нам в детстве. Именно так эта любовь, казалось бы навсегда утраченная в удушливой атмосфере соревновательного и ориентированного на достижение цели формального образования, вернулась ко мне.

И еще она дает вам подтверждение того, что медитативная практика приносит реальные плоды. Будда говорил, что его учение посвящено освобождению от страданий, — дерзкий проект, не правда ли. И вот мы начинаем понимать, что возмож­ность покончить со страданиями действительно существует. В результате у нас возникает иное отношение к практике, и наши медитации обретают совершенно новый настрой.

Недавно я смотрел документальный фильм о жизни скри- пача-виртуоза Иегуди Менухина. Я был тронут той радостью, которую он излучал, играя на скрипке. У медитирующего такая радость крепнет по мере того, как растет его способность погружаться в практику, чувствовать себя комфортно при раз­личных состояниях тела и ума, оставаться сосредоточенным, испытывая экстаз, и сохранять самообладание в пламени килес. Говорят, Будда овладел способностью бесстрастно созерцать любые обстоятельства. Обретая опору в практике дхармы, мы присоединяемся к нему.

Обучению нет конца. Даже у Будды, который освободился от страданий, оставались бесконечные возможности для совер­шенствования. Таков еще один аспект радости: она углубляется, пока мы двигаемся вперед. Мне очень нравится фрагмент из комментария японского художника Хокусая к его серии работ «Сто видов Фудзи». Хокусай относился к искусству именно так, как нам стоило бы относиться к практике дхармы:

В одиннадцатом наблюдении мы работаем с исключительно ценным, но большинству из нас мало знакомым состоянием ума.

В этом наблюдении работа направлена на то, чтобы познать ум и тогда, когда он сосредоточен, и тогда, когда он не сосредо­точен. Здесь важен не столько объект концентрации, сколько ее степень. Если вы практикуете в классической манере, начиная с первого наблюдения и осваивая их по порядку, это медита­тивное упражнение должно даться вам легко. Вы уже развили значительную способность к сосредоточению. Если вы к тому же познали радость ума в десятом наблюдении, ваше поло­жение еще более прочно, поскольку медитативная радость значительно облегчает сосредоточение ума.

Начиная беседу об Анапанасати-сутре, мы говорили о щенячьем уме, о том, как он гоняется за всем, что бы ему ни швырнули, вплоть до пластмассовых костей. Мы хотели раз­вить что-то близкое куму льва, иначе говоря, достичь прочной стабильности.

Анапанасати-сутра отражает долгий процесс укрощения ума — при этом мы не стремимся его сломить, но ведем себя очень мягко. Мы либо возвращаем ум к дыханию, не судя и не упрекая его за то, что он отвлекся, либо позволяем ему делать все, что он хочет, и просто наблюдаем. Для иллюстрации этого второго подхода древние использовали образ дикого быка, которого мы отпускаем на обширный выгон, где он может бегать, сколько его душе угодно. В значительной мере процесс укрощения ума состоит в том, чтобы просто наблюдать, как все происходит: как чувства превращаются в состояния ума и как эти последние множатся.

Мы постигаем ум по мере изучения проявлений его актив­ности. Мы тысячи раз видели, как ум отвлекается от дыхания, и тысячи раз мягко возвращали его обратно. Именно так, уже на ранних этапах медитативной практики обретается мудрость. Мы осознаем: мало того что ум постоянно гоняется за одними и теми же костями, но вдобавок эти кости изначально не стоят того, чтобы вообще обращать на них внимание. Они — пласт­массовые. Как только мы это понимаем, кости утрачивают для нас привлекательность и мы замечаем, как приятно просто сохранять сосредоточенность на дыхании.

Мы спрашиваем себя: «Если это приносит столько удовле­творения, а то никакого удовлетворения не приносит, почему я так много занимаюсь тем и так мало этим?» Мы начинаем понимать, что умиротворение и внутренняя гармония присущи нам изначально. Уверенность в необходимости сосредоточения усиливается, и наше стремление развить этот навык естествен­ным образом возрастает.

Огромную ценность для развития сосредоточенности ума имеют буддийские предписания (именуемые на пали сила), о которых мы до сих пор не упоминали. Они представляют собой не просто этические максимы (как, например, библейские Десять Заповедей), но скорее разумные рекомендации, предо­стерегающие нас от тех действий, которые создают проблемы. Нам советуют не убивать, не воровать, не злоупотреблять сексу­альной энергией, воздерживаться от неправильного использо­вания речи и не употреблять вещества, затуманивающие ум.

Некоторые люди полагают, будто вся наша практика сво­дится к тому, чтобы посидеть и помедитировать. Они сидят скрестив ноги утром и вечером, иногда посещают ритриты и думают, что все остальное время могут поступать так, как им заблагорассудится. Но как можно сосредоточить ум, если в личной жизни царит хаос? Медитация и этические предписания проистекают друг из друга. Наведите порядок в повседневной жизни, и вам будет нетрудно сосредоточить свой ум. Помните: когда ум крепок и сосредоточен, очень просто замечать и пре­дупреждать действия, влекущие за собой проблемы.

Развив способность к сосредоточению до определенного уровня, вы даже сможете забавляться с ней. В Таиланде я познакомился с монахами, которые умели входить в состояние глубокой сосредоточенности — дхьяны — в любой момент. Им даже не приходилось принимать определенную позу. Это все равно что войти в лифт и нажать кнопку: оп — и они уже в цокольном этаже.

Когда вы освоите одиннадцатое наблюдение, проделайте то же, что мы проделывали после десятого наблюдения: пройдите по очереди все предыдущие наблюдения и посмотрите, какова роль сосредоточения в каждом из них. Так, например, про­рабатывая пятое наблюдение — экстаз, обращайте внимание не столько на само состояние экстаза, сколько на сосредото­ченность, которая этому состоянию сопутствует и делает его возможным.

Глубоко освоив сосредоточение, вы поймете, как можно его использовать, например, для работы с болью. Когда внимание сосредоточено на неприятном ощущении, у ума не остается ни времени, ни возможностей выдумывать истории, пре­вращающие боль в муку. Энергия сосредоточения, изолируя боль, ослабляет ее интенсивность. Сосредоточение становится надежным другом в стрессовых ситуациях.

И еще вы замечаете, что по мере усиления сосредоточенно­сти любые помехи — желания, гнев, беспокойство, скука, сомне­ния — слабнут. А ведь именно эти помехи как раз и отвлекали вас от дыхания. Вы постигаете свое дыхание по мере того, как снова и снова к нему возвращаетесь, и постепенно учитесь не отвлекаться от него. Сосредоточенность, как мы уже отмечали, порождает экстаз, который, в свою очередь, порождает состо­яние глубочайшей умиротворенности.

Но за умиротворенностью следует еще более глубокое состояние — однонаправленность. В таком состоянии ум полностью поглощен дыханием, мы словно растворяемся во вдохе и выдохе, испытывая при этом огромную радость и покой. Состояние однонаправленности питает наши силы. Ум предельно спокоен. Лишь выйдя из этого состояния, мы понимаем, насколько оно ценно. У нас появляется намного больше энергии, больше ясности, больше любви. И даже, как ни странно, мы становимся умнее. Большинству людей подоб­ная сосредоточенность дается с немалым трудом и приходит в результате упорной практики. Это не то, что можно получить за выходные на семинаре.

Происходит вот что: ум собирает свою энергию воедино. Щенячья возня, которой он предавался прежде, требовала от него огромных трат энергии. Когда человек перестает бегать за костями, энергия уже не рассеивается и переходит в его полное распоряжение. Теперь можно собрать эту энергию воедино и постичь с ее помощью глубочайшие истины мироздания.

Состояние полной сосредоточенности ума называется апа- насамадхи. Стоит отведать это состояние, и вы будете делать все, чтобы достичь его снова. Ведь это проявление заботы о себе — стремиться обрести способность испытывать внутрен­нюю радость в центре сосредоточенности.

Такая радость имеет не чувственную природу; она проис­текает из непривязанности к чувственным объектам, которые в значительной мере отвлекают наше внимание вовне. Мы стараемся сосредоточиться на дыхании, но нам мешают мысли о комфорте, еде, сексе, экзотических путешествиях. Научившись пребывать с дыханием, глубоко погружаться в осознание, мы обнаруживаем в собственном сердце изначальное счастье, никоим образом не связанное с чувственными наслаждениями, и таким образом обретаем опору в жизни.

Это не означает, что отныне вам придется отказываться от чувственных наслаждений. Наоборот, будучи ни к чему не привязанными, вы сможете наслаждаться по-новому, ибо вы познали изначальную внутреннюю радость.

Двенадцатое наблюдение — последнее в четверке, как и следовало ожидать, естественно вытекает из одиннадцатого.

Мы вплотную подошли к истинной випассане — мудрости, ибо в двенадцатом наблюдении Будда впервые предлагает нам сосредоточиться на освобождении, которое является основой его учения. «Как у великого океана, — говорит он, — есть лишь один вкус — соли, так и у моего учения есть лишь один вкус — Свободы». На каждом этапе нашего продвижения вперед (не важно, заметили вы это или нет) мы имели дело с возможнос­тью освобождения ума. Сейчас такая возможность оказывается в центре нашего внимания, хотя это все-таки еще не совсем то освобождение, о котором пойдет речь в конце сутры.

Итак, непосредственным следствием работы над одинна­дцатым наблюдением является одна из форм освобождения: по мере того как ум становится все более сосредоточенным, некоторые его аспекты уходят на задний план. Мы уже гово­рили о жаждущем уме — очень навязчивом и препятствующем сосредоточению. Есть еще гневный ум, который цепляется за какое-нибудь незначительное событие и бесконечно проигры­вает его снова и снова. Скучающий ум малосилен. И как его противоположность, следует назвать неугомонный ум, непре­станно бегающий по кругу. Такой ум, исполненный беспокой­ства и неуверенности, постоянно подвергает все сомнению: учителя, учение и, самое главное, — себя.

Ум попадает в зависимость от своих перечисленных выше аспектов и привязывается к ним. Все эти аспекты обладают немалой силой и никак не хотят отпускать ум, отчаянно пыта­ясь отвлечь его внимание от дыхания. И потому одна из форм освобождения состоит как раз в том, чтобы просто удерживать внимание на дыхании. Описанные проявления ума неизбежно возникают, но мы фиксируем их быстрее, чем прежде, и более ловко ускользаем. Это, несомненно, определенная степень свободы, хотя и кратковременной, потому что в те моменты, когда мы все-таки отождествляем себя с проявлениями ума, возникает пристрастие, порождающее страдание.

Способность удерживать внимание на дыхании приносит некоторое удовлетворение и толику радости и покоя. Сила помех начинает ослабевать. Уделяя помехам меньше внимания, вы перестаете подпитывать их. Раньше, когда в вашей жизни было меньше осознанности, вы словно бы практиковали жад­ность, или гнев, или сомнения, тем самым усиливая их. Вы перестаете их практиковать, и они слабнут.

Другой важный фактор, способствующий их ослабле­нию, — счастье, испытываемое вами от того, что вы следите за дыханием. Стоит испытать это счастье хотя бы один раз, и вам становится намного проще не обращать внимания на помехи: им нет места в спокойном наслаждении осознанным дыханием. Однако такая смена предпочтений предполагает изменение привычек, сложившихся за целую жизнь, а это, как правило, не происходит в один день. Вы снова и снова должны убеждаться, что внимание к дыханию доставляет вам радость, а внимание к помехам причиняет страдания.

Суть двенадцатого наблюдения в том, чтобы осознать свое, пусть и кратковременное, освобождение, прочувствовать, что это значит — когда ум не привязан к вещам. Кроме того, нужно обратить внимание на несвободный ум, скованный привязан­ностями и желаниями. Не нужно ни с того ни с сего начинать исповедовать привнесенную со стороны новую философию: быть привязанным — плохо, а отпустить привязанности — хорошо. Нет, следует наблюдать за этими двумя состояниями, дабы самому увидеть, каковы они. Самый надежный путь к непривязанности лежит через изучение, наблюдение и пони­мание собственных привязанностей. В стремлении отпустить привязанности есть некая фальшь. Часто такое стремление отражает желание человека закрыть глаза на реальное положе­ние вещей. Задача же нашей практики — непредвзято наблю­дать за происходящим.

Когда вы привязаны к чему-либо, мышление не действует. Вы не испытываете желания отпустить объект своей привязан­ности. Даже если ваши переживания болезненны, не пытайтесь от них уйти. Просто оставайтесь со своей болью до тех пор, пока не осознаете, что в ней нет необходимости. И тогда вам удастся отпустить ее легко и естественно.

Зачастую случается так, что привязанность просто транс­формируется, и тогда вы обнаруживаете, что отныне свободны.

Такое состояние может длиться всего несколько мгновений, но вы успеваете ощутить его сполна. Так получается потому, что вы не пытаетесь ничего делать со своими переживаниями, вы просто позволяете им быть.

Таким образом, двенадцатое наблюдение раскрывает перед нами как виды привязанности, так и путь освобождения от них. Необходимо ясно видеть их и наблюдать ум, когда он привязан и когда не привязан. Со временем ум начинает отдавать пред­почтение свободе, радости и покою и избегать всего того, что якобы (так нам внушали с самого детства) приносит счастье, но в действительности ничего не дает, а именно — жажды обога­щения, стремления куда-то попасть, кем-то стать. Вы обретаете совершенно новый взгляд на собственную жизнь.

Существует множество видов привязанностей и обуслов­ленных ими страданий. Недавно я читал статью об одной очень бедной семье из Латинской Америки. Отчасти страдания этих людей обусловлены тем, что у них очень мало вещей. Недавно они приобрели телевизор и теперь видят на его экране множе­ство вещей, которых у них нет. Глава семьи, дававший интервью, очень красочно описывал свои страдания из-за того, что у него нет того, что доступно другим людям.

Для контраста приведу другой пример. У меня есть при­ятель, живущий в роскошном особняке, полном антикварных вещиц. Его дом похож на музей. Приблизительно в то же время, когда я читал статью о латиноамериканских бедняках, кто-то пришел к нему в гости и случайно разбил один из драгоценных экспонатов. Мой приятель был в полном отчаянии. Он жестоко страдал несколько недель подряд.

Итак, есть страдания бедняка, обусловленные тем, что у него нет почти ничего, и есть страдания богача, обусловленные тем, что у него всего слишком много. Обе разновидности страда­ния существуют в уме. О чем бы ни шла речь: о деньгах, сексе, пище, одни страдают от избытка, а другие — от недостатка. Изначально во всех этих вещах нет ничего плохого. Проблема в том, что мы не умеем ими пользоваться. Проблему из них делает наш ум.

Монашеский путь сводит эти проблемы к минимуму. Многие монахи не прикасаются к деньгам, воздерживаются от половой жизни, одеваются чрезвычайно просто и едят раз в день. Как следствие, монах, хотя он по-прежнему может испытывать страдания, пребывает вне тех сфер жизни, где эти страдания особенно сильны. У нас, мирян, нет возможности решать свои проблемы теми же методами — не стоит даже и пытаться. Большинство из нас значительную часть времени уделяет пище, наши любовные отношения подразумевают секс, нам требуется некоторое количество денег. Нужно научиться эффективно использовать эти три формы энергии, а не бежать от них в ужасе.

Еще одна сфера жизни, где часто возникают привязанно­сти, — наши взгляды и мнения. Они грозят миру погибелью, ибо люди, одержимые идеей собственной правоты, то и дело развязывают войны в защиту своих идеалов — националь­ных, религиозных, политических или экономических. Даже в меньших масштабах — за обеденным столом или в универси­тетских коридорах — различия во мнениях порождают массу страданий. Но проблема не в самих мнениях. Проблема в нашей привязанности к ним.

Когда я оставил преподавательскую деятельность и посвя­тил все свое время учебе у буддийских мастеров и ритритам, многие мои друзья и коллеги пришли в ярость. Один из них даже обвинил меня в том, что я предал интеллектуальную жизнь ради «восточной чепухи». Он не разговаривал со мной в течение пяти лет и игнорировал любые мои попытки поде­литься с ним мудростью Будды. Это было болезненно для нас обоих.

Еще одна проблемная сфера — из тех, которые перечислил сам Будда, —- обряды и ритуалы. В любой практике есть красивые ритуалы, и нередко в этих ритуалах заключен глубокий смысл (например, в поклоне алтарю или же в поклоне собратьям по вере), но мы все встречали людей, одержимых ритуалами, однако не помнящих о стоящем за ними духе. Такие ревнители ритуалов сурово осуждают всех, кто не следует букве.

И наконец, самая важная сфера, пронизывающая все осталь­ные, — привязанность к вещам в контексте понятий «я» и «мое». Что угодно, даже практика дхармы, может превратиться в проблему, когда мы воспринимаем себя как людей, которые могут сделать что-то, или верят во что-то, или владеют (не владеют) чем-то. Это — наихудшее пристрастие.

Двенадцатое наблюдение обращается непосредственно к данной проблеме. Вы сидите, следя за дыханием, и замечаете, когда вы привязаны, а когда нет. Любые ментальные структуры высвобождаются, когда вы внимательно наблюдаете за ними, не пытаясь на них влиять. В данном случае, оставить в покое — то же самое, что отпустить.

Со временем вы обнаруживаете, что ваш умиротворенный ум обрел неизъяснимую глубину. Ум обладает поразительной способностью к сосредоточению. Вы можете погрузиться в состояние необычайного покоя и воистину всеобъемлющей тишины. Поначалу вы испытываете некоторый дискомфорт и даже страх, поскольку это состояние кажется вам чуждым. Эго пугается, ибо тут для него нет места. Но в конце концов тревога отступает и вы пребываете в дивной тиши. По возвращении оттуда жизнь кажется легче.

Это состояние настолько прекрасно, что (подобно тому, как это происходит с экстазом и счастьем) ум неизбежно к нему привязывается. Что это? Вы только что научились не привязываться, но лишь для того, чтобы привязаться вновь? Вы пребываете в состоянии покоя, но ваш покой омрачен едва заметным страданием. Покой, как и все в мире, непостоянен, и вы страдаете лишь потому, что пытаетесь удержать его.

И все же это очень ценный опыт. Иногда кажется, что жиз­ненные обстоятельства вот-вот сомнут нас, и тогда бывает полезно просто отступить в сторону, ничего не отрицая, и на некоторое время обрести покой. Такой переход вполне есте­ствен для нашей практики: мы сидим в уединении, и затем идем в мир; мы погружаемся в состояние покоя, и затем воз­вращаемся, более подготовленными к любым взаимодействиям с внешним миром. Это очень ценное искусство.

На данном этапе обучения, несмотря на то, что в нашей практике, как и в жизни, не всегда и не все идет гладко, мы познакомились со своим телом, пристально изучили чувства и даже посмотрели, что происходит в нашем уме. Теперь, когда нам отчасти удалось выйти из-под власти тела, чувств и ума и убедиться, что факторы, мешающие сосредоточению, хоть и не преодолены полностью, но заметно ослаблены, мы готовы отправиться еще глубже, в настоящую випассану, и изучить природу процесса, объединяющего тело и ум. Об этом идет речь в последних четырех наблюдениях.

Посередине длинной серии из тридцати одной беседы об Анапанасати-сутре (по материалам которой и напи­сана эта книга) мне посчастливилось съездить в Индию. Я побывал в Джетаване, ритрит-центре, спонсируемом обще­ством «Анатхапандика», расположенном в том самом месте, где два с половиной тысячелетия назад в вечер полнолуния Будда поведал ученикам эту сутру. В действительности, Анапанасати-сутра представляет собой учение о шестнадцати моделях функционирования природы. И поскольку мы часть природы, это также шестнадцать уроков о том, что означает быть человеком.

Учение начинается совершенно бесхитростно, с самого простого. Мы вглядываемся в собственное дыхание и тело, затем — в природу чувств и, наконец, — в разнообразные состо­яния ума. Созерцание этих феноменов подобно наблюдению за птицами, растениями или любыми другими бесконечно раз­нообразными и изменчивыми явлениями природы. Например, вы можете считать себя счастливчиком, или пессимистом, или полагать, что пребываете в депрессии, но стоит вам на некото­рое время погрузиться в созерцание ума, и вы увидите, что он претерпевает множество изменений и отражает полный спектр человеческих настроений.

На пути к тринадцатому наблюдению (не имеет значения, сколько времени он у вас займет — кому-то требуются месяцы, а кому-то годы) вы систематически занимаетесь самоисследо- ванием. То же самое сделали и монахи, слушавшие Будду. Они относились к практике с большим рвением и много работали над собой, особенно над этическими качествами, которым в учении Будды отводится исключительно важное место. Эти монахи только что закончили трехмесячный ритрит, в течение которого они созерцали возникновение и исчезновение раз­личных состояний ума.

Большинство монахов занимались практикой на протяже­нии многих лет. Для них это был лишь очередной из множе­ства ритритов. Им уже были знакомы состояния блаженства и глубокого умиротворения. Скорее всего, они практиковали и другие наблюдения, посвященные любви-милосердию и состраданию. Наверное, многие из них уже развили в себе невозмутимость — обрели ту широту ума, благодаря которой ничто не может вывести их из равновесия, ибо на просторах такого ума легко умещается все происходящее.

Следует также предположить, что они уже созерцали собственную смерть — весьма распространенная практика во времена Будды, — дабы ослабить свойственный людям страх перед смертью и научиться больше ценить свою жизнь и практику. Перефразируя Дхаммападу, можно сказать, что один день занятия практикой более ценен, чем сто лет жизни без практики.

В любом случае, монахи, слушавшие Будду, к тому моменту уже достигли уровня тринадцатого наблюдения, которое, в определенном смысле, является самым важным из всех. Можно также сказать, что оно содержит в себе три оставшиеся наблю­дения последней четверки. Поэтому мы будем говорить о нем довольно подробно.

Мысль о непостоянстве не нова для нас. Философы, поэты и певцы говорят о нем с тех самых пор, как появилось человече­ство. Но как эта мысль соотносится с практикой? Ведь буддизм представляет собой нечто большее, чем философская система, хотя и философия занимает в нем важное место. Возьмите свою школьную или институтскую выпускную фотографию и посмотрите, как вы изменились. Да, мы все считаем себя вечно молодыми; люди нередко говорят, что чувствуют себя точно такими же, как и прежде. Но обратите внимание на то, как вы изменились внешне.

Можете взглянуть на проявления непостоянства в более крупных масштабах: на города, страны и цивилизации. На­пример, Гарвард-сквер — одно из самых оживленных и пре­красных мест в Кембридже — изменяется непрестанно. Я живо помню, как однажды вернулся в город после полугодичного ритрита. Раньше на площади был уютный старомодный ресто­ранчик, где я частенько сиживал с приятелями, — в таком местечке приятно выпить кофе с булочкой, почитать газету, поболтать с друзьями. Так вот, когда я вернулся с ритрита, этого ресторана не было. На его месте появился роскошный магазин одежды, в витринах которого красовались манекены в манящих позах. Я долго смотрел на новый магазин и вспо­минал старый ресторанчик. Моего любимого местечка больше не существовало. Именно тогда я очень остро осознал непо­стоянство вещей.

В другой раз во время путешествия по Индии я посетил один музей, в котором было выставлено множество огромных фрагментов буддийских статуй, некоторым из них перевалило за тысячу лет. Нищета и уровень заболеваемости в городке, где находится этот музей, впечатляют даже по индийским меркам. Особенно ужасали дети: тощие, с гноящимися глазами.

Мне рассказали, что в древности это был богатый про­цветающий город с большим монастырем. Многочисленных монахов поддерживали миряне, на средства которых и было создано все, что ныне хранится в музее. А теперь былое величие исчезло без следа. Остался лишь нищий городишко, в котором правят голод и болезни. И снова я с особой силой прочувство­вал непостоянство вещей.

Учитель из Таиланда Аджан Чаа,уча о непостоянстве, нередко упоминал мир неодушевленных предметов. Однажды, беседуя с пожилой ученицей, находящейся на пороге смерти, он сказал: «Ты можешь сравнить свое тело с домашней утварью, которой тебе довелось пользоваться в течение длительного времени, — с чашками, тарелками и прочим. Когда ты покупала их, они были чистыми и блестящими, но в конце концов в результате долгого использования потерлись и потускнели. Некоторые из них давно разбились, некоторые делись непонятно куда, а те, что остались, треснули. Они не сохранили своего прежнего вида, и это в порядке вещей — такова их природа. То же касается и тво­его тела: оно постоянно изменяется с того самого дня, когда ты родилась. Затем было детство, потом юность и зрелость. Теперь наступила старость. Ты должна принять это. Будда говорил, что условия — как внутренние, так и внешние, — такие, как тело, не имеют своего «Я». Изменения — в их природе. Размышляй над этой истиной, пока не узришь ее ясно».

Привязываясь к вещам, которые все время изменяются, мы испытываем ужасное утомление. Люди, не задумываю­щиеся над своей жизнью, часто не могут усвоить этот урок. Они снова и снова ходят по одному и тому же кругу: те же решения начать с нового года новую жизнь, те же безнадежные любовные интрижки, те же ссоры с супругами. Когда человек действительно осознает закон непостоянства, он понимает: неразумно привязываться к изменчивым вещам.

Если хотите, можете называть это мудростью. С точки зре­ния буддизма, мудрость — это всего лишь ясное и глубокое видение. Мудрость не в словах, она — в видении.

Самая выразительная иллюстрация к теме привязанности пришла из Индии. Некоторые индийцы для забавы держат дома обезьянок. Ловят их так: в пустой кокосовой скорлупе вырезают отверстие чуть меньше кулака обезьянки, но так, чтобы туда пролезла ее ладошка, и привязывают эту скорлупу к пню. Внутрь скорлупы кладут орешек и рассыпают немного орешков вокруг — в качестве приманки. Обезьянка съедает приманку, затем обнаруживает орешек в кокосовой скорлупе, запускает лапку в отверстие и хватает лакомство. Схватив орешек, она сжимает его в кулаке, и в результате не может высвободить лапку из ореха. Люди выходят из укрытия и забирают обезьянку.

Чтобы освободиться, обезьянке достаточно отпустить орех. Недостатка в пище нет: вокруг джунгли, еды полно. Нередко приближение людей приводит зверька в ужас, и все же обе­зьянка не разжимает кулачок — невежество в сочетании с жад­ностью порождает страдание. Если бы обезьяна освободилась от привязанности, она бы избежала страдания. Но увы.

Время от времени какой-нибудь обезьянке удается ясно осознать ситуацию, она отпускает приманку и убегает. С какой из этих обезьянок можете сравнить себя вы?

Однажды мне довелось посмотреть фильм под названием «Рогатка» о семье шведских социалистов. Эти люди отстаивали права женщин и боролись против фашизма. В одном из эпи­зодов в дом, где проходило собрание социалистов, ворвались полицейские и начали избивать присутствующих. Сын хозяев дома успевает спрятаться на антресолях. Видя, как полицейские колотят дубинками отца, мальчик закрывает глаза. Смотреть на такое выше его сил. Отец замечает это. Вернувшись из тюрьмы, он беседует с мальчиком наедине: «Я видел, как ты зажмурился. Запомни сын: революционеры никогда не закрывают глаза».

То же самое я хочу сказать всем практикующим медитацию. Мы учимся смотреть на все, что происходит, открытыми гла­зами. Реакция мальчика из фильма вполне естественна: никому не хочется смотреть на кровь и насилие, особенно если бьют твоего отца. Но медитативная практика учит нас, что всё в жизни — и самый невыносимый страх, и самое тяжелое разо­чарование — можно преодолеть, когда встречаешь трудности, не отводя от них взора.

В любом случае, избегать неприятных переживаний бес­смысленно. Это бесполезная трата энергии. Единственный выход — спокойно встретить жизнь такой, какова она есть сейчас. Работа учителя заключается в том, чтобы снова и снова напоминать ученикам: тот, кто в пути, не закрывает глаза.

Непостоянство — центральная тема учения Будды. У при­роды много законов, но к закону непостоянства он возвраща­ется наиболее настойчиво. Будда использует его как дверь во все остальное: в пустоту, в более глубокое понимание страдания, которому подвержены все существа, в освобождение от этого страдания.

Упоминавшиеся выше способы постичь непостоян­ство — созерцание школьного альбома, прогулка по окрест­ностям — внешние. Будда настоятельно рекомендует постигать непостоянство изнутри, в собственном теле и уме. Вместо того чтобы наблюдать за галактиками, небесами и явлениями природы, человек вглядывается в себя и осознает, что сам является средоточием энергии, пребывающей в постоянном движении. Он видит это внутренним взором. Это и есть тот глаз, который нужно всегда держать открытым, — та часть нас, которая поддерживает постоянный контакт с жизнью, такой, какова она есть.

Тринадцатое наблюдение — основа медитации випассана. Ведь мудрость — в ясном видении изменчивости всех природ­ных форм. Во время нашей встречи с Аджаном Буддхадасой, о которой я упоминал в начале книги, он, разъясняя мне истин­ную ценность Анапанасати-сутры, также сказал, что один из методов работы с этим наблюдением состоит в последователь­ном возвращении к первым двенадцати наблюдениям с точки зрения тринадцатого.

Фокус внимания при этом несколько смещается. Впервые прорабатывая первые два наблюдения, мы просто созерцали дыхание. Теперь мы следим за происходящими с ним пере­менами. Даже этот простой процесс вдоха-выдоха позволяет ясно пронаблюдать действие закона непостоянства: нет двух одинаковых вдохов. Мало осознать этот факт (так же, как мы осознаем перемены, происходящие в окрестностях дома), главное — впустить его в свое сердце.

Мы фокусируем внимание на том, что происходит в данный момент. В действительности, чтобы освоить этот урок, очень важно осознавать, как вдох рождается и когда он угасает. Вы наблюдаете за происходящим будто на экране: вот зарождение вдоха, вот его смерть. Точно так же вы наблюдаете за всеми преходящими состояниями сознания.

Такой тренинг намного эффективнее, чем наблюдение за тем, как меняются окрестности. Это уже не просто раз­мышления, воображение, логические построения, но ясное видение настоящего момента. Вы видите, что сами являетесь непостоянством.

Наблюдая за дыханием в процессе медитации, мы видим изменения, которые оно претерпевает, а также то, как эти изме­нения сказываются на состоянии тела. Вы можете погрузиться в глубокое самадхи, влекущее за собой состояние экстаза, и как бы ни было интенсивно это состояние, оно постоянно изменяется и обязательно подходит к завершению. За экста­зом следует глубокое умиротворение, тишина и покой. И даже этим состояниям свойственны тонкие колебания и градации. Потом что-то прерывает их — звук извне, тревожная мысль, и они исчезают.

Можно практиковать не только эти глубокие яркие чувства. Наблюдайте за неисчислимыми мелкими эмоциями, которые возникают в течение дня. Нас побуждает к действиям желание испытать приятные чувства и избежать негативных пережива­ний. Когда человек видит, насколько непостоянно и то и другое, в его жизни нередко многое меняется: он перестает гоняться за тем, что доставляет ему удовольствие, и избегать того, что ему неприятно.

Еще более богатые результаты дает изучение непостоянства самого ума, когда вы возвращаетесь к девятому наблюдению. Вы созерцаете то, каким образом изменяются состояния вашего ума в течение дня. Не исключено, что вас удивит резкий контраст между состоянием вашего ума и предпринимаемыми вами действиями или же тем, какими вы себе кажетесь. Это и есть истинное самопознание, основанное не на том, что говорят о нас люди, и не на каких-то идеализированных представлениях о себе, но на созерцании, секунда за секундой, себя такими, каковы мы на самом деле.

С точки зрения тринадцатого наблюдения можно рассмо­треть и другие наблюдения из группы ума. Так, мы выше гово­рили о радости ума, которая приходит благодаря дхарме. Но и медитативной практике свойственно непостоянство. Сегодня вы сидите и испытываете радость медитации, как если бы вам уже удалось достигнуть вершин мастерства в этом деле, а зав­тра вам кажется, что вы вообще медитируете впервые. Вам не удается почувствовать даже свои ноздри.

То же самое касается и глубокого сосредоточения (одинна­дцатое наблюдение): наблюдая за своим сосредоточением, вы осознаете, что и оно постоянно изменяется и в конце концов исчезает — как и все остальное. В двенадцатом наблюдении мы испытываем радость освобождения ума. Мы видим, насколько прекрасно, когда что-то уходит и мы способны легко отпустить это. Но через секунду мы снова к чему-то привязываемся, возможно к своей гордости за то, что нам удалось освободить ум.

Практикуя тринадцатое наблюдение, вы сосредоточиваетесь на непрерывном движении вещей. Но Будда сообщает нам нечто большее, чем идея непостоянства. В общем-то, непосто­янство не имеет особого значения.

Будда вскользь упоминал некоего мыслителя, жившего в то же время. Аджан Буддхадаса полагает, что речь может идти о Гераклите, греческом философе досократовских времен. До нашего времени дошли лишь небольшие обрывки его трудов. Именно ему принадлежат знаменитые слова, что нельзя войти в одну и ту же реку дважды.

Но Гераклит, насколько мы можем судить по дошедшим до нас скудным фрагментам его работ, не говорит о необходимости заглянуть внутрь себя. Этот мыслитель рассуждает о переменах в природе, но не обращается к внутреннему миру индивидуума. Он не делает тех выводов, которые сделал Будда.

На пали «непостоянство» — анигга. С этим словом очень тесно связано другое слово (оно в буддизме ключевое) — дуккха. Обычно дуккха переводят как «страдание», но такой перевод не совсем точен. Несколько лучше другой (несколько неуклюжий) перевод — «неудовлетворенность». Дуккха есть изначальная неудовлетворенность, присутствующая в жизни. Это слово охватывает не только самые очевидные формы страдания — болезнь, старость и смерть, — но и тот факт, что даже приятные для нас моменты не совершенны. Ничто непо­стоянное не может дать нам высшего удовлетворения.

Дуккха тесно связана с аниггой. Дело не в том, что одно про­исходит из другого. Скорее они представляют собой различные аспекты одного и того же факта.

Недавно я смотрел документальный фильм о разрушитель­ном землетрясении в Японии. Мне пришло в голову, что, если взглянуть на вещи достаточно широко, землетрясение — это естественное явление, обычное изменение структуры земной коры, в чем-то подобное изменениям, которые могут проис­ходить и в теле человека. Однако с точки зрения отдельных индивидуумов это событие стало причиной огромных стра­даний.

Есть и более обыденные примеры. Ты сидишь в перепол­ненном зале, слушаешь лекцию и вдруг ощущаешь, что твой мочевой пузырь переполнен. Это естественное, ничем не при­мечательное событие. Но оно может стать причиной неудобства и даже неловкости.

Будда говорит: по-настоящему постичь непостоянство означает увидеть, что жизни изначально присущи страдания. Они различаются лишь по степени: начиная от невыносимой боли и печали и заканчивая малой долей неудовлетворенности, которая присутствует даже в самых счастливых моментах.

Многие люди, услышав, что в основе учения Будды — стра­дание, не приходят на следующее занятие. На самом деле они пытаются уйти не от буддизма, а от реальной жизни. Ты живешь в прекрасном доме, вдруг налетает ураган и превращает его в развалины. Ты вполне доволен семейной жизнью, но вдруг жена подает на развод. Распадается Советский Союз — прекрасная новость! — и тут же по всей Европе разгораются кровавые конфликты. Старый друг необъяснимо меняется, и ваша дружба угасает. И так далее.

Если задуматься, все это выглядит довольно уныло. Человек в большинстве случаев умудряется не замечать подобных вещей, но стоит обратить на них внимание — и тезис о стра­даниях начинает звучать весьма убедительно. Затем Будда делает удивительное заявление о том, что существует способ покончить со страданиями. Дело не в том, что ты перестанешь испытывать боль, но практика так повлияет на твой ум, что ты будешь относиться к боли иначе. Тело болеет, стареет, умирает, но ум не обязательно должен страдать.

Итак, непостоянство — факт; страдание — факт; болезнь, старость, смерть, природные бедствия — факты. Однако ключевым моментом является реакция твоего ума на все эти события. Именно реакция ума определяет разницу между болью и страданием.

Третье важное понятие (кроме анигги и дуккхи) учения о непостоянстве — это анатта, или не-я. Концепция анатты, возможно, наиболее сложная для понимания из всех буд­дийских концепций. Если она озадачит вас, не расстраивай­тесь — ее смысл нередко ускользает даже от тех, кто занимается медитацией давно и успешно.

Расскажу вам следующую историю. Один знаменитый пси- холог-бихевиорист имел привычку, читая лекции, расхаживать по кафедре из стороны в сторону. Несколько лет назад студенты решили сыграть с ним шутку. Те из них, которые сидели с одной стороны аудитории, развалились на стульях со скучаю­щим видом и, не глядя на лектора, жевали жвачку. Студенты с другой стороны аудитории были бодры и улыбчивы, они активно конспектировали лекцию и там, где нужно, понимающе кивали. Можете не сомневаться, что довольно скоро психолог остановился в той части аудитории, где сидели «внимательные» студенты, и обращался уже исключительно к ним. Он поневоле подтвердил на практике собственные теории.

Я вспоминаю эту историю всякий раз, когда рассказываю об анатте. Ученики любят слушать об экстазе и о счастье. Но стоит мне завести речь об анатте, я вижу насупленные брови и недовольство на лицах. Затем после лекции мне задают массу сложных вопросов типа: «Если «я» не существует, кто тогда обретает просветление?» В общем, обычно я откладываю раз­говор об анатте, насколько могу. Но, нравится это ученикам или нет, анатта — одно из центральных понятий буддийского учения.

Будда говорит, что у «я» нет постоянной основы, нет устойчивой сущности. Довольно неожиданное заявление, ведь люди всю жизнь действуют от имени своего «я», такого, каким мы его себе представляем. Но наши представления о себе постоянно изменяются. Это как если бы мы устроились на работу к собственному эго и теперь пашем на него от зари до зари. Нашему боссу нужно больше денег, больше имущества, больше славы, лучший секс, машина попредставительней, дом подороже; или, если мы говорим о людях иного типа, — более качественная медитация, более глубокое самадхи, просветление (и немедленно).

Процесс определения всех и вся через «я» и «мое» непре­рывен. Однако согласно учению Будды, «я» — иллюзия, весьма правдоподобная галлюцинация. Мы все от нее страдаем. Это самая тяжелая форма духовного заболевания. В «я» корень всех наших проблем.

Когда Будду просили кратко выразить сущность его учения, он отвечал (немного перефразируем): ни при каких обстоятельствах не привязывайся к чему-либо, подобному «я» и «мое».

Возьмем, к примеру, тело: оно набирает и сбрасывает вес, появляются морщины, где-то пробивается седина, и мы исполь­зуем эти факты как основание для довольства или недоволь­ства собой. Исходя из физического состояния нашего тела, мы выстраиваем в своем уме целую вселенную. Мы отождествляем себя с упадком сил, болью в спине, депрессией, радостью и таким образом выстраиваем собственное «я». Таков процесс создания эго.

Но все такие состояния можно уподобить погоде. Они приходят и уходят, и с этим ничего не поделаешь. Если мы превращаем их в свое «я», нас ждет разочарование, поскольку тело меняется.

Согласно учению об анатте, в жизни неизбежна некоторая доля стресса, или страдания, так как все проходит. Мы сами становимся причиной своих страданий, поскольку стремимся ухватиться за изменчивые явления, создавая из них свое «я». То, что вы идентифицируете как «я», — это просто сменяющие друг друга состояния ума. Они существуют, но не в том смысле, как вы думаете. Они — не «я».

Мы очень легко попадаем во власть наших умственных состояний. Особенно много внимания уделяют содержанию ума представители западной культуры — прежде всего те, кто увлечен психотерапией и психоанализом. Люди тратят годы на то, чтобы проследить какое-нибудь порождение своего ума до самого истока. Но цель буддийской практики состоит отнюдь не в этом. Тринадцатое наблюдение может побудить вас значительно изменить свой взгляд на мир. Вы видите, что в определенном смысле состояния вашего ума не имеют ника­кого значения, поскольку всегда заканчиваются, каковы бы они ни были. Любая ментальная структура аналогична любой другой — ни у одной из них нет постоянной основы.

Мы склонны отвергать и даже осуждать такой взгляд на вещи. По сравнению с теми мыслями, которые кажутся нам важными, концепция о непостоянстве представляется абстрактной, безосновательной и бесполезной.

Будда мудрый наставник. Он принимает во внимание нашу привязанность к процессу мышления и дает нам двенадцать наблюдений, чтобы мы могли изучить этот процесс (тут особенно важна третья четверка наблюдений). И когда мы достаточно долго вглядываемся в свой изменчивый ум, нам в какой-то момент надоедает его содержание. Теперь мы готовы сделать шаг к чему-то более глубокому — к мудрости.

Еще раз обратимся к тому состоянию ума, к которому я то и дело возвращаюсь на протяжении всей книги, — к страху. Обычно, когда у нас возникает чувство страха, мы стараемся отвлечься. Мы встаем среди ночи и принимаемся читать книгу, смотреть телевизор или же пытаемся думать о чем-то приятном. Одни анализируют свой страх, описывают его в дневнике — почему он возник в данный момент, какие травматические переживания прошлого его породили. Другие принимают успокоительное, звонят кому-то из друзей или же глушат свои переживания спиртным. Наихудший сцена­рий — не предпринимать никаких попыток осознать свой страх, идентифицировать себя с ним и оказаться полностью им раздавленным.

Во всех подобных ситуациях вы не работаете со страхом. Вы видите в нем проблему. И вполне вероятно, что в результате страх действительно превратится в постоянную проблему, дело дойдет до того, что вы будете считать себя боязливым человеком. Так происходит всякий раз, когда человек иденти­фицирует себя со страхом. Говоря: «Почему я так боюсь?» — вы связываете страх с «я» или «мое».

Не воспринимайте свой страх как часть себя. Просто сосре­доточьте внимание на движении энергии, которую называют страхом; полностью осознавайте эту энергию, не отделяя себя от нее, но и не отождествляясь с ней. Звучит пугающе. Часто мы боимся повернуться лицом к страху. Но если мы все-таки на это решаемся, оказывается, что он вовсе не так уж страшен. Следовать этой стратегии даже проще, чем всем остальным. Видя, что страх состоит из интенсивных телесных ощущений и пораженческих мыслей (таких, например: «Я слишком труслив, чтобы повернуться лицом к страху!»), вы понимаете, что раз он поддается наблюдению, следовательно, с ним можно справиться.

То, что я описываю, не волшебство, а практика — нечто среднее между искусством и наукой. Ею, несомненно, можно овладеть, нужно только заниматься. Иного пути я не знаю.

Может быть, вначале у вас ничего не будет получаться, хотя уже одно только осознанное дыхание приносит облегчение, поскольку благодаря ему вы помещаете страх в более широ­кий контекст. Возможно, вы и сейчас пытаетесь сбежать от страха, как делали это прежде, но теперь вы хотя бы видите это. Последнее очень полезно, поскольку вам становится очевидно, что убежать невозможно.

И вот наступает момент, когда вы обретаете способность воспринимать свой страх спокойно. Каким бы огромным он ни казался вам ранее (отчасти это обусловлено тем, что вы сами сжимались от страха), теперь вы понимаете, что страх подда­ется наблюдению и, следовательно, с ним можно справиться. Вам это под силу.

Вы осознали тщетность бегства. Намного лучше не бежать от страха, а повернуться к нему лицом. В глубине души вы зна­ете, что именно так и нужно делать. И вам придает уверенности в себе тог факт, что страх не может длиться вечно.

Страх может длиться долго — даже тогда, когда вы уже повернулись к нему лицом. Однако он будет постоянно изме­няться. Рано или поздно его энергия ослабнет, и он уйдет. Не избегать страха в течение всего этого процесса — отнюдь не то же самое, что понимать умом неизбежность его ухода. То знание, о котором сейчас идет речь, полностью изменяет наше отношение к любым состояниям ума.

Мы видим, что страх нам не принадлежит, однако не пыта­емся его контролировать. На протяжении всей жизни мы делали вид, будто можем его контролировать, но сейчас все, что от нас требуется, — это встретить его правильно.

Полагаю, тут уместно вспомнить случай из моей собствен­ной жизни — незабываемую и очень поучительную встречу со страхом. Но вначале нужно рассказать предысторию. В годы Второй мировой войны я был ребенком — когда японцы напали на Перл-Харбор[5], мне исполнилось девять лет. Война вызывала у меня живой интерес, и я ежедневно читал о фрон­товых событиях в газетах.

Кроме того, я слышал и такое, о чем не сообщали в ново­стях. Задолго до того, как о Холокосте узнал весь мир, евреи в Соединенных Штатах говорили, что в Европе происходят кош­марные события. Возможно оттого, что эти истории вначале передавались только шепотом, они произвели на меня огромное впечатление и осели где-то в глубинах подсознания.

Позже я заинтересовался нацизмом и читал все книги о нем, какие только попадали мне в руки. В двадцатилетием возрасте меня призвали в американскую армию и после учебы напра­вили в часть, расквартированную в Вашингтоне. Однако я был одержим идеей попасть в Германию и поменялся с солдатом, который хотел остаться служить в США, поскольку у него были жена и ребенок.

Мною двигала решимость выяснить у самих немцев, как они допустили Холокост. Я говорил на идише, который происходит от немецкого языка, и потому не ожидал проблем с общением. Мне удалось познакомиться со многими немцами, и они очень хорошо ко мне относились. Однако поговорить на интересую­щую меня тему так и не получилось. Вернувшись из Германии, я понимал феномен Холокоста не лучше, чем прежде.

В начале моей научной деятельности в области социальной психологии меня особенно интересовали учреждения, предпо­лагающие ограничение свободы: тюрьмы, армия, психиатри­ческие лечебницы, закрытые палаты. Моя дипломная работа на степень магистра была посвящена межнациональным отношениям хронических шизофреников в закрытой палате психиатрической лечебницы — и я полагаю, что выбор темы был обусловлен моей одержимостью положением евреев в концлагерях в годы Второй мировой войны.

И вот много лет спустя мне довелось участвовать в полу­годичном ритрите при Обществе Медитации Постижения в Барре, штат Массачусетс. Была зима. Шел уже третий или четвертый месяц ритрита, поэтому мой ум был необычайно спокоен и, вероятно, исключительно уязвим. Как-то вечером, когда я медитировал в своей комнате, в общежитие зашли другие участники ритрита и начали топать ногами в кори­доре, отряхивая снег с обуви. Внезапно (не знаю, откуда ко мне пришли такие отчетливые и живые образы) я оказался в нацистской Германии, а за дверью топали сапогами эсэсовцы. Они пришли за мной.

Меня объял ужас, какого я не испытывал ни до, ни после этого. Кошмарные образы, непрерывно проносившиеся в моем мозгу, казались мне совершенно реальными. Мое тело реагиро­вало соответственно: дрожь, тошнота, пот, слезы, физическая и душевная боль.

На тот момент я практиковал медитацию уже в течение многих лет и моя способность входить в глубокое самадхи раз­вилась в достаточной степени. Почему-то я думаю, что такой глубокий страх не объял бы меня, если бы я был к нему не готов. В крохотном уголке моего сознания сохранилось понимание того, что я нахожусь в Барре и все в порядке. Но большая часть моего существа корчилась в муках и верила, что мне угрожает ужасная опасность.

Я попытался сосредоточить все свое внимание на образах и на своей душевной и физической боли. В течение некоторого времени мне удавалось сохранять осознание, затем меня что-то отвлекало, и я сосредоточивался на дыхании, чтобы вернуться к текущему моменту (советую это всем, кто только начинает практиковать медитацию, — чтобы работать со сложными состояниями ума, вовсе не обязательно обладать совершенной осознанностью). Я не знаю, сколько это продолжалось. Может быть, полчаса, а может быть, полтора.

Поначалу, когда к моему горлу подступала тошнота, я был не в состоянии осознавать ее. Я как мантру твердил про себя слово Буддхо, согласуя его с дыханием, и тошнота отступала. Но стоило мне замолчать, и она опять подступала к горлу.

Наконец мое внимание обрело устойчивость. Больше не было ни желания сбежать, ни озабоченности своим «я». Наступила полная близость с энергией страха, наблюдение без разделения, свойственного самоосознающему наблюдателю. В свете этого осознания тошнота прошла; видимо, она была порождена исключительно страхом. Спустя довольно долгое время — и опять-таки, я не знаю, сколько именно, — все про­шло. Ужасные образы растаяли. Я заплакал, а затем мною овладело глубочайшее умиротворение.

В тот день что-то в моей душе перевернулось. Стало ясно, что мой прежний интерес к Холокосту был обусловлен тем, что психотерапевты называют контрфобией: я проявлял интел­лектуальный интерес к нему из глубоко затаенного страха. С тех пор мой граничащий с одержимостью интерес к нацизму исчез и в жизни стало больше покоя.

И еще я обнаружил, что после того столкновения со своим страхом я приобрел определенный навык, помогающий мне работать с другими негативными переживаниями. Я понял, что даже этот необычайно сильный страх был всего лишь раз­новидностью энергии и что с этой энергией проще работать, когда не отождествляешь себя с ней.

Привязанность может служить причиной желания или отторжения, но в любом случае она порождает страдание. Научившись преодолевать привязанности, мы видим жизнь такой, какова она есть, принимаем то, что она дает, и без сожа­лений отпускаем уходящее. Ясное видение есть разновидность разума. Неразумно цепляться за вещи и пытаться остановить перемены, ибо мы этого сделать не можем.

На самом деле мы ничем не владеем — ни своим телом, ни даже содержанием ума. Это хорошая новость (но только не для эго, которое, однако, немедленно откликается на нее тем, что принимает решение всерьез заняться медитацией, постичь собственную иллюзорность и добиться больших успехов на духовном пути). Мудрость поможет нам избавиться от бремени привязанности к вещам, воспринимаемым как «я» или «мое». Мы способны сбросить его с плеч.

Мне вспоминается японский мультфильм о дзэнском монахе, идущем по берегу моря с огромным мешком на плечах. Мешок очень тяжел, и ноги монаха оставляют на песке огромные, как кратеры, следы. На мешке написано «Я». Когда мы избавимся от этого бремени, нам станет намного легче жить.

Слово випассана переводится с пали как постижение (мудро­сти), поэтому преподаваемая мною практика традиции тхера- вады известна в США под названием медитация постижения. Когда было организовано Общество Медитации Постижения и когда я основал Кембриджский Центр Медитации Постижения, мы предпочли использовать в их названиях именно английское слово Insight (постижение), а не випассана — чтобы не отпуги­вать людей иностранным термином.

Однако проблема в том, что у слова Insight несколько значе­ний, например «озарение». И люди иногда полагают, что речь идет об озарении, которое случается во время психотерапевти­ческих сеансов (в психоанализе, при анализе сновидений или ведении дневника). В процессе медитации такие озарения также случаются, и они представляют большую ценность. Но у слова в ипассана очень узкое значение, тут имеется в виду мудрость, очерченная четырьмя последними наблюдениями сутры. Постичь непостоянство — значит постичь эту мудрость.

Тринадцатое наблюдение приглашает нас сблизиться с непостоянством так же, как в первых двух наблюдениях мы сблизились с дыханием. Такое познание подразумевает не размышления, а чуткое вглядывание — ты просто ждешь, пока объект наблюдения придет к тебе сам и расскажет о себе. Наблюдение этого уровня позволяет проникнуть очень глу­боко — туда, куда не может добраться понимание и где любая попытка использовать слова обречена на провал. На такой глубине анигга, дуккха и анатта суть одно. Страдание и не-я являются свойствами непостоянства, так же как цвет и жар являются свойствами пламени.

На какой бы уровень реальности ни обратили мы взор — от микроскопического до космического, — все пребывает в непре­рывном движении. С такой неопределенностью людям часто бывает трудно примириться. Стихийное бедствие (например, ураган) или личное бедствие (болезнь ребенка) неизменно заставляют людей страдать, но, если посмотреть под другим углом, в этих событиях отражается непрестанная изменчи­вость мира. Вселенная могла бы сказать, что в этом нет ничего личного.

Данный принцип наиболее ощутим во время долгих ритритов, когда перемены чувствуются особенно тонко и все бесконечно превращается во что-то другое. Вы прислуши­ваетесь к сознанию, и мысли приходят и уходят без конца. Они не последовательны и не согласуются друг с другом. Они неуправляемы и непредсказуемы. Они просто появляются и исчезают, словно облака в небе. Увидеть этот процесс — значит увидеть пустоту.

Пустота — главное сокровище буддизма. Если все постоянно изменяется, значит, ни в чем нет сколько-нибудь устойчивой сущностной основы. Конечно, некоторые вещи существуют дольше, чем другие. И перемена не всегда неприятна. Когда уходит боль, это хорошо.

Однако очень важно, чтобы вы не принимали все эти истины просто на веру. Часто, присоединившись к буддийской общине, человек обретает много хорошего — душевный покой, новых друзей, новую литературу. Человек слышит, что всё — пустота, и ему хочется согласиться, поскольку он принадлежит к данной группе. Он привязывается к этому верованию, а привязанность порождает страдание.

Не нужно приравнивать высшую истину к верованиям. Понятно, что мы узнаем о тех или иных принципах из чужих слов, а потом из собственного опыта выясняем, истинны они или нет. Вера нам нужна только для того, чтобы начать иссле­дование.

Настоящая работа состоит в том, чтобы смотреть, слушать и учиться. Каждый из нас должен проделать эту работу сам и убедиться, что «я» — иллюзия и что это знание несет осво­бождение. Нужно увидеть это точно так же, как ты видишь все остальное: непосредственно, ясно и неоднократно. Такой опыт настолько глубок и убедителен, что может навсегда изменить человека. На самом деле это прекрасно: увидеть, что ты — никто и что весь страх, испытанный тобою в жизни, относился к «я», которое ты ошибочно считал своим. Исчезло лишь то, что нужно хвалить, защищать, поддерживать, украшать и пред­ставлять миру.

Согласно буддийской философии, анигга (непостоянство), дуккха (страдание, изначально свойственная жизни неудо­влетворенность) и анатта (пустота «я») неразрывно связаны между собой. Эти три символа буддизма составляют его цар­скую печать. Если вы не понимаете их, все, что вам доведется увидеть в ходе медитативной практики, каким бы ни было оно интересным и ценным, не будет буддийской дхармой.

Позвольте мне рассказать об одном практическом методе изучения анатты. Представьте себе, что вы участвуете в трех­месячном ритрите, посвященном Анапанасати-сутре. Ваша главная задача — заметить что-то, чего вы не видели прежде, и вы начинаете с того, что было с вами всегда: с дыхания. От него вы вполне естественно переходите к телу, поскольку именно в нем происходит дыхание. Теперь тело представляется вам иначе, чем прежде, — как если бы вы медленно исследовали огромный особняк.

Вы начинаете замечать различные телесные ощущения — боль в колене, боль в спине — ив конце концов начинаете испытывать глубочайшее умиротворение от того, что просто сидите и дышите. Пребывая в умиротворении, вы обращаете внимание на свой ум. В начале ритрита ум казался вам поме­хой, теперь же, когда вы обрели спокойствие, он может быть объектом наблюдения. Вы видите непрерывно изменяющийся процесс, который мы называем умом.

Затем учитель говорит: «Пришло время практиковать випассану».

На этой стадии ритрита вы уже достигли уровня сильного и устойчивого самадхи. Теперь для того, чтобы успокоиться и сосредоточиться, вам достаточно желания и небольшого усилия воли. Возможно, для того, чтобы достичь такого уровня, вам потребовались годы практики, а может быть и меньше; некото­рые люди учатся этому очень быстро. Вы сидите и сохраняете осознание на дыхании, но не удерживаете внимание в одной точке. Внимание не сосредоточено на ноздрях, или груди, или животе, но охватывает все тело крупным планом — сидящее и дышащее тело.

Можно достичь такого уровня, когда вы будете наблюдать за своим дышащим телом, не испытывая не малейшего сомнения в том, что дыхание есть, но не сможете обнаружить самого дыша­щего. Это прекрасное ощущение, поскольку дышащий — не что иное, как эго, притворившееся человеком, который практикует медитацию. У дышащего одухотворенное лицо, правильная одежда и правильная поза, но он осознает себя как дышащего, ощущает кого-то, кто пытается дышать правильно. Когда это ощущение исчезает, остается лишь невинность сидящего дышащего тела и знание о том, что это происходит.

Именно это произошло со мной однажды, когда я занимался с Аджаном Буддхадасой. В какой-то момент он спросил; «Ты видишь дышащего?» Я ответил, что не вижу. Тогда он сказал: «Очевидно, его и нет». «Постой, — возразил я. — Вот же он, дышащий — я». «Это только мысль», — ответил наставник.

Когда вы наблюдаете при свете осознания, «я» исчезает. Есть только тело, оно сидит и дышит. Возникает ощущение, что дыхание происходит само по себе и нет никого, кто дышал бы с какой-то целью. Вы видите, что тело может сидеть, дышать и получать от этого огромное удовлетворение, без всякого «я».

Иногда концепция анатты приводит людей в замешатель­ство: им кажется, будто она утверждает, что тела вообще не существует. Но Будда говорит иное. Очевидно, тело существует, и пока мы здесь, наша жизнь состоит из секунд, проведенных в этой физической оболочке. Будда предлагает сбалансированный подход. Вы избегаете ловушки отождест­вления себя с телом, но и не попадаете в ловушку отрицания тела.

Мы страдаем именно тогда, когда отождествляем себя с телом. Допустим, во время нашего воображаемого ритрита вы чувствуете боль в колене. Вы еще не овладели искусством осо­знания и отождествляете себя с болью: «Это колено меня доко­нает!» Вы жалуетесь учителю, а он отвечает: «Прислушивайся к ощущениям в колене. Просто наблюдай за ними». Нередко «я» исчезает и боль уменьшается. Затем ваше внимание отчего-то ослабевает — а отвлечь его несложно, — и боль вспыхивает с новой силой. Вы опять направляете внимание на нее.

Можно внимательно исследовать это явление и обнаружить, что боль — не вы. Она — естественный процесс, происходящий в теле при определенных условиях. Боль имеет практическое значение и помогает в жизни, когда вы не отождествляете тело с собой.

То же самое касается чувств и состояний ума. Допустим, во время этого ритрита вы медитируете перед обедом. В вашем уме не остается почти ни одной мысли, тело спокойно и уми­ротворенно, вы можете наблюдать за дыханием почти без усилий. И вот наступает время обеда. Вы выходите из зала для медитаций — не идете, а почти парите в воздухе, с мыслью о достигнутых вами значительных успехах. И в этом блаженном состоянии (возможно, вам захотелось отпраздновать свои достижения) вы съедаете за обедом больше, чем обычно. К тому же сейчас один из тех редких дней, когда подают пирожные. Вы съели три штуки.

После обеда вы чувствуете, что ваш желудок переполнен. В прошлом у вас был избыточный вес, это ощущение напоми­нает вам о нем. Живот болит, брюки жмут в поясе. Вы понуро тащитесь в свою комнату и казните себя: «Я ни капли не изме­нился, мне никогда не достичь высот в медитации».

Самое разумное в этой ситуации — обратиться со своим «горем» к наставнику. Он разъяснит: привязанность к любому чувству — в теле или в уме — ведет к неправильному пони­манию. Вы сами решили, будто все это происходит с вами. Вначале вы отождествили себя с приятным ощущением и создали образ себя, преуспевшего на пути медитации. Затем вы отождествили себя с плохим ощущением, и в результате про­будились ваши воспоминания о несчастном толстом ребенке, каким вы некогда были.

Но ваши ощущения — всего лишь ощущения; а образ себя и воспоминания не более чем фантазии и ярлыки. Они — не вы. Проработать тринадцатое наблюдение в отношении анатты — значит увидеть, что мысль — это всего лишь мысль. Вы не отрицаете, что у вас были все эти ощущения и мысли, но не превращаете их в свое «я».

Не важно, станете ли вы буддистами или членами сангхи. Дело в том, что, когда вы перестаете создавать свое «я», ваша жизнь становится проще.

Мудрость — это искусство жить счастливо, в значительной мере основанное на понимании причин наших несчастий. Концепция анатты — не философская система, которую можно принять или отвергнуть, а метод внимательного изучения своих представлений о себе и собственных действиях. Благодаря этому методу человек выясняет, кто он на самом деле.

Когда мы перестаем идентифицировать свое «я», это не значит, что мы исчезаем. У нас не возникает ни ощущения неопределенности, ни растерянности. Наоборот, мы чувствуем себя более живыми, чем когда бы то ни было прежде, более сосредоточенными и разумными, хотя наши новые знания получены не из книг. Пустота способна познавать. Когда ум ясен и пуст, он заслуживает намного большего доверия.

Учение о «не-я» можно также исследовать на примере ума, рассматривая наших старых знакомых, килесы — жадность, ненависть и иллюзию. Например, мы сидим в медитации и замечаем, что в уме проснулась жадность. Сам факт ее про­буждения находится вне сферы нашего контроля: она приходит и уходит, когда хочет. Обычно жадность побуждает человека к тем или иным часто глупым действиям, поскольку мы склонны переоценивать объект своих желаний. Тем самым человек ввергает себя в страдания.

Но жадность обладает такой властью над нами только потому, что мы себя с нею отождествляем. Мы воспринимаем свою потребность как часть себя. Энергия жадности завладе­вает нами, а очнувшись, мы обнаруживаем, что сделали что-то достойное сожаления. Благодаря медитативной практике мы развиваем в себе способность исследовать желание как внешнее явление, не подавляя его и в то же время не давая ему власти над собой. Мы видим его таким, каково оно есть.

Тут очень важно не впадать ни в одну из крайностей. Нередко, начиная заниматься той или иной духовной прак­тикой, человек слышит, что желание представляет собой проблему. Он не хочет иметь проблем и потому подавляет возникающие у него желания. Это бесполезно. Желание будет возвращаться до тех пор, пока вы не прочувствуете его. Наш метод — исследовать желание в свете осознания. Мы учимся искусству раскрываться. Именно благодаря такой открытости наша практика — освобождение через непривязанность — может принести зрелые плоды.

Когда вы открываетесь навстречу тому или иному состоя­нию ума и переживаете его в полном объеме, отождествление с этим состоянием — склонность превращать его в «я» — невоз­можно. Отождествление с объектом не может сосуществовать с осознанием. Полностью осознавая состояние ума — так, как вы осознаете дыхание, — вы понимаете, что оно никому не принадлежит и просто существует.

Итак, для наблюдения за не-я нужно сесть и сосредото­читься на дыхании, сохраняя спокойствие и ясность ума. Вы наблюдаете, как ум хочет, хочет и хочет, но не отождествляете себя с его устремлениями и не создаете «я». Вы просто рас­сматриваете его, видите, что у него нет прочной основы, и не привязываетесь к нему. Или же вы к нему привязываетесь и затем наблюдаете, как привязанность исчезает. И то, и дру­гое — очень ценная практика. Мы не можем предопределять, что появится в нашем сознании. Все, что мы можем, — изменить свое отношение к происходящему.

Об уме написано множество книг. О нем много говорил сам Будда. После него описывали свой медитативный опыт и многие другие замечательные мастера. Читать эти книги очень полезно — многие из них могут послужить для вас прекрасным источником вдохновения, — но в конце концов необходимо самому заглянуть в свой ум и увидеть содержащиеся в нем истины. Тот факт, что Будда достиг освобождения, не имеет для нас никакого значения, если мы не можем использовать учение Будды для собственного освобождения.

Однажды, общаясь со своими последователями, Будда поднял с земли горсть листьев. «Где больше листьев, в лесу или в моей руке?» — спросил он. Ученики ответили, что в лесу, конечно, больше. И тогда Будда сказал: «То, что я знаю, — это листья в лесу. А то, чему учу, — листья в руке. Я передаю только суть. Но этого достаточно, чтобы вы могли освободиться от страдания».

Учение Будды можно свести к одному наставлению, о котором мы уже упоминали: ни при каких обстоятельствах не привязывайся ни к чему, подобному «я» и «мое». Кто слышал эти слова, тот слышал все учение Будды. Кто воплотил их в практику, тот практикует учение Будды. Кто отведал их плодов, тот отведал плодов учения Будды.

И в сердцевине этих слов та концепция, о которой мы сей­час говорим, — концепция пустоты, или не-я. «Пустота» на санскрите — илуньята. Будда говорил, что он живет в шуньята вичара — доме пустоты. Именно из этого места он учил. Иными словами, ум Будды был пуст.

Все мы на самом деле пусты, так же как и Будда. Нам не нужно ничего менять. Проблема в том, что мы этого не видим.

Ум представляется нам чем угодно, только не пустотой. Человек имеет дело с непрерывным потоком представлений о том, кто он есть, кем был, кем будет, — и принимает эти умственные построения за «я». Подобные представления складываются у нас и об окружающих. Именно поэтому в отношениях людей царит такой хаос, причина которого — в беспорядочном нагро­мождении образов. Когда же этим образам что-то угрожает, мы страдаем.

На Западе люди склонны считать, что образ себя имеет реальное значение и что самореализация означает его транс­формацию. Человек продвигается от убогого образа себя к хорошему, а затем — вне всяких сомнений — к великолеп­ному. Иными словами, он продвигается от ночного кошмара к сладкому сну. С точки зрения медитативной практики любые образы равноценны и одинаково ложны. Когда практикуешь достаточно долго, все твои образы, даже самые любимые, рассыпаются в прах. Ты вообще перестаешь видеть сны. Просыпаешься.

Люди почему-то считают, что путь к счастью лежит через укрепление «я» — нужно сделать его более уверенным в себе, добыть для него побольше денег, обеспечить ему престижное положение в обществе, сделать внешне привлекательным. Практика не возражает против всех этих вещей как таковых. Но когда человек строит из них свое «я», это приводит к стра­даниям.

Будда сказал: «Рождение есть страдание». У этого утверж­дения есть несколько уровней значения. Очевидно, физиче­ский процесс деторождения подразумевает страдание. Кроме того, рожденное тело подвержено всякого рода страданиям, о которых мы уже говорили выше. Но у этих слов есть и более тонкий уровень смысла. Страдания возникают в результате рождения эго. Оно рождается и умирает на протяжении всего дня — всякий раз, когда та или иная ситуация вызывает в нас в новое ощущение «я».

Такое страдание настигает кого угодно. Оно настигает бездомного. Не просто потому, что он голоден, беззащитен и одет не по погоде — все это очевидно, — но и потому, что он отождествляет себя с ситуацией: «Я плохой. Я ничтожество. Я бомж». Подвержены страданиям и богатые люди. В годы великой депрессии в США некоторые настолько отождест­вляли себя со своей чековой книжкой, что, лишившись денег, совершали самоубийство.

В Таиланде я познакомился с одним монахом из Канады. Внешне этот человек выглядел как безупречный монах, но как-то раз он признался мне, что глубоко несчастен. Дело в том, что его целыми днями преследовала мысль: «Я — монах, я — монах». Иногда он бывал доволен этим образом себя — когда думал, что соответствует ему. Иногда же он мучился, когда считал, что не достоин звания монаха. В любом случае, этот образ стал для него обузой.

Человек, который ежедневно отправляется на Уолл-стрит в дорогом костюме, итальянских туфлях и самом роскошном плаще, какой только можно купить за деньги, но не отож­дествляет себя с этими вещами, — свободнее, чем тот монах в скромных одеяниях, для которого аскетическая жизнь стала ловушкой.

Важнейший вопрос данной практики и духовной жизни вообще: «Кто ты?» На первых порах ты отвечаешь штампами, стандартными образами. Но, приглядевшись к ним внима­тельнее, ты понимаешь, что они не выдерживают никакой критики. Все, что ты считаешь собой, приходит и уходит, все это лишено устойчивой сущности. По мере того как подобные образы меркнут, ты обретаешь связь с чем-то непостижимо огромным, глубоким и живым. В этом огромном пространстве можно жить, но дать ему название нельзя. Едва ты даешь ему имя, за это имя хватается эго — и пространство съеживается. Ты снова становишься просто маленьким человечком.

Центральная идея нашей практики — освобождение. И хотя кажется, что данная практика предполагает только индивиду­альную работу, она по сути не эгоистична, хотя вначале дело может обстоять именно так. Эго со всеми его желаниями как раз и является той проблемой, которую мы пытаемся решить.

Достигнув определенных высот в практике, вы обнаруживаете, что работаете не ради себя, а ради всех существ. У нас у всех одинаковый ум, и если ваше мышление станет более ясным и здравым, вы сможете помочь всем.

На этом этапе работы с сутрой полезно еще раз обратить внимание на процесс созерцания. Осознанность — простое присутствие здесь и сейчас — составляет основу практики всех направлений буддизма и имеет различные уровни. Первые попытки созерцания могут быть в значительной мере окрашены жизненным опытом человека и его личными достижениями, а также местными нормами и особенностями воспитания. От всего этого очень трудно освободиться.

Созерцая что-то с позиций своей души, человек руковод­ствуется интересом к себе. Поэтому он не может отражать явления так, как чистое зеркало, не влияя на то, что видит. По мере того как мы работаем над собой, кое-что изменяется и в некоторые моменты нам удается смотреть на те или иные объекты вне определенной точки зрения.

В такие моменты вам удается освободиться от психоло­гических предрасположенностей, но не от самосознания. Все равно остается кто-то, кто выполняет практику, а значит, сохраняются искажения и некоторая обособленность. Такая обособленность вполне естественна, когда вы учитесь чему- то новому — например, езде на велосипеде. Вначале, оседлав эту странную конструкцию, человек чувствует себя очень неуклюжим. Ему трудно сохранять равновесие. Но со време­нем все посторонние ощущения отпадают и он просто едет на велосипеде, как будто сливаясь с ним.

Если заниматься практикой достаточно долго, наступает день, когда самосознание исчезает. Ум утихает, сохраняя расслаб­ленную бдительность. Созерцателя больше нет. Обособления от объекта нет. Вы не пытаетесь удерживать внимание, про­сто удерживаете его и все. И в конце концов остается только внимание.

Когда присутствует созерцатель, присутствует и мышление, обусловленное категориями «я» и «мое». Попытки медитиро­вать невзирая на созерцателя причиняют страдания. Нередко люди приходят ко мне для беседы и жалуются: «Я недово­лен своей практикой. Мне следовало бы быть спокойнее. Я хочу испытать то, о чем вы постоянно нам говорите, и обрести мудрость. Не знаю, в чем эти озарения заключаются, но хочу, чтобы они у меня были».

Страдает именно созерцатель — эго, облаченное в одежды йога. Теперь у эго есть новое поле деятельности — уже не деньги, секс или власть, а нечто гораздо более важное, чем все эти вещи. Духовная практика! И вот мы подменяем процесс созерцания каторжным трудом. Мы превращаем свою ком­нату для медитаций в камеру пыток, и практика причиняет нам точно такие же страдания, как те, от которых мы хотели избавиться с ее помощью. Когда вы замечаете, что мучаете себя, это само по себе приносит большое облегчение — практика становится намного легче и приносит больше радости.

Несколько лет назад в одном из зданий центра для ритритов Общества Медитации Постижения делали ремонт. Поэтому вместо идиллических весенних звуков — чирикания птичек и трескотни белок — раздавалось визжание электропил и грохот молотков. Везде валялся строительный мусор. Все участники ритрита были предупреждены об этом заранее. И все же они приехали,лелея в душе несколько иные ожидания. Им хотелось мира и тишины, а они попали на стройплощадку. Ученики то и дело просили меня побеседовать с ними: «Когда прекратится этот шум? Он сводит меня с ума. Невозможно медитировать!»

В действительности, и мы уже говорили об этом во второй главе, медитация всегда имеет дело с простыми ощущениями. Участники ритрита ожидали нежного «чирик-чирик», а полу­чили грохот и визг электрических пил. Но любой звук представ­ляет собой всего лишь колебания воздуха, воздействующие на орган слуха. Он либо приятен, либо неприятен, либо нейтрален, и нет ничего неправильного в том, что стук молотков и визг пил человеку неприятны.

Практикуя наблюдение пустоты, нужно уметь воспри­нимать все таким, как есть. Не следует превращать «звук» в «шум» (что подразумевает оценочное суждение). И тем более не следует делать еще один шаг и жаловаться: «Как они могли со мной так поступить? Мне обещали ритрит для медитаций. Я плачу за пребывание здесь немалые деньги». Впрочем, и эти шаги можно сделать, но нужно их сознавать. Тогда вы прона­блюдаете, как создаете страдание из простого чувственного ощущения.

Мы пытаемся избежать не самих ощущений, но их перерас­тания во что-то другое. Но даже если это происходит, вы по меньшей мере видите, что эго лишено устойчивой сущности. Вы — просто ряд рождений и смертей, происходящих в течение всего дня. Вы — процесс.

Учителя различных традиций снова и снова пытались выразить данную истину. Мне очень нравится, как это сделал китайский поэт Ли Бо:

Поэт говорит о переживании пустоты, когда созерцаемый объект — в данном случае гора — обретает все большее вели­чие. И если ваше «отсутствие» будет достаточно интенсивным и продолжительным, оно может перерасти в опыт просветления, который навсегда изменяет жизнь созерцающего.

Другое полезное поучение — из христианской традиции: «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем бога­тому попасть в Царствие Небесное». Я никогда не считал это утверждение порицанием богатства и достатка. Богатство подобно всем остальным вещам. Если ты богат, но не привязан к богатству, никакой проблемы нет; если же ты идентифици­руешь его как «мое», оно может стать источником огромных страданий.

Возможно, этим высказыванием Христос просто хотел пока­зать, насколько сложно не привязаться к богатству. Когда много имеешь, трудно не считать, что это всё и есть ты. Я полагаю, что на более глубоком уровне Христос имел в виду эго. Когда эго богато и отождествляет себя с самыми разными вещами, оно не может войти в Царство Небесное. Но стоит отбросить все это — и царство оказывается там, где ты находишься в данный момент, — ты уже в нем.

Еще одно прекрасное выражение принадлежит мастеру дзэн Линь Цзи: «Настоящий человек вне чинов». Для меня в этой фразе сосредоточено все наше учение. Ты можешь быть членом совета директоров самой большой корпорации в мире, но это не повлияет на твой характер. Ты можешь быть дворником в трущобах, и это тоже тебя не изменит.

Настоящий человек вне чинов, он не ставит себя выше других. Он также не ставит себя ни ниже других, ни вровень с другими. Система чинов и рангов попросту отсутствует в его сознании. Она не имеет для него смысла.

Корейские учителя иногда иллюстрируют идею пустотности «я» при помощи следующей притчи. Предположим, мы узнали, что на некоем тропическом острове живет один человек. Этот человек нам нужен, поэтому мы отправляемся на остров и осматриваем каждую его пядь. Наконец становится ясно, что остров необитаем. В тот же миг мы замечаем, насколько там красиво.

Эта притча раскрывает перед нами глубочайший смысл слова заблуждение. Мы искренне верим в существование неиз­менного «я», контролирующего ситуацию. Практика не пред­лагает нам поверить во что-то другое. Она просто рекомендует осмотреть остров и выяснить, есть ли там кто-то.

Бесполезно принимать представление о пустоте как абстрактную идею. Смысл в том, чтобы увидеть это воочию: все непостоянно, все взаимосвязано, ничто не обладает устойчивой сущностью, и каждый из нас является условием существования для всех других. Китайская Хуаянъ-сутра выражает эту мысль так: если мы изымем из Вселенной хотя бы одну пылинку, мир рухнет.

Четырнадцатое наблюдение проистекает из понимания пустоты:

Вы можете осуществить это наблюдение только после того, как в достаточной мере разовьете свою способность к сосредоточению, когда ваш ум станет совершенно спокойным и ясным и вы глубоко осознаете непостоянство вещей. Вы уже научились созерцать все три уровня, о которых мы тут говорили: тело, чувства и ум. Везде, куда бы вы ни смотрели, явления возникают и исчезают.

Они не подчиняются нашим желаниям и следуют некоему закону, который не нуждается в одобрении человека. Когда ваш ум обретает неподвижность, вы ясно видите, как явления при­ходят и уходят. Вы снова и снова убеждаетесь, что все дхармы пусты — но это не означает, что они бесполезны. Просто они не обладают постоянством в привычном нам смысле.

Четырнадцатое наблюдение имеет огромное практическое значение. Здесь угасает наша привязанность к вещам. Когда мы постигаем закон возникновения и исчезновения вещей — не просто понимаем его умом, но насквозь пропитываемся этим знанием, — то начинаем естественным образом отпускать все, за что держались ранее. Нет смысла за что-то цепляться там, где все непрестанно изменяется прямо у тебя на глазах.

Некоторые люди возразят, что в этом отношении практика нереалистична: «Мы связаны взаимоотношениями с другими людьми. У нас семьи, дети. Естественно, в нашей жизни есть привязанности. И мы не хотим от них отказываться». Я предла­гаю таким людям подумать о различии между привязанностью и любовью. Привязанность не тождественна любви, хотя их часто путают. И я уверен, что у нас есть возможность изба­виться от боли, обусловленной нашими привязанностями.

По мере того как мы наблюдаем действие закона непо­стоянства, в нас пробуждается разум, который я называю органическим, ибо он предшествует рассудочному мышлению. Мы редко обращаемся к этому разуму, потому что слишком заняты своими мыслями. Но человеческое сознание намного богаче, чем мы привыкли считать. В нем скрыты подлинные сокровища.

Можно включить в четырнадцатое наблюдение телесные ощущения. Вдыхая и выдыхая, вы постепенно успокаиваетесь и замечаете, что ваше тело живет активной жизнью. Тело не стабильно — оно представляет собой энергию, пребывающую в постоянном движении. Иногда состояние этой энергии при­ятно, иногда — болезненно. Но в любом случае эти состояния возникают и исчезают. Наши привязанности исчезают вместе с ними.

Можно выполнить эту же работу и с чувствами, которые несколько тоньше, чем телесные структуры, но тоже в конце концов исчезают, независимо от того, приятны они, неприятны или нейтральны. Состояния ума наблюдать еще труднее. Кроме того, мы больше привязаны к ним.

Например, люди очень привязаны к своей личной истории, такой, как они ее видят. У каждого есть своя личная история, и мы очень любим ее рассказывать. Если никого рядом нет, мы рассказываем ее себе — целый день. Когда происходит что-то новое, мы немедленно вплетаем это событие в свою историю, превращая его в очередное подтверждение наших старых тезисов.

Но когда вы начинаете воспринимать мысли как структуры и созерцать их — точно так же, как созерцали телесные струк­туры, — вы видите, что они очень механистичны и цикличны. Мы снова и снова прокручиваем одни и те же старые беседы, придумываем новые, которые никогда не состоятся. В мозгу человека пролегают глубокие колеи, направление которых обусловлено культурой и личной историей индивидуума. Многие такие колеи берут начало в поучениях наших роди­телей и учителей.

Тем не менее мы страшно гордимся своими мыслями и предоставляем им значительную власть над своей жизнью. Не будет преувеличением сказать, что люди поклоняются мышле­нию. Буддийское, христианское, мусульманское, научное — все эти разновидности мышления оказывают на нас огромное воздействие. Мы, фактически, рабы мыслей.

Но ведь они — всего лишь мысли. Они возникают и исче­зают и не более реальны, чем услышанный нами звук или боль в колене. Стоит вам это осознать — и ваша привязанность к мыслям начинает угасать. Вы знаете, когда мысли необходимы и полезны, и во всех остальных случаях не обращаетесь к ним. Это не значит, что мы приуменьшаем значение многих чудес, сотворенных при помощи силы мысли. Просто мы ставим мысль на подобающее ей место.

Прежде чем перейти к четырнадцатому наблюдению, вы долго созерцали ум и видели, как одни и те же мысли возникают снова и снова. Вам надоело клевать на эту наживку. Это все равно что в пятый раз смотреть «Унесенные ветром» — или в двенадцатый, если кому-то пяти раз мало. Первые одиннадцать раз вы были в экстазе, а на двенадцатый уже нет. Фильм больше вас не трогает. То же самое происходит с фильмом в вашем уме, если вы начинаете смотреть его достаточно внимательно.

Все продукты ума: страх, ненависть, любовь, зависть, жад­ность, сострадание, тревога, нежность — приходят и уходят. Если мы привязываемся к этим состояниям, нам хочется, чтобы одни из них длились подольше, а другие заканчивались побыстрее. Но, познакомившись с законом непостоянства, мы понимаем, что такие желания тщетны. Невозможно ухватиться за водопад. Созерцание этой истины подобно созерцанию природных явлений природы и доставляет не меньшее удо­вольствие.

В этом сила самадхи — того живительного покоя, который дается с практикой. Ваш ум становится чувствительнее. Войдя в самадхи, вы как будто впервые смотрите на то, что видели миллион раз.

На ранних этапах практики вы в той или иной степени осмысливаете увиденное и ограничиваете его рамками тех или иных концепций. Чтобы научиться видеть по-настоящему глубоко, требуются годы практики, в продолжение которых концепции всплывают миллион раз. Однако это не проблема. Понемногу процесс наблюдения становится все чище, и наконец вы видите вещи такими, каковы они есть, не приплетая к ним никакие истории. При этом ваши привязанности ослабевают. Для этого не нужно прилагать специальных усилий, все про­исходит само собой.

Мой наставник Аджан Чаа, видя, что люди Запада очень торопятся поскорее отпустить привязанности, советовал им умерить пыл. Он понимал, что человек не может отпустить привязанность, если он не пронаблюдал ее. «Узнав против­ника, — говорил Аджан Чаа, — ты приближаешься к победе».

Итак, тринадцатое наблюдение совершенно естественно перетекает в четырнадцатое. Когда вы осознаете непостоянство вещей, ваша привязанность к ним угасает, — так дерево отпу­скает созревший плод. Иногда созревание происходит очень быстро, иногда же на это требуются годы. Но, так или иначе, страдания понемногу ослабевают.

Последние четыре наблюдения мы с вами анализируем как замедленный фильм. В реальной же практике, если вы меди­тировали достаточно долго и дошли до последней четверки наблюдений, они могут промелькнуть очень быстро, поскольку представляют собой практически одно и то же. Будда разло­жил этот опыт на четыре фрагмента, чтобы показать нюансы. Тринадцатое наблюдение тут ключевое. Если достаточно глубоко рассмотреть непостоянство, остальное придет само собой.

Ключевое слово четырнадцатого наблюдения — «угасание» (на пали — вирага), иногда его переводят как «обретение бес­страстия». Подразумевается, что страсть цепляться за вещи, привязываться к ним ослабевает. Подобрать правильное слово при переводе пятнадцатого наблюдения еще труднее. Палийское слово ниродха иногда используется в качестве синонима к слову нирвана; его буквальный перевод — «раз­вязывание». Вы освобождаете ум, развязывая путы жадности, ненависти и заблуждения. Это же слово обозначает гашение огня, что в данном контексте может восприниматься как форма освобождения.

Фактически, это наблюдение — часть сложного анализа процесса, который начался с тринадцатого наблюдения. Вглядываясь в непостоянство, вы замечаете угасание при­вязанности к любым формам. В пятнадцатом наблюдении вы видите, что привязанности исчезают вообще. Аджан Буддхадаса называет это затуханием страдания.

В некоторых случаях, когда речь идет о прекращении отдель­ной привязанности, этот эффект может быть мимолетным и временным. Но и тогда ощущаем вкус освобождения и при­касаемся к нирване.

Подлинное освобождение означает абсолютную свободу от жадности, ненависти и заблуждения. Мы по-прежнему живем в мире, но уже не хватаемся за вещи, не отталкиваем их и не строим из них свое «я». Очевидно, не многие достигают полного освобождения от страданий, обретенного Буддой. Но ощуще­ние их прекращения имеет широчайшую гамму оттенков.

Очень важно понять, что прекращение не есть уничтожение. На ранних этапах практики мы встречались с такими негатив­ными состояниями, как страх, гнев, одиночество, страсть, и полагали, что освобождение подразумевает их уничтожение. Эго больше не хочет иметь что-то общее с такими качествами. Возможно, вначале всем нам присуще желание уничтожить их, однако в таком желании слишком много «я». И то состояние, которое мы при этом себе представляем, не есть настоящая свобода. Это всего лишь замена одного непреодолимого вле­чения другим.

В прекращении страданий нет «я». Ведь страдание проис­ходит от привязанности к вещам, воспринимаемым как «я» или «мое». И, естественно, это не конец боли. Тело состарится и будет болеть. Но это конец ненужных мучений, источником которых служит алчный ум.

Как говорил Аджан Чаа, проблема состоит в том, что мы слишком торопимся избавиться от всего, что нам не по вкусу. Понятно, что нам не нравится испытывать страх или одиноче­ство. Такие состояния мешают нам жить полноценной творче­ской жизнью. Но прежде чем сказать чему-то прощай, нужно сказать здравствуй. Таковы правила вежливости! Кроме того, иначе нельзя. Прежде чем распрощаться со страхом, нужно позволить ему проявиться в сознании, увидеть его и принять. Именно этому посвящены первые двенадцать наблюдений. Они шаг за шагом знакомят вас со структурами тела, чувств и ума.

Жизнь дает нам неисчислимые возможности познакомиться со своими негативными эмоциями, но наша культура не осо­бенно поощряет нас к этому. Зато она поощряет нас избегать и откладывать на потом знакомство с этими эмоциями, мириться с ними и отрицать их. Первые двенадцать наблюдений рас­крывают перед нами истинное положение вещей и помогают познакомиться с состояниями, внушающими нам страх. В некоторых случаях мы даже не подозреваем об этом страхе, ибо сумели подавить его.

Говоря о прекращении, мы подразумеваем не только нега­тивные состояния. Мы позволяем возникнуть любым структу­рам, дабы близко познакомиться с ними и пронаблюдать, как они разворачиваются. Мы никак не пытаемся их изменить. Мы постигаем их — не просто понимаем умом, но переживаем на опыте. Мы видим, что каждая такая структура непостоянна, лишена постоянной основы, и что отождествлять себя с ней невозможно.

Например, человек воспринимал страх как огромный камень, перегораживающий ему путь. Теперь же он видит, что страх больше похож на облако. Привязанность (в случае страха это может быть привязанность к ощущению безопас­ности) исчезает. Когда появляется страх, мы можем спокойно оставаться с ним, пока он не прекратится. Вот чему посвящено пятнадцатое наблюдение.

Есть разные уровни прекращения — все зависит от глубины и интенсивности нашей практики. Мы на некоторое время оставляем в покое то, что пытались удержать или оттолкнуть или относительно чего испытывали замешательство, — и сами остаемся здесь же и наблюдаем, — и затем наблюдаемое нами просто исчезает. Наша привязанность к чему бы то ни было ослабляется, и мы понемногу выходим из-под власти вещей.

Иногда люди, знакомые с психоанализом, замечают, что в результате медитативной практики у них исчезают те или иные проблемы, но все же остаются недовольны. Они не считают, что покончили с проблемой, если не проанализировали ее.

Однако наш метод не интеллектуален. Мы не столько решаем проблемы, сколько упраздняем их. Они сгорают в огне осознанности. Угасание привязанностей (четырнадцатое наблюдение) иногда называют путем, а их прекращение (пят­надцатое наблюдение) — достижением цели. Прекращение сопровождается огромной радостью, умиротворением и чувством освобождения. Мы перестаем страдать, поскольку перестаем цепляться за вещи.

Основная цель данной четверки наблюдений состоит в том, чтобы глубоко осознать факт непостоянства, увидеть, что все неопределенно. Это самый очевидный факт человеческого существования, но мы ведем себя так, будто точно знаем, что произойдет в будущем. Тем самым мы создаем самые разно­образные страдания.

Один из самых очевидных примеров непостоянства в современном мире — изменение спроса на трудовые ресурсы в связи с дроблением корпораций. Многие работники среднего и высшего управленческого звена, полагавшие, что их услуги будут востребованы всегда, вдруг оказываются не у дел. Этому даются самые разнообразные экономические и исторические объяснения — нередко очень любопытные и обоснованные, которые, однако, так или иначе сводятся к одному фундамен­тальному закону: все меняется.

Вы не услышите об этом законе в телевизионной анали­тической программе, он слишком фундаментален и вроде бы лишен конкретного содержания. Но если взглянуть на вещи в широкой перспективе, становится очевидно: те люди, которые думали, что их профессия будет востребована всегда, оши­бались. Ничто не постоянно. В течение некоторого времени (в действительности не так уж и долго) структура нашей эко­номики была довольно устойчивой. Теперь многое изменилось. И это не удивительно. Все остальное изменяется точно так же. Просто так происходит. И мы не способны контролировать происходящие изменения.

В буддизме есть три ступени обучения. Первая ступень — это книги, лекции и беседы со сведущими людьми. Вторая ступень — практика. Если вы прочли каждое сказанное Буддой слово, но не применили его идеи на практике, пользы от этого немного. Интеллектуальное понимание само по себе не обла­дает трансформирующей силой. Возможно, это интересно и в каком-то отношении полезно, но такой подход ограничен. Будда проповедовал с иной целью.

Третья ступень — глубокое проникновение в себя. Лишь заглянув в себя, мы можем положить конец страданиям. Вот в чем, собственно, и состоит цель учения Будды. Он не пытался создать философию. Будда был превосходным практиком.

Сидячая медитация и ритриты, где нельзя говорить, читать и писать, — это продуманный набор методов, позволяющих нам побыть наедине с собой, прекратить действие, прекратить попытки стать кем-то. Мы просто сидим неподвижно, такие, каковы мы есть. Это искусство требует искренности. Нередко оно зреет в течение длительного времени, но в конце концов приносит изумительные плоды.

В последних трех наблюдениях сутры мы видим, как раз­ворачивается процесс, начинающийся с глубокого созерцания непостоянства. Вот угасание, вот исчезновение, и наконец вы отпускаете все, за что держались, — не потому, что стараетесь отпустить, но потому, что держаться больше не за что.

Тут вы сосредоточиваетесь на отпускании как таковом, участвуя в этом действии не больше, чем в процессе дыхания. Вы просто наблюдаете, как это происходит.

У вас может возникнуть вопрос: «Что же я отпускаю?» Ведь в пятнадцатом наблюдении вы видели исчезновение любых структур. Но в четырнадцатом и пятнадцатом наблюдениях все еще может присутствовать «я», созерцающее эти процессы и ставящее себе в заслугу способность столь тонко и глубоко постигать увиденное. В шестнадцатом наблюдении исчезают последние остатки «я» и остается только видение. Вы отрекае­тесь от любого обладания, отказываетесь от любых привязан­ностей — даже от привязанности к практике.

Это путь к глубочайшей реализации человеческих возмож­ностей, вы можете пройти его в один миг или же он займет у вас годы. Слыша о «просветлении» или «пробуждении», люди полагают, что такое возможно лишь в отдаленном будущем. Некоторые примиряются с этим обстоятельством и занима­ются практикой. Другие отказываются от стремления к цели, которая столь далека.

Но практика непривязанности не является делом далекого будущего. Она — здесь и сейчас. Реализация наших наивысших возможностей всегда происходит в настоящем. Практика осво­бождения — непрерывный процесс. Мы видим, что привязаны к чему-то, и страдаем. Увидев это достаточно отчетливо, мы перестаем цепляться за вещи и освобождаемся.

Многие полагают, что достигнуть просветления означает достигнуть неизменно хорошего самочувствия. Понятно, что подобное заблуждение — не что иное, как результат очередного страстного желания. Истинное просветление означает способ­ность воспринимать то, что есть, таким, каково оно есть, без всякого желания что-либо изменить. Или, если вам все-таки хочется, чтобы что-то было иначе, нужно ясно видеть свое желание. Это непрерывный процесс.

В некотором отношении шестнадцать шагов Анапанасати- сутры представляют собой учебную программу. Можно воз­вращаться к каждому шагу снова и снова, постигая их все более глубоко и точно. Вы практикуете эти шаги до тех пор, пока не отпадает потребность в самой программе.

Овладев шестнадцатым наблюдением, вы перестаете цепля­ться даже за эти добытые тяжким трудом и отполированные до блеска инструменты, которые помогли вам прийти туда, куда вы пришли. Формализованная практика шестнадцати наблю­дений подходит к концу, но обучение продолжается. Однако теперь учится уже успокоенный ум, которому ничто не мешает адекватно реагировать на встающие перед ним задачи.

Начало вашего пути — в осознанном дыхании. Мастер дзэн Хогэн говорил, что вся Вселенная являет собой дыхание. Если сосредоточить на нем свое внимание, оно может привести вас к незамутненному источнику всех вещей. Можно называть этот источник природой Будды, нирваной, бессмертием — как угодно. Названия выдуманы людьми. Однако они указывают на глубочайшую из известных нам истин.

Анапанасати-сутру можно считать сокращенной, более практичной (и менее изящно оформленной) версией Сатипаттхана-сутры, которая является своего рода Декла­рацией Независимости для тех, кто практикует медитацию випассана. В Сатипаттхана-сутре Будда подробно объясняет Четыре Основы Осознанности. В Анапанасати-сутре он дает нам четыре четверки наблюдений для практической работы. Их мы с вами и рассмотрели в предыдущих четырех главах.

Наблюдения Анапанасати-сутры заканчиваются отрече­нием, которое подразумевает не отказ от чего-то, чем мы на самом деле владели, но ясное видение реальной природы вещей. Это прекрасно сформулировал Аджан Буддхадаса: мы возвра­щаем природе то, что по ошибке присвоили. Ни ум, ни чувства, ни тело, ни дыхание в действительности не принадлежат нам. Осознав это, мы не чувствуем себя обделенными. Наоборот, мы обретаем освобождение, которое обещал нам Будда.

Классические шестнадцать наблюдений представляют собой прекрасный курс медитативного тренинга, позволяющий нам прийти к полному освобождению. Однако многие люди, искренне желающие медитировать, не имеют времени для постоянных занятий или же склонности к ним. Таким людям нужна сжатая методика. Упасика Ки Нанайон, мастер медита­ции из Таиланда, сумел объединить четыре четверки наблюде­ний так, чтобы их можно было практиковать все вместе.

«Чтобы обрести твердость ума, — говорит он, — нам необ­ходимо научиться достаточно долго сохранять внимание на дыхании. Затем можно сразу сосредоточиться на явленных феноменах, дабы убедиться в том, что они непостоянны, неудовлетворительны и лишены устойчивой сущности. Мы постигаем это с каждым вдохом и выдохом. В конце концов твоя осознанность станет настолько устойчивой и сильной, что даст начало проницательности, необходимой для обретения ясного знания и видения».

После того как Аджан Буддхадаса поведал мне о шестна­дцати наблюдениях, он сказал, что их можно свести к двум. Я считаю, что эти два наблюдения представляют собой пре­красную методику для работы:

Работай над дыханием, пока не достигнешь уровня сосредоточенности и покоя.

Откройся для осознания всего, что возникает в теле-уме; постигни, что все это непостоянно, неудовлетворительно и лишено устойчивой сущности.

Иногда эту двухшаговую методику, объединившую в себе все шестнадцать шагов сутры, называют саматха-випассаной. Все, что всплывает в вашем сознании, когда вы практикуете согласно данной сжатой методике, непременно соответствует чему-либо, обнаруживаемому первыми двенадцатью наблюде­ниями сутры. Мудрость, характерная для последней четверки наблюдений, приходит, когда вы видите непостоянство явлен­ного мира и то, что за этим непостоянством скрывается.

Еще один метод: практикуйте первую четверку наблюдений за телом до тех пор, пока вы не научитесь входить в состояние покоя, а затем исследуйте одну из первых трех четверок наблю­дений с позиций четвертой. Этот подход более структурирован, чем предыдущий. Медитирующий выбирает в качестве темы для созерцания какую-нибудь одну четверку наблюдений (тело, чувства или состояния ума) и затем созерцает избранный объ­ект в контексте непостоянства всего сущего.

Традиционный метод подразумевает, что медитирующие развивают свою способность к глубокому сосредоточению, или дхьяне, начиная с сукхи. Одна из школ медитации учит, что человеку вообще не стоит практиковать випассану, пока он не испытал хотя бы одну дхьяну, однако этот процесс может потребовать значительного времени.

Еще одна школа поддерживает так называемый метод посе­кундного сосредоточения. Представители этой школы говорят, что нет необходимости развивать дхьяну — достаточно сосре­доточить и удерживать внимание на объекте до тех пор, пока этот объект существует, и убедиться, что он действительно появ­ляется и исчезает. Здесь непрерывности осознания уделяется большее внимание, чем глубине медитативного состояния.

Мое собственное мнение об Анапанасати-сутре менялось за то время, пока я практиковал ее, особенно с тех пор, как я сам начал преподавать медитацию. В этой книге я не пытался дать исчерпывающий комментарий к сутре, но стремился показать, как с ее помощью начать практиковать саматха-випассану. Я не считаю, что данный путь единственный, но твердо убеж­ден, что это один из путей. Необходима гибкость. Когда ко мне приходят ученики, стремящиеся освоить глубокое сосредото­чение, я поощряю их к этому. Способность к сосредоточению поможет им овладеть випассаной.

Но для того, чтобы в полной мере развить дхьяну, как пра­вило, требуются особые условия: долгий ритрит, тишина, отсут­ствие отвлекающих факторов, опытный учитель. Большинству из нас такие условия недоступны. Более того, тибетский монах Тара Тулку Ринпоче однажды сказал мне, что в наши дни даже человеку, постоянно погруженному в созерцание, нелегко развить дхьяну. Современный мир создает тонкие помехи, значительно усложняющие процесс по-настоящему глубокого сосредоточения.

Мой метод обучения является альтернативным по отно­шению к обоим этим подходам. Я не предлагаю ученикам с первого же дня практиковать випассану, но и не настаиваю на том, что они, прежде чем созерцать непостоянство, должны развить дхьяну. Я даю им время, чтобы они развили некоторую способность к сосредоточению, а затем знакомлю с випассаной. Обе практики дополняют и усиливают друг друга. Спокойный ум более склонен к постижению мудрости; в свою очередь, постижение мудрости помогает глубже погрузиться в покой.

Во время девятидневного ритрита я обычно посвящаю первые три дня исключительно дыханию, а затем ввожу випас­сану (при этом я учитываю, что некоторые участники ритрита захотят посвятить дыханию несколько больше времени).

Не существует жестко установленного порядка работы с двумя шагами сжатого метода. У каждого человека может быть свой подход, и не исключено, что этот подход со временем изменится. Одна моя ученица очень быстро и легко достигала глубочайших уровней сосредоточения, но панически боялась созерцать страх, гнев и одиночество. Я советовал ей исследовать эти мощнейшие энергии. Она сопротивлялась несколько лет, однако потом все-таки решилась на этот шаг.

Другому ученику было трудно сосредоточиться на дыхании, зато его очень интересовали сменяющиеся состояния ума. Такой интерес способствовал естественному сосредоточению, вполне достаточному для полноценной випассаны. Через неко­торое время этот ученик освоил сосредоточение.

Медитация — искусство. Для того чтобы ему обучиться, важно освоить оба режима: и сосредоточиваться исключи­тельно на дыхании, и расширять поле внимания, когда это уместно.

Любому человеку, практикующему медитацию, полезно познакомиться с Анапанасати-сутрой. Кто-то может работать с ней в классическом стиле, последовательно осуществляя шестнадцать наблюдений и постоянно углубляя свой опыт каждой четверки. Большинство же людей воспользуются сжатым методом. Сутра станет для них общим описанием того, что может произойти в ходе практики, а также поможет разобраться в том, что представляют собой те или иные воз­никающие состояния.

Пристальное созерцание непостоянства может произвести настоящую революцию в сознании, смещая внимание человека от содержания к процессу. Большинство из нас сосредоточены на содержании. Но подлинная практика випассаны требует, чтобы мы увидели следующее: всякое содержание возникает и исчезает. Содержания не реальны в том смысле, в каком мы привыкли считать, в них нет стабильности. Но прежде чело­век, практикующий медитацию, должен привыкнуть к самим содержаниям. Нельзя, чтобы эти содержания пугали или удив­ляли медитирующего, ибо тогда он будет склонен отторгать их или цепляться за них. Смещение внимания от содержаний к процессу представляет собой поворотную точку в практике, важный шаг к свободе.

Итак, я считаю, что с самого начала важно стремиться достичь спокойствия. В этом сложном мире нужно научиться ценить ту первозданную простоту и радость, которую дает сосредоточение на таких элементарных процессах, как дыхание. Кроме того, эта работа готовит медитирующего к випассане. Воспользоваться сжатой методикой не значит спешить и эко­номить время. Спешить некуда, рано или поздно все придет само.

Второй шаг сжатой методики иногда называют практикой неизбирательной осознанности. Стоит вам успокоиться, следя за дыханием, и вы оказываетесь один на один со своим опытом, таким, каков он есть. У вас нет планов относительно того, что осознавать; вы не за и не против любого опыта.

Я не рекомендую эту практику начинающим, поскольку тут очень легко себя одурачить: веря, будто вы медитируете, попасть во власть собственных мыслей. Но как только ваш ум научится спокойно пребывать с дыханием и обретет некото­рую устойчивость, откройтесь для всего, что к вам приходит. Старайтесь делать все меньше и меньше, пока не окажется, что вы не делаете ничего.

Оставшись один на один со своим опытом, вы видите, как исчезает все, что возникает. Позволяя вашему опыту развора­чиваться в собственном, присущем ему ритме, просто наблюдая за ним, вы обнаруживаете, насколько он богат.

Как сказал Юань By: «Из шестнадцати видов медитации практика младенца — наилучшая». У младенца нет ни идей, ни предпочтений, ни целей. Он просто воспринимает все, как есть. Ум младенца не знает, что произойдет в следующий момент. И что бы ни произошло — все хорошо.

Когда вы решаете воспользоваться сжатым методом, у вас неизбежно возникает вопрос: как долго нужно практиковать сосредоточение, прежде чем перейти к випассане? Тут очень важно ослабить нивараны, или помехи, затемняющие естествен­ное сияние ума: чувственные желания, беспокойство, леность, гнев и сомнения. Это не означает, что они вообще не должны появляться, просто медитирующему следует научиться узна­вать их и возвращаться к текущему моменту.

Дело в том, что, когда медитирующему трудно сосредо­точиться на дыхании, ему, зачастую, мешает именно одна из пяти помех. В таких случаях бывает полезно переключиться непосредственно на нее — дать ей внимание, которого она требует, поддерживая при этом тонкую связь с дыханием. Это не означает думать о помехе или раствориться в ней. Нужно совершенно осознанно созерцать ее на фоне ровного дыхания, помогающего сохранять внимание. Когда помеха ослабнет, можно опять сосредоточиться только на дыхании.

Иногда, практикуя неизбирательную осознанность, чело­век замечает, что начинает тонуть в одном состоянии ума за другим — анализирует, проводит психологические изыскания и не может сосредоточиться. Это сигнал, что нужно вновь на некоторое время сосредоточиться исключительно на дыхании и привести свое внимание в порядок при помощи осознанных вдохов и выдохов. Затем снова вернитесь к неизбирательной осознанности или же закончите сеанс медитации практикой саматхи. Последнее не означает, что вы делаете шаг назад в своих занятиях. Просто таково состояние вашего ума в данный момент. Беспокоиться тут не о чем.

Так же как последовательная проработка шестнадцати наблюдений сутры ничем не лучше сжатого метода, один шаг сжатого метода ничем не лучше другого. Мы отрабатываем саматха-випассану — не две ступени, но единую практику. Можете представить их себе как две руки, моющие друг друга. Когда вы практикуете випассану, дыхание никуда не девается. Аналогично — сосредоточиваясь на дыхании, вы видите, что оно непостоянно. Тут нет «или — или».

В конце концов, нас освобождает не что иное, как муд­рость, — не слово «мудрость», конечно, но глубокое постиже­ние непостоянства, которое оно подразумевает.

Учители тайской лесной традиции проводят аналогию между практикующим и пауком на паутине. Паук неподвижно сидит посреди своей сети, когда же в нее попадает насекомое, он опутывает его и съедает. Сеть медитирующего — беспре­дельность, охваченная умом. Его пищу составляет все, что он отчетливо видит, ощущает или понимает. Медитирующий видит, что все воспринимаемые им структуры непостоянны и лишены сущностной основы. Это помогает ему развить способность легко отпускать что бы то ни было и обрести непривязанность.

Итак, мы, подобно пауку, подолгу сидим в тишине. Это не пустая трата времени. Тишина тоже питает нас. В конечном счете мы учимся пребывать в осознанном покое; Буддхо — «тот, кто знает». Все возникает и исчезает, и все более продолжитель­ные периоды тишины — пища для созерцания.

Нужно сидеть, сохраняя полную восприимчивость и открытость. Вы отправляете свой ум-счетчик отдыхать. Жизнь свободно течет, но вы не тянетесь за ее плодами. Вы сидите рас­слабленно, бдительно, пребывая в уверенности, что она сама даст вам все, что необходимо для полноценной медитации. Все, что у вас есть, идеально подходит для практики, поскольку оно есть. Это — ваша жизнь в данный момент.

Ваше дыхание — фон наблюдаемого вами объекта. Иногда, особенно когда вы медитируете достаточно долго, дыхание может сливаться с объектом наблюдения (что бывает очень полезно, в частности когда вы работаете с такими сложными состояниями, как страх, одиночество или гнев). Тогда осознание дыхания и объекта превращается в некое единое поле. Покой и постижение мудрости развиваются синхронно.

На первых порах, когда вы практикуете неизбирательную осознанность, не имея должного опыта недеяния, ваша меди­тация сопровождается некоторыми усилиями. Подлинное неизбирательное осознание, которое развивается некоторое время спустя, не предполагает ни малейших усилий.

Поясню: существует тонкая грань между осознанием и осознанностью. Осознание есть нечто такое, что можно прак­тиковать, оно предполагает деятеля и усилие. Со временем осознание трансформируется в подлинную осознанность, которая является недеянием и совершенно свободна от уси­лий. В глубинах осознанности даже дыхание утрачивает свою значимость и перестает занимать особое место. Оно начинает восприниматься просто как непостоянный феномен — один из многих.

Есть индийская притча, которая может послужить хорошей иллюстрацией двух шагов сжатого метода. В роскошном дворце жил просветленный король. Однажды к нему пришел духовный искатель и спросил, как достичь просветления. Король сказал: «Наполни ведро до краев кипящим маслом, водрузи его себе на голову и обойди вокруг дворца, не пролив ни капли».

Весьма непростая задача. Духовному искателю пришлось немало поработать. Вначале он упражнялся с пустым ведром — учился удерживать его в равновесии на своей голове, стоя на месте, затем начал потихоньку двигаться. Потом он налил в ведро воду и, наконец, — кипящее масло. И вот однажды после долгих тяжких тренировок он сумел обойти дворец с ведром кипящего масла на голове, не пролив ни капли. Духовный искатель поспешил к королю, чтобы поделиться с ним своей радостью.

«Прекрасно, — сказал король. — А теперь расскажи мне, что в это время происходило во дворце».

Духовный искатель признался, что ничего не заметил. Все его внимание было поглощено ведром с маслом.

«Ладно, — сказал король. — А теперь повтори то, что ты уже сделал, и при этом не пропускай ничего из того, что про­исходит вокруг».

Дыхание — наше ведро с маслом. Оно помогает нам оста­ваться здесь и сейчас и сохранять ясность восприятия. Но вы должны научиться осознавать при этом все, что происходит во дворце вашего тела, во дворце ума, во дворце всего мира. Дыхание должно помогать вам не только в медитации, но и вообще все время. Смысл практики в том, чтобы научиться обращать внимание на свою жизнь. Дыхание же — путь ко всему, что не является дыханием.

Однажды вечером, во время занятий группы медитации я предложил присутствующим посидеть пять минут непо­движно. Одному из моих учеников, который занимался меди­тацией всего полтора года, это задание показалось достаточно сложным, но он подумал, что пять минут все-таки не очень много, и приложил все усилия, чтобы не пошевелиться.

Результат оказался комичным. В течение пяти минут можно было наблюдать, как этот человек буквально вянет, сидя на своей подушке для медитации. Усилия, которые он прилагал, чтобы сохранить неподвижность, утомили его настолько, что к концу пятой минуты он завалился вперед и едва ли не касался лбом пола.

За пять минут до конца того же занятия я сказал: «Хорошо. А теперь я хочу, чтобы вы прекратили медитировать. Сидите, как сидели, оставайтесь на месте, но медитировать не нужно». На протяжении всего занятия этот ученик напрягался, стара­ясь удержаться в правильной позе и уследить за дыханием. А теперь он расслабился и просто сидел. Оказалось, что это совсем нетрудно. Мало того, он заметил, что по-прежнему следит за дыханием.

Этот случай послужил ему уроком и может послужить уроком нам всем. Нередко именно старания мешают людям достичь цели. Вам следует научиться сдаваться — дыханию, своему телу, жизни, такой, какова она есть. И для того, чтобы этого достичь, нужно не стараться сдаться (противоречие, неправда ли), но прекратить всякие старания. Просто примите себя такими, каковы вы есть, там, где вы есть.

Цель неизбирательного осознания, на мой взгляд, состоит в том, чтобы «просто сидеть», осознавая, отпустив любые вспомогательные средства, методы, указания и техники. Мы пребываем в каждом мгновении с пустыми руками — просто остаемся собой, ни на что не претендуя. Не нужно ни с чем сражаться, не нужно к чему-либо тянуться и что-либо кон­тролировать. Не ищите, не ждите. Пусть каждое следующее мгновение приходит и безмолвно рассказывает свою историю. Мы не стараемся в чем-то разобраться. Наша практика состоит в том, чтобы просто быть собой.

Когда я впервые попал в Корею,учитель Сон Суним возил нас по всей стране и показывал статуи Будды в храмах. Однажды он сказал: «Сегодня я покажу вам статую Будды, которая считается самой прекрасной в Корее». Я не находил себе места от нетер­пения, ибо очень люблю статуи Будды. Шел дождь. Нам нужно подняться к храму, расположенному на вершине горы. Мы пять или шесть часов взбирались вверх по мокрому склону. Идти было трудно, мы то и дело поскальзывались и падали в грязь.

Наконец мы достигли вершины, вошли в храм и уселись на пол в пустом просторном зале. Над алтарем, где должна была находиться статуя Будды, висела небольшая исписанная иероглифами табличка. Разочарованные, мы попросили учителя прочесть ее нам. «Если ты не видишь Будду над этим алтарем, — гласила табличка, — тебе следует спуститься с горы и работать над собой». Эти слова произвели на нас сильнейшее впечатление. Мы поняли: не стоит ничего искать. Когда что-то ищешь, упускаешь то, что есть.

Одно из моих любимых буддийских поучений — бесстраст­ный обмен репликами между почтеннейшим Вебу Саядо из Бирмы и одним из его учеников:

Саядо: Скажи, не все ли мы дышим?

Ученик: Все, учитель.

Саядо: Когда же мы начинаем вдыхать и выдыхать? Ученик: Как только рождаемся, учитель.

Саядо: Дышим ли мы, когда сидим прямо?

Ученик: Да, учитель.

Саядо: Дышим ли мы, когда ходим?

Ученик: Да, учитель.

Саядо: Дышим ли мы, когда едим, пьем и работаем? Ученик: Да, учитель.

Саядо: Дышим ли мы, когда спим?

Ученик: Да, учитель.

Саядо: Бываем ли мы заняты настолько, что говорим: «Очень жаль, но сейчас мне некогда дышать?»

Ученик: Никто не может жить без дыхания, учитель.

Занимаясь с новичками, я стремлюсь с самого начала дать им правильное представление о медитативной практике. Первое занятие всегда посвящено постановке позы и простому, но важному искусству наблюдения за дыханием. Кроме того, я обу­чаю их медитации при ходьбе, — некоторые ученики склонны пренебрегать ею, но это очень важная часть нашей практики. И прежде, чем ученики уйдут с первого занятия, я инструктирую их, как интегрировать медитацию в повседневную жизнь.

Поначалу люди теряются. Они обнаруживают, насколько трудно сидеть и следить за дыханием, затем им приходится следить за дыханием во время ходьбы, и наконец, когда они уже собираются благополучно покинуть зал, я предлагаю им следить за дыханием постоянно — просто следить за каждым своим вдохом и выдохом с этого мгновения и до следующего занятия. «Встретимся через неделю. Желаю вам приятно про­вести время!»

Верный взгляд на медитацию совершенно необходим, и очень важно настроиться соответствующим образом с самого начала. Мы все склонны отождествлять буддизм с сидячей медитацией. На большинстве картин Будда изображен сидя­щим, то же касается и статуй. Он никогда не режет морковь на кухне и не подметает пол в зале для медитаций. Иконография буддизма ограничена сидячей практикой. Однако это не значит, что мы должны относиться к сидячей практике как к иконе. Нельзя ставить знак равенства между сидячей медитацией и практикой вообще.

Будда говорил, что необходимо развивать осознанность во всех четырех положениях: сидя, стоя, лежа и в движении. На самом деле, эти слова — только метафора. Будда имел в виду следующее: мы должны осознавать каждое мгновение своей жизни.

Однажды у Будды спросили, почему его монахи столь безмя­тежны и светлы. Он ответил: «Они не оплакивают прошлое, не стремятся к чему-то в будущем и остаются собой, что бы к ним ни пришло. Поэтому они так безмятежны». Будда даже не упо­минает о сидячей медитации, он говорит о повседневной жизни монахов. Анапанасати — путь к полной непрекращающейся осознанности, пролегающий через осознание дыхания.

Люди часто жалуются, что у них попросту не хватает вре­мени на медитацию. Они имеют в виду, что у них нет времени сидеть, — и это, вероятно, правда. Впрочем, скорее всего, найти время они все-таки могли бы, просто им невдомек, какую радость и пользу приносит сидячая медитация.

Но практика не сводится к сидячей медитации и потому специально отводить для нее время не нужно. Практика — это каждый миг вашей жизни. Где бы вы в данный момент ни находились и в каком бы ни были состоянии, сейчас самое время для практики. Как писал Догэн: «Если ты хочешь достичь таковости[6], практикуй таковость безотлагательно».

Меня познакомил с этой разновидностью практики мой первый учитель буддизма, мастер дзэн Сонг Сахн. Он гово­рил: когда мы сидим в зале для медитаций, нужно полностью отдаваться сидячей медитации. Когда мы моем посуду, нужно полностью отдаваться мытью посуды. Не следует проводить различий между этими видами деятельности, ибо жизнь — цельная ткань без швов.

Я не стану утверждать, будто сидячая медитация не зани­мает в нашей практике особое место. В процессе сидячей меди­тации человек намеренно ограничивает свою деятельность, чтобы остаться наедине с собой. Мы не говорим, не едим, не работаем. Мы не заставляем свое тело двигаться. Даже наше мышление изгнано нами из его высокого руководящего кресла и воспринимается как один из многих феноменов, которые мы не контролируем. Мы просто сидим и познаем себя такими, каковы мы есть.

И в то же время сидячая медитация не значит ничего. Как и все остальное, она способна порождать страдания, если мы к ней слишком сильно привяжемся.

Иногда пристрастие к формализованной практике может обретать почти патологические формы. Очень часто люди обращаются к медитации после жестоких ударов судьбы, видя в практике возможность исцелиться от боли. Сеансы сидячей медитации, девятидневные и даже трехмесячные ритриты становятся лечебным бальзамом для их душевных ран. Центр медитации превращается в своего рода полевой госпиталь для пострадавших в жизненных битвах.

И всегда находятся те, кто пытается поселиться в этом госпитале насовсем, — они живы и счастливы только во время занятий медитацией. За пределами центра медитации эти люди только и говорят, что о прошедшем или предстоящем ритрите. Они остаются в мире ровно столько времени, сколько нужно, чтобы заработать денег на следующий семинар. В жизни таких буддистов нет вообще ничего, кроме формализованной прак­тики. Они относятся к причудливой разновидности тихих шизофреников.

С определенной точки зрения эти люди — настоящие буд­дисты, посвятившие свою жизнь медитации. Но, по-моему, они не понимают главного. Я как главный врач этого полевого госпиталя знаю: да, человеку требуется некоторое время на то, чтобы залечить свои душевные раны. Но в какой-то момент я обязан отправить его обратно на фронт. Жизнь — настоящий учитель. Практика должна делать нашу жизнь полноценной, а не отрезать нас от мира.

Именно эту задачу решает Кембриджский Центр Медитации Постижения. Как обычно бывает?

Люди приходят на ритрит, где им предоставляются все усло­вия для медитации. Еда — в столовой, режим дня поддержи­вается звоном колокольчика, в зале для медитации — тишина. Все вокруг — колоссальная декорация, которая помогает погрузиться в себя.

Затем человек возвращается в Кембридж, и — бах! — оказы­вается в самой гуще нашего безумного мира. Иными словами, человек либо в одной ситуации, либо в другой, и они никак не связаны между собой. Я понял, что этот разрыв необхо­димо преодолевать. И вот мы, несколько единомышленников, открыли центр прямо посреди этого безумия. Мы создали место, где можно заниматься формализованной практикой в течение достаточно коротких промежутков времени (один день или в выходные), а затем возвращаться к своей обычной жизни. Мы хотели, чтобы формализованная практика была в меньшей степени отделена от повседневной жизни.

Все учители дхармы поощряют учеников переносить практику в повседневную жизнь, но нередко это наставление превращается в очередное клише, игнорируемое учениками, с точки зрения которых буддизм — это сидячая медитация, формализованная практика и ритриты. А уборка в доме, уход за ребенком и работа — просто жизнь. Но обратите внимание, сколько времени вы (сколь бы ни было велико ваше рвение) уделяете медитации, а сколько — повседневным делам.

Поэтому неверно считать наблюдение за дыханием формали­зованной практикой, ибо это означало бы превратить практику в нечто искусственное. На самом деле это образ жизни, ведь мы, прежде всего, заботимся о том, чтобы научиться осознавать каждый прожитый нами миг. В конечном счете это вовсе не техника и не практика. Это — нечто гораздо большее.

Я не считаю, что приготовление обеда, купание в ванной или разговоры с женой — нечто менее значимое, чем сидячая медитация. Ведь все это и есть наша жизнь. Взгляните на вещи непредвзято, и вы убедитесь, что это так. Практика — не часть жизни. Практика и есть жизнь. А жизнь — это практика.

Вот почему дыхание — оптимальный объект для наблюде­ния. Оно совершенно обыденно (мы дышим все время) и в то же время занимает особое место в нашей жизни (мы не можем жить без дыхания). В дыхании нет ничего сугубо буддийского. Дышат все. Кроме того, оно необычайно транспортабельно. Мы везде берем его с собой. То есть, если вы решили рабо­тать с дыханием, у вас всегда при себе будет то, что нужно для практики. Сколько бы раз вы ни забывали о дыхании в течение дня, к нему всегда можно вернуться. Еще один вдох. Еще один выдох.

Некоторые полагают, что требование постоянно следить за дыханием — метафора. Мы и в самом деле говорим не бук­вально. Вероятно, нет на свете человека, который мог бы осо­знавать каждый свой вдох в течение дня. Кроме того, у разных людей разный темперамент. Те, кто с удовольствием следят за дыханием во время сеанса сидячей медитации, зачастую не любят следить за ним в других ситуациях, и это нормально. Дыхание должно способствовать осознанности, а не мешать ей. Если вам проще сохранять осознанность, не следя за дыханием, пусть будет так.

Однако не следует утверждать что-либо наверняка, не предприняв искренних усилий освоить практику. Многие ученики убеждаются, что чем больше внимания они уделяют дыханию в течение дня, — принимая пищу, занимаясь мытьем посуды, слушая музыку, прогуливаясь по лесу, — тем легче им это дается. Их способность удерживать внимание на дыхании усиливается, кроме того, само дыхание становится все более живым и ярким. Хотя, конечно, от одних моих слов толку мало. Просто попробуйте, и вы все поймете сами.

Дж. Кришнамурти совершенно недвусмысленно говорил, что главный учитель человека — жизнь и что практика не должна прекращаться ни на мгновение. Что касается меня, я не всегда был ярым приверженцем практики сохранения осо­знанности с помощью наблюдения за дыханием. Несколько лет назад я познакомился с учением китайского мастера по имени Сюй Юнь. Он проводит ритриты с использованием коанов и наставляет монахов удерживать коан в сознании в течение всего дня — с момента пробуждения до самого сна.

Некоторое время спустя мне в руки попала его книга. Там он то же самое говорит о мантрах: целый день удерживайте в сознании мантру. На первый взгляд, тут есть противо­речие — над чем работать, над коанами или над мантрами? Однако в конце концов я понял, что метод для этого учителя не главное. Каков бы ни был метод, погрузись в него всем сердцем. Чем больше ты используешь любой метод, тем больше толку. Современные жители Запада пока мало практикуют анапанасати с полной отдачей, а ведь это могло бы принести им немало пользы.

На Западе активным популяризатором идеи работы с дыха­нием в повседневной жизни является учитель Тик Нат Хан. В его книгах очень много практических рекомендаций. Но, например, Буддхадаса говорит о повседневной жизни мало. Чтобы облегчить практику своим ученикам, я советую им для начала привносить осознанность в какое-то одно повседневное занятие. Это может быть что угодно: душ, бритье, приготовле­ние завтрака, сам завтрак (или любая трапеза, которую человек совершает в одиночестве). Если вы полностью погрузитесь в одно занятие и вам это понравится, скоро вы привнесете осо­знанность и в другие дела.

Речь вовсе не идет о развитии сверхвнимания. И, конечно, не нужно привносить в свою повседневную жизнь дополни­тельное напряжение. Наоборот, осознание должно исключить лишние усилия и облегчить любую деятельность. То же касается и сидячей медитации. Тут главное выполнять за один раз только одно дело и мягко направить все внимание на свои действия.

Один из лучших способов развития осознаности — отме­чать моменты, когда вы действуете неосознанно. Например, застилая утром кровать, вы строите планы на вечер, вспоми­наете то, что было вчера, или же погружаетесь в фантазии. В таких ситуациях следует поступать точно так же, как во время сидячей медитации: отметьте, что отвлеклись, и, ни в чем себя не упрекая, вернитесь к своему занятию. И пусть при этом дыхание играет роль фона, помогающего вам осознавать свои действия. Практикуйте такое осознание неосознанности столько, сколько нужно, не задумываясь о своих успехах, и вы увидите, насколько это вас изменит.

Иногда ученики неправильно понимают совет следить за дыханием в течение всего дня. Они уделяют дыханию непро­порционально много внимания и забывают об окружающем мире. Если у такого буддиста спросить во время беседы, следит ли он за разговором, он ответит: «Нет, я слежу за своим дыха­нием». Это неправильно. Дыхание — дверь в здесь и сейчас, оно должно помочь вам уделять настоящему больше внимания, а не меньше.

Бывают минуты, когда можно уделять внимание почти исключительно одному дыханию. Вы едете в лифте, стоите в очереди в магазине, ждете, пока клерк заполнит какие-то бумаги, — в подобных случаях большинство людей почти не присутствуют в настоящем, их внимание блуждает и рас­сеивается. Попробуйте в такой ситуации сосредоточиться на дыхании, хотя бы в течение нескольких вдохов и выдохов, и вы станете гораздо спокойнее и собраннее — ведь вы сопри­коснетесь с энергией.

Многие ситуации, доставляющие нам неудобство, — пре­красный повод для практики. Тик Нат Хан советует исполь­зовать красный сигнал светофора аналогично тому, как в монастырях используют гонг (звучание гонга возвращает отвлекшихся монахов к настоящему). В некоторых буддийских странах в гонг периодически звонят даже в офисах. В таких случаях принято прекращать работу, делать три вдоха-выдоха и таким образом возвращаться в здесь и сейчас.

Люди нередко раздражаются, когда им приходится оста­навливаться на красный сигнал светофора, — сказывается утомление. Но ведь можно использовать светофор как повод вернуться к дыханию, сосредоточиться и встряхнуться (а также напомнить себе, что не стоит слишком торопиться). Точно так же можно использовать и звонок телефона. Пускай он прозво­нит несколько раз, а вы тем временем вернитесь к дыханию. Таким образом, вы не просто осознанно возьмете трубку (вме­сто того, чтобы механически реагировать на внешний стимул и хвататься за телефон едва он зазвонит), но и подготовите себя к предстоящей беседе.

Я постоянно бываю то в Кембридже, то в Бостоне и нередко пользуюсь метро. Люди часто жалуются, что поездки в обще­ственном транспорте утомляют и подавляют их. Я же с удовольствием езжу на длинные расстояния и медитирую во время этих поездок: без специального одеяния, без подушечки, без колокольчиков и благовоний. Обычный пассажир метро. Я сосредоточиваю свое внимание на текущем опыте и пребы­ваю здесь и сейчас (не испытывая при этом чувства подавлен­ности). Любые промежутки времени, которые люди терпеть не могут, например, ожидание в аэропорту или в приемной у стоматолога, можно использовать точно так же. На самом деле, нет никакой необходимости когда бы то ни было убивать время. Наоборот, его всегда можно оживить при помощи осо­знания.

Я очень люблю пешие прогулки. Мало того что они полезны для здоровья, гуляя на свежем воздухе всегда можно практико­вать осознание. Медитируйте во время ходьбы. Сосредоточьтесь на своих шагах, на ощущениях в теле, на дыхании — на любом факторе, который возвращает вас в настоящее. Я часто во время долгих прогулок созерцаю свой ум (девятое наблюдение) — это всегда было одним из любимейших моих занятий. Дэвид Гай, который помогал мне в работе над этой книгой, занимается плаванием и использует его для работы над осознанием. Любая физическая деятельность — подметание листьев, стрижка газо­нов — является идеальной возможностью для практики.

Конечно, если я во время прогулки встречаю друга, от меня требуется внимание иного типа. Беседа представляет собой ком­муникативную деятельность, требующую сосредоточенности на словах собеседника, при этом дыхание из объекта наблюдения превращается в фон. Умение слушать — настоящее искусство, причем отчасти утраченное, поскольку люди то и дело отвлека­ются от разговора или обдумывают, как ответить собеседнику. Подлинное внимание к словам собеседника — редкостный дар. Оно делает беседу намного интереснее и содержательнее.

Я очень часто провожу личные беседы с учениками, как во время ритритов, так и в нашем центре в Кембридже. Это очень интенсивная процедура: один за другим к тебе приходят люди, чтобы обсудить те или иные аспекты своей практики. Когда ученик говорит, я сосредоточен на его словах и на том, чтобы быть открытым (как открыт по отношению ко мне он). Дыхание, как фон, помогает мне в этом. Кроме того, я обяза­тельно на несколько секунд возвращаюсь к дыханию между беседами, чтобы взбодриться и подготовиться к общению со следующим человеком.

Бывают ситуации, когда вообще неуместно обращать вни­мание на дыхание. Если вы заняты каким-то исключительно сложным делом — операцией на головном мозге, или прочи­щением зубного канала, или огранкой алмаза, — возможно, правильнее сосредоточить все свое внимание исключительно на работе. В этом и будет заключаться осознанность: полнос­тью погрузиться в выполняемую задачу. Если вы замечаете, что ваше внимание отвлеклось, верните его. Принцип тот же, однако в данном случае вы используете в качестве объекта внимания не дыхание, а свою задачу.

Так или иначе, главный критерий один и тот же — целесо­образность. Если осознание дыхания помогает вам сохранить внимание на ситуации, следите за дыханием. Если не помо­гает — не следите.

В нашем кембриджском центре я выдаю ученикам распе­чатки со следующими рекомендациями относительно того, как практиковать осознанность в течение всего дня:

По возможности делай только одно дело за один раз.

Полностью сосредоточь внимание на том, что делаешь.

Если ум отвлекся, верни его.

Возвращай ум обратно хоть сто тысяч раз.

Исследуй то, что тебе мешает.

1. По возможности делай только одно дело за один раз.

Знаменитое дзэнское наставление гласит: «Когда сидишь, сиди. Когда идешь, иди. Не мечись из стороны в сторону».

Всегда уместно задавать себе вопрос: Что я делаю в этой ситу­ации? Если вы моете посуду, просто мойте ее. Если вы ведете машину, ведите (это особенно актуально в наши дни, когда водители, изредка поглядывая на дорогу, курят сигареты, слу­шают радио и разговаривают по сотовому телефону). Когда я вижу наклейку на бампере «Лучше бы я сейчас играл в гольф», мне становится любопытно, где тот, кто сидит за рулем этого автомобиля? Конечно, не исключена ситуация, когда вам необ­ходимо поддерживать разговор с человеком, который сидит рядом с вами на переднем сиденье, но и тогда несложно выде­лить главное действие и сосредоточиться на нем.

Иногда человек оказывается в ситуации полного хаоса. Если нечто подобное происходит с вами, оставайтесь в этой ситуа­ции и внимательно рассмотрите ее. Это может быть сопряжено с некоторым беспокойством, однако у вас больше шансов обрести ясность, если вы смиритесь с неопределенностью и избежите искушения предпринять те или иные действия про­сто потому, что она кажется вам непереносимой. Хаос ведет к ясности, если он осознан. Тут может помочь сосредоточенность на дыхании, поскольку благодаря ей вы не позволяете своему уму действовать импульсивно. Иногда мудрость заключается в том, чтобы воздержаться от действий.

Нередко меня спрашивают: можно ли успеть сделать все необходимое, если выполнять только по одному делу за раз? Да, можно, и куда более эффективно. Занимаясь одним делом, вы менее напряжены и более внимательны, и это вполне ком­пенсирует то время, которое вам удалось бы сэкономить, если бы вы занимались несколькими делами сразу.

И еще люди опасаются, что, следуя правилу «Не больше одного дела за раз», они растеряют всех своих знакомых.

Я не предлагаю вам во время пасхального ужина забиваться с тарелкой в угол и там в молчании сосредоточенно поедать угощение. За праздничным столом нам приходится есть, пить, говорить и слушать, используя необходимое в подобных ситу­ациях круговое внимание. Самадхи в таких случаях должно быть одновременно устойчивым и гибким. От вас требуется непринужденно переходить от сосредоточенности на одном человеке к восприятию всего, что происходит вокруг, — так широкоугольный объектив фотоаппарата может охватить обширную панораму. Детали выделяются менее отчетливо, зато охват шире.

В нашей жизни нет ничего сложного, — или может не быть ничего сложного, если делать по одному делу за раз. Требования тех или иных возникающих ситуаций обычно ясны и понятны. В дом вбежал ребенок, чтобы рассказать вам о чем-то? Так выслушайте же его!

2. Полностью сосредоточь внимание на том, что делаешь.

Наше внимание полностью сосредоточено только в тех случаях, когда между нами и выполняемой нами задачей ничто не стоит. Если перед вами полная раковина грязной посуды, а ваш ум переполнен отвращением, нетерпеливыми подсче­тами, сколько времени уйдет на то, чтобы все это перемыть, и мыслями о фильме по телевизору, — вы отделены от своего действия. Руки моют посуду, а ум — нет. Такое разделение означает, что вы живете не полностью.

Полностью отдать работе ум и тело, обрести близость и единство со своим действием — это и есть то, что китайские мастера называли «давать жизнь жизни». Так рождается «делание без делателя» — состояние не менее глубокое, чем просветление. У вас всегда есть возможность сосредоточить внимание на своей жизни здесь и сейчас, как в обыденных, так и в нестандартных ситуациях.

В следующий раз, когда вы будете выполнять какое-нибудь простое дело, постарайтесь заметить, не сопутствуют ли вашим действиям какие-либо посторонние мысли. Это, конечно, не означает, что не следует думать вообще. Если ситуация тре­бует обдумывания — думайте! Но когда все, что от вас требу­ется, — это заполнить налоговую декларацию, — заполняйте ее, и ничего более.

Если ум отвлекся, верни его.

Иногда ум уходит в сторону так далеко, что вы вообще забываете о деле. В других случаях блуждание ума намного слабее. Со временем, благодаря практике, вы научитесь отчет­ливо видеть, как мысли мешают вам сосредоточиваться на действии. Не пытайтесь вернуть себя к действию усилием воли, просто осознайте, что вы отстранились от своего дела, и это вернет вас обратно. Посторонние мысли сгорают в огне внимания.

Возвращай ум обратно хоть сто тысяч раз.

Очень важно возвращать свой блуждающий ум мягко и без упрека. Практика состоит не только в том, чтобы пребывать с объектом, но также и в том, чтобы, увидев себя отвлекшимся, грациозно вернуться.

Исследуй то, что тебе мешает.

Если ум снова и снова отвлекается на что-то, полезно при­стально изучить то, что его отвлекает. Возможно, он пытается привлечь ваше внимание к чему-то, что вам следует сделать или же, наоборот, делать не следует. Жизнь умеет напомнить о себе, когда мы реагируем на нее неадекватно. В очередной раз отвлекшись на что-либо, сосредоточьтесь на помехе (если позволяет ситуация). Уделите ей некоторое время и затем вер­нитесь к своей основной задаче.

Искусство привнесения практики в повседневную жизнь сводится именно к такому смещению фокуса внимания. Выполняйте только одно дело и отдавайтесь ему полностью, но будьте гибкими: если ваш ребенок вернулся домой с разбитой коленкой и весь в слезах, значит, мытье пола уже не является для вас главной задачей. Отставьте швабру в сторону и полностью переключите свое внимание на ребенка.

Осознанная жизнь требует от нас искреннего интереса к происходящему и мягкой, но неустанной решимости: вы то и дело засыпаете, так что не забывайте снова и снова будить себя. Слишком часто люди приступают к занятиям медитацией без радости — с угрюмой решимостью на лицах и амбициозными планами в уме. Китайский мастер By Мынь говорил, что такая практика «подобна кандалам и железным цепям». Для того чтобы овладеть искусством осознанной жизни, необходимо приложить усилия, но эти усилия не должны быть отягощены духом соревнования и самоосуждения. Настоящая осознан­ность делает наш ум легче и свободнее.

Некоторые полагают, что привносить простоту в свою жизнь — то же самое, что себя ограничивать. Это не так. На самом деле простота делает нашу жизнь полнее. Мы говорили о необходимости отыскать эту простоту в медитации, но не менее важно перенести ее в повседневную жизнь. Подлинное удовлетворение нам приносит не бесконечное стремление к новым целям, а умение радоваться мелочам, которые в дей­ствительности и составляют нашу жизнь.

Моя бабушка любила рассказывать следующую старую еврейскую притчу. Жил на свете человек по имени Бунка Цвейг. Бунка вел праведную жизнь, был добр и великодушен к людям, работал не покладая рук и нежно заботился о своей семье. После смерти он попал на небеса. У райских врат его встретили ангелы и сказали:

Поздравляем, Бунка. Ты жил достойно и праведно. Теперь ты на небесах. Можешь просить что угодно. Что ты хочешь?

Бунка задумался, но ничего не смог придумать.

Не стесняйся, Бунка, — подбодрили его ангелы, — ты же на небесах. Ты всегда заботился о других, больше чем о самом себе, и вполне заслужил любую награду. Просто скажи, чего ты хочешь.

Бунка опять погрузился в раздумья, и снова не смог ничего придумать.

Давай же, Бунка, — торопили ангелы, — ты уже в раю. Здесь есть все, чего только может пожелать твоя душа. Проси! Наверняка ты чего-нибудь да хочешь.

И снова Бунка долго думал. Наконец он ответил:

Ладно. Вы можете устроить так, чтобы я получал по утрам булочку и чашку кофе?

Я надеюсь, что эта книга станет не просто комментарием к Анапанасати-сутре, который поможет кому-то углубить свою медитативную практику, но и привлечет к занятиям новых людей. Сама сутра позволяет надеяться на это. Она описывает практику целиком — начиная с наблюдения за вдохом и выдо­хом — и вплоть до полного просветления.

В конце каждого ритрита я даю новичкам советы относи­тельно того, как медитировать дома. Лучше всего заниматься медитацией ежедневно, в специально отведенном месте — выделите для этого тихий спокойный уголок в своем доме. Сложно сказать, как долго должен длиться сеанс. С новичками я начинаю с пятнадцати или двадцати минут и постепенно довожу продолжительность медитации до сорока пяти минут и более.

Во время ритритов сеансы медитации продолжаются от трид­цати минут до часа — чаще всего, сорок пять минут. В нашем кембриджском центре сеанс длится час. Продолжительность не столь важна, как регулярность. Полезно сидеть чуть дольше, чем хочется, чтобы пронаблюдать ту часть ума, которая сопро­тивляется занятиям, но мучить себя не нужно. По той же при­чине очень важно заниматься даже в те дни, когда вам этого не хочется. Если человек медитирует только тогда, когда желает этого, он знакомится лишь с той частью своего ума, которая любит занятия.

Хочу особо подчеркнуть, сколь полезно иметь учителя и место для интенсивных занятий. Люди часто спрашивают, как отличить хорошего учителя. Трудно сказать. Во многих странах не существует системы аккредитации буддийских учителей. Кое о чем можно судить исходя из того, где и у кого учился этот человек. Важно, чтобы учитель был опытным, ибо с опытом глубина постижения углубляется. И наконец, нужно просто присмотреться к учителю, так же, как вы делаете это в любой другой сфере жизни. Если, по-вашему, он искренен и увлечен, начните с ним работать, а там посмотрите.

В нашей стране есть немало центров медитации, и можно найти учителя, пройдя ритрит при одном из них. Иногда эти центры выпускают брошюры, где есть информация об учи­телях, и вы можете выбрать того, кто, с вашей точки зрения, подходит вам лучше всего. Кроме того, интенсивная практика, осуществляемая во время ритритов, исключительно полезна сама по себе, а выполнять ее в домашних условиях может быть нелегко.

Даже если поблизости от вашего дома нет учителей или медитативных центров, можно регулярно ездить туда, где они есть. Таким образом, вы сможете обрести и учителя, и сангху (группу практикующих). В древние времена люди нередко в течение многих месяцев практиковали медитацию само­стоятельно, но регулярно приходили к учителю за советом и наставлением. Вы тоже можете следовать этой модели.

Если вы не нашли поблизости центр, можно попытаться организовать группу самостоятельно. Пусть даже вы найдете только одного человека, интересующегося медитацией, все равно вы можете встречаться раз в неделю, практиковать медитацию сидя или при ходьбе и слушать записи лекций учителей. Иметь единомышленников очень важно. Вы полу­чаете моральную поддержку и не чувствуете себя в изоляции. Со временем ваша группа может вырасти до двух, трех, четы­рех человек. Многие крупные буддийские центры начинали именно так.

Кроме того, практикуя медитацию, очень важно придержи­ваться определенных этических стандартов. На протяжении веков буддисты следовали пяти наставлениям, и даже суще­ствовала специальная церемония, когда они эти наставления «принимали»: не убивать, не брать того, что не предложено, воздерживаться от неправедных проявлений сексуальности, воздерживаться от неправедного использования речи, не употреблять средств, затемняющих разум. Эти наставления требуют комментариев, но они совпадают с минимальными требованиями любого цивилизованного общества.

Эти наставления — не правила, навязываемые извне, а рекомендации, которые способны помочь вам жить осознанно. Внутренняя мудрость подсказывает нам, что следовать им требует обыкновенный здравый смысл. Тик Нат Хан видит в этих наставлениях ориентиры, подобные Полярной звезде. Мы не можем достичь их (никто не избежал неправедного использования речи), но они указывают нам общее направ­ление движения. Они словно предупреждающие знаки: стоп, такое поведение порождает проблемы.

В традиционном буддийском учении есть три области практики, и обычно считается, что их нужно прорабатывать последовательно: сила — этика, самадхи — сосредоточенность, спокойствие и ясность ума и панна — мудрость, которую мы называем випассаной. Обучение начинается с этики, основан­ной на пяти наставлениях, после чего следует медитативная практика и, наконец,ученик достигает истинной цели — мудро­сти.

Но по сути эти три сферы вообще невозможно разделить. Для того чтобы принять этические наставления, нужно изна­чально в некоторой мере обладать мудростью. Например, если человек собрался воздерживаться от неправедного использо­вания речи, ему нужно видеть, что неправедная речь влечет за собой страдания. В противном случае это наставление не имеет для него никакого реального смысла.

Кроме того, чтобы следовать наставлениям, необходима некоторая осознанность. Нужно сознавать, что разговор содер­жит возможности как праведной, так и неправедной речи. Люди создают очень много страданий своими словами.

Дыхание может помочь нам обдумать свои слова. Иногда лишь секунды отделяют нас от того, чтобы сказать то, чего говорить не следует. Сосредоточившись в эти секунды на дыхании, мы обретаем ясность мысли, необходимую, чтобы промолчать. Один ученик рассказывал мне о том, как однажды он был в каких-нибудь тридцати секундах от неблагоразумного использования сексуальной энергии. Он хотел женщину и чувствовал, что она тоже его хочет. Но он на тридцать секунд сосредоточился на дыхании и сумел отказаться от соблазна. В одолевавшей его фантазии было много общего со сторонними мыслями, отвлекающими людей от медитации.

Он увидел, что эта близость вынудила бы его врать и, конечно, негативно сказалась бы на взаимоотношениях как в его семье, так и в семье той женщины. Иными словами, в данной ситуации мудрость взяла верх. Именно в этом власть пяти наставлений. Они помогают предотвратить многие стра­дания.

Впрочем, в жизни бывают ситуации, когда необходимы и правила, навязываемые извне. Но я намного больше верю тем наставлениям, которым человек следует, видя присущую им мудрость, — все обдумав и осознав, что следует вести себя именно так, а не иначе. Когда мудрость, обретаемая в процессе медитативной практики, сочетается с осознанностью, внешние моральные предписания оказываются не то чтобы не нужны, просто они становятся совершенно очевидными. Зачем делать то, что обязательно станет причиной страданий для тебя и твоих близких? Однако до того, как человек обретет доста­точную духовную зрелость, — а многим для этого требуется немалое время, — они приносят несомненную пользу.

Кроме того, человеку, практикующему медитацию, полезно развить в себе здоровую боязнь перед ситуациями, которые могут повлечь за собой страдания, и здоровую способность раскаиваться в заведомо неправильных поступках. Да, и то и другое может проявляться чрезмерно. Но если, сделав нечто нехорошее, мы испытываем раскаяние, полезно прочувство­вать его в полной мере, дабы познакомиться с ним столь же близко, как с любыми другими эмоциями. Это поможет вам воздержаться от неразумных действий в будущем.

В конечном счете практика не отделена от остальной жизни. Не нужно никакой одержимости, не следует превращать работу с дыханием в идола. Я часто предлагаю ученикам ответить на простые вопросы: «Умею ли я жить? Умею ли я есть? Знаю ли, сколько мне нужно спать? Умею ли заботиться о своем теле? Способен ли я общаться?» Однажды я понял, что не умею жить, — это был один из самых поучительных моментов в моей жизни. Я, взрослый человек, доктор философии, профессор солидного университета, не умею жить. И я начал учиться. Я понял, что осознанность может научить меня всему, что мне нужно.

Особенно много осознанность может дать нам в сфере человеческих взаимоотношений. В наше время эта область привлекает к себе больше внимания, чем любая другая, и все же в большинстве случаев мы муссируем одни и те же идеи и прибегаем к старым поведенческим моделям. Человеческие взаимоотношения представляют собой плодородную почву для практики, особенно если удается использовать их как зеркало, в котором вы видите себя.

Как правило, мы полагаем, что другие люди злят нас, радуют или же ввергают в уныние. Буддийская философия утверждает следующее: когда происходит А, происходит и В. Это не то же самое, что сказать: А служит причиной В. Если ваш партнер делает нечто такое, что вас злит, вы можете отнестись к этому как к ценной возможности изучить свой гнев. Если регулярно сосредоточиваться на каком-либо состоянии, оно со временем неизбежно ослабнет. Любые взаимоотношения — даже самые сложные — помогают нам узнать что-то о себе. А новые знания о себе не могут не сказаться на наших взаимоотношениях.

Рассказывают, что в одной из общин Гурджиева был очень неприятный человек, изрядно действовавший всем на нервы. В конце концов этот человек почувствовал, что окружающие относятся к нему враждебно, и ушел. Но Гурджиев догнал его и заплатил ему, чтобы он остался. Гурджиев понимал, что столь несносный тип может преподнести общине более цен­ные уроки, чем иные учителя. Это не означает, что вы должны годами поддерживать отношения с неприятными вам людьми. Очевидно, расстаться с ними будет мудрее. Но как минимум, сделав это, вы осознаете, что не стоит заискивать перед обсто­ятельствами и стараться любой ценой угодить всем.

Расскажу вам об одном из самых ярких своих воспомина­ний. Мой учитель-буддист Сон Суним решил открыть центр медитации в Нью-Йорке. Вместе с нами — группой учеников —- он колесил по городу в поисках помещения. В конце концов мы оказались на четырнадцатой улице. Отвратительное, надо сказать, место — винные лавки, наркоманы, наркоторговцы. Хотелось сразу же бежать оттуда, не оглядываясь.

Я никогда не забуду реакции нашего наставника: «Нет-нет, все не так просто. Чем хуже, тем лучше!» Он понял, что это место обладает огромной, хотя на первый взгляд и негативной, энергией и организовал там вполне успешный центр. Дело вовсе не в том, что Сон Суним слепо искал позитив во всем. Так, неко­торое время спустя он попытался организовать еще один центр в другом месте, но понял, что новое место никуда не годится, и вскоре без всякого сожаления съехал оттуда. Он умел ясно видеть ситуацию и не делал скоропалительных выводов.

Я хотел бы закончить наш разговор о практике и повседнев­ной жизни беседой о ритритах. В других странах буддийскую медитацию как правило практикуют монахи. Но у нас, по раз­ным причинам, медитацией, в основном, занимаются миряне, причем это далеко не единственное их занятие. Медитация очень помогает им в повседневной жизни. Но и этим мирянам весьма полезен длительный ритрит.

Я не собираюсь расписывать здесь прелести ритритов, однако уверен, что они могут углубить вашу практику, как ничто другое. Я руковожу ритритами как учитель и еще еже­годно устраиваю для себя месячный одиночный ритрит. Кроме того, в первые годы практики я совершал множество ритритов в качестве ученика. Я считаю, что они дают бесценный опыт. Многие мои ученики нашли возможность совершать ритриты регулярно.

Бывают различные формы ритритов. У нас, в кембриджском центре, организуются сеансы медитации, продолжающиеся целый день, ритриты выходных дней и трехдневные ритриты (выходные плюс какой-нибудь праздничный день). В Центре Медитации Постижения мы, кроме ритритов выходных дней, проводим также девятидневные ритриты. Люди приезжают к нам в пятницу, живут целую неделю и уезжают в следующее воскресенье.

День ритрита проходит по строгому расписанию. Мы встаем рано, первый сеанс медитации начинается в 5:45. В 6:30 мы завтракаем и затем с 7:15 до 8:15 работаем.Утро поделено натри сеанса сидячей медитации и два сеанса медитации при ходьбе. То же самое после обеда. Вечером у нас два сеанса сидячей медита­ции и один сеанс медитации при ходьбе, а также беседа о дхарме. Если не считать ежедневных личных бесед с учителем, участники ритрита не разговаривают, не смотрят друг другу в глаза, не пере­писываются. Мы также просим учеников не читать и не писать. В течение этих девяти дней практикующие остаются наедине со своим сознанием.

В других традициях расписание дня может быть иным, но все буддийские школы, отводящие центральную роль меди­тации, настаивают на необходимости длительных ритритов. Люди, давно практикующие медитацию, могут совершить трех­месячный ритрит при Обществе Медитации Постижения, а в некоторых традициях ритриты длятся годами.

Очевидно, ритрит представляет собой особую среду, значительно отличающуюся от того, что мы имеем в повсе­дневной жизни. За многие века были разработаны различные типы ритритов, благодаря которым практикующие получают уникальную возможность заглянуть в себя. И, несомненно, ведущую роль в занятиях всегда играет сидячая медитация. Впервые предпринимая ритрит, многие медитирующие даже высказывают сомнение, смогут ли они сидеть так долго. Что ж, к этому действительно нужно привыкнуть.

Второй по важности, на мой взгляд, является медитация при ходьбе. Кроме этого, есть и работа, и вкусная вегетарианская пища, а так же перерывы и вечерняя беседа о дхарме. Но вполне естественно, что некоторым людям, особенно начинающим, кажется, что самое главное в ритритах — сидячая медитация. Для многих так оно и есть.

Кроме того, начинающие склонны проводить черту между ритритами и обычной жизнью. Как я уже отмечал, у некоторых людей возникает страстная привязанность к интенсивным занятиям. Они с нетерпением ждут очередного ритрита, а повседневную жизнь стараются вообще не замечать. Точно так же многие полагают, что во время ритрита важна лишь сидячая медитация, а остаток дня считают пустым времяпре­провождением.

Подобные разграничения, несомненно, ложные — это одна из самых сложных проблем буддийской практики. Поскольку учители подчеркивают важность сидячей медитации, ученики делают вывод, что она является сущностью буддизма и что только благодаря ей можно достичь настоящего успеха. Однако если мы подчеркиваем важность повседневной жизни, ученики начинают пренебрегать сидячей медитацией.

Сложность в том, что правильны оба подхода. Сидячая медитация очень важна и занимает особое место в нашей прак­тике, что неустанно подчеркивали все учители на протяжении многих веков. С другой стороны, невозможно переоценить и значение повседневной жизни.

Я полагаю, что проблема — в самом стремлении разделять эти сферы. Лучше всего выработать целостный подход к прак­тике и не считать один ее аспект более важным, чем другой. На мой взгляд, ритриты предоставляют идеальную возможность обучения, но при этом я не устаю подчеркивать (и поначалу многие видят в этом некий парадокс) важность повседневных мелочей в жизни участников ритрита.

В конце концов, даже во время ритрита нам приходится про­сыпаться утром, чистить зубы, принимать душ и одеваться. Мы принимаем пищу и ходим в уборную. Так же, как и в обычной жизни, у нас есть работа и есть медитация (просто изменяется соотношение времени, уделяемого тому и другому). Все не так, как обычно, и в то же время так же. Жизнь идет своим чередом.

«По меньшей мере, у нас тут не завязываются взаимоот­ношения друг с другом!» — часто возражают мне участники ритритов. И слава богу, отвечаю я им. Но даже и здесь есть различия: хотя во время ритрита контакты между людьми происходят (некоторые участники живут по двое в комнатах, другие работают группами), все же, когда люди не разговари­вают друг с другом, их взаимоотношения носят совсем другой характер, чем в обыденной жизни.

Кроме того, есть и такое явление, как «дхармический роман», когда кто-то воображает, что у него незримая любовная связь с другим участником ритрита. Но рано или поздно человек пони­мает, что эта связь — лишь у него в голове (возможно, одно­временно он осознает, что то же самое нередко бывает с ним и во внешнем мире). Некоторых же раздражает до бешенства, что кто-то из участников ритрита ходит во время медитации слишком медленно или же носит слишком яркие носки.

Я пытаюсь подтолкнуть медитирующих к тому, чтобы они воспринимали ритриты как повседневную жизнь. Сидячая медитация важна, медитация при ходьбе важна, но есть еще трапезы и перерывы после трапез. Есть необходимость вставать по утрам и одеваться. И есть работы, распределяемые между участниками ритрита.

Существуют разные способы распределения этих работ. При длительных ритритах некоторые учителя распределяют работы после того, как немного познакомятся с учениками. Например, во время своей поездки в Корею я оказался одним из трех американцев, приехавших туда практиковать дзэн. Мое появление стало событием: меня представляли как бывшего профессора, рассказывали, где я преподавал. Очень важная персона. Поэтому, когда распределяли работу, учитель поручил мне убирать в туалете.

Одно время я позволял медитирующим выбирать работу самостоятельно. Нравится готовить? Нарезайте овощи. Любите возиться с растениями? Хорошо, трудитесь в саду. Но потом я заметил, что многие постоянные участники прибывают в центр за много часов до начала ритрита, чтобы записаться на свою любимую работу — как правило, легкую, приятную и не отнимающую много времени.

Тогда я решил изменить процедуру и стал распределять работы наугад. Есть список работ, и каждый новоприбывший получает следующее назначение из списка. В результате вообще исчезает возможность выбора (исключения делаются лишь по медицинским соображениям).

Я поступаю так не из вредности. Просто мне не хочется, чтобы ритрит казался его участникам уютным защищенным местом, где человек сам определяет свою участь. В нашем спи­ске сотни работ. Некоторые из них просты и приятны (резать овощи, вытирать пыль в помещениях), другие нет (мыть убор­ную, чистить кастрюли). Случается, что ученики, получившие тяжелую работу, злятся на тех, кому приходится легче, чем им. Однако, исследуя возникающие при этом эмоции (гнев, отвра­щение, возмущение царящей в жизни несправедливостью), они очень многое могут узнать о себе.

И вообще, чем бы ни были заняты участники ритрита помимо медитации сидя или при ходьбе, они в действитель­ности выполняют два дела: режут овощи или моют туалет и в то же время работают над собой.

Я советую ученикам относиться к ритриту не как к некоей особой среде, где должно происходить что-то необыкновен­ное, а видеть в нем просто часть своей жизни: секунда, за ней следующая, и ни одно дело не предпочтительнее другого. Наша задача всегда остается неизменной: присутствовать здесь и сейчас. У вас не будет иной задачи, даже когда вы обретете просветление.

В качестве иллюстрации рассмотрим дыхание. Чтобы вдох­нуть, нужно вначале выдохнуть — очистить легкие от старой порции воздуха и освободить место для новой. Точно так же, чтобы вдохнуть новый опыт, необходимо освободиться от старого. Возможно, прежний опыт был поистине прекрасен (глубочайший покой и умиротворение во время медитации) или же неприятен вам (беспокойство и душевная боль), в любом случае, он завершился, и пора идти на обед. Если прежний опыт остается с вами, то ваш новый опыт окрашивается в его цвета и вы не можете в полной мере прочувствовать все, что происходит здесь и сейчас.

Если медитирующий относится к ритриту именно так, ему потом проще вернуться к своей обычной жизни. Некоторые люди приходят в замешательство, когда после девяти дней тишины оказываются в центре Бостона или в суматохе город­ского аэропорта. Они поневоле начинают сравнивать окружа­ющую их суету с идиллическим покоем, испытываемым ими во время ритрита, и огорчаются, видя, как исчезает самадхи. Но ведь самадхи нельзя удержать, нельзя удержать ничего, и ваша задача — бодрствовать, какими бы ни были обстоятельства. А в полной мере «вдохнуть» аэропорт можно только после того, как «выдохнешь» ритрит.

За всеми формами буддийской практики и даже за самим Буддой стоит жизнь, которую нужно прожить. Наш подлин­ный учитель — жизнь; все, что в ней есть, входит в программу обучения. Вопрос вот в чем: готов ли учиться ученик? Ни одна форма обучения — сидячая медитация, медитация при ходьбе, уборка в доме, беседа с другом — не уникальна, и в то же время уникальна каждая из них, так же как и каждое про­житое нами мгновение. Когда мы это осознаем, начинается настоящая практика.

В самом сердце нашей практики, а также за всем, что ее составляет, — тишина. Современный мир забыл о тишине, возникает впечатление, что наша культура способна оценить только все более сложные и утонченные сочетания звуков. Но медитация совершается в тишине, и в глубокой тишине про­ходят ритриты. Просветление называют великой тишиной. В этом смысле буддийская практика не в ладу с культурой.

Большинство из нас дорожит тишиной. Каждый может вспомнить, как он вздыхал с облегчением, когда переставал шуметь кондиционер или холодильник. Родители маленьких детей говорят об изысканной тишине на исходе дня, когда малыши уже в кроватях, телевизор выключен и дом погру­жается в безмолвие. Часто люди стараются уехать в отпуск куда-нибудь в тихое местечко, и мы ценим те моменты, когда можем уединиться у себя в комнате и почитать книгу или написать письмо.

Тишина, которая окутывает нас во время медитаций, намного глубже. Она позволяет нам погрузиться в неизъяс­нимый покой.

Я начал говорить с учениками на эту тему несколько лет назад. Одна из причин, почему я решил уделять такой тишине особое внимание, состоит в том, что некоторые люди, даже достаточно далеко продвинувшиеся в медитативной практике, достигая ее порога, пугаются и отступают. И я задался вопро­сом: что делать с удерживающей их силой?

Приблизительно в то же время мне на глаза попалась жур­нальная статья, посвященная исследованиям океана, где было сказано, что морские глубины — последняя неизученная тер­ритория на Земле. Мне невольно подумалось, что автор статьи забыл еще об одной неизученной территории — человеческом сознании.

Конечно, некоторые близлежащие области ума достаточно изучены и тщательно проанализированы. Но впереди безбреж­ные просторы, куда нам еще предстоит добираться в течение грядущих веков и тысячелетий. Немногие смельчаки уже делали туда вылазки и, вернувшись, поведали об увиденном. А ведь многие даже не подозревают о существовании этих пространств. Роберт Турман назвал людей, практикующих медитацию, психонавтами. Мы — исследователи удивитель­ного космоса.

В жизни большинства современных людей слова занимают огромное место. Мы говорим, читаем, пишем, думаем, мыслим. Язык — великое человеческое изобретение (хотя другие био­логические виды вполне обходятся и без него), но он настолько привычен, что мы не понимаем, сколь многое на нем завязано. Я не преувеличу, если скажу, что мы поклоняемся языку или стали его рабами. Мы приравниваем его к самой жизни.

Другой аспект нашей жизни, причем непосредственно связанный с языком, — это действия: мы делаем вещи, пере­мещаем их, складываем в кучи, выстраиваем по порядку. Мы занимаемся физической деятельностью даже просто ради удо­вольствия, в качестве отдыха.

И в области языка, и в области действия наша культура — в сравнении с другими культурами современности и, особенно, культурами прошлого — весьма богата. У нас больше вещей, больше планов и больше различных способов использования мышления и языка, чем когда бы то ни было в истории челове­чества. Мы более чем богаты. Мы купаемся в роскоши.

Но внутри мы нищие. Нас терзает духовная жажда, наши души измождены. Вероятно, именно поэтому у нас столько внешних вещей. Мы пытаемся утолить ими свой голод, но тщетно. Как кажется, он неутолим.

Не менее велик и наш голод общения. Недавно один мой знакомый,увлекающийся скалолазанием, взахлеб рассказывал мне о прелестях Интернета. Предыдущим вечером он общался с неким скалолазом из Сибири. Это прекрасно, ответил я, но беседовал ли ты в последнее время со своей женой и детьми? Наша технология творит чудеса, но ничуть не помогает нам в реальной жизни. Я уверен, что если бы сибирский скалолаз постучал в дверь моего знакомого, тот сразу же позвонил бы в полицию, ведь он готов общаться только через монитор, а не лицом к лицу.

Я вовсе не собираюсь принижать технологию. Компьютер — как и язык — прекрасное изобретение человечества. Я пишу эту книгу, сидя за компьютером. Мне и в голову не приходит сомневаться в том, что Интернет — чудесный источник инфор­мации, величайшая библиотека в мире, в которую мы можем войти в любой момент, коснувшись клавиатуры пальцами. Но если бы накопление информации могло спасти человечество, мы давно уже были бы спасены.

Я особенно четко осознал неполноценность знаний этого типа более двадцати лет назад. В то время я жил в Корее и обучался вместе с монахом по имени Бйок Йо Суним — одним из самых прекрасных людей, когда-либо встреченных мной. Он излучал почти зримую радость, дарованную ему практикой. Бйок очень любил людей и обладал изумительным чувством юмора. Однако он был совершенно неграмотен и даже не умел написать свое имя.

Однажды, беседуя с ним через переводчика, я выяснил, что он считает Землю плоской. Я был ошеломлен и, естественно, решил просветить его. Вспомнив то, чему нас учили в школе, я стал приводить стандартные аргументы: если бы Земля была плоской, как можно было бы объехать вокруг света? Почему корабли не падают за край Земли? Бйок только смеялся в ответ и твердо стоял на своем. Я так ничего и не добился.

Наконец он сказал: «Ладно, может быть, вы, люди Запада, и правы. Я просто безграмотный мужик. Земля круглая, вы это твердо знаете, а я слишком туп, чтобы постичь такое. Но сделало ли это знание вас счастливее? Помогает ли оно вам решать жизненные проблемы?»

Нет, не помогает. Все наши знания оказались бесполезными в этом отношении.

Несмотря на все, что мы узнали, люди не научились даже простому искусству жить вместе. В нашем распоряжении невероятные технологии, позволяющие связаться с теми, кто живет на обратной стороны планеты, но мы по-прежнему не умеем ладить с соседями и родственниками.

В чем-то наша культура воспарила в небесные выси, а в чем-то тащится черепашьим шагом. Мы в плену у иллюзии. Зачарованные ловкими фокусами технологии, люди поверили, будто производимые ими вещи могут принести счастье. Мы сами и зрители, и фокусники. Мы сами себя водим за нос.

Нужно глубже исследовать свое сознание. Нас окружают буйные луга, необозримые плодородные земли, а мы возде­лываем убогий клочок огорода. Да, мы прекрасно поработали на своем участке, но пора исследовать и то, что вокруг. Пора отвлечься от строительства, производства, бессмысленных передвижений, разговоров, мыслей и чтения.

Слово тишина не точно отражает то, что я пытаюсь сказать. В общем-то для этого не годится ни одно слово. Ведь я исполь­зую слова для описания чего-то, что является полной противоположностью словам (хотя верно и то, что слова приходят из безмолвия). Иные учители в других культурах описывали то же самое при помощи слов пустота и ничто. Но эти слова недостаточны.

Тишина, в том смысле, в каком я использую это слово, представляет собой определенное измерение бытия. В ней можно жить. Именно туда стремится любая духовная жизнь. Это воистину бесконечное безграничное пространство, испол­ненное абсолютного покоя. Можно сказать, что такая тишина находится внутри нас — ведь именно там мы ее ищем, — хотя на определенном этапе исследования такие слова, как внутри и снаружи, так же как и пространные рассуждения, в которые я вынужден тут пускаться, не значат абсолютно ничего.

Вся известная история человеческой цивилизации — язык, культура, мысль, коммерция — неизмеримо мала в сравнении с тем, что остается вне поля нашего зрения. Тишина представ­ляет собой некое измерение бытия, и для некоторых людей это измерение главное. Такие люди учатся жить в мире тишины и привносить ее в мир действия.

Вас, читающих эти строки, очевидно, это измерение также интересует. Иначе вы вообще не взяли бы такую книгу в руки или уж точно не дочитали бы до этой страницы. Однако не подумайте, что я осуждаю все остальное — то, к чему все при­выкли, — хотя иногда может показаться именно так.

Я просто хочу сказать, что мы утратили равновесие. Мне приходится высказываться резко, чтобы показать людям, что в жизни есть много такого, о чем они даже не догадываются. Люди живут в мире слов и действуют в соответствии с ними. Мы должны изменить ситуацию и выйти из-под власти языка, только тогда у нас появляется возможность попробовать на вкус беспредельную тишину.

Первый шаг в этом направлении мне помог сделать мой учитель буддизма, мастер дзэн Сунг Сан. Он приехал в США из Кореи, зная всего десять-пятнадцать английских фраз. Но наставник пользовался этими фразами необычайно искусно, — он выказал себя мастером дхармического звука. В США он первое время зарабатывал на жизнь ремонтом стиральных машин в автоматических прачечных и обходился всего двумя репликами: «Эта ломаться? Я чинить». Тем не менее очень скоро он приобрел репутацию мастера дзэн, и по пятницам вечерами к нему приходили чуть ли не сто человек (многие из которых были с университетским образованием), чтобы послушать его речи, скомпонованные все из тех же пятнадцати фраз.

В традиции, которую я преподаю, беседы учителя с уче­никами достаточно неформальны, но в традиции дзэн они проходят строго в соответствии с ритуалом. И потому, что бы я ни говорил наставнику Сунг Сану во время тех бесед, он неизменно отвечал одно и то же: «Слишком много мыслей!» Затем Сунг Сан звонил в колокольчик, и я должен был уходить. Это было очень унизительно. Наконец однажды я ощутил во время медитации глубочайшую безмятежность, — при наличии достаточного количества времени мы все открываем для себя тишину, — и пришел на беседу к мастеру, окрыленный этим опытом. Я с гордостью рассказал ему, что за время всего сеанса медитации в моей голове промелькнуло лишь несколько мимо­летных мыслей. Он посмотрел на меня озадаченно и спросил: «А что плохого в мыслях?»

Наставник хотел объяснить мне, что проблема не в самих мыслях, а в неправильном использовании мышления, в нашем пристрастии к нему.

В конце концов я поехал вместе с ним на год в Корею. Отчетливо помню день нашего отлета. Я тащил целый мешок книг — мои драгоценные книги о дхарме, мои незаменимые проводники в мире буддийской практики.

— Что это такое? — спросил мастер.

— Мои книги, — ответил я.

— Ну нет, — отрезал он. — Этот год ты не будешь читать книги.

— Не читать книг! Целый год! Да он просто не понимает, с кем разговаривает. Сказать такое еврею-интеллектуалу из Бруклина — книгоголику!

— В этом вся твоя проблема, — заключил Сунг Сан. — Ты знаешь слишком много. Ты знаешь буквально всё.

Мне пришлось очень трудно. Иногда я ловил себя на том, что жадно читаю этикетки на бутылках с кетчупом, — настолько изголодался по английскому слову. Но я последовал совету мастера и не читал книг целый год. Это было настоящее освобождение. С тех пор я отношусь к чтению иначе, чем прежде, — легче и без привязанности.

Точно так же во время наших ритритов в Обществе Медитации Постижения мы просим участников не читать (даже классические буддийские тексты) и не писать (даже дневник). Исключение этих двух видов деятельности помогает человеку смягчить постоянный шум мыслей в голове и глубже погрузиться в тишину.

Тишина пуглива. Она приходит только тогда, когда хочет, и только к тем, кто ее любит. Ее не заманить расчетом, не захватить силой, не вызвать требованием прийти. Она не ответит, если у тебя есть на нее какие-то виды или ты хочешь как-то ее исполь­зовать. И она не слушает приказов. Приказывать тишине — все равно что приказывать человеку полюбить тебя.

Существуют методы сосредоточения, позволяющие достичь тишины, но такая тишина груба, надуманна, хрупка и неу­стойчива, — она слишком зависит от различных условий. Та тишина, о которой говорю я, намного глубже. Она ждет нас. Ее не схватить. Мы не создаем ее, а ищем свой путь к ней. И для того, чтобы к ней подойти, необходимы кротость, спокойствие и невинность.

На пути к тишине множество препятствий. Главное из них — невежество. Как прийти к тишине тем, кто даже не знает о ее существовании? Впрочем, хотя я тут много говорю о труд­ностях, главное понять, что тишина доступна людям. Обрести ее могут не только отшельники, живущие в пещерах Гималаев. Это может каждый.

Первая часть пути к тишине лежит через осознанное дыха­ние. Как правило, когда новичок садится в медитативную позу и начинает следить за дыханием, первое, что он замечает, — это непрестанный шум. Тибетцы называют этот этап практики «водопадом ума». Не слишком крупное достижение. Вы обнару­живаете, что ваш ум подобен водопаду, — он шумен и текуч.

Но на самом деле таков ум каждого человека, просто боль­шинство из нас об этом не знают. Увидеть это — важный шаг. Скорее всего, миром правят люди, не осознающие, что их ум подобен станции нью-йоркского метро. Стоит ли удивляться тому, в каком состоянии находится наша планета и как обстоят у нас дела?

Есть старый еврейский анекдот. Один человек раздобыл где-то отрез роскошной ткани и решил пошить себе костюм. Он пришел к лучшему портному в городе, тот долго снимал с него мерки и попросил прийти через пару дней. При следую­щей встрече портной сказал: «Костюм не готов. Зайдите еще через пару дней».

Это повторялось четыре или пять раз, и заказчик начал бес­покоиться. Наконец портной выдал ему безупречно сшитый, красивейший костюм.

Блеск! Изумительная работа, — сказал хозяин обновки. — Но вы только подумайте: на эту вещь вам пришлось потратить больше времени, чем Богу на то, чтобы сотворить мир.

Да, — ответил портной. — Но вы посмотрите на мой костюм и посмотрите на этот мир.

После того как мы видим водопад ума, состояние дел в мире нас больше не удивляет. Однако не нужно проявлять нетерпения, оно тут ничем не поможет. Просто посидите в течение некоторого времени, стараясь следить за вдохами и выдохами. Ваш ум непременно успокоится, и вы ощутите, что бывают моменты, когда дыхание становится мягким и нежным и вы — таким же, как оно. И еще, может быть, вы заметите, сколь много покоя в паузах между вдохами и выдохами.

Почувствовав этот покой, вы ощутите вкус тишины и испытаете прилив сил. Вы встретились с очень чистым видом энергии, но многое у вас еще впереди. Такие краткие встречи дадут вам веру, необходимую, чтобы двигаться дальше. А когда имеешь дело с тишиной, исключительно важно верить.

Помните, что стараться прийти к тишине бесполезно.

Умиротворение, достигаемое практикой саматхи, позво­ляет приблизиться к тишине. Но войти в нее можно, только подружившись со своим шумом, близко его узнав. Больше всего шума производит эго, склонность привязываться к тому, что мы называем «я» или «мое». Эго знает, что в мире тишины ему нет места, поскольку тишина не принадлежит никому. Там эго ничего не сможет присвоить себе.

Лучше всего приближаться к тишине (когда вы к этому готовы) через неизбирательное осознание. Некоторая глубина тишины достижима и посредством сосредоточения, но осозна­ние приведет вас к тишине совсем другого качества. Чаще всего люди встречаются с такой тишиной во время долгих ритритов, когда уму хватает времени на то, чтобы замедлить свой бег.

Вы сидите, следя за дыханием, и позволяете мыслям, чув­ствам, звукам, ощущениям, душевным и телесным состояниям приходить и уходить свободно. Вначале ваше внимание изби­рательно: вы направляете его туда или сюда. Но со временем оно расфокусируется, даже дыхание оказывается не в фокусе, и вы осознаете все происходящее в целом. Вы сидите здесь и сейчас, в состоянии полной дружелюбной и заинтересованной восприимчивости, не приветствуя и не отвергая ничего из того, что приходит.

Когда уму позволено вот так блуждать, он в конце концов устает от самого себя. Ведь в действительности он постоянно повторяет одни и те же вещи. В конце концов его утомляет собственный шум, он успокаивается, и тогда вы оказываетесь на пороге необъятного мира тишины.

Иногда во время ритритов медитирующие, впервые услы­шавшие о неизбирательном осознании, говорят: «Ничего не происходит». Мы привыкли, что в нашей жизни непременно что-то должно происходить, и совершенно не умеем ценить отсутствие событий. Однако последнее — очень важный пер­вый шаг в царство тишины. Ничего делать не нужно — просто оставайтесь в этом состоянии.

И еще для понимания тишины важно знать, что путь к ней берет начало в практике випассаны, которая основана на три­надцатом наблюдении сутры. Вы позволяете вещам возникать в вашем уме, видите, что все они непостоянны, и, отпустив их, встречаете тишину. В свою очередь, тишина дает ясность уму, и тогда вы видите непостоянство вещей еще более отчетливо. Такая ясность видения позволяет вам еще глубже погрузиться в тишину. То, что я называю мудростью, и тишина взаимно усиливают и углубляют друг друга.

Это правда, что на пороге тишины люди порой испытывают страх. Всеобъемлющее панорамное внимание, сопутствующее неизбирательному осознанию, смещает эго с центрального места, которое оно считает своим по праву. Эго начинает бес­покоиться: что будет с ним в тишине, где для него вообще нет места? Этот страх подобен страху перед смертью, ибо вхож­дение в тишину означает для эго временную смерть. Понятно, что эго боится.

Такой страх вполне преодолимое препятствие, ибо он — не более чем еще одна разновидность шума. Встреча со страхом — очень ценный опыт, и все, что при этом нужно, — это просто оставаться с ним. Со временем, как и любое другое явление, он уйдет. И тогда останется только тишина.

Исходя из собственного опыта и из наблюдений за своими учениками я заключил, что для достижения тишины необхо­димо смириться с одиночеством и принять смерть. Эти вещи тесно связаны между собой — особенно с точки зрения эго. Мы боимся остаться одни и боимся умереть, именно это и стоит между нами и тишиной.

Поэтому очень полезно осознать смерть. Помимо того что такой опыт ценен сам по себе, он помогает нам войти в царство тишины. Ведь тишина вызывает страх лишь потому, что она, подобно смерти, неведома нам. В действительности же царство тишины прекрасно и безмятежно, но ум об этом не знает. И еще полезно устроить длительный одиночный ритрит, чтобы постичь одиночество. Подружившись с одиночеством, намного проще прийти к тишине.

В связи с этим я хочу рассказать вам одну очень личную историю. Недавно после долгой болезни умер мой отец. Мы любили друг друга, и я тяжело переживал его смерть. Иногда мне казалось, что я преодолел скорбь, но потом она опять возвращалась. Я такой же человек, как все, и мне не чужда склонность отрицать, подавлять и рационализировать свои чувства.

Я отвез урну с прахом отца в Ньюберипорт, штат Масса­чусетс, где часто провожу одиночные ритриты, и высыпал его пепел в Атлантический океан (который папа очень любил) в устье реки Паркер. Затем я отправился домой. В тот день мне открылись такие глубины печали, о каких я даже и не подозревал.

До этого в моей скорби присутствовала жалость к себе, а также жалость к отцу. Я был сосредоточен на себе, и это мешало свободному течению моей печали. Но тут я ощутил, что ничто не мешает мне глубоко погрузиться в нее. В конце концов печаль прошла. Осталась лишь безграничная тишина.

В этот день я очень много узнал о том, как эго заслоняет от нас наши истинные чувства и сколь много открывается нам, когда мы отпускаем его. Еще одно название тишины — абсо­лютное присутствие, которое возможно только в случае абсо­лютного отсутствия «я».

Медитирующие часто спрашивают, что им делать, когда они наконец достигнут тишины. На практике люди ведут себя по-разному. Одни все еще боятся тишины и потому входят в нее ненадолго, чтобы сразу же вернуться. Другие пребывают в тишине, воспринимая ее как дверь к чему-то еще и ожидая каких-то дальнейших событий. Она и есть дверь в абсолютное, но если попытаться воспользоваться ею, она не откроется.

Если слишком напряженно ожидать каких-то особых собы­тий, тишина просто распадется. Исчезает она и в том случае, если мы попытаемся превратить ее в свой личный опыт, дать ей название, взвесить, оценить, сравнить с другими пережи­ваниями, прикинуть, как мы опишем ее своим друзьям и как можно сложить о ней стихи.

А нужно просто сдаться ей. Позволить ей быть. Из моих слов вы можете заключить, что тишина подобна пустоте, пре­кращению настоящей жизни, однако такое впечатление может возникнуть у вас только из-за неадекватности используемого мною языка. Тишина есть нечто гораздо большее.

Я советую медитирующим делать при встрече с тишиной лишь одно — не делать абсолютно ничего. Купайтесь в тишине, и пусть она что-то делает с вами. Из собственного опыта вы узнаете, что слово «тишина» не очень подходит для описания ваших переживаний. Ведь в действительности это заряженное состояние, исполненное жизни. Невозможно представить себе нечто более живое. Энергия тишины тонка, чиста и несет в себе колоссальную мощь.

И еще тишина исполнена любви и сострадания. Побывав в объятиях тишины, вы возвращаетесь в мир более открытыми и мудрыми. Нет, вы не получаете никакой новой информации. Просто вы становитесь добрее, чувствительнее, сострадатель­нее. Этого не достичь специальными усилиями, но если вы любите тишину как таковую, она сама одарит вас сполна.

Вероятно, каждый человек, практикующий медитацию, в той или иной мере соприкасался с тишиной. Может быть, и вы во время сеанса медитации внезапно секунд на десять окунались в покой и безмолвие, не понимая, почему это случилось, и воз­вращались обратно обновленными и заряженными энергией. Тогда вы замечали, что мир выглядит и ощущается иначе, чем прежде, — пусть даже ненадолго. По окончании ритритов люди нередко говорят, что стали сострадательнее. Они не старались развить в себе это качество, просто так получилось.

Но тишина, о которой я говорю, приходит не только во время медитации и не обязательно покидает вас по окончании сеанса. На самом деле, шум ей не помеха. Это не та тишина, которая противоположна шуму. Она — внутренне присущее нам качество, неистощимая энергия. Она не зависит от мнения окружающих и от событий внешнего мира. Это не пережи­вание, испытываемое лишь время от времени. Такая тишина способна наполнить собой всю нашу жизнь, и тогда мы сможем действовать, опираясь на нее.

Тишина в действии — это дело, совершаемое без делателя. Мы уже говорили об этом явлении: вы просто моете посуду, просто пылесосите полы. Обычно мы привносим «я» и «мое» в любые свои поступки. Но в царстве тишины наши действия не привязаны к эго и потому, совершая их, мы воссоединяемся с живым потоком настоящего.

Разные традиции описывают эту истину по-разному. В Китае один из ответов на вопрос «Что есть просветление?» звучит так: «Есть рис и пить чай». Фактически, можно есть и пить что угодно, главное просто есть и пить. Озабоченность своим «я» исчезает, и вы привносите тишину, во всей ее пол­ноте, в повседневный мир. В традиции дзэн это называется не-умом, или чистым умом. Вы избавляетесь от своих старых ментальных программ и пребываете здесь и сейчас — свежий, живой и невинный.

Еще один ответ на тот же древний вопрос таков: «Трава — зеленая, небо — голубое». Конечно, нам это известно. Однако омытый в тишине ум видит это по-настоящему. Ни с чем не сравнимое ощущение.

Дело было в Кембридже. Я тогда еще только начинал прак­тиковать медитацию. Выйдя из дома после сеанса медитации, я поджидал друга и в какой-то момент заметил у обочины Желтый Кэб[7]. Следя за дыханием, я сосредоточил внимание на этой машине и внезапно увидел ее по-настоящему. Она была желтая! Мне стало понятно, почему их называют Желтыми Кэбами. Я расплакался. Восторг осознания может быть вызван чем угодно, даже смятой пивной банкой.

Когда наш ум полностью избавлен от одержимости «я» и «мое», перед нами открывается жизнь. Это неописуемое сло­вами переживание может оказать на нас огромное влияние, мы начинаем ощущать окружающий мир намного глубже, чем нам казалось прежде. Никакие усилия не приведут к такому опыту — необходимо лишь открытое ясное видение.

Говоря все это, я отнюдь не призываю читателя отказаться от нашей культуры и порвать любые связи с миром. Я только предлагаю достичь большего равновесия. Для себя я не знаю иной возможности вступить в соприкосновение с тишиной, кроме продолжительных ритритов — групповых или одиноч­ных. Мне нужно на некоторое время отстраниться от всех своих обычных обязанностей, чтобы мой ум, оставленный наедине с собой, устал от собственной озабоченности и вернулся к своей изначальной природе — к спокойствию.

Но я не считаю ритриты единственно ценными или самыми ценными моментами своей жизни. Иначе получилось бы, что я живу всего месяц в году или еще хуже — те несколько секунд, когда ко мне приходят особые озарения. Я веду активную жизнь помимо ритритов, и самое главное для меня — пере­нести то, что я узнал во время медитации, во внешний мир. Цель дхармы — воссоединение со всеобщим сознанием, далеко превосходящим меня лично и историю моей жизни. И тогда единственное, что остается, — ясность.

Страстно желать такого состояния бессмысленно. Мы учимся быть свободными, и единственная возможность добиться этого — увидеть, в чем состоит рабство. Иногда у нас бывают большие озарения, но чаще маленькие. Моменты озабоченности собой, когда нам удается заглянуть в них и за них, сменяются моментами свободы.

Широко известна буддийская история о том, как Бодхидхарма встречался с императором By. Бодхидхарма — великий учитель из Индии, принесший в Китай дзэн. К моменту его прибытия в страну китайцы уже были знакомы с буддийским учением и даже внесли в него некоторые замечательные дополнения, однако их интерес был в значительной мере теоретическим, научным. Китай славился прекрасными переводчиками и тол­кователями текстов, но никто из них не достигал освобождения. Бодхидхарма же был великим мастером-практиком. После описанной ниже встречи он провел девять лет в уединенной медитации.

Так вот, когда весть об учителе из Индии дошла до китайского императора, он пожелал немедля увидеться с Бодхидхармой. При встрече император задал вопрос:

— Я очень много пожертвовал на строительство храмов, на содержание монахов и монахинь, а также на нужды сангхи вообще. Велика ли моя заслуга?

Бодхидхарма понял: если что-то и было тут велико, так это привязанность императора к «я» и «мое».

— Никакой заслуги, — ответил Бодхидхарма.

Император был ошеломлен. Ему еще не доводилось сталки­ваться с мышлением такого типа (иначе говоря — не-мышлением). Он попытался подойти к разговору с другой стороны:

— А что ты можешь сказать мне о дхарме?

То есть он просил Бодхидхарму изложить ему теорию буд­дизма — предмет, о котором любой китайский ученый муж мог бы говорить без конца.

— Безбрежная пустота и ничего святого, — ответил Бод­хидхарма.

То были слова человека, пребывающего в обители тишины.

Император почувствовал себя оскорбленным и пришел в ярость. Ему не удалось добиться от Бодхидхармы ничего путного.

— Кто ты такой, чтобы говорить мне такое? — вскричал он.

Бодхидхарма посмотрел ему прямо в глаза и ответил:

— Не знаю.

Человек начинает видеть вещи такими, каковы они есть, тогда, когда наконец перестает знать.

Я слышал, что однажды Благословенный пребывал в Восточном Монастыре, в дворце матери Мигары, и с ним были многие всем известные старшие ученики — досточти­мый Сарипутта, досточтимый Маха Могаллана, досточтимый Маха Кассапа, досточтимый Маха Каччаяна, досточтимый Маха Коттхита, досточтимый Маха Каппина, досточтимый Маха Чунда, досточтимый Ревата, досточтимый Ананда и другие всем известные старшие ученики. По этому случаю старшие монахи учили и наставляли. Некоторые старшие монахи учили и наставляли по десять монахов, некоторые учили и настав­ляли по двадцать монахов, некоторые учили и наставляли по тридцать монахов, некоторые учили и наставляли по сорок монахов. Новые монахи, учимые и наставляемые старшими, стали понимать то, что возвышенно и превосходно, лучше, чем когда-либо прежде.

И вот по этому случаю — по случаю Упосатхи, пятнадцатого дня луны, в ночь полнолуния, ночь церемонии Паварана, — Благословенный сел на открытом месте в окружении мона­хов. Обозревая безмолвное собрание монахов, он обратился к ним:

— Монахи, я доволен вашей практикой. Я всем своим сердцем доволен вашей практикой. Посему пробудите в себе еще больше настойчивости, дабы обрести еще не обретенное, достигнуть еще не достигнутого и осознать еще не осознанное.

[Чтобы вдохновить вас,] я останусь здесь на время Саваттхи [еще один месяц], на весь месяц Белой Лилии, четвертый месяц сезона дождей.

Монахи в окрестностях услышали: «Благословенный ска­зал, что останется здесь на время Саваттхи, на весь месяц Белой Лилии, четвертый месяц сезона дождей». Поэтому и они оставались там в продолжение Саваттхи, чтобы видеть Благословенного.

И тогда старшие монахи учили и наставляли с еще большим рвением. Некоторые старшие монахи учили и наставляли по десять монахов, некоторые учили и наставляли по двадцать монахов, некоторые учили и наставляли по тридцать монахов, некоторые учили и наставляли по сорок монахов. И новые монахи, учимые и наставляемые старшими, стали понимать то, что возвышенно и превосходно, лучше, чем когда-либо прежде.

И вот по этому случаю — по случаю Упосатхи, пятнадцатого дня луны, в ночь полнолуния месяца Белой Лилии, четвертого месяца сезона дождей, — Благословенный сел на открытом месте в окружении монахов. Обозревая безмолвное собрание монахов, он обратился к ним:

— Монахи, это собрание свободно от праздной болтовни, чуждо пустословия и стоит на прочном фундаменте — вот какова эта община монахов, вот каково это собрание. Такое собрание достойно даров, достойно гостеприимства, достойно приношений, достойно почтения, ибо несравненны его заслуги перед миром, — вот какова эта община монахов, вот каково это собрание. Это такое собрание, что, если препод­нести ему малый дар, оно будет становиться все больше и больше, — вот какова эта община монахов, вот каково это собрание. Такое собрание редко увидишь в мире — вот какова эта община монахов, вот каково это собрание. Ради встречи с ним стоит пройти долгий путь, собирая подаяние, — чтобы прийти и увидеть его.

— В этой общине монахов есть те, кто уже достиг состояния архата[8], кто истребил страдания, сбросил с плеч всякое бремя и достиг верного понимания и освобождения, — таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто совершенно избавились от первых Пяти Уз и теперь возродятся [в Чистых Обителях], где будут совершенно свободны и уже никогда не вернутся из того мира[9]— таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто совершенно избави­лись от [первых] Трех Уз, и теперь, погасив в себе жадность, отвращение и иллюзию, лишь единожды вернутся в этот мир, и затем положат конец страданиям[10], — таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто совершенно избави­лись от [первых] Трех Уз, и теперь они впереди, непоколеби­мые, им больше не суждено изведать горестей, они уверенно направляются к пробуждению[11], — таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто неизменно преданы развитию в себе четырех основ осознанности[12], четырех праведных усилий[13], четырех предпосылок успеха [практики][14], пяти даров[15], пяти способностей[16], семи условий пробуждения[17] и Благородного Восьмеричного Пути[18], — таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто неизменно преданы развитию любящей доброты, сострадания, сопереживающей радости, беспристрастности[19], [восприятия] частей [тела][20] и непостоянства, — таковы монахи в этой общине монахов.

— В этой общине монахов есть те, кто неизменно преданы осознанию вдоха и выдоха.

Осознание вдоха и выдоха, если развить и практиковать его, приносит великие плоды, великую пользу. Осознание вдоха и выдоха, если развить и практиковать его, доводит до совершенства четыре основы осознанности. Четыре основы осознанности, если развить и практиковать их, доводят до наи­высшего развития семь условий пробуждения. Семь условий пробуждения, если развить и практиковать их, оттачивают ясность видения и дают освобождение.

— Как развивать и практиковать осознание вдоха и выдоха так, чтобы довести до совершенства четыре основы осознан­ности?

— Медитирующий уходит в лес, в тень дерева, или захо­дит в пустой дом, садится, скрестив ноги и выпрямив спину, и настраивает осознание. Всегда осознанно, медитирующий вдыхает; осознанно, медитирующий выдыхает.

ШЕСТНАДЦАТЬ НАБЛЮДЕНИЙ:

Первая четверка (группа тела)

1. Делая долгий вдох, он знает: «Я делаю долгий вдох». Делая долгий выдох, он знает: «Я делаю долгий выдох».

2. Делая короткий вдох, он знает: «Я делаю короткий вдох». Делая короткий выдох, он знает: «Я делаю короткий выдох».

3. Он наставляет себя[21]: «Ощущая все тело, я вдыхаю. Ощущая все тело, я выдыхаю».

4. Он наставляет себя: «Успокаивая все тело, я вдыхаю. Успокаивая все тело, я выдыхаю».

Вторая четверка (группа чувств)

5. Он наставляет себя: «Ощущая экстаз, я вдыхаю. Ощущая экстаз, я выдыхаю».

6. Он наставляет себя: «Ощущая наслаждение, я вдыхаю. Ощущая наслаждение, я выдыхаю».

7. Он наставляет себя: «Ощущая душевные процессы, я вдыхаю. Ощущая душевные процессы, я выдыхаю».

8. Он наставляет себя: «Успокаивая душевные процессы, я вдыхаю. Успокаивая душевные процессы, я выдыхаю».

Третья четверка (группа ума)

9. Он наставляет себя: «Ощущая ум, я вдыхаю. Ощущая ум, я выдыхаю».

10. Он наставляет себя: «Радуя ум, я вдыхаю. Радуя ум, я выдыхаю».

11. Он наставляет себя: «Успокаивая ум, я вдыхаю. Успока­ивая ум, я выдыхаю».

12. Он наставляет себя: «Освобождая ум, я вдыхаю. Осво­бождая ум, я выдыхаю».

Четвертая четверка (группа мудрости)

13. Он наставляет себя: «Сосредоточиваясь на непостоян­стве, я вдыхаю. Сосредоточиваясь на непостоянстве, я выдыхаю».

14. Он наставляет себя: «Сосредоточиваясь на угасании, я вдыхаю. Сосредоточиваясь на угасании, я выдыхаю».

15. Он наставляет себя: «Сосредоточиваясь на прекращении, я вдыхаю. Сосредоточиваясь на прекращении, я выды­хаю».

16. Он наставляет себя: «Сосредоточиваясь на отречении, я вдыхаю. Сосредоточиваясь на отречении, я выдыхаю».

1. Далее при каждой возможности, делая долгий вдох, меди­тирующий замечает, что делает долгий вдох; делая долгий выдох, замечает,что делает долгий выдох; делая короткий вдох, замечает, что делает короткий вдох; делая короткий выдох, замечает, что делает короткий выдох; наставляет себя вдыхать и выдыхать, ощущая все тело; наставляет себя вдыхать и выдыхать, успокаивая все тело, — при этом медитирующий сосредоточен на теле, каково оно есть само по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — гася в себе жадность и недовольство по отношению к миру. Я говорю вам, монахи, что это — вдох и выдох — по рангу своему есть тело среди тел, вот почему медитирующий в этом случае сосредоточен на теле, каково оно есть само по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — отвер­гая жадность и недовольство по отношению к миру.

2. При каждой возможности медитирующий наставляет себя вдыхать и выдыхать, ощущая экстаз; вдыхать и выдыхать, ощущая наслаждение; вдыхать и выдыхать, ощущая душевные процессы; вдыхать и выдыхать, успокаивая душевные процессы. При этом медитирующий сосредоточен на чувствах, каковы они есть сами по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — гася в себе жадность и недовольство по отношению к миру. Я говорю вам, монахи, что это — вдох и выдох — по рангу своему есть чувство среди чувств, вот почему медитиру­ющий в этом случае сосредоточен на чувствах, каковы они есть сами по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — отвергая жадность и недовольство по отношению к миру.

3. При каждой возможности медитирующий наставляет себя вдыхать и выдыхать, ощущая ум; вдыхать и выды­хать, радуя ум; вдыхать и выдыхать, успокаивая ум; вдыхать и выдыхать, освобождая ум. При этом меди­тирующий сосредоточен на уме, каков он есть сам по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — гася в себе жадность и недовольство по отношению к миру. Я не говорю, что осознанность вдоха и выдоха есть в том, у кого осознанность рассеяна и нет бдительности, вот почему медитирующий в этом случае сосредоточен на уме, каков он есть сам по себе, — ревностный, бдитель­ный и осознанный, — отвергая жадность и недовольство по отношению к миру.

4. При каждой возможности медитирующий наставляет себя вдыхать и выдыхать, сосредоточившись на непо­стоянстве; вдыхать и выдыхать, сосредоточившись на угасании; вдыхать и выдыхать, сосредоточившись на прекращении; вдыхать и выдыхать, сосредоточившись на отречении. При этом медитирующий сосредоточен на душевных качествах, каковы они есть сами по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — гася в себе жадность и недовольство по отношению к миру. И еще он видит ясно и отчетливо, что отвергающий жадность и недовольство, становится невозмутим; вот почему медитирующий в этом случае сосредоточен на душевных качествах, каковы они есть сами по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — отвергая жадность и недо­вольство по отношению к миру.

— Вот каким образом можно развить и практиковать осознание вдоха и выдоха, чтобы оно довело до совер­шенства четыре основы осознанности.

— Как четыре основы осознанности, если развивать и практиковать их, доводят до совершенства семь факторов пробуждения?

1. При каждой возможности медитирующий сосредоточен на теле, каково оно есть само по себе, — ревностный, бдительный и осознанный, — отвергая жадность и недо­вольство по отношению к миру, и при этом его осознание устойчиво и неослабно. Когда его осознание устойчиво и неослабно, осознание становится условием пробуж­дения[24]. Медитирующий развивает его, и оно достигает наивысшей ступени своего развития.

2. Сохраняя такую осознанность, он исследует, анали­зирует и приходит к отчетливому пониманию. Когда он исследует, анализирует и приходит к отчетливому пониманию, исследование[25] становится условием пробуждения. Медитирующий развивает его, и оно достигает наивысшей ступени своего развития.

3. В том, кто исследует, анализирует и приходит к отчет­ливому пониманию, возникает непоколебимое усилие[26]. Когда непоколебимое усилие возникает в том, кто иссле­дует, анализирует и приходит к отчетливому пониманию, оно становится условием пробуждения. Медитирующий развивает его, и оно достигает наивысшей ступени своего развития.

4. В ком развилось непоколебимое усилие, тот испытывает внетелесный экстаз. Когда тот, в ком развилось непо­колебимое усилие, пребывает в экстазе[27], тогда экстаз становится условием пробуждения. Медитирующий развивает его, и он достигает наивысшей ступени своего развития.

5. У пребывающего в экстазе тело успокаивается и ум успо­каивается. Когда тело и ум пребывающего в экстазе меди­тирующего успокаиваются, безмятежность[28] становится условием пробуждения. Медитирующий развивает ее, и она достигает наивысшей ступени своего развития.

6. У безмятежного, — чье тело спокойно, — ум обретает сосредоточенность. Когда ум безмятежного, — чье тело спокойно, — обретает сосредоточенность[29], она стано­вится условием пробуждения. Медитирующий развивает ее, и она достигает наивысшей ступени своего развития.

7. Он видит, что его ум сосредоточен и невозмутим. Когда он видит, что его ум сосредоточен и невозмутим, невозмутимость[30] становится условием пробуждения. Медитирующий развивает ее, и она достигает наивысшей ступени своего развития.

[Это же касается остальных трех сфер — чувств, ума и душевных качеств.]

— Так четыре основы осознанности, если развить и практиковать их, доводят до совершенства семь условий пробуждения.

— Как семь условий пробуждения, если развить и прак­тиковать их, доводят до совершенства ясное видение и осво­бождение?

Медитирующий развивает осознанность как условие про­буждения, опираясь на уединение, угасание [страстей], пре­кращение [страстей] и отречение[31] [от страстей]. Он развивает осознанность как условие пробуждения, усилие как условие пробуждения, экстаз как условие пробуждения, безмятежность как условие пробуждения, сосредоточенность как условие пробуждения, беспристрастность как условие пробуждения, опираясь на уединение, угасание [страстей], прекращение [страстей] и отречение [от страстей].

— Так семь условий пробуждения, если развить и прак­тиковать их, доводят до совершенства ясное видение и осво­бождение.

Так сказал Благословенный. С радостью в сердце, монахи восхищались словами Благословенного.

Только на этом этапе (последние три наблюдения) мы можем по-настоящему приблизиться к ядам ума (жадность, ненависть и иллюзия) и наблюдать, как они сгорают в огне все более глубокого видения. Ум, избавившийся от этих ядов, стано­вится объектом осознания, и все условия пробуждения достигают совершенства. Будда видел в совершенствовании семи условий пробуждения последний этап практики. Таким образом, четыре основы и семь условий могут служить показа­телем того, как продгигается наша работа над шестнадцатью наблюдениями.