Под легчайшим шагом не приминалась ни единая травинка, не хрустела ни одна веточка. Даже сероватые листья, давно отпустившие души в вырай,[1] не шелестели. Милава привыкла ступать тихо, так, чтобы даже пряный летний ветерок не примечал вливавшееся в него дыхание. Ворожея родилась с редким даром: не вредить. А еще умела разглядеть чужие муки да отвести их прочь от страждущих. Пожалуй, девица и дальше жила бы в крохотной, поросшей мхом хатке, что притаилась между лесом и топью, — там она была счастлива, помогая зверю, птице и прочим обитателям земли-матушки, зачастую скрытым от человечьего ока, — но вещий сон прогнал покой и заставил отправиться в трудный путь.

А привиделось Милаве, как манит ее узловатым пальцем родная бабка — черная ведьмарка. И как бы ни хотелось миновать той встречи, она понимала: не уйти с этого света ведьмарке просто так. Всем ведомо, что темные помирают долго и тяжко, пока от силы своей не избавятся. Крепко страшило, что бабка перед кончиной приневолит внучку страшный дар перенять. Чуждо сердцу было такое наследие. Да только как растолковать то помирающей, что целый век копила черную мощь? Как подобрать нужные слова? Что, если озлобится, сговорится с Моровой панной,[2] да нашлет, не дай Даждьбог,[3] на селян какой хвори иль иной напасти.

Потому и лежал нынче Милавин путь в деревеньку, что славилась кожевенными мастерами и, хоть пряталась в лесу, нередко привечала пришлых торговцев, охочих до местного товара.

От тягостных мыслей ворожею отвлек заметно посвежевший воздух, что через десяток шагов наполнился птичьим гомоном. Видать, до Гиблого озера добралась. Отсюда до деревни рукой подать. Она отогнула веточку, потом еще одну, прокралась к воде и затаилась. На бревнах да валунах сидели озерницы да о чем-то взволнованно щебетали. И чего-то они так оживились? Вон, даже Милаву не услыхали. Перламутровые гребни то и дело углублялись в шелковистые зеленые локоны. Красоты озерницы были редкой — не диво, что молодцы да зрелые мужи в их сети попадали шибче, чем мухи в паутину. Ворожее очень хотелось узнать, о чем чирикают прелестницы, но она ни слова не знала из диковинного языка. Вот бабка наверняка бы все поняла: ей и звери жалятся, и гады ползучие из Навья[4] вести приносят…

Отошедшая на миг грусть снова захлестнула душу. Сердце сделалось свинцовым. Деваться некуда — надобно идти к помирающей. Ворожея тихонько побрела в сторону деревни, так и не разгадав, о чем болтают озерные чаровницы.

Недалече от деревни Милаве встретился родник. Чистая водица отразила все, точно зеркало.

Никуда не годится!

Ежели стоптанные до дыр каверзни и потрепанный сарафан люди добрые еще простят, то бледный, точно у мертвячки, лик, глаза-угольки да темные спутанные волосы точно не вселят доверия к пришлой девке. А ведь к ним еще и слава бабки-ведьмарки прилагается.

Милава вздохнула и принялась приводить себя в порядок. Холодная водица споро смыла грязь с рук и ног, унесла пятна с одежи. На плечо легла длинная блестящая коса.

Когда же корзинка опустела от нехитрой снеди из ягод, а дорожный мешок уже покоился за плечами, Милава продолжила путь.

— Помогите! Помогите! — донесся женский крик из чащобы.

Ворожея стремглав кинулась на подмогу. Ветви сами расступались, трава точно подталкивала в нужном направлении. Но крик смолк. Милава остановилась. Прислушалась.

— Помогите-е! — возобновилась истошная мольба.

Видать, кто-то в болоте погряз. Тут кругом их видимо-невидимо, в сплошную трясину сливаются. Только бы поспеть!

— Помогите!.. Кто-нибудь… — голос терял силу, грозясь вот-вот совсем сникнуть.

— Держись! — откликнулась ворожея и выскочила на опушку, где очам открылась совершенно неожиданная картина: полураздетая светловолосая девица, чуть старше ее самой, отчаянно отбивалась от парня богатырского сложения. Подлец-удалец уже сжимал в руках каменюку, собираясь свести на нет и без того слабое сопротивление.

— Погодь! — задохнулась от ужаса Милава.

Парень обернулся. Его лик оказался на диво пригожим. Если б не извивающаяся жертва и булыжник в руке, ворожея ни в жизнь бы не поверила, что такой человек может оказаться лиходеем. Правильные черты исказили злоба и досада. Побелевшие от напряжения уста жестко бросили:

— Ступай своей дорогой да не суйся в чужие дела!

— Помоги мне, девица! — взмолилась светловолосая смуглянка.

— Отпусти ее! — отчеканила Милава, силясь вложить в свои слова яростную угрозу. — Отпусти, а не то я…

— Что ты? — хмыкнул молодец, но уже в следующий миг вздрогнул, замер и обмяк, русая голова безвольно упала смуглянке на плечо, а так и не пригодившаяся каменюка выкатилась из ладони. Светловолосая девица с трудом выкарабкалась из-под могучего тела. Ее плосковатая грудь прерывисто вздымалась, а ручки-веточки безуспешно кутали хрупкий стан в разорванный сарафан из суровья.

— Благодарствую, — хмуро сказала она, так и не подняв глаз.

— За что? — удивилась Милава.

— Что отвлекла.

— Он жив? — обеспокоенно спросила ворожея.

— Надеюсь, нет. — Смуглянка с отвращением сплюнула, угодив в русую голову.

— А… что ты с ним сделала?

— Всего-навсего то же, что он хотел сотворить со мной — огрела булыжником. У! Подлюка! Чтоб ты сдох! — от души пожелала девица лиходею.

Милава подошла ближе к распростершемуся в нелепой позе богатырю и поднесла ладонь к его рту.

— Дышит, — с облегчением заметила ворожея.

Светлые брови незнакомки недоуменно надломились над почти бесцветными глазами.

— Как ты можешь жалеть этого мерзотника?

Милава пожала плечами. Ей было странно слышать, что человек желает кому-то гибели, даже при таких обстоятельствах.

— Пойдем отсюда, покуда он не очухался, — предложила смуглянка.

— Но… как же мы его тут одного покинем? — забеспокоилась Милава и огляделась по сторонам.

— Ты блаженная аль юродивая какая?! Он едва не пришиб меня, разумеешь? И тебя б выследил да следом за мной в Навье отправил!

Ворожея рассеянно кивнула, но щепотку травки на ранку богатыря сыпнула. Незнакомка недовольно поджала губы. Девицы побрели к деревне. Смуглянка шла впереди, руками стягивая обрывки одежи. В какой-то миг она, не оборачиваясь, сухо бросила:

— Меня, кстати, Востой кличут.

— А я — Милава.

— Ты куда путь держишь, если не тайна?

Странно, как из такой хрупкой девицы выходили такие резкие нотки.

— Не тайна. Иду к бабке в деревню. Помирает она. А ты?

— А я путницей брожу по свету. Лучшей доли ищу.

— А тот молодец, он что…

— Этот лиходей, — оборвала спутницу Воста и снова сплюнула, — подкараулил меня да напал. Снасильничать хотел. Да, хвала богам, ты вовремя подоспела.

— Пойдем в деревню вместе. Авось и тебе там место сыщется. А если понравится, так и насовсем останешься.

— В хату к бабке не зовешь?

— Не смею. Не хозяйка я там, — честно призналась Милава. — Я и сама бы не пошла, да не могу.

Воста промолчала, продолжая двигаться по тропе напористо, даже с остервенением, будто после случившегося возненавидела всю земную благодать и теперь мстила каждой веточке, каждому листку, нещадно их топча и ломая. Ну да ничего, крепкий сон, пара глотков кваску — и дурные воспоминания как рукой снимет. Об одном только Милава сожалела — что пошла на поводу у смуглянки, бросив богатыря одного. Места те недобрые, Паляндрой отмеченные. Правда, до деревни недалече, потому за молодцем всегда вернуться можно. Она так и сделает, только Восте обустроиться поможет. Иль в его хату наведается да обо всем сродичам поведает — пущай сами его забирают.

На душе чуть полегчало — и вокруг словно прояснело. Лес поредел, в межствольных просветах показался постоялый двор. Девицы еще не переступили черту деревни, когда воздух донес о здешнем возбуждении. Да сегодня ж Купалье! Как же Милава запамятовала? То-то озерницы так оживились. Эх, надобно успеть за тем богатырем вернуться, покуда лес совсем не ожил. Ворожея украдкой глянула на спутницу: смуглое лицо ничего не выражало, только блеклые глаза сузились, будто в предвкушении… Празднества?

— Пойдем на постоялый двор. Там наверняка для тебя место сыщется.

Воста кивнула. Девицы подошли к бурой избе и постучали. Отворилась дверь — на пороге выросла высокая женщина средних лет, наскоро заматывавшая намитку.[5]

— Нынче у меня мест свободных нет. Но, коли пожелаете, могу вас вон там обустроить, — постояличиха махнула влево и обвела взглядом подранное одеяние Восты. — Если надобно, кой-какая одежа тоже сыщется.

Девицы повернули головы в указанном направлении. Вполне крепкая, хоть и малость покосившаяся постройка некогда использовалась как хлев. Воста и Милава, переглянувшись, кивнули.

— Пойдемте покажу. Сено свежее, душистое. Будете спать, как у Перуна за пазухой. Хотя не уразумею никак: зачем сегодня ночлег? — Хозяйка заговорщицки подмигнула и распахнула хлипковатую дверь.

— Здесь только Воста останется.

— Вон оно что, а ты, стало быть, гаданий да жаркого празднества не срамишься? — плутовато улыбнулась постояличиха.

— Не в том дело. Я сюда к бабке прибыла. Помирает она… — пояснила Милава. Лучше сразу открыться, ничего не утаивая. А ну хоть это поможет людям не чураться молоденькой ворожеи. Или хотя бы не мешать.

Хозяйка отшатнулась. Ее и без того большие глаза увеличились вдвое и наполнились ужасом. Постояличиха несколько раз открыла рот да попыталась что-то ответить, но так и не произнесла ни слова.

— Ладно, пойду я, — выдохнула Милава и побрела к бабкиной хате.

— Бывай, — кивнула Воста.

Постояличиха лишь беззвучно таращилась.

Милава шла по главной улице. Она не была здесь с тех пор, как мамка-знахарка сбежала разом с малолетней дочкой от черного наследства, однако в деревне мало что изменилось. Разве что появилась пара новых хат, да старые разрослись разом с семьями.

— Куда путь держишь, девица?

Милава обернулась. У резного крыльца красивой избы стоял высокий мужик, крепкий, хорошо одетый, в высоких кожаных сапогах. Его лицо, густая русая борода да такие ж волосы на мгновение заставили ее вспомнить о том молодце, что напал на Восту. Богатое ухоженное подворье явственно говорило, что перед Милавой не простой человек. Кузнец? Иль какой иной здешний мастер? Девица поклонилась, смахнув пальцами песчинки с дороги.

— К бабке иду, помирает она.

Ворожея уже приготовилась, что мужик погонит ее прочь, но тот улыбнулся. Светло от той улыбки отразилось в глазах, лучиками разошлось в морщинках.

— Да ты, видать, внучка Кукобы, что Черной кличут?

— Так. Меня Милавой звать.

— Ну а я — дядька Череда, староста деревни. Коли чего потребуется, ты не стесняйся, проси. Да на дураков местных особливо внимания не обращай и, если какие глупости говорить будут, не серчай.

— Спасибо, дядька, — Милава обрадовалась, что к ней так отнесся первый человек на селе. Видать не зря этому красивому и статному мужику здешний люд доверился — ни мудростью, ни умом не обижен.

— Издалече идешь? Поди устала? Давай-ка я тебя хоть кваском попотчую!

— Кваску не надобно. А вот если крынкой водицы колодезной уважишь, век благодарна буду.

— Ну, век не надобно, — отмахнулся Череда. — Воды не жалко. Тем паче у бабки твоей колодец камышом порос, пить неоткуда. Погодь чуток, я сейчас.

Череда скрылся за толстой дубовой дверью, что даже не взвизгнула. Да и чему было визжать да скрипеть? Вон петли блестят, что серебряные. Ладное хозяйство у старосты. Да видать, и семья не малая. В доме послышались какая-то возня да оклики. Скоро Череда снова стоял подле Милавы.

— Сейчас Услада, дочка моя, принесет воду. А ты покуда вот это возьми. Мыслю, у Кукобы не сыщется чем повечерять.

— Благодарствую, дядька, — девица спрятала увесистый сверток в дорожный мешок.

— Алесь куда-то запропастился. Так бы он помог тебе. Это сын мой. На охоту еще затемно подался.

А не тот ли это богатырь, что Востой овладеть хотел? Милава на мгновение замялась, а потом решилась:

— Встречала я одного молодца. На тебя похож — красив, высок, плечист, волосом рус. Вот только помыслами нечист.

— Как это, дочка?

— Снасильничать над одной девицей хотел. Да я мимо шла, не позволила злодеянию свершиться, — смягчилась Милава, глядя в синие глаза старосты.

— И где ж он теперь? — заволновался мужик. Лучистая улыбка погасла.

— Лежит там, в лесу. Да не пугайся, жив он. Без сознания только, а может, уже в себя пришел — я на его ранку знатного сбору сыпнула — да скоро возвратится…

— Ах ты мерзавка! — гаркнула девица — и откуда только взялась? — да с такой злостью поставила на землю ведро, что большая часть воды расплескалась. — Как смеешь ты порочить моего брата? Ты — порождение черной ведьмарки!

— Услада, уймись! — цыркнул Череда. — Тебе никто слова не давал.

Пышная девица недовольно поджала пухлые губы, но ослушаться не посмела. Ее ноздри трепетали от негодования, а грудь под расшитым сарафаном неистово вздымалась.

— Сложно поверить в то, что ты рассказала, Милава. Не похоже это на Алеся. И на деревне его знают как честного и доброго молодца. Видать, не его ты повстречала.

Однако у ворожеи уже сомнений не было: тот богатырь — сын старосты, уж больно схожи они промеж собой. Но разубеждать Череду Милава не стала. Тем паче ярость, исходящая из светлых глаз Услады, обидно хлестала по щекам. Пускай сами все выясняют, а там и Воста расскажет, как дело было.

— Как знаешь, дядька Череда. Молодец тот недалече от постоялого двора лежит. По тропке в чащу пойдешь, без труда сыщешь, если он сам не поднялся. А если хочешь, меня обожди, я к бабке загляну, а там и в лес вернуться можно.

— Что ж, ступай, — хмуро отозвался мужик.

— Да куда ты ее отпускаешь? — всплеснула руками Услада.

— Молчи! — упредил староста. — А ты, Милава, не мешкай. Я тебя в хате обожду. Кликни, как возвратишься.

Ворожея подхватила ведро и пошла дальше. Затылок еще долго горел под взглядом Услады. Но она не обернулась. Впереди ждала куда большая неприятность — встреча с бабкой. Дорога оказалась намного короче, чем сохранилась в памяти. Но так всегда случается, коли идти не хочется.

Показалась страшноватая хата без крыльца, с крохотным оконцем, затянутым бельмом-пузырем. Изба походила на черный горб, выросший прямо из земли, и всем своим видом говорила: «Не подходи, коли желаешь жить да здравствовать». Пахнуло черной силой. Не успела Милава занести руку, чтобы отворить рассохшуюся дверь, как из недр горба проскрипел старческий голос:

— Не чаяла уж, что явишься.

Милава поглубже вдохнула, готовясь к встрече, выдохнула и шагнула внутрь. В нос ударил тяжелый приторно-сладковатый воздух. Чрево избы оказалось ненамного светлее, чем снаружи. Ворожея поставила ведро на пол, сняла дорожный мешок, хотела было зажечь лучину, но наказ старухи удержал:

— Подойди.

Милава подошла к печи и, как водится, поклонилась в пол:

— Здравствуй, бабушка.

— Нече спину гнуть, ближе подойди.

Ворожея послушалась, приставила лавку и поднялась повыше. Среди грязных простыней и кипы поеденного молью меха покоилась осунувшаяся Кукоба. Костлявые руки лежали вровень с тощим телом. Лицо испещряли глубокие борозды-морщины, седые колтуны огибали голову. Веки плотно сомкнуты, рот — узкая черточка. Точно мертвая.

— Долго ты, однако, шла ко мне, — отчетливо проскрипела сквозь сомкнутые губы.

— Я спешила как могла.

— Вот что, внучка, — дерзкий скрип сменился притворной елейностью. — Мое время пришло. Паляндра в гости кажный вечер жалует, а забрать не может. Иссыхаю я заживо. Даже кровь в венах застыла. Нет мочи терпеть. Пособи мне, забери мою силу.

— Бабушка… кой-какое умение во мне и так уже живет-здравствует. — Милава сглотнула, стараясь дышать ровно.

Старуха вдруг захохотала, не открывая рта: громко, холодно, страшно. Милаве, повидавшей немало чудного, стало не по себе.

— Да что есть твоя возня с птахами да зверухами супротив моей мощи? Пойми, глупая, что с новыми умениями пред тобой сама земля свои тайны раскроет, ночь секреты распахнет. Только согласись — и великая сила перетечет в твое тело. Захочешь — воздух сгустится и обратится дорогой метле твоей. Люд станет падать ниц пред тобой в благоговейном страхе. Ты вознесешься над всеми болезнями и несчастьями. А там, глядишь, и сама Паляндра отступит, даруя вечность бытия!

— Нет, — прервала оболванивающий поток слов Милава и сама испугалась своей резкости. И тут же постаралась смягчиться, страшась, что злобная бабка покарает всю округу за неуважительный ответ. — Мне и так добре. Чем смогу, тем и так людям помогу. А вечная жизнь… Не по мне это. Не серчай на меня, бабушка.

— Да ты такая ж бестолковая, как твоя мать! Много ли ей счастья принесло непослушание? Иль нашла она радость среди болотной топи, когда сбежала от меня, точно крыса подлая? — скрип в голосе обратился сталью. Каждое слово кромсало душу, вызывая из недр памяти грустные воспоминания о любимой матери.

Милава была очень близка со своей родительницей. Именно та передала все свои знахарские силы и целительные умения. Мать научила, что истинное счастье в благодарных глазах спасенного. Милава никогда не сомневалась, что родительница была по-настоящему счастлива именно там, в лесной глуши, вдали от черной мощи Кукобы. Вот только счастье это длилось недолго — коварная болотная лихорадка в три дня выпила все жизненные соки из молодой, пышущей здоровьем женщины. Даже собрав все свои знания, все свои дарования, Милава не сумела ее излечить.

— То-то и оно! А коли бы ты владела моим могуществом, то она бы и сегодня здравствовала, — Кукоба словно прочла мысли внучки.

Проницательная ведьмарка сумела зародить зерно сомнения в юном сердце. Милава спешно захлопотала по дому, силясь выгнать из сердца черную занозу, и не приметила, как доселе недвижимый старческий рот изогнулся в довольной ухмылке.

— Купальская ночь щедра — я тебе травок соберу, — ворожея попыталась перевести разговор в иное русло.

— Себе собери. Даю тебе остаток дня да ночь на размышления. Ну, а опосля не серчай, — старуха смолкла. И, по всему видать, надолго.

Милава спешила прочь от горбатой хаты, глубоко вдыхая свежий воздух. Как же быть? Как убедить бабку селянам зла не творить? Как черную силу отвадить да помочь Кукобе спокойно в Навье отойти? Слишком мало опыта у молоденькой ворожеи — не успела мать всему научить.

Подворье и крыльцо хаты старосты пустовали. Ворожея немного потопталась, робея, а потом все ж постучала. Тяжелая дубовая дверь распахнулась, но Милаве не удалось рассмотреть ни уголка сеней — проем загородила Услада. Воинственный вид говорил, что та не намерена принимать гостью такого рода. Даже пестрая намитка угрожающе съехала на лоб.

— Мне б дядьку Череду… — стушевалась ворожея.

— А лукошка с самоцветами тебе не подать? — прошипела дочка старосты. Милава невольно отступила.

— Шла б ты прочь с нашей деревни подобру-поздорову. Да бабку б свою с собой прихватила!

Дубовая охранительница захлопнулась. Но ворожея все еще переминалась с ноги на ногу у дома старосты. Ей во что бы то ни стало надобно было увидеть Череду. Как же тот молодец?

— Ты не серчай на нее, красавица.

Милава обернулась — мимо шла пожилая женщина.

— Услада — девка с норовом, но отходчивая. Уже назавтра об обиде запамятует. Передержанная, оттого и нервная чуток.

— Да я не серчаю. Мне старосту позарез видеть надобно.

— А я его только что у кузнеца встретила. Он там Цвета, сына мастера, костерит. Болван, снова коней абы как подковал. Цельный обоз с товаром для Рогачева промеж леса и топи стал. Ведаешь, где хата кузнеца?

— В самой середке деревни? — припомнила девица.

— Верно. А ты сама чьих будешь?

— Я — Милава, внучка Кукобы.

Пожилая женщина вмиг изменилась в лице. И, больше не говоря ни слова, повернулась и заспешила прочь. Добравшись до крыльца ближайшей хаты, она с молодецкой удалью юркнула внутрь, плотно затворив за собой дверь.

Милава пожала плечами и побрела в указанную сторону, где наводил порядок староста. Память быстро помогла найти хозяйство мастера. Оно тоже не сильно изменилось — только хату местами подлатали да кузницу расширили. Как раз подле мастерской и вели жаркий спор трое мужиков, среди которых самое живое участие принимал Череда. Он на чем свет стоит ругал бестолкового мастера. Пунцовый, аки маков цвет, рыжий молодец в кожаном фартуке изучал свои сапоги. Мужик постарше с такими ж солнечными волосами и бородой (видать, батька молодого мастера) махал кулаком перед опущенным носом сына.

Ворожея подошла ближе, но влезать в разговор не посмела. Цвет перевел кончик своего носа с сапог на Милаву. Мужики, заприметив, что краснота лица повинного утратила былую выразительность, тоже переключились на девицу. Рыжие взирали с любопытством, староста — мрачно. Уже и не верилось, что на этом угрюмом лице может цвести светлая улыбка.

— Дядька Череда, пойдем, покажу тебе то место, — замялась Милава.

Староста нахмурился еще боле и обратился к мужикам:

— Я скоро вернусь. А ты, зараза этакая, что б к вечеру все исправил!

Молодой кузнец снова вспыхнул и, подталкиваемый батькиной руганью, скрылся в мастерской.

— Давай отойдем. Не для чужих ушей наш разговор.

Староста хотел было подхватить Милаву под локоть и уже даже поднял руку, но тут же опустил.

Когда они укрылись под сенью раскидистой ивы, Череда взял слово:

— Алесь вернулся… Я-а-а… М-м-м… Понимаешь, Милава… Алесь — мой единственный сын, мой преемник. Он рассказал обо всем, что случилось в лесу, о той девице и тебе. Он признался, что чуть не совершил злодеяние. Повинился во всем. Нечистик его попутал. Я его простил, хотя и наказал. С девицей ведь той все добре?

— Так, но…

— Погоди, Милава. У кого за пазухой провинностей нет? Юн он еще, глуп. На поводу страстей пошел. Ты не серчай на него.

— А как же Воста? Та девица?

— А что девица? — Череда виновато улыбнулся.

— Но ведь он же ее малость не убил!

— Ну, она ж жива… — порозовел староста. — Подалась куда-то…

— Она на постоялом дворе.

— Вона что. — На лбу Череды пролегли морщины. — Тем лучше. С девицей мы все мирно порешим. Ты только помалкивай, не выноси на суд людской…

— Ладно, дядька, но только если Воста согласие даст.

— Даст.

Милава вовсе не была так уверена.

Череда постарался направить разговор по иной тропе:

— Ну, а как там бабка твоя?

— Помирает, — только и нашлась что ответить ворожея.

Что еще можно было поведать? О черной силе? О страшном наказании для всего села в случае неповиновения?

— Подсобить чем могу?

— Нет, дядька. Ничем ты мне тут не поможешь, — обреченно вздохнула Милава.

— Ну-ну, будет тебе. Не расстраивайся: всему свой черед. Старики должны помирать, дорогу молодым уступать — такова природа. Да ты б отвлеклась. С девицами нашими погадала б — Купалье как-никак. Авось папарать-цвет сыщешь, тогда и все старые беды тебя покинут, а новые стороной обходить станут.

— Ладно, дядька Череда, пойду я.

— Ты, если что, не стесняйся — проси подмоги.

— Благодарствую.

Ворожея решила не возвращаться к бабке до самого утра — убедить ведьмарку не удастся, надобно к богам обратиться, попросить, чтобы те оградили деревню от напасти. Она углубилась в лес. Удрученная невеселыми думами, Милава сыскала древнее капище. Могучие идолы высились над лесом и обещали даровать свою опеку тому, кто, следуя традициям, уважит богов подношением.

Милава выудила из мешка медный кинжал и уложила на валуны, распалила костер, бросила в него щедрую жменю ритуального порошка и, запев негромкую молитву, принялась танцевать. Она кружилась и притопывала так, как делала ее мать, а до того сотни предков. Дым очищал сердце и душу, вытесняя все ненужное, все пустое. И лишь когда в разуме осталась только одна, самая важная мысль, острое лезвие рассекло ладонь. Сложенная лодочкой кисть наполнилась до краев — и девица выплеснула набежавшую руду на жертвенный камень. Гортанным воем заполнился лес на множество саженей вокруг, костер разбух подобно гигантской розе. Боги приняли подношение.

— Гляди, гляди, что вытворяет! Видать, самая что ни на есть ведьмарка, — прошептала темноволосая девица с огромными оттопыренными ушами.

— Ишь, как скачет. Да и где это видано — с пустыми руками к богам идти? — едва слышно возмутилась ее подружка, с волосами, точно злато, и длинным носом-морковиной.

— Точно ведьмарка! Гляди, гляди, у нее там, кажись, нож лежит.

— Да, он самый! — Нос-морковина на миг высунулся и снова схоронился за валуном.

— Ведьмарки, если хотят чего от богов получить, свою кровь на камни проливают!

— Гляди, ладонь порезала! Пойдем отсюда, покуда она нас не приметила. Не то какой пакости нашлет — и до хат не поспеем добраться.

— Пойдем, — согласилась темноволосая краса. — Надобно все старосте рассказать!

— Лучше кажному, кого встретим!

— И то верно!

Девицы выскользнули из укрытия и, пригнувшись, поспешили к деревне.

Милава оторвала лоскут от нижней юбки и перевязала ноющую ладонь. Боги согласились помочь. Дышать стало легче. Медный кинжал еще не поспел лечь на дно мешка, а ворожея уже принялась за новое дело — надобно было сыскать кой-каких травок-стражей, сварить зелье да окропить каждую хату в деревне. Тогда наверняка бабкины черные силы до людей не доползут.

Добре, что нынче Купалье — вся молодежь по лесам да рекам разбредется. Кому ж не захочется папарать-цвет сыскать да в грядущее хоть одним глазком заглянуть? Вот и добре. А Милаве тем часом никто не помешает исполнить охранительный ритуал.

Солнце было на полпути в Навье, когда она отщипнула последнюю травинку. Лес наполнился дивными и необычными звуками, что не принадлежали ни зверю, ни птице. Шаловливый ветерок мазнул нос дурманными ароматами, а слух — эхом голосов. Никак простоволосые девицы затянули песни, выплетая короны из цветов. Скоро-скоро разгорится яркое очистительное пламя. Скоро-скоро понесет волна венки к берегам суженых. Скоро-скоро сахарные уста оросят горячие поцелуи, а спелые грудки стиснут молодецкие ладони. А ворожея тем часом сможет подступиться к каждому подворью.

Милава неслышно брела к деревне, обходила ели, огибала болотца…

Откуда-то донесся жуткий вой, сменившийся не менее жуткими короткими рыками. Волк в капкан угодил? Милава поспешила на звуки. Рычание становилось все громче. Она развела в стороны густые ветки — последнюю преграду — и обомлела. На земле валялся старый кузнец и бился в агонии. Его тело скручивало, суставы выворачивало. Мужик то стонал по-человечьи, то выл да рычал по-звериному. Его руки и лицо обрастали рыжей шерстью. Нос, рот, подбородок вытягивались. Волколак! Милава подалась назад и притаилась в кустах. Неужто темный? Тут бы с бабкой-ведьмаркой сдюжить, так еще и этот нечистик. Ну да ничего, боги подсобят. Ворожея присела, черпнула землицы и стала втирать в кожу, чтоб человечий запах отбить. Ведь всем ведомо, что нюх у волколака поострей волчьего будет, а к нему ведь разум человечий прилагается. Затем, ступая как можно тише, поспешила к деревне, не дожидаясь полного обращения кузнеца.

Ночь подкрадывалась к деревне со всех сторон. И хотя макушки сосен покуда купались в уходящем багрянце, стволы уже тонули в сумеречной слепоте. Село опустело. Хаты сомкнули веки-ставни. Тишину не разбивал даже псовий лай. Видать, весь люд подался Купалье праздновать. Вот и добре. Вот и ладно. Милава развернула крынку с пахучим варевом и принялась окроплять им ближние к лесу подворья:

— Буйные ветры, унесите чары злые в леса дремучие, в степи широкие, в горы высокие. Воды скорые, воды тихие, утопите чары черные в глубине своей непроглядной…

Солнце уже перенеслось в Навье, а луна вскарабкалась на середку неба, когда ворожее осталось оградить только хаты, выстроившиеся на главной улице. Милава огляделась, но так и не узрев ни одной живой души, снова черпнула охранительного отвара и брызнула на очередную избу:

— Солнце красное, солнце ясное, спали нечистивые помыслы в огне своем жгучем. Луна круглая, луна бледная, охлади лукавые помыслы лучом своим блеклым…

А вот и дивное подворье старосты. Ворожея прислушалась — изба погрузилась в сон.

— Чары злобные, чары черные, слова лихие, помыслы дурные, взгляды косые, уйдите прочь от деревни, от селян местных. Да будет так не на день, а до веку…

Хлопнула дверь. На крыльце появилась Услада.

— Ах ты мерзость нечестивая! Я ведала, что ты снова к нам сунешься! — ядовито зашипела она, с трудом заставляя себя держать светец ровно. — Что, не удалось брата моего в лесу порешить, так ты решила его тут добить?!

— Нет, ты все не так поняла, — попыталась объясниться Милава. Надо ж, тут-то хат всего ничего осталось. — Наоборот, я хотела…

— Я вижу, чего ты хотела! — Взбешенная Услада ткнула толстым пальцем в крынку с зельем да в замазанное землицей лицо ворожеи. — Пришла всю деревню заместо своей бабки извести?! Да только не мысли, я тебя не страшусь. И у здешнего люда найдутся средства супротив такой нечисти, как ты!

Налитая дочка старосты сжала амулет, что болтался на ее полной шее.

— А ну, прочь пошла! И не смей впредь подступаться к нашим воротам!

Милава не стала спорить. Бесполезно помогать людям, коли они того не желают. Ни слова не произнеся, она отвернулась от Услады и побрела в сторону бабкиной хаты. По пути ворожее посчастливилось заговорить еще пару домов.

Милава добралась до черной хаты, но не решилась коснуться даже рассохшейся двери. Трижды обошла уродливый горб, от которого невыносимо разило темной мощью, и побрела в сторону ветряка, где люд уже водил хороводы. Она и не думала к ним близко подбираться, но увериться, что бабкина черная сила не подлезла, было надобно. Да и выжидать в кустах, пока Услада уснет или покинет избу, тоже не чудилось доброй мыслью: мало ли кто заприметит — попробуй убедить тогда, что Милава ничего худого не затеяла.

Хотя празднество проходило на отшибе, ворожея легко нашла место, где смогла затаиться и понаблюдать. Яркий свет от огнища разливался далеко за пределы мельничьего хозяйства, сочился сквозь ели да сосны. Ритуальные песни разносились повсюду, обволакивали, проникали в самое сердце:

Матери подносили к огню, набравшему целебную силу, захворавших дитятей, моля вернуть им здоровье. Немощные старики, кои прибыли на руках правнуков и нынче находились дальше всех от пламени, почти на пороге темноты, умывались живительным дымом, просили о лишнем годке жизни да крупице прежней удали, дабы не быть обузой потомству. Девицы-дурнушки, что еще на заре вымыли лики в росе, тихо заклинали о толике красоты да о добром женихе. У каждого было о чем просить богов в эту дивную ночь.

Точно по чьему-то велению, в костер разом полетели исподние рубахи больного люда. Прожорливое пламя вспыхнуло пуще прежнего, будто обещая исцеление.

Скоро девицы да молодцы разбились на пары, чтобы скакать через животворный огонь — ведь тогда он непременно очистит их и защитит от зол да дурного глаза. Первыми прыгнули златовласая краса и крепкий курчавый молодец. Их кисти не разъединились. Милава даже издалече заприметила, как улыбнулись друг другу любые — такой прыжок говорил о счастливом совместном будущем. А вот следующая пара обменялась колкими взглядами: не быть им разом — ладони разомкнулись. В третьей молодец подхватил любую на руки и разом с ней перемахнул через пламя. Стало быть, такой супруг и беду отведет, и от лиходея оборонит. Дальше молодые и кистей не расцепили, и прыгнули так высоко, что прочие ахнули от зависти — бедствовать паре уж точно не придется.

Покуда молодежь распевала песни да водила хороводы, среднее поколение пригнало на пригорок скотину. Угодья мельника заполнились мычанием, блеяньем, ржанием. Пожилая женщина даже петуха притянула — видать, глупая птица вместо топтания кур только и умела, что на хозяйку кидаться да об прохожих клюв точить. Но если лошадям, коровам и даже козам пришлось перескакивать кострище, страшась розг, то дурная птица ни в какую не желала перемахивать через устрашающее полымя. Бабка под общий смех гонялась за ополоумевшим от страха петухом по всему пустырю. По велению старосты на подмогу пришла вся молодежь. Да только толку то не принесло — орущий кукарека и не мыслил сдаваться. Диво: птица ловко удирала от множества рук, но за границу света не перемахивала.

Вдруг всеобщую суматоху прорезал голос мальчика, перекричав даже петуха:

— Глядите! Глядите! Нечистик!

Селяне обратили взгляды в сторону, куда указывал малыш. У самой кромки на земле, промеж светом и тьмой, сидела черная кошка. Никто так и не признал в ней своего питомца.

— И правда, нечистик, — подытожил кто-то в толпе.

— Бей ее! — скомандовала девица с носом-морковиной.

В улепетывавшую прочь от огнища кошку тут же полетели десятки каменюк да палок, заготовленных как раз для такого случая. Ведь всем ведомо, что в купальскую ночь нечистики да ведьмари оборачиваются кем пожелают.

— Попал! — оповестил люд курчавый парень.

К нему отовсюду понеслась похвала. Ковыляющая кошка, как могла, спешила укрыться средь деревьев. Селяне сияли от радости — завтра хромота выдаст того, кто ведьмарит в деревне.

— Поймала! — объявила запыхавшаяся женщина, что умудрилась-таки сцапать своего петуха. — Вот только ума не приложу, как его через кострище заставить перелететь? Он же крылья расправит, да все в сторону норовит.

— Вяжи ему лапы! — предложил сын старосты. — Да крылья перетягивай.

— Это еще зачем? — удивился какой-то молодец.

— Эх, ты простых вещей не разумеешь, — хмыкнул богатырь.

— Вяжи, — поддакнул староста.

Женщина откуда-то выудила веревку и обмотала лапы да крылья непослушной птицы. Петух истошно вопил да дергал головой.

— Ах ты, дурень с гребнем! — завопила хозяйка, когда клюв все ж сыскал ее палец.

Богатырь ловко перехватил петуха и кинул через костер. На той стороне огнища птица шмякнулась на землю.

— Не ушибся б хоть, — заволновалась бабка. Но тут же по смеху толпы поняла, что с петухом ничего не случилось. Оскорбленная бестолочь, высвободившаяся из пут, махала крылами, намереваясь и теперь улизнуть куда подальше. Сын старосты мигом ухватил неудачливого беглеца за хвост.

— Вот, спасибо тебе, Алесь! — бабка крепко держала горе-птицу. — Разумный у тебя сын вырос, Череда! Пусть даруют боги ему жену — красавицу да хозяюшку ладную!

Как Милава ни старалась, но кузнецов так и не сумела отыскать. Видать, младшего староста снарядил-таки устранять промах. А старшой, поди, рыщет где-то… Точно в подтверждение догадки, откуда-то донесся протяжный волчий вой. Но никто, кроме ворожеи, в угаре празднества да азартной поимки петуха не обратил на него внимания.

— А-а-а! — внезапно закричали девицы. С их хорошеньких ликов, распущенных волос да льняных рубах медленно стекала грязь. Молодцы-виновники лишь хохотали, отставляя в сторону уже не потребное оружие — пустые ведра. Вот только не ожидали они, что кое-кто из красавиц-молодиц все ж поспел подготовиться к такому повороту событий. Несколько светлых рубах мелькнуло в темноте, но, когда жертвы их заприметили, оказалось слишком поздно. Хрупкие, но проворные ручки схватили ушаты, давеча наполненные жижей с ближней топи, и окатили удальцов с головы до ног.

— Ловко они вас! Куда там грязи липкой супротив трясинного смрада! — дети и старики хохотали так, что их животы чуть не трещали. Бравые молодцы нынче больше напоминали то ли багников, то ли болотников. Но они и не думали сдаваться так быстро. Трое уцелевших понеслись за границу света за новой порцией ведер с грязью. Вот только девицы скоро догадались о задуманном, а потому с визгом и криками понеслись к реке. Молодцы — за ними.

Милава решила, что стоит пойти следом да нашептать пару приговоров, дабы бабкино черное недовольство не добралась до молодежи. Ей не составляло особого труда оставаться незамеченной — купальская ночь прятала под своим темным балдахином каждого, кто о том попросит: и доброго человека, и ведьмака, и влюбленных. Ведь не просто так на Большие дни детей по обыкновению рождалось больше, чем когда-либо.

Девица хоть и не спешила, но поспела аккурат к самой потасовке. Шумная хохочущая гурьба из перепачканной молодежи отчаянно плескалась в воде. Молодицы хохотали и почти не противились, когда крепкие руки прижимали их к не менее крепким телам, якобы чтобы вымыть. Мягчели губы под пылкими поцелуями… Но девицы меру знали, а потому, не дозволив ласкам зайти слишком далеко, выбрались на берег да затянули песню, опуская на серебристую гладь венки:

Пока пригожуни просили у водяных духов любви да счастья, молодцы перебрались вплавь на другой берег, где почти каждый успел словить по венку. Когда же они вернулись, девицы уже разбредались на поиски папарать-цвета. Молодцы устремились за избранницами. Мало ль, оборонить от лиходея придется. Да что там лиходей! В такую ночь даже русалки из глубин выходят покачаться на деревьях да в полях-лесах сыскать себе жертву — кровушки теплой напиться.

Цвет бранился на чем свет стоит. Где это видано, чтобы накануне самого желанного веселья, в канун купальской ночи, глава деревни отправлял честного человека перековывать лошадей? А что, ежели тот не управится до вечера? Что ж тогда, заместо забав да сладких поцелуев с девками целую ночь коротать непонятно где? И с чего староста вообще взял, что это вина молодого мастера? Что, ежели торговец сам снял добротные подковы с коней да в сундуке схоронил, дабы в Рогачеве на звонкую монету выменять? Иль на саблю перелить. А сам на мастера жалобную послал, якобы все его кони по подкове потеряли. Он, этот торговец, Цвету сразу не понравился. Сам нездешний, глаза узкие, кожа смуглая, халат в пол, золотыми нитями расшитый. В очи не глядит, все по сторонам рыскает да выспрашивать любит: где, мол, кузнечьему делу учился, из доброй ли стали подковы льешь, где железо берешь?.. Сразу ж понятно — выгоду вынюхивает. Видать, не на честном слове и справном труде свое богатство нажил. Поди, не одну невинную душу обдурил. И как только староста поверил в небылицы этакие да навет злостный? В наказание батька даже самую захудалую кобылу взять не дозволил — тяни сам на каталке молот да прочие инструменты.

Молодой кузнец не просто медленно шел к месту, где с утра стал обоз, он еле плелся. И даже не из-за того, что устал или не желал помогать нечестивому торговцу. Если б парень был чуток духом тверже да сердцем чище, то сыскал бы силы признаться себе, что мастер он никудышный. Что без батьки ему до зари никак не сдюжить с целым обозом, и через сажени три, от силы пять, кони снова «разуются». Но самое главное, его нежелание идти наперед всего исходило от страха. Обоз-то стал не где-нибудь, а аккурат промеж Древним лесом да Смрадной топью, обиталищем Багника.[7] А тут еще Купалье. Ведь всем ведомо, что в такую ночь самая бестолковая ведьмарка да самый последний нечистик утраивают свои силы. И хоть селяне издревле разбегаются по дубравам да борам, дабы натешиться иль папарать-цвет сыскать, но к Смрадной топи да Древнему лесу не суются.

Но как ни тянул Цвет время, а до места добрался.

И все ж странный какой-то этот торговец. Нет чтобы в деревню вернуться до конца Купалья, так костры вокруг обоза разложил, точно специально всяких нечистиков призывает. Сам вон на подушках расписных ноги закрутил, очи сомкнул да какую-то дудку курит. Стражу выставил. Неужто этот пришлый мыслит, что десяток крепких воинов сумеют выстоять хотя бы супротив одного упыря иль какого иного мерзотника? Да ни один даже самый ладный меч с волшбой черной не сдюжит!

Когда нерадивый кузнец подошел вплотную к торговцу, тот продолжал неспешно выпускать струйки густого серого дыма. В стеклянном сосуде, к которому резная дудка крепилась мягкой трубкой, постоянно что-то булькало. Очей хозяин обоза так и не раскрыл. Цвет обиделся — ишь ты, никак не ниже князя себя мыслит.

— Ну, чего тут у вас стряслось? — спросил молодой кузнец.

Старшой помощник, тоже обряженный в длинный халат, но малость поплоше, согнувшись чуть ли не пополам, заговорил:

— О, свет-искусник! Как же мы рады тебе! Наконец ты исправишь этот досадный простой, и наш караван опять устремится по неотложным делам. Хвала небесам, драгоценный товар не пострадал!

— Ну, это… Вот и добре. Так какая кобыла потеряла подкову?

— А ты сюда иди, милейший, сюда, — приторная сладость в голосе говорившего понравилась молодому кузнецу, потешила гордость. Торговец совсем не так с ним изъяснялся. Цвет уже было решил, что не такие уж и противные эти чужеземцы. Но когда понял, сколько работы предстоит, ощутил, как к горлу подкатывает дурнота. Гонец, посланный торговцем, ничуть не приврал — каждая лошадь в обозе потеряла по подкове. И слетели как раз те, что отливал и ставил молодой мастер: на правое переднее копыто. Цвет густо покраснел, тихо радуясь, что никто из односельчан этого не ведает. Его и так частенько ругают, а тут вон первое задание — и не сдюжил. Торговец внезапно раскрыл веки и пристально поглядел на кузнеца. В узких глазах читался укор — и краска на лице молодого кузнеца проступила гуще.

— Ну, я это, что ль за работу примусь?

Помощник кивнул и, согнувшись еще ниже, задом отошел в сторону. Хозяин обоза вновь сомкнул очи.

Как и ожидал молодой кузнец, до вечера ему справиться не удалось. Вон уж и солнце закатилось. Торговец давно на боковой почивает. Старшой помощник пряную лепешку лопает. Охранители у костерка вином балуются, на кузнеца поглядывают, что-то на своей тарабарщине молвят да посмеиваются. А Цвету еще три коня подковать надобно. Эх, друзья-приятели никак уже с девками через огнище скачут, скоро венки станут ловить да по лесам с молодицами разбредутся, а он тут… Эх… Вот бы папарать-цвет сыскать! Уж тогда бы он зажил! Уж тогда бы он никак не меньше старосты сделался…

Вдруг недалече раздался протяжный волчий вой. У края стойбища мелькнуло нечто огромное и снова нырнуло во тьму. Сердце Цвета дрогнуло. Стражники что-то закричали. Торговец резко сел, пытаясь вникнуть в происходящее еще мутным ото сна сознанием. Цвет же шарил настороженным взором по стойбищу. И сильно пожалел, когда отыскал-таки незваного гостя. Лишь невероятное усилие молодого кузнеца сдержало рвотный позыв — тело помощника безвольно сползало на землю по краю телеги… без головы! Рука все еще сжимала недоеденную лепешку. Гигантский рыжий волчара вдвое, а то и втрое крупнее обычного волка с громким хрустом разжевывал добычу…

Селяне всегда считали Цвета неповоротливым и нерасторопным, но нынче он со скоростью резвого скакуна и ловкостью кошки, не помня себя от страха, оказался на самой макушке ближайшей сосны. То ли от ужаса, то ли по глупости, но молодой кузнец так и не смог сомкнуть век. Он видел все…

Видел, как охранители скопом кинулись на лютого зверя, а затем один за одним полегли, не сумев противостоять стальным клыкам да мощным лапам.

Видел, как с невероятной быстротой и бесстрашием торговец выхватил саблю и сражался да как волколак дожирал его с особым смаком.

Видел, как нечистик поднял запачканную в чужой крови морду и оскалился, точно усмехнулся, а затем исчез среди деревьев.

Трое подлетков остались без пары. Они не поймали венков, да и не созрели еще с девицами папарать-цвет искать. Но не сетовали. Проводив взглядом молодцев, подлетки что-то горячо обсуждали. Милава не стремилась выяснять — навряд ли что страшнее, чем перелезть через двенадцать огородов, дабы сбылось сокровенное желание, — и побрела в деревню. Авось все ж удастся оградить и дом старосты от чар ведьмарки. Ворожея ступала неслышно, даже листочки от ночного ветра-тихушника шумели сильнее.

— Как ты хороша! — послышался чей-то восхищенный шепот слева.

Милава замерла, пригляделась — благо ель надежно ее скрывала: на полянке сидели двое.

— Да и ты мне сразу приглянулся, — негромко промурлыкала в ответ девица, теснее прижимаясь к парню.

— Дозволь примкнуть к твоим устам, — попросил молодец.

— Примкни, — тихонько хохотнула пригожуня.

— Точно мед липовый, — задыхаясь, произнес молодец и обвил руками тонкий стан светловолосой девицы.

— И мне такие ласки по сердцу.

На том разговор утонул в стонах и всхлипах. Милава не хотела ни мешать, ни тем паче осуждать пару, оттого попятилась, дабы незамеченной обогнуть полюбовников стволов за пять. Но только сделала шаг назад, как ночную тишину прорезал девичий визг:

— Вот ты где!

— Ружа? — испуганно выдавил молодец.

— Да что ж это?! — даже в темноте Милава разглядела, как на девичьих щеках блеснули слезы.

— Ружа, я… я… — молодец в отчаянном поиске подмоги глянул на свою полюбовницу, но светловолосая краса лишь выпрямила спину, тонкую, как камышинка, — мол, не стану я ни подсоблять, ни выкручиваться. Ворожея не видела лика разлучницы, но готова была поклясться, что ее губы изогнулись в довольной ухмылке.

— Ты ж сватов к осени обещал заслать! А сам… тут!

— Ружа…

— Изменник! Будь ты проклят! И весь твой род!

Ружа бросилась прочь от поляны, где только что обнаружила неверность своего нареченного. Ее русые локоны, омытые лунным светом, мелькнули за кустами и растворились в ночи. Милава содрогнулась — слишком добре ведала, что такая угроза в купальскую ночь бесследно не проходит. Полюбовники молчали. Молодец встал и дрожащими руками расправил свою одежу.

— Ты куда это? — возмутилась девица. Ее голос показался знакомым, но ворожея решила, что негоже и дале подсматривать — и без того лишку увидела. Уже в чащобе до нее донеслись слова обиженной полюбовницы:

— Ты еще пожалеешь!

Милаве стало даже малость жаль молодца: что стоит в такую ночь какой-нибудь красе соблазнить непутевого парня? Но и оправдывать его не хотелось — что, ежели таких девиц на его жизненном пути повстречается целая вереница?

Над головой почудилось движение. Милава поглядела вверх. Едва касаясь верхушек сосен и елей, ночное небо рассекал десяток помел, оседланных ведьмарками. Видать, на Лысуху летят! Милава упала в травы, замерла, вдыхая пряный запах земли и надеясь, что ее не приметят.

Сердце бросилось вскачь, когда одна из наездниц подлетела прямо к тому месту, где под высоким папоротником схоронилась Милава. Донеслось шумное сопение — ведьмарка принюхивалась.

«Обманись, птичье око, ошибись, звериный слух, отведись, ведьмачий нюх…» — молила про себя ворожея.

— Неужто почудилось? — летунья явно была сбита с толку. — Я же чуяла…

Милава продолжала молиться — и уже в следующий миг шум метлы стих. Она глянула в небо — на фоне круглой, словно колесо, луны мелькнуло несколько крохотных силуэтов. Какое-то время ворожея созерцала ночное светило и вдруг поняла, что совсем скоро зацветет папарать-цвет.

Папарать-цвет! Вот что способно помочь в ее противостоянии бабкиной силе! Вот что сумеет охранить всю деревню от черной мощи!

Надобно только сыскать дивное растение.

Папарать-цвет издревле ценился промеж людей дороже самых недосягаемых богатств. Против него даже злато, из которого тянули нити на наряды князя, казалось конским волосом. Даже редчайшие самоцветы, что доставали из огненных недр северных гор, а после рядили огранкой и украшали тело самой княжны, представали кучкой гальки. Да что там! Многие люди способны убить, чтоб завладеть чародейным цветком. Не диво — ведь нашедший папарать-цвет получает необыкновенную власть, власть подобную той, которой наделены боги. Ну кто порой не мечтает оказаться невидимым? Иль не желает понимать язык зверей, птиц да растений? Кто откажется от скарбов, таящихся во чреве земли? Иль не помыслит обратить на себя взор возлюбленного?

Но не каждому дано сыскать папарать-цвет. Ежели живет в сердце хоть крупица недоброго помысла иль душу тяготит корысть, то необыкновенный цветок никогда не покажется на глаза. Люди до сих пор памятуют древнюю историю о том, как один человек решил добыть папарать-цвет.

Некогда в одной деревне жила девица, дочь кузнеца, Янина. С красотой ее лика могла поравняться разве что луна, а с цветом густых волос — лишь спелая пшеница. Стройности ее стана завидовали березы. Но боги не обидели пригожуню и смекалкой. Однажды в ту деревню с торговым обозом приехал молодой пастушок Ян. Лишь завидев прелестницу, он тут же полюбил ее больше жизни. Янина ответила на пылкие чувства. Но когда молодые пришли в дом девицы за благословением, батька наотрез отказался отдавать дочь за чужака. Он прочил ей остаться в родных местах и выйти замуж за единственного сына мельника — наследника родительского ремесла и состояния. Куда уж там пришлому пустозвону равняться с нажитым и спрятанным в закромах первого человека на деревне!

Тогда Ян и Янина решили сбежать и найти счастье где-нибудь в ином местечке, пусть и без родительского дозволения. Батька прознал про то и запер дочь, а Яна высек до полусмерти. Когда же раны кое-как затянулись, Ян прокрался к заколоченному окошку и попытался вызволить любую. Но разве могут голые руки тягаться с железными решетками да пудовым замком на дверях?

Вот только и девица сдаваться не собиралась. Вспомнила она, что близится купальская ночь, и надоумила любого сыскать папарать-цвет. Ян разумел, что такое чудо лицезреть не каждому дано, куда уж там завладеть. Но иного пути не было, и он направился в лес.

Тот разговор подслушал сын мельника, что давно пылал страстью к дочке кузнеца, и решил проследить за пастухом.

Он ведал, что сам не сумеет разглядеть чудесное растение. Но ежели сопернику посчастливится завладеть волшебным цветком, то отнять его с помощью острого клинка не станет трудностью.

В преддверии назначенного часа, как водится, Ян оградил себя и папоротник очерченным на земле кругом. Он молил всех богов услыхать зов его сердца и помочь. Помыслы молодого пастуха оказались чисты — папарать-цвет зацвел. Сжимая заветную находку, Ян спешил к любой. Вот только запамятовал он, что папарать-цвет должно нести на порезанной ладони — только так никто не осилит отнять чародейное растение.

Лес поредел, до темницы Янины оставалось несколько десятков шагов. Но не суждено было пастуху увидеть свою любую: острый нож вонзился в спину — и папарать-цвет перешел в руки сына мельника.

Много лет миновало с тех пор. Старость изъела жемчужные зубы, седина выбелила золотистые локоны, красота схоронилась под паутиной морщин, но Янина так и не вспомнила о Яне, останки коего давно сгнили в земле, совсем недалече от батьковской хаты.

Мамка успела научить, где искать папарать-цвет — и Милава устремилась в самую чащобу, туда, куда не долетит отголосок крика самого громкого петуха. По пути она отыскала тоненькую рябинку, дивясь, как только та сумела вырасти, теснимая густыми пышными елями? Поди, благодаря невиданной силе воли, нежели жидким солнечным лучам, что изредка пропускали могучие кроны, покачивавшиеся на сильном ветру.

Милава поклонилась рябинке, коснувшись кончиками пальцев влажного мха, трижды обошла тоненький ствол, а затем зашептала:

— Ради доброго слова, ради светлого помысла помоги. Ради дитя малого, ради старика ветхого подсоби.

Девица сняла с плеч дорожный мешок и выудила тот самый нож, что добыл из ладони кровь в дар богам.

— Ради чести, ради совести помоги. Ради любви, ради счастья подсоби.

Ловким движеньем кисти Милава отсекла у рябинки веточку и тут же смазала надрез пахучей мазью. Целебное снадобье остановило сочащийся сок. Подул ветерок, и рябинка словно поклонилась в благодарность. Деревья зашелестели.

Ворожея ведала, что в такую пору они не только перешептываются, но еще и переходят с места на место. Вот Кукоба — та без труда бы уразумела, о чем толкуют ветви. На краткий миг мысль о наследовании черного дара показалась Милаве даже пленительной. Но она тут же убоялась ее и отогнала прочь — никак бабка искушает.

Идти далеко не пришлось, уже за неровной грядой исполинских елей обнаружились заросли папоротника. Лунный луч высветил куст в два человечьих роста, что величественно возвышался над прочими. «Он!» — смекнула ворожея и подошла ближе. Необычайно крепкое растение словно было сердцем леса. Девица прислушалась, но тишина вокруг лишь подтвердила, что подле никого нет. Рябиновой палкой ворожея замкнула себя да папоротниковый куст в круг, глянула на луну, убедившись, что цветение вот-вот начнется, и начала читать заговор:

— Цвети, цвети, папарать-цвет, луне на радость, земелюшке не в тягость. Цвети, цвети, папарать-цвет, луне на радость — мне на благость.

Мать упреждала, что смельчака, решившегося добыть папарать-цвет, станут испытывать самые темные духи леса, но Милава была готова. Ее сердце и душа были чисты, как и помыслы. Видать, нечистики почуяли это, оттого и мешать не пожелали. Лунный луч обогнул верхушки деревьев, просочился сквозь еловые ветви, ударился о листья папоротника и рассыпался на миллионы переливающихся крупиц. И тут Милава углядела, как в самой середке растения зародилась крохотная почка. Она ширилась и тянулась вверх, все выше и выше, то колышась, то замирая. Потянулась к небу и снова остановилась. Вдруг задрожала, перевернулась, запрыгала. Стала набухать, покамест оболочка не натянулась и не лопнула с громким треском. Пред взором ворожеи предстал самый чудесный из всех цветов, что ей доводилось когда-либо лицезреть. Алые, точно зимний закат лепестки изгибались в нежный бутон и горели огнем так ярко, что глаза обливались слезами. Вились-переплетались золотистые нити-тычинки. Сорвать такое чудо под силу разве что самому духу леса, потому Милава просто протянула навстречу раскрытую ладонь. Цветок сам прыгнул в руку, будто ведал, зачем понадобился.

Ворожея низко поклонилась папоротнику, что даровал свое сокровище, и вышла за пределы круга. Вспомнив об оплошности пастуха Яна из древней легенды, она занесла нож над ладонью, и в этот самый миг громко хрустнула ветка. Милава обернулась, но лишь успела приметить немолодой тощий женский лик да блестящие зеленые очи, точно у кошки. Тяжелый камень опустился на затылок — и тело Милавы безвольной тряпичной куклой упало на землю. Разум очутился за чертой времени и пространства.

Наконец она его раздобыла! Наконец она получила возможность воздать по заслугам, по дерзким речам! Никому теперь не укрыться. Каждый! Каждый виновник предстанет пред ее гневом! Сами боги привели ее в дебри в назначенный час. Ну и пусть ворожея осталась лежать там, среди черных елей да могучих сосен. Сама виновата! К тому ж постояличиха сказывала, что она внучка Черной Кукобы… А впрочем, к утру оклемается. А темень, коли захочет, шептунами да травками исцелит.

Женщина снова украдкой поглядела в приоткрытую ладонь, где покоился папарать-цвет. Ей-то цветочек чародейный куда как нужнее. Она ведь темными силами не владеет, заговаривать не умеет. А поквитаться надобно!

Ай да диво — полыхает не хуже огня купальского! И как только такая мощь умещается в такой крохе?

Женщина радовалась и со всех ног спешила до хаты — поскорее схоронить находку, а там и в ход пустить, но вдруг ощутила, что что-то не так. На миг она прислушалась — лесную тишь разбивал только стук ее сердца, неожиданно сделавшийся слишком громким.

Что ж такое?

Женщина почуяла — наблюдают за ней. Она обернулась и чуть не грохнулась в обморок — два горящих желтых глаза глядело в упор.

Разум наказывал бежать прочь, но ужас точно намертво пригвоздил к земле.

В подтверждение страшной догадки из-за куста выплыл огромный рыжеватый волк. В приоткрытой пасти белели два ряда острых зубов, способных разорвать любую добычу на куски. Крепкие лапы, неспешно и неслышно переставляемые по мягкому мху, с легкостью обездвижили бы и взрослого лося.

Волколак!

Время словно загустело, облепило женщину плотным покрывалом, не давая двинуться, заставляя разглядывать гигантского зверя и осознавать всю его жуткую мощь.

Только не бежать! Только не бежать!

Зверь приближался.

Только не бежать!

Чудовищная пасть ощерилась, проронила угрожающий рык. Это стало для женщины последней каплей: ужас кнутом стеганул по спине — и ноги с небывалой скоростью понесли к деревне.

Только бы поспеть! Только бы не догнал!

Женщина петляла подобно зайцу. На своей памяти она никогда еще не бегала так быстро.

Такой огромный! Не может быть волк такого размера. Да и этот цвет шерсти… Волколак! Точно волколак!

Женщина, не чувствуя ни усталости, ни возраста, ведомая лишь ужасом, бежала и бежала, на зависть юнцам, на зависть подлеткам. И, хвала богам, умудрилась-таки добраться до крайних хат. Тут она резко лишилась сил и упала в траву. Сердце колотилось, отдаваясь в висках. В горле пересохло. Женщина с трудом оглянулась и поняла — волколак остался там, в лесу. По щекам побежали слезы.

Хвала богам, она осталась невредима! Хвала богам!

Вот только разжатая ладонь оказалась пуста.

Волколак так и не сумел утолить голод, что утроился в купальскую ночь, даже поздней сытной вечерей. Немолодая женщина пришлась бы кстати (хоть и суховата), но внезапно учуянный аромат приневолил стремглав нестись прочь, поджав рыжеватый хвост.

Тень в человечий рост скользнула подле мохнатой шкуры. Ни один лунный луч так и не сумел ее коснуться, словно сами боги наделили даром обходить стороной любой поток света. Тень на мгновенье замерла, узрев что-то в густой траве, затем наклонилась и подняла папарать-цвет. Он сиял ярче яхонта на солнце. Тонкие пальцы нежно погладили волшебные лепестки и спрятали в сумку.

— Проснись, милая. Проснись… — позвал женский голос.

Милава с необычайным усилием открыла глаза, но яркий свет тут же заставил их сомкнуться. Под веками собрались слезы.

— Давай, родная, — просил нежный голос, вдруг почудившийся смутно знакомым.

Милава попробовала снова, на этот раз не зажмурилась, а быстро заморгала — это помогло малость попривыкнуть к болезненно хлещущим лучам. Но силуэт, стоящий против света, разглядеть никак не удавалось.

— Вот и умница-разумница.

Ворожее это что-то напомнило. Что-то из далекого минувшего. Она села и попыталась разглядеть силуэт, но свет не позволил.

— Кто ты?

— Нынче посланник воли богов, а прежде…

— Мама?! — изумилась девица.

— Так, я.

Милава не видела, но готова была поклясться даже седовласой Паляндрой: на родном лике, четкость которого в памяти несколько истерлась, заиграла улыбка.

— Но как это возможно?

— Нет часу объяснять. Неведомо, сумеем ли свидеться еще раз до того, как ты войдешь в Навье-княжество, потому запоминай.

Милава изо всех сил вслушивалась в слова матери, стараясь уловить суть, не отвлекаясь на родной, любимый голос. Вот только все мысли сводились к одному — хоть на краткий миг увидеть любимое лицо. Разум точно раздвоился: одна его часть внимала каждой фразе, другая — старалась насладиться каждой ноткой так давно не слышимого голоса.

— Тебе суждено столкнуться с трудностями, кои и волот[8] не сумел бы вынести. Но ты справишься, милая, ты справишься. Только верь в себя. И помни — ты много сильнее, чем мыслишь…

— Ой, мамка, — спохватилась Милава, — как мне бабкиного дара избежать?!

— Не беги от него. Иди к нему.

— Как? — не поверила своим ушам ворожея — не могла мамка такого совета дать. Неужто это Кукоба волшбу навела, дочкой прикинулась, голос подделала да решила Милаву сподобить черные умения перенять?

— Да нет же, Милавонька, умница-разумница моя. Я это. Мамка твоя. Слушай сердце свое — оно не обманет. Слушай душу — она подскажет.

Милавонька… Только мамка так звала ее.

Умница-разумница… Только мамка так говорила.

— Не надобно страшиться этого дара. Только ты сумеешь сдюжить с его чернотой. Только ты в силах обратить Кукобину мощь во благо. Поначалу будет тяжко. Захочется познать ее глубину, испытать. Но ты справишься. А со временем научишься использовать ту часть силы, что способна спасти жизнь иль даровать здоровье.

— Я не смогу, — ужаснулась такому грядущему Милава. — Я ж и трети не ведаю да не умею из того, что могла ты.

— Самое главное — это твое доброе сердце и светлая душа. А знания и умения — они придут. Верь в себя. Ты научишься, научишься…

Голос становился все тише и тише, претворился в отзвуки, а затем и вовсе исчез.

Милава с сожалением и удивлением обнаружила себя лежащей на сырой земле. Сон? Даже сомкнутые веки не помешали понять, что слепящий свет исчез. Некоторое время ворожея, точно малое дитя, упрямо не двигалась, глупо надеясь, что мать воротится и заберет ее с собой. Иль хотя бы дозволит еще хоть малость поговорить с собой. Но желанного так и не случилось. То ли сон, то ли наваждение зыбким песком исчезало в прошлом — не поймать, не удержать.

Ворожея глубоко вздохнула и тут же ощутила всю свежесть ночного воздуха. Вставать совсем не хотелось, но долг пред людом оказался сильнее. Она раскрыла веки. Черные стволы сосен и елей в бледном лунном свете убегали в мрачную вышину.

Девица села. Слишком резко — боль стрелой пронеслась от затылка к копчику. Перед очами все поплыло. Желудок скрутило, его содержимое рвалось наружу. Милава медленно и глубоко задышала, когда же дурнота откатила, нащупала на затылке кровяную корку, под которой обнаружилась запекшаяся рана. Ворожея попыталась припомнить, как оказалась здесь, на траве. Ноющая голова поначалу отказывалась в том помогать, но после выдала последние воспоминания: дивное цветение папарать-цвета, суховатое женское лицо с зелеными глазами и болезненный удар. Милава подтянула к очам ладонь, хотя уже знала, что там сыщет — пустоту. Папарать-цвет исчез. Подле бедра на земле она сыскала ритуальный нож.

«Даю тебе остаток дня да ночь на размышления…» — пронеслось в раскалывающейся голове.

Как же теперь противостоять Кукобе?!

Тревога удавкой обхватила шею.

Надобно спешить! Папарать-цвет нынче вряд ли сыскать доведется. А вот заговорить да окропить оставшиеся хаты можно успеть.

Милава вскочила и тут же пожалела о том: тело покачнулось, перед глазами в вихре замелькали искры, к горлу снова подкатила дурнота. Пожалуй, так она не много сумеет сделать. Надо ж, каменьем-то от души огрели. Хорошо хоть, жива осталась. И кому только этот папарать-цвет за такой надобностью стал? Милава опустилась на траву. Какое противостояние? Тут бы на ногах удержаться. Чуток отдышавшись, ворожея раскрыла заплечный мешок и достала глиняный, чудом уцелевший после падения сосудик с целебной мазью, что остановила сок у рябины. Зачерпнула пальцем остатки и нанесла на рану — живительные силы потекли по всему телу. Дурнота сошла, будто желудок и не пытался вывернуться наизнанку. Болезненная пульсация отступила. Вот и добре. Теперича можно и в деревню податься.

Подобрав нож да схоронив его и горшочек на дне котомки, Милава снова поднялась на ноги. Потихоньку. Но от былого недомогания не осталось и следа. Когда заплечник лег на спину, а руки стряхнули землю с сарафана, ноги торопливо понесли девицу к той части деревни, что покамест стояла голяком — без ритуального ограждения. Ворожея припомнила, что так и не поспела очертить дом старосты от бабкиной силы, и эта мысль точно кнут подстегнула пойти быстрее.

Уже заблестели слюдовые оконца ближних хат. Милава прикинула, что через десятка три-четыре шагов она сумеет защитить оставшиеся дворы от черной силы хоть на какое-то время. Где-то в памяти шевельнулось напутствие мамки, но ворожея, вздохнув, точно в предвкушении неизбежного, его отогнала. Все ж таки, лишними заговоры не станут, оберегут селян, ежели чего.

Милава уловила какой-то шелест и глянула влево. Там шевелился и слегка поблескивал в бледноватом свете луны огромный клубок. Ворожея пригляделась. Змеи! Гады вились, тиснулись друг к другу. Неужто и змеиный царь своих подданных на любовь благословил? По ноге что-то скользнуло — Милава опустила голову, терпеливо дожидаясь, когда змейка покинет лапоть, а затем возобновила путь. Но и через десять, и через тридцать шагов она не раз углядывала в траве толстую серебристую веревку, неслышно ползущую к клубку.

Черная Кукоба хоть и дала слово этой ночью не вредить селянам, однако и Милаве подсоблять не собиралась: словно повинуясь чьему-то дурному науськиванию, в земле шевельнулась коряга и ловко юркнула под каверзни. Ворожея слишком поздно почуяла неладное — подвернула ногу и осела. Из глаз помимо воли брызнули слезы.

Да что ж такое!

Милава терла щиколотку и шептала, но боль не проходила. Наоборот, становилось только хуже. Ногу раздувало слишком быстро. В последней надежде она достала заветный горшочек, но тот оказался почти пуст. Как девица ни терла по его стенкам и дну, мази, чтоб вылечить больную ногу, не хватило — лишь припухлость сошла.

Но так просто ворожея сдаваться не привыкла. И пусть сталкиваться с черными наговорами ей прежде не доводилось, все ж таки каждое дело она привыкла доводить до конца. Вот и теперича не отступится! Как бы тяжко ни было, а оставшиеся хижины она все равно заговорит!

И никакая ведьмарка ей в том не помеха! Такие помыслы даже боль заслонили. Стиснув зубы, Милава встала и поковыляла к деревне.

Оставаться неприметной оказалось сложно — нога уже не просто болела, а горела, точно объятая пламенем. Когда впереди замаячил оставшийся незаговоренным двор, двор старосты, ворожея призвала на подмогу последние силы. Сильно хромая, она приблизилась к хате, то и дело ожидая, что вот-вот из-за добротной двери покажется Услада и погонит ее прочь. Но то ли дочь Череды уже крепко спала, то ли все ж таки присоединилась к селянам — дубовую охранительницу так никто и не потревожил. Затворив обережную черту, Милава решила снова податься в лес. Боль возвратилась и усилилась, стремясь выкинуть из реальности, заливала очи багрянцем…

Ворожея заковыляла к лесу, но уже через мгновение поняла — ей не осилить тех крох пути, что оставались до первых деревьев. С трудом, не позволяя сознанию упокоиться в благодатном забытьи, огляделась. Подле стояла чья-то покосившаяся изба, а чуток поодаль — такой же хилый хлев. Забор — та его часть, что смогла разглядеть в потемках Милава, — и вовсе напоминал челюсти старца: то здесь, то там гниловатая жердь, а то и вовсе щербина. Обычно такие дворы имеют не самые добрые хозяева либо те, кому дурманные напитки куда слаще кваса да хлеба.

Как можно меньше опираясь на больную ногу, ворожея запрыгала к хлеву. Дай Даждьбог, хозяева до утра ее не приметят. А там, малость передохнув, она сама уйдет. Сил хватило лишь на то, чтобы добраться до несвежего сена и там потерять сознание.

Купальская ночь самая загадочная, самая желанная. Она дарует страждущим силы да здоровье, помогает сыскать да проверить на прочность любовь и даже заглянуть в грядущее. И даже на исходе преподносит сюрпризы — уговорится с днем и подарит дивное зрелище. Потому каждый и жаждет узреть зарю. Ведь только в это утро солнце играет так, как никогда больше в году!

Молодые селяне, утомившись от ночных гуляний и забав, уже устроились на берегу реки, ожидая восхода на воде. В преддверии невероятного зрелища красавица-молодица затянула песню, которую тут же подхватили все:

Купалье не обмануло надежд. Десятки сердец забились разом, души слились в восхищении. Великое око небес — само солнце выкатилось из Навья. Словно устав от одиночества, оно разделилось на части. Вода усилила удивительное зрелище, добавив и без того сияющим частицам еще больше блеска. Как не поверить, что это рисуют сами боги? Ни один человек не выдерживал такого запредельного великолепия, оттого любовался им лишь сквозь прикрытые веки из-под приложенной ко лбу ладони. Солнце переливалось самыми разными цветами. Вот разошелся медно-рыжим внешний круг, чтобы выпустить охровое кольцо поменьше. Затем настал черед красоваться изумрудному. На его смену пришли голубой и бирюзовый. Гряду густой синевы сменила пурпурная кайма, а после — вихри агата. Части сходились воедино и снова распадались. Но великому солнцу не по чину слишком долго предаваться беспечности, оттого, немного позабавившись да натешившись на радость людям, оно сложилось воедино и в своем привычном величии, покинув воду, поднялось на небосклон.

Молодцы подожгли колесо и пустили плыть по реке. Тем часом девицы рассыпали цветы всех мастей и красок. Купалье подходило к концу. Вот только молоденькая ворожея того не ведала.

Милава продиралась сквозь лес, темный, дремучий. Казалось, что даже воздух в нем можно черпать ложкой — таким густым и затхлым он казался. Странно, но обычно даже самые древние деревья очищают его — и дышать становится легче. Тут же совсем другое дело. Ворожея протискивалась меж тесно растущими елями, осторожно отводя в стороны увесистые колючие лапы. Она не ведала, куда направляется, но внутри сидела твердая уверенность, что от ее прибытия зависит чья-то жизнь или даже несколько. Шла Милава долго, ощущая, что с каждым шагом ей становится труднее и ступать, и дышать, словно кто-то невидимый потихоньку высасывал из нее жизненные соки. А может, сам лес? Ноги будто погрязали в свинцовой жиже, а на плечи словно навалился пудовый валун. Девица поняла, что еще малость — и незримый нечистик опустошит ее полностью. Вот уже замаячил странный женский силуэт в черном балахоне. Милава толком не могла его разглядеть, но по спине заструился холодный пот.

Только бы не обернулась, только бы не обернулась… Иначе Милава погибла…

Ноги вязли все глубже, тело под невидимым грузом все ниже склонялось к земле…

Но вдруг сквозь густой воздух заструилось чудесное пение. В нем не жили слова, не существовали фразы. Это была даже не совсем песня, а лишь прекрасная мелодия, передаваемая ничуть не менее прекрасным женским голосом. Девица задохнулась от восхищения. Этот голос она узнает из тысячи тысяч даже спустя столько лет… Мама! Пение лилось и струилось. Стопы ступали все легче, спина распрямлялась, а страшный силуэт размывался. Голос не смолкал. Низкие и высокие звуки, тона и полутона сменяли друг друга так искусно, словно сплелись в волшебное полотно. Впереди замелькал солнечный свет. Силы возвращались. Наконец Милава сумела протиснуться меж последних грузных лап и вышла на опушку. Сердце затрепетало от радости. Эта была их с мамкой опушка!

Крохотный домик у самой кромки болота ничуть не изменился — сложенный из ладных крепких бревен, он, казалось, способен перестоять само время. Мама присела на корточки возле верного друга и защитника — волкодава Бутава.

— Мамка! — позвала Милава. Женщина обернулась — на ее лице заиграла улыбка. Она поманила дочь. Ворожея, ощущая себя трехлетней девчушкой, кинулась в распростертые объятия, но добежать не поспела — опередил пес. Быстро, но бережно он повалил молодую хозяйку на спину и принялся по-собачьи целовать. Огромный шершавый язык каждый раз находил кусочек лица, несмотря на шутливое сопротивление и отчаянный хохот. Неожиданно Милава отчетливо поняла: что-то не так. Бутав отстранился — и ворожея с ужасом увидела, как хвостатый друг меняется, рыжеет, приобретает очертания волка. Хищная пасть скалится, промеж огромных клыков протискивается язык, касается лица. Но это уже не радостное приветствие. Так пробует свою добычу хищник!

— Не-е-ет! — яростно забилась Милава и разомкнула очи, однако продолжала кричать, несмотря на рассеявшийся дурной сон: — Не-е-т!

С невероятным проворством ворожея откатилась в сторону и обернулась. Заместо желтых глаз гигантского волколака на нее глядели два бурых ока в обрамлении длинных загибающихся ресниц.

— Му-у-у! — ответила черная буренка и отворотилась от странной девицы. Ежели б ворожея переняла дар Кукобы, то без труда бы прочла мысли рогатой красавицы, что куда лучше пожевать прошлогоднее сено, нежели будить от кошмаров неблагодарных гостий.

Милава опустила плечи и расслабилась. Фух-х. Сон. Дурной сон. Хотя куда тут до добрых видений? Девица огляделась. Маленький хлев совсем небогатого двора, в котором из скотины только коровка да свинка (о коей ворожея догадалась по доносившемуся довольному похрюкиванию), весь изрешетили иголки от ведьмарок да колдунов. Над входом висела дохлая сорока, а на крохотном окошке, не затянутом даже бычьим пузырем, встречала рассвет чуть подвядшая крапива. «Не столько от веры, сколько от страха. И видать, от страха пред Черной Кукобой», — безрадостно предположила Милава.

Заныла щиколотка, напомнив о неудачной ночной прогулке. Милава осторожно вытянула ногу, размотала лапоть. Хвала Даждьбогу, тех крох целебной мази хватило, чтобы опухоль спала. И разрывающей боли, способной снова повергнуть в забытье, уже не ощущалось. Так, нытье да покалывание. Девица обулась и встала. Попробовала пройти, но быстро поняла, что полностью нога не исцелилась. Хромота также никуда не делась. Пока щиколотка не натружена, Милава сумеет почти не ковылять. Но вот как долго?

— Поглядим-поглядим, что тут у нас… Вот лепота! Даже старая Белушка яйцо снесла! — донеслось с улицы. Никак хозяйка направлялась в хлев. Ворожея замерла. — Ай да Хохлатый! Добре курей потоптал! Надобно Алеся отблагодарить. И самое лучшее — яйцами! У них, конечно, скотный дворик всем селянам в пример да на загляденье. Но таких яиц и там не сыщется!

Хозяйка приближалась. Сейчас дверь отопрет! Милава огляделась. В углу покоилась небольшая горка сена. Как раз хватит, чтоб схорониться. Ворожея кинулась к нему, но больная нога подвела — и она поковыляла слишком медленно. В этот миг дверь в хлев распахнулась. Внутрь вошла та самая пожилая женщина, что ночью пыталась перекинуть через священный купальский огонь петуха. Она оставила у порога большую плетеную корзину, полную собранных яиц и подошла к буренке. Милава не шевелилась — авось острота зрения у хозяйки уже не та. Сердце выстукивало как умалишенное.

— А-а-а! — завизжала на всю округу женщина, словно подраненный кабан. Милава даже подивилась — откуда силы в столь сухоньком теле на такой пронзительный звук.

— Погодьте, не шумите. Я сейчас все… — попыталась утихомирить хозяйку ворожея. Впусте.

— А-а-а! — пуще прежнего заорала пожилая женщина.

Милава сделала шаг ей навстречу, приставив к губам указательный палец. Но та, выпучив очи, попятилась:

— Ведьмарка! А-а-а! Не подходи! — хозяйка краем глаза глянула на молочную кормилицу, точно пыталась удостовериться, что та в добром здравии, без приметных отметин завороженности.

— Я не ведьмарка… — запротестовала Милава. Она видела, что женщина больше всего на свете сейчас желала унестись прочь. Но коровка, свинка да целая корзина яиц удерживали на месте. Но, как ведомо, лучшая защита — нападение:

— Знаем мы таких «неведьмарок»! Да где это видано, чтобы добрая девица без спросу ночь проводила в чужом хлеву да лик поутру не мыла?

Лик поутру не мыла? Милава провела рукой по щекам и нащупала остатки грязи, кою втирала, дабы волколак не пошел следом.

— Ты не думай, я тебе так просто животину не отдам! Вон отсюда! — заорала хозяйка и трясущейся рукой полезла за пазуху. Никак за оберегом от нечистиков потянулась. Точно! Морщинистая ладонь, вцепившись в талисман-змеевик, выставила его словно щит. Девица горько усмехнулась и направилась к выходу. Женщина отпрыгнула в сторону, только чтобы «ведьмарка» ее не зацепила. — Вон!

Не успела Милава толком переступить порог хлева, как хозяйка выскочила следом, плотно притворив дверь тяжелым чурбаном да вилами. А сама, пряча за спиной корзину с яйцами (как пить дать, страшась, что девица их сглазит), выставила перед собой серп — когда только успела им талисман заменить?

— Давай-давай! Кыш отсюда! И не помышляй возвращаться. Я все старосте скажу, а он людям поведает. Хватит с нас одной Кукобы. Ты еще тут шастаешь!

Ворожея сдалась. Она догадывалась, что будет непросто, мамка с детства ее готовила к тому, что люди не привыкли слушать свои сердца, для них куда вернее очи да уши. Глубоко вздохнув, Милава решила податься к реке, прежде чем пойти к Кукобе. Умыться надобно да поразмыслить хорошенько. Село она оградила, стало быть, час есть. Ворожея оглянулась — пятки пожилой женщины уже сверкали в направлении дома старосты. Надо ж, а подлатать забор — сил нет.

— Череда! Алесь! Услада! — еще издалече заорала женщина.

— Чего тебе, Доморадовна? — сладко зевнул и потянулся во весь немалый рост староста. Одетый, он уже был на ногах, готовый решать самые трудные вопросы да ставить пред неумехами толковые задачи. Правда, коли б не чин, то он предпочел бы еще чуток поспать. Купальская ночь силы не хуже горячей бабы, с коей и трава — пуховая перина, отнимает.

— Череда! — задыхалась гостья.

— Да ты дух переведи. В твои ли годы точно дитя бегать? — спустился с крыльца староста, но напуганный лик женщины его насторожил. — Случилось чего?

— Так неспроста ж пыль поднимаю! Фух.

— Давай тогда, сказывай, — взволновался староста.

— Значится так. Проснулась я сегодня от звонкого петушиного крика. Помогло купальское огнище! Хвала богам! Хохлатый мой первым на деревне запел!

— И потому ты сюда бегом от самой хаты летела? Да еще с корзиной, — брови Череды поползли вверх.

— Да нет же! Не перебивай. Фух. И так тяжко. Значится так, я к курам, а там яиц видимо-невидимо! Даже самая старая яичко снесла. Вот твоему Алесю принесла: кабы не он, так клевался бы Хохлатый и дальше.

— О, добрые яйца, благодарствую, — сунул нос в корзину Череда.

Соседка засветилась пуще купальского полымя.

— Зашла в хлев, а там ведьмарка топчется, на скотину мою ворожбу наводит. Чую, не видать мне боле молока от Сивушки, — вздохнула Доморадовна.

— Кукоба, что ль, на ноги поднялась? — с сомнением в голосе уточнил староста.

— Да нет же. То молодуха совсем. Весен семнадцать, не боле. Снует по хлеву, а у самой волосы темные, очи черные, а на лице грязь, никак всю ночь с лесуном в траве каталась.

— Ну, мыслю, не только она сегодня в траве каталась, — рассмеялся Череда, догадавшись, о ком речь идет. — Полсела девок до хат, самая малость, с пятнами на рубашках вернулись. И навряд ли они с лесунами обнимались.

— А она еще ковыляла! — ехидно заметила Доморадовна.

— Ну и что с того-то? Поди, молодец прижал чуток посильнее иль за ступню ухватил, когда та в прятки играть надумала.

— Ох, зря ты, Череда, смеешься, — пожурила бабуся. — Не первый день на свете живу. Обычную девку от ведьмарки завсегда различить сумею.

— Вот именно: не первый день живешь, а напраслину зачем-то на девицу наводишь, — тоже посерьезнел староста. Уж ему-то эти россказни да сплетни давно поперек горла стали. Этих баб — что старых, что молодых — хлебом не корми, дай о ком-нибудь посудачить. А затем слухи да дурные наветы рождаются. Честным людям жить мешают.

— А ты никак знаком с ней, с ведьмаркой этой? — сощурилась Доморадовна.

— Знаком не знаком, а толковать приходилось. И ведьмаркой ее звать перестань. Не дело это — напраслину наводить. Девица она хоть и пришлая, а все ж кровей здешних.

— И кому ж это она сродницей приходится? Уж не тебе ли?

— Не мне.

— Иль сыну своему сватаешь? — хихикнула Доморадовна, так и вперившись взглядом в очи старосты.

«Небось с моего двора кинется по всем приятельницам весть разносить», — решил Череда.

— Нет, — как ни хотелось старосте признаваться в том, чья именно Милава родственница, а все ж придется. Эту правду и так скоро все узнают, а вот сплетни о том, что пришлая девица — невеста Алеся, ему совсем без надобности. — Девица эта — внучка Кукобы.

— Черной? — округлила очи бабуся.

— У нас на деревне только одна Кукоба. Тому и Черной ее смысла кликать нет, — рассердился староста.

— Ой, а то тебе неведомо, что она с нечистиками братается, — скривилась Доморадовна. — Сколько помню, ты все ее зачем-то обороняешь.

— Мне по сердцу, чтоб кажный делом своим занимался, а не в чужой огород нос совал! — чуток громче, чем надобно, заявил староста, надеясь, что это отпугнет любопытную соседку от дальнейших догадок. Что ж будет, когда она усядется с подружками на скамейке семки лузгать? Никакого сладу с этими бабами!

— Ай-ай! Только вот память, как я погляжу, у тебя короткая!

— В толк не возьму, об чем это ты?

— Так, короткая! А то бы живенько нарисовала тебе, как ночью к купальскому костру черная кошка прибегала, а ей каменюкой лапу перебили. Не догадываешься, кто ж ею оборачивался? — с победоносным видом подвела разговор в нужное русло Доморадовна.

— Шла б ты по своим делам, а не ерундой маялась! — прикрикнул староста.

— Я-то пойду. Мне чего там, старой. Я жизнь прожила. Это тебе придется разгребать то, что она тут еще наворотит, — обиделась соседка. — Раньше с одной сдюжить не могли, теперича их две стало. Помяни мое слово, Череда, с этой девкой к нам само лихо пришло!

Доморадовна, напустив на лик побольше обиды, зашагала прочь. Череда провожал ее взглядом, думая, что иногда только так и надобно с этими бабами, дабы злые языки прикусили. Вот только почему-то напоминание о черной кошке с перебитой лапой и намек, что ею оборачивалась Милава, цеплючим репейником засели в голове.

Милава как могла спешила к реке, то и дело поглядывая на дворы. По главной улице она идти не решилась. В таком виде лучше держаться подальше от пытливых очей да скорых на суд разумов. Ну да ничего. Осталось чуток потерпеть. Ворожея твердо решила после того, как выкупается, вернется к Кукобе и по материнскому наказу переймет страшный дар. Авось и правда хватит сил удержать черную мощь в себе. Так и бабка поскорее обручится с Паляндрой да селяне очутятся в безопасности. Ну а оставаться тут Милава с самого начала не помышляла. И как только проводит Кукобу в Навье, так сразу и направится к себе, в маленькую хатку у топи, где еще совсем недавно была так счастлива. А там, вдалеке от люда, станет потихоньку обучаться использовать черные силы во благо.

Вдруг пред очами замаячили воспоминания, в коих рыжий мужик бьется в конвульсиях, преображаясь в огромного волколака. «С ним-то как быть?» — точно лучина, зажегся в голове вопрос.

А чего тут думать? Сходит она к кузнецу, прояснит все да поможет ему больше в зверя лютого не оборачиваться. Хотя с чего он лютый? По деревне ни одного слушка не пробежало, что скот иль люди пропадают. Видать, сам страдает. Какой-то ведьмарь иль ведьмарка наложили на беднягу заклятье в ответ на обиду. Небось кузнец отказался ступу чинить иль посмеялся не к месту. Ничего, Милава сдюжит — этому мамка учила.

От таких мыслей в голове прояснилось, а на сердце стало легко. Милава огляделась. Эх, а какой день-то выдался! Небо бирюзовое! Солнце будто чистой охрой раскрасили! Деревья изумрудной листвой в ярких бликах красуются. А трава-то! Ах!..

А это еще что такое? Милава сдвинула брови и пригляделась к странным следам на песочной тропе, что тянулась вдоль боковых хат, но поодаль, словно к лесу теснилась. Тропу недаром Ласкавной кликали: именно ею пользовались молодые, дабы в лес сбежать да там миловаться. Толстая полоса, точно от колеса, уходила зигзагом то влево, то вправо. Но разве бывают колеса такой ширины? Конечно, девица почти всю свою жизнь прожила далече от людей и о всяких хитроумных новшествах не ведала. Но по этой дороге караваны да обозы точно не ходили. И даже распряженные лошади. Хотя тут от копыт следов-то и нет. Словно кто-то напился до нечистиков в глазах да катил толстенное колесо сам. Но следов от ног также не видать… Да и колесо будто местами прыгало-скакало…

И все ж такие следы что-то напоминали.

Точно! Змеи так ползают. Но это ж какого размера змей тут прошел? Никак сам цмок[9] на Ласкавне девицу караулил. Милава улыбнулась своим домыслам. Никак тяжкая ночь подействовала. Глупости какие-то в голову лезут.

Видать, все ж от колеса след…

Ласкавна свернула влево и вывела ворожею к лесу. Нога снова заныла. Милава глянула на лодыжку, но значительной припухлости не углядела. Надобно еще мази заготовить. Как раз мешок полон трав целебных, тем паче на Купалье собранных.

Ворожея углубилась в лес. Она прикинула, что как раз должна выйти к реке, но подальше от деревни. И там навряд ли кто-то ее заприметит. Купальская ночь закончилась, девицы да молодцы, истомленные игрищами да весельем, по хатам разбрелись. Видать, даже самые охочие до ласк, такие как Алесь, уже на лавке почивают. При воспоминании о насильнике Милава ощутила растущее внутри негодование.

И за какие только грехи боги старосте, доброму человеку, такой послед послали? Все ж с Востой поговорить надобно. Хоть дядька Череда и обещал, но мало ль.

— Эй, сын, подымайся! Пора за дело браться, коль скоро тебе мой пост наследовать! — прогремел на всю хату голос усмехнувшегося в усы старосты. Мужик, конечно, ведал, что сын вовсе не стремится перенять место старосты. Но разумных и дальновидных людей на селе по пальцам перечесть, а преемника подобрать надобно. Наверняка Алесь, толком не успеет разлепить очи, как уста попытаются охладить пыл батьки: мол, ты же ведаешь, нет у меня охоты люд направлять. Но и Череда уже ответ заготовил.

— Что-то молчит наш соколик, — откликнулась Услада, души не чаявшая в брате. Она только-только вошла со двора, торопливо опустила на деревянный пол тяжелые ведра с водой. — Поди устал от прыжков высоких да забав.

Но ответа от Алеся родичи так и не дождались.

— Поди еще до лавки не дополз. Видать, не нагулялся с девицами за ночь, — засмеялся Череда.

— Сейчас гляну, — пообещала Услада и отдернула занавес, что отгораживал закуток у печи. Именно там любил почивать Алесь, когда поздно с гулянок возвращался.

— Эй, братец! — позвала сестрица, но огромный бугор под покрывалом и не думал шевелиться. — Алесь, вставай! — скомандовала Услада и стала трясти внушительное тело что есть мочи. Однако богатырь даже не заворочался.

— Дай-ка я попробую! — Череда сдернул покрывало с сына и сам не услышал, как ахнул разом с дочкой.

— Что это с ним? — обеспокоенно спросила Услада, но староста только плечами пожал.

Весь лик и остальные участки голого тела Алеся покрывали язвы и гнойные нарывы.

— Он живой? — насторожился староста.

Услада кинулась к брату и хотела его затрясти. Но отец предугадал ее порыв и поспел ухватить за руку.

— Погодь, а вдруг это заразно? — затем пригляделся и с облегчением выдохнул: — Дышит!

— Но он же… его… кто… Да это та мерзкая ведьмарка сотворила! — уверенно заявила Услада.

— Кто? — переспросил староста.

— Кто-кто. Девка эта, внучка Черной Кукобы!

— Что? — не понял староста. Голос Услады доносился до него словно издалече, прорываясь сквозь страшные предположения о том, что за зараза напала на сына. На деревне никого больного такой хворобой отродясь не водилось. Да и все торговцы на памяти мужика кожными хворями не мучились. К тому ж располагались они на ночлег у постояличихи. Коли чего, так она первой бы заразилась. Сторонние слова дочки путались в жутких догадках точно в паутине, не доходя до сознания старосты.

— Я ж толкую тебе: внучка Кукобы! — стала злиться Услада.

— Погодь, с чего это ты взяла? Чего попусту наговариваешь?

— А вот и не попусту, — обиделась Услада. — Она вчерась, как стемнело, ошивалась подле нашего двора. Шептала что-то да дрянью какой-то брызгать собиралась. Да я ее остановила. Но, видать, она все ж таки вернулась да черный свой заговор до ума довела.

Староста молчал. Вот уже второй раз люди свидетельствуют, что без Милавы тут не обошлось. Да, все ниточки к ней тянутся. Бабка — ведьмарка, кошка эта с лапой перебитой, теперича вот Алесь. Но рано, рано делать выводы. Его оттого старостой избрали, что умел Череда во всем разобраться да пелену горячности вовремя с очей скинуть.

— Услада, беги-ка ты к Рафалу. Авось он сумеет изгнать эту хворь да приведет Алеся в чувство.

Повторять не потребовалось — тучная Услада мигом скрылась из виду и понеслась к старому врачевателю. Человек он хоть был и пришлый, но в болезнях многое смыслил. В тех землях, где он родился, мудрецов не одна сотня жила. Почти на каждом крыльце можно было найти сведущего. А Рафала караванщики лучшим из лучших называли.

— Что ж за лихо на тебя напало, сынок? — спросил староста вслух, лишь только дверь захлопнулась за Усладой. Но ответом ему стала недвижимость единственного наследника.

— Эй, Череда! — послышался чей-то отчаянный крик со двора.

— Погодь, я скоро, — Череда бережно накрыл Алеся покрывалом и вышел на крыльцо. Там стоял кузнец. Его рыжая борода да такие ж огненные волосы топорщились в разные стороны, мятая и местами грязная рубаха была кое-как подпоясана, глаза полнились тревогой.

— Чего тебе, Щекарь?

— Сын мой пропал!

— Как пропал?

— А вот так — с вечера его никто не видел. Как ушел коней у каравана подковывать, так до сих пор не возвращался!

В этом месте русло реки забирало вправо, но плавно, оттого берег подступал к воде потихоньку, без обрывов. Подле раскинулся пышный куст лещины. Его широкие листья топорщились в разные стороны, обещая надежно оградить от чужого ока. Ворожея прислушалась, повертела головой, но кроме рыжеватых спинок белок, снующих туда-сюда по веткам деревьев, да сорок, делившихся промеж собой последними сплетнями, никого не приметила. Стало быть, одна. Милава стянула с себя одежу и, оставшись в нижней рубахе, ступила в реку. Течение мягко тыкалось в ноги, прохладная вода, еще не растерявшая купальской волшбы, зазывно искрилась на солнце. Ворожея поплыла, не переча направлению реки.

Там-сям к берегам пристали венки. Видать, многие из них принесло издалече. Девица наслаждалась нежным колыханием воды, мягкими прикосновениями намокшей сорочки, пузырившейся вокруг стана. Вне нужды нести тяжесть тела лодыжка почти не ощущала боли, а прохлада совсем успокоила боль. Вода баюкала и ласкала, вытесняя из головы ненужные мысли, прогоняла тревоги. Милава почти полностью погрузилась в ее мерное покачивание, когда резкий оклик заставил вздрогнуть:

— Ах вот ты где, паскудник! Ах ты зараза такая! — звенел женский голос. Милава тихонько подплыла ближе к камышатнику и, уцепившись за стебли, затаилась. Пышнотелая краса, навроде Услады (только крохотного роста), уперев руки в бока, принялась почем свет ругать молодца. Высоченного роста гигант, опустив нос, страшился даже пикнуть. Подле, спиной к реке, сидела светловолосая девица, от которой парень, видать, только-только отстранился. — Я, стало быть, тебя полночи по всей округе ищу, а ты тут с какой-то блудницей тискаешься!

— Это с чего ты меня блудницей кличешь? — воспротивилась светловолосая девица. Милава, стараясь оставаться неприметной, подплыла еще ближе и нащупала пальцами ног тинное дно — так оставаться на месте оказалось куда проще. Ворожея чуть развела камыш и пригляделась внимательней. Расшитая новехонькая рубаха на тонком стане чуть не подвела, но цепкая память дозволила распознать в светловолосой разлучнице знакомую даже со спины. Воста! Резковатые движения да сталь в голосе только подтвердили, что это и есть та самая спутница, коей ворожея помогла от Алеся отбиться. Вот те на, а тогда так о чести своей пеклась. Права была постояличиха: Воста ни капли не гнушалась купальских утех. Милава припомнила схожую сцену, что случилась ночью. Что, если той разлучницей тоже была Воста?

— Ну не я ж с чужими ухажерами в траве катаюсь! Как есть блудница! — налитая красавица топнула ножкой, но отдавать так просто своего молодца не собиралась. Видать, у неудачливых полюбовников далече дело не зашло. — Давай-ка собирайся!

— Я? — невпопад уточнил молодец с видом собаки, добре отхоженной палкой.

— А то кто ж? Иль ты еще какую блудницу поджидаешь? Я тебе дам по бабам шастать! Так огрею, что мать родную видеть не захочешь, не то что девичьи подолы! — Крепкий кулак угрожающе мелькал перед носом любого, вдвое возвышавшегося над пышнотелой девицей. — А ну шагай! Да куда ты?! Иль где-нибудь в кустах тебя еще какая полюбовница ожидает?

Милава сделала шаг назад, оступилась и чуть было не упала. Невольный плеск показался способным разбудить волота. Ворожея замерла. Стук сердца отдавался где-то в горле. Еще не хватало, чтоб ее тут обнаружили.

— Что ты… — попытался воспротивиться молодец.

— Лучше помалкивай! — гаркнула краса и потащила любого за ухо в сторону деревни. Еще долго до берега доносилась девичья брань. Но даже когда ее полностью поглотил лес, ворожея почему-то не смела шевельнуться.

— Ну, а ты чего там хоронишься? — Милава вздрогнула. — Иль за мной следишь? — не оборачиваясь, спросила Воста. И когда только она углядела в густом камышатнике? Никак всплеск услыхала.

Ворожея несмело вылезла из укрытия. Воста обернулась и прохладно рассмеялась, точно мстя за отобранного полюбовника:

— И где ж тебя так угораздило выпачкаться?

Милава вспомнила, что еще не успела обмыть лика, и спешно стала стирать остатки глины.

— Ну как ночка прошла? — немного отрешенно спросила смуглянка.

— Как и всякая иная, — уклончиво ответила Милава. Незачем девицу втягивать в свои трудности. Не хватало еще, чтоб Кукоба обратила свой черный взор на Восту.

— А теперича куда?

— В деревню, — ответила Милава и улыбнулась. Вдруг представший перед глазами образ мамки придал уверенности. — А ты?

— И я с тобой, — Воста сплела в косу свои светлые волосы, поднялась, стряхнула с нового платья травинки. Ворожея не посмела справляться о последующих замыслах смуглянки, ведь ту едва ли нынче с радостью селяне привечать станут. Вести в деревне скорее ветра разносятся. Но и Милаве никто ликования не выкажет. Авось разом легче будет. Где одну пнут, там от двух очи отведут. Ворожея ступила на берег.

— Да ты платье-то надень, — задорно улыбнулась Воста. — Иль надумала упущенное в купальскую ночь нагнать?

— Ой, и то правда, — усмехнулась Милава, поглядев на себя.

— Что с ним, дядька Рафал? Что за хворь на моего братца напала? — тревожилась Услада.

— Не гони лошадей, девка, — седой мудрец поглаживал свою длинную остроконечную бороду и думал. Его черные очи буравили красивое лицо Алеся, испещренное язвами да гнойниками. Кожа молодца еще блестела от сока смоковницы, коим Рафал обтер хворого. Многое лекарь повидал на своем веку, но с таким недугом столкнулся впервые. Когда последняя капелька чудодейственного снадобья высохла, врачеватель с ужасом заметил, что на язвочках нет и намека на зародившуюся корочку. Боле того, гнойнички теперь усеяли и виски и даже проглядывались меж корней русых волос на темени.

Старый знахарь поспешил к лавке, где покоился узел с множеством целительных средств. Плохо дело. Рафал суетливо копошился в мешке и что-то бормотал, хватая то стеклянный пузырек, то деревянную коробочку, то глиняный горшочек, краем глаза ловя опасливый взгляд Услады.

— Вот оно, — буркнул Рафал и выудил из таинственных недр мешка красивую медную шкатулочку, сплошь украшенную разноцветными каменьями, инкрустированную костью да зернью. Такие в деревне да соседних селениях никто не делал. Смуглый палец нажал какую-то кнопочку. Дочь старосты от неожиданности охнула — замысловатый механизм под дивные звуки, словно от десятка колокольчиков, медленно открыл крышку. На всю избу разнесся пряный густой аромат.

Рафал снял с расписного пояса длинную дудку, что скрывалась доселе в складках пестрого платья, и насыпал в нее щепотку белого порошка из затейливой шкатулки. Затем высек искру, поднес горящую лучину к трубке и сам примкнул губами с иной стороны. Услада недоверчиво косилась на манипуляции врачевателя, но встревать и уж тем паче перечить не смела. Знахарь вдохнул поглубже и, вернувшись к недвижимому Алесю, выпустил клубы черного дурмана. Терпкий дым окутал хворого с головы до ног, на миг почти полностью скрыв с глаз. Старец повторил процедуру трижды. Заметив волнение дочери старосты, пояснил:

— Этот дым задержит хворь.

— Только задержит?

— Да, пока я не выясню, что за недуг завладел им, это единственное средство, — Рафал нахмурил бронзовый лоб и поспешил к своему мешку. Когда узелок уже покоился в руке, он сказал: — Я вернусь вечером. Принесу еще сок травы-покрик. Ежели и он не поможет…

— Что? Что тогда?! — испугалась Услада.

— Ты только не трогай его. Думаю, что хворь эта заразна, — и пока мне неведомо, к чему она может привести, — больше ни слова не говоря, старец вышел из хаты.

Четыре пары сапог неумолимо взбивали пыль с дороги. Череда, Щекарь да близнецы-кожевенники спешили к вынужденному постою обоза. Крепкие натруженные руки сжимали молоты да топоры, за поясами поблескивали рукоятки длинных ножей.

— А может, он все ж таки с девкой какой расстаться не может? — предположил один из близнецов, хитро подмигнув кузнецу.

— И то верно, а ты тут всполошил всю округу, — поддержал его брат, усмехнувшись в такие же пышные каштановые усы. — Как пить дать, с молодицей в траве валяется.

Щекарь сделал вид, что даже близко не учуял подначиваний.

— Не, мужики, я его самолично к обозу сослал, ошибки свои исправить. Он с того часу не возвращался. Да и у костра я его не припомню, — покачал головой Череда.

— Так может, он все еще у обоза и ошивается? Мастер из него сам ведаешь какой, — кожевенники заговорщицки переглянулись, подавив очередную усмешку. — А мы тут вооружились, точно на войну идем.

— За собой смотрите! — не выдержал Щекарь. — Вот своих малолеток справными искусниками воспитаете, тогда и станете других хаять.

— Не кипятитесь, — упредил зреющую потасовку Череда. Его властный голос мигом избавил близнецов от желания и дальше подтрунивать над непутевым Цветом.

Довольно долго мужчины шли молча, и возникшее поначалу напряжение постепенно спало. Топоры да молоты уже не подрагивали бодро в руках, а лениво отдыхали на плечах. Очи не буравили дорогу, а все чаще отвлекались на вспархивающих птиц да снующих по стволам белок. Но лишь только болотный смрад пощекотал носы, как сбежавшая осторожность возвратилась и усилилась вдвое. Селяне добре ведали свои края, оттого всегда вели себя правильно, не гневя ни Древний лес, ни Смрадную топь.

— Глядите, что это?! — от ужаса зеленые очи одного из близнецов, казалось, вот-вот выпрыгнут из орбит и покатятся по дороге, что пролегла меж лесом и топью. Мужики пригляделись и, еле сдерживая себя, чтобы не броситься обратно в деревню, сменили решительный шаг на осторожный, подкрадывающийся, выставили перед собой оружие.

Чудовищная картина предстала пред ними — точно древний волот осерчал на торговца и в сердцах растоптал весь обоз — перевернутые телеги, развороченный товар, изуродованные тела стражников, разбросанные тут и там. Кузнец побледнел. Череда с трудом сглотнул рвотный ком, подкативший к горлу. Однако по характерному звуку понял, что кто-то из близнецов того же сделать не сумел.

— Сынок, — тихо позвал Щекарь, опасливо пробираясь меж оторванных кусков человеческой плоти.

— Осторожно. Не разделяйтесь, — наказал староста, след в след ступая за кузнецом. Череда с отвращением и ужасом вглядывался в каждое искромсанное тело, боясь признать в нем сына кузнеца. Боязливые взгляды близнецов тоже блуждали по мертвым останкам. — А это помощник хозяина обоза, — староста указал ножом на безголовый труп. Зеленый халат так густо пропитался кровью, что его истинный цвет можно было узнать только по чудом нетронутой кайме.

— Сынок, — снова, но малость погромче покликал Щекарь, но, наткнувшись на очередного мертвяка, охнул и возвел очи к небу. И тут его взгляд привлекло нечто, притаившееся у самой верхушки сосны. — Сынок?

Череда и братья-кожевенники тоже подняли головы. Желтоватый ствол обнимал не кто иной, как кузнецов сын. Его живот, руки и щека точно вросли в кору.

— Сынок! — закричал кузнец, не обращая внимания на шиканья близнецов. — Сынок!

Однако прилипшее к сосне тело даже не шелохнулось. Ни единый мускул не дрогнул.

— Сынок!!! — во все горло заорал кузнец, но крепкая ладонь одного из близнецов, накрывшая его рот, заставила смолкнуть. Второй брат вовремя подоспел, ухватив мастера за запястья.

— Не буди лихо. Сам ведаешь, какие места кругом. — Череда указал в сторону топи. — Не хватало еще, чтобы тот, кто сотворил такое злодеяние, услыхал нас и возвратился.

Щекарь перестал биться.

— Гляди, мы тебя отпускаем, — настороженно предупредил кожевенник, который укрывал мастеру рот. Кузнец кивнул.

— Как же его вызволить оттуда? — спросил один из близнецов.

— Я за ним слажу, — бросил кузнец и ухватился за нижнюю ветку сосны.

— Погоди, — староста за шкирку вернул Щекаря на место, — тут надобно поразмыслить.

— Да пока мы размышлять станем, эта гадина снова сюда явится! — воскликнула кузнец. Близнецы опасливо огляделись.

— Мужики, а вам не кажется, что с Цветом что-то не так? — спросил Череда, не сводя пристального взгляда с верхушки сосны.

— О чем ты? — переспросил Щекарь. Близнецы также обратили все свое внимание на старосту, заподозрившего что-то неладное.

— О боги! Да он же, что луна, седой стал!

— И то правда, — разом охнули братья.

— Сынок, — только и сумел выдавить из себя батька. Но Цвет не пошевелился.

— Хоть бы не сдурел совсем, — кожевенник едва слышно поделился предположением с братом. Староста укоряющее покосился, краем уха услыхав перешептывания. Близнецы смолкли, виновато потупив взоры.

— Надобно в деревню возвращаться, — решил вслух Череда.

— Да как же его тут одного бросить? А вдруг… — заволновался Щекарь, но староста оборвал его речи.

— Погодь. Одного его никто покидать не собирается. Надобно разделиться. Двое возвратятся в село за веревками. Да и лишнюю пару рук сыщут.

Близнецы согласно закивали, готовые вот-вот тронуться с места. Староста, заприметив их поспешную готовность, пояснил:

— А вы погодьте. Один останется со мной, а другой пойдет со Щекарем.

— Череда, я тут останусь, — воспротивился кузнец.

Староста некоторое мгновение не сводил внимательного взора с мастера, а затем изрек:

— Нет, тебе надобно мысли в порядок привести, горячность унять. А мы покамест придумаем, как сына твоего с дерева снимать станем.

Сталь, в которую облачился голос Череды, приневолила Щекаря прекратить всякие споры. Кузнец еще раз возвел глаза к сыну, впившемуся в желтоватый ствол, нехотя развернулся и пошел по дороге в село. Близнецы выкинули на пальцах, кому оставаться.

— Ну, чего мешкаете? — спросил староста.

— Давай тут осторожнее. Мы быстро обернемся, — похлопал кожевенник брата и поспешил за Щекарем, уже скрывшимся за поворотом.

Милава напоследок склонилась над водой, гарцующие водоросли навеяли воспоминания о недавнем сне. Невольно память подняла из глубин образ любимого верного пса Бутава, что не хуже няньки защищал и заботился о маленькой ворожее. И как только преданный друг, что помер на могилке мамки Милавы от истощения, мог перекинуться во сне, дарованном великим Велесом, в злобного хищника? Никак то было предупреждение.

Внезапно отражение ворожеи превратилось в чужой, смутно знакомый лик. Русалка! Милава отпрянула, но златовласая девица поднесла указательный палец ко рту, призывая к молчанию. Ворожея обернулась — Воста топталась на берегу, обрывая лепестки ромашки. Интересно, на какого из молодцев она гадала?

— Что тебе надобно? — шепотом спросила ворожея.

Утопленница поманила к себе.

— Чего ты медлишь? — нетерпеливо спросила Воста.

— Ничего, уже иду.

Однако, когда ворожея снова посмотрела на воду, сумела приметить лишь ускользающий в мутную глубину край льняной рубахи. Видать, громкий вопрос Восты спугнул русалку. Странно, что же она хотела рассказать? Милава пожалела девицу — отсутствие хвоста и одежка говорили, что русалка новорожденная. Никак этой купальской ночью утопла. Вот только где ж ворожея ее видела? Милава решила вернуться сюда к ночи да, оградив себя кольцом, выяснить, чего желала русалка. Кто ведает, может, она хотела передать весточку родным. Что ж, это немного задержит, но ничего. Одна ночь — и Милава сможет отправиться к себе на болота.

Ворожея убедилась, что на лике не осталось грязи, оторвалась от созерцания водной глади и выпрямилась:

— Пойдем.

Девицы молча побрели в деревню.

Как ни старался староста упросить Цвета покинуть дерево, тот не то что ни разу не откликнулся, даже пальцем не шевельнул. Что ж за нечистик тут злодействовал? Весь обоз перерезать да перевернуть обычному человеку не под силу. Да и разбоем не пахнет — на товар-то лиходей не покусился. Никак ведьмак залетный лиходействовал. Да еще там, в хате, Алеся какая-то хворь побила. Староста тяжко вздохнул. Против воли перед очами предстал образ пришлой девицы.

— Череда, а вдруг он помер? — высказал тревожную догадку кожевенник. — За все время, что мы тут, он даже не шелохнулся.

Староста еще раз поднял очи к вжавшемуся в ствол сосны Цвету и замотал головой:

— Нет, я отсюда вижу, как его веки смыкаются.

— И то верно, — с облегчением выдохнул кожевенных дел мастер, тоже узрев нечастое моргание.

— Но вот то, что парень рехнулся, боюсь, правда.

— Станет теперича, как Гедка-юродивый, по селу летать… Что?

Староста одарил мужика укоризненным взглядом:

— Ты только кузнецу подобного не сказывай. Не то познакомится твоя деревянная башка с его молотом — даже я охранить не сумею.

Кожевенник резко побагровел и потупился.

— О, кажись подмога едет! — радостно воскликнул Череда. Кожевенник также устремил лик в сторону села. И хоть поворот еще никого не дозволил узреть, усиливающийся топот копыт, нещадно вздыбливавших дорогу, заранее оповестил о приближении всадников.

Скоро показались трое пеших — кожевенник, Щекарь да Вит, молодой чернявый мельник, что нес в крепких руках скрученную веревку. Доносившееся нервное ржание лошадей, благоразумно оставленных за поворотом, подтверждало, что животина чуяла неладное.

— Быстро ж вы, — похвалил мужиков Череда.

— Как он? — взволнованно спросил кузнец.

— По-прежнему, — ответил староста, на всякий случай поглядев на кожевенника. Но тот и виду не подал, что даже памятует о своих недавних соображениях.

— Кто полезет? — спросил возвратившийся близнец.

— Я! — разом ответили кузнец да Вит, коему пару весен тому назад довелось унаследовать от батьки мельницу и немалое подворье. Даром что молодой, а хозяин он был добрый: ни мышь, ни даже крохотная букашка не отваживались поселиться в добре новоиспеченного мельника. И это притом, что редкий человек на деревне веровал, что молодец сдюжит с таким наследством в одиночку. Ан нет, не сплошал, не убоялся. Да так справно к делу подошел, что одним из самых видных женихов на селе сделался. С ним разве что Алесь, сын и наследник старосты, посоперничать и мог.

— Погодь, кузнец, — удержал Череда Щекаря, рвущегося на подмогу сыну. — Пускай Вит лезет. Он легче тебя, а в силе не уступит. А мы отсюда подсобим.

Не поспели прочие оглянуться, как мельник накинул на шею моток скрученной веревки, уцепился за ствол и полез вверх. Братья-кожевенники только диву давались его ловкости. Ни отсутствие веток, на кои можно было бы опереться, ни хрупкая кора, что кусками срывалась и падала на мох от малейшего давления, нисколечко не умаляли проворности Вита. Он в считаные мгновения добрался до сына кузнеца и закрепил веревку за ветку, подле которой тот сидел. Один конец сбросил вниз, а другим обвязал все еще недвижимого от пережитого молодого мастера.

— Готовы?

— Готовы! — откликнулись мужики, крепко стискивая веревку.

Вит понял, что договориться с напуганным до смерти Цветом — гиблое дело, тот лишь с безумным видом хлопал веками, даже не пытаясь хоть что-то произнести. Оттого, не предупреждая, стал отрывать впившиеся в ствол руки молодца. Но это оказалось не так просто — ладони точно превратились в сучья, а тело упорно не желало покидать насиженное место, точно птица гнездо.

— Ну, чего ты там возишься? — крикнул один из близнецов.

Щекарь не сводил взволнованного взгляда с кроны.

— Сейчас! — Вит со всей мочи рванул кисти молодого мастера в стороны от ствола и тут же ощутил, как тело молодца внезапно обмякло и стало заваливаться на бок. Мельник направил парня в нужную сторону. — Давайте!

Мужики осторожно стали приспускать веревку, плавно опуская Цвета. Наконец сын кузнеца оказался на земле.

— Сынок, — покликал Щекарь, поглаживая абсолютно белесую шевелюру. Молодец не шевелился.

— Давайте-ка вернемся в деревню, — предложил Череда, настороженно поглядывая в сторону болот. — Кто ведает, что тут случилось и как далече это лихо гуляет.

Близнецы закивали, их испуганные лики стали еще более одинаковыми, ежели такое вообще мнилось возможным.

— А как быть с ними? — спросил Вит, очертив пальцем в воздухе мертвые изуродованные тела. — Неужто так и бросим, не посыпав землицей? Не дай-то боги, науськает болотная нечисть — они уже к ночи в деревню явятся.

Братья-кожевенники побледнели пуще прежнего: не то от отвращения перед захоронением разодранных останков, не то от страха перед ожившими мертвяками.

— Хоронить надобно, — одобрил староста. — Но, насколько мне ведомо, по их вере усопших не земле предают, а огню жалуют. Да, — почесал голову Череда, — еще надобно весточку в Рогачев послать. Но сперва Цвета в деревню доставим, а там поболе народу соберем и снова сюда вернемся — погребальный костер разложим. И давайте не будем мешкать: надобно все это до наступления ночи поспеть.

Мужики понимающе переглянулись, подхватили сына кузнеца под руки и заспешили к лошадям.

— Куда это ты так спешишь, почтенный Рафал? — окликнула седобородого лекаря Доморадовна. Врачеватель лишь на несколько шагов поспел удалиться от хаты старосты. Но, услыхав зов, остановился, слегка склонившись в знак приветствия. Женщина выглядывала из-за приоткрытой калитки, точно кого-то опасалась. Под мышкой она удерживала любимого петуха. Птица орала и дергалась, но морщинистая рука крепко сжимала самую значимую драгоценность в хозяйстве.

— Сыну старосты нездоровится, — уклончиво пояснил старец.

— А что с ним? — Глазки Доморадовны превратились в узкие щелочки.

— Пока толком сам не уразумею, — озабоченно пояснил Рафал.

— Надобно проведать молодца. Ведь Хохлатый лишь благодаря смекалке Алеся наконец за дело принялся! — гордо возвестила Доморадовна, с нежностью поглядев на своего петуха. Только вот птица такого проявления чувств хозяйки не разделяла, продолжая рваться на волю.

— Нет, не ходи! — громче, чем дозволено, воскликнул врачеватель.

— Это еще почему? — бабуся так и впилась в Рафала глазами. Хохлатый присмирел.

— Э-э-э, — замешкался старец, но уже уразумел, что сам себя выдал. И надобно ж было ему именно на Доморадовну наткнуться! Эта так просто не отстанет.

— А-а-а! — вдруг заорала баба. Пернатый стервец все ж таки принялся за старое — длинный клюв воткнулся в мягкую морщинистую плоть. — Твое счастье, что куры так добре несутся, а не то б я тебе башку прямо сейчас скрутила!

В сердцах она выкинула Хохлатого к себе в подворье. Петух, потерявший в вынужденном полете пару перьев, но не гордость, приземлился удачно. Выпрямился, кукарекнул и с важным видом удалился в курятник. — Вот же падла пернатая! — Доморадовна потерла ушибленное место, проводив петуха гневным взглядом.

— Покажи-ка, — дядька Рафал подошел ближе. Теперича ему уж точно деваться было некуда — покуда станет руку лечить, Доморадовна все из него выведает. Ну, поди оно и лучше. Чем скорее вся деревня о хворобе узнает, тем скорее осторожничать начнут, стало быть, хворь далече не расползется.

— Ничего. Тут всего-то подорожник приложить — и ранки как не бывало. У меня как раз он в суме имеется.

— Пройдем в хату, почтенный Рафал, — пригласила Доморадовна, мысленно потирая руки в предвкушении увлекательного рассказа. Старец, вздохнув, поплелся следом за вмиг оживившейся хозяйкой.

— На сбор! На сбор! — орали во всех концах села мальчишки-глашатаи, добровольно вызвавшиеся оповестить каждого жителя деревни.

Хотя о кровавой расправе, что постигла целый обоз на дороге у болот, мало кто не ведал. И все ж причесать в умах селян все, что случилось за последнее время, стоило. Люд тут жил хоть и мирный, а все ж на расправу бывал скор. Потому растолковать надобно. Да и, чем нечистик не шалит, авось кто чего видел иль слыхал.

Староста с самым невозмутимым видом ожидал, пока соберется вся деревня. Но чего ему стоило это спокойствие, ведали лишь боги. Он не памятовал, чтобы на веку его батьки и даже деда зараз случалось столько недоброго. Растерзанный обоз, захворавший невесть каким недугом сын… И хоть не желал он признаваться вслух, но про себя уже в который раз вертался к красивому лику Милавы.

Солнце сидело аккурат в самой середке небосклона, щедро даруя земле свои золотистые лучи. Те немногие селяне, что уже пришли на сбор, не без усмешек наблюдали за выкрутасами Гедки, сына вдовицы Домны. Долговязый босоногий паренек с нечесаной копной русых волос блаженно плескался в луже. Он с упоением размазывал черные комья по льняной рубахе и штанам. Люд только посмеивался, когда Гедка принялся объяснять, что это месиво вовсе не грязь, а самая что ни на есть целебная жижа. А после купальской ночи она и вовсе благословенной богами сделалась. Но лишь только Гедка стал окроплять «святыней» соседей, как беззлобный хохот сменился недовольством, а затем и негодованием. Кое-кто из мужиков успел схватить юродивого за вороток и даже занес кулак.

— А ну стой! — крикнул староста, вовремя подоспевший на выручку. — Оставь мальца в покое.

— Да ты погляди, Череда, что он с моей рубахой сотворил! — крупный палец с черной лентой под ногтем указал на два свежих пятна.

— Отпусти! — велел староста. — Твоя рубаха ненамного стала грязнее.

— Девять годков стукнуло, а голова пустая, что закрома у разгильдяя, — пробурчал побагровевший мужик под общий хохот и нехотя ослабил хватку. Юркий малец снова плюхнулся в лужу.

— Гедка, — куда мягче покликал паренька Череда. Взъерошенный, аки воробей, постреленок поднял на старосту глаза. Череда в который раз подивился их глубочайшей синеве. — Подь сюда!

Паренек послушно запрыгал к старосте на левой ноге.

— Ты зачем одежку мараешь — мамке лишних забот подкидываешь?

— Так я ведь теперича целый год хворать не стану! — радостно известил Гедка и с разбегу снова шлепнулся в грязь.

— Гедка! Вот ты где! Вылезай, негодник, — закричала подоспевшая Домна. Ее намитка слегка съехала набок, дозволив выбиться паре белесых прядей. Многие бабы на деревне ведали, что голова вдовицы уже давно, еще с похорон мужа, сплошь оделась в раннюю седину. То ли из-за внезапной кончины супруга, то ли из-за переживаний за сына.

— Мамка, а мне теперича никакие хворобы не страшны, я в благословенной луже искупался! — объявил счастливый малец.

— Вылезай, кому говорю!

К всеобщему облегчению Гедка оставил-таки лужу в покое. Женщина виновато поглядела на селян, одежу которых украшали грязные кляксы.

— Останься, Домна, — попросил Череда. — Все равно малец уже весь выпачкался. А послушать, что случилось, тебе тоже надобно.

Женщина кивнула и отвела сына в сторонку, дабы тот больше не смог никому сотворить худого. Ей не пришлось долго волноваться. Народ быстро откликнулся на зов: не поспело облако скрыться за лесом, как люд уже толпился близ вещательной бочки, откуда староста пересчитывал прибывших. В ожидании, когда самый важный человек на деревне возьмет слово, селяне негромко обменивались страшными вестями. Те, кому впервой довелось услыхать, что сотворилось с обозом, в ужасе хлопали глазами и прижимали к себе детей. Не досчитавшись всего нескольких человек, Череда звучно прочистил горло и начал говорить:

— Соседи! Мыслю, что дурная весть уже поспела облететь все село. Но, как велит порядок, поведаю обо всем. Ночью какой-то лиходей напал на торговый обоз и перебил всех людей, что на нем ехали.

— Не просто перебил, а разорвал на куски! — для пущего впечатления не к месту влез один из близнецов-кожевенников.

Бабы ахнули. Мужики заговорили наперебой. Староста укоризненно поглядел на любителя красного словца — тот вмиг стал ярче самой спелой боровки[10] и с преувеличенным интересом уставился в землю.

— Покамест страшиться нечего, — поднял руку Череда, призывая люд успокоиться. Гул немного стих. — Но дабы души и тела усопших обрели покой, следует возвратиться к стойбищу и проводить погибших в последний путь до наступления ночи.

Селяне боязливо закивали.

— Потому, мужики, не мешкайте. Седлайте коней — поедем. Бабам велю оставаться в хатах и на всякий случай запереться до возвращения мужей, — староста уже хотел спрыгнуть с бочки, как испуганная Домна, прижимая к юбке улыбающегося Гедку (юродивый, видать, один не уразумел, что случилось), решилась вслух задать вопрос, коий терзал головы всех селян:

— И кто ж такое сотворить-то мог?

— Может, волки задрали? — предположил кто-то из мужиков.

— Да где это видано, чтоб волк посреди лета на людей нападал?! — замотал головой мельник.

— Тогда медведь?

— Чушь! — отмахнулся Вит.

— Какой медведь! Какие волки! Тут дело явно нечисто! Без темной ворожбы не обошлось! — высказала догадки Доморадовна, по обыкновению сжимая под мышкой петуха и не сводя внимательного взгляда со старосты. Стоявший в сторонке лекарь Рафал только ниже склонил голову.

— Неужто Черная Кукоба? — неуверенно спросила какая-то из баб.

— Как же она людей загрызла? У нее и зубов-то почти не осталось, — пожала плечами другая.

— Какая Кукоба?! Она ж со своей хаты невесть сколько не выходит! — опровергла домыслы третья.

— А ей, чай, и не надобно выходить! — высказал догадку местный пьянчуга, вытерев грязным рукавом синеватый нос.

— А что, ежели помимо Кукобы умелицы имеются?

— О чем это ты, Доморадовна? — недоверчиво спросила Домна. Десятки пар глаз устремились к бабке.

— Неужто никто из вас не ведает? — с притворной неосведомленностью спросила та. Люд замотал головами. Хохлатый снова стал биться и вырываться из цепких морщинистых рук. Бабка дождалась, покуда не останется ни одного селянина, который глядел бы куда-нибудь кроме нее, и с победоносным видом пояснила: — Так у нее ж внучка имеется! Вчерась к нам в деревню пожаловала!

Люд ахнул в едином порыве и принялся чертить в воздухе защитные знаки да шептать молитвы. Кто-то даже сделал несколько шагов назад, точно пред ним предстала невидимая внучка Черной Кукобы.

— Ну почему ты решила, что это она? — спросил доселе хранивший молчание староста. — Разве можно человека просто так обвинять?

Народ притих — не привык он первому человеку на селе перечить. Но и Доморадовне, которая уже запамятовала, когда свою пятидесятую весну справила, не доверять виделось оплошностью.

— Просто так? Я сейчас все, что знаю, скажу! А люд пускай сам решает — права я иль нет! — громко возвестила Доморадовна и притопнула, точно бросила вызов Череде. Птица заливисто заорала, но хозяйка только стиснула ей клюв. Селяне не сводили глаз, ожидая, что же такого им поведает бабка. Та и не мыслила отступать. — Вот приметил ли прибывшую девку хоть кто-нибудь у священного купальского костра?

Люд замотал головами. Староста закатил глаза.

Вит хмыкнул:

— Вон Домны с Гедкой тоже не было. Так неужто и они ей подсобляли?

Домна побледнела и теснее прижала сына. Селяне же недоверчиво зацокали, уже всецело поверив в невиновность незнакомой девки.

— Погодьте, я еще не все открыла! — взвизгнула бабуся. — А как кошка к огню подбегала все памятуют?

Народ кивнул.

— Лапу ей каменюкой перебили — было такое?

Снова десятки голов подтвердили подлинность сказанного.

— А не по этой ли причине она поутру вдруг захромала, тогда как еще вчерась вечером прыгала на зависть лягухам?

Народ загудел.

— Ну, это еще ничего не значит. Авось простое совпадение, — Череда изо всех сил старался сохранять невозмутимость, хотя злоба на бабусю, смущавшую простой люд, росла с каждым мигом.

— Да с чего ты вообще взяла, что девка эта с черной силой братается? — спросил Вит.

— Да уже одно родство с Кукобой само за себя сказывает! — с легкостью отразила натиск Доморадовна. — Тем паче разве станет добрая девица без спросу в чужом хлеву ночь коротать, поутру лик не мыть? Как пить дать, ведьмарка!

— Ведьмарка! Ведьмарка! Мы тоже видели! Мы тоже ведаем! — внезапно кинулись на подмогу Доморадовне две девицы-подружки: одна темноволосая да лопоухая, другая с волосами точно молодой месяц и длинным носом-морковиной.

Селяне тут же обратили на них все свое внимание.

— И что ж вы видели, пригожуньки? — хмыкнул пьянчуга.

Девицы наперебой стали рассказывать:

— Вчерась…

— Еще до купальского костра…

— Она к древнему капищу ходила!

— Что ведьмарка плясала!

— Кровь свою на камни проливала!

Люд в ужасе только и сумел, что разом ахнуть.

— Ну, что я говорила?! Неужто и теперича я впусте мелю? — бабка растянула в довольной улыбке свой местами беззубый рот.

— Чушь! — махнул рукой Вит.

— Доморадовна, хватит воду баламутить, — рассердился староста, уразумев неизбежность расправы над Милавой. Только бы девка сейчас в поле зрения не оказалась. Череда огляделся.

— Тебе ли ее защищать?! У тебя у самого вон беда со стороны черной силы пришла! Или я снова не права?

— О чем это она? — загудели селяне.

— О странной хваробе, что на Алеся напала. Вон, даже почтенный Рафал не ведает, как его лечить! Правда, дядька Рафал?

Старец сочувственно поглядел на старосту и вынужденно кивнул. Народ зароптал пуще прежнего.

— А что, ежели она эту хворобу наслала, чтобы всю деревню извести?! — ужаснулась баба в толпе.

— Ох, детки мои малые! — взвыла другая.

— Забить ее надобно! А лучше на костре спалить! — предложил пьянчуга и потряс кулаком.

Его тут же поддержал гул голосов. Протест старосты потонул во всеобщей жажде крови.

— А как же мы ее узнаем? — испугалась Домна, одна из немногих, чьи глаза не горели мстительностью.

— А узнавать и не придется, — радостно объявила Доморадовна и указала пальцем в сторону, — вон она идет.

Народ обернулся в указанном направлении. От леса шли две девицы. Одна — темноволосая, ладная, точно сочное яблочко. Другая — ликом смуглая, волосами светлая, тоненькая, как камышинка. Девиц и люд разделяли всего несколько локтей. Староста про себя ругнулся.

— Какая из них? — спросил пьянчуга.

— Та, у коей глаза чернее ночи да из косы сама тьма рождается! Приглядитесь, она ж прихрамывает! — оповестила Доморадовна.

— Хватай ведьмарку! — скомандовал пьянчуга — и люд кинулся навстречу девицам.

— А ну стойте! — заорал староста, но его рев увяз в воплях селян.

— Бежим отсюда! — предложила Воста.

— Зачем? — не уразумела Милава, растерянно наблюдая за приближающимися селянами.

— Зачем?! Да они ж нас забить хотят! — взвизгнула смуглянка и потащила ворожею за рукав назад.

— Нет, не может такого быть, — замотала головой Милава, — это какая-то путаница. Не страшись, сейчас все прояснится.

Возможность сбежать упорхнула, точно соловей из клетки. В один миг молодиц взяли в кольцо. Кто-то лягнул Милаву по и без того ноющей ноге — от боли она стала оседать на землю, но упасть не поспела — селяне подхватили под мышки.

— За что? — спросила ворожея.

— А то не ведаешь! — гаркнул пьянчуга и со всей мочи рванул за темную косу — супротив воли из глаз ворожеи брызнули слезы. Кто-то посчитал, что этого мало, и нещадно ткнул в бок, досталось и голове, и щекам. Руки заломили за спину. Милава не сопротивлялась и надеялась, что всему виной какая-то разладица, что вот-вот появится староста и прикажет ее отпустить. Но пока девицу точно желали разорвать на части.

— Попалась, гадина! — заорал кто-то в ухо. Дорожный мешок покинул хозяйку, перекочевав в чужие ладони.

— Теперича тебе не скрыться! Не изводить тебе боле честной люд! За все ответишь! — поддержали другие.

— За что это вы ее?! — прорезал сумятицу громкий ледяной голос.

— А тебе-то что? А-а-а! Ведаю! Ты ее пособница! — заключил пьянчуга и уже потянулся схватить смуглянку, но с воем отпрянул — Вит с размаху рубанул ребром ладони ему по рукам:

— Не смей! Еще причастность первой не доказана, а ты уже другую винишь!

— Это мы еще поглядим! — злобно буркнул пьянчуга и побрел следом за людом.

Милаву чуть ли не волоком тащили к месту, где только недавно староста вещал с бочки.

— А ну, хватит!!! — что было силы заорал староста. — Отпустите девку!

Народ отступил, лишив Милаву изуверской поддержки, — девица осела на землю. Из носа текла кровь. Сарафан местами «украшали» дыры. На оголившемся плече наливался огромный синяк. Вит подскочил к обессилевшей девице и помог подняться. Ворожея повисла на сильной руке — казалось, ушибленная нога не выдержит и подвернется, как только хозяйка на нее встанет.

— Разве ей вынесли приговор?! — не сбавляя тона, рвал и метал Череда. — Разве он староста?! — Указал пальцем на пьянчугу. — Или она?! — Разозлившийся мужик кивнул в сторону выпучившейся Доморадовны. — Что за своеволие?!

— Ты, это, Череда… — промямлил пьянчуга, — поди, не князь. Старосту и переизбрать можно.

— Ах, вон оно что. — Сузил очи Череда. — Тогда прежде мне замену выберите, а уж опосля творите, как знаете!

— Погодь, Череда! — вмешался один из кожевенников. — Не надобно слушать дурня! Ты — староста. Никто супротив тебя ничего не имеет. Так ведь? — Мужик обвел взглядом люд.

Селяне в страхе замотали головами, отказываясь поддерживать решение зарвавшегося пьянчуги. Череда, он ведь не первое лето староста. Мудрый, умный. В самые трудные времена никого из селян без подмоги не оставлял.

— Вот и добре! — чуть тише, но не менее железным тоном сказал Череда. — Тогда, покуда я староста, мне и решать, кто в чем повинен, а кто нет.

— Неужто отпустишь ведьмарку? — В напускном ужасе округлила очи Доморадовна, сжимая петуха так, точно Милава его вот-вот в жабу обратит.

Народ зароптал. Старосту он, конечно, уважал и побаивался. Но и страх пред черными кознями внучки Кукобы не стихал. Череда, видать, это почуял.

— И это после всего, что она утворила? После того, как она на Алеся хворобу наслала?! То ли еще будет! — баламутила воду бабка.

— Сжечь ее! Забить каменьями! — загудела толпа.

— Я ничего худого не сделала, — слабым голосом воспротивилась Милава.

— Хватит! — рявкнул староста. — Никто никого убивать не станет!

Народ недовольно зашумел. Староста поднял руку, призывая к молчанию. Селяне нехотя повиновались.

— Пока ее вина не доказана! Вот придет в себя Цвет — послушаем, что он скажет. Тогда и решать станем. А покуда пусть только ее хоть пальцем кто тронет — самого накажу!

— Вот это дело! Справедливо! Правильно! — закивали селяне. Череда с облегчением выдохнул.

— Какое там?! Что, ежели сын кузнеца никогда прежним не станет? — продолжила сеять смуту Доморадовна.

— Это нам почтенный Рафал скажет, когда оглядит молодца. Покуда же не сметь девку чапать!

Люд возражать не стал. Даже пьянчуга не нашелся что сказать.

— И что ж? Пусть она так и гуляет по деревне? — не отступала Доморадовна. — А честному люду в хатах сидеть-трястись? Да ночь не поспеет наступить, как полдеревни помрет!

Народ снова зароптал. Староста махнул рукой:

— Нет, гулять она не станет.

— В яму ее! — заорал пьянчуга.

— В яму! — поддержали селяне.

— Не надобно, — пискнула Милава, умоляюще поглядев на старосту. Но Череда не воспротивился. — Как же так, люд добрый? За что вы меня в яму?

— За то, что ты — ведьмарка! — гаркнула Доморадовна.

— Нет, я не… — но тоненький протест потонул в пучине обвинений. Селяне кидались ими, точно каменьями.

— За то, что по твоему науськанью нечистики цельный обоз подрали! — рявкнул пьянчуга и, стиснув кулаки, пошел на Милаву. Вит угрожающе навис над «смельчаком», что только с девкой и мог сдюжить. Пьянчуга отступил, вытерев рукавом синеватый нос. Поди его пропитая сила не ровня налитой мощи крепкого младого мельника.

— За неведомую хворобу, что на Алеся наслала! — хором крикнули подружки.

— За бабку-ведьмарку! За кровавые подношения богам! За то, что село наше извести решила! За скисшие по вечере щи! За верного пса, что нынче на пороге подыхает!.. — страшные наговоры летели со всех сторон. Как водится, селяне смешали все в одну кучу. Своими же словами распаляли в себе незыблемую веру, что во всем повинна только Милава.

В какой-то миг ворожея уразумела, что не в силах больше различить отдельных обвинений. Крики переросли в сплошной гул. Она зажмурилась и попросила у богов сил выдержать все это. Тело саднило, голова разрывалась. Но больше всего Милаву страшило, что эта путаница не дозволит до Кукобы добраться и дар черный перенять. Вот тогда в селе взаправду начнут страшные дела твориться. Вот тогда тут наверняка Лихо Одноглазое с Моровой панной в разгул пойдут.

Из круговерти мыслей, что отделила ворожею от происходящего вокруг, ее выдернул и возвратил в явь окрик Вита:

— А ну назад! — одной рукой он поддерживал Милаву, другой же сжимал блестящий здоровенный охотничий нож. — Первому, кто сунется, не поздоровится!

— Ты что ж это, своих соседей порешишь за пришлую ведьмарку? — зашипела Доморадовна, стиснув петуха с такой силой, что тот, сдавленно крикнув, безвольно обвис.

— Порешу! Не сомневайтесь!

— Вит! Спрячь нож! — скомандовал староста, испепеляя люд недобрым взглядом. — А вы все отступите назад на десять шагов!

— Да она никак его приворожила! Потому-то наш Вит и сдурел! — снова встряла Доморадовна.

— Еще одно слово — и я тебя разом с ней в яму посажу! — пригрозил бабке Череда.

— Меня? — ахнула Доморадовна, выцедив пару скупых слезинок. — Да за что ж такое неуважение к пожилой женщине?

— Худо, Череда! Почто добрую женщину обижаешь? — вступился за Доморадовну пьянчуга.

Народ зароптал. Староста поспешил прояснить свою позицию:

— Коли человек смуту сеет — будь то молодец иль человек преклонных лет, — ему один путь: держать за то ответ. Так что не серчай, Доморадовна, но ежели не угомонишься — угрозу в жизнь претворю.

— Староста верно говорит! Так издревле повелось, — поддержал Череду один из кожевенников.

— Неча раздор вносить да суду праведному очи затмевать! — закивал брат-близнец.

Доморадовна с самым разнесчастным видом напрасно поруганного человека отошла в сторону.

— Ну, а покуда все не прояснится — пущай Милава в яме посидит, — нехотя огласил решение староста. — Оттуда она никому худого учинить не сдюжит. Там и навес и клеть имеются.

— Дядька Череда, помилуй, — взмолилась ворожея.

— Вит, отведи, — велел староста, не без тяжкого вздоха пропуская просьбы девицы мимо ушей. Ублажившийся приговором люд успокоился, негромко переговариваясь о разумности старосты.

— Поглядите, она ж моего Хохлатого извела, — охнула Доморадовна, обнаружив, что петух боле не шевелится.

— Уймись! — цыкнула Домна. — Сама птицу задушила! Неча было его повсюду с собой таскать!

Вот тут из глаз бабки хлынул поток неподдельных слез. Она гладила любимца, просила его ожить, но все было напрасно. Правда, громче, чем вполголоса, Доморадовна выть не смела: отчасти из-за страха пред ямой, отчасти из-за ощутимо отдавленной вдовицей ступни.

— Как же так, дядька Череда? — пискнула Милава, уводимая Витом прочь от сборища. — Воста! Воста!

Но смуглянка лишь глядела на ворожею бесцветными глазами. Она и не помыслила вступиться.

— Не трусь, — шепнул Вит. — Староста не даст казнить тебя без причины.

Казнить? Милава только и сумела, что поглядеть на мельника с открытым ртом. Вот ведь, всего-навсего к бабке явилась — помочь в Навье перебраться да злые чары от деревни отвадить. А тут… Ворожея малодушно вспомнила о матери, о счастливом времени и мирной жизни в крохотной хатке промеж болот. Но тут же взяла себя в руки и отогнала прочь не к часу зародившиеся мысли. Мать всегда наставляла: люди завсегда в помощи нуждаются, даже когда сами не ведают, что творят страшное. И коль уж ей случилось тут оказаться, видать, сама богиня Макошь такую судьбу посчитала надобным спрясть. Эх, кабы сил только достало.

Ворожея больше ничего не сказала, позволив мельнику отвести себя к яме. Темница оказалась подле места сборища и мельницы, но далече от села. Сама яма оказалась сухой, даже высокий навес имелся — такой свет пустит, от дождя заслонит, но и небо с солнцем с глаз пленницы скроет — никак некогда колодцем была. Вит помог ворожее присесть, а затем оттащил крепкую клеть, что не дозволяла невольнику сбежать. Хотя куда там, из глубокой ямы… Разве что птахой иль мышью летучей обернуться. Видать, селяне мыслили, что Милава еще и не на то годна. Ворожея грустно усмехнулась — ведали б они, что для оного обращения ей иль бабкину силу перенять надобно, иль самой черным ремеслом овладеть.

— Что ж, полезай. Я тебе лестницу скинул.

Милава молча повиновалась. Яма оказалась довольно широкой — можно было спать, вытянув ноги, но навес заслонял лазурное небо да солнце красное, от этого сделалось тоскливо.

— Ты не серчай на дураков. Все будет добре. Подожди малость. Я сухого сена для подстилки принесу да снеди какой-нибудь раздобуду. Коли у тебя еще какие просьбы имеются, так ты не стыдись — сказывай. Все, что смогу, исполню.

Девица мысленно порадовалась, что среди селян хоть кто-то сумел человечьего обличья не утерять.

— А котомку мою принести сможешь?

Вит нахмурился, видать, слова подбирал:

— Я поспрошаю у Череды, но навряд ли.

— Ты дурного не мысли — мне бы из травок, что я на Купалье собрала, мазь сделать — ногу да ссадины излечить.

— Э-э-э, не думаю, что люд дозволит. Но я к тебе дядьку Рафала пришлю — он знахарь знатный. Вмиг тебя от недугов избавит.

Милава кивнула и села. Вит стал вытаскивать лестницу. Его виноватое лицо говорило само за себя — мол, коли бы он решал, девица бы теперича свободу обрела. Затем настал черед клети. Ворожея вздохнула и стала ждать. Эх, только поутру она такой добрый план сложила, и вот на тебе — все наперекосяк пошло. Нутро неприятно засвербело — возродились мысли о Кукобе. Эх, вот о чем надобно было Вита просить — пущай бы бабку известил, что не по своей воле Милава к ней не явилась. Ворожея даже вскочила, но больная нога подвернулась, заставив девицу осесть. Она потерла больное место, помолившись богам, чтоб мельник поскорей возвратился.

Из-за того, что навес не дозволял видеть, как светило перекатывается по небу, ворожея совсем потерялась во времени. То казалось, что молодец только-только покинул ее, то чудилось, что одинокое прозябание тянется целый день. Эх, никакой живности, только темные стены да запах сырой землицы. Милава тяжко вздохнула.

До поры до времени ей удавалось противиться худым думам, но скоро они уже грозились заполонить все нутро. И боле всего ворожею жалила мысль о Восте.

— Эй, девица! — окликнул кто-то сверху. Милава запрокинула голову. Сквозь железные прутья угадывался смуглый лик, украшенный морщинками и светлой длинной бородой. Лик принадлежал старику, что весь час держался в стороне от злой толпы. Видать, это и был тот самый дядька Рафал. — Я сейчас к тебе спущусь.

Скрипнула клеть, сползла лестница. Замаячило цветное платье. Вопреки достойному возрасту, старец двигался на редкость проворно и скоро очутился подле ворожеи.

— Здравствуй, девица. Ведаю, что Милавой тебя кличут. Ну, а меня Рафалом величают, — ворожея уже поднялась, дабы в ноги почтенному знахарю поклониться, но тот жестом удержал ее порыв. — Не надобно. Вот излечу твои недуги, тогда и станешь челом бить.

Дядька Рафал бережно положил свою суму на землю и попросил Милаву показать ушибы, что сильнее всего мучили. Девица вытянула лодыжку. Старик склонился ниже и внимательно осмотрел припухлость. В какой-то миг в черных глазах вспыхнула догадка:

— Не толпа виной этой ране. Аль какая беда с тобой ушедшим днем иль ночью приключилась?

— Ведаю, что сказать хочешь, дядька. Да только навет это. Ночью в лесу, Купальем озаренном, травы сбирала да за корягу зацепилась.

Старик кивнул, но всецелого доверия в его очах Милава так и не углядела. Рафал молча вытащил горшочек, развязал тесемку и снял лоскут.

— Шалвея? — догадалась Милава по сильному пряному аромату. — Видать, уже к вечеру о боли и думать запамятую.

— Откуда тебе ведомо? — недоверчиво покосился на девицу знахарь.

— Мамка моя в травах разбиралась. Умела через их силу самые страшные хвори отвести, — «Вот только со своей не сдюжила», — грустно подумала Милава. — Да и меня кой-чему обучила.

Старец стал втирать пахучую мазь в лодыжку девице с таким ликом, точно пытался на что-то решиться, размышляя о чем-то своем, дюже невеселом.

— А без больного определять недуг умеешь? — в очах лекаря замаячила надежда.

— Мне покуда не приходилось, — призналась ворожея, — но попробовать могу.

— А ну коли человека озноб бьет, тело горит, а из горла хрипы рвутся? — оживился Рафал.

«Проверяет» — подумала Милава.

— То нечистый в грудь забрался. Изгнать его помогает настой из бузины черной иль сало свиное с яблоками, лучше дичками. Зерновки овса с молоком также кстати придутся.

— Добре, — довольная улыбка расползлась по смуглому лику, уголки губ спрятались в седой бороде. — А ежели кость пополам пошла, что делать надобно?

— Прежде сложить обломки, затем обездвижить с помощью крепких палок. Ну а для скорого срастания хорошо настой из толченой скорлупы помогает.

Рафал снова порадовался сказанному девицей.

— Ну а коли человек в себя не приходит, недвижим, точно мертвый, а на теле да лике «красуется» россыпь язв да нарывов гнойных?

Милава помедлила с ответом. Не памятовала она, чтобы мамка ей рассказывала о таком. Вот, значит, чем Алесь болен — всплыли чьи-то слова из толпы.

— Поглядеть бы на хворого, — задумчиво протянула ворожея. Рафал тяжко вздохнул и замотал головой. — Алесь?

— Так, он.

Милава смолкла, Рафал тем часом приложил кашицу из бодяги к огромному синяку на плече девицы.

— А сок травы-покрик прикладывал?

Мудрец остановился и внимательно поглядел девице в очи:

— А я ведь и сам решил, что тут разве что она и справится. Вот только сыскать ее не случилось. Мои закрома опустели. А нынешней ночью собрал множество трав да кореньев, а про покрик-траву совсем запамятовал. Старость, ведаешь ли…

— Она в моем мешке имеется. Вот только мешок отобрали, — вздохнула девица. — Коли тебе дозволят — возьми да излечи Алеся.

— Благодарствую, девица, — чуть склонил голову старый мудрец. В его черных очах заплясали теплые огоньки.

Скоро Рафал справился со всеми ушибами Милавы и, точно окрыленный, покинул ворожею в одиночестве. Напоследок не запамятовал и добрым словом подбодрить. Ворожея проводила цветастое платье грустным взглядом.

Вит что-то сильно задерживался. Хоть бы ему не досталось от селян, что за «ведьмарку пришлую» заступился. Едва она так помыслила, как услыхала скрежет — снова гости пожаловали. Вит! Молодец споро спустился и снял мешок.

— Даруй, что замешкался. Зато я тебе тут всего самого смачного собрал, — Вит улыбнулся светлой и ясной улыбкой, какая бывает только у чистых сердцем людей. Он поспешно развязал тесьму. Милава с удовольствием вдохнула вкусные запахи, источаемые снедью. — Тут и хлебец — только вчерась испек по мамкиному рецепту. И медок хмельной, чтоб жажду утолить да не тосковать в одиночестве. Сало, лучок, огурцы соленые.

— Зачем же столько? — подивилась Милава. — Мне бы и водицы с краюхой хлеба достало.

— Ешь, ешь, — снова улыбнулся Вит и присел подле. — Когда погребок мой совсем опустеет, тогда и стану постным хлебцом да водицей потчевать. А покуда есть чем, так почему ж доброго человека не уважить?

По сердцу пришлись слова молодца Милаве. Видать, не все в гнусные наговоры поверили, не всем злые слова очи да уши залепили.

— Дайте боги, чтобы ты, Вит, никогда голода да лишений не ведал! — сказала ворожея и сглотнула набежавшую слюну.

— Ешь, — мягко велел он.

— Благодарствую, видать, добрый ты хозяин, — ворожея потянулась к крынке. Только теперь она уразумела, как сильно проголодалась да какой жаждой мучается.

— Давай налью, — предложил Вит и, опередив Милаву, плеснул в деревянную кружку медку.

— Раздели со мной трапезу, — попросила девица, — а то в одиночестве и кусок в горло не полезет.

— Голод не тетка, — заметил молодец и покосился вверх. — Ладно! Кто ж от такого приглашения откажется? Тем паче самому интересно, как хлебец вышел.

Вит отломил две краюхи. На одну положил отрезанный ножом (тем самым, коим он Милаву оборонял) кусок сала и отдал ворожее. Другую принялся есть сам. Пожевав, сказал:

— Навроде ничего. А мамка моя всегда сказывала, что хлеб мужских рук не терпит.

Ворожея не стала перечить, хотя ведала, что мать Вита была права — а иначе не видать той хате хозяйки. Милава дала себе слово — убедиться, что хлеб у мельника добрым от умелых рук да от светлых дум вышел, а не оттого, что Макошь запамятовала ему женку в судьбу впрясть.

— Прости мой интерес, Вит, — спросила девица, — но что стало с твоей мамкой?

— Померла она. В родовых муках померла. Ни сама, ни сестренка моя не выжили. А не так давно и батька мой в Навье сошел.

— Как же ты один справляешься? — изумилась ворожея.

— Хвала богам. Поначалу трудно было. А теперь ничего: и сам не горюю, и мельница как надобно муку мелет.

«Обязательно поворожу», — решила Милава и лишний раз подивилась: и душой чист, и ликом светел, да в труде радость находит.

— Скажи, Милава, а правда ли, что Кукоба тебе бабкой кровной приходится?

— Правда.

— Она ведь ведьмарка.

— Так и есть.

— Неужто и ты тоже? Ты только не серчай, так люди сказывают. Я им не верю, но…

Девица замотала головой и пояснила:

— Кое-какая сила и мне по роду досталась.

Вит вопросительно поглядел на ворожею.

— Я лечить умею, — этот дар мне мамка передала, — да в грядущее…

— Эй, Вит! — окликнул сверху староста. Мельник вскочил как ошпаренный. — Я тебе что велел? Отдать снедь да тут же обратно возвращаться! А ты…

— Иду! — крикнул молодец и шепнул Милаве: — Прости, Череда никому не дозволяет к тебе спускаться. Не бедуй — все будет добре.

— Вит, погодь… — ворожея спохватилась, что не поспела его к бабке снарядить.

— Я еще загляну, — пообещал мельник и полез вверх по лестнице. Она слышала, как Череда вполголоса отругал мельника, и все ожидала, когда закроется клеть, но, вопреки тому, к ней полез староста.

— Здравствуй, Милава, — отвел взгляд новый гость, — дозволишь присесть?

— Садись, дядька Череда, в ногах правды нет.

Мужик с виноватым видом опустился на землю:

— Не держи на меня зла. Не мог я иначе поступить. Много худого случилось. И все как раз когда ты в деревню пришла.

— Видать, и ты, дядька, меня виноватой считаешь.

— Не стану ходить вокруг да около, — пожал он плечами. — Сердце мое не желает в то веровать. Девицей ты мне показалась доброй. Да только староста я, потому и должен на поводу не у сердца, а у разума идти. Тем паче все сказывает против тебя.

— Значится, по-вашему, я — ведьмарка. И в деревню явилась, дабы вас со свету сжить, — обреченным шепотом заключила ворожея. — Поди и приговор вынесли?

— Не надобно так, Милава, — Череда уже протянул руку, чтобы дотронутся до девичьего плеча, но остановился. Она и ухом не повела. — Для приговора рано. Во всем разобраться следует. Я ведь не палач какой-нибудь, я для порядку, для справедливости приставлен. Коли выяснится, что мы ошибаемся, так сами в ноги тебе падем да прощения просить станем. Ну, а коли ты виновница… — староста прочистил горло. — Давай начистоту. Не зря ж сказывают: лучшая подмога утопающему — он сам. Я тебя спрашивать стану, а ты не юли, как на духу отвечай. Авось тогда все иначе повернется.

— Что ж, спрашивай, дядька Череда.

— Зачем ты в деревню явилась? — староста испытующе, словно не смея моргнуть, уставился на ворожею.

Та очей не отвела, но с ответом замешкалась. Не привыкла Милава что-либо кроме правды молвить. Но тут… Коли сознается, что пришла бабкин черный дар наследовать, так ее сразу вместе с Кукобой и порешат. Не готов люд к таким откровениям, не уразумеет. Но и ложь тяжким валуном навалится на сердце. Видать, придется середину-наполовину говорить.

— Об том, почтенный староста, я тебе прежде сказывала. Явилась мне во сне бабка, открылась, что помирает. Вот я и пришла с ней проститься.

На миг в очах старосты точно догадка вспыхнула, но он кивнул и задал новый вопрос:

— А к разодранному обозу какую причастность имеешь?

— Что ты, дядька Череда! — в испуге округлила темные очи девица. — О том страшном горе я только нынче поутру от селян и услыхала.

— А где ж ты была тем часом?

— В лесу была, травки целебные, что в купальскую ночь особой силой наливаются, собирала.

— А встречал ли тебя кто-либо в лесу?

Милава потупила взор. В памяти всплыли образы кузнеца-волколака, ведьмарок на метлах, молодца да девицы светловолосой. А еще Ружи, что в сердцах весь род любого-предателя прокляла. Вот только дозволено ли ей о чужих страстях кому-либо сказывать? Смутно предстала и женская фигура с зелеными глазами, что Милаву по голове ударила да папарать-цвет отобрала.

— Ну, чего смолкла?

— Дай мне слово, дядька, что не пойдут слухи по деревне после того, как я тебе кое-что открою.

Череда задумался, но после все ж сказал:

— Даю.

Ворожея рассказала о Руже и о молодце непутевом. Да о светловолосой красе, что поперек чужой любви стала. Староста прикинул, что ежели рассказ этот подтвердят Ружа да ее теперича, видать, бывший возлюбленный, то придется искать иного виновника растерзанного обоза.

— А почто кровь свою на лесном капище проливала?

Милава вздохнула:

— Просила богов деревню оградить.

— От чего?

— Худое почуяла, — произнесла ворожея.

— Эй! Череда! — слетел сверху истошный вопль. — Беда у нас! Горе!

— Что? Что еще случилось? — забеспокоился староста и поспешно поднялся.

— Ружа пропала! — заголосила какая-то баба.

— Как пропала?

— Поныне с празднества не возвратилась! — заревела баба.

— Погодь, сейчас все выясним, — староста полез по лестнице, бормоча, что еще одной беды только не хватало. Уже закрывая клеть, он крикнул Милаве, что вернется позже.

Не привык Череда пред трудностями отступать, но нынче даже он, бывалый мужик, многое на своем веку повидавший, с радостью бы поменялся местами с той же Доморадовной. «Что-то ты малодушничаешь!» — отругал сам себя староста. Но откуда было набраться храбрости, ежели столько всего худого навалилось, а смекалистых да толковых мужиков в селе, на коих можно положиться, — раз, два и обчелся? Алесь — правая рука, так тот вообще до сих пор в себя не пришел. И когда придет, одним богам ведомо. Коли так и дале пойдет, то и эта горстка из хаты носу не покажет. Вон уже с ноги на ногу переминаются, очи отводят, потому как страха, что в них поселился, покуда еще стыдятся.

— А Лютовер где? Почему не пришел? — строго спросил Череда у Вита, стараясь держаться подобно дубу несгибаемому. Пущай думают, что ему не страшно. Поди и сами смелей станут.

— Нет его в хате, — пояснил Вит. — Ну, а у Яромилы, сам ведаешь, ничего не выпытаешь.

Не выпытаешь. Это староста и правда добре ведал. Потому как Яромила нема точно рыба. И никто доподлинно не ведал: от рождения, от страха или все ж от притворства. И где только Лютовер-охотник такую красу сыскал? С ее дивным ликом разве что светила и могли посоперничать. Очи точно два сапфира. Губы — спелая рябина. Зубы белее жемчуга морского, коим торговцы, бывало, за пушнину рассчитывались. Ну, а уж длинные локоны что спелая пшеница, да гибкий стан… Да к тому ж хозяйка — всем бабам на зависть.

Как теперича памятовал Череда — ушел как-то Лютовер, по обычаю, на охоту. Да только в тот раз не день, не два пропадал, а две седмицы бродил где-то. Люд на селе поговаривать стал, что иль в болоте потоп, иль уж привезет добычи столько, что за нее добрый обоз да лошадей с десяток купить сможет. Однако вернулся охотник с единственной добычей. Девку привел, что очей не отвести. Женой назвал да и зажил с ней под одной крышей. И вот чудеса — с того часу стало у него все ладиться. Дичи из лесу столько стал приносить, что всей деревней можно было б не работать, а только с обозами да караванами торговаться.

— Небось снова по лесу да болотам шастает, зверя пушного добывает, — предположил один из кожевенников.

— Да куда ему столько? Куда столько злата девать? — спросил близнец.

— Да у тебя просто в кармане больше медяка никогда не было, потому и не знаешь, что с ним делать, — вытер нос пьянчуга.

Кожевенники хором захохотали. Кому бы говорить — вот уж у кого никогда денег не водилось. Да что там денег! Пьянчуга в первый год после кончины стариков пропил все, что только можно было. Только благодаря старосте на этом свете жив еще и остался. Даже Гедка-юродивый рассказал бы, как пьянчуга собственную душу проезжему торговцу пропил. И коли б не Череда — был бы тот вечным рабом у желтолицего китайца. А так и хату откупили, и работу час от часу подкидывали.

— Зато что ни говори, а никто лучше Лютовера нам шкур да кожи не приносил, — подытожил кожевенник.

— Да-а-а. Такой материал только в радость выделывать, — поддержал близнец.

— Давно ли он таким ладным охотником сделался! — хмыкнул пьянчуга. — Да он до женитьбы лису раз в месяц приносил, ну а о медведе и слыхом не слыхивал.

— Полно лясы точить. Чай, не бабы. Да и не час теперича, — заметил староста. Мужики закивали. — Надобно к обозу вертаться. Но прежде, Вит, собери-ка всех молодцев да баб. Надобно их в лес отправить, Ружу искать. А я покуда к любому ее схожу, кой о чем поспрошаю.

Староста быстро уверился, что Милава говорила правду о Руже и ее любом. Осталось Цвета послушать. Вот только никак он в себя не придет. Даже у Рафала ничего не получается. Да и Алесю лучше не становится.

— Батька! — окликнула старосту Услада. — Погодь!

Череда оглянулся — к нему бежала дочка. Видать, давно его искала — вон как запыхалась, за бок держится да еле ноги волочит.

— Батька, — задыхаясь проговорила Услада.

— Что?! Алесю совсем худо сделалось? — испугался староста.

— Нет, — задыхалась она. — Наоборот, он в себя пришел, тебя кличет.

— Правда? — с плеч Череды точно камень свалился. Дышать стало легче. Он обнял дочку — и они поспешили домой.

По дороге Услада рассказала, как явился дядька Рафал, принес с собой сок травы-покрик. Обтер им Алеся и стал ждать. Почти сразу случилось чудо — молодец зашевелился и глаза распахнул. Язвы его вмиг коркой покрылись, да и новых пока не прибавилось.

Староста твердо решил к Милаве возвратиться да в ноги ей поклониться. Уж он-то добре ведал, где и по чьему совету Рафал принялся покрик-травой знахарить. Вот и первый навет сам собой рассеялся. Эх, знать бы еще, кто за обозом стоит. Может, снова к Милаве сходить да распытать, как сыну кузнеца помочь. Авось и тут девка не сплошает.

Алесь лежал на лавке. Но лицо его уже не отливало мертвенной бледностью, гнойники и правда подсохли. Вокруг хлопотал Рафал и не мог надивиться на то, как сок подействовал.

— Ну, как ты, сын? — спросил староста, покрутив каштановый ус.

— Все добре батька. Скажи, а почто Милаву в темнице держите?

— Потому что ведьмарка она! — взвизгнула Услада, стиснув в руке оберег.

— Коли б ведьмаркой была, не сказала бы Рафалу, как меня лечить надобно, — помотал русой головой молодец.

— А может, она и ведала, как тебя вылечить, потому как сама порчу и наслала! — заключила сестрица.

Мужчины смолкли, размышляя над сказанным.

— Ты, как себе знаешь, Череда, а я ей верю, — заявил старый мудрец. — Я добре ее очи памятую, когда она про траву сказывала. Можно телом, можно лицом соврать, но глазами… Нет, не ведьмарка она.

Услада фыркнула и уже раскрыла рот, чтоб возразить, да брат опередил:

— Мне сказали, что она рассвет в хлеву у Доморадовны встречала, так?

— К чему это ты? — сузил глаза староста.

— Да, поди, всем ведомо, как Доморадовна свою живность любит. Холит, лелеет почище, чем мамки своих дитяток малых, — сказал Алесь.

— Ну, — нетерпеливо подогнал староста.

— Так вот, ее хлев весь оберегами да травами обережными утыкан. Сдается мне, что уж в купальскую ночь, она, как пить дать, где-нибудь крапивы припасла…

— А кабы Милава ведьмаркой была, то не сумела б в хлев с заговоренной крапивой войти! — закончил за сына Череда.

— И то верно, — поддакнул Рафал.

— А что, ежели Доморадовна запамятовала хлев оградить? Чай, не молодуха уже. Да и с оберегов уже сила сошла, — стояла на своем Услада. — Не может у бабки-ведьмарки доброго потомства быть!

— А вот это надобно проверить, — покрутил ус староста. — Давай-ка ты, Услада.

— Что я? — испугалась девка.

— Ну, сходи к Доморадовне да погляди, есть ли у нее где-нибудь в хлеву обереги какие иль травки заговоренные.

— Не, батька, — остановил Алесь. Уже поспевший стать хмурым лик Услады просветлел. — Лучше тебе сходить. Уж тебя она ни задурить, ни прогнать не сможет. А Усладу вокруг пальца в два счета обведет.

Услада надула пухлые губки от не сильно приятных слов, но перечить не стала — всем ведомо, что Доморадовну она почти так же, как Кукобу, не жаловала.

— Мыслю, прав ты, сын. И чего тебе место старосты не глядится? Самое оно для тебя!

Алесь откинулся на перину — совсем за разговорами обессилел.

— Сейчас, братец, — захлопотала вокруг него Услада, — пойду воды принесу да поесть чего-нибудь соберу.

— Только воды, — прохрипел Алесь и закрыл очи.

— Опять ему худо? — заволновался Череда, с надеждой глядя на Рафала. Лекарь потрогал лоб, посмотрел язвы и помотал головой.

— С ним будет все добре. Просто устал он.

— Ладно, тогда я покину вас, — и чуть тише для знахаря добавил: — А ты к Милаве снова сходи да спроси, чем Цвету помочь можно. Батька его обезумел совсем. Все повторяет, что это он во всем виноват — уж кабы новой беды не случилось.

Череда поспешил в хату к Доморадовне. Уж навряд ли ее Вит позвал в лес идти Ружу искать. Староста оказался почти прав: бабка не в избе, а в хлеву топталась, над петухом своим убивалась. Череда с трудом скрыл усмешку. И покуда та ныла, что Милава самая что ни на есть ведьмарка, сам внимательно оглядывал хлев, иголками утыканный. А там и на повядший пучок крапивки наткнулся. Все, как Алесь сказывал. Ай да голова!

— А давно ли ты ту травку собирала? — указал подбородком староста на оконце.

— А что? — Доморадовна застреляла-забегала глазками. И так и этак в лик Череды вглядывалась, но, видать, углядеть ничего не сумела. — Вчерась и собирала. А что?

— Да ниче-ниче, — ответил довольный староста. — А из-за петуха не убивайся. Сыщем мы тебе новую птицу. Лучше прежней станет кур топтать.

Бабка вздохнула, но подозрительности так и не ослабила. Череда на расспросы отвечать не захотел. Сказался, что у него еще тьма дел, их решать надобно. Однако долго еще чувствовал на спине жжение от полного домыслов взгляда Доморадовны. Никак не успокоится сплетница. И чего ей все неймется? В ее лета каждый рассвет с радостью встречают да Макошь благодарят, что еще один день жизни даровала.

— Череда!

— А, это ты, Домна. Чего тебе?

— Сказывают: Ружа пропала.

— Так, — кивнул мужик.

— Она завсегда до хаты в назначенный час верталась. Видать, и правда что-то дурное случилось.

— Не будем в худое верить. Поди, где-нибудь обиду свою баюкает.

— Обиду? — не поняла вдовица. Но староста пояснять не стал — и так сболтнул лишнего. Добре, хоть Домна — баба не глупая, попусту трепаться не станет. — А как Алесь твой?

— Ему лучше, — радостно поделился доброй вестью Череда, — намного лучше. Уже в себя пришел.

— Рафал помог?

— Милава.

— Как Милава? — округлила очи вдовица, — она ж вроде в яме томится.

— Так. Да только лекарит она, видать, знатно. В разных болезнях да травах разбирается. Вот Рафал у нее совета и спросил. Она и поведала, как Алеся в чувства вернуть.

— Правда? — подивилась Домна. — Поди, напрасно ее ведьмаркой сделали да все беды на нее повесили.

— И мне так сдается.

— Значится, теперича ты ее отпустишь?

Череда затеребил каштановый ус:

— Покуда Цвет не очухается да не поведает, что с обозом приключилось, придется ей в яме посидеть.

Домна понимающе кивнула:

— Мы с Гедкой тоже в лес пойдем Ружу искать. Он у меня в такие дебри лазил, где даже Лютоверу бывать не случалось.

— Добре. Только будьте осторожны. А мы с мужиками к обозу подадимся.

Стайка ребятишек, старший из которых не встретил и одиннадцатой весны, по обычаю собралась в пролеске, подле Ласкавны, и о чем-то щебетала. Дети давно облюбовали полянку, что от темного леса кустами малины отделялась, нечистиков отгоняя, да и с дороги не сразу видна была. Тут они гуляли, делились тайнами и, если приходилось, от хлестких прутьев родителей хоронились.

— А вы ведьмарку видели? — спросил Бойко, самый старший.

— Кукобу, что ль?! — хмыкнул мальчик с копной нечесаных пепельных волос. — Я даже видел, как она зелье из жаб варила!

— Да какая Кукоба! Я говорю про ее внучку Милаву! — Бойко обвел ребят многозначительным взором, дожидаясь, пока стихнут шепотки, а рты да очи раскроются от страха и интереса, поманил к себе. — Слыхивал я от братца, что она цельный обоз сгубила. Всех людей и лошадей в караване на Купалье перегрызла!

— Не может быть! — пискнули дети. Каждый из них готов был уже броситься наутек да затаиться в складках мамкиной юбки иль за печкой схорониться, однако любопытство не дозволяло, прочно прилепив дитячьи лапти.

— Точно вам говорю! — Бойко постарался придать голосу таинственности, будто через его рот сами боги Навья вещали. — А еще сказывают, что она на Алеся порчу наслала — и нынче он, покрытый язвами и нарывами, у себя в хате помирает!

— Алесь? — схватилась за голову Олянка-семилетка и заплакала. Всем на деревне было ведомо, что девчушка сколько себя помнила на этом свете, столько замуж за сына старосты и собиралась.

— Не плачь! — сказал ей мальчуган с пепельными власами. — Я слыхал, что ежели ведьмарка помрет, то порча, которую она наслала, силу потеряет.

— И Алесь излечится? — Олянка посмотрела на него блестящими очами, полными надежды.

— Да!

— И мне такое ведомо, — важно подтвердил Бойко.

— Так давайте выследим ее и убьем! — предложил смуглый постреленок.

— Верно говоришь, малый! — Бойко потрепал его за плечо. — Только выслеживать не придется. Я ведаю, где она!

— Где? — заинтересовались ребята, затаив дыхание. Кое-кто подозрительно покосился на кусты малины. У Олянки даже слезы высохли.

Бойко поманил к себе ребят и, дождавшись, когда они притиснутся поближе, шепотом раскрыл секрет:

— Ее дядька Череда в яму, что подле мельницы, посадил!

— Так давайте камней наберем и к ней пойдем! Из глубины-то она нас не достанет! — предложил пепельновласый мальчуган, втайне надеясь, что Бойко и его смекалку перед всеми похвалит.

— Боязно… — заныла Омеличка, младшая сестренка Олянки, — а вдруг достанет да в жаб обратит?!

— Не хочешь — не ходи! — твердо сказала Олянка. — Тебе не понять, что чувствуешь, когда твой любимый помирает!

— А вот и понять! — недовольно скрестила руки Омеличка. Подумаешь, Олянка всего на год и еще половину старше, а воображает! Она, может, тоже кое-кого любит, просто еще не решила точно — Вита иль Цвета.

— Хватит спорить. Покуда все в деревне пошли Ружу искать, надобно к яме идти! — решил Бойко. Ребята закивали и принялись собирать камни.

— А ежели Череда прознает? — почесал пепельную копну мальчуган. — Он ведь с кажного из нас по пять шкур сдерет. Да еще от отцов достанется. У меня только вчерась последний синяк на заду желтеть стал.

— Не трусь. Не прознает! — пообещал Бойко. — У меня план имеется, как неприметно к яме подступиться!

— Ой! — взвизгнула Олянка и отскочила в сторону. — Глядите!

К кустам малинника быстро ползла длинная красновато-бурая змея с красивым темным зигзагом по хребту. Дети невольно отпрянули.

— Гадюка! — догадался Бойко, и его глаза превратились в узкие щелочки. — Ядовитая… Вот что! Давайте-ка ее изловим и в яму к ведьмарке бросим! Пущай змеюка ее укусит! И на нас никто не подумает, и Алесь излечится!

Олянка с готовностью сняла с головы платок и протянула мальчикам:

— Нате, ловите! Только бы Алесь снова здоровым стал, — мечтательно вздохнула она.

Мальчишки, коим не впервой выпало со змеюками справляться, быстро заарканили «смерть ведьмарки» и замотали в платок, прочно стянув узел.

Бойко довольно потер руки:

— Будет ведать, как худое людям творить!

— А что это вы здесь делаете?

Дети вздрогнули, обернулись. Врасплох их застал Гедка. Мальчик с привычно блаженным видом глядел на ребят своими чистыми синими очами.

— Не твое дело! — топнула ножкой Омеличка.

— Иди прочь, юродивый! — посоветовал пепельновласый мальчуган, стискивая в кулаке каменюку.

— Я с вами пойду! — радостно объявил сын Домны.

— Вот еще! Дуракам с нами не место! — заявил Бойко.

Но Гедка только улыбался, в его очах не мелькнуло ни тени страха, ни обиды.

— Пошли отсюда, — предложил смуглый постреленок. Ребята молча отправились к яме. Гедка увязался следом.

— Погодьте, — остановился Бойко, — прогнать его надобно. Разболтает еще.

Дети закивали.

— А давайте я в него камень брошу! — придумал мальчуган с пепельными волосами.

— Нет! — остановил его Бойко — уж он-то добре памятовал, как влетело от мамки, батьки, старшего братца, а после и от дядьки Череды за то, что Гедку палкой отходил. Никто тогда и слушать не стал, что юродивый за Бойко шпионил. — У меня иная мыслишка имеется! Погодь, Гедка, сейчас мы тебя к себе примем!

Бойко подался к зарослям крапивы и принялся рвать стебли, вышине коих мог бы позавидовать здоровенный дворовый пес. Дети мигом уразумели, что удумал их предводитель, и последовали его примеру. Только Гедка остался на месте, глядя на ребят очами цвета чистейшего неба в погожий весенний день. Он один не догадывался, что уже в следующее мгновение станет улепетывать прочь от жалящих поцелуев крапивы.

— Эй, девица! Дозволишь спуститься?

— Спускайся, дядька Рафал! — обрадовалась ворожея — все не одной в яме томиться.

Скрипнула клеть, сползла лестница — старец мигом подле Милавы очутился. Вот так прыть!

— Вот благодарствовать пришел: Алесю лучше стало. В себя пришел, гнойники присохли, — сказал Рафал. Его черные очи больше не светились недоверием. Теперича в них поселилась теплота. Милава улыбнулась.

— Я рада. Только не за что меня благодарить. Поди, сам его выходил. Разве что траву-покрик из моей сумы взял. Ну, так она для того и сбиралась, чтоб злые хвори отваживать.

— А как ты себя чувствуешь? — старец озаботился здоровьем ворожеи. — Покажи лодыжку.

Девица не стала перечить.

— Сдается мне, уже завтра бегать сможешь. Да и синяк, как я погляжу, сходит.

— Благодарствую, почтенный Рафал, твоими усилиями все у меня ладится. Вот только не скажешь ли, какой нынче час? Да не случилось ли чего среди селян?

Вот ежели теперича знахарь о какой новой напасти поведает, значится, Кукоба взялась-таки за черную ворожбу.

— Нынче час такой, когда тени растут да длиннее становятся. Солнце уже на запад по небосклону перекатилось. До ночи рукой подать. — Лекарь помрачнел. — Ну а в селе без новой беды не обошлось.

Милава всем телом напряглась, ожидая толкования.

— Ружу до сих пор не нашли. Видать, и правда с девицей что-то худое сотворилось. А только что по дороге сюда я встретил мамку ее любого. Так она поведала, что и ее сыну худо сделалось: язвы, гнойники, беспамятство.

— Как у Алеся?

— Похоже на то.

Ворожея призадумалась. Эх, бабушка-бабушка… За что ж ты так над невинным людом потешаешься? И все ж, ежели хворь Кукоба и наслала, то обоз навряд ли ее рук дело. Хотя могла ж она науськать кого-нибудь? Невольно пред очами снова предстал образ кузнеца, что в агонии бьется, в волка претворяясь. Тут бы все ж разобраться не мешало.

— Дядька Рафал, ведаю, что не дозволил мне староста выходить. Только есть у меня дело одно нерешенное. От него, может, судьба всего села зависит. Дозволь бабку навестить.

— Кукобу? — заволновался старец.

— Так. Ты, дядька, человек ученый, потому должен правильно уразуметь то, что я тебе теперича открою. — Рафал не сводил с лика Милавы пытливого взора. — Помирает она. Худо ей совсем. Иссыхает заживо. И покуда упокоения не сыщет, мучиться станет да боль свою на других вымещать. Не хочу веровать, но авось Кукоба за хворью стоит. Дозволь навестить ее, покуда люд по лесу бродит. Череда и не узнает ничего.

Рафал опустил голову, молча размышляя над просьбой девицы. Сердце Милавы в надежде забилось быстрее.

— Вот что, девица. Верю я тебе. Только ведь и сам я человек пришлый. И хотя не одну весну провел в этом селе, не раз недуги от здешнего люда отводил, все ж как родича они меня до сих пор не привечают. Оттого, что вера моя для них странная, а кожа темная. Да село не совсем опустело. Доморадовна вон, для примеру, у себя в хате сидит.

Милава поникла. Видать, не добраться ей до бабки, покуда не поздно.

— Но все ж не могу я дозволить и дале худому множиться. Неровен час, хворь на детей перекинется. Тела их нежные, не то что у Алеся. Они могут и не выстоять против нее.

Ворожея оживилась:

— Так ты подсобишь?

— Приду, как тьма село окутает. Навряд ли кто-то решится к яме ночью прийти. Все ж ведьмарка ты для них, — улыбнулся Рафал и заговорщицки подмигнул.

Милава улыбнулась в ответ. Дышать стало свободно и легко.

— Благодарствую, дядька!

— Послушай, девица, — посерьезнел знахарь. Рука, поглаживавшая длинную бороду, замерла. — Тут сын кузнеца все никак в себя не придет. Такого страху, видать, натерпелся, что его рыжая копна до цвета моей бороды полиняла. А самое страшное, онемел он, точно жена Лютовера.

— Жена Лютовера? — не поняла Милава.

— А, ты ж не знаешь. Лютовер — охотник здешний, двоюродный брат кузнеца. Нелюдим, немногословен. Пару весен назад он себе жену взял красы да хозяйственности редкой. Вот только немая она.

Милава подозрительно сощурилась, но вслух спросила об ином:

— Так ты хотел узнать, как сыну кузнеца в себя возвратиться?

— Так, — кивнул старец.

— Дай-ка помыслить… Кажись, откопала я на Купалье ведьмарский корень.

— Ведьмарский корень?.. Окопник! — восхитился знахарь.

— Надобно его растереть да с отваром черных грибов смешать. Пущай молодой кузнец три глотка сделает — ему сразу полегчает.

— Черных грибов?.. — засомневался Рафал. — В краю, откуда я родом, из черных грибов страшный яд варят. От него у человека все внутренности наружу вылезают.

— Так, — согласилась Милава. — Потому надобно быть особливо осторожным и в раскладе не оплошать. А расклад такой: на один ведьмарский корень должен приходиться кусочек гриба с ноготок мизинца новорожденного. Тогда знатное лекарство выйдет.

Скоро день стал к закату клониться. Солнце-искусник уже кисти да краски красно-желтые подготовило. Милава тихонько ждала, покуда к ней старый лекарь придет. Весь час она готовилась ко встрече с бабкой Кукобой да размышляла, кто ж обоз разодрал. Но кроме Щекаря, претворяющегося в волка, никто на ум не приходил. Вот только где ж он такую силу раздобыл? По всему видать, сам-то кузнец от крови даром не владеет. Кто ж наделил? Надобно обо всем бабку распытать, уж кому как не ей обо всем, что в селе творится, ведомо?

— Эй, ведьмарка! — послышался сверху звонкий голосок. Милава подняла голову. То были местные ребятишки. Девица им улыбнулась, но они не ответили, только глядели настороженно да с осуждением.

— Что, поди, не очень-то в сырой яме сидится? — спросил старший из всех. Милава опустила взор: все ясно, пришли подначивать да мед с ее беды пить. — Чего очи отводишь? Мы тебе не дозволяли, правда?

Друзья закивали. Мальчик плюнул, едва не угодив в Милаву. Дети заулыбались, но боязливо.

— Да нет в ней ничего красивого, — ответила кому-то девочка, а затем крикнула ворожее: — Ты почто на Алеся порчу навела, змея подколодная?!

— То не я, — выдохнула Милава, понимая — все равно не поверят в ее неповинность.

— Конечно, не ты! — расхохотался старший. — А мы тебе подарочек принесли! Сестрицу твою! Будет об чем поболтать. Одной-то, поди, скучно? Лови!

Что-то голубое шлепнулось подле Милавы. Девица невольно отшатнулась. Это был голубой платок, в котором что-то шевелилось. Ворожея присмотрелась. Узелок слегка ослабился, и через образовавшуюся дырку поползла змея. Гадюка! Первой мыслью оказалось желание вскочить да к земляной стене кинуться. Но она добре ведала, что как раз оного делать нельзя. Вон и так гадюка напугана да на руки, что ее невольницей сделали, разозлилась. Милава замерла.

— Ну как тебе подарочек?

Змея полностью освободилась от тканых оков и стала сворачивать тело в кольцо.

— Будешь ведать, как худое творить! — помахала кулачком девочка.

Милава сидела, не шевелясь, про себя прося покровительства у Велеса. А затем обратилась к нежданной гостье:

— Здравствуй, пригожуня! Благодарствую, что заглянула ко мне.

Змея приподняла голову и зашипела.

— Ты не думай, я тебя не обижать не стану. Сама в невольницах оказалась да неба синего не вижу.

— Глядите, глядите, она со змеей говорит! — ахнули сверху. — Пойдемте отседова, не то еще и нас зачарует.

Шипение стало чуток тише.

— Обещаю, как только из ямы выйду, обязательно и тебя на волю отпущу.

Дети, разинув рты, взирали на то, как змея девицу слушает да нападать не спешит.

— Эй, сюда идет кто-то! Бежим! — предупредил один из пострелят — и сорванцы кинулись наутек.

А меж тем Милава продолжала беседу:

— Я тебе соломку постелю. Ты ложись да спи-отдыхай. А я тебя платочком укрою. А как придет час, так и отпущу.

Змея, точно зачарованная, послушно переползла на указанное место, свернулась клубочком и закрыла очи. Милава укрыла ее, как и обещала.

— Эй, девица, — негромко покликали сверху. Видно уже было не так добре, как прежде, — никак, уже Ярила в золотой колеснице жену катает да чудесными колесами небо красно-желтым вымащивает. — Дозволь спуститься.

— Коли с добром, спускайся.

Скрипнула клеть, опустилась лестница. Снова гостья пожаловала. Да не одна. Ворожея потеснилась к змее, чтоб ненароком ни ее, ни пожаловавших не напугать.

— Здравствуй, Милава, — слегка поклонилась женщина — большего яма не дозволяла. Ее суховатый лик да зеленые глаза показались ворожее смутно знакомыми.

— Здравствуй, — улыбнулась девица. — Вот только имя твое мне неведомо.

— Домной меня кличут. Гедка, сядь, не прыгай, — мальчик, весь в волдырях, присел подле ворожеи и улыбнулся так, словно она его давняя подруга.

— Мамка, а тут змея! — мальчик указал на Милаву.

— Перестань! Что ты говоришь такое? — даже ускользающий свет не сумел скрыть запылавшие щеки вдовицы. Милава про себя подивилась прозорливости постреленка. Уж она-то ведала, о чем тот говорил. — Прости его, девица. Он… Просто он…

— Не такой, как все, — закончила за Домну Милава. — Садись и ты: в ногах правды нет.

На какой-то миг женщина замешкалась, но потом все ж присела.

— Зачем пожаловала? Иль беда у тебя какая приключилась?

— Гедка, ну перестань, то не твой платок, не трожь.

Мальчик убрал руки, но очей с голубой тряпицы не отвел. Милава ничего не сказала.

— Пришла у тебя прощения просить, — сказала Домна и заплакала.

— Что ты! Не надобно слезы лить. Ни в чем ты предо мной не повинна, — заволновалась Милава. Но женщина зарыдала пуще прежнего. Точно много лет копила в себе блестящие капли, а нынче пришла пора всех их на волю выпустить.

— Повинна! Еще как повинна! Но… но, — заикалась плачущая вдовица, — не желала я тебе худого, уж поверь.

— Да что ж такого случилось-то? — никак не могла взять в толк ворожея. — Уж не напутала ли ты чего?

Вдовица замотала головой.

— Гедка! Ну, погляди на него! Что с ним делать, ума не приложу, — малец стягивал сено поближе к голубому платочку. — Вот потому-то я так и поступила. Моченьки не было боле терпеть, как над ним все село потешается. Кажный ребенок то каменюку метнет, то палкой отходит. А он все равно к ним тянется, точно мотыль на огонек. Иные взрослые и те мимо не пройдут: то оплеуху отвесят, то словом недобрым кинут. А он только глядит на всех с радостью да добром на гадости отвечает, — уже стихшие слезы снова потекли по щекам. Милава осторожно дотронулась до натруженной ладони женщины. — Прежде, покуда еще муж мой жив был, так на Гедку никто глядеть косо не решался. А нынче… Я ведь тоже не вечная. Помру, что с ним станется?

— Ну-у, рано тебе еще об том мыслить, — попыталась утешить вдовицу ворожея.

— Погодь, милая девица, — Домна промокнула слезы рукавом. — Сейчас ты узнаешь и не захочешь больше меня утешать. Это ведь я тебя по голове стукнула и папарать-цвет отобрала.

— Ты? — изумилась Милава.

— Я, — опустила очи Домна. — С вечера сына в хате заперла, а сама пошла папарать-цвет искать. Уж сила-то чародейная должна была подсобить его разуму просветлиться. Сама не сыскала, зато тебя с ним углядела. Прости меня, девица. Я думала, что ты — ведьмарка, оттого не жалела о содеянном. А выходит, и тебе зло учинила, и Гедке помочь не сдюжила. — Вдовица тяжко вздохнула.

— Зачем же принуждать светлеть то, где и так ни единого пятнышка, ни серости не имеется? — Милава улыбнулась и погладила мозолистую руку, женщина несмело подняла глаза. — Гедка твой в селе, а то и на сотни саженей вокруг, и так самый разумный. Вон и теперича он углядел то, об чем ты и не догадалась бы.

Домна непонимающе уставилась на ворожею.

— Ты только не страшись, тебе никто дурного не сделает, — Милава осторожно приподняла голубой платочек. Под ним, свернувшись кольцами, мирно спала гадюка. Домна отшатнулась и закрыла себе рот обеими ладонями, стараясь удержать крик.

— Я же говорил, что тут змея! — радостно оповестил Гедка. Вдовица немо переводила взгляд с сына на Милаву, с Милавы на гадюку.

— Дети сбросили, — беззлобно пояснила ворожея. Постепенно взгляд Домны стал проясняться и обретать разумность, пока она понимающе не закивала.

— То-то они так припустили, как меня приметили.

— Ага, — улыбнулась Милава. — Пришли сюда деревню из беды вызволять. Видать, решили, что, ежели ведьмарка пришлая помрет, так и село лихо оставит. Не надобно, милый, пущай отдыхает. Поди натерпелась страху. — Ворожея мягко отвела тоненькую руку Гедки, собиравшегося дотронуться до змеи. Домна поежилась, но вслух ничего не сказала.

— Ты сказала, что не сдюжила Гедке помочь. Стало быть, папарать-цвет не пригодился? — оживилась Милава. Может, все ж она сумеет поступить так, как с самого начала задумала?

— Так. Только… — замялась Домна. — Пропал цвет.

— Как пропал?

— Разумеешь… Мне навстречу волколак вышел. Огромный, что медведь. Рыжеватый. Как осклабил пасть, как ощерился, я чуть собственного духа не лишилась. А очи желтые так и буравят, так и буравят, точно решает он, с какого боку есть меня начать! Такого страху натерпелась, какого в жизни даже не представляла. Зайцем прочь понеслась, да все кругами-кругами, чтобы со следу сбить. До самой хаты так добежала. Но он, видать, и ухом не повел. Словно просто спугнуть меня хотел, не больше.

Милава слушала не прерывая. Сколько жила на свете, а добре ведала — не сбежать человеку от волколака, ежели тот голоден. Стало быть, тот волколак, коего Домна повстречала, не то что не голоден был — до отвала наелся. Неужто обозом?

— А папарать-цвет я выронила, покуда от зверя лютого убегала.

— Вон оно что… — пригорюнилась Милава. Дай боги, чтобы дивный цветок в худые руки не попал. Никогда дурной человек сам его не сыщет. А вот у другого отобрать иль сорванный подобрать да на гадости извести завсегда сумеет.

По щекам вдовицы потекли слезы. Гедка прижался к матери и крепко обнял.

— Прости меня, — прошептала она, — прости.

— Что уж. Не держу я на тебя зла, — мягко сказала Милава.

— В твоих очах столько доброты… — вдовица опустила голову, точно не в силах была глядеть. — Прости меня и за то, что думала, будто ты ведьмарка.

— Важно, что ты вовремя правду разглядела да от страха не ослепла. Как остальные… — вздохнула Милава.

— Ой, а я ж тебе тут поесть принесла, — спохватилась Домна и полезла в узелок, что подле себя положила. — Совсем запамятовала. Сейчас, погодь чуток.

— Благодарствую, только ела я уже. Меня Вит потчевал. Вон до сих пор медок не допит да хлебец не доеден.

— Правда? — вдовица малость расстроилась. — А может, я все ж оставлю тебе узелок? Авось еще пригодится. Утром поешь?

Не сумела ворожея вдовице отказать.

— Добре, оставляй. А то от него такой дивный аромат идет, что тяжко отказаться.

— Скажи, Милава, — замешкалась Домна, — вижу я, что тебе какой-никакой дар, а все ж достался.

Девица кивнула.

— А не сможешь ли ты моему сыну помочь?

— Домна, твой сын ничуть не плоше остальных людей. Я сейчас открою тебе кое-что, только ты не волнуйся. Постарайся принять это. Это нужно и твоему сыну, и тебе.

Домна подняла на девицу свои зеленые глаза, в коих затаился испуг.

— Ты не мысли, ничего дурного я не скажу.

— Не томи, — попросила вдовица. Гедка вытер слезы с лика мамки.

— Сын твой умеет видеть то, что обычному человечьему оку недоступно.

Вдовица подалась назад:

— Как это?

— Ну, у него тоже дар имеется, навроде моего. Только сильнее. Намного сильнее.

— Он что же… ведьмак? — потрясенно прошептала Домна.

— Не совсем. Ведьмак ведь это не призвание, а выбор. Как и ведун, и знахарь. Твоему сыну еще пока рано выбирать — слишком мал. Но уже сейчас я вижу, что ему ближе светлый путь. Он к людям добр, зла на обидчиков не держит.

Домна глядела на сына так, точно никак не могла поверить в слова ворожеи.

— Стало быть, он вовсе не юродивый, а совсем наоборот?

— Наоборот, — тихо согласилась Милава. — И не говори при нем так, будто его нет. Он все понимает, и понимает лучше многих.

Гедка молча улыбался и не сводил с мамки своих синих очей. Вдовица еще сама не разумела — утешила ее ворожея или добавила тревог.

Селяне все делали справно и как можно скорее. Почти каждый борол в себе желание лишний раз обернуться на болота. Весь час казалось, что за ними кто-то наблюдает. Однажды Череда разом с братьями-кожевенниками не выдержали и подступили к трясинам ближе, но три пары зорких глаз так никого и не высмотрели.

Наконец все осталось позади. Мужики всем скопом быстро управились. Натаскали дров, уложили погребальные костры. Добро по приказу старосты уместили на телегах. Его предстояло хранить до распоряжения из Рогачева.

— Эй, Вит, — покликал староста, глядя, как огонь вызволяет души усопших. Мельник неслышно подошел ближе. Череда отозвал его в сторонку и, убедившись, что никто их не слышит, сказал: — Я вот тут размышлял. Ты ведаешь, что Милава подсобила Рафалу в лечении Алеся?

— Ведаю.

— А что Рафал по ее совету Цвета в чувство привел? Да тот о волколаке, что весь обоз пожрал, рассказал, ведаешь?

— Вон оно что… — ахнул молодец. — Так, стало быть, у нас в селе нечистик завелся? А все на девицу повесили. Надобно отпустить ее!

— Тише, — огляделся староста. Мужики угрюмо стояли подле погребального костра. — Надобно. Да только не след об том на ночь глядя люду сказывать. Убоятся они темноты подступающей. Не пожелают впотьмах в неповинность внучки Кукобы уверовать.

— А что ж тогда? Не дело неповинному человеку в яме сидеть.

— И я так мыслю, — кивнул староста. — Потому-то и позвал тебя. Твоя хата на отшибе да к яме ближе всех стоит. Как стемнеет, забери Милаву к себе. Обогрей, накорми, спать уложи. А как рассветет, я селян всех соберу да и открою, что она ни в чем не повинна.

— Верно говоришь, — обрадовался Вит.

— Да гляди, чтоб ничего худого с ней не сотворилось. Предо мной отвечать будешь!

— Череда! — окликнул кто-то из мужиков. Староста и Вит обернулись. Подле костра как подкошенный рухнул наземь молодец — Череда подбежал и ахнул: бледный лик того весь покрылся язвами и нарывами, точь-в-точь как у Алеся.

Даровав земле все свое тепло, солнце покатилось в родную хату, набираться новых сил. Близилось господство княжны Ночи. Ее верные служки — тени, почувствовав свободу, вытянулись и разрослись. Совсем скоро они сомкнутся и погрузят землю в таинственный мрак. Пьянчуге это было как раз на руку. Короткими перебежками, хоронясь от чужих очей, аж от самого стойбища, где цельный обоз нашел свою смерть, он спешил к единственному разумному человеку на деревне.

Наконец показалась покосившаяся хата. Из хлева больше не доносилось петушиного крика — пьянчуга невольно потер зад, о который Хохлатый не раз клюв точил, и на всякий случай снова огляделся. Подворье объяла тишина. Только негромкий стук костяшек пальцев по рассохшейся двери на миг приневолил сбавить ее тиски.

— Кто там? — раздался настороженный голос из-за прохудившейся деревянной охранительницы.

— Я это, открывай.

— Хижа…

Скрипнуло, щелкнуло. Растрескавшееся крыльцо осветила узкая полоска света. Показался недовольный морщинистый лик:

— Ежели за брагой явился, так нет у меня!

— Я, это, по делу, впусти, — пьянчуга изобразил глубокое оскорбление, словно никогда прежде и капли бражной в рот не брал.

— Ладно, входи. — Дверь раскрылась чуток шире, ровно настолько, чтобы дозволить мужику протиснуться в сени. — Чего явился на ночь глядя? Иль снова что худое сотворилось?

— Покуда нет, — Хижа перешел на шепот. — Но ежели так и дальше пойдет, обязательно сотворится!

— Да не ломайся! Чай, не девка, — закатила глаза Доморадовна. — Коли пришел, так сказывай. А нет, так ступай себе подобру-поздорову. Нет у меня часу баклуши бить. Да что ты все озираешься? Я, поди, не ведьмарка — нечистиков в хате привечать.

— Притвори дверь покрепче, — попросил пьянчуга.

Доморадовна фыркнула, но просьбу исполнила.

— Ну? — нетерпеливо потребовала она ответа.

— Голова слишком трезвая — думы разлетаются.

— Не трезвая, а дурная! Я вообще дивлюсь, как это у тебя там еще хоть какие-то мысли водятся.

— Ну дай хоть глоток испить — в горле пересохло, так к тебе спешил, — заканючил пьянчуга, так и бегая глазками по закромам, пока не наткнулся на бочку, схоронившуюся в углу под сероватым рушником.

— Ладно, — недовольно пробубнила Доморадовна и, взяв кружку, отворила бочку — в нос ударил кисловатый запах, — черпанула браги и протянула нежданному гостю. Тот залпом осушил сосуд и, утерев рукавом рот, сказал:

— Добрая у тебя бражка. Только вот не напился. Попотчуй еще.

— Хватит! — бабка выхватила кружку и преградила собой бочку. — Сказывай! А там поглядим, стоит ли твоя весть еще одной кружки.

Мужик надулся, точно дитя малое:

— Весть моя стоит цельной бочки. А то и двух!

Хозяйка не то хмыкнула, не то крякнула.

— А вот ведаешь ли ты, почтенная Доморадовна, что Череда велел Виту пришлую ведьмарку у себя приютить? А завтра, как рассветет, обещался ее и вовсе на волюшку отпустить!

— Как так? — округлила очи бабуся.

— А вот так! — довольный произведенным впечатлением сказал пьянчуга. — Но, это, об том только староста, Вит, я да теперича еще и ты ведаем.

— Как же можно? Она цельный обоз извела, хворь невиданную наслала, а он ее отпускает?!

— Слыхивал я, что Милава эта к обозу непричастная. Цвет навроде в себя пришел и рассказал, как дело было. На обоз волк напал!

— Волк? — недоверчиво переспросила бабка. — Где это видано, чтобы волк один-одинешенек цельный обоз перегрыз? Там ведь охранители бывалые. Кони крепкие. Телеги ладные. А сколько у них оружия было — и не счесть!

Мужик пожал худыми плечами.

— Вот что я мыслю, — хозяйка пальцем поманила к себе вечернего гостя и перешла на шепот, — не волк это.

— А кто? — мужик замер от предвкушения.

— Волколак! И ежели в него не сама Милава оборачивается, так уж наверняка некто по ее науськиванию.

— Ай да голова у тебя, Доморадовна! — восхитился Хижа. — Не зря я к тебе пришел.

Бабка захлопала редкими ресничками, точно девица на свидании — по душе ей мужицкие слова пришлись. Она черпнула из бочки и отдала угощение гостю. Тот припал губами к деревянному краешку, точно в кружке нектар был.

— Знатная у тебя брага, Доморадовна. Умеешь ты, это, мужицкое сердце смягчить.

Доморадовна хихикнула, но тут же посерьезнела и поспешила прикрыть бочку крышкой. Пьянчуга обреченно вздохнул, но на душе его уже повеселело.

— Я вот что думаю. Надобно нам избавиться от этой пришлой ведьмарки. Хватит терпеть ее козни! Не ровен час, нас с тобой в первую очередь изведет за то, что открыто супротив нее высказывались.

— Верно молвишь. Кукобу с малолетства терпели. Авось и жизнь моя так сложилась из-за нее. Навела порчу, чтоб удача меня покинула, — пришла нежданная догадка в захмелевшую голову.

Доморадовна поморщилась, оглядела гостя с головы до ног, а вслух сказала:

— Точно! Только пришел час радоваться, что старую ведьмарку Паляндра привечает, как внучка ее явилась. Говорю — нельзя боле откладывать, надо прямо сегодня избавиться от Милавы. Сдается мне, что и Череда так ведет себя, потому как дурману на него навели.

— А как избавиться-то?

— А вот как! Давай-ка беги по дворам, неси весть, что Милава нашего старосту заворожила! Мол, не ведает он, что творит, оттого решился ее на волю выпустить. Пущай селяне факелы жгут да к яме идут, покуда не поздно.

Пьянчуга замотал головой:

— Дык это, Череда, как прознает, сам меня на костре спалит!

— А я тебе полбочки браги дарую, — подмигнула бабка и еще чарку налила да гостю подсунула.

— Правда? — замялся Хижа, глядя в желанную муть.

— Правда.

— Чем тебе девка насолила так? Мужика твоего Кукоба, не она свела, — мужик залпом выхлебал угощение. — О-о. Хороша!

— Много ты разумеешь, — зашипела бабка. — К тому ж яблочко от яблоньки — сам ведаешь. Да и вон сколько она уже натворила, то ли еще нас ждет? Иль, чаешь, на тебя не позарится? Помяни мое слово — не пройдет и седмицы, как все наше село порешит! Так что, согласен?

Пьянчуга нахмурил лоб, почесал в затылке.

— Не. Не выйдет!

— Почему?

— Мужиков нынче в избах нету. А бабы так напуганы, что и носу наружу не покажут.

Доморадовна нахмурилась. Прав мужик. Не пойдут бабы.

— Тогда самим управиться придется! — твердо сказала она.

— Как самим? — насторожился Хижа.

— Как-как. А вот так. Сами управимся! — Доморадовна снова черпанула, но на этот раз хлебнула сама — для храбрости да согрева.

— Дык это, — сглотнул пьянчуга, с завистью наблюдая за бабкой, — как Вит ее мертвой найдет, на нас все сразу и подумают. Ответ держать придется.

— Не подумают! — кровожадно сузила очи бабка и закрыла бочку.

— Да мы ж с тобой боле всех супротив нее выступали! Еще как подумают!

— Не подумают, — повторила Доморадовна, — потому как не найдут. Мы ее в лес выманим. Да там и… А тело прикопаем. А как в деревне жизнь наладится, так все сами поймут: пропала ведьмарка — и в селе все добре стало! Еще, того гляди, и благодарить станут!

Хижа довольно потер руки. Кто ведает, авось там и на него селяне по-иному смотреть начнут.

— Ты это, только не запамятуй, что полбочки браги мне обещалась даровать.

Бабка нехотя кивнула.

Сумерки быстро обступали село со всех сторон. В яме уже и вовсе ничего разглядеть было невозможно, но благодаря предусмотрительности Домны в котомке обнаружилась лучина. Милава воткнула ее в стену и подожгла. Светло стало не только вокруг, но и на душе. Рафал все не шел — и ворожея все больше страшилась, что тому причиной новые пакости Кукобы.

— Милава, — позвал кто-то громким шепотом. Пленница подняла голову и сперва очам своим не поверила. То пришла Воста. Надо ж, а ворожея уже решила, что смуглянка совсем о ней позабыла да знаться с «ведьмаркой пришлой» не желает.

— Добре, что ты пришла!

— Тсс, — приложила к губам палец Воста и оглянулась. — Не так громко. Я пришла помочь тебе из этой темницы выбраться.

— Благодарствую, но чую, что Череда уже уверовал в мою неповинность.

— Оно может и так, да только прежде, чем он решит тебя выпустить, выпускать уже будет некого.

— Не пойму, об чем ты?

— Да тут кое-кто извести тебя замыслил, — сказала, точно по сердцу резанула. Милава, конечно, уже нагляделась на толпу, скорую на расправу, но то умы злоба ослепила, а так, чтоб замыслили…

Тем часом Воста отодвинула тяжелую клеть и спустила лестницу:

— Ну, чего мешкаешь? — прошипела она. — Давай лезь, покуда лиходеи не пожаловали.

Милава никак не могла поверить в сказанное. Мысли тяжким грузом навалились на плечи, мешая двигаться. Гадюка вылезла из-под платка и зашипела.

— Что ты, милая. Никто дурного тебе не сделает.

— Лезь, ежели тебе жизнь дорога! — бросила Воста.

— И кто ж убить меня решил?

— Я тебе все расскажу, когда в лесу укроемся. Давай. Не то ты ни себе, ни люду не поможешь.

Милава тяжко вздохнула, обернула змею платочком и затушила лучину.

— Поторапливайся! — подгоняла Воста, беспрестанно озираясь. — Давай, покуда нас никто не приметил.

Ворожея прытко поднялась по лестнице и ступила на землю. Волосы зашевелил игривый ветерок, ласково коснулся щек. Милава с удовольствием набрала полные легкие воздуха, теплого, сладкого после стылой земляной ямы. Свободна! Точно птица свободна!

— Бежим, — Воста потянула ее за руку к лесу.

Сверток шевельнулся и яростно зашипел.

— Что это у тебя там? — отпрянула смуглянка.

— Да так, — Милава аккуратно вытряхнула содержимое платка. Воста задавила визг ладонью и отпрыгнула в сторону от высвободившейся змеи. Гадюка свернулась в кольцо, словно собралась напасть.

— Ну-ну, ползи себе. Не надобно нашу спасительницу трогать, — пожурила гадюку ворожея. Та поглядела на Милаву и поползла прочь, оставив смуглянку в покое.

— Пойдем, — позвала Воста, проводив взглядом затерявшийся в траве хвост. Милава больше не мешкала — и девицы скорым шагом направились к лесу.

— Эй! Стойте! — донесся оклик. Мужской голос показался ворожее знакомым. Девицы ускорили шаг. — Погодьте! Я вам говорю!

Подружки побежали.

— Только не останавливайся! — скомандовала смуглянка. Милава на бегу обернулась. Их нагонял какой-то мужик, но сгустившаяся мгла да набежавшие черные облака, что спрятали луну, не дозволяли углядеть, кто именно. Все, что разобрала ворожея, так это добрую стать да светлую рубаху.

— Не страшитесь, я ничего дурного вам не сделаю!

Но девицы со всей мочи устремились к лесу. Наконец показались первые деревья. В ночном лесу, среди кустов да елей, не составит труда укрыться. В какой-то миг Милава потеряла подружку из виду. Сердце забилось чаще. Ворожея молча оглядывалась по сторонам, но не примечала ни краешка платья, ни золотых волос. Стук в ушах да сбитое дыхание возбраняли услышать, где именно затаился и преследователь. Ворожея прыгнула в ближние кусты и ощутила, как чья-то сильная шершавая ладонь закрыла ей рот. Она попыталась высвободиться, но ничего не получилось. Милава забилась что есть мочи, но против редкой силищи все ее усилия обратились в прах — и она скоро выдохлась.

— Эй! Девица! — позвал тот же голос. Наконец Милава поняла, кому он принадлежал. Да это ж пьянчуга! Что, ежели он ей сумеет помочь? Ворожея забилась пуще прежнего, но ее скрутили так, что она и вздохнуть боле не смела, не то что шевелиться. — Милава! Иди сюда, девонька, потолковать надобно.

— Ну что? — задыхаясь, спросила пьянчугу Доморадовна — уж этот скрипучий голос ворожея узнала бы из тысячи. Внезапная догадка окатила девицу холодным потом — а что, ежели она в руках того самого убивца, о котором сказывала Воста?

— Не догнал, — пьянчуга сплюнул.

— Эх ты, дуботолк! Где ее теперича сыщешь?

— Может, это, люд созвать? С факелами…

— Ага, гляди, так тебе и кинулись все ночью по лесу ведьмарку искать, — Доморадовна развернулась и пошла прочь, ругая дурня.

Внезапно хват рук, стискивавших Милаву, ослаб — и она оказалась на свободе. Отпустили! Стало быть, не убивец. Ворожея облегченно выдохнула и обернулась. Странно знакомая картина нарисовалась пред очами. На земле распростерлось крепкое тело, а над ним с каменюкой в руке стояла Воста.

— Алесь! — ахнула Милава.

— Вот видишь, а я тебе что про него сказывала! — ненависть в белесых очах Восты не могла скрыть даже тьма. Ворожея в ужасе переводила взгляд со смуглянки на молодца и обратно. — Пойдем отсюда!

— Как же мы его одного покинем, — забеспокоилась Милава, — в такой-то час?

— Не, ну точно юродивая! Ты не разумеешь, чего он хотел?

Милава замотала головой — она действительно перестала что-либо разуметь.

— Точно? — сузила глаза смуглянка. Молодец застонал. Милава подалась к нему, но Воста с силой оттолкнула ее назад. — Что это ты удумала?

— Надобно проверить. Что, ежели у него рана опасная?

Воста фыркнула:

— Нет, я ее тут от убивца спасти пытаюсь, а она к нему сама в руки готова кинуться.

— Так убивец — Алесь? — потрясенно спросила Милава.

— Нет, — простонал молодец и плохо повинующейся рукой коснулся головы, — я помочь хотел.

— Ага, как же, помочь! Ведаю я, как ты помогаешь. Пойдем, Милава. Он уже в себя пришел. Поди, сам до хаты доберется.

Ворожея растерялась. Неправильно это — раненого кидать, покуда вокруг волколаки шастают да лихие дела творятся. Но и Восту не слушать — неверно. Она свою жизнь под удар подставляла, когда полонянку из темницы вызволяла.

— Давай так, — решилась Милава, — я его осмотрю, а там видно будет.

Воста нахмурилась, а вслух сказала:

— Я вот тут постою. Ежели что — каменюку снова в дело пущу.

Милава укоризненно поглядела на смуглянку и склонилась к молодцу. Аккуратно пробежалась пальчиками по ушибленному месту. Алесь застонал и попытался сесть. Ворожея не дозволила.

— Все будет добре. Кость цела. Погляди налево. Больно?

— Нормально, — пробурчал молодец.

— Теперича направо. Очи режет?

— Все добре.

— Ты так и станешь огрызаться? Иль все ж тебе подмога надобна?

— Обойдусь. Уже подсобили.

Воста холодно поглядела на Алеся, но вслух ничего не сказала. Милава невольно припомнила сцену, когда смуглянка пыталась вырваться из рук несостоявшегося насильника, и почувствовала себя неуютно. Да уж, кому-кому, а не ему нынче из себя жертву строить. Сын старосты выпрямился и покачнулся. Видать, не все так добре, как сказал.

— Обопрись на меня, — предложила Милава, хотя покамест смутно представляла, как она выдержит такого богатыря, ежели тому совсем худо сделается.

— Вот еще. Сам пойду. Главное, ты уберечься поспела — вот и ладно.

— Тоже мне спаситель, — фыркнула Воста, не выпуская из руки каменюку. — И без тебя спасители сыскались.

Алесь промолчал.

— А от кого ж ты меня охранять собирался? — поинтересовалась Милава скорее для того, чтоб сгладить малоприятную ситуацию, нежели из-за опасения за собственную жизнь.

— Да есть тут кой-какие дуралеи.

— Дуралеи? Да они ж ее порешить хотели! — разозлилась Воста. — Дуралеи… Слово-то какое подобрал. Что, ежели ты разом с ними сговорился, а в последний миг просто отступил?!

Алесь пристально посмотрел на нее и сказал:

— Есть у тебя право корить да бранить меня. Ведаю, что малость не совершил страшное. Я тогда точно рассудком помутился. Хотя тому нет оправдания — прости меня, Воста.

Смуглянка холодно хмыкнула:

— Кому надобны твои извинения?

Ворожея бы очень хотела, чтобы Воста боле не держала зла на Алеся, но понимала: та в своем праве, такие вещи быстро не забываются, да и вообще вряд ли забудутся. Сын старосты обреченно пожал плечами и добавил для Милавы:

— Теперича тебе надобно быть осторожной. Доморадовна и Хижа сговорились извести тебя. Им сдается, что все беды в селе от тебя.

— А ты, стало быть, так не мыслишь? — у ворожеи почему-то отлегло от сердца, когда молодец мотнул головой и тут же поморщился. — Болит?

— Все добре. Ты за себя беспокойся.

— Значится, Доморадовна… — вздохнула Милава. — А Хижа — это кто?

— Это тот, что свое слово поперек слова старосты поставил. Ну тот, что с синим носом, — пояснила Воста.

— А-а, — кивнула Милава, припомнив спитой лик.

— Схорониться тебе надобно, — посоветовал Алесь.

— Я в лесу буду. Он мне что отец родной.

— А как же волколак? Неужто не убоишься? — спросил Алесь.

Милава оглянулась на подружку — лунный луч, протиснувшийся сквозь кроны, осветил ее привычно ледяное выражение лика — и, повернувшись к молодцу, с вызовом спросила:

— А чего ж мне страшиться, коли все селяне меня ведьмаркой называют да мыслят, что это я волколака науськала? Все ж как-никак, а Кукоба — бабка мне родимая!

— А я в то не верю, — спокойно ответил Алесь.

— Почему это? — Брови Милавы удивленно надломились.

— Потому как ежели б ты была повинна в том, в чем тебя винят, то Цвету бы помогать не стала.

— А может, я следы заметала, — сощурилась ворожея.

— И когда Восту от… меня спасала? — Алесь мельком глянул на замершую подле смуглянку. — И когда Рафала учила, как от меня хворь отвести? Нет. Не сходится. А за помощь благодарю тебя.

Молодец согнул спину, проведя пальцами по траве. А как разогнулся, так снова едва не упал. Устыдилась своих слов ворожея.

— Ступай с миром, Алесь, да дядьке Рафалу покажись. Он тебе трав наварит — и ты почувствуешь себя намного лучше.

— Может, я чем помочь в силах?

Воста фыркнула. Свои мысли об Алесе, как помощнике, она озвучила и, по всему видать, мнения не изменила. Милава оглянулась на смуглянку, а затем, точно извиняясь, пожала плечами:

— Благодарствую, но все ж тебе лучше домой вернуться.

— Добре, — нехотя сказал сын старосты и не двинулся с места.

— Пойдем, и так уже много часу потеряли. Не дай боги, твои убивцы за подмогой отправились — тогда ни тебе, ни мне спасителя не найдется, — Воста потянула ворожею за руку.

Из кустов послышался звериный рык. Троица оглянулась. Из-за темной раскидистой зелени показалась огромная волчья морда, а следом — гигантское мохнатое тело. Отстраненно-холодный лик Восты исказился от паники. Алесь невольно сделал шаг назад. Милава, наоборот, встала как вкопанная: сомнений не осталось — то был волколак. Не бывает волков размером с тягловую кобылу. Да и лунные лучи, высветившие рыжий мех, подтвердили догадку. В приоткрытой пасти блестело множество клыков, способных запросто перегрызть хребет медведю, что уж говорить о людях. Хищник присел, как перед прыжком.

— На дерево! — скомандовал Алесь, стараясь заслонить собой девиц, в ужасе жавшихся друг к дружке.

— Но… — пролепетала Милава.

— Лезьте на дерево, я сказал! — в голосе молодца прозвучали стальные нотки. Это было повеление истинного вожака, старосты. Ворожея не посмела возражать, хотя ужасно боялась за Алеся. Воста уже зацепилась за нижний сук — благо подле рос могучий раскидистый дуб-батюшка. Милава последовала ее примеру. И, оказавшись в безопасности, во все глаза уставилась на происходящее внизу.

К некоторому облегчению, она приметила в выставленной руке молодца здоровенный тесак. Интересно, откуда он у него взялся? Чай, не воин, просто так с собой носить. В умелых руках блестящее острие могло оказать грозным оружием. Ворожея мысленно помолилась Каре,[11] чтобы тот подсобил Алесю, да понадеялась, что молодец не новичок в схватке. Хотя, ежели приглядеться — могучее тело сына старосты сомнений не вызывало, — он не единожды участвовал в драке. Вот только драки те были промеж людьми, а тут полузверь неведомой силы. Но хотя Алесь и выглядел достойным противником, Милава не могла унять участившееся биение сердца да дрожь в коленках, из-за коей держаться было еще труднее. Коли волколак с цельным обозом справился, куда ж сыну старосты с таким чудищем тягаться?

— Алесь, осторожней, — пискнула она.

При виде ножа внушительного размера волколак насторожился. Видать, примеривался, с какой стороны лучше напасть. Зверь метнулся вправо, но Алесь не дозволил ему пробраться к себе за спину, не выпустив мохнатого тела из виду.

— Алесь, лезь к нам, — покликала Милава, судорожно вцепившись в ветку.

Волколак, видать, тоже уразумел, об чем молвила ворожея, а потому прыгнул и остановился промеж молодцем и дубом, зарычал. Алесь принял боевую стойку. Даже в бледных лучах ночного светила Милава сумела углядеть, как под льняной рубахой бугрятся мышцы — такими дома на печи не разживешься. Волколак бросился на противника. Ворожея вскрикнула, на доли мгновения решив, что сын старосты пропал в острых зубах. Но молодец ловко отскочил в сторону под протяжный волчий вой. Ворожея поняла — чудище ранено. Вот это да! Однако, супротив ожидания, волколак не убежал и не скрылся в густых еловых зарослях, чтобы зализать глубокий порез, а снова кинулся на молодца. На этот раз Алесь увернулся с трудом, с левого боку рубаха превратилась в лохмотья. Видать, ощутив, что в зубах заместо плоти повис кусок ткани, зверюга разозлился пуще прежнего. Он повторил бросок и снова, скуля, отскочил. Милава углядела еще один длинный порез на мохнатом боку, но мимолетную радость согнал ужас — Алесь прижал к бедру ладонь, сквозь пальцы проступила густая темная кровь.

— Сюда! — истошно закричала она. — Давай к нам!

Губы сына старосты побелели и плотно сжались. Он шагнул к дереву, которое покамест не преграждало мохнатое тело, но рычащий волколак в один прыжок загородил спасительный ствол. Милава завопила:

— Эй! Чудище волосатое! А ты меня попробуй достань, иль ты только раненых добивать умеешь?! — ворожея сползла ниже.

— Куда ты?! Он же сожрет тебя и не приметит! — предостерегла Воста. Но Милава и не мыслила слушать благоразумные доводы. Она видела, что, ежели ничего не сделать, Алесь погибнет.

— Давай, чудище лохматое, лезь сюда, иль лапы коротки?! — ворожея ужасно боялась — никогда доселе она еще не испытывала такого ужаса. Вот только за себя иль за Алеся?

Волколак обернулся к ней и, угрожающе зарычав, присел — никак к прыжку готовился. Милава похолодела — а коли достанет? Но вдруг что-то посыпалось сверху. Волколак мотнул головой. Ворожея подняла голову — Воста отчаянно срывала ветви, недозрелые желуди и бросала в мохнатую морду. Но зверюгу это лишь разозлило пуще прежнего. Он зарычал громче и подошел к дереву ближе. Алесь так и не поспел найти себе укрытие, сжимая бедро и со страхом наблюдая за волколаком. Внезапно раздался глухой удар. Зверюга заскулил, точно раненый пес, и, поджав хвост, кинулся наутек. Милава непонимающе поглядела на Восту. Та улыбалась.

Алесь засунул за пояс тесак, подковылял к тому самому месту, где только что сидел волколак, готовясь к броску, и поднял каменюку. Ту самую, коей малость раньше его самого приложила Воста.

— Кажись, каменюка пришлась кстати, в самое темечко угодила!

— Милая Воста, ты спасла нас! — обрадовалась Милава, все еще до конца не веря, что волколак отступил.

— Знатный булыжник. И как только ты меня им не пришибла? — Алесь покрутил каменюку в руке и отбросил в сторону. Ворожея спрыгнула и заторопилась проверить его рану.

— Коли б хотела пришибить — пришибла бы, — холодно бросила спускавшаяся Воста.

— Нехорошее увечье — рваное, глубокое. Давай-ка я для начала перевяжу.

— Милава, нам идти надобно. Кто ведает, что станется, ежели зверюга вернется?

— Не вернется, — убежденно молвила ворожея.

— Откуда ведаешь? — насторожился Алесь. Милава вспомнила кузнеца, обрастающего рыжей шерстью, но решила покамест о том не рассказывать. Авось не он это? Ежели селяне проведают, разбираться не станут — спалят живьем. Никто и слушать не пожелает, что тот, может, не по своей воле оборачивается.

— Ведомо, и все, — сказала как отрезала. — Тебе нынче о себе позаботиться надобно. Перевяжу — и сразу до хаты пойдешь. Волколаки к деревне не суются, так что не переживай, не тронет.

Милава сорвала куски рубахи с Алеся, обнажив крепкий торс. Прежде ей не приходилось так близко видеть полуголое мужское тело. Она невольно зарделась и понадеялась, что ночь скроет проступившую краску на лике. И поспешила перевязать рану.

— А вы?

— Ты ж разумеешь, мы нынче вернуться не смеем, — стараясь не сводить очей с пореза, пояснила Милава. — Меня — так сразу в яму посадят, это ежели повезет, конечно. Ну а Восту… Восту тоже накажут за то, что помогла мне.

— Ежели ее никто не видел, то ей ничего не грозит, — сказал Алесь.

— Ты видел, — с прохладцей молвила Воста.

— Я никому ничего не скажу. Сам хотел тебя из темницы вызволить, как разговор Доморадовны с пьянчугой услыхал.

Воста только губы поджала и отвернулась — на примирение она идти не желала.

— И вот еще что, — молодец перевел взгляд со смуглянки на Милаву. — Куда бы вы ни пошли, я пойду с вами!

Из-за последних событий кожевенники едва ягнячью кожу не передубили. Не хватало еще себе в убыток работать! Братья с удовольствием открыли мастерскую и глубоко втянули немного едкий аромат, по которому успели соскучиться. Две пары ладоней потерли друг друга в предвкушении любимого ремесла. Ладные сапоги переступили порог. Губы еле слышно прошептали молитву Велесу — и близнецы принялись за работу. И только они поспели углубиться в труды праведные, как в дверь постучали.

— Входи, коли с добром пожаловал, — пригласил один из кожевенников.

Справная дубовая охранительница распахнулась без скрипа. В мастерскую, пригнувшись, вошел человек с арбалетом наперевес, выпрямился во весь свой огромный рост, расправил широченные плечи, откинул назад смоляные пряди. Он мало походил на своего родного брата — Щекаря.

— А, Лютовер. Давненько тебя не видали. Где пропадал столько? — спросил второй кожевенник, оторвавшись от красивого красного сапожка, к которому прилаживал подошву.

Охотник молча кивнул и внимательно обвел просторное помещение, наполненное всякой всячиной — от свисающих с балок мехов всех мастей, растянутых на планках шкур, болванок до скоб и швейных игл, — своим ястребиным взглядом.

— Чего ищешь? Может, новую женку? — захохотал брат, закрывая бочку.

— Только старую нам отдай, — хихикнул близнец, — уж такая краса. Где ж ты умудрился ее сыскать?

Лютовер поглядел на шутников так, точно собирался одним махом прибить разом обоих. И у него это вполне могло бы выйти, с такими-то кувалдами-кулачищами.

— Да ладно, мы ж не в обиду, — перехватил огонек угрозы в болотных очах кожевенник и сделал еще один стежок. Охотник поправил кожаную шапку и вышел.

— Ишь, какой обидчивый, аки девица, — фыркнул один из братьев и полез в другую бочку.

— Тихо ты, не задирай, — хмыкнул близнец.

Дверь снова распахнулась. Лютовер втащил огромный мешок, набитый до отказа. Кожевенники разом побросали свои дела в ожидании солидного куша. Чутье их не подвело. Охотник высыпал содержимое мешка на пол. Мастера ахнули. Давно они не видели такой добычи. Десятки шкур — сурковые, мышиные, кротовые и даже медвежья.

— И где ж ты столько всего раздобыл? — Один из кожевенников был не в силах оторваться от такого богатства.

— Пришлось потоптаться, — пророкотал Лютовер, аж стены задрожали. — У нас-то вся дичь перевелась. Вот и полез аж за Смрадные топи.

Братья присвистнули. Да уж, тащить из такой дали пару шкур — только сапоги без толку топтать. И неважно, что бурые сапоги Лютовера были самые ладные, самые прочные во всем селе — их близнецы-кожевенники за пяток норковых шкур охотнику справили — да с тиснением по голенищу.

— Дичь, говоришь, перевелась? — кожевенники переглянулись.

— Чего глядите друг на друга, как баба на новые бусы?

— Так ты еще ничего не ведаешь? — спросил один из братьев.

Лютовер мотнул головой, едва не снеся балку.

— Поди, еще дома не бывал? — предположил другой.

— А ежели б и бывал, навряд ли ему Яромила чего бы рассказала, — пожал плечами первый.

Охотник заметно напрягся.

— Сказывают, что у нас тут волколак завелся, лиходейничать удумал. — Кожевенник отложил сапожок в сторону.

Глубокая двойная складка перерезала лоб Лютовера.

— А я-то думал, что за странные следы: вроде волчьи, да только больше раза в три.

— Тут на днях вернулась внучка Кукобы, так с ее появлением стали твориться странные вещи. Многие мыслят, что это она нечистиков науськивает. А вот староста, Вит, Алесь да Рафал иного мнения. Мол, не похожа она на ведьмарку, — бросились рассказывать наперебой близнецы. — Да чтоб цельный обоз извести, недюжинная силища надобна!

— Какой обоз? — нахмурился Лютовер.

— Ну, памятуешь, к нам купец узкоглазый за товаром приезжал — полную телегу одних только сапог наложил?

— Не.

— Да он уже тогда в лесу был, — махнул другой кожевенник.

— Так вот, весь обоз нашли перегрызенным. Ни люди, ни кони не уцелели! Кроме племяша твоего.

На лике Лютовера отразилось столько неразумения, что кожевенники поспешили разъяснить:

— Его Череда накануне купальской ночи отправил ошибку исправлять — он там чего-то намудрил с подковами.

— Так мы его только наутро нашли — за ночь поседел весь. Да онемел, точно твоя жена.

Лютовер нахмурился.

— Но потом заговорил.

— Милава, это внучка Кукобы, помогла.

— И что сказал? — вяло поинтересовался охотник, стряхивая с широкой штанины репейник.

— Сказал, волк на обоз напал! Шерсть рыжая, а сам с кобылу ростом!

— Как же он-то уцелел? — сощурил болотные очи Лютовер.

— На сосну влез.

— Да так влез, что еле стащили!

— Авось и вправду эта Милава виновата? — хмуро предположил охотник.

— Да не-е, — скривился кожевенник. — Зачем она сына кузнеца лечить бы стала? Язык развязывать?

— К тому ж она и от Алеся хворь отогнала, с которой даже Рафал не ведал, как сдюжить, а девка эта тут же поняла. Хоть и в глаза тех гнойников, что все тело молодца испещрили, не видела.

— Ладно, давайте по делу, — отрезал Лютовер, и с его лика вмиг улетучился всякий интерес к тому, что давеча в деревне случилось. Охотник указал на гору шкур и спросил: — Берете?

Кожевенники переглянулись и разом выдохнули — ну ничем не проймешь Лютовера. И чего он там в своем лесу да на болотах нагляделся, ежели даже такой рассказ его особливо не удивил?

— А я вот что мыслю — иди-ка ты, Алесь, домой, — как можно жестче сказала Милава. — Пущай Рафал твою рану осмотрит, травами омоет. Не то ведь и помереть можно. Некогда волынку тянуть.

— Вот-вот, и я о том же, — поддакнула смуглянка.

— И ты, Воста, не обижайся, но тоже на постоялый двор возвращайся, — полностью скрывшая лес тьма не дозволила разглядеть ни лика Алеся, ни смуглянки. Но по усилившемуся вразнобой сопению двух носов ворожея без труда догадалась, как «радостно» восприняли ее слова спутники. — Вас со мной никто не углядел, а потому спроса не будет.

— Нет, — еще жестче воспрепятствовал Алесь. — Как себе ведаешь, а я от тебя ни на полшага. Проведу за болота, где тебя никто из наших больше достать не сумеет, а там со спокойной совестью и до хаты вернусь.

— Это у кого это совесть взыграла? — точно на одной ноте уточнила Воста. От каждого произнесенного ею слова разило ненавистью за версту. Алесь ничего не ответил. — И что это ты удумала на ночь глядя? Вот поутру и разойдемся, коли так желаешь от меня избавиться.

Милава только что не застонала — как же скоро спасение в обузу претворилось. А ведь больше она ну никак откладывать приход к бабке не может. Эх, дядька Рафал, что ж ты раньше-то не пришел? Ну вот как быть?

— Тем паче ты сама сказала — ежели мне не оказать подмоги, то помереть могу. Вот и оказывай.

Ворожея тяжко вздохнула, но уразумела, что деться от спутников покамест возможности не представляется. И не убежишь ведь. Не Алесь, так Воста увяжется.

— Ладно, пойдемте. Но только уговор.

— Какой? — разом спросили смуглянка и сын старосты.

— Будете делать так, как я скажу, — Милава постаралась быть как можно более серьезной.

— И втроем в яму угодим, — хмыкнула Воста.

— Давай-ка без уговоров, — предложил Алесь.

Ворожея недовольно выдохнула и устремилась в лес.

Воста пошла следом. Сын старосты спохватился поздней, но тоже заковылял за девицами.

— Нам бы ручей сыскать. Рану твою промыть. Да огонь распалить — а то не видать ничего. А порез обработать надобно.

— Я здешние места добре ведаю. И ручей покажу, и поляну укромную, где костерок распалить можно. Ступайте за мной.

Милава толком не знала, печалиться ей или радоваться. С одного боку, Кукоба ждать не станет, уже черные дела творить начала — хворь ведь та непростая. С другого, на душе потеплело — в кои-то веки у нее спутники появились. Сначала Воста. Теперь вот Алесь. Последняя мысль особливо грела душу. И неясно отчего. Милава постаралась изгнать глупые думы из головы, но избавиться от поселившейся в душе теплоты не получилось.

Шли недолго. Сын старосты сказал правду. Скоро слуха коснулись дивные переливы лесного ручья.

— А вон там можно костерок разжечь.

— Жаль, мой мешок не вернули, — пригорюнилась Милава, — тогда бы быстро распалили.

— Ниче, сейчас сделаем, — Алесь снял с пояса небольшой кошель, в котором сыскалась пара кремней. Покамест ворожея рвала травы, чтоб рану излечить, на пирамидке из хвороста уже занялся костерок. Милава вслух похвалила сына старосты. Воста фыркнула.

— А теперь давай-ка бедро твое погляжу.

— Ладно, — согласился Алесь и принялся разматывать пояс.

— Ты что это удумал? — насторожилась Воста. Милава вспыхнула.

— Так я это… Рану показать, — растерялся сын старосты, переводя взгляд с одной девицы на другую.

— Да ты все не уймешься, как я погляжу! — зашипела Воста.

— Да нет, я ни об чем таком и не мыслил. — Свел домиком русые брови Алесь, наспех смотав пояс.

— Как же, как же — знаем! — закивала она.

— Воста, будет тебе, — спокойно сказала Милава. — А ты, Алесь, сядь. И штанов не снимай.

Сын старосты повиновался. Ворожея подошла ближе, присела подле. Краем глаза заметила, как тот пошел багровыми пятнами, усмехнулась. Ткань в месте ранения сильно разошлась, но все равно недостаточно, чтобы рану обработать. Милава потянула за края — холщовка затрещала.

— Лучше бы я просто закатал штанину, — вздохнул Алесь.

— Ой, прости, — повинилась Милава. Воста многозначительно засопела.

— Будет, — усмехнулся сын старосты.

Скоро рана была промыта. И ворожея принялась ее обрабатывать.

— Что-то не уразумею я никак: как это он тебя так поранил? Вроде и не укус, больше на порез походит…

— Сам не углядел. Небось от когтя.

Милава пожала плечами и приложила разжеванный лист. Покуда заматывала, Алесь с нее очей не сводил. Девица всей кожей это чуяла, но головы так и не подняла. Понадеялась, что не приметит он в неверном свете костра, как ее щеки запылали. Да что ж такое с ней нынче? Никак совсем умом тронулась от долгого сидения в яме. Он ведь мерзотник! Над Востой снасильничать хотел да пришибить после. Вот только как заставить сердце биться реже?

— Ну, куда дале? — пресным голосом поинтересовалась Воста. Она сидела подле и длинной палкой шевелила угли. Однако не сводила бесцветных очей с Алеся да Милавы, кривовато усмехаясь. Точно ведала, точно чуяла, что у подружки на сердце творится. Ворожея поспешно, слишком поспешно отстранилась от сына старосты. — Не станем же мы здесь ночевать, волколака дожидаться?

— А давай-ка, Милава, я тебя до хаты провожу, где б ты ни жила. Рана моя больше не ноет. Ну, а по дороге и Восту доставим к батьке да мамке.

— И не стыдно тебе будет в очи батьке моему глядеть? — окатила его ледяным взглядом смуглянка.

— Повинюсь да любое наказание, что он посчитает должным, вынесу.

— А коли он забить тебя пожелает?

Алесь глубоко вдохнул и выдохнул.

Милава, к радости, приметила, что корочки с его гнойников местами отвалились, да ни рубцов, ни отметин не осталось. Видать, совсем недуг отступил.

— Нет уж, — опередила молодца Воста. — Иди-ка ты к своему батьке да отсиживайся у него за пазухой, а мы и без тебя справимся. Правда, Милава?

Ворожея замешкалась с ответом. Зато у Алеся нашлось об чем молвить:

— И не мысли — не стану я защиты у батьки искать. Ежели ты думаешь, что я сын старосты и этим прикрываться стану, то сильно ошибаешься. Уж коли сотворил я зло, так мне за него и отвечать.

Воста хмыкнула и закатила очи:

— Только болтать и горазд.

Милава поспешила вмешаться, покуда беседа до ругани не разрослась:

— Нет, Алесь, не могу я покамест в хату вернуться. У меня еще одно дело имеется, — молодец ждал ответа, пристально глядя на девицу. От этого его взгляда снова бросило в жар. — Мне к бабке надобно.

— К Кукобе, что ль? Это еще зачем? — насторожился Алесь. Но то был скорее интерес, нежели страх. Ворожея про себя порадовалась. Неужто молодец унаследовал ясность разума от батьки? И тут же осеклась. Нет, конечно, нет. Иначе не стал бы слабостью девицы в лесу пользоваться да с камнем на нее кидаться! Хотя он же вроде признался, что точно не в себе тогда был, да запамятовал… Нет, такое не имеет оправданий, просто не может иметь.

— Бабка у нее помирает, иль неведомо тебе? Чурбан! — разозлилась Воста. Но Алесь даже не поглядел на нее. Словно зарок себе дал — пропускать мимо ушей все ее колкости.

— Помочь ей надобно, — мягко пояснила Милава.

— Как это помочь? — не понял молодец.

— Палкой добить! — бросила Воста. — Иль каменюкой, так, как ты со мной поступить хотел!

— Ну, будет тебе, милая, — как можно нежнее обратилась к смуглянке Милава.

— Ты что ж, его защищаешь?

— Нет. Но ведь он повинился пред тобой. И от волколака бросился оборонять нас, себя не жалея. Неужто никогда его простить не сможешь?

— Делай, как ведаешь, Милава. Только я ему все равно не доверяю, — Воста поджала губы и смолкла, точно навсегда.

Сын старосты виновато поглядел на ворожею и сник.

— Разумеешь, Алесь… — замялась ворожея, подбирая слова, — ты ведь ведаешь, кто моя бабка?

— Ведьмарка? — оживился молодец, взглядом благодаря девицу, что перевела беседу в иное русло.

— Так. Да не просто ведьмарка, а черная.

— А еще и другие бывают?

Ворожея кивнула:

— Бывают наделенные силой, что светлым путем следуют.

— Так ты, стало быть, из таких? — Алесь так и буравил девицу очами, переполненными небывалым интересом.

Милава замотала головой:

— Не. Я только лекарить умею да поворожить немного, — закраснелась девица. Очи Алеся стали еще шире. Как бы не спугнуть его такой правдой. — Вот мамка моя, та знатная ведьмарка была. Но она от черной стороны дара вовсе отказалась. Потому и ушла в Навье спокойно. А бабка моя ведьмарка черная. С темной стороной в дружбе завсегда жила. Потому уйти может, только ежели свою силу кому-нибудь передаст.

— Так ты ее наследница, значится? — догадался сын старосты. Милава ожидала, что молодец вот-вот наутек бросится, но тот только чаще захлопал глазами. — Вот это да!

Воста ворочала угли, но напряжение в осанке выдавало: она внимает каждому слову.

— Ежели не приму ее силу, то иссыхать станет да на селян свою боль перекидывать, покуда совсем деревню не изведет.

— А когда силу ее примешь… — замешкался Алесь, — ты тоже черной станешь?

Милава пожала плечами и тяжко вздохнула. Огонь становился все меньше, точно таял.

— Точно я не ведаю. Мамка моя сказала, что с черной стороной примириться можно да во благо людям направить, — ворожея поглядела в глаза Алесю и точно дала ему обещание: — Я буду очень стараться. Ибо не станет мне на этом и том свете места, коли я супротив живого пойду.

— Я мыслю, что у тебя все получится! — Милава дрогнула, когда Алесь взял в свои мозолистые руки ее ладошки и сжал, точно пытался помочь.

Надо ж, какие синие у него очи. Даже в слабых бликах костра, пожираемых темнотой, приметно, как они чисты. Неужто такие очи могут быть у злодея? Повисшую тишину разорвало негромкое, но настойчивое покашливание. Милава словно вынырнула из небытия и тут же отстранилась от Алеся.

— Ну, так мы идем или что? — Воста стояла подле затухающего огня, уперев тонкие ручки в бока.

— Да… да, — запинаясь, пролепетала ворожея, на миг ей показалось, что Алесь малость не застонал, — идем. Больше мешкать нельзя.

Череда мерил шагами то горницу, то светлицу, теперь вот сени исходил вдоль и поперек. Только Алесь от хвори отделался, так словно мало ему — снова куда-то подевался. И это когда к селу ночь подступила.

— Авось до какой девицы подался, — предположила Услада. Неясно, кого она утешала — у самой вон очи так и снуют то к оконцу, то к двери от волнения. Да замирает вся, лишь мышиный шорох в подполе заслышит.

— Дай-то боги, — выдохнул староста и распахнул дверь. Ахнул. Отшатнулся назад. — Фух! Что б тебя, Вит! Я поди не молодец, все ж сколько-то весен за плечами имею. Хочешь, чтоб помер?

— Даруй, Череда, — чуток склонил чернявую голову запыхавшийся мельник. — Ворота у тебя не заперты, вот я и вошел. А кулак только занес, чтоб постучать.

— Ладно, — махнул староста. — Что там у тебя?

Услада просунулась в сени — не дай-то, чтоб мимо нее какая весть проскочила. Мельник, узрев пышную стать дочки Череды потупился, замял в руках мешок. Староста обернулся:

— Иди в хату, Услада. Чай, не к тебе пожаловали.

Девка фыркнула и исчезла в глубине избы.

— Так что случилось? — снова спросил Череда.

— Милава пропала, — вполголоса поведал Вит.

— Как пропала?

— А вот так. Я пришел к яме, как ты сказал, а ее там нет! Пусто.

— Куда ж она могла подеваться? — взволновался староста. — Погодь, я сейчас.

Череда скрылся в избе и возвратился с факелом.

— Пойдем, — он решительным шагом спустился с крыльца и прошел в калитку.

— Я тут поразмыслил малость, покуда к тебе бежал. Может, у Лютовера подмоги попросить? Уж он-то следы даже на камне различить умеет, — догнал его Вит.

— Погодь. Сперва сами все оглядим.

Скоро они оказались подле ямы. Череда запалил факел и спустился. Вот только ничего, кроме примятого сена да потушенной лучины, не сыскал. И куда ж подалась девка? Сама бы никак не выбралась. Он покинул темницу и задумался. Вит кашлянул. Староста поднял на него мутный взор.

— Я вот все думал, кто ж ей помочь мог.

— И? — взгляд Череды приобрел осмысленность.

— Кроме Восты на ум так никто и не пришел.

— Воста? — нахмурился староста. — Да, пожалуй, она могла. А что, ежели Кукоба? Мы ж ничего толком об их способностях не ведаем.

— Да не… — блеснул очами Вит. — Мы тут поспели малость по душам поговорить. Бабка ее покинуть хату не способна — слишком измождена. А что, ежели Милава у бабки?

— Очень даже может быть, — покрутил ус староста.

— Так давай сходим.

— Нет, — отрезал Череда. — Нынче ночь. Кукоба… Нельзя к ней. Поутру заглянем. Эх, Милава, Милава. Своим побегом она ведь только хуже сделала. Люд ведь теперича ей ни за что не поверит. Ты возвращайся к себе в хату и даже носа до утра оттуда не показывай. Не вздумай, слышишь, Вит, даже не вздумай к Кукобе соваться и по лесу бродить! Люду ничего покуда говорить не станем. Авось сразу не приметят.

Мельник опустил голову и молча направился к своей избе.

Череда, провожая его взглядом, решил, что, может, оно и к лучшему, что Милава сбежала. Только бы больше не показывалась. Добре хоть, Рафал с ней поспел словом перекинуться да выяснить, как неведомую хворь лечить, ежели вдруг снова у кого обнаружится. Но лучше, конечно, чтобы боги не дозволили больше странной сыпи возвратиться да и вовсе новых бед не допустили.

В раздумьях староста и не заметил, как очутился подле своего крыльца. А там уже топталась пухлая девица крохотного росту с опухшим от слез ликом да дрожащими руками.

— Что случилось? — вот те на, не успел в хату вернуться… Неужто новая напасть?

— Череда. — Пухлые губы задрожали — по всему видать, краса еле сдерживалась, чтобы не зареветь в голос. — Любый мой захворал! Весь в гнойниках, точно, как твой Алесь!

— Говорила я: все это Милава. Ее рук дело! — невесть откуда взялась Услада.

— Ну, не плачь, Рафал его вмиг на ноги поставит, — утешил гостью староста. — Алесю помог, любому Ружи помог и твоему любому поможет, — Череда ободряюще улыбнулся. — Беги к врачевателю.

Вот тут точно плотину прорвало — завыла девка.

— Что такое? Иль у самой чего болит? — не разгадал странного поведения староста. Кто их, этих баб, разберет?

— Не поможет Рафал, — приобняла девицу Услада. — Сам с таким же недугом слег — не добудиться.

— Ишь ты… — староста с круглыми очами, точно ночное светило в полнолуние, так и осел на ступеньку. Гостья завыла пуще прежнего.

Милава тихонько отклоняла ветви, что мешали двигаться. Сразу за ней ступала Воста. Алесь, держась чуть поодаль, замыкал шествие. Ворожея в который раз возвращалась к мыслям о черном даре. А что, ежели не справится она? Кто ведает, чем бабкины силы ее соблазнять станут. Авось не устоит? Ну а ежели с иной стороны поглядеть — деваться некуда. И бабка мучается, и селяне разом с ней. Нет, пора положить конец этому. Ей бы только после до своей хаты на болоте добраться. А там она как-нибудь научится черное наследие в себе удерживать.

Чем меньше оставалось до бабкиной избы, тем труднее становилось идти, точно черное наследие уже подчиняло ее своей воле. Неожиданно черный горб словно вырос из-под земли. И как Милава запах ведьмовства не учуяла? Надобно ухо востро держать, а иначе и в беду пуще прежнего вляпаться можно. Изба слепо уставилась на пожаловавших единственным оком, затянутым бычьим пузырем, точно бельмом. Ворожея остановилась и повернулась к насторожившимся спутникам.

— Вы тут погодьте. И ежели я дам знать — бегите без оглядки. Уразумели?

Видать, у нее такое на лике отразилось, что Воста и Алесь разом кивнули.

Милава вдохнула-выдохнула и распахнула старенькую рассохшуюся дверь. В избе было темно, потому она двигалась на ощупь.

— Бабушка, — позвала ворожея.

Никто не откликнулся.

— Бабушка, — повторила она малость громче.

Но густая тишина расступилась от голоса ворожеи и снова сомкнулась звенящим гнетом.

Милава подошла к лежанке вплотную:

— Бабушка, я сейчас лучину запалю.

Кукоба не перечила — видать, совсем стало худо бабке, раз даже ночью, когда черные силы смелеют, не шевелится. Милава отыскала огарок свечи. Зажгла. Поднесла к ведьмарке и отпрянула. Морщинистый рот застыл в немом крике. Выпученные очи, казалось, глядели прямо на внучку. Белесые космы разметались по вороху тряпок. Руки судорожно вцепились в полинялые меха. Видать, не желала Кукоба свой дар перед кончиной отдавать, да вынудили.

— Бабушка, кто ж сотворил-то это? — слезы против воли побежали по щекам. Милава опустилась на пень, что притулился к лежанке, и попыталась взять в ладони холодную руку. Ничего не вышло — каменные пальцы словно вросли в изъеденный молью ворох.

Скрипнули петли. Милава обернулась. У входа, купаясь в лунном свете, стояла богатырская фигура. Алесь.

— Мир в твою хату, Кукоба, — почтительно коснулся пальцами старого крыльца сын старосты. А ведь так убедительно кивал, обещая бежать куда глаза глядят. — Прости, что явился к тебе нежданно-негаданно. Об одном прошу — не делай худого Милаве.

— Она уже никому ни худого, ни доброго не сделает, — всхлипнула ворожея. — Некому боле поклоны отвешивать.

— Что так? — очи молодца покамест не привыкли к свету в избе. Он щурился, пытаясь приметить, где ж там девица притаилась.

— Померла она.

— Как? Как померла? — Алесь подошел к лежанке и ахнул. — Ты ж сказывала, что она не может помереть, покуда дар свой не передаст. Но ты ж его так и не переняла. Или переняла?

— Нет, не поспела. Зато кто-то другой перенял. И, по всему видать, супротив бабкиной воли.

— А такое возможно? — Алесь никак не мог отвести очей от помершей. Вслух он ничего не сказал, но по лику было заметно, что искривленная посмертная маска его страшит. И все ж он подошел ближе и положил руки Милаве на плечи — точно успокоить хотел. И правда, ей от этого малость полегчало. — Никак давеча померла.

Милава кивнула:

— Вчера. И видать, сразу после моего ухода.

— Откуда ведаешь? — спросил молодец.

Ворожея пожала плечами, мол, ведаю, и все.

— Эй, что у вас там? — на пороге возникла Воста. Ее темный лик и светлые волосы странно смотрелись на границе серебристого света луны и подрагивающего мерцания свечи. Алесь поспешно снял руки с плеч ворожеи и спрятал за спиной.

— Бабка померла.

— Как? А кому ж тогда сила досталась? — насторожилась смуглянка.

Милава пожала плечами.

— Ну, значится, теперича ты наконец-то можешь в свою хату вернуться, — сказала Воста. Взгляд сына старосты метнулся к ворожее и застыл в ожидании ответа.

— Нет, как раз теперича не могу.

— Почему? — нахмурилась смуглянка.

— Ежели я нынче деревню покину — кто ж селян убережет? Я ж как думала: хворь да обоз — бабкиных рук дело. Ан нет. Видать, виновник тот, кто ее силу выкрал.

— Ну, а тебе что за дело до того? — вскинулась Воста. — Ты больше за дар не отвечаешь. Пущай сами выпутываются.

— Что ты! Ведь пропадут они. Лиходей не успокоится, покуда их всех не переведет. Ему что конь, что пришлый, что дитяти, — у Милавы в голове не укладывалось, как смуглянка может оставаться столь равнодушной. Хотя кто ведает, чего она за свою жизнь натерпелась. Вот ежели б она так не ершилась да рассказала про себя, глядишь, Милава помогла бы ей с пережитой несправедливостью примириться да на люд теплее глядеть.

— Да на кой ляд сдались тебе эти селяне? — топнула Воста в хате с неупокоенной душой — от возмущения даже запамятовала о традициях. — Уж они-то на тебя при первой возможности всех собак повесят!

— Не могу я их одних покинуть, — стояла на своем ворожея.

— Видать, мало тебе, что в яму бросили? — взбеленилась подружка. — Мало, что спалить хотели? Раньше они тебя ведьмаркой звали, а нынче, как прознают, что твоя бабка померла, твою силу на два помножат! И решат, что нет места таким, как ты, на свете белом!

— Она права, — опередил Милаву Алесь. — Опасно тебе в селе оставаться. И нам не поможешь, и себя под расправу подставишь.

— Ох, в кои-то веки дело говорит, — фыркнула Воста.

— Возвращайся к себе, Милава. Я провожу, — пообещал Алесь.

Милава молчала. Она понимала, смуглянка права — опасно ей тут оставаться. Вот только даже несправедливое отношение люда не могло остановить ворожею. Они просто не разумеют, какая угроза нависла над селом. Кому как не ей заботиться о селянах? Мамка всегда учила не отступать пред трудностями.

— Благодарствую, милая Воста, что так хлопочешь обо мне. Но только я все равно тут останусь. Потому не трать силы понапрасну. К тому ж я нынче только уверилась, что тебе стоит покинуть меня. Не хватало еще, чтоб и на тебя гнев селян пал.

Смуглянка закатила очи, отступая пред упрямством Милавы.

— Что ж, раз ты так решила, то я с тобой, — сказал Алесь. Ворожея сначала хотела воспротивиться, а затем решила, что от такой подмоги отказываться не стоит. — Пойдем.

— А бабка? — Милава старалась глядеть только на Алеся, ибо чуяла, как Воста сверлит неодобрительным взглядом.

— Прежде надобно тебя на ночлег пристроить. А поутру я селян созову, о Кукобе поведаю. Мы ей сами погребенье устроим.

— Благодарствую, — тихонько сказала Милава и невольно взяла Алеся за руку.

Молодец поглядел в ответ так нежно… Но Воста впилась бесцветными глазами, малость за горло не схватила. Алесь приметил, вспыхнул, кашлянул:

— Ну, мы, это, снаружи подождем. Тебе ж надобно с бабкой попрощаться.

Ворожея кивнула и нехотя выпустила крепкую руку молодца. Дверь снова скрипнула — черная изба выплюнула Восту и Алеся. Милава осталась одна. Она еще долго смотрела на покойную, пытаясь уразуметь, как же так случилось, да разгадать, кто дар взял. Винила себя за несправедливость к Кукобе. На сердце навалился валун тяжелей прежнего. Но делать нечего, надобно проститься да идти селян вызволять. Кто ведает, каких бед поспел лиходей в деревне сотворить?

Но прежде надобно бабку от селян отвадить. Милава обошла избу, внимательно оглядывая кажный закуток, но кроме старенького потертого сундучка, притаившегося у печки, никаких скарбов не сыскала. Отомкнуть его особого труда не составило — дрожащая рука откинула крышку, обнажив недра. Девица пригляделась: несколько черных свечей, перевязанных алой тесьмой, медное зеркальце, холщовый мешочек, никак с костяными рунами. Милава потерла его в руках, убедившись в правдивости догадки. А это что? В самом уголке сундука в подрагивающем свете огарка неприметно лежали до боли знакомые бусы. Не может того быть! Ворожея, не веря очам своим, взяла их в ладони и пригляделась. Каждая бусина была вырезана из дерева и украшена буковкой, выжженной солнечным лучом. Точно такие ж бусы носила ее мамка. Она сказывала, что их ей даровал возлюбленный, Милавин батька. В них мамка и земле была предана. Вот только надписей ворожея не запамятовала.

— Рогнеда, — прочла шепотом Милава имя мамки. Остальные бусины, а всего их насчиталось два десятка, оказались затерты. Ладно, после. Ворожея замотала скудное наследие в тряпицу. Последний раз глянула на бабку да накрыла ее латаным запрелым одеялом. После сыскала помело и вышла из черной хаты. В нос ударил свежий запах ночи, запах жизни. Милава с удовольствием втянула этот дивный аромат поглубже.

— Куда летим? — холодно хмыкнула Воста.

Ворожея растерянно глянула на сына старосты, заволновавшись, как он воспринял шутку. Но молодец и вида не подал, что вообще расслышал слова смуглянки.

— Алесь, подсоби, — попросила Милава.

— Что я должен сделать?

— Переломи его, — ворожея протянула помело молодцу. Алесь взял древко двумя руками и попытался сломать. Даже в бедном лунном свете ворожея не могла не приметить, как от натуги под льняной рубахой бугрились мышцы, как проступили вены на висках да обнажились стиснутые зубы. Но казавшееся на вид хрупким от времени помело даже не хрустнуло. Молодец попробовал еще дважды. Но у него так ничего и не вышло.

— Что, поди, с девицами справляться легче? — уколола Воста. Милава опустила голову. Но Алесь оставался верным себе и снова пропустил сказанное мимо ушей. Огляделся и, приметив в траве поваленное дерево, уложил помело поперек него. Несколько раз он пытался выполнить просьбу Милавы. Сначала наступил одной ногой, а после навалился и всем весом. Но только ведьмовство и после смерти Кукобы оказалось на диво крепким.

— А что, ежели оно так и не переломится? — запыхавшись, спросил сын старосты.

— Надобно, чтоб переломилось, — взволновалась Милава, — не то не даст Кукоба деревне покоя.

— Что, даже после смерти?

— Даже после смерти, — подтвердила ворожея.

Алесь заревел точно медведь и прыгнул на древко со всей мочи. Раздался долгожданный хруст — помело треснуло.

— Хвала богам, — вырвалось у Милавы. Она нагнулась за обломками и тут же ощутила на своей руке горячую ладонь молодца — точно кипятком обдало. Она отпрянула. Вот только Алесь так и не выпустил девичьей кисти.

— Я подсоблю, — тепло улыбнулся сын старосты.

— Добре, — потупилась Милава. До ушей донеслось недовольное фырканье — никак Воста приметила.

— Что надобно делать? — заторопился Алесь.

— Вернуть помело в избу и уложить подле печи, — ворожея обернулась. Смуглянка стояла, подперев ствол какого-то дерева, словно ей не было никакого дела до происходящего. Милава и Алесь вернулись в избу.

— Это все? — спросил сын старосты, опуская обломки на земляной пол.

— Надобно семян мака сыскать иль косу, — заприметив смятение на его лике, ворожея пояснила: — Круг вокруг избы очертить.

— Может, к Виту пойдем? Вы схоронитесь, а я у него косу позаимствую.

— Добрая мысль, — поддержала Милава. — Только хорониться не придется. Вит меня виновной в содеянном не считает. Я даже его о подмоге просить хотела. Вот только не случилось.

— Вот как, — Алесь как-то странно поглядел на девицу. Где-то на дне его очей промелькнула тень недовольства. Нет, конечно, показалось. Это все неверный свет свечи, что чадить начала. — Что ж, тогда пойдем.

Черная хата уродливым горбом скрылась позади в лесу. Три пары лаптей уже мяли траву по направлению к мельнице. Милава снова подивилась: и как Вит управляется с такой громадиной? Она видела ветряк, когда ее волокли на расправу, а после вели до ямы. Но вблизи мельница оказалась выше всяких похвал. Справная, ухоженная, а уж высоченная! Ай да молодец. Вот это хозяин.

— Вы все ж таки тут побудьте, — Алесь указал на добротный хлев. — Мало ль кто к Виту мог пожаловать. Я загляну, ежели пусто, то сразу за вами вернусь.

— Добре, — согласилась Милава и направилась к крепкому строению. Воста поплелась следом, всем своим видом давая понять, что делает это только ради подружки.

Девицы приблизились к хлеву, но внутрь не полезли. И за стенкой притаиться можно. Да к тому ж, коли что, отсюда сбежать легче.

— Скажи, Воста, давно тебя спросить хотела, да все мешало что-то.

— Конечно, когда такой молодец-красавец подле, не диво, — оборвала смуглянка. Милава примолкла. — Ну ладно, не обижайся, — тут же опомнилась Воста, — только держи ухо востро. Не запамятуй, что он со мной сотворить хотел.

— Да я и не собиралась обижаться, — пожала плечами Милава и решила перевести беседу в иное русло. — Как ты прознала, что Доморадовна с пьянчугой меня забить замыслили?

— Подслушала. Мимо ее хаты шла. Углядела, как пьянчуга этот перебежками к ней спешит да все озирается, вот и решила — не к добру это. Разве станет честный человек так себя вести? — ободренная кивком Милавы, продолжила: — Вот и замыслила за ним проследить. И не прогадала. Он в хату постучал, обещался Доморадовне что-то важное рассказать да дверь попросил плотнее прикрыть. Добре, хата у нее совсем исхудалая. Я ухом прильнула и весь разговор услыхала. Сразу к тебе кинулась на выручку.

— Благодарствую, — улыбнулась Милава. — Кабы не ты…

— Алесь бы подоспел, — закончила за ворожею смуглянка и подозрительно сощурилась. — Вот только не ведаю, какую бы плату за то запросил.

Милава поскорее выглянула из-за хлева — не идет ли сын старосты, но когда снова повернулась, смуглянка по-прежнему буравила ее ледяными очами. Ворожея вздохнула. Ей так захотелось сказать: «Может, Алесь не так плох? Кажному нечистик мог разум затуманить», но она не посмела.

От хаты мельника донесся шум. Кто-то тяжело охнул. Девицы испуганно выглянули из укрытия, но ночь плотно окутала свои тайны, не дозволяя уразуметь, что ж там приключилось.

— Кто-то бежит, — шепнула Воста и, нырнув обратно за хлев, утянула за собой и Милаву. Они прижались к бревенчатой стене, стараясь сделаться неприметными. Шаги приближались. Девицы старались не дышать, страшась лишь одного — трепещущие сердца выдадут их с потрохами. Кто-то остановился — никак оглядывался, пытаясь впотьмах разобрать, где они укрылись.

— Эй, Милава, — покликал знакомый голос.

Мельник!

— Не страшись, это я, Вит.

При виде чернявой головы у ворожеи отлегло от сердца. А она уж себе навыдумывала страхов.

— Пойдем скорее, там Алесю худо.

— Что случилось?

— Скорей, сама увидишь, — мельник широкими шагами направился обратно к избе. Девицы поспешили следом. Милава страшно разволновалась. Сердце словно кто-то скреб ножом. С чего бы?

— Сюда, — Вит распахнул дверь и поманил внутрь хаты.

Милава, борясь с частым дыханием, огляделась. Светец толком не давал разглядеть горницу. Раздавшийся стон притянул взгляд к печке. Там, на лавке, сидел Алесь, держась за голову. Ворожея подскочила к нему:

— Что случилось?

— Голова, — простонал сын старосты. Из-под пальцев сочилась кровь.

— Дай осмотрю. Вит, посвети.

Мельник запалил свечу.

Алесь опустил руки. На голове зияла свежая рана. Кровоточила знатно — полголовы волос слиплось.

— Вит, принеси воды чистой да тряпиц. И что у тебя из трав имеется. Эх, мою бы сумку сюда.

— А она у меня! — сказал Вит.

— Правда? Так неси и ее!

Мельник с готовностью бросился выполнять наказы Милавы. Он попытался было и Восту к тому приобщить. Но смуглянка не выказала ни малейшего желания помочь сыну старосты.

— Кто ж тебя так? — спросила Милава, роясь в своем мешке.

— Этот болван, — указательный палец уставился на обидчика, коим оказался Вит. Ворожея в неразумении подняла очи на чернявого молодца. Но тот лишь пожал плечами.

— И чем это? — зачем-то спросила ворожея.

— Дверью, — буркнул Вит, краснея.

— Надобно ж, какая у тебя голова крепкая. Ничто ее толком пробить не может. Точно из дерева, — ухмыльнулась Воста, уютно устроившись на другой лавке. Милаве сдалось, что свою голову мельник вот-вот втянет в плечи.

— Потерпи, — мягко сказала ворожея и, смочив тряпицу в воде, поднесла к ране.

— Да ежели так и дале пойдет, я скоро совсем к боли привыкну. Так что не стесняйся, — попытался улыбнуться Алесь.

— Да что ж произошло? Кто-нибудь расскажет толком? — спросила Милава, бережно промывая рану.

— Давай-ка ты, Вит. Я покуда с гулом в голове примирюсь.

Мельник откашлялся, собираясь с силами. Но рассказывать начал, так и не повернувшись:

— Я, значится, сижу себе в хате, никого не трогаю. Тут кто-то в оконце постучал. Я насторожился.

Алесь хмыкнул. Вит стал оправдываться:

— Ну, вы разумеете… Последние события кого хочешь насторожат.

— Так и скажи, что просто испугался, — улыбаясь, подначил Алесь, но мельник и виду не подал, что это его задело, разве что покраснел еще гуще.

— Ты ж с гулом примириться собирался, — нахмурилась Милава. Алесь делано застонал. — Сиди смирно. А ты, Вит, не тушуйся, сказывай.

— Так вот. Постучал кто-то в оконце. Я осторожно приблизился — глядь, а там никого нет. Ну, думаю, вот и до меня нечистик добрался. Вернулся на печку.

— А! Так и скажи, что уже дрых вовсю! — встрял Алесь. — В такое время только дети да старики спать ложатся.

— Ничего не дрых. Лежал просто, — пробурчал себе под нос мельник. — Снова стук. Только уже в другое оконце. Я подкрался — опять никого. Потом опять стук — уже в первое. И шепот замогильный: «Ви-и-ит». Я топор взял и к двери. Ну, мыслю, просто так не сдамся. Как дал ногой в дверь. Чтоб резко. Чтоб нараспашку. Чтоб хоть чуток испугался лиходей проклятый. А дверь, как ляснет по кому-то и назад. Открыл снова. Уже тихонько. Гляжу — на земле Алесь лежит.

— Ладно, добре хоть, совсем не пришиб, — покачала головой Милава. Сын старосты приблизился к самому уху ворожеи и одними губами спросил:

— А ты бы расстроилась?

Сердце в груди забилось точно дикая птаха, запертая в клети. Но девица решила сделать вид, что не расслышала. Порадовавшись, что лик не зарумянился, она с куда большим усердием принялась за обрабатывание раны. Откашлялась, полезла в сумку. Нащупала нужный горшок и вытащила его на свет.

— Что это такое? — сморщился Алесь. — Смрад на всю избу.

Милава вспыхнула и пролепетала:

— Это мазь… травяная…

— Да я не про то, — сын старосты указал в сторону. Девица обернулась. Вит, как радушный хозяин, выставлял на стол снедь.

— Никак не уразумею, что тебе не нравится? — нахмурился мельник, но колбасу, издававшую своеобразный аромат, все ж обратно в погребок понес, — ступай себе до хаты. Там небось Услада любимому братику изысков наготовила. А у меня тут — чем богаты, тем и рады.

— Не обижайся на него, Вит, — попросила Милава и укоряющее поглядела на Алеся. — Он, видать, сильно головой ударился.

Алесь хмыкнул и смолк — поди, дошло наконец, о должной кротости доброго гостя вспомнил.

— Вит, найдется ли у тебя длинный лоскут полотнища, голову обмотать?

— Сейчас гляну, — мельник удалился в сени и возвратился с рогожкой.

Девица наложила на ушиб мазь и ловко замотала голову.

— Ну-с, а теперича пожалуйте на позднюю вечерю. Никак изголодались? — пригласил Вит. Запоздалые гости уселись за щедрый стол. Алесь разглядывал яства голодными очами. Боле шутить он не пытался. Милава есть не очень-то хотела, но хозяина уважила, испив кваску да сжевав кусок хлеба.

— Вит, мне к бабке вернуться надобно.

— Ночью? — округлил очи мельник.

Милава кивнула:

— Померла ведь она.

— Правда? — расспрашивать мельник не стал.

— Успокоить надобно, покуда не захоронили.

— Погодь чуток, Милава, я сейчас доем и провожу, — Алесь вылез из-за стола и, пошатнувшись, тяжело опустился обратно на лавку.

— Нет. Нельзя тебе. И бедро поранено, и голова ушиблена. Я сама управлюсь.

— Ты что! По лесу волколак бродит. Никуда я тебя одну не отпущу, — воспрепятствовал Алесь, пытаясь прийти в себя. Лицо его побледнело и никак не возвращало былые краски.

— Я с тобой пойду, — подал голос Вит. — А вы тут оставайтесь.

— Вот еще! — возмутилась Воста. — Я ни за что с ним наедине не останусь.

— Ладно-ладно, — вмешалась Милава. Незачем Виту об ошибке Алеся сказывать. Девица сама себе подивилась: каких пор считает разумным насильника прикрывать? Но поспешила выгнать из головы острый вопрос. Нынче имеются дела и поважней. — Тогда, Алесь, оставайся тут, а мы втроем пойдем к бабкиной хате.

— Но… — начал было противиться молодец.

— Нет! — как можно тверже сказала Милава. Где-то на сердце заскребло, когда она поняла, что ей придется оставить Алеся одного. Но все ж так лучше. В хате ему ничего не грозит. А в лесу… Кто ведает, с чем им столкнуться придется. — И давайте-ка шибче — нам до полуночи поспеть надобно. Вит, у тебя мак-самосей найдется? И еще коса?

— Так, пойдем в хлев, — молодец вышел из хаты. Девицы направились следом.

— Милава, — окликнул Алесь, ворожея обернулась — его лик исполнился тревогой. — Будь осторожнее. Да старайся на очи чужие не попадаться. Теперича тебе деревню лучше стороной обходить.

Она кивнула и затворила за собой прочную дверь. Такая ладная охранительница должна оградить, ежели чего.

Милава заспешила следом за Витом и Востой. Луна затянулась серым одеялом, точно сама собралась отдохнуть. Ворожея порадовалась: значится, не намерено ночное светило ведьмарку будить. Вот и добре. Не хватало еще, чтоб Кукоба неприкаянной по селу шастала.

— Ну, и что теперича делать станешь? — спросила Услада. Ишь ты, руки в боки, на лике гнев вперемежку с волнением. — Говорила я тебе, что это Милава всему виной. Прикинулась добренькой, а ты и уши развесил.

— Услада! — прикрикнул Череда.

Но девку уже было не унять.

— Что Услада?! Что Услада?! Я уже почитай два десятка Услада! И тоже кое-чего повидала! Вон и этот врачеватель в сети попался. Поверил бедной сиротке. Подсобил.

А нынче сам слег, — невесть кого перекривляла дочь старосты. — И кто, спрашивается, теперича станет хворых лечить?!

— Услада, уймись! — еще громче крикнул староста. — Я пока что не только на деревне староста, но и в этой хате хозяин!

Дочка притихла. Только съехавшая намитка да трепещущие ноздри молвили громче всяких слов. Череда присел на лавку, подпер подбородок кулаком и ушел в себя. А ведь права она. Что делать? К кому идти? У кого подмоги просить? Да и Алесь пропал куда-то. Хоть бы его лихо миновало. Не дозвольте, всемилостивые боги, ему снова в лапы неведомого недуга попасться.

— Ты послушай меня, батька, — уже тише сказала Услада. Череда поднял на нее очи. — Я мыслю — к Кукобе идти надобно. Пущай она помогает. А ежели откажется, так спалим ее разом с хатой! Все одной ведьмаркой меньше станет!

— Не, — замотал головой староста, — не дело это. Авось она тут ни при чем. Нам и Милаве в вину поставить нечего. Вон и Цвет признался, что волколака видел.

Услада фыркнула, снова распаляясь:

— Да что теперича законы блюсти? Тут деревню спасать надобно! А что, ежели уже завтра эта хворь и на детей перекинется? Кто тогда отвечать станет? Да тебя ж самого каменьями закидают. Скажут, ты повинен, раз ведьмарку пришлую прикрыл да сразу не дал расправу учинить.

Староста тяжко вздохнул. Зачем-то подошел к печи, снял заслонку, поворошил кочергой угли, закрыл снова. Сел.

— Что ж, пожалуй, твоя правда, — Череда встал. — Пойдем.

— Куда? — округлила очи Услада, поправив намитку.

— Как куда? К Кукобе.

— Вдвоем?

Староста кивнул.

— Батька, да ты что?! Среди ночи?! Она ж нас там на месте и порешит! Не, тут надобно люд созывать. Факелы жечь, да с граблями и вилами к ней жаловать.

Не нравилась такая идея старосте. Всю свою жизнь и он, и его батька, как могли, сглаживали острые края промеж селянами да ведьмаками, не дозволяли склокам да слепой ярости верх брать. Наверняка во многом из-за этого в деревне княжили мир да лад. Ну, подумаешь, пару раз у коров молоко пропало да нескольких коз так и не сыскали. Но то ж и волк мог статься повинным, а молоко и от страха исчезало. Тем паче Череда памятовал часы, когда Кукоба дожди у богов вымаливала, ратуя за урожай, да дичь подманивала, чтоб кожевенникам было чьи кожи дубить да меха выделывать, чтоб по миру не пойти.

— Ведаешь, батька, ежели ты не пойдешь, так я сама народ соберу! Я не дозволю детей малых изводить!

— Погодь, Услада, дай поразмыслить, — староста снова сел. Опустил лик в ладони. Эх, и ведь посоветоваться не с кем. Раньше, ежели что, к Рафалу можно было сходить. Да и Алесь умом не обделен. Может, к Щекарю податься? Так тот нынче сам ничего толкового не скажет — все из-за сына переживает. Близнецы-кожевенники? Лютовер? А что, может, и правда к Лютоверу податься? Он хоть и молчун, людей сторонится, а все ж не лыком шит. Чай, скажет чего дельного?

— Вот что, Услада. Оставайся-ка ты в хате да двери плотно за мной запри. Никому кроме Алеся не отмыкай. Час нынче недобрый.

— Ты куда это? — насторожилась дочка.

— К Лютоверу пойду.

— Да на что он тебе сдался, этот дичина неотесанный?

— Делай, что велю. А то и на тебя управа найдется, — для пущей убедительности Череда помахал пред самым носом дочки кулаком. Та обиженно поджала губы, но перечить больше не стала. Староста на всякий случай заложил за пояс ладный крепкий нож и вышел из хаты.

Ночь встретила прохладой и слепой темнотой. Люд наглухо затаился в своих хатах. Староста втянул пряный аромат. То ли померещилось, то ли и вправду в самом воздухе витает дух опасности?

Череда опасливо огляделся.

— Нет. Чего это я? Ежели так мыслить, то храбрости пройти дальше собственного двора не хватит.

Староста глянул на свою избу, точно впитывая от отчего дома силу, и решительно направился к охотнику.

Луна не желала выползать из серого одеяла — молчаливый лес тонул в ночной мгле, но путники и не мыслили поворачивать. Ворожея зажгла факел — и шаг стал тверже. Вот только, как показалась уродливая хата, на Вита напала редкая нерасторопность — то коса из рук выскользнет, то споткнется он, то мешок уронит да все озирается по сторонам так, точно на него вот-вот нечистик кинется. Милава вздохнула — никак рассказ о нападении волколака не прошел даром, да и, поди, нагляделся мельник на обоз пожранный во всех красках. А как ведомо, впотьмах даже самые глубокие страхи оживают, да так, что их от яви отличить сложно. А тут еще Кукоба. Однако Вит, по всему видать, не привык на поводу у трусости идти. Потому боролся с собой как мог, делал все, как Милава сказывала, только в сторону горбатой хаты глядеть не смел да вздрагивал чуть ли не от каждого оклика.

— Ну, а теперича я заговор читать стану, а ты, Вит, косой хижину очерчивай. Ты ж, Воста, маком-самосеем по намалеванному сыпь, — ворожея протянула подружке мешок с семенами. Та без особливой радости отлепилась от соснового ствола и взяла узелок.

Мельник метнул взгляд на Милаву и опустил косу в землю. Его руки дрожали, но вслух он ничего не произнес. Ворожея затушила факел.

Вит и Воста принялись выполнять веленое, двигаясь от кривого крыльца друг за другом под тихий заговор:

— Запираю тебя, Кукоба, кругом косым, кольцом самосевным. Чтоб в деревню не ходила, худого не творила, детей не пугала, животину не крала. Уходи за море-океан, под бел-горюч камень, за седьмое небо. Выше гор, ниже земли. А ежели хочешь покоя, отправляйся в Вырай.

Вит и Воста скрылись за черным горбом, и, как показалось Милаве, слишком надолго. Сердце от волнения забилось скорей. Стоило все ж прежде букетиков из крапивы навязать — не дайте боги, чтобы Кукоба через оконце полезла. Девица глянула на небо. Нет, конечно, чего она устрашилась? Вон луна и не мыслила даже нос показать из-под облачного одеяла. Да и полночь только на подступах. Но все ж, когда смуглянка и мельник показались, от сердца отлегло. Милава трижды прочла заговор. Как раз к тому часу помощники прочертили и просеяли круг.

— Ну, вот и добре, — ворожея утерла лоб. — Теперича можно спокойно утра дожидаться — Кукоба никого не потревожит. А завтра, когда ее тело в новый мир отправится, то боле душа скитаться не станет. Навсегда упокоение в Вырае сыщет.

Воста распалила факел.

— Можно возвращаться? — мельник заметно повеселел.

— Да. Только вот ведаешь, Вит, я к тебе в хату не вернусь. Завтра ведь селяне прознают и про то, что я сбежала, и про то, что Кукоба померла. Они ж видели, как ты меня защищал. Не хочу, чтоб ты пострадал от слепой расправы. Вот ежели Восту у себя в хате приветишь…

— Нет, я с тобой пойду, — прервал ледяной тон, — неча за меня решать. Поди, не дитятко неразумное.

— Но, Милава, ведь мне и Череда велел, тебя из ямы к себе на ночлег взять, покуда про твой побег не прознал, — растерялся Вит, глядя на ворожею.

— Нет. Не пойду. Уж прости. И Алесю объясни все. Я и в лесу переночевать смогу. Да и селян уберегу, ежели чего.

— Но… — мельник опасливо оглянулся и добавил тише: — Тут ведь волколак бродит.

— Не тревожься за меня, — Милава поглядела на смуглянку и исправилась, — за нас. А сам возвращайся поскорей в хату. Да запри все двери. Иди, не мешкай.

Мельник в нерешительности мял лаптями траву, что на добрых пять шагов не смела подступаться к горбатой хате, точно не место там было живому.

— Ступай, Вит. Мы сумеем о себе позаботиться. Все ж не просто так я внучка ведьмарки, кой-чего умею. А к тебе мы как-нибудь сами заглянем.

Вит вздохнул и несмело двинулся в сторону мельницы. Остановился. Оглянулся. Снова продолжил путь. Снова встал. Повернул голову.

— Пойдем, а то он так никогда до хаты не доберется, — недовольно выдохнула Воста. Милава прошептала охранительную молитву Даждьбогу и поплелась за смуглянкой. На душе потяжелело, точно в преддверии неминуемой беды.

— Может, нам у реки укрыться? Кажись, нечистики бегущую воду не жалуют.

— Ты права, — согласилась ворожея. — Слишком переменчивы владения Вирника.

Эка сколько страху Милава на село нагнала! Череда уже который двор миновал, но покуда ни дитячьего писка, ни мерного храпа не услыхал. Да что там! Даже лучины не светились. В каждой избе ставни заперты. Деревня точно вымерла. Тут, ежели придется на подмогу кликать, никто и ухом не поведет. Забились по углам, точно мыши от котов. Староста невольно передернул плечами и понадеялся, что подмога ему не понадобится.

И все ж шаг сам собою делался шире — и скоро Череда поймал себя на том, что с трудом сдерживается, чтоб на бег не перейти. Тьфу ты! Надо ж, и он туда же! Остановился. Перевел дух, дождался, когда в висках перестанет стучать, и снова пошел. Но в голову, как назло, лезли мысли одна другой хуже: то про хворь, что уже до Рафала добралась, то про Кукобу, что никак не помрет. А когда перед очами искромсанные тела людей да лошадей предстали, так Череда снова малость не побег. Благо, до Лютовера рукой подать: вон тот пролесок миновать — и на месте, подле добротной хаты, невысоким частоколом огражденной. Он уже облегченно выдохнул, когда за спиной раздался приглушенный рык.

Староста стал медленно оборачиваться — достаточно пожил на свете, чтобы уразуметь, что резкие движения только спровоцируют зверя. Ежели это, конечно, обычный зверь… По рыку, кажись, волк. Но разве бывают такие волки?! Он же размером с тягловую кобылу! Череда побледнел и невольно шагнул назад.

Рыжая шерсть зверя встала дыбом, огромные клыки в осклабленной пасти не могла скрыть даже ночь. А эти очи! О боги, неужто волколак?! Тот самый, что на обоз напал? Староста лихорадочно искал закуток, где можно было бы схорониться, иль какое дерево, на верхушке коего волколак не достал бы. Но до пролеска оставалось, почитай, с три десятка шагов — не поспеть. И до ближней хаты уже не добраться. Это чудище в один прыжок достанет да хребет перегрызет. Да что ж за нечистик его дернул к Лютоверу отправиться на ночь глядя?!

Волколак присел, собираясь напасть. Старосте ничего не осталось, как только принять вызов. Рука метнулась к поясу и выхватила нож. Тесак слегка охладил звериный пыл. Тот округлил зеленоватые очи и негромко заскулил. Череда заприметил, что с рыжеватого бока что-то капает. Неужто кровь? Ранен! Стало быть, сумел кто-то волколачью шкуру пробить да в живых остаться. Иль не остался?

Внезапно староста осмелел:

— Ступай-ка прочь подобру-поздорову. Я так просто не дамся. Подыхать буду, а брюхо твое вспорю!

Для пущей убедительности длинное лезвие рассекло воздух перед зубастой мордой. Волколак попятился — и это согнало с Череды остатки страха. В голове даже мелькнула мысль, что зверюга вот-вот кинется наутек. Староста решил не сбавлять напористости.

— Прочь! Прочь отсюда! Иначе твой бок еще не так раскрасится! — махал он тесаком.

Внезапно волколак снова оскалился и подался вперед. А в следующий миг Череда вскрикнул, увидев, как кулак с ножом пропал в страшной пасти. И ведь умудрился оборотень ухватить так, чтоб лезвие оказалось снаружи, да плашмя промеж страшных зубов! Запястье пронзила острая боль — клыки вошли в плоть. Староста попытался освободить руку, но только сделал себе хуже. Взревел. Заколотил по морде другим кулаком — впусте. От боли из очей посыпались искры. Череда с ужасом понял, что волколак вот-вот его сожрет, и зажмурился, молясь богам, чтобы переход в Вырай не был особливо тяжким и долгим. Однако вдруг ощутил, что гигантские зубы оставили ноющую, но все же целую руку в покое.

Что такое? Череда разлепил веки и точно ошалел — его и волколака окружило множество гадов. Он мотнула головой, но те не исчезли. Никогда прежде староста не видал столько змей в одном месте. Невозможно было различить земли под этой движущейся серебристой массой. Череда замер. Ну вот, теперича уж точно ему от Паляндры никуда не скрыться. Однако ни одна змея его не трогала. Все до единой они ползли к волколаку, точно по чьему-то велению, по некому наусканью. Зверюга без устали перебирал лапами, жалобно скулил и трясся, силясь скинуть с себя блестящие извивающиеся веревки.

Ведьмовство! Как есть ведьмовство!

А дальше волколак громко взвыл и понесся прочь. Череда толком не поспел обрадоваться, как в очах потемнело, ноги подкосились, да разум накрыло серой благодатью.

— Может, тут остановимся? — Воста указала на тихий закуток. С одной стороны его укрывали кусты шиповника, с другой — камыш.

— Дивно! — обрадовалась Милава. — Тут нас никто не найдет. И до воды, ежели чего, рукой подать, и с лесу никто не приметит.

Ворожея опустилась на мягкую траву. На тело навалилась усталость. Захотелось сомкнуть веки и отдаться сну до самого утра.

— Ты что это? Никак спать удумала?! — Воста уперла руки в бока, нависая над Милавой.

— Устала.

— Э, нет. Так не пойдет. Пойдем купаться!

— Купаться? — вытаращилась на смуглянку ворожея. Чего-чего, а лезть в прохладную воду ей нынче хотелось меньше всего.

— Давай-давай, подымайся! — Воста потянула Милаву за рукав. — Проплывем малость. Грязь да страхи смоем!

Ворожея поглядела на подружку — надо ж, веселится! А еще недавно подпирала стволы и ненавидела вокруг себя всех и вся. Настрой смуглянки невольно передался и Милаве. И правда, чего это она? Точно старуха, лечь и уснуть вознамерилась. Ведь радоваться есть чему — в памяти вдруг возник образ Алеся…

— Уговорила, пойдем. Ведь есть отчего ликовать. Из ямы сбежала!

— Да ладно из ямы. Паляндру вокруг пальца обвела! Дважды! — поправила Воста и улыбнулась.

Девицы захохотали, но тут же смолкли и испуганно прислушались. Кажись, никого не привлекли. Милава припрятала свою суму в кустах и направилась следом за смуглянкой. Водяной сарафан реки поблескивал затейливой вышивкой — мелкой рябью. Недавняя усталость испарилась. Подружки, словно наперегонки, скинули одежу да в исподних рубахах прыгнули в воду. Приятная прохлада обволокла тело и потянула к середке реки. Ворожея не перечила. Смуглянка оказалась права — мерное покачивание избавило от грязи, пота, страхов. Милава с удовольствием перевернулась на спину. Луна шаловливо выглядывала из-за своего одеяла, но полностью не обнажалась, точно сами девицы, не посмевшие купаться нагими. Ворожея расслабилась. Голова оказалась наполовину в воде. Коса намокла и отяжелела. Веки закрылись сами собой. Милава без остатка отдалась мягкому течению. Воста плавала неподалеку.

Эх, как хорошо. Вот бы век так провести. Но Вирник точно не разделял таких мыслей — внезапно коса зацепилась за что-то. Коряга? Так высоко? Милава вздрогнула и попыталась поднять голову. Не вышло. Отрыла рот, чтоб покликать на подмогу Восту, но рот тот же час заполнился водой. Давясь и захлебываясь, ворожея забарабанила по воде ладонями, надеясь, что смуглянка услышит призыв. Косу тянуло глубже. Вода устремилась в горло. Неужто великая Макошь так мало часу Милаве отмерила? Неужто тут и теперича оборвется ее жизненная нить? Ах, надобно все ж было отступиться от правил и поворожить на свою судьбу. Поспела бы тогда хоть Восту да Алеся научить, как оборониться.

Девица уже целиком ушла под воду, когда кто-то резко рванул ее вверх и вытянул на воздух. Кашляя и отплевываясь, Милава разглядела своего спасителя, точнее спасительницу. Воста! Хвала богам, узрела!

— Ты чего это? Иль плавать разучилась?

— Благодарствую, — прохрипела ворожея.

— Полно. У меня узелков столько нет, чтоб твои благодарности складывать. Сама до берега доберешься?

Коса свободно плыла за спиной.

— Да.

Смуглянка внимательно поглядела на спутницу, точно убеждаясь в правдивости слов, и отпустила. Девицы поплыли к берегу. Милаве не терпелось поскорей ступить на твердь. Вот искупалась так искупалась! Намокшая рубашка прилипла к телу, мешая выбираться на сушу. Воста вылезла первой и помогла подружке.

— Давай костерок, что ль, разожжем? Обсохнуть надобно. Ты вроде сказывала, что волколак боле не сунется. А селяне так и подавно из своих нор вылезти побоятся. Поди, трясутся в своих хатах, точно осиновые листы, — Воста улыбнулась, словно такой исход ее сильно забавлял.

— Давай, — неуверенно согласилась Милава, оглядевшись по сторонам. Кажись, и правда тихо. — Я только нашу полянку охранительными заклятьями обнесу, а ты покуда хворосту собери. Только не ходи далече.

Смуглянка кивнула:

— А ты в воду не лезь, а то ведь я могу и не услышать.

Милава опасливо покосилась на речку. Та мирно несла свою мерцающую воду.

— Добре.

Воста отошла за первые сосны. Ее светлая рубашка мелькала меж стволов. Милава достала из своего дорожного мешка нож и стала ограждать полянку, приговаривая:

Дальше Милава уселась в круге и, вглядываясь в речную рябь, покликала шепотком ласковым:

Тут же из воды показалась девичья голова. Милава сразу узнала в ней ту самую девицу, что являлась днем. Так вот, стало быть, кто ее к себе в гости тянул!

— Чего тебе надобно от меня? Не я тебя потопила. Худого тебе вовсе не делала. А ежели чем помочь могу — скажи.

Русалка что-то залепетала, но ворожея ни слова не разобрала. Ну, явно ж чего-то хочет. Вот только как уразуметь-то ее? Переняла бы бабкин дар, так поняла бы. Но надобно помочь. Ведь не отвяжется. А ежели русалка снова попытается Милаве так о своих горестях рассказывать, так и помогать станет некому. Поди, со ртом да легкими, полными воды, не особливо трудности разрешить получится.

Русалка вдруг нырнула, точно ее и не было вовсе. Разве что ряби стало малость больше. Но и та мигом рассеялась. Милаву не отпускало ощущение, что она уже видела эту девицу прежде.

— Ты чего это? Никак русалок выглядываешь? — усмехнулась Воста, сбрасывая хворост наземь. Милава замотала головой, чувствуя, как по лицу разливается краска. — Пойду еще насобираю. А ты покуда распали огонь.

Ворожея принялась поскорей разжигать костер. Воста бросила еще один внимательный взгляд на спутницу и снова скрылась в лесу. Верные кремни не подвели — и Милава уже грела руки да сушила рубашку, с удовольствием вытянув ноги у небольшого огонька.

— А-а-а! Милава! — донесся дикий крик Восты. — Помоги!

Ворожея выскочила из круга и понеслась к лесу. Но добраться до спутницы не успела — дорогу перегородил рыжий волколак. Она попятилась к реке. Уж к русалкам он точно не сунется! Ох, что ж он с Востой сделал? Смуглянка молчала, а огромная мохнатая спина не дозволяла ее разглядеть.

— Щекарь, — тихонько обратилась к волколаку девица, — Щекарь, ступай себе. Приходи на рассвете, я тебе помогу от звериной шкуры навсегда избавиться.

Волколак навострил уши. Но из пасти по-прежнему вырывался негромкий протяжный рык.

— Правда-правда. Меня этому мамка научила. Я смогу помочь. А хочешь, прямо сейчас от тебя эту напасть отведем?

Волколак мирно присел, закрыв пасть. Милава стала осторожно приближаться, как вдруг рыжая шерсть встала дыбом. А прямо пред носом девицы невесть откуда выскочил крепкий молодец. Его кулак сжимал тесак. Голова была замотана лоскутами.

— Алесь, погодь! — окликнула Милава. Но уже было поздно. Сын старосты и зверь точно слились воедино. Молодецкий рев и волчий рык смешались. Ворожея только и успевала в ужасе разглядеть то острый клык, то блеск ладной стали. — Перестаньте! Алесь! Кузнец!

Внезапно волколак громко заскулил и отпрыгнул, а там и вовсе скрылся за сосновыми стволами.

— Ты не ранен? — спросила Милава. Алесь, тяжело дыша, мотнул головой. — Воста!

Ворожея кинулась в сторону, где еще мгновение назад подружка собирала хворост. Огляделась. Ах! Раскинув руки, на спине лежала Воста. Даже издалече было видно, что беленая льняная рубаха вся пошла бурыми пятнами. Милава, точно во сне, опустилась на колени подле неподвижной девицы.

— Воста, — покликала она, осторожно касаясь тонкой кисти. В глубине души появился ответ. Страшный ответ. Ворожея склонилась ниже, приложила ухо к девичьей груди. Оттуда не доносилось ударов. Сердце смолкло навсегда.

— Неужто? — осторожно полушепотом спросил Алесь. Ворожея кивнула. По щекам потекли слезы. Эта странная холодная девица стала Милаве настоящей подругой. Столько для нее сделала: трижды Паляндру отвела, а ворожея так толком о ней ничего и не дозналась. Откуда шла? Чья родом? Даже сказать о смерти неведомо кому. Ворожея взяла в свои руки ладонь, из которой стремительно убегало тепло. Сын мельника присел рядом. Все еще тяжело дыша, он обнял Милаву за плечи:

— Надобно ее схоронить.

Ворожея подняла полные слез очи на молодца. Он был прав. Тянуть красавицу в деревню таким часом? Нет, уж лучше здесь. Только бы лопатой разжиться.

— Давай ее покамест тут покинем, а сами к Виту за лопатой сходим. Да и он лишним не станет.

Милава замотала головой:

— Как же мы ее одну оставим, а ежели волколак вернется?

— Он уже сделал самое страшное. Не станет же он ее есть? Или?..

И ворожея и Алесь помыслили об одном и том же. Ведь пожрал же зверюга обоз. Ни лошадьми, ни людьми тогда не побрезговал — все по вкусу пришлось. Милаву передернуло — и она еще крепче сжала тонкую ладонь.

— Давай-ка ты уж сам сходи, а я тут тебя подожду.

— Нет, нет! А ежели он снова вернется.

— Не вернется, — воспротивилась ворожея.

— Ты уже так сказывала, а он вон — тут как тут! И почему ты его кузнецом кликала?

— После поведаю, ты не мешкай. Иди.

— Я не покину тебя одну! — Алесь распрямился во весь свой немалый рост. Его крепкое тело нависло над девицей, точно дуб над рябинкой. — Все равно ей уже хуже не станет. Пойдешь со мной!

— Ты не отец мне, чтоб повелевать. Я с ней в кругу охранительном укроюсь — там нас ни русалки, ни волколак, ни сама Паляндра не достанет.

— Зато Доморадовна и Хижа запросто!

— С чего бы им посреди ночи по лесам шастать? — Алесь был тверд, но и Милаву так просто не пронять, коли она сама того не пожелает.

— Слушай, — смягчился он, уразумев, что таким способом ничего не добьется, — я не хочу, чтоб с тобой что-нибудь случилось.

— Почему? — вопрос вырвался как-то сам собой. Милава сама опешила.

— Ты мне… — Алесь замялся, — ты… ты очень добрая и столько всего сделала для селян…

Не то хотелось услышать сердцу девицы, ну да не час теперича.

— Я смогу о себе позаботиться. Правда.

— Нет, думай что хочешь, но я от тебя ни на полшага. И раз так, то тесаком могилу вырою.

Больше не разглагольствуя, он принялся копать.

— Погоди, не надобно. Я пойду с тобой.

Алесь замер и осторожно сказал:

— Тогда ее надобно спрятать.

— Нет, мы возьмем ее с собой.

Сын старосты на миг напрягся, но тут же расслабился:

— Ладно.

— Погодь малость, я сейчас вернусь.

— Ты куда?

— Оденусь.

— А-а-а, — протянул Алесь, но отворачиваться и не помыслил.

Ворожея поднялась на ноги и неверной походкой направилась к костру. Огонь плясал и извивался. Ему не было дела до людской смерти.

Внезапно в голову пришла ужасная мысль — а ведь это она повинна в смерти смуглянки. Не пусти она Восту одну хворост собирать, сидела бы нынче та подле, живая да здоровая. На душе сделалось так тошно, будто Милава самолично забила подружку. Взгляд невольно упал на ладони, почудилось, что ладони в крови. Она взмокла.

— С тобой все добре? — послышался встревоженный голос.

— Да, — прохрипела Милава. Горькие слезы пеленой застлали очи, не дозволяя разглядеть даже всполохов огня. Она каким-то чудом нащупала сарафан, кое-как натянула на себя. Закинула за плечи мешок. Потушила костер. А ведь ежели б она переняла бабкин дар, то, возможно, сумела бы вернуть Восту, которая только-только очутилась на подступах к Выраю.

— Не горюй, Милава, — попытался утешить Алесь.

— Ты готов?

— Да.

— Тогда пошли.

Сын старосты подхватил Восту и направился следом за ворожеей.

Битый час Вит лежал на печи. Сон все не шел. Что ж, чему тут дивиться? Сначала купальская ночь, после день, наполненный странными и худыми событиями. Затем эта Кукоба. Но больше всего мельник тревожился за Милаву с Востой. И как только он решился их одних покинуть? Болван! Пустозвон! А тут еще и Алесь куда-то запропастился!

Внезапно в оконце постучали. Ага! Вот и он! Явился-таки. Мельник выглянул, но, как и в прошлый раз, никого не приметил. Стук повторился с другой стороны. Вит не стал боле метаться, а сразу отправился к двери, заготовив для шутника Алеся пару крепких словечек. Приотворил ладную охранительницу и ощутил, как волосы на голове становятся дыбом. Прямо на крыльце, кутаясь в лохмотья, ухмыляясь во весь рот, полный гнилых пеньков зубов, стояла Кукоба. Выпученные бельма, лишенные зрачков, точно таращились в самую душу.

Вит, хвала богам, не успевший распахнуть дверь, тут же в ужасе захлопнул ее прямо перед носом ведьмы.

Как же так?! Она ведь не могла охранительный круг пересечь!

Вдруг на тело навалилась такая слабость, что Вит не сумел и шага сделать. Ноги подкосились — и он с грохотом рухнул на пол.

Алесь громко сопел, но не признавался, что ему тяжело. Даже не просил подождать, чтобы дух перевести. Как бы то ни было, Милава этого почти не замечала. Всю дорогу к мельнице она бичевала себя на чем свет стоит. Сын старосты, видать, чувствовал, что со спутницей что-то не так, оттого и бросал на нее взгляды да словно постоянно желал о чем-то спросить.

Когда же показалась мельница, Милава вдруг сама обратилась к сыну старосты:

— А как ты у реки очутился?

— Так я, это… — замялся молодец, только что не покраснел, — я с самого начала за вами пошел. Ну не смог вас одних покинуть. Так и знал, что ты Вита прогонишь. Вот и следил.

— Подглядывал? — уточнила Милава.

— Нет, что ты! Я и не мыслил даже! Честное слово, когда вы купаться полезли, я отвернулся. Тогда, видать, волколака и пропустил, — посетовал на свою безалаберность Алесь. И тут же воспользовался подвернувшимся мгновением и сам спросил: — А почему ты волколака Щекарем кликала?

Ворожея помолчала. Не хотелось открывать чужую тайну. Ведь кузнец — явно обращенный и сам не ведает, что творит. А ежели Алесь его порешить замыслит? Иль по деревне разнесет? Нет, не должен. Алесь не такой. «А какой?» — едко спросил внутренний голос. Милава отогнала нежданный вопрос и решилась признаться. Все ж боле ей некому открыться. Разве что Виту. Но ведь Алесь уже слышал. Так лучше сейчас ему все растолковать.

— Я скажу все как на духу. Только дай мне слово, что не станешь делать худого, а меня послушаешь?

— Ладно, — согласился сын старосты, — даю.

— Волколак тот и правда кузнец ваш, — заприметив, как надломились его брови, ворожея поторопилась с объяснениями, — только, по всему видать, не по своей воле обращенный. Вот и рыщет по лесам да худое творит.

— И ты молчала? — вознегодовал Алесь. — И давно ты об том ведаешь?

— С купальской ночи.

— Почему же ты сразу об том не рассказала?

— А кто бы поверил «ведьмарке пришлой»?

Алесь засопел, подтверждая тем самым слова Милавы.

Скоро они выбрались к ветряку. Луна, давно выбравшаяся из облаков, щедро заливала светом округу, высветляя каждую лопасть мельницы, каждое бревно хаты Вита. Алесь поправил неподвижную Восту и подошел к крыльцу. Милава постучала в уже знакомую дверь. Но за ней не послышалось никаких шевелений. Она постучала малость погромче.

— Неужто пошел куда?

— Ага, как же! Забрался на печь, от нечистиков подальше, да спит давно, — Алесь громыхнул в дверь ногой, да так, что ладная створа угрожающе покачнулась — мол, ежели еще так сделаешь, как пить дать, с петель слечу. Но хозяин так и не отозвался.

— Да что ты там себе думаешь?! Отворяй, сказано! — взревел Алесь и продолжил пинать дверь. Удар на десятый защелка вылетела вон, за ней следом не удержалась и петля. Охранительница обиженно скривилась, обнажая нутро избы.

— Погодь, хватит, — вмешалась ворожея, остановив разошедшегося молодца, что уже снова занес ногу для удара. Она осторожно отворила качающуюся на единственной петле дверь и отпрянула. Прямо на пороге лежал навзничь Вит. Милава присела, приложилась ухом к груди и еле разобрала прерывистое дыхание.

— Жив, хвала богам!

— Что за напасть такая?! — округлил очи Алесь. — Да что ж тут такое творится, а? Да я этого кузнеца сегодня же своими руками порешу!

— Алесь! — одернула молодца Милава. — Ты мне слово дал. А я не велю тебе к кузнецу ходить и тем паче его убивать. Он не в себе. Ему помочь надобно. А покуда у нас и без того дел невпроворот. — Молодец смолк. Ворожея успела приметить только гуляющие желваки. И пусть! Зато не перечит. Покуда… — Ты лучше Восту положи на траву, и давай-ка Вита хоть на лавку затянем.

Алесь сделал, как велено. Милава запалила лучину и поднесла ближе к мельнику.

— Ты гляди… — Алесь даже очи протер, чтоб увериться, что не ошибся. Весь лик молодца покрылся гнойниками. — Совсем как у меня было. — Сын старосты невольно провел ладонью по своей щеке и облегченно выдохнул, не обнаружив там следов свежих язвочек. — Ты хоть его не трожь, вдруг заразишься.

— Не заражусь.

— Откуда ведаешь?

— Ведаю, иначе уже целое село бы занедужило.

Алесь почесал замотанную голову:

— Кто ведает, может, уже и занедужило… Я еще перед вечерей из хаты утек. Что нынче в деревне творится, одним богам ведомо.

— Я сейчас взвар сготовлю. Виту дам, тебе и сама выпью.

— А что это за хворь, ведаешь?

Милава долго оглядывала Вита: руки, ноги, спину… Но и после внимательного осмотра так и не сумела определить, что это за хвороба. Ну да ничего, сок покрик-травы самые страшные недуги отводит. Да и Алеся на ноги вмиг поставил. Значится, и тут не оплошает. Ворожея полезла в сумку, достала корень, сильно походивший на человека, и принялась за знахарство:

— А ты покуда Восту в хлев отнеси. Негоже мертвому подле живого лежать. Но и на земле ее оставлять нельзя.

Череда раскрыл веки — кругом княжила темнота. Некоторый час он без толку вращал очами, силясь припомнить, где он и что с ним приключилось. Запахи шептали, что в хате, но не в своей. Тем паче так темно под небом не бывает, даже когда луны нет. Староста попытался приподняться, но в голове так заныло, что он, застонав, снова лег.

— Эй, есть тут кто-нибудь?

Справа зашуршало. Кто-то поднялся и пошел к нему. На душе стало неприятно, а ежели этот кто-то сейчас кинется на него? И молчит же почему-то.

— Кто тут? — как можно тверже повторил вопрос староста, силясь не казаться напуганным. Но ответа снова не последовало. Череда в страхе сел, пытаясь не обращать внимания на головную боль. Чья-то прохладная рука легла ему на грудь и мягко толкнула, заставляя вернуться на подушки.

— Ты кто? Покажись! — попросил противящийся староста. Руку убрали. Кто-то удалился и запалил лучину. Череда зажмурился. А когда все ж таки проморгался, облегченно выдохнул:

— А, это ты, Яромила.

Прекрасная женщина подошла ближе и снова чуть толкнула его ладонью, призывая вернуться на тюфяк да успокоиться. Череда повиновался. Тем паче теперича страшиться было некого. Разве что Лютовера. Уж больно ревнив тот да жену дальше собственного подворья не пускает. Ну да староста тут не задержится. Сейчас малость отдохнет, с охотником словом перекинется и к себе вернется.

— Яромила, а Лютовер в хате?

Уже хлопотавшая подле очага хозяйка оглянулась и помотала головой. Староста в который раз подивился густым золотистым локонам, что обычно таились от чужих очей под намиткой, дивному лику, гибкому стану. А какая грация! Во всех окрестных деревнях — да что там в деревнях! — поди, среди рогачевских пригожунь, а то и среди волынянок такой грации вовек не сыскать. Меж тем Яромила, как радушная хозяйка, уже черпала из горшка остывшую вечерю и щедро лила в миску. Ну и даром, что снедь холодная, — не дело ночью печь топить. Ну, а уж стряпуха она знатная. Все бабы в округе от злости зубами скребут, а сами и близко вровень с ней не станут.

— А как же я тут очутился? — вдруг спохватился староста. — Неужто ты меня одна до хаты тащила?

Яромила кивнула. Череда только диву дался. Надо же, и как только у такой тоненькой женщины силенок хватило его, борова, в избу затянуть да на лавку закинуть? Меж тем хозяйка присела с миской к нему на лавку. Как и ожидал староста: от снеди дивно пахло. Он едва удержался, чтоб не напугать жену Лютовера и не накинуться на еду, словно волк на зайца посреди лютой зимы. Хозяйка набрала немного в ложку и протянула гостю.

— Что ты, — воспротивился староста, — я же не дитятко, сам поесть смогу.

Однако только лишь теперича он заприметил, что его правая рука ниже локтя оказалась недвижима. Кисть была перетянута чистыми тряпицами.

— Что это? — спросил он, но тут же вспомнил, как его ладонь разом с тесаком исчезла в клыкастой пасти. — А нож где?

Яромила указала на стол. Там лежал тот самый тесак, с которым староста от волколака оборонялся. А голова отчего болит? Видать, ударился, когда в обморок бухнулся. Надо же. Не раз в потасовках довелось поучаствовать, буянов разнимать. Пару раз калечен был, но вот чувств, точно баба на сносях, терять не доводилось. Вот это весть… Череда заалел. И заалел еще больше, когда, не сумев толком покормиться левой рукой, дозволил-таки позаботиться о себе Яромиле. Хотя в том оказалось немало приятного — женка его давно померла. А боле бабой он так и не обзавелся. Ну, захаживал порой к постояличихе. Но туда особливо не набегаешься. Добре, ежели раз на седмице к себе пустит. Ну, а коли чаще жаловать, так жениться надобно. А делать этого в другой раз староста намерен не был. Ему нытья да капризов Услады и так по уши хватало.

— А Лютовер скоро вернется?

Яромила пожала плечами. Так и мыслил староста, что жена охотника не много от него ласки ведает. Угрюмый, нелюдимый, он, поди, лишний раз и не приголубит. Вот дурак-то! Да такую бабу на руках носить надобно. Где ж это видано, чтоб и краса, и хозяйка, да характером смирная? И к людям добра. Даром, что немая, — это женщину только красит. Как есть дурак! Медведь, одним словом. И как это от одного мужика да бабы такие разные дети народились? Вон Щекарь — и в речи приятен, и ликом светел. А этот… Ну, разве что каждый в своем ремесле справен. Да только ведь у Лютовера не так давно все на лад пошло.

Староста с удовольствием доел вкуснющую похлебку да ложку облизал:

— Благодарствую, милая. Ладная ты хозяйка. Ты уж прости, что так вышло. Мне б Лютовера. Но коли не ведаешь, когда он вернется, так я лучше до хаты пойду.

Яромила замотала головой. В очах ее застыл ужас.

— А ты, часом, не слыхала ли чего? — сощурился староста. Пригожуня кивнула. — Неужто и тебе с волколаком довелось встретиться? — ужаснулся староста. Яромила мотнула головой. — Только слышала? Вой?

Она кивнула.

— Давно?

Снова замотала головой.

Стало быть, где-то поблизости рыщет. О боги, а что, ежели волколак за ним и ведет охоту?! Но с чего бы? Однако возвращаться в свою хату под покровом ночи как-то сразу расхотелось. Тем паче один раз Череда уже сошелся со зверем врукопашную. И стоит отметить, что чудом живым остался. Внезапно в памяти возникла кишащая змеиная масса. А это что еще за явление было? Неужто и правда сам Велес их послал? Хвала, хвала Велесу! Видать, на старосту у хранителя зверей и гадов свои планы имеются. Тем паче незачем просто так своей шкурой рисковать. Что ж, придется тут до утра остаться. Лютоверу это, конечно, не понравится, но ради лицезрения неземной красы Яромилы угрюмое сопение можно и потерпеть. Он откинулся на подушки:

— Твоя взяла. Спасибо тебе за уют да ласку, хозяюшка. Прости, что стесняю. По своей воле бы не посмел остаться.

Яромила хотела затушить лучину, но Череда ее остановил. Когда женщина ушла за занавесь, мужик довольно усмехнулся в каштановые усы, сладко потянулся. Вот близнецы ему завидовать станут. А уж Щекарь! Ведь каждой травинке в деревне ведомо, что он к жене братца неровно дышит.

А подушки-то мягкие, никак пухом набитые, и душистые какие. Староста сомкнул веки и с удовольствием представил, как Яромила своими тоненькими, почти прозрачными пальчиками собирает для них цветы, как золотит ее волосы солнце, как треплет их ветер… Эх, нет худа без добра.

Алесь не сводил с Милавы внимательного взгляда. До недавнего часу она казалась ему всего лишь простой девицей, но теперича… она манила его, волновала. Такая чарующая и такая пугающая в этом своем недоступном обычному человеку знании. Вон, точно изнутри зеленым пламенем светится. А очи-то, очи чернее самой ночи! Да горят точно два уголька. Достоин ли он, простой молодец, сын старосты, такой красы? Сумеет ли, примирится ли, ежели боги дозволят, с ее ремеслом?

«А Милаву почто не спрашиваешь?» — прозвучал внутренний голос.

Но долгих объяснений и не требовалось. Видел Алесь, как теплеют ее очи, когда он подле. Слышал, как бьется быстрей ее сердце, когда он приближается. Да и просто чувствовал, что тянется она к нему.

— А как же селяне? Как они воспримут замену Кукобы Черной?

Но и тут Алесь, не кривя душой, мог признаться, что люба ему Милава, оттого и безразлично, как к ней отнесутся соседи. А ежели потребуется, то он готов с ней и в ином месте, далече от родного села, счастья искать — лишь бы дозволила.

— Все, — девица устало присела на лавку. — Кажись, вызнала я, от кого хворь по деревне пошла.

— Ты это что ж, ворожила? — насторожился сын старосты.

— Так, ворожила. Ой, а что это у тебя в очах?

— А что там? Что? — осторожно пощупал веки Алесь.

— Да никак страх, — улыбнулась Милава.

Он расслабился и улыбнулся в ответ. Вот дурень-то! Набрал в голову. И тут же посерьезнел:

— Ну, так кто хворобу нагнал? Как его величать?

— Как величать, мне неведомо. Но углядела, что недуг наслала обиженная девица… Погодь! — Милава вытянула шею — хороша, точно лебедка. — И как же я прежде до этого не домыслила? А у Ружи, что пропала, какие волосы?

— Светлые, — заволновался Алесь, — а что?

— Вот и стало все на свои места! Это Ружа, — облачилась в слова догадка.

— Ружа? — сын старосты оторопел. Видать, чего угодно ожидал, но никак не этого.

— Так.

Милава выдохнула и поведала сыну старосты, как стала в купальскую ночь невольной свидетельницей предательства.

— Никогда я тебе не прощу такого предательства! Будь ты проклят! И весь твой род! Так она сказала. А поутру в реке я повстречала новообращенную русалку. Вот тебе и недуг. В селе-то ведь, почитай, все родичи, кто в первом, а кто и в седьмом колене.

На лике Алеся отразилось неверие:

— А как же дядька Рафал? Он-то человек пришлый.

— Может, просто заразился?

— Проклятьем?

— Да нет. Хворобой, что породило проклятье.

— А почему ж тогда не все занедужили?

— Хвала богам, что не все! Но я мыслю, что это дело часу. Кто ведает, что эта ночь принесет.

Алесь помолчал, и после некоторых раздумий неверие погасло.

— И что же теперича нам делать? Как же хворь отвадить?

— Надобно взвару побольше сготовить да опоить им всех. И чтоб кажный выпил, даже на ком ни единого гнойничка не сыщется — тогда недугу не в ком станет прятаться и он уйдет навсегда. А проклятье я ворожбой сниму.

— Но как же заставить всех выпить этого взвара? Наверняка сыщутся те, кто понесет весть, мол, отравить их хотят иль одурманить.

— Тут поразмыслить надобно. Одно могу сказать точно…

Алесь внимательно глядел, страшась даже дыханием сбить Милаву.

— Меня они слушать не станут и ничего из моих рук пить тоже. Потому только ты способен их надоумить.

— Кто тут? — испуганно спросил Вит и резко сел.

— Ш-ш-ш, — захлопотала вокруг хворого Милава, — ты еще слаб. Ляг, будь добр.

Мельник малость расслабился, заслышав знакомый голос, и тут же встревожился снова:

— Я видел Кукобу!

— Как это, видел? — Светлые брови Алеся недоверчиво надломились.

— Не может того быть, привиделось тебе, — предположила Милава, однако в голосе ее скользнула неуверенность.

Сын старосты незаметно показал ворожее, что не стоит слушать Вита — мол, тот башкой о половицу ударился, вот и померещилось.

— Молвлю вам. Видел! Как вас обоих теперича. А то и ближе! Собственными очами! И нече там кривляться, чай, не балаганщик, — Вит лег.

Подловленный Алесь пожал плечами.

— Но… Как же так? Мы ж все, как водится, сделали: и круги, и печать… — выдохнула Милава и невидяще огляделась. Алесь невольно отметил, что растерянность ей к лицу — такой хрупкой и ранимой он ее прежде не видел. Отчаянно захотелось быть подле нее всегда — сын старосты невольно приблизился.

— А где ты ее видел? — спросила Милава.

— Да тут и видел. Явилась ночью да затеяла со мной забавы — то в одно оконце постучит, то в иное, точно Алесь. Вот и решил я, что это он и есть. Добре, что хоть дверь чуть приоткрыл, лишь нечесаные седые патлы да очи без зрачков приметил, а то не бывать мне боле живым. Выпила бы кровь, и поминай как звали…

— Не надобна ей твоя кровь, Вит. За душой твоей являлась. Она ведь не захоронена, как подобает, вот и шастает. Доставит Паляндре с десяток душ, глядишь, та и расщедрится на подарок какой, — пояснила ворожея.

— Можно помыслить, что мне от таких разъяснений легче стало, — пробурчал мельник, передернув плечами.

— Я всегда подозревал, что не так ты смел, каким кажешься, — вставил Алесь и тут же потупился под укоряющим взглядом Милавы.

Вит только губы поджал. Отвечать на колкость не стал — то ли сил не хватало, то ли просто не пожелал.

— А как ты себя чувствуешь? — мягко спросила Милава, погладив мельника по руке.

Алесь, завидев это, шумно засопел. Ворожея усмехнулась, явно приметив его недовольство, но ладони не убрала, разве что гладить перестала.

— Все добре, благодарствую.

— Скажи, Вит, ты точно круг прочертил, ни одного кусочка не пропустил?

— Да где ж ему было за косой следить, ежели он занят был, — снова подначил Алесь.

— О чем ты? — не уразумела Милава.

Зато Вит, даже несмотря на побившие его лик гнойники, сделался в цвет спелой рябины.

— Он с Востой целовался, — хмыкнул Алесь.

— Не твое дело, — буркнул Вит, покраснев еще боле.

Милава только переводила недоуменный взгляд с мельника на сына старосты и обратно. Алесь расценил это, как желание узнать все, и потому продолжил:

— За хатой Кукобы.

Ворожея зачем-то потянулась к приготовленной мази и стала ее разглядывать.

— А ты иного занятия не сыскал, как за людьми подглядывать, — недовольно пробормотал Вит.

— Больно надобны мне ваши ласки, — отмахнулся Алесь. — Просто я за Милаву, э-э-э, да Восту волновался, потому и довелось на вашу пылкость любоваться.

— А ты уверен, что круг добре прочертил? — не глядя на мельника, спросила девица.

— Верь мне, Милава! Я все в точности, как ты велела, выполнил, — снова сел Вит.

— Ага, верь… Разве ты что-нибудь сумел разглядеть за лобызанием?

— Вот и надобно было самому проверить, — бросила Милава.

Алесь обиженно насупился.

— Кое-кому стоит научиться любезностям, — сказала ворожея.

— Было бы с кем любезничать, — пробурчал сын старосты, точно пытаясь испепелить Вита взглядом.

— А где Воста? — вдруг спохватился мельник. Милава и Алесь переглянулись. И то верно: Вит ведь ничего не ведает. — Чего притихли? Где она?

Милава взяла его руки в свои ладони:

— Нет ее больше. По заповедной дороге пошла.

— Как это?! Что с ней случилось? — вскочил Вит.

Ворожея опустила голову и севшим голосом добавила:

— Ее волколак задрал, когда она хворост для костра собирала.

Вит схватился за голову и заметался по избе. Ворожея грустно за ним наблюдала.

— И зачем только я вас одних покинул? Это я, я в ее смерти повинен!

— Нет! — округлила очи Милава. — Что ты! Ежели кто и повинен, так это я.

— Ты?! — разом спросили мельник и сын старосты, недоуменно уставившись на девицу.

— Это ведь я не воспротивилась, чтоб она со мной пошла. Я дозволила ей хворост собирать… — по щекам Милавы потекли горькие слезы.

— Перестань, — присел подле нее Алесь. — Ты ни в чем не повинна, так же как и Вит. Воста сама решила с тобой пойти. И кабы я вовремя не подоспел, то лежать бы тебе подле нее.

— Сделанного не воротишь, — выдохнул мельник и вернулся на лавку. — А где она?

— В твоем хлеву положили.

— Я хочу ее увидеть, — сказал Вит.

— Поутру, — вытерла слезы Милава. — Покуда ты еще слаб.

— С рассветом к батьке пойду, — перевел разговор Алесь, — да все ему поведаю. Уж он посоветует, как лучше люду обо всем растолковать. К тому же разом с ним мы скорее отыщем способ, как селян твоим настоем целебным опоить да хворь эту диковинную отвадить. Ну а ты, Милава, покуда у Вита схоронись.

Ворожея перечить не стала. На миг Алесю показалось, что она что-то замыслила, но он почти тут же отказался от подозрения — Милава уже вовсю хлопотала подле мельника.

Уже битый час Услада не находила себе места. И заснуть пыталась, чтобы ожидание занять, и косы трижды плела, а все без толку. Время тянулось и тянулось. Да ни Алесь, ни батька так и не вернулись. И больше всего она страшилась, что они уже не возвратятся. Эту пекучую думу она гнала от себя, как цепной пес бродячего кота.

Услада уже всем светлым богам молитвы да хвалу вознесла, но душа покоя так и не сыскала. Вот кабы на очи эта девка Милава попалась, так она бы разом всем пакостям да напастям конец положила! И чего батька с нею все цацкается? Никак приворотом тут попахивает. Все ж внучка Кукобы, ведьмарки черной.

Эх, ну где ж они подевались? К Лютоверу, что ль, податься?

Услада накинула гарсет на плечи да к двери подошла. Выглянула. Ночь глухая: сверчки молчат, соловьи трели таят. А темнота-то — хоть око выколи. Боязно одной идти. Притворила ладную охранительницу, скинула гарсет.

Снова не сидится. Сердце, что бешеное, колотится. Не, все ж надобно идти.

Услада взяла тесак, осторожно покрутила в руках. Здоровый! Лезвие ноготь режет. Хотя что оно супротив ведьмовства черного? Вернулась к сундучку. Достала оберег охранительный, что даже страшные чары отводит, да на шею вздела. Снова в гарсет облачилась. Отворила дверь и тут же отпрянула. На пороге стояла Кукоба: патлы растрепаны, в зловонные лохмотья кутается, бельмами вращает.

— Ты что же это? Никак оправилась? — заикаясь, спросила Услада, отступая да пытаясь дверь притворить.

— Лучше, милая, лучше. — Беззубый рот растянулся в злобной усмешке.

Вот уже порог миновала. Надо же, даже праха дедов не убоялась!

Костлявая рука потянулась к белой шее…

Только Услада не из робкого десятка народилась — почитай, кажный на селе ее крутого нрава отведал, — вот и теперича она особливо не растерялась, да как дала дверью по когтистой лапе. Только и старуха крепкая оказалась — ладная дубовая охранительница о кость ударилась да обратно отскочила, — злобная ухмылка шире стала. Но и после этого Услада не отступила: кинулась на незваную гостью с тесаком. Пальцы ведьмарки щелкнули — нож в сторону отлетел, о стену лязгнул да на половице упокоился. Прыгнула Услада к печи, оглянулась — нет Кукобы у порога. Но не поспела дочка старосты выдохнуть, как подле половица скрипнула. Обернулась, а это старуха к ней руки тянет. Отбежала девица к лавке, решето схватила. Мыслила им отбиться, но новый щелчок и его из рук выбил.

А ведьмарка все ближе. Рука снова к шее тянется…

Зажмурилась Услада, богам взмолилась.

А костлявая кисть уже горло обхватила. Паляндра круги нахаживает, скалится да облизывается. Заструились слезы из-под опущенных девичьих век. И вдруг ослабла хватка! Открыла очи Услада: ведьмарский лик исказился от ужаса.

От ухмылки и следа не осталось.

— А-а-а! — догадалась Услада и вытащила из-под рубахи оберег, вырезанный из рябины, что силой в купальскую ночь налилась. Наставила на Кукобу Черную. — Вон из хаты!

Ведьмарка зашлась в лихотряске, заметалась по избе.

Тут исчезнет, там появится. Да все со спины напасть норовит. Только и Услада не сдается. Вокруг себя волчком вертится да Кукобу к порогу теснит. А глотку луженую рвет так, что, должно, все озерницы в Гиблом озере взбаламутились:

— Вон пошла! Прочь! И не мысли тут снова показываться!

Схватила дочь старосты помело и ну им старуху гнать.

А рука у нее крепкая, силы хватит такую оплеуху отвесить, что духу впору вон вылететь. Недаром же в селе промеж собой тихонько шепчутся, что жених Услады от оных ласк к Зазовке в дебри утек. Рассвирепела дочь старосты, точно кабан лесной, охотниками загнанный, да как раскрутит свое оружие — не хуже лопастей Битовой мельницы. То по худой спине, то по голове с белесыми колтунами помело попадет. Убралась Кукоба из хаты. Даже дверь за собой притворила, чтоб разбушевавшаяся девка следом не увязалась. Остановилась дочь старосты. Воздух из груди со свистом вылетает, а на румяном лике довольная усмешка расплывается — отходила ведьмарку черную, ведьмарку страшную на чем свет стоит! Уселась на лавку и снова размышлять начала — идти к Лютоверу иль в избе батьку да братца дожидаться?

Уже которую ночь Домна не могла уснуть. И вроде за день так намается, что должна бы в беспробудную серость провалиться да до самого рассвета в ней проплавать. Ан нет. Прежде она все о Гедке размышляла: как пристроить мальца, чтоб он полезным селянам оказался, чтоб не гнали его со своих дворов, палками не лупили. Чтоб и после смерти мамки не пропал. Теперича из головы не шли слова Милавы. Неужто ее сыну Мокашь предначертала стать ведьмаком? Не этого Домна желала. Ежели раньше селяне с мальцом знаться не желали, юродивым клича, так нынче и вовсе отрекутся.

— Мамка, — позвал Гедка.

— Спи, сынок.

— Мамка, там за дверью Кукоба стоит.

— Откуда ведаешь? — напряглась Домна, да только ответ-то ей не больно надобен был — она уже не сомневалась в правоте сына. Ведь учуял он как-то змеюку под платком в яме. — А что ей надобно?

— По наши души явилась, — и так молвил это Гедка, точно о грибах да ягодах толковал.

— По души? — устрашилась Домна. — Иди ко мне, сынок, скорее.

— Ты не пугайся, она сквозь дверь не пройдет, — малец забрался к мамке под шероховатую простыню и прижался худым долговязым телом. — Вот-вот барабанить станет. — И только поспел сказать, как в оконце кто-то постучал. У Домны гулко забилось сердце. Она притиснула сына еще сильнее. — Ты не мысли, я не страшусь. Я ведь мужчина. Я и тебя обороню, ежели потребуется.

Женщина улыбнулась, на душе потеплело… Стук повторился в иное оконце. По телу побежали мурашки.

— Эй, Домна! — послышался взволнованный голос Череды. — Отвори мне дверь, скорее!

Староста? Ужас сам собой с хребта скатился. Домна села и принялась водить по полу ногой в поисках лаптя. Да где ж он?

— Скорей! — громче крикнул Череда.

— Не надобно, это не дядька Череда, — Гедка уцепился за рукав материнской рубахи и потянул обратно.

— Ты же сам слышишь.

— Верь мне, мамка! — постреленок изо всех сил тянул мать к себе.

— Домна, скорей, помоги мне! — взвыл староста.

— Перестань, Гедка! Ты же сам слышишь, ему подмога надобна, — мать рванула рубаху, но избавиться от цепких ручонок оказалось не так-то просто. — Отпусти! Кому велю?!

— Мамка, это Кукоба гласом старосты молвит. Не отворяй, мамка!

Домна почуяла, как испугался малец. Никогда прежде она не слыхала, чтобы он так страшился. Даже когда его каменьями забить хотели. Она остановилась в нерешительности.

— Домна! — староста закричал так, точно его на части рвали. А ежели все ж Гедка ошибся? Что, ежели сам еще в своем даре толком не разобрался? Что, коли это Кукоба на мальца ворожбу насылает? Так неужто Домна позволит, чтоб добрый человек пропал? Она кинулась к двери.

— Нет, мамка! — завопил малец и побежал следом. Домна стала как вкопанная. Рука легла на засов, но что-то внутри не дозволяло отворить.

— Ежели не веришь — выгляни в оконце, — повис Гедка на подоле матери. — Глас она подстроить умеет, но вот лик сменить не может.

— Домна!!! Забивают!!!

Домна подкралась к оконцу и осторожно выглянула. У двери стояла старуха в лохмотьях и орала гласом старосты. Ведьмарка мигом почуяла на себе чужой взгляд. Домна лишь моргнуть поспела, как страшный беззубый лик уже ухмылялся с той стороны оконца. Бельма точно в душу уставились. Домна попятилась. Гедка словно из-под половицы вырос. Стал прямо пред мамкой. На Кукобу глядит так, как кот на собаку, что чужой обед умыслила съесть. Ведьмарский рот скривился от злобы. Старуха подалась назад. Затряслась. Завизжала страшно. А после пропала, точно ее и не было.

— Что? Что ты сделал? — изумилась Домна, понапрасну выискивая за оконцем следы недавнего присутствия Кукобы.

— Приказал ей уйти, — пожал плечами малец.

Домна добрела до лавки и села. Она все еще с трудом разумела, что все случилось взаправду. Значится, быть Гедке ведьмаком. Но эта дума уже не терзала сердце. Ежели сын станет добрый люд от нечистиков оборонять, разве это худо? Тем паче Милава сказала, что он уже избрал путь света. Дышать вдруг стало так легко, точно Домна в светлом сосновом бору прогуливалась. Она залезла под льняную простыню и крепко обняла сына. В эту ночь она впервые заснула так крепко, как только могла мечтать.

Солнце уже было на пороге Навья — вот-вот черту перейдет и первым лучом разгонит мглу, погонит прочь туман над болотами.

— Тебе пора, Алесь. И гляди, будь осторожен, никому не открывайся прежде батьки, — наказала ворожея. Тот кивнул и подошел к двери. Напоследок обернулся и как-то тревожно глянул на Вита, а после и на Милаву. Даже было рот открыл, точно упредить хотел, но передумал и вышел на улицу.

Алесь огляделся, прислушался. Ведь покуда рассвет не занялся — нечистики все еще норовят человечьей душой овладеть. Но ни волколачьего рыка, ни шороха ведьмарских лохмотьев он так и не услыхал.

Широким размашистым шагом, крепко сжимая рукоять ножа, он направился к дому. Душа суетливо металась, никак не находя себе покоя. Не диво, после всего, что случилось за ночь. Надо ж, кузнец — волколак, Ружа — лиходейка, что село прокляла. Добре, хоть это выяснилось, теперича ведомо кого страшиться да чью хату миновать. И как там Цвет? Стало быть, он от родимого батьки на сосне хоронился. Вот ужас-то.

Алесь мотнул головой и решил перекинуться на куда более приятные думы — о Милаве. Он твердо решил, что, как только все напасти в деревне закончатся, расскажет ей о своих чувствах. Тут тянуть никак нельзя. Вон Вит хоть и лобызался с Востой, а все равно к внучке Кукобы тянется. Только и Алесь от своего так просто не отступится. Тем паче чует он, что и Милава к нему благоволит.

В деревне было необычно тихо. Ни петухов не слыхать, ни кошачьего хвоста не видать. Алесь и не памятовал, чтобы в селе когда-либо княжила такая тишина, и это на подступах нового дня. Скоро показалась родная изба. Сыну старосты вдруг почудилось, что он не видел ее уже очень давно, хотя покинул только вечером. К радости, он приметил в окошке свет — значится, с Усладой да батькой все добре. Подошел к двери, дернул за ручку.

— Кто там? — донесся настороженный глас Услады.

— Алесь. Отворяй!

— Ежели ты Алесь, то сказывай, что мы утворили в детстве, когда батька в Рогачев уехал?

— Дом Доморадовны заезжим купцам продали, — припомнил сын старосты.

Стукнуло — дверь отворилась. На пороге стояла бледная Услада. Ее напуганный взгляд так и шнырял за Алесем, словно что-то выискивая, затем остановился на брате и заметно потеплел.

— Заходи скорее, — крепкая девичья рука силком втянула богатыря в хату.

— Ты чего?

— Что у тебя с головой? Ой, да и с бедром?! — испугалась Услада, глядя на местами бурые тряпицы.

— А, это пустяки, — отмахнулся Алесь, сильно пожалев, что не снял повязки у Вита.

Лицо Услады потемнело:

— Это она, да? Эта ведьмарка на тебя нечистика натравила! Ко мне, значится, Кукоба явилась…

— Кукоба? — ахнул Алесь. — Давно?

— Да не так чтобы очень.

— Стало быть, ведьмарка-таки по деревне шастает, — пробормотал молодец. Хоть бы она ничью душу загрести не поспела. Надобно срочно Милаве о том рассказать!

— Да уж, кажись, совсем выздоровела иль просто ночью силой налилась. Еле спаслась от ее когтистой лапы. Хвала богам, оберег охранил! — Услада показала Алесю своего рябинового оборонителя.

— Не выздоровела она, Услада. Она померла!

— Как? — в ужасе отшатнулась сестрица.

— А вот так! Ладно, это после. Батька где? Разбуди его, дело есть.

— Так нет батьки дома.

— Как нет? А где ж он?

— К Лютоверу за подмогой да советом подался. Рафал ведь захворал, ведаешь? Да и не только он.

— Вон оно как, — присел на лавку Алесь. — И когда он ушел?

— Давно, — вздохнула Услада, — я уже и сама вся извелась. Тебя нет, батька где-то запропастился. Я ж и Кукобу впустила из-за того, что сама к Лютоверу идти собралась. Она меня на крыльце подкарауливала. Никак Милава ее науськала. Надо ж, только от одной ведьмарки избавились, как ей замена нашлась. Спалить ее надобно, покуда не поздно. Сразу мир да лад в село возвратятся.

— Перестань! — вскочил Алесь. — За что ты Милаву спалить хочешь? Тебе она чего худого сделала?

Услада притворно схватилась за сердце да такую муку на лике отобразила, что ее хоть сейчас бы в балаган с руками да ногами приняли.

— Почто ты так к сестрице родненькой? Не я ли за тобой с детства глядела? Не я ли твои пеленки стирала да любимой снедью потчевала, не я ли…

— Хватит, Услада! Не час нынче, — прервал Алесь любимую песнь сестрицы.

— И чего это ты ее так обороняешь? Неужто и тебя эта ведьмарка ворожбой облепила? — стала злиться Услада.

Алесю ужасно захотелось обелить Милаву в очах сестры. Родная кровь, понять должна. Нечего ей в общей массе несправедливости толкаться:

— Почему ты ее весь час ведьмаркой кличешь?

— А кто ж она? Давно ли она тебя каменюкой по голове огрела?

— То не она была, а Воста. И я заслужил. Поди не за добрые дела схлопотал.

— А хворь на село кто напустил? Обоз кто пожрал? — Руки в боки — да перечить бесполезно.

— Обоз пожрал кузнец, а хворь напустила Ружа! — открылся сестре Алесь. Пущай он слово не сдержал. Это ничего. Зато Услада все уразумеет и больше не станет Милаву выживать. А может, и вовсе подсобит.

Выпученные очи Услады непонятно как удерживались в глазницах. Молодец готов был поклясться, что уже почти видел, как они скачут по полу. Но вдруг округлое лицо сменилось подозрительной безмятежностью — и сестрица заговорила елейным голоском:

— Алесь, ты, поди, притомился. Присядь-ка на лавку. Я тут тебе вечерю на стол поставлю. А вон уже светает. Погодь чуток, я сейчас драников испеку, твоих любимых.

— Не надобно. Я к Лютоверу пойду.

— К Лютоверу? — взгляд сестрицы так и заметался по хате. — Ладно. Авось и правда батьке подсобить надобно. Только прежде подправь вилы.

— Вилы?

— Ага, — улыбнулась Услада. — Надобно сено в стог сложить, а они совсем разболтались.

— После, — Алесь встал и направился к двери.

— Погодь, там делов-то всего ничего. Скотину кормить надобно. Не руками ж мне его тягать. Что, ежели ты нескоро вернешься?

— Скоро вернусь, — пообещал Алесь.

— Ну, я прошу тебя, — заныла Услада. Вот же неугомонная!

— Ладно, где они?

— Как где? Там, в сарайчике, — махнула рукой сестрица.

Алесь выдохнул и пошел в сарай. Отпер дверь и шагнул внутрь. Темно.

— Эй, Услада, лучину принеси — не разглядеть ничего.

— Уже!

Что-то скрипнуло — стало совсем темно. Алесь обернулся и толкнул дверь, но створа даже не скрипнула. Что-что, а двери у старосты везде стояли ладные. Еще бы, им ведь добро охранять!

— Эй, Услада, что за шутки? Отопри!

— Нет, Алесь. Совсем ты умом тронулся. Эта девка тебя зельем до одури опоила. Так не видать ей моего брата! Я тебе помогу!

— Да ты, никак, сама спятила! Отопри, говорю! Не то дверь вышибу!

Но ответа не последовало. Вот баба дурная! Алесь, насколько позволил сарай, разбежался и бросился плечом на цельный дубовый пласт. Но тот даже не скрипнул. Еще один бросок. И снова. Плечо засаднило. Пришлось другим боком на дверь налегать. Но ни охранительница, ни петли, ни крепкий замок, что выплавил на спор кузнец, так и не поддались.

Вот болван! Вот дурень! Ну зачем он Милаву не послушал? Усладе хотел очи раскрыть. Раскрыл. Что теперича делать? Как отсюда выбираться? Родная кровь, ага, как же. Вот же дурная баба! Недаром батька Усладе час от часу по носу щелкает, чтоб место свое не запамятовала. Добре, что он хоть не открыл, что Милава у Вита укрылась.

— Услада! — заорал молодец что есть мочи, — отопри, кому говорю!

Но сестрица то ли не желала отзываться, то ли попросту ушла. Алесь снова попробовал вынести дверь, но и эта попытка оказалась напрасной. Перевел дух.

Очи малость попривыкли к темноте и сумели различить кой-какие инструменты. О! Для топора самая работенка. Как же добре, что Алесь его в сени не перенес. Сын старосты пальцем проверил остроту. Эх, жаль дверь, но ничего не поделаешь. А как иначе супротив бабской глупости выстоять? Хотя, чего душой кривить, и своей тож. Размахнулся молодец и как вдарил по дубовому пласту. Рубило глубоко в толщу вошло, видать до самой середки достало. Выдернул и снова повторил. На десятый раз у сарая заверещала сестрица:

— Что ты делаешь?! Такую дверь днем с огнем не сыщешь! Теперича же только на дрова и сгодится.

— Отворяй, Услада, все равно ведь вылезу!

Закряхтела, заругалась девка, но все ж уступила. Алесь вместо красного словца помахал пред носом неуемной сестрицы увесистым кулаком. Услада обиженно пробурчала:

— Теперича на себя пеняй. Я как лучше хотела: пыталась тебя из лап ведьмарки вызволить, но ты сам, точно баран, на погибель идешь. Да еще радуешься да обороняешь мерзотину.

— Хватит! Ежели еще чего про нее дурного кому молвишь, пожалеешь!

— Вот она, благодарность! — фыркнула Услада и высказала вдогонку удаляющемуся братцу: — Я завсегда ведала, что ты на девок падок. Но чтоб так душой прикипел да сестру родную ни во что не ставил — то впервые.

Меж тем Алесь уже оказался на подступах к хижине Лютовера. Вдруг что-то легло на ногу. Молодец опустил голову и замер. Сапог переползла гадюка. Надо ж, как гадина осмелела! Алесь хотел уже ее скинуть, но змеюка как ни в чем не бывало дале подалась. Что за диво? Человека не страшится. Сын старосты подошел к крыльцу, но вдруг услыхал что-то странное. Он даже не сразу уразумел, что именно его насторожило и заставило, пригнувшись, до ближайших кустов шиповника добраться да там затаиться.

— Как смела ты чужого мужика на ночлег оставить?! — негодующе пророкотал Лютовер. — Я тебе ясно велел — без меня никого в хату не пускать! И самой со двора ни ногой!

— На него волколак напал, — послышался дивный женский голос.

— Да хоть сотня нечистиков разом!

— Он все равно уже домой ушел, — спокойно ответила женщина.

Неужто Яромила?! Так она говорить умеет?! Ох, не зря батька на Лютовера косо глядел. Чуял он: есть что скрывать охотнику.

— Тебе муж велел, стало быть, должна выполнять наказ!

— Все равно придет час — и я покину тебя, — точно пропела Яромила.

— Этого не случится! — Лютовер гаркнул так, что даже Алесь в кустах отпрянул. Никогда прежде он не слыхал, чтоб охотник так негодовал. И почему Яромила ни с кем беседы никогда не вела, почему немой прикидывалась? — Я снова в лес пойду, — добавил Лютовер куда спокойнее и тише.

— Все мало тебе дичи? Злата уже девать некуда, — молвила Яромила. Глас ее точно из звона тысячи колокольчиков сплетен был. Ежели б сказала за ней идти — Алесь бы не воспротивился. Сын старосты мотнул головой, сбрасывая наваждение. Чего это он?

— Не твое дело! — буркнул Лютовер. — Я уйду, а ты чтоб больше не смела никого у себя привечать — ни живого, ни раненого, ни мертвого. И чтоб снова рот на замок!

— А волколак-то по твою душу приходил, — предостерегла женщина. — Что, ежели отыщет тебя в лесу? Никто и костей не соберет…

— Я сказал: нема точно рыба, — Лютовер толковал негромко, но столько в его словах затаилось угрозы, что Алесю стало не по себе. — И шкуры к кожевенникам отнеси. Кроме близнецов, никуда чтоб соваться не смела! И гляди мне!

И как Яромила это терпит? Поди, не дремучие нынче времена. Давно б уже к старосте сходила — тот сумел бы управу на мужа-лиходея сыскать. Но тут Алесь призадумался. Никогда он не примечал, чтоб жена Лютовера синяки прятала иль слезы утирала. Значится, не бьет. Неужто у него такая любовь странная? Почто жене с другими изъяснять не дозволяет? И вот диво: страха-то в ее гласе не слышалось ни капли, а молчит завсегда, как велено.

Алесь так глубоко ушел в размышления, что совсем из яви выпал. Очухался, только когда у самого носа огромные сапоги траву вздыбливали. Молодец притих. Сильно запахло мертвой дичиной да зверьем. Хоть бы Лютовер не приметил. Охотник ведь ладный, стало быть, и слух, и взор — дайте боги каждому. Мужик-исполин вскинул на спину оружие, поправил нож на поясе и пошел к лесу. Но вдруг, когда уже голенища из доброй кожи почти миновали шиповник, брат кузнеца остановился. От напряжения Алесь запамятовал о том, что дышать надобно. Охотник вдохнул поглубже — точно принюхивался. Молодец понадеялся, что его не видно. Но раскидистые кусты чудились теперича такими редкими, такими голыми — сын старосты точно в самой середке поля, у всех на виду сидел.

Хвала богам, Лютовер потоптался-потоптался да и пошел в лес снова мешки дичью набивать. Алесь расслабился, пригляделся, но Яромилы нигде видно не было. Самый час восвояси убраться! И как это он с батькой разминулся? Молодец скоренько и тихонько пересек двор, добрался до пролеска, отделявшего хату охотника от села, и, оказавшись на Ласкавне, ощутил себя наконец в безопасности.

Что-то подсказывало: не надобно ни Лютоверу, ни Яромиле ведать, что он узнал их тайну. Пускай сами промеж собой разбираются. А Алесь станет держать уши востро — и ежели чего, сумеет красу от мужа-дикаря оборонить.

Так размышлял Алесь, направляясь в деревню и не замечая, как его провожают два зорких ока, не уступающие по синеве самым редким сапфирам, что только в самых глубоких жилах в рудниках северных гор добывают.

Насилу Милава от Вита ушла. Он и так и этак следом увязаться пытался — его не отпускало чувство вины за то, что Воста погибла. Ворожея пыталась было переубедить мельника, но все слова оказались напрасными. Вит, несмотря на слабость в теле и головокружение, каждый раз вскакивал с лежанки, пытаясь пойти за ней. Даже позолоченные солнцем верхушки деревьев не могли убедить его, что Милава будет в безопасности. Пришлось пойти на хитрость: она добавила в настой капельку сока сон-травы и дала выпить Виту, а как только его веки сомкнулись, сиганула во двор.

На всякий случай она заглянула в хлев. Воста недвижно лежала на сене. Ее смуглая кожа стала бледной, на лике застыло умиротворение. Милава пожелала смуглянке обрести в Вырае счастье. Когда-нибудь они снова встретятся и станут бродить по просторам седьмого неба, тогда ворожея обязательно испросит прощения за свой недогляд, закончившийся так печально. Кто ведает, авось у них с Витом что и вышло бы, авось растопил бы мельник ледяное сердечко, да Любмел[12] их счастьем наградил. Эх… Милава коснулась холодного лба подружки и, сморгнув набежавшую слезинку, вышла из хлева, плотно затворив за собой дверь.

Нынче ей предстояло несколько важных дел: сыскать кузнеца да начистоту с ним потолковать, к Руже сходить да успокоить ее. Конечно, проклятье снять нетрудно. Но коли Ружа и теперича обиду на своего любого таит, то, неровен час, заново селян разом с ним проклянет. И одним богам ведомо, какую напасть новое заклятье принесет. О русальем норове еще древние сказания молвят — чай, не мед. Извести целую деревню водяной деве что дивные локоны причесать — никакой мороки.

Но прежде всех дел надобно проверить бабкину хижину. Ведь, коли Виту не привиделось, по селу ночью разгуливала Кукоба. Стало быть, что-то в обряде Милава пропустила. Надобно ведьмарку успокоить. Конечно, когда ее захоронят, она уже никого тревожить не сможет. Но ведь кто-то черный дар перенял. Что, ежели он станет его применять только с худым помыслом? Ведь с такой-то силой можно кого угодно и днем поднять, даже из могилки.

Милава спешила к черному горбу изо всех сил, только что на бег не перешла. Что-то ее словно подгоняло. Даже ветер переменился и подталкивал.

Скоро запахло ведьмовством. Да так сильно, что Милаве на миг почудилось, что бабка и не померла вовсе. Шаг замедлился и претворился в осторожное семенение. Воздух словно загустел и окутал уродливую избу плотным одеялом. Точь-в-точь как в одном из Милавиных снов, когда она сквозь дебри прорывалась. У самой хаты ворожея остановилась, прислушалась — никаких звуков, никакого шороха, точно всякая птица да зверь за много верст этой хижины сторонились. Огляделась. Кольцо от косы да семена мака огибали избу и прятались за ней. Милава пошла вдоль обережного круга, дабы проверить — нет ли где прорехи. Внимательный взгляд уперся в разрыв. Чья-то нога затерла охранительную черту как раз настолько, чтобы ведьмарка могла покинуть свой двор и податься для сбора душ. Неужто это Воста с Витом случайно сделали, покуда поцелуем были заняты? Иль все ж есть тот, кто нарочно круги затер?

Ворожея, воспользовавшись уже кем-то проделанным разрывом, очутилась на подворье, а затем подобрала камень да, вдохнув поглубже, отворила хлипкую дверь. Та недовольно скрипнула, словно не желала пропускать незваных гостей. Милава подперла ее каменюкой и вошла в избу. Тут княжили слепая темень и затхлость. Гостья несмело подошла к бабке и ахнула. Кукоба лежала по-иному: на боку. Лик ее сморщился от недовольства. Почудилось, что бабка спешила добраться до своей хаты, спасаясь от солнца в благодатной тьме черного горба. И еле-еле поспела залезть на лежанку. Значится, все ж и правда гуляла по селу. Милава понадеялась, что все, к кому ведьмарка поспела заглянуть этой ночью, остались невредимы.

— И чего ж тебе, бабушка, неймется все? А может, все происходящее в селе твоих рук дело? — догадка шепотом соскользнула с девичьих губ. Милава коснулась сухой кисти. Вдруг узловатые пальцы обхватили ее запястье. Ворожея дернулась, но усилие было напрасным — костлявая рука оказалась крепкой, что камень.

— И помимо меня на деревне умельцы сыщутся, — проскрипел страшный глас, сменившийся отвратительным замогильным хохотом. Рот мертвячки не пошевелился. Милава рванулась что есть мочи. Когтистые пальцы нехотя разжались. Глас смолк. Ворожея, учащенно дыша, выскочила на двор. Сердце билось скоро-скоро. Но это не помешало откинуть камень и затворить дверь. Милава стала заново читать заговор и ходить вокруг черного горба кругами. В месте разрыва охранительного кольца она досыпала зерна мака, благо не запамятовала у Вита взять еще, на всякий случай. Покуда тот, кто разорвал черту не прознает, что тут побывала Милава, черная ведьмарка в село не сунется.

Алесь вбежал в свою хату. Батька с довольным видом ел еще дымящиеся драники, макая в густую сметану. Услада хлопотала у печи. Стоило ей заприметить вернувшегося братца, как она поджала губы и отвернулась.

— Хвала богам, цел! — обрадовался батька. — Садись, поешь. Да сказывай, что за дело у тебя такое срочное, что ты даже дверь в сарай разрубил.

Алесь плюхнулся на лавку и покосился на сестрицу — теперича он сильно сомневался, что при ней стоит об чем-то сказывать.

— Выйди, Услада, — велел Череда, правильно истолковав взгляд сына.

— Вот еще! — фыркнула та, деловито поправив намитку.

— Выйди, кому сказал! — малость прикрикнул Череда. Губы дочери задрожали, из очей полились соленые ручьи. Но отец остался непреклонен. — Иди на двор и там слезы лей.

Алесю было жаль сестрицу. И прежде он завсегда старался батьку сдерживать. Но нынче и думы такой не возникло. Поди, так куда проще и скорее. Услада выбежала на двор, громко хлопнув дверью.

— От где вредная девка! — в который раз подивился Череда и, мечтательно закатив очи, добавил: — Ей бы немой, как Яромила, стать — цены б не было.

Алесь только хмыкнул — уж он-то теперича точно ведал, насколько нема жена Лютовера, а затем все как на духу открыл батьке. Поначалу Череда лишь косо поглядывал. И только изредка его очи становились то шире, то уже. Затем, когда Алесь признался, что Вит может все подтвердить, да и померлых на безумство скинуть никак не получится, Череда перестал сомневаться.

— Вот что, сын, — промолвил Череда, затем смолк и тихонько подошел к оконцу, махнув Алесю, чтоб тот даже не пикнул. Выглянул. — Ах ты! Я тебе ясно велел: слезы лить, а не мужицкие разговоры подслушивать.

— Одно другому не мешает, — буркнула Услада и отошла от оконца подальше.

— Ну и девка! — возмутился Череда и вернулся на лавку. — Конечно, заставить люд выпить зелья надобно. Вот только не станем же мы по дворам ходить. Много часу это отнимет. Покуда кажного уговорим, день к вечеру клониться станет. А с покровом ночи прежние напасти снова оживут.

— А ежели нам собрать всех да дядьку Рафала с собой привести? Пущай он скажет, что его это варево целебное, хворь неведомую отпугивать! — обрадовался Алесь своей смекалке.

— Эх, сын, лекарь наш ведь тоже от недуга весь язвами покрылся.

— Неужто? — ахнул тот и голову повесил. — И что ж нам теперича делать? Кабы к вечеру все село от этой хвори не полегло, от мала до велика.

Череда задумчиво покрутил ус. Вдруг на самом дне его очей засветились слабые огоньки.

— Слушай. Нынче селяне все боле по хатам сидят. Кажный страшится недуга невиданного да зубов, что обоз изничтожили. А что, ежели Березка, что вчерась бегала к Рафалу и обнаружила его хворым, не поспела еще весть по деревне разнести? Она ведь только с батькой живет. Тот не из болтливых. А у любого ее и подавно родичи нынче в соседнем селе гостят.

— Ну и? — Глубокая складка пролегла поперек лба молодца.

— Вот пойдем-ка к ней да все выясним. Ежели все так, то нам ничто не мешает попытаться собрать весь народ у мельницы да Милавиным зельем опоить. Скажем, что оно от Рафала.

— Добре придумано. А коли станут пытать, почему самого знахаря не видать?

— Скажем, что кого-нибудь из больных лечит, — пожал плечами батька.

— Что ж, пожалуй, может выйти, — Алесь все еще сомневался, но иных мыслей в голову не приходило.

На том и порешили. Оказалось, что Березка и правда не поспела никуда сбегать. Она всю ночь просидела подле любого, молясь богам. Даже ее батька ни о чем не ведал. Алесь остался с ней, якобы для того, чтобы помочь. А староста, взяв у сына зелье, направился кликать люд.

С большим трудом, но селян все ж удалось собрать у мельницы. Череда даже подивился, что они особо и не противились выпить лечебного настоя. Все были перепуганы. Оказалось, что полсела слышало, как ночью по дворам рыскал волколак. Другие же слышали его пронзительный вой. А были и такие, к кому Кукоба в гости пожаловала. Люд вздохнул с облегчением и выстроился в очередь, испить взвара Рафала. Даже Хижа и Доморадовна не перечили — лишь настороженно переглядывались.

— Услада, — выдохнул тихонько староста.

Девица спешила к месту сбора. Ее ноздри трепетали, дыхание сбилось, лик исказился. Она явно шла с недобрыми намерениями.

И как же он да Алесь про нее запамятовали? Болваны!

— Давайте скорее, не мешкайте, — поторопил староста людей. Пущай бы как можно более поспело выпить взвару.

— Стойте, люди добрые! — задыхаясь, заорала Услада. — Это не лекарство, это зелье ведьмарское!

Хижа, чей черед настал пить, сузил очи и поглядел на Череду как на отравителя.

— Не слушайте ее! — сказал староста как можно уверенней и снова сунул миску с целебным напитком пьянчуге в лик. — Совсем рассудком помутилась.

Но Хижа отшатнулся.

— Не пейте! — орала во всю мочь Услада.

— Отойди в сторону, коли захворать желаешь. А другим не мешай, — Домна схватила миску и сделала глоток. Передала миску сыну. Тут же подлетела Услада и вырвала снадобье из детских рук. Мальчик утер рот рукавом — поспел-таки!

— Вы что, оглохли совсем?! — завопила она, гневно озирая селян. Она тяжко дышала, но ярость дозволяла словам слетать с ее губ. — Как бараны — делаете, что велено.

— Услада, уймись! — цыкнул на дочь староста.

— Боле ни за что не стану молчать! — крикнула та и вылила взвар на траву. Селяне охнули, оторопело глядя, как их единственный путь к спасению спешно уходит в землю.

— Что ты натворила, дура?! — завопил кто-то в толпе.

— Это я-то дура?! — губы Услады задрожали, но она сумела совладать с собой. — А вы ведаете, что только что пили?

— Лекарство, чтоб хворобу отвести. Его Рафал сварил! — Гедка пояснил так, точно дочь старосты, а не он носила славу юродивой.

— Ага, как же, Рафал! Рафал в своей хате лежит, гнойниками да язвами побитый. Коли не верите — ступайте, поглядите! — Люд схватился за голову. — А зелье это Милава сварила!

— Ведьмарка? Она ж в яме, — ахнула Доморадовна и, сузив очи, уставилась на Череду. — Как это разуметь?

— Да! Как? — зароптал люд.

— Погодьте, погодьте, я все растолкую, — староста сохранял спокойствие.

«Вот ведь влезла! Ну, когда все это закончится — на вольные хлеба отправится. Хватит! Надоело. Пущай сама со своей дурью мается, — решил Череда. — А сам жену кроткую присмотрю и заживу с ней тихо да мирно».

— Да что он вам растолкует?! — хохотнула Услада, уперев руки в бока. — Что он, что Алесь внучкой Кукобы приворожены! А Милава давно на свободе шастает! И бабку свою, Кукобу Черную, на ноги поставить умудрилась.

Взревел люд. Слова Услады совсем очи застлали. Схватили они старосту да к яме поволокли — мол, пущай в темнице посидит, авось приворот отпустит. А девку, как только поймают, в огонь разом с бабкой кинуть порешили. Хижа, так тот и вовсе вызвался охранять яму — дабы ведьмарка пришлая старосте сбежать не помогла.

Алесь мерил шагами чужую избу. Выглядывал то в одно, то в другое оконце. Батьки все не было видно. Одно радовало — Березка так переживала из-за любого, что не обращала на суету сына старосты никакого внимания, а то наверняка бы узрела, что уж слишком тот беспокоится. Когда Алесь и вовсе потерял счет времени, с улицы долетели голоса. Много голосов — приближалась толпа. Неужто что-то случилось? Он поспешил во двор. Точно! К дому спешили селяне, разгоряченные, переполошенные. Впереди всех шагала Услада. Вот тут Алесь догадался, что именно случилось. Он стал пятиться, покуда его не поспели приметить. Задом-задом. Да к лесу.

— Вон он! — заорал кто-то из детей. Люди всполошились пуще прежнего. Молодец не стал терять час и кинулся наутек со всей прыти. Он завсегда неплохо бегал. Но теперича бежать оказалось трудно. Бедро засаднило. Алесь прилагал все силы. На лбу проступили бисерины пота.

— Держи его! Хватай! Не дай уйти! — летело сзади.

Это подстегивало бежать что есть мочи. Впереди замаячили первые сосны. Добраться бы до леса! Хотя на что он надеялся? Люд собирался его настичь во что бы то ни стало. Бедро невыносимо заболело, нога слушалась все хуже, все чаще подворачивалась. Скоро Алесь уразумел, что ему не убежать. Тогда он остановился, вытащил из-за пояса нож и, выставив его перед собой, заревел так, что любой медведь бы бросился прочь:

— Не подходи! Зарежу кажного, кто ко мне сунется!

— Поглядите, он совсем от ведьмовства сдурел! На своих кидается! — завопила Услада.

Селяне не отступили. Пришел их черед за себя, детей да свои хаты биться. И они сделали выбор. Не достанутся их души ведьмаркам! Не жрать их плоти, не пить их крови нечистикам! Люд взял сына старосты в кольцо. Алесь вращался вокруг себя, стараясь никого не выпускать из виду. Богатырское сложение наводило трепет — покуда никто не решался сойтись с ним в схватке. Но чья-то рука подняла с земли каменюку, острый глаз прицелился, булыжник полетел. Глухой удар по затылку выбил из молодца сознание. Услада ахнула. Олянка заплакала. Могучее тело осело и завалилось на бок.

— Жив, — улыбнулся кто-то, потрогав шею и ощутив пульсацию тока крови.

Множество рук повытаскивали пояса и принялись ими связывать Алеся, тот застонал. Пред очами все плыло. «Милава», — пронеслось в голове. Хоть бы ее не поймали. Коли с сыном старосты так поступают, что же они сделают с ней, даже помыслить страшно. Его подняли и куда-то понесли. Алеся опускали наземь, когда он снова почувствовал свое тело.

— Спускай лестницу! Надо ж как вымахал. Я даже так на поле не уставал, — летело отовсюду.

— Выпустите меня! — голос батьки звучал, словно из-под земли.

— Пришел в себя? — кто-то больно лупил по щекам.

— Убери руки, — пригрозил сын старосты.

— Череда, принимай гостей! — рявкнул пьянчуга. Вот уж кто наслаждался происходящим. — Лезь давай! — Еще и тесак Алеся заграбастал. Услада топталась подле. Ее решительность, видать, несколько поубавилась. Она избегала глядеть на брата.

— Только попробуй нож потерять, — отчеканил Алесь. — Я тебе все зубы пересчитаю. Руки развяжите!

— И так слезешь! — хорохорился Хижа. — Иль на веревке спустим!

Сын старосты вздохнул и полез в темницу. Как же теперь Милава?

— Здорово, сын, — хмуро проговорил батька.

— Как же мы про нее запамятовали? — посетовал Алесь, указав подбородком вверх.

Череда пожал плечами и задрал голову. На них сквозь опущенную клеть глядела Услада.

— Выпусти нас отсюда! — крикнула староста.

Та грустно помотала головой:

— Вы меня еще благодарить станете!

Снаружи еще доносились обрывки разговоров, но разобрать, о чем именно толкуют селяне, никак не удавалось. Тем паче надсмотрщик, то и дело с нагловатой ухмылкой поглядывая на невольников, бросал им замечания да мерзковато шутил. Череда развязал сыну руки. Алесь принялся растирать запястья и на всякий случай спросил шепотом:

— Как выбираться-то станем? Нам ведь и подмоги особливо ждать не от кого.

— Среди селян я не приметил близнецов. Ежели они в добром здравии, то скоро сюда явятся. Поди, не дураки. Еще, мыслю, Домна могла б прийти. Но что она сможет поделать супротив мужика, даже такого дохляка, как Хижа? Щекарь, но он нынче Цветом занят. Лютовер, так тот наверняка в лес ушел. Впрочем, после того, как меня Яромила выходила, не уверен, что он спасать меня ринется. — Череда потер раненую руку. — Милава…

— Надеюсь, что Милава сюда не сунется — не то ждет ее беда, — Алесь вздохнул и опустился на землю подле батьки.

— Слушай, а ведь тут и соломы не было. И как тут Милава сидела? Хорошо, Вит…

— Что Вит? — горячо оборвал батьку молодец. Его очи претворились в узкие щелочки, а губы сжались.

— Ничего. Он супротив моей воли к ней сюда лазил, потчевал, да вот сена принес.

Алесь промолчал, стараясь не выдавать себя. Череда лишь усмехнулся в усы да сощурился, склонив голову набок:

— Добро хоть, Услада нашей беседы не слышит.

Алесь угукнул, до конца не понимая, что конкретно имел в виду батька, а затем предположил, потерев изрядно обросший подбородок:

— Может, Вит придет? Мыслю, болезнь его уже совсем отступила.

Староста снова усмехнулся и с пущим интересом поглядел на сына.

— Эй, Череда, мы сейчас слезем! — донесшийся сверху глас прервал размышления. Как и ожидал староста — близнецы оказались тут как тут.

— Никуда вы не полезете! — гаркнул Хижа. — Не велено!

— Кем это не велено? — возмутились близнецы.

— Мной!

— И давно ты у нас на селе главный?

— Я не на с-селе, — стал заикаться Хижа. — Я за яму и невольников отвечаю. И не пред кем-нибудь, а пред честным народом!

— Ты особливо не распаляйся, — охладили петушиный пыл близнецы. — На вот тебе подарочек — да не мешай. Мы только словечком обмолвимся и сразу назад. Никто и не приметит ничего. И нам добре, и тебе радость.

— Я что это вам, пьяница какой-нибудь?! — закричал страж. — Вы за кого меня принимаете? Я на посту ни капли!

— Дык на посту и не надобно. После расслабишься, — хихикнули братья.

— Нет!

— Ну, как себе ведаешь. А клюквинка-то у нас добрая, — точно промеж собой стали толковать кожевенники.

Никак уразумел пьянчуга, что никто его уговаривать не собирается, а заветная клюквинка уплывает прямо из-под носа, точно кораблик из бересты по звонкому ручью.

— Ладно! Давайте сюда. Я согласен.

— Вот и добре, — улыбнулись мужики и, сунув бутыль охранителю, живо принялись оттягивать клеть. Но только собрались лезть, как тот опомнился. С трудом оторвавшись от сладостного созерцания желанного напитка и поглаживания темной бутыли, он посуровел:

— Полезет только один.

— Но…

— Только один, я сказал!

— Ладно, — согласились близнецы.

Череда облегченно выдохнул и прошептал:

— Так оно и верней будет, а то мало ли чего взбредет Хиже в голову, еще учудит и всех тут запрет.

Один из братьев спустил лестницу и сполз по ней на дно ямы.

— Ну как вы тут, опоенные зельем? — кожевенник улыбался во все свои тридцать два зуба. А зубы-то у него были на редкость красивые. Ровные, белые.

— Ладно тебе подтрунивать, — притворно помахал кулаком староста. — Это ты еще не знаешь, где я эту ночь провел, — Череда многозначительно поглядел на приятеля.

— Эка невидаль, поди, у постояличихи ошивался.

— Не-а, — мотнул головой староста.

— Не час нынче, — оборвал пустое хвастовство Алесь. — Кстати, а что у тебя с рукой, все спросить забываю.

— После, все после, — спохватился Череда, точно вспомнив, где находится. — Нам бы выбраться отсель, да поскорее.

— Скоро этот пустомеля напьется, тогда и дорога откроется. Мы можем, конечно, и теперича его по башке стукнуть.

— Нет, — воспрепятствовал староста. — Башка у него, хоть и дурная, а так пропита, что и доброго кулака не выдержит. Еще не хватало. Да и мало ли вас кто видел? Не надобно, чтоб люд проведал, что вы с нами заодно. Пущай напивается. Он и часу не выдержит, как к бутылю приложится.

— А клюквинка и правда знатная — до вечера его не пробудимся, — улыбнулся кожевенник.

— Послушай, покуда мы тут томимся, надобно кое-что сделать.

Староста рассказал мужику про Восту да Кукобу. Велел девицу захоронить, а после собрать люд и ведьмарку как подобает в землю с колом в сердце отправить. Кожевенник ажно побелел, когда узнал про Кукобу, и облегченно пролепетал, мол, добре, что ни он, ни брат ночью к двери так и не подошли — лень взяла, а то нынче некому было бы спасать старосту да его сына.

— Ну, а улучите момент — отправьте к нам Вита. Пущай вызволяет.

Близнец кивнул и полез наверх.

Перво-наперво кожевенники порешили захоронить Восту. Подошли к хате мельника и постучали в дверь. Один из братьев указал на свежую щербину. Такая могла получиться только от знатного удара. Мужики переглянулись, насторожились — что, ежели с Витом какая беда случилась? Молодец он, конечно, крепкий, но и крепче бывают. Мало ль, какой бродячий лиходей решил чужим богатством разжиться? Особливо они взволновались, когда на их настойчивый стук из недр избы не донеслось даже скрипа половиц. Стало быть, иль ушел куда, иль беда случилась.

— Но ведь Алесь сказывал: слаб он еще после хвори. Значится, на печи отлеживаться должен.

— Не к добру… — вторил другой.

Стук стал сильнее. Но на зов кулаков в дверь все равно никто не откликался. Братья заглянули в оконца, обошли хату кругом, поискали хоть какие-нибудь следы, но ничего, что могло рассказать о том, куда подевался молодой мельник, не сыскали.

— И что теперича?

— Алесь навроде молвил, что девица в хлеву лежит. Пошли.

Братья отправились к хлеву. Осторожно открыли дверь — солнечные лучи ворвались внутрь, осветив неподвижную девицу и Вита. Кожевенники испугались, что тот тоже помер и бросились к нему. Но оказалось, мельник просто спал.

— Эй, Вит.

Мельник встрепенулся. Какое-то время бестолково вращал еще ничего не разумеющими после сна очами. Затем его лик постепенно начал проясняться.

— Вы как здесь?

— Пришли девицу хоронить.

Вит поглядел на Восту и, тяжко вздохнув, кивнул. Кожевенники долго не мусолили. Сделали все, как заведено. Выбрали место, вырыли яму, выстелили корой да листьями. После уложили померлую, как заповедовали еще пращуры, ликом к востоку, дабы ничто не мешало девице встречать каждый рассвет, покуда тело не претворится в землю и не даст новую жизнь.

— Ну вот, осталось только навес примостить, — сказал один из братьев, когда погребальная молитва уже вознеслась к богам. Вит смахнул скупую слезу. Мужики сделали вид, что ничего не приметили. Не повезло молодцу. Видать, по сердцу девка пришлась, а тут… А хороша была. Жалко.

— А покуда надобно снова люд сбирать.

— Зачем? — равнодушно спросил мельник.

— Кукобу хоронить станем. Надобно, чтоб все видели, что ведьмарка упокоение сыскала. А то так и станут страшиться до скончания времен.

— А ты, Вит, покуда к яме иди, — сказал другой кожевенник.

— Зачем? — рассеянно переспросил мельник. Братья переглянулись. Что-то совсем молодец плох. Кабы чего дурного не выкинул.

— Так Череду разом с Алесем в яму кинули.

— С чего это?

Близнецы мысленно порадовались, кажись, какой-никакой, а все ж в лике стал проступать интерес.

— Так Услада оклеветала. Сказала, что Милава их приворожила. Вот их и отправили в темницу отсиживаться, покуда чары не рассеются!

— А тем часом Милаву порешили сыскать да на огнище посадить! — вставил другой.

— Совсем сбрендили, что ли? Да ежели б не Милава, то я бы уже с вами не разговаривал! — Вит совсем оживился.

— Ты только об том никому не сказывай, — шикнули близнецы и огляделись — мало ль кто подслушать мог. — А то еще решат, что и ты под ее чарами. Нынче селяне всего страшатся. Потому доказывать им что-то бесполезно.

— Что я должен делать? — мельник завсегда был малым понятливым, потому и не стал больше на расспросы время тратить. — Еще надобно Милаву сыскать прежде разгневанных селян.

— Проверь, сморил ли дурман нашего трезвенника, — хмыкнул кожевенник.

— Наверняка сморил! Мы ж ему молодую клюквинку подсунули, — хохотнул другой. — А как убедишься, так и вызволяй узников. Надобно, чтоб ты поспел до того, как мы селян соберем.

— Добре, — коротко ответил Вит и направился к яме.

Братья не спеша пошли к селу.

Еще не добравшись толком до ямы, Вит приметил, что стражник, ежели и охраняет невольников, то только во сне. Громкий храп, изобилующий переливами, разносился далеко по округе. Мельник хмыкнул и на всякий случай попробовал добудиться «ответственного» стража. Но даже увесистый пинок под тощий зад не потревожил крепкого дневного сна. Ну, разве что на мгновение переливы сбились.

Не теряя времени, Вит отодвинул клеть, спустил лестницу. Староста и его сын без лишнего шума быстро выбрались наружу. Потянулись и подались к хате Вита. Надо ж, как быстро самые почитаемые люди на селе вмиг претворились в изгоев навроде Милавы, с той лишь разницей, что их, ежели поймают, в огонь кидать не станут. Мельник скоро собрал кой-чего из съестного, сунул в мешок веревку и выдал каждому оружие. Конечно, не супротив людей применять. Но кто ведает, с чем столкнуться доведется? Да и волколак подле рыщет. Череде, как и Виту, достался тесак. Ну а Алесь кое-как примостил к поясу топор, заверив остальных, что с таким оружием супротив волчьей пасти, полной острых зубов, выходить даже как-то сподручнее.

Оказавшись на подступах к лесу, троица услыхала отголоски люда, собранного подле мельницы, — кожевенники все делали, как уговорились.

— Чего звали-то? — загорлопанила Доморадовна.

— Да, зачем от работы оторвали? — вторили селяне.

Кожевенники, уложив наземь лопаты, разом взгромоздились на вещательную бочку. Подождали, покуда люд смолкнет, а уж после того начали толковать:

— Вы должны ведать — Паляндра прибрала к себе Кукобу. — Народ притих. — Но, как вам всем ведомо, теперича ее надобно должным образом схоронить.

По толпе побежали настороженные шепотки.

— Значится, она кому-то свою силу передала?! — ахнул кто-то в толпе.

— Известно кому! Внучке своей, Милаве! — вскинулась Доморадовна.

— Авось ведьмарка еще до Купалья померла! — вторила ей Услада. — Вот вам и хворь неведомая, и обоз пожранный!

— И то верно, — заволновались селяне.

— Говорила я вам: спалить ведьмарку пришлую надобно! — крикнула бабка. Ее лицо озарилось таким самодовольством, какое по свету искать станешь, да не сразу сыщешь. — Так нет же — вы все Череду слушали!

— А где Кукоба нынче? — спросила Домна, с трудом перекричав толпу.

— У себя в хате лежит, — разом ответили кожевенники.

— Откуда ведаете? — прищурилась Доморадовна.

— Вит сказал, — близнец решил, что не след покамест упоминать старосту. А то еще, чего доброго, не поверят иль их самих в яму кинут.

— А где ж он сам? — задала вопрос Услада.

Мужики пожали плечами, мол, какое это имеет значение. Дочка старосты, видать, не сыскав, к чему подкопаться, отступила от расспросов.

— Так что айда к хижине ведьмарки!

Люд нехотя закивал. Никто не жаждал схоронить нечистую, но и не узреть, как ее по всем правилам в землю кладут, — тоже не хотелось. Тем паче надобно все поспеть до прихода ночи. Селяне направились к лесу, добравшись до черной хаты, остановились. Кожевенники уже занесли ноги, чтоб пересечь охранительный круг, как Доморадовна зашипела:

— Погодьте!

Мужики в неразумении остановились, ожидая толкования. Бабка подошла к черте и ткнула в нее узловатым пальцем.

— Ежели вы ее переступите, то ведьмарка не даст нам покоя, станет кажную ночь по селу шастать.

— Откуда ты ведаешь? — с сомнением спросил один из кожевенников.

— Поживешь с мое — еще не такое разуметь станешь. Нельзя ее трогать. Нельзя туда соваться!

Близнецы замялись. Староста сказывал, что ведьмарка ночью шаталась по деревне…

— А давайте ее разом с хатой спалим! — предложил кто-то в толпе.

— И то верно! — тут же откликнулись другие.

— Нельзя! — отрезали кожевенники. — Вон деревья хату плотным кольцом обступают — пожар будет.

— Так вырубить их! — снова раздался голос средь селян.

— Это ж сколько времени займет! До утра не управимся, — тут же отверг мысль один из кожевенников.

— Да нет же! — прорезал боязливые шепотки звонкий голосок. Его хозяином оказался Гедка. Не обращая внимания на мамку, что пыталась его остановить, он таки пробился к самой хате. — Ее непременно надобно захоронить. Ведь охранительный круг кажный затереть сможет — вот тогда точно не видать покоя!

— А ну цыц! — зашипела на мальчика Доморадовна. — А ты попридержи своего юродивого!

— Не смей моего мальца обзывать! — крикнула Домна. Народ устрашился громких звуков — и со всех сторон во вдовицу полетели шиканья. Но женщину это уже не беспокоило. Теперича она точно ведала, что ежели кого тут и слушать, так только ее сына. — Его разум куда светлее твоего!

— Да ты совсем взбеленилась? Следом за сыном умом тронулась, коли подле померлой ведьмарки крик поднимаешь! — нашлась с ответом Доморадовна.

— Прекратите все! Незачем тут спор вести. Давайте-ка захороним ее, как пращуры велели! И дело с концом, — высказался один из кожевенников.

Люди одобрительно закивали.

— Снова! — хлопнула себя по бокам Доморадовна. — Коли так — я умываю руки. После пеняйте на себя. Ежели останутся те, кто пенять станет, — многозначительно заметила бабка.

— А что ты предлагаешь? — спросила Домна.

— Оставить так! Пущай ее хата ей могилой и служит. Через круг она не переберется — и деревню трогать не сможет.

— А ежели круг затрет кто? — уперла в бока руки Услада.

— Только одному человеку это надобно, — Доморадовна понизила голос.

— Кому? — нетерпеливо полюбопытствовали селяне.

— Внучке ее, Милаве!

— И зачем? Коли ты говоришь, она уже переняла черный дар, — Домна не покидала попыток завести размышления все ведающей бабки в тупик.

— Затем, что, покуда Кукоба станет по селу шастать да люд запугивать, Милаве никто не станет мешать черные дела творить!

— Этого никак нельзя допустить! — зашумели люди. — Ее надобно остановить!

— Но как? — взволновались другие.

— Ведомо как, — улыбнулась Доморадовна. К ней обратились лики всех селян. — Поймать да спалить!

— Вот болваны!

— Бестолочи пустоголовые!

— Ну что ты с ними делать станешь?!

Кожевенники на чем свет стоит ругали селян.

— И вроде ежели по одному, так и не совсем дураки.

— И поговорить можно.

— Ага, и чарку потянуть…

— А как толпой соберутся, так сразу тупеют. Точно наваждение.

— Иль волшба.

Близнецы переглянулись и пожали плечами — мол, а что, такое вполне могло быть. И дивиться тут особливо нечему, когда по селу волколаки шастают да мертвые ведьмарки. И продолжат шастать! А Кукоба так по вине самих селян. Это ж надо замыслить такую несуразицу — не дать ведьмарку захоронить, как завещали пращуры, да еще и внучку ее на костер отправить, а с той каждого, кто к хате сунется, — мол, раз сунулся, стало быть, приспешник.

— А ведаешь что? Надобно все ж нам возвратиться да силой Кукобу вынести! — предложил один из братьев.

Другой резко остановился, почесал голову:

— И то верно. Народ уже по хатам разошелся. А стражи никудышные — оглушить труда не составит.

— Может, просто свяжем? — Пшеничные брови сошлись на переносице.

— Тогда они нас выдадут остальным. На костер хочешь?

— Не, не посмеют, — засомневался кожевенник.

— А ежели посмеют?

— Пожалуй, твоя правда, оглушить вернее будет.

— Не, ну какие все ж болваны!

— Дураки!

Братья развернулись и направились к хижине Кукобы, только в обход.

Милава и так и этак пыталась выглядеть на подворье кузнеца. Пару раз приметила молодца, в котором из-за сплошной седины не сразу признала огненно-рыжего в недавнем минувшем Цвета. Он бестолково шатался из хаты в кузницу и обратно, словно никак не мог отыскать себе места.

— Эй, кузнец! — чей-то клич заставил Милаву схорониться за раскидистыми кустами шиповника. Ворожея отыскала в душистой растительности брешь и стала высматривать — авось про кузнеца что узнает.

— Нет его, — рассеянно ответил Цвет.

— А где ж? — удивилась постояличиха. — В такой час надобно в хате сидеть. Я бы и сама не пришла, но у меня замок в двери полетел. Надобно к ночи починить. Не то явится нечистик какой. А я все ж поодаль от деревни живу.

Цвет пожал плечами и уже развернулся, чтобы уйти, но постояличиха его остановила:

— А может, ты мне подсобишь? Ведь перенял батьковское умение. — На ее лике отразилась неуверенность в сказанном, но, видать, больше просить было некого.

Цвет поглядел на постояличиху такими очами, точно его попросили не замок починить, а забить кого-нибудь. Побледнел, замотал головой, затрясся, точно в лихорадке, да в один прыжок скрылся в хате.

— Совсем умом тронулся, — покрутила пальцем у виска женщина и подалась дальше по Ласкавне.

Ворожея дождалась, покуда та пропадет из виду, и подошла к хате кузнеца.

«Ничего, потерпи. Травки очистят твой разум, разбавят страшные воспоминания — и ты станешь прежним. Ну, почти», — подумала Милава и, убедившись, что никто ее не видит, коснулась двери костяшками пальцев.

— Я же сказал, что подсобить не смогу, — донеслось из избы.

Милава не отозвалась. Снова постучала.

— Я что, неясно сказал? — зло спросил Цвет и все-таки распахнул дверь, затем отпрянул.

Ворожея, приложив палец к губам, потеснила бледного, точно извалявшегося в муке, молодца. Притворила дверь.

— Чего тебе надобно? — проблеял Цвет, затравленно озираясь.

— Я помочь хочу, — спокойно пояснила Милава и прошла в избу.

Сын кузнеца поплелся следом.

— Вижу, совсем тебе худо сделалось после той ночи, — ворожея опустила мешок на лавку, развязала тесьму и принялась искать подходящие травки. Краем глаза она приметила, как расслабился Цвет, как невидящим взглядом зашарил по хате. — Есть у меня снадобье, оно поможет тебе к жизни возвратиться.

Цвет молчал, закусив губу, но прочь гостью не гнал. Милава прытко растолкла сухоцвет в небольшой деревянной ступке, высыпала в мисочку:

— Это проглотить надобно. И ничего не есть и не пить до самого утра. Сможешь?

Он перенял мисочку и долго вглядывался в нее. Затем все ж черпнул серо-зеленый порошок пальцами и отправил в рот, запоздало отвечая на вопрос кивком. Жевал не спеша, но не кривился, будто не замечал редкой горечи снадобья. Постепенно его очи заполнялись осмысленностью, а взгляд теплел.

— Ну вот и добре, — улыбнулась ворожея. — А завтра тебе совсем полегчает.

— Спасибо, — прохрипел Цвет и вдруг заплакал, горько, беззвучно. Милава про себя только порадовалась: то добрый знак — страшные воспоминания, что грызли его нутро, наружу полезли. Сын кузнеца утер грязным рукавом лицо, но слезы текли и текли.

— Скажи мне, а не ведаешь ли ты, где может быть твой батька? — спросила ворожея, когда на порозовевших щеках не осталось и влажного следа.

— Я его с вечера не видел. Сам тревожусь — не случилось ли чего. — Помолчав, Цвет добавил: — Вижу, врут люди — добрая ты девица.

Милава улыбнулась:

— Только об том, что я к тебе ходила, лучше никому не сказывай. Не то беду на себя накличешь.

Цвет не ответил, лишь помрачнел.

Ворожея стянула тесьму, закинула мешок за плечи и направилась к выходу.

— Куда ж ты теперича? — взволновался сын кузнеца.

— Батьку твоего сыскать надобно, — нахмурилась Милава.

— Может, лучше тут его обождать? И тебе безопасней, и мне… спокойней, — Цвет отвел очи, густо покраснев, словно повинился в трусости и устыдился ее.

— Нет. Пойду я, — Милава ободряюще улыбнулась и протянула руку, чтобы открыть дверь.

— Погодь, — молодец кинулся вперед гостьи. — Я с тобой пойду!

— Нет, ты его лучше тут жди. А то он вернется, тебя не сыщет — волноваться станет.

— Давай я хотя бы погляжу, чтоб никто подле хаты не крутился.

Милава кивнула и отошла в сторону. Сын кузнеца вышел на двор.

— Никого нет, можешь идти.

Ворожея миновала Цвета, пересекла Ласкавну и нырнула в лес. Теперича ей во что бы то ни стало требовалось найти кузнеца. Вот только где? Она решила пойти к капищам. Авось снова отыщет его где-нибудь там? Милава шла, прислушиваясь к каждому шороху, приглядываясь к каждому движению. Впусте. Может, поворожить? Но какой смысл, ежели она не ведает здешних мест так добре, чтобы по малейшему деревцу угадать, где именно прячется кузнец.

Вдруг за спиной что-то хрустнуло. Милава обернулась. Чей-то силуэт мелькнул меж раскидистыми елями. Она пригнулась и неслышно направилась к источнику шума.

Хруст стал смачнее. Милава подобралась ближе, отвела в сторону пушистую лапу и от болезненного удара в лоб упала навзничь.

— Ой! — воскликнул кто-то.

Перед очами все поплыло. Слезы против воли хлынули из глаз.

— Чего рвался-то? — пожурил Вит, подхватил ворожею под мышки и поставил на ноги.

— Ты как, Милава? — участливо спросил Череда.

Она раскрыла веки. Алесь сидел подле и тер ушибленную голову — да, что-то ему и вправду не везет. Точно сглаз чей-то. Надобно пошептать да отвадить. Не то пропадет иль так и будет биться, покуда совсем дурачком не сделается.

— Прости, Милава, не хотел я, — сын старосты подошел ближе к ворожее и обеспокоенно оглядел ее лоб.

— Да ладно. Чай, жива, — улыбнулась она.

— А мы ведь с батькой только из плена.

— Из плена? — насторожилась Милава.

— Ага, — улыбнулся Алесь. Вит фыркнул. — Благодаря Усладе оценили все прелести темницы. Хвала богам, остались на селе разумные люди… — сын старосты указал подбородком на мельника — тот засиял, точно яхонт на солнышке, — а то и сгнили б там, покуда тебя вся деревня по лесам ищет.

— Вот как, — невесело усмехнулась Милава. — Ну а Восту да Кукобу захоронили?

— Восту схоронили, — вздохнул Вит. — А Кукобу… Близнецы пошли люд собирать, чтоб всем селом схоронить.

Ворожея кивнула.

— Оставаться тут опасно. Люд в округе рыщет. Покуда тебя не изловит, не успокоится. Меня больше не слушает, — с сожалением сказал Череда.

— А может, нам рассказать всем, что ты ушла отсюда? — предложил Вит. — Авось тогда они угомонятся?

— И то верно, — поддержал Алесь.

— Можно, — согласился Череда. — Вот только говорить о том ты станешь. Поди, нас с сыном только на подступах к селу заприметят, как снова в яму кинут.

Вит нахмурился — видать, не сильно-то хотел от спутников отбиваться. Зато Алесю идея батьки, никак, очень понравилась:

— Так чего мы час теряем — пущай прямо теперича и идет!

— Погодь, — остановила Милава. — А взвар селяне выпили?

— Не все, — поведал Череда. — Услада помешала. Смуту внесла.

— А ведь еще есть хворые, — недовольно повела головой Милава. — Страшусь, кабы им совсем худо не сделалось. Надобно снова снадобья наварить да людям отнести. Не то Паляндра совсем разгуляется.

— И что ж делать? От нас они целебный напиток точно не возьмут, а Рафал…

— Вот дядьку Рафала и надобно на ноги поскорее поставить, — прервала ворожея Алеся. — Давайте вот как поступим: я взвара еще сготовлю, ты, Вит, пойдешь к врачевателю да поможешь ему хворь отогнать, а затем пущай моим лекарством люд лечит. Мы же покуда станем кузнеца искать. Надобно до ночи справиться. Не то совсем озвереет да снова на людей кидаться станет.

Мельник стал навроде тучи, зато Алесь ликовал.

— Это хорошо ты, Милава, придумала, — похвалил староста. — Надобно люду помочь.

Вит опустил плечи, шумно выдохнул и кивнул.

Укрывшись в густых зарослях, кои навряд ли могло пробуравить чужое око, Милава принялась готовить снадобье. Она строго наказала мельнику, как выходить Рафала.

— Ежели все пройдет, как надобно, то лекарь очень скоро придет в себя и иных вернет к жизни. Но помни, Вит, даже с этим напитком промедление смерти подобно. И не одной.

— Я понял, — твердо сказал мельник и, зажав заветный взвар под мышкой, поспешил в село.

— Даждьбог с тобой, — тихонько сказала Милава ему вслед. Алесь напрягся. Череда приглушенно хохотнул.

Как только Вит скрылся за елями, староста спросил:

— Куда теперича?

— К древним капищам.

— Зачем? — удивился Алесь.

— Недалече от них накануне купальской ночи я повстречала Щекаря. Он бился в агонии — претворялся в волка. Авось повезет — и теперича его там сыщем. А может, заговоренные клинки, через кои он перепрыгивал, как раз прикопаны именно там.

— А ежели не повезет? — спросил Алесь. Череда замер. Почудилось, что весь лес вдруг стих, притаился в ожидании ответа.

— А ежели не повезет… — выдохнула Милава, — тогда хоть помолюсь. Не отказали в помощи боги в прошлый раз, не откажут и нынче.

Кожевенники еле слышно прокрались к хате Кукобы. Они видели, как «бравые» охранители, съежившись в кустах, пугливо жались друг к дружке да не отвращали взоров от уродливого горба — обители ведьмарки при жизни и могилы после ее смерти. Братья переглянулись и решили действовать. Сжав в руках по камню, они приблизились к стражам почти вплотную — вот уже затылки оказались на расстоянии вытянутой руки. Осталось только занести кисть и опустить на головы жертв, что не ждали подвоха и опасности с иной стороны, кроме как обветшалой хижины. Близнецы так и сделали. Но заместо глуховатого звука (да как следствие обмякающих тел), камни погрузились во что-то мягкое. Близнецы недоуменно поглядели друг на друга. Подлог! Но догадка пришла слишком поздно. Кто-то крепко схватил близнецов да принялся связывать. Как ни отбивались мужики — ничего не вышло. Две пары крепких рук да ног не сдюжили с такими же натруженными руками да ногами, помноженными на два. Ну надо ж, в засаду угодили!

— А клюквинка ваша — дерьмо! — послышался знакомый голос. Хижа, почти не качаясь, вышел из-за кустов, где отсиживался, покуда кожевенников вязали по рукам да ногам. — Вы мыслили, что этот ход вам с рук сойдет? Нет уж! Дудки! Настал ваш черед заместо старосты с сынком в яме посидеть. И уж я расстараюсь, чтобы никто вам не помог оттуда выбраться, будьте покойны!

На языках близнецов созрели крепкие словца, которыми они бы щедро пригвоздили пьянчугу к сырой землице, вот только беда — кляпы мешали до рвоты.

— Ну а теперича, вы двое оставайтесь тут, караульте ведьмарку. Да глядите в оба — Череда с сынком на свободе гуляют. Как пить дать, захотят Кукобу захоронить. Мы ж покуда к яме отведем новых невольников.

— Ты тут особливо не командуй, ишь ты, староста выискался, — возмутился один из мужиков.

— А ты помалкивай. Где б ты сейчас был, кабы я не подоспел вовремя. Лежал бы на земле заместо этих чучел. — Хижа ткнул длинным пальцем с обгрызенным грязным ногтем в покоившиеся на мху подлоги.

Мужик прикусил губу, но выражение его лика не сменилось — и он, нахмурившись, сел на место свалившегося чучела. Рядом присел другой.

— То-то, — улыбнулся пьянчуга. — А вы давайте, шевелитесь!

Но кожевенники и не мыслили подчиняться. С чего бы? Они тоже в свой черед расстараются, чтобы дорога к яме Хиже запомнилась надолго. А уж когда высвободятся… Близнецы, точно сговорившись, упали наземь.

— Эй! Вставайте! Кому сказал?! — заалел от злости пьянчуга.

Братья нарочито вытянули ноги. Хижа поглядел на своих помощников, но те только пожали плечами.

— Вставайте! — сипловатый голос перешел на писк и сорвался. В бессилии пьянчуга пнул одного из кожевенников, но тут же отпрянул. Недобрый взгляд отогнал его аж на три шага.

— Ох, зря ты это сделал, — сказал один из мужиков.

— И я так мыслю, — поддержал другой. Охранители ведьмарской хаты довольно переглянулись.

— А ну-ка, берите их за руки да за ноги — и айда к яме! — распорядился Хижа.

— Вот еще! А как же Кукоба? — спросили охранители.

— Дотащите до ямы, а после вернетесь, — командовал пьянчуга.

— Не, не пойдем, — отказались охранители и устроились поудобней. У еще боле раскрасневшегося Хижи разве что дым из ушей не валил. Но он уразумел, что слушать его никто не собирался. И тем паче выполнять то, что он велит.

— Ну и нечистик с вами! Пущай тут лежат! — пьянчуга плюнул, развернулся и пошел в сторону деревни. Несостоявшиеся носильщики поплелись следом. Только охранители, открыв рты, молча, переводили взгляды с черного горба на связанных пленников.

Кузнеца сыскать не удалось. Милава попросила спутников схорониться подле капищ, покуда станет возносить молитвы — мало ли, кто их выследит, а так хоть двое сумеют скрыться да ее, ежели чего, вызволить. Череда и Алесь засели в кустах. Ворожея вынула из сумки травки, запалила их да стала обносить святыни. Сероватый дымок убегал вверх и, теряясь в вышине, доносился до самых богов. Его аромат привлекал высшие разумы к мирским бедам, кликал на подмогу, просил совета. Когда Милава достала ритуальный нож, староста с трудом удержал сына в убежище — тот так и рвался подставить для пореза свою руку.

— Надо ж было так втюхаться, — посмеивался Череда в усы. Но Алесь точно и не слышал того, не сводя очей с кружащейся Милавы. Она чувствовала его пристальный взгляд на собственной коже, он жег и ласкал одновременно.

Когда ритуал был исполнен, а боги пообещали свою поддержку, ворожея вернулась к спутникам.

— Ну и что теперича делать станем? — спросил староста и почесал затылок. — Я в опале впервые и впервые не ведаю, как поступить. Не мыслил, что доживу, когда селяне во мне заместо главы будут опоенного ведьмовством чурбана видеть.

— Ничего, Череда, все образуется, — мягко успокоила его Милава.

— Мне б твою уверенность, — вздохнул староста.

— Просто верь. Все помыслы рано иль поздно в жизнь претворятся, так пущай они будут светлыми.

— И то верно, — отчего-то вдруг охрип Алесь. Череда с благодарностью поглядел на ворожею, потрепал за щеку.

— А еще я могу увидеть, где теперича кузнец находится.

— Можешь? — Каштановые брови Череды взметнулись вверх. — Ведьмовством, что ль?

— Ворожбой, — поправила Милава.

— А есть разница?

— Есть. Да не в том суть. Беда в том, что здешние места я не ведаю добре, чтобы уразуметь, где именно прячется Щекарь.

— А мы ведаем, — Алесь сощурился, будто уразумел, к чему ведет Милава.

— Что ж, показывай, — нехотя согласился староста.

Ворожея полезла в мешок, достала пару кремней. Распалила костерок. Сыпнула туда какого-то порошка. Огонек сильно зачадил, поначалу серым, потом алым, бурым. Дым заклубился, поднялся над лесом, затем осел, пополз по земле.

— Надо ж, какой густой, собственных стоп не различить, — восхитился Алесь и поднял ногу, точно уже и не верил, что лодыжки остались в целости и сохранности.

— Ежели нас не приметят, — заозирался староста — он явно был не столь воодушевлен, — это будет чудо.

— Вдыхайте поглубже, — велела Милава. Мужчины склонились над костерком и принялись втягивать едкий дым, то и дело кашляя и отплевываясь. Ворожея тоже вдохнула чаду. Реальная картинка стала искажаться. Душа будто отделилась от тела и полетела блуждать по иным мирам, нашла кузнеца. Сжавшийся в комок, точно ребенок, он спал на пушистом мху подле гигантских корней какого-то иссохшего дерева. Кругом раскинулись болота. Тут не пели птицы. Все точно вымерло. Лишь зловонное дыхание Багника громким бульканьем час от часу разрывало тишину.

— Я ведаю, где он! — возглас Череды вернул всех в явь.

— И я. Кто это там?! — оглянулся Алесь, разобрав шуршание в кустах. Его громкий оклик заставил соглядатая подпрыгнуть и ломануться через бурелом прочь от костерка. Череда с сыном бросились следом, но ноги точно свинцом налились — самые простые движения претворились в невозможные, — они повалились один на одного, ругаясь и бестолково барахтаясь. Покуда тела начали повиноваться разуму, беглец скрылся из виду. Теперича нагнать его не представлялось возможным.

— Вы поспели разглядеть, кто это был? — спросил Череда. Милава и Алесь помотали головами. — Всенепременно доложит.

— Ну и пущай, — хмыкнул Алесь. — У нас и поважней дела сыщутся. Пойдемте скорее к Щекарю. Туда еще добраться надобно. Путь-то неблизкий.

— А поспеть до темноты важно. День уже за середину перевалил, — сказала Милава, глядя на небо, его синева стремительно густела.

Спутники затушили костерок и устремились вглубь леса. Скоро размашистый шаг сменился тяжелым хлюпаньем. Подошли к болотам. Алесь подыскал крепкий посох и отдал Милаве. Она, потупившись, приняла заботу. Руки на миг соприкоснулись. На девичьем лице проступила краска. Взгляд темных очей сам собой отворотился в сторону. Молодец нехотя отстранился и стал оглядываться в поисках посоха для себя. Череда тоже подобрал крепкую опору, что и крепкое дно сыщет, и спасение, ежели что, укажет.

— Нам туда. Давайте-ка след в след. Ты, Милава, за мной иди, — наставлял Алесь. — А ты, батька, замыкать станешь.

— Ты так не переживай. Поди, ведомо мне, что такое топь. Чай, всю свою жизнь на ней провела.

Череда усмехнулся, но Алесь, нахмурившись, все равно пошел первым. Милава последовала за ним.

— Эх, и надобно мне было новехонькие сапоги натянуть. Вот дурень, — попенял себе староста и ступил на мягкую, склизкую землю. — Чует мое сердце, за новехонькую пару близнецы все подробности про Яромилу затребуют.

— Можно помыслить, ты от них что-то утаить собрался, — усмехнулся Алесь.

Череда лишь улыбнулся, точно кот, объевшийся сметаной, да пригладил усы. Скоро болота обступили со всех сторон. И ежели поначалу еще попадалась растительность — кувшинки, ряска — да травянистые кочки, на коих можно было без страха дух перевести, то скоро все изменилось. Деревья претворились в коряги, а сочная зелень сменилась гнильем. Смрад стал почти невыносим.

— И чего это он так далече забрался? — нарушил тишину Алесь.

— Видать, чтоб не изловили, — предположил Череда и вздохнул: — Таких бед натворил.

— Я мыслю, что дело не в том, — сказала Милава.

— А в чем? — разом спросили батька да сын.

— Думается мне, что он от себя, а не от люда честного прячется.

— Как это? — не уразумел Алесь, с силой выдергивая ногу из вязкой жижи.

— Сдается мне, что он сам не рад такой силе.

— Хочешь сказать, что его кто-то зачаровал? — с надеждой спросил Череда.

— Так, зачаровал.

— Хвала богам! — воскликнул староста. — Не зря я в его неповинность веровал. Давно мы с кузнецом дружбу ведем. Еще детьми пакостничали да пред родичами после отвечали. Разом по болотам лазили, разом яйца у соседских кур таскали. А еще я завсегда над ним верх одерживал, хитростью одной — подсеку, а затем усядусь сверху…

— И кто? — прервал Череду сын.

— Вот это нам и надобно выяснить. Далеко еще? — огляделась Милава.

— Устала? — забеспокоился Алесь.

— Нет, вот только болота ночь быстрее окутывает. Да к тому ж, сам ведаешь, где нечистики убежище себе ищут. Поспеть бы.

Сын старосты кивнул и указал вперед:

— Уже недалече. Только через десяток шагов идти совсем трудно станет. Так что придется поднапрячься.

Спутники выпрямили спины, точно набираясь сил перед последним, самым важным рывком. Алесь не слукавил — здесь топь точно восстала супротив человека. Милава чуяла — недоброе это место. Ежели где и пируют нечистики разом, так непременно тут. Ворожея не подивилась бы, ежели б теперича из мутной жижи выглянула уродливая болотная русалка, которую разве что какой-то шутник к водяным утопленницам-пригожуням приравнял. Ведь всем ведомо, что трясинные девки и не девки вовсе. Старые, жуткие на вид, тиной облепленные, грязью перемазанные, под стать здешним княжичам: Багнику, Болотнику да Аржавеннику. Забрался же кузнец…

— А что, коли мы не поспеем? Вдруг Щекарь обернется волком да в топи увязнет? — поделился волнением староста.

— Вот и я того страшусь, — тихонько молвила Милава. — Потому и надобно поспешить.

— И давно вы у Хижи на посылках? — хмыкнул кожевенник, деловито скрестив ноги.

Охранители обернулись, но ответом не облагодетельствовали.

— Дожили. Всякий дармоед нынче старостой себя восхваляет, — поддержал брата другой кожевенник.

Стражи переглянулись, но вступать в разговор не стали, им велено было — хату Кукобы охранять, вот они и охраняют. А все прочее — не их дело.

— А что ж вы делать станете, когда ведьмарка на пороге покажется да на невидимую стену кидаться станет? — спросил близнец.

Стражники снова поглядели друг на друга. По их ликам пробежал страх. Но высказывать вслух свои думы они не решились.

— И откуда вам ведать, что тот круг никто не затер? Что, ежели защита уже снята?

— И то верно! Тогда вы первыми и отдадите ведьмарке свои души! — поддержал близнец.

Охранители заелозили — слова кожевенников их явно насторожили.

— И что вы предлагаете? — спросил один из стражей.

— Предлагаем захоронить ведьмарку, как подобает, по всем правилам, — тут же отозвались братья.

Стражи помотали головами:

— Нет. Нам было велено…

— Ой, да кем велено? Покуда у нас на селе еще староста главный, — прервал бестолковые рассуждения кожевенник. — А он велел Кукобу захоронить!

— Череда дурман-травой опоен!

— Да кто вам то сказал? Доморадовна? Нашли кого слушать! — стали злиться братья.

— Услада! — разом ответили охранители. — А она дочь старосты, между прочим. И попусту наговаривать на родного батьку да брата не стала бы! Всем ведомо, что она в Алесе души не чает.

— Услада… Да Услада просто ревнует братца к Милаве! — фыркнул кожевенник.

— И эта ревность вам дорого будет стоить, когда ведьмарка из хаты ночью выберется, — пообещал его брат.

Охранители с ответом не нашлись. Отвернулись и смолкли. Вот только по резковатым движениям, кислым минам да косым взглядам было ясно — не на месте сердца у стражей. И ночи они со страхом да трепетом в душах ожидают.

— И зачем только кляпы из ртов вытянул? — буркнул один из охранителей. Другой плечами пожал. — А станете и дале смуту сеять, так обратно рты заткнем!

Кожевенники многозначительно переглянулись. Мол, надобно помолчать малость — пущай эти тугодумы чуток поразмыслят. Глядишь, и дотумкают до чего разумного. Вот только чаяния близнецов оказались напрасными. Воздух стал заметно свежее. Тени удлинились. Солнце готовилось к отдыху. В гости просилась ночь. Ее верные слуги — сумерки потихоньку становились гуще. А никакого сдвига в скудных разумах покуда не случилось.

— Вы б хоть нам путы перерезали, что ли? — предложил один из братьев.

— Это еще зачем? — насторожились горе-охранители.

— А затем, чтоб отбиваться было чем! — не выдержав, гаркнул кожевенник.

— Не от кого отбиваться, — упрямо отозвался страж.

— Что ж, пеняйте сами на себя. День к закату клонится.

Последние шаги и правда давались с трудом. Милава хоть и провела большую часть жизни на болотах, а все ж в такую трясину забиралась нечасто — однажды подстреленную косулю из жижи вытягивала да еще как-то в раннем возрасте по глупости сама забралась да увязла. Добре, верный Бутав завсегда на страже был, он и подсобил из коварной мшары выбраться. Не то не видать бы ей больше солнца красного, не дышать воздухом свежим, не быть обласканной ветерком-тихушником.

— Вон, — шепотом сказал Алесь, указывая на здоровенное раскидистое дерево. Видать, некогда, еще будучи живым, оно радовало очи своей буйной зеленью. Нынче же огромные корни вперемешку со мхом создавали плотный и почти сухой островок. На нем и спал кузнец. Милава приложила палец к губам — мол, нельзя разбудить мастера, покуда они до дерева не доберутся, не то сбежит еще. Спутники стали двигаться малость медленнее, чтоб бульканье от их шагов не растормошило спящего.

Когда под ногами оказалась более твердая почва, люди дозволили себе перевести дух. Вот тут и открыл очи кузнец. Уразумев, что не один, он всполошился и, скоро перебирая руками да ногами, попытался убежать ползком. Но Алесь и староста поспели остановить его.

— Отпустите меня! — завопил пойманный. — Отпустите! — Щекарь забился с такой силой, что две пары крепких рук с трудом удерживали его на небольшом островке.

— Погодь ты! — прикрикнул Череда.

— Вы не разумеете! Отпустите! — вопил кузнец. Несколько раз то староста, то его сын пытались усмирить Щекаря, но у того словно втрое сил прибавилось. Никак волколачья кровь оживать к сумеркам почала. — Я опасен!

— Да ведаем мы все — успокойся! Мы ж помочь пришли! — рявкнул Череда, коему уже изрядно поднадоело перехватывать то ускользающее запястье, то локоть. Когда же кузнец умудрился подсечь друга и тот повалился наземь, а Алесь ценой разбитой губы еле поспел преградить путь бушующему соседу, староста разозлился вконец. С ревом, не уступающему волчьему, он, как в детстве, кинулся на кузнеца и сел сверху. Щекарь пытался высвободиться — впусте, — староста прочно облюбовал спину. И теперь каждый раз, когда друг отчаянно брыкался, лупил его по затылку той самой рукой, что совсем недавно чудом уцелела в зубастой пасти.

Милава уразумела, что кузнец не успокоится, покуда не сбежит. А этого допустить никак было нельзя. В волколачьей шкуре он сам себе не хозяин. Ворожея сняла мешок и выудила из него щепотку какого-то снадобья.

— Алесь, держи ему голову!

Молодец схватил кузнеца за уши. Тот заорал так, что согнал каких-то птиц с дальних деревьев. Милава сыпнула порошку прямо мастеру в нос. Тот разразился чихом, но биться, дергаться да кричать не перестал:

— Отпустите! Апчхи! Я опасен… апчхи… говорю же вам! Апчхи! Апчхи! Апчхи!

— Да ведаем мы! — очередная оплеуха, кажись, донесла-таки до разгоряченного мозга слова старосты.

— Ведаете? — Щекарь вдруг присмирел и перестал дергаться. Все мужики тяжело дышали. — Сними с меня свою тушу — чай, не малец.

— А ты дурить перестанешь? — недоверчиво спросил Череда. Кузнец кивнул. — Не слышу-у!

— Перестану, — вытолкнул обещание Щекарь. Череда осторожно слез с друга. Тот сел и, обведя всех взглядом, зарыдал.

— Ну, чего ревешь-то? — спросил Алесь.

Милава шикнула на чурбана и знаком велела и ему, и старосте хранить молчание.

— Дядька, чего печалишься? Откройся, мы тебе помочь пришли.

Староста кивнул, потуже затягивая перевязи на раненой руке.

— Помочь? Мне только огнище иль тугая петля на шее помогут.

— Что же тебя так опечалило? — Милава молвила ласково, точь-в-точь как ее мамка, когда она, будучи еще совсем маленькой девчушкой, болела. Такой тон успокаивал и настраивал на доверительную беседу. А теперича важно было волколачий норов хоть ненадолго присмирить.

— Дык, Череда молвил, что вам уже все ведомо, — он растер рукавом по лику слезы, перемешанные с болотной грязью.

— Ведаем, только авось и тебе найдется, об чем нам рассказать.

Щекарь кивнул — согласен, мол.

— Это ведь я, я волколак! — мастер вскинул подбородок и впился очами в старосту. Но Череда хранил спокойствие. И ежели кузнец мыслил, что лишь стоит ему признаться, как его тут же живьем спалят иль чего подобного, то он ошибся. Видать, уразумев это, Щекарь немного растерялся. Три пары очей глядели на него с сожалением. — Это я по лесам рыскал! И, по всему видать, это я на обоз напал, я родного сына малость на куски не разорвал…

Соленые дорожки снова побежали по лицу.

— Вот и вся правда. Можете теперича меня казнить. Сам хотел, вот только смелости не достает. Топиться пытался, так вода не принимает. Вон в болоте и то не вязну. Совсем человечий облик потерял. Ничего не памятую с купальской ночи. Точно этот зверь во мне ночью совсем человека изживает. Я ведь не хотел на людей нападать. Но только зверь, видать, по-иному решил — и брюхо свое ненасытное никак не набьет. Я перестал над ним властвовать. Теперича он сам по себе, а я сам… А тут еще Кукоба померла…

— Откуда про то ведаешь? — осторожно спросила Милава.

— Так сам видел. Еще на Купалье, — рукав снова приложился к лицу.

— А что тебе Кукоба? — встрял Алесь. Ворожея цыкнула на него — сын старосты стушевался.

— Так это ведь Кукоба меня в волколака обернула.

— Кукоба? — ахнули Череда и Алесь. Только Милава не подивилась. Догадывалась. — Но зачем?

Кузнец сжал губы и помотал головой.

— Что такое? — не уразумел Череда. — Давай сказывай. Нынче тебе ничего утаивать нельзя — самому себе только хуже сделаешь.

— Куда уж хуже, — горько вздохнул кузнец. Все насторожились. Щекарь тяжко вздохнул и опустил голову. — Я не могу вам рассказать. Это не моя тайна. Я пообещал никому из нашего села об том не сказывать.

— Но Милава ведь не из нашего села, — улыбнулся Алесь.

— И то верно, — опешил староста, с гордостью поглядев на сына — мол, достойная смена.

— Ну, вы тогда погуляйте, что ли, — извиняющимся тоном предложила Милава.

— Точно, погуляйте, — хмыкнул Алесь, подняв свой посох. — Ну-с, батька, куда предложишь пройтись? Налево — болотная жижа, направо — зловонная топь.

— А прямо пойдем, — усмехнулся Череда, — лягухами по кочкам скакать.

Когда мужики удалились на достаточное расстояние, ворожея попросила:

— Давай, дядька, рассказывай. Нет у нас больше часу, — в подтверждение своим словам Милава очертила в воздухе кольцо. Оглядевшись, кузнец отшатнулся. Сумерки подползали, неся в себе новые напасти. А уж для Щекаря они уготовили особый дар. Теперича каждая минута промедления несла за собой беду всему селу. Кузнец вздохнул, словно набираясь сил.

— Почему на тебя моя бабка ведьмовство напустила? Иль не угодил ей чем?

Щекарь замотал головой:

— Потому, что я сам ее об том упросил.

— Сам?

— Так, — мастер на миг стушевался, но все ж принялся толковать. — Слыхала ли ты о моем братце, Лютовере?

Милава кивнула, не смея боле прерывать мастера ни словом, ни звуком.

— Мы с детства подле росли, от одних отца и матери уродились. Вот только характерами сильно разнились. Ежели я к люду тянулся, то он все один, все сам с собой. Точно чужды ему людские радости да забавы были. Ну, кроме одной. С детства Лютовер имел слабость к наживе. Да мечту лелеял — богатым, точно князь, стать. Вот тогда, говорил, мол, заживу. Да всеми вами править стану. А то и вовсе в Рогачев иль сам Турьев поеду да на богатой красе женюсь. Я лишь подсмеивался над ним. А он от моих шуток только злее становился да в мечте своей креп. Днями и ночами ее холил. Когда я стал перенимать дело батьки — Лютовер наотрез отказался делить со мной кузню. Но то и добре: ни руки, ни сердце у него к тому не лежали. Вот и стал он тягаться в лес. Все чаще и чаще. Только охотник из него не особливо везучий был. Ну, принесет пару шкур — и все на том. Кой-какие деньги с местных мастеров стрясет да в подпол и спрячет.

Однажды пошел он в лес. Долго пропадал. Я уж грешным делом решил, что и не вернется вовсе. Искал, да только напрасно. Потоп, видать, в болотах. Но пришел день — Лютовер вернулся. Да не один. Привел с собой девицу красы невиданной. Навроде самого солнца иль луны — так собой хороша. А еще хозяйка ладная, немая только. Братец назвал девицу пред всеми женой и зажил разом с ней. И стало ему с тех пор везти. Что ни поход в лес — полные мешки дичи. Однажды столько натаскал, что в соседнее село пришлось часть отнести — наши кожевенники выделывать столько шкур попросту не поспевали.

Зашел я как-то в гости к Лютоверу. Гляжу, тот от радости пухнет, что богатство у него множится. А вот женка его, Яромила, очей от пола не отрывает. Да лик ее такой печальный, прям сердце кровью обливается. Ну, мыслю, несчастлива с ним девка. А из-за того, что немая, никому пожаловаться не может. Стал я с того часу порой наведываться к брату. Лютовер злился-злился, а однажды его терпение и вовсе лопнуло: осерчал да погнал меня прочь со двора. Мол, неча так часто в гости таскаться да с женкой его заигрывать. Но я не отступил. Однажды пришел, слышу, а братец с женой разговаривает, а та ему отвечает. А ведь всем ведомо, что она немая! Схоронился я в кустах шиповника — благо он у них пышный, раскидистый вырос, да тайну и прознал!

Внезапно Щекарь огляделся — не вернулись ли Череда с сыном. Но, даже убедившись, что их и близко не слыхать, все ж перешел на шепот:

— Яромила-то не человек вовсе! Ужалка она!

Милаву осенило. Так вот почему вокруг деревни столько гадов развелось! Вот чьи следы она тогда на Ласкавне видела — никак сам ужиный князь иль сестры Яромилу вызволить пытались.

Меж тем кузнец продолжал:

— Оказывается, Лютовер долгое время вовсе не на охоту в лес ходил. Оттого и дичи почти не приносил. Точнее, силки он ставил, но только не на обычное зверье. Братец пытался ужалку заарканить. Хотел, чтобы она свои скарбы ему открыла. И для того, чтобы власть над ужалкой поиметь, надобно ему было ее змеиной шкурой разжиться. Сыскал он древний дуб, на котором любили дочки ужиного князя сидеть да свои дивные волосы расчесывать, и затаился подле него. Целых два дня из травы носу не смел высунуть, чтоб не спугнуть красавиц. Слушал внимательно да на ус мотал, как кожу присвоить. Выведал. Дождался, покуда девицам искупаться захочется — всем ведь ведомо, как ужи плавать любят. Подкараулил, когда ужалки свои кожи поскидывают, ухватил ближнюю — да затаился.

Тут ворона говорящая прилетела, сказала, что ужалок к себе князь требует. И немедля. Кинулись девицы за своими кожами. Одели — да ужихами по мху к батьке поспешили. Только одна из них никак своей кожи сыскать не могла. Крутилась, вертелась, под каждый камешек заглянула, каждую травинку отогнула — нет одежи чешуйчатой. А тут Лютовер из своего укрытия вышел и кожей пред носом девичьим трясет. Вот, мол, я ее нашел, стало быть, теперича ты моя. Откроешь скарбы, верну одежу. Кинулась Яромила ему в ноги, взмолилась. Рассказала, что кроме украшений, что ей батька даровал, нет у нее боле богатства. Но Лютоверу тех сокровищ мало оказалось. Ведал он, что покуда ужалка подле него будет — станет ему во всем везти. Вот и порешил не отдавать ей кожу, покуда не разживется так, как об том с детства мечтал. Привел ее к себе и зажил, как с женой. Покуда кожа у него — девица ему во всем подчиняется. А Лютовер, ежели Яромила его слушать перестанет, пригрозил спалить ее ужиное обличье. Вот и вынуждена несчастная с ним жить да перечить ему ни в чем не смеет.

Решился я тогда к Лютоверу пойти да потребовать у него, чтоб отпустил девицу. Но он так разозлился, что пообещал, ежели кто на селе прознает про Яромилу, то наверняка змеиную кожу спалит. И тогда ужалка навсегда человеком останется. Не отступил я и попытался сам найти, где он шкуру спрятал. Но только ничего не вышло. Вот и решился я к Кукобе пойти. Ей и открывать ничего не пришлось — все уже ведала ведьмарка. Вот только извести охотника она отказалась.

Кузнец вздохнул и опустил голову — никак совестно ему было, что решился собственного брата забить. Уразумела Милава, что дрогнуло сердце Щекаря да любовью к прекрасной деве прониклось. Вот только он куда благородней Лютовера оказался. И любил по-настоящему. Да ради любви на самое страшное пойти решился.

— Сказала, что тут ведьмовство бессильно — покуда ужалка с Лютовером, никакие чары ему не страшны. И убить его только человек может. Но я-то ведь сам супротив Лютовера и его силищи, что шавка супротив медведя. Тогда Кукоба и предложила мне ночью в волколака оборачиваться, чтобы силы выравнять. Разве можно более достойного соперника охотнику, чем зубастый зверь, сыскать? Вот и стал я с тех пор волком подле села рыскать. Все Лютовера выискивал. Дважды с ним в схватке сошелся, но совладать так и не сдюжил. Ну а с Купалья так и вовсе не помню, что в волчьей шкуре делал.

— А что Кукоба у тебя взамен попросила? — Милава добре ведала, что ничего черная ведьмарка просто так делать не станет.

Запунцовел кузнец. Очи отвел. Губы задрожали. Никак не смел Щекарь признаться в том, что за плату взяла Кукоба. Но ворожея уже и сама догадалась:

— Неужто ночь с ней провел?

Кузнец кивнул и, глотая слова, пояснять принялся:

— Она девицей обернулась. Зашла в сарай старухой, а вышла молодицей. Подивился. Мыслю, не она это. Даже ведьмарке не под силу вмиг в девицу претвориться! А она меж тем подступает да говорит, мол, давно мужской ласки отведать хотела, истосковалась вся по объятиям да поцелуям. Я сразу отступил. А она лохмотья скинула да совсем нагой осталась. Ни морщинки, ни косм белесых. Тело дивной красы. Молодостью налито. Ну, я и поддался, — краска на лике Щекаря еще ярче стала, ежели такое вообще возможно. Ворожея еле подавила усмешку — да уж, трудно супротив девичьей наготы устоять. Особливо когда она сама в руки лезет.

— Эй, может, пора? — послышался издалече глас Алеся. — Вон ночь уже на пороге.

Милава поглядела на край болот. Сумерки подползли совсем близко. Она резко вскочила. Кузнец в страхе огляделся вокруг. Очи его расширились от ужаса.

— Уходите отсюда скорее! Я вот-вот в волколака обращаться стану. На вас первых и кинусь, — в его голосе зазвенели истерические нотки.

— Успокойся. Больше ты никому ничего дурного не сделаешь. Да еще неизвестно, делал ли прежде. Возвращайтесь! — позвала Милава старосту с сыном.

— Ты мыслишь, что то мог быть не я? — Щекарь поглядел на нее очами, полными надежды. Ворожея пожала плечами — мол, всяк могло быть.

Скорее всего, обоз пожрал именно кузнец, но сгущать тучи не стоило. Лучше постараться настроить мужика на добрый лад. Теперича важно его с болот вывести да где-нибудь запереть на ночь. Ну а там пытаться заклятье снять. А наложила его бабка так крепко, что одна жалость не помогает. Да и хворь наверняка не кузнеца рук, точнее лап, дело.

— Ну что? Обратно? — спросил Алесь. Он так и буравил очами Милаву, точно думал по лику девичьему прочесть, об чем кузнец рассказал. Ворожея кивнула и указала рукой, чтоб сын старосты показывал дорогу.

— Ты, Щекарь, за Алесем ступай, ну а мы с дядькой Чередой позади пойдем.

Спутники закивали, выстроились друг за другом да без промедления направились к селу.

Милава осторожно ступала сразу за кузнецом. Сумерки переплетались тугим полотном — и перемены в Щекаре уже начали происходить. Несколько раз, когда кузнец поворачивался, она углядывала, как по его лику льется пот да очи желтоватым блеском отдают. Осанка и та чуток иной стала.

— Друже, ты как там? — обеспокоенно спросил староста.

— Нормально, — буркнул кузнец. Но Милаве почудился в этом слове звериный рык. Она зашептала. Конечно, это зверя не удержит, но претворение замедлит. А им теперича только б до твердой почвы продержаться.

— Эй, у меня ноги затекли, а уж про руки я вообще молчу, — выказал недовольство кожевенник.

— Вот и молчи, — бросил через плечо, даже не обернувшись на связанных, один из охранителей.

— А меж тем сумерки-то нас вовсю обволокли, — предостерег стражей другой брат.

— И что? — настороженно спросил охранитель.

— А то, что его штаны пора менять — намокли от страха, — ответил за кожевенника другой страж. Охранители расхохотались. Да так громко, что с ближней ели ворону согнали.

— Ха-ха-ха! — передразнил их кожевенник. — Очень смешно.

— Вот-вот, глядите, кабы этот смех в слезы не претворился, — поддакнул его брат.

— А мы чего? Мы ничего. Мы только дело свое делаем да никому дурного не желаем, — резко успокоились охранители и покосились на уродливое жилище Кукобы. Оттуда донесся скрип. — Что это? — испуганно спросил один из стражей. Недавней веселости как не бывало.

— Кажись, ведьмарка, — перешел на шепот кожевенник.

— Да это хата скрипит! Вон рассохлась до остей — от маломальского ветерка шатается. Диво, что она вообще покуда не развалилась, — попытался оправдать прозвучавший скрип другой охранитель.

— Как же, от ветра, — прошептал другой кожевенник. — Даже тихушника нет.

Стражи сглотнули, не сводя с хаты настороженных взглядов — точно сквозь прохудившиеся стены пытались рассмотреть, что же там, внутри, делается. Хата хранила молчание.

— Значится, деревья шумят, — тут же выдал другую догадку страж.

— Эй, развяжите нас! — потребовал кожевенник. — Все равно уже хоронить ведьмарку не пойдем — поздно.

— Вот еще! — фыркнул уже расслабившийся охранитель — никак довод напарника ему показался вполне уместным. — Посидите так — наукой будет, как супротив всего села идти да на честных людей из-за спины нападать.

— Ну, прости нас! Мы ж не со зла. Наоборот, — принялись оправдываться близнецы. Да только их слова оборвал новый скрип. Мужики притихли. Шум повторился. И снова. И опять.

— Никак ходит кто-то, — белесыми от страха губами прошептал страж.

— Кто-то… — так же зашептал кожевенник, — а то ты не ведаешь кто…

Горе-охранители попятились к близнецам.

— Да развяжите же нас! — прокричал шепотом один из братьев.

Но стражи точно не в силах были отвести очей от рассохшейся двери. Та вдруг стала открываться, медленно, долго, с натужным скрипом. Все уже знали, кто сейчас покажется в скособоченном проеме, но от этого знания становилось лишь жутче — холодели ладони, стыла кровь в жилах.

На пороге возникла старуха. Ее лохмотья облепляли сгорбленную стать, узловатые пальцы скребли воздух, тянулись к жавшимся друг к дружке людям, точно желали выдрать души из теплой плоти. Ведьмарка приближалась. Плавность движений точно ушла разом с жизнью. А те неведомые силы, что подняли Кукобу, могли только рывками, будто ломая неподатливые суставы, управлять телом, которому время было покоиться в земле, а не ходить по ней.

Близнецы никогда не слыли трусами, но теперича каждый из них почувствовал, как на голове волосы становятся дыбом, как распрямляется от ужаса кожный завиток.

— Развяжите нас! — завопили братья. Но охранители их уже не слышали — они вскочили и стремглав понеслись к селу. — Куда вы?! Освободите нас! — истошные крики остались без ответа. Смельчаки! Ох, как бы кожевенникам хотелось точно так же сверкать пятками по дороге к дому.

— Я-а-а… Я вас освобожу. — Беззубый рот растянулся в страшной усмешке.

— Сгинь! Сгинь! — затряслись близнецы, судорожно дергая руками, пытаясь высвободиться. — Давай, давай скорее! Ничего не получается! Она приближается! О боги, боги, помогите! Давай ползком!

Кое-как кожевенники умудрились улечься на землю и покатились.

— Да куда ж ты толкаешь?! Не туда! Ты прямо к ней толкаешь!

— Давайте, ближе, ближе, молодцы. А я вас награжу. — Пальцы манили, хватали воздух.

Братья остановились у самого круга. Одно неверное движение — и они попадут в лапы ведьмарки. Кукоба склонилась к самой черте, так, что смрад от ее тела забил ноздри. По лбам близнецов заструился пот, они не смели шелохнуться, гортани пересохли. Вот-вот длинные когти вспорют рубахи, а там и кожу… Но те скрежетнули по невидимой стене, точно по стеклу.

Ворожея с волнением ступила на твердую почву. Успели! Кузнец упал наземь и забился в конвульсиях.

— Милава! — обомлел староста. — Милава, он обращается?

— Скорее вяжи ему руки! — Алесь не растерялся: стянул с себя рубаху и принялся стягивать кисти кузнеца. Только это не так просто оказалось. Мужик вертелся из стороны в сторону. Рычал да метался. Его лик на глазах вытягивался, уродливо претворяясь в волчью морду. Зубы росли, становились клыками. Суставы удлинялись и выворачивались. Стеклянные очи выпучились и точно собирались выпрыгнуть из орбит. Белки налились кровью. Страшные муки преследовали каждого — будь то обычный человек иль ведьмак, — дерзнувшего посягнуть на потустороннюю силу.

— Помоги же мне, батька! — крикнул Алесь, но Череда точно к земле прирос, только таращился на ужасающие претворения, свесив руки вдоль тела как плети.

Зато Милава не покинула молодца одного:

— Щекарь, услышь меня, услышь!

Но мастер бился, не различая заклинаний ворожеи. Она попыталась удержать его руки, но сил недостало. Резкий толчок налитой волколачьей мощью лапы откинул назад — Милава ударилась головой о камень. Звезды пустились в пляс пред очами, и никак не получалось их разогнать.

Алесь наконец кое-как сдюжил с претворяющимся кузнецом и даже шумно выдохнул, но слишком рано. Как только обращение полностью завершилось, ладно скроенная льняная рубаха затрещала и тут же разлетелась на лоскуты, обнажив не щуплую спину с местами поседевшими волосками, но мощное тело хищника, покрытое густой рыжей шерстью. Волколак встал на дыбы. Огромный. Ощеренный. Злобный рык и блеск в желтых глазах не оставили в звере ни крупицы человека. Староста стоял прямо напротив пышущего яростью монстра.

— Кузнец, услышь меня! — Милава, придя в себя, стала взывать к человечьему сердцу. Волколак замер, оглянулся. — Ты не зверь, ты — человек. — Кузнец жалобно заскулил. — Ну же, вернись к нам!

И надобно ж было в этот миг старосте кашлянуть! Желтые звериные очи, в коих уже почали проступать огоньки разума, вмиг сузились. Волколак зарычал, полностью подавив человечью душу. Присел, готовясь к нападению на Череду.

— Батька, в сторону! — Алесь кинулся наперерез гигантскому зверю. Свился клубок из зверя и человека. Откатился в сторону. Милава ахнула. Уже опустившаяся темень не дозволяла разглядеть, кто побеждает. Ворожея дрожащей рукой полезла в сумку, пытаясь сыскать хоть что-то, что могло подсобить Алесю. Непослушной ладони никак не удавалось ухватить нужную склянку.

— Дядька Череда, помоги же ему! — вскрикнула Милава. Староста наконец отмер, подобрал дубину и бросился в темноту. Однако никак не мог подступиться к волколаку — страшился задеть сына. Наконец склянка нашлась. Девица откупорила ее и сыпнула порошку в ту сторону, где, по звукам, шло сражение. Мгновение — и все стихло. — Готово!

Она поспешила к Алесю да кузнецу.

— Кажись, спят.

— С-спят?

— Так. Я им сон-травы бросила. Как назло, луна в туче запуталась. Надобно лучину подпалить.

Милава дрожащими руками еле справилась с кремнями. Крохотный огонек осветил соперников. Завидев кровь на теле Алеся, она ужаснулась, склонилась ближе и поднесла к его носу ладонь. Дышит! С плеч точно гора свалилась. Ворожея принялась выяснять, где рана. Оказалось, волколак поспел сильно порвать молодецкую плоть. Но сильнее прочего кровоточило предплечье. Милава присмотрелась и отпрянула — ажно кость белела!

— Что с-с Алес-сем? — заикался староста.

— Жив. Иди сюда, дядька, — Милава разорвала нижнюю рубаху на лоскуты и принялась перетягивать раны Алеся.

— Ч-что мне д-делать?

— Стягивай волколака. Он вот-вот очухается.

Череда, кажись, полностью пришел в себя. Принялся послушно перевязывать лапы своей рубахой. Да так расстарался, точно у самого Лютовера науку перенял. Милава то и дело поглядывала на старосту. Да уж, забот прибавилось. Лучше всего заикание по горячим следам лечить. Но только не час нынче. Прежде надобно волколака обездвижить да Алесю помочь.

— Г-готово.

— Добре, теперича сюда иди.

Череда приблизился к сыну и ахнул. Недвижимый Алесь весь покрылся бурыми липкими пятнами.

— Надобно его в хату отнести. Раны обмыть, чтоб болотная грязь в кровь не попала. До чьего жилища отсюда ближе?

— Т-так д-до его и б-ближ-же, — указал на волколака староста.

— Вот туда и понесли.

Милава сыпнула еще горсть порошка сон-травы в волколачий нос. Может, поспеют вернуться, покуда очухается? Череда подхватил сына за плечи. Девице достались ноги. Однако не прошли они и десятка шагов, как ворожея уразумела: дотащить такого богатыря до деревни станется сложным делом. Тут бы к утру управиться.

Всю ночь пролежали близнецы у круга охранительного, боясь пошевелиться. Они и не ведали, что можно столько часов в одном положении неметь. Ноги, руки так затекли, что даже, когда ведьмарка, услыхав пение петухов, скрылась в своей хижине, кожевенники не сразу смогли развязаться. Горе-охранители так и не вернулись. Вот гады! Хоть бы привели кого на подмогу — нет же, главное, свои шкуры спасти! Близнецы молчаливым взором пообещали друг другу не запамятовать «дивную» ночку да как следует наказать сбежавших. А главное, пьянчугу — слишком уж зарвалась эта бестолочь. Усталые и почти равнодушные ко всему от пережитого страха, братья порешили все ж таки докончить дело — с ведьмаркой надобно было расстаться навсегда.

Кожевенники углубились в еще темный лес и принялись копать, благо на лопаты никто не позарился. Тут же и отмщение для охранителей само собой созрело. Близнецы переглянулись и продолжили готовить могилу для Кукобы, откуда ее уже ничто поднять не сумеет. Молодая осинка пришлась кстати — срубленная и заточенная, она готова была пригвоздить ведьмарку к земле навеки. Осталось только зайти в хижину и вытащить оттуда мертвячку. Но вот тут как раз на близнецов и напал страх. Да такой, что уже в пятый раз они приближались к охранительному кругу, а преступить его все не решались.

— Хватит! Мы сейчас с тобой ничем от наших стражей не отличаемся — что зайцы от одного лишь лисьего запаха трясемся.

— Верно молвишь! И чего уже страшиться? Вон, солнце лучами кроны приглаживает.

Братья разом выдохнули и переступили черту. Напряглись, точно ожидая, выйдет Кукоба иль все ж останется лежать в хате. Но ветхая дверь не скрипнула, да и прогнившие местами половицы хранили молчание. От сердец отлегло — и близнецы, осмелев, направились вглубь ведьмарской вотчины. Оба вздрогнули, как только дверь за ними захлопнулась, точно запечатав их в хате с мертвячкой. Один из братьев запалил лучину. Неяркий свет дрожал, будто не желая освещать избу, нынче принадлежавшую скорее Навью, нежели Яви, но все ж не гас. Близнецы точно онемели, не смея вслух произнести ни слова. Перекликаясь взглядами да жестами, они приблизились к Кукобе. Ведьмарка лежала на боку, лицом к братьям с плотно сжатыми кулаками, полными маковых зернышек. Кожевенники скривились. Хвала богам, хоть бельма под веками скрыла.

Опасаясь прикасаться к ней, братья ухватили за лохмотья и двинулись к выходу. Каждое мгновение казалось, что очи вот-вот распахнутся — и уж тогда не сдержать страха, рванут кожевенники прочь из хижины, только поминай как звали. Больше всего они желали отвести взгляды от бледного лика, но страх и любопытство точно невидимой цепью приковали к Кукобе.

Один из братьев толкнул дверь ногой. Но трухлявые деревяшки будто приклеились к порогу. Кожевенники переглянулись. Еще один пинок не помог. И снова впусте. Очи расширились от ужаса. Братья пинали и пинали дверь. Наконец та подалась. Медленно, тяжело она стала отъезжать в сторону. Один из близнецов подтолкнул ее задом, но та точно свинцом налилась, не желая выпускать свою хозяйку наружу. Будто ведала, зачем пожаловали незваные гости.

Наконец братья выбрались из ведьмарского логова. Свежий воздух пришел на смену запрелой вони, въевшейся в избяное нутро. Солнце поднялось выше, точно изо всех сил старалось подбодрить мужиков на бравое дело. Сердца выровняли ход — кожевенники понесли Кукобу к новому пристанищу плоти. Вот бы еще и дух утихомирить. Но это уже не их забота. Вызволят село от ночных прогулок ведьмарки — и то ладно.

Кожевенникам не верилось, что все кончено, даже когда они уложили мертвячку в яму вниз головой. Даже когда осиновый кол пронзил черное сердце. Даже когда могила была отмечена как полагается.

Лишь когда клюквинка согнала остатки дурной ночи, братья выдохнули и поняли, что страшное позади.

Теперича осталось расквитаться с обидчиками. И тут уж они расстараются!

Староста вернулся разом с Цветом. Вдвоем они без особого труда затащили Алеся в хату. Милава юркнула следом в избу и тут же принялась хлопотать над раненым. Череда и молодец не смели ей мешать и ютились в уголке. То ли из-за волнения, то ли просто страшились ее странных шепотков, неведомых порошков да зеленоватого пламени. Скоро раны были чисты от болотной скверны, а Алесь спал глубоким сном без всхлипов и стонов. Но рассиживаться было некогда. Покуда солнце не поднялось, следовало вернуться к волколаку да увериться, что он никому дурного не учинил. Милава мигом уложила свое нехитрое добро в сумку и направилась к двери.

— Т-ты к-куда? — слова точно не желали отцепляться от языка старосты.

— Обратно, — пояснила ворожея. Еще на подступах к селу они уговорились никому не сказывать про то, что кузнец волколаком оборачивается. А на все расспросы Цвета про Алеся отвечали, что медведица подрала.

— Я с-с т-тобой.

Ворожея кивнула. Коротенько рассказала Цвету, что делать, когда раненый в себя придет, и обещала скоро возвратиться. Череда вышел вслед за ней. Скорым шагом они направились к краю болота. Всю обратную дорогу сердце Милавы колотилось, грозясь выпрыгнуть из груди. Что-то внутри противно ныло и настораживало.

— Дядька Череда, ты добре кузнеца связал? — вдруг сорвался с уст вопрос.

Тот кивнул:

— А ч-что?

Ворожея пожала плечами — мол, сама толком не ведаю.

Тревожилась она не напрасно. На месте, где они оставили связанного по лапам волколака, остались только перегрызенные путы. Череда поднял лоскут от своей рубахи, покрутил и бросил. Затем, что-то в потемках узрев на земле, снова склонился.

— Что там? — забеспокоилась Милава.

— С-следы.

— А ты умеешь по следам читать?

— Д-да. Н-не так х-хорошо, к-как Лют-товер, н-но…

— Давно ушел? — оборвала заикания Милава.

Череда долго вглядывался в борозды, подносил землю к носу, пробовал на вкус. А затем заключил:

— Н-не очень.

— И все ж не догнать нам его. Куда человечьей поступи супротив звериного шагу?

Милава посмотрела на небо. Вот-вот займется рассвет. Петухи наверняка уже затянули свое «кукареку». Бросаться на поиски кузнеца сей миг нет смысла.

— Давай-ка, дядька, я от тебя эту пакость отведу.

Староста непонимающе поглядел на ворожею.

— Заикание.

— А с-сможешь? — без особой надежды спросил Череда, точно и не мыслил уже, что ему придется говорить как прежде: ладно да складно, вразумлять люд на селе, управлять бестолковыми головами.

Милава кивнула:

— Есть тут где-нибудь ручей?

Череда попытался объяснить, но быстро сдался и просто повел ворожею к роднику. Когда они очутились на месте, Милава достала крохотную бутылочку. Вытащила пробку и высыпала на ладонь несколько черных крупиц.

— На вот один, рассоси. Только не глотай. А затем сплюнь черную слюну в ручей.

Череда послушно выполнил все, что ему велели. Когда черная слюна попала в кристальную водицу, ворожея зашептала:

— Все злое, что ворвалось в голову, — отступи. Все мерзкое, что проникло в душу, — отступи. Все страшное, что влилось в сердце, — отступи.

Староста не мог отвесть очей — черное пятно, не повинуясь течению, кружилось на месте. Клякса меняла обличья и очертания, но растворяться не желала. Милава продолжала читать заговор:

— Очисться язык, стань гладким, как камень, стань светлым, как солнце. Все дурное, что к языку прилипло, отделяю, вычищаю да прочь по воде посылаю. Как эта водица чиста, как течение ее легко и беззаботно, так и слова пусть легко и вольно льются с твоего языка!

Девица утерла пот со лба и посмотрела на Череду:

— Ну как?

Староста пожал плечами.

— Молви что-нибудь.

— А что молвить-то? Ой… — вытянулась шея. — Излечился! А я уж и не чаял! Вот спасибо тебе, Милавушка! Благодарствую!

— Будет, — закраснелась та. Но за старосту порадовалась. К тому ж впервые от заикания лечила. Ведать-то ведала, а вот прежде не приходилось. — Не час теперича. Давай-ка кузнеца сыщем.

— Снова через огонь твой ведьм… то есть ворожицкий?

— Так, — кивнула Милава и принялась за костерок.

Староста громко сопел, точно хотел сказать что-то да все не решался.

— Говори, дядька, — не оборачиваясь, попросила ворожея.

— Я вот… Добре это, когда такая сила на подмогу идет.

Милава улыбнулась, кивнула.

— Да вот, скажу как на духу, сам бы я не желал подобным даром владеть. Это ж какая ответственность! Да и кто ведает, какими дарами нечистики подмаслить могут?

Ворожея вдруг замерла, вспомнив, как Кукоба уговаривала ее перенять черный дар, обещая, что сама смерть отступит перед величием Милавы.

— Что такое, девонька?

— Все хорошо, дядька, вдыхай.

Когда души снова вернулись в тела. Староста воскликнул:

— Ведаю это место. Отсюда недалече, — и тут же нахмурился. — И к деревне близко.

— Тогда пойдем… Погодь-ка чуток, — Милава подошла к ручью и черпнула ладошкой прозрачной водицы, испила. Холодная. А вкусная! Разве выдюжит нечистик иль какая иная недобрая сила супротив такой чистоты? Что-то в ручье привлекло взгляд. Милава склонилась ниже. Вода внезапно стала перекрашиваться в зеленый. Затем приобретать девичьи черты. В них ворожея признала Ружу. Отпрянула. Русалка снова явилась! Да чего ж ей надобно? Что сказать желает?

— Что с тобой, милая? — взволновался староста. Видать, приметил, как изменился лик ворожеи. — Иль увидала нечистика в воде?

— Все добре.

Лик в обрамлении зеленых волос вмиг исчез — лишь стоило податься старосте в сторону ручья. И как же Милаве уразуметь, что надобно Руже? Чего-чего, а русалий язык она не разумеет.

— Ну, пойдем. Поспешить надобно. Не то кузнец скроется снова.

Щекаря они сыскали аккурат подле Ласкавны, напротив кузницы, чудом не прошли мимо — так хорошо тот в кустах затаился.

— Гляди, у него весь лик в крови, — прошептал Череда. — Неужто он кого-то из селян сожрал?

— Не надобно, дядька, ничего выдумывать, покуда не выясним все до конца, — сказала Милава, а про себя устрашилась. Только этого еще не хватало. Мало, что ль, пожранного обоза, Восты да ран на теле Алеся?

Череда решительным шагом направился к другу. Присел и принялся тормошить. Изможденный лик и синяки под очами явственно сказывали, что кузнец давно не ведал полноценного отдыха. Когда же он все-таки проснулся, то тут же попытался улизнуть. Староста еле его удержал. Без помощи Милавы не обошлось.

— Вы должны отпустить меня! Я опасен для всего села, — перестал брыкаться Щекарь и вынужденно опустился на землю.

— Вот поэтому мы и пришли за тобой, — толковал Череда.

— Что, забить хотите? — обреченно предположил кузнец.

Староста и Милава переглянулись.

— Да нет же, помочь, — мягко развеяла страшные догадки ворожея.

— И как же?

— Как-как? Запрем, покуда не решим, что дальше с тобой делать, — махнул рукой Череда. Милава ожидала, что кузнец кинется наутек, но тот недвижимо сидел на земле. Его лик даже несколько посветлел.

— Ты чего это голый? — вдруг спросил кузнец.

Староста поглядел на свой обнаженный торс.

— Дык на тебя моя рубаха ушла.

Кузнец непонимающе поглядел на себя и ахнул.

— О боги! Что это? Я же весь в крови! Неужели?.. — мужик поднял очи, полные ужаса, на Милаву. Она попыталась ободряюще улыбнуться, но, видать, получилось у нее плохо. — Скорее! Скорее заприте меня! Да так, чтобы я, даже ежели в медведя обращусь, не смог бы оттуда вырваться! И никто иной снаружи не сумел бы меня отпереть! Скорее! Скорее! Покудова еще кто не погиб!

— Погодь, надобно еще придумать такое место, чтоб тебя спрятать, — взъерошил каштановую шевелюру староста.

— А чего тут думать?! На селе только два места, куда даже с тараном не пробраться, — напомнил кузнец.

— И? — нетерпеливо потребовал уточнений Череда.

— Хата Лютовера да твой хлев.

— Так, — согласился староста, — но ни одно нам не подходит.

— Ну, с Лютовером понятно. А твой хлев? Неужто жалеешь?

— Вот еще, — фыркнул Череда. — Услада не дозволит.

— Это с каких таких пор ты с ее мнением мириться стал? — подивился кузнец, даже только что зревшая паника отступила.

— Да вот стал, — нахмурился староста, — после поведаю.

— И что ж тогда делать? — растерялся Щекарь. — А может, темница?

Староста помотал головой:

— Слишком мало места. Твой волколак огромен.

Щекарь совсем поник.

— Я ведаю, куда нам тебя спрятать. — Взоры тут же обратились к Милаве. — Не надобно нам никаких крепостей. Пойдемте к Виту. Его хлев вполне сгодится.

— Он, конечно, ладный, — неуверенно проговорил староста, — да только страшусь, волколачью мощь не удержит.

Кузнец, вздохнув, поддакнул.

— А нам и не надобно, чтобы удержал. Я охранительный круг очерчу, через него волколак преступить не сможет.

Щекарь с сомнением поглядел на нее:

— Ежели ты умеешь такой круг чертить, отчего ж на болоте того не сделала?

— Оттого, что его в один миг не сотворишь. К тому ж болотная топь его бы скоро рассосала. А нам надобно, чтобы его на всю ночь хватило. В хлеву земля сухая, да и стены тебя от чужих очей скроют.

— А ежели прослышит кто? — насторожился староста. — Иль ты и звук сумеешь оградить?

— Нет, звук не смогу.

— А то и не надобно. Подворье Вита на отшибе. Не мыслю, что кто-то из селян решится ночью из хаты нос показать, тем паче к мельнице податься, — Череда с довольным видом покрутил ус.

Щекарь несмело улыбнулся.

— Вот только прежде тебе умыться надобно и с сыном поговорить, — сказала ворожея.

— С сыном? — взволновался кузнец. — А что ж я ему скажу?

— А все скажи, как есть, на духу, без утайки.

— А ежели он после этого со мной знаться не пожелает? — лик Щекаря принял такой жалкий вид, что она невольно пожалела его.

— Пожелает, — Милава одернула от мрачных мыслей. — Сердце у него доброе. Да и любит он тебя очень.

Кузнец не стал противиться. Спутники разом вернулись к ручью, чтобы хоть как-то привести Щекаря в приличный вид. Тем паче что лучше холодной воды кровь ничто не смоет.

Спутники заявились в дом кузнеца как раз кстати — Цвет с трудом удерживал Алеся, который собирался во что бы то ни стало сыскать Милаву и батьку. Ворожея порадовалась, что богатырю стало совсем добре. Раны боле не кровоточили, от язв не осталось и следа. Разве что бинты да бледность выдавали: молодецкое тело недавно хворало. Покуда Щекарь толковал с сыном в кутке, Алесь, староста и Милава пытались решить, как лучше добраться до Вита. Самым разумным было послать Цвета. Потому спутники смолкли и принялись ждать, когда мастер закончит рассказ.

Милава оказалась права — Цвет уразумел все как надобно. Рассказ закончился крепкими объятьями и заверениями сына, что он ни за что не покинул бы батьку один на один со звериной напастью. Щекарь страшился напрасно — сын даже не припомнил ему того страху, что натерпелся на купальскую ночь.

Когда молодой кузнец пошел на поиски Вита, Алесь спросил:

— А дале-то что станем делать? Ну, положим, запрем кузнеца. Ну, даруют боги — Рафал излечился да от остальных недуг отвел. Дале-то что? Ясно ведь, что не кузнец хворь на село нагоняет. А ежели ты права — и это Ружа? Неровен час, все на свои круги вернется.

— Ружа? — не понял Щекарь. Алесь принялся рассказывать про пропавшую на Купалье девицу и измену ее любого.

Милава задумалась. Она и сама страшилась того, об чем только что Алесь спрашивал. Прежде ведь она мыслила, что за хворобой Кукоба стоит — ан нет. Но все ж одна задумка имелась — не просто так к ней русалка пристала. Может, повиниться желает, что проклятье наслала? Тогда помочь ей надобно. Но, чтоб в том увериться, надобно все наверняка выявить. И единственный, кто тут может подсобить, — жена Лютовера. Много ведь чего ужалкам ведомо, и уж язык русалий, как пить дать, разумеют. Вот только как с ней потолковать? Охотник ведь запретил жене с кем бы то ни было говорить. Стало быть, выход один — сыскать кожу. Да только где? И тут внезапно Милава вспомнила про Гедку. Ведь малец там, в яме, как-то почуял змейку. Стало быть, и кожу ужалки сыскать сумеет. Значится, к нему идти надобно! Вот только поделиться своими думами ворожея не могла. Ведь не имела она права раскрывать чужую тайну. Кто ведает, чем это для Яромилы обернется?

С улицы донесся шум. Все встрепенулись и разом притихли. Мало ль кто пожаловал? Без хозяев, конечно, в хату не сунется, но в оконца заглядывать — это любители завсегда сыщутся. Люди приникли к стенам, чтобы снаружи никто не сумел их углядеть. Но волновались напрасно: вернулся Цвет, да с Витом. Молодцы вошли в избу и чуть ли не с порога наперебой принялись рассказывать, что в деревне случилась новая напасть.

— Поутру нашли пьянчугу погрызенного!

— Руки в крови!

— Ноги в крови!

— В себя не приходит!

— Вся деревня мыслит, что это волколак!

Все принялись переглядываться. Кузнец опустил голову и забился в самый угол, точно чумой захворал. Милаве даже показалось, что он вот-вот кинется прочь из хаты, чтобы как можно дальше поспеть убежать от родного села. Да только ведь то не выход. Не здесь, так в ином месте люди сыщутся.

— Так, давайте успокоимся, — староста взял бразды правления в свои привычные к власти руки. — А ты, Щекарь, не жмись к углу. Поступим так, как замыслили.

— А дядька Рафал в себя пришел? — спросила Милава.

— Так, — кивнул Вит. — Он уже треть деревни твоим зельем опоил да всех, на кого недуг неведомый кинулся, мазями обтер. Теперича Хижу выхаживает.

— Тоже мне, нашел на кого силы тратить, — фыркнул Алесь и тут же потупился под укоряющим взором ворожеи.

— Значится так, ты, Милава, ты, Вит, да ты, Щекарь, отправляйтесь к мельнице и там готовьтесь к ночи. Мы пожалуем чуток позже. Так нас скорее не приметят. — Алесь цокнул — видать, не сильно-то ему хотелось Милаву покидать. Но супротив батькиного слова не пошел.

— Погодьте! — встрял Вит. Алесь недовольно покосился на соперника. — Надобно, чтобы кто-то Кукобу захоронил. Кожевенникам ведь так вчерась и не дозволили. Кстати, они и сами куда-то пропали.

— Вот дурачье! — в сердцах топнул ногой Череда. Милава и сама выдохнула с негодованием. Ну что ж ты станешь тут делать? Селянам помочь стремишься, так они тебе палки суют в колеса. Ведь сами дорожки лиху расшитыми рушниками выстилают. — Тогда мы перво-наперво — к Кукобе.

Вперед всех на улицу выскользнул Вит. Убедился, что поблизости нет чужих очей, и позвал остальных. Милава и кузнец юркнули следом. Через Ласкавну к пролеску да в обход — к мельнице. На душе у ворожеи стало малость легче — все ж с такими спутниками да помощниками сдюжит она лихо отвадить.

— Эй, Вит, — отозвала она в сторонку мельника, пропустив чуть вперед Щекаря. Мельник с готовностью да улыбкой во весь рот поспешил к Милаве. — Покуда стану к обряду готовиться, чтобы село обезопасить, мне надобно, чтоб ты кой-чего сделал. Не откажешь?

— Не откажу.

— Чтоб ты Гедку сыскал да ко мне привел. Но только так, чтобы никто о том не ведал.

— А Домна?

— Ну, разве что она, — согласилась Милава. Домна показала себя, как одна из самых разумных на селе. Авось и она чем подсобит.

Прежде чем запереть совсем поникшего Щекаря, Вит накормил и напоил гостей. Ворожея только подивилась аппетиту кузнеца — точно и не ел ничего ни ночью, ни днем.

Покуда она готовилась к обряду, Вит пошел за Гедкой. Щекарь же топтался подле. На всякий случай поглядывал в сторону деревни — мало ли кто решит к мельнице податься.

Милава сильно волновалась. Обряд был сложный, требовал много сил. Но каждый взгляд на кузнеца напутствовал, что все обязательно должно получиться.

Вита долго не было, уже даже Алесь со спутниками вернулся, а он все не появлялся. Кукобы в хате не оказалось, но недалече от ее хижины сын кузнеца сыскал свежую могилку. Ее убранство указывало на то, что кожевенники все ж справились со своей задачей. Но их самих тоже нигде не было. Цвет успел все село облазить, но никто о близнецах ничего не слыхивал с того часу, как их по рукам да ногам повязали.

Незаметно солнце сползло по небу на запад. Его зрелые лучи уже не светили так отчаянно, как поутру. А то и вовсе в курчавых облаках путались. Птицы летали низко над землей — известная примета — к дождю.

Ту немногочисленную скотину, что имелась у мельника, Цвет перегнал к себе. Еще не хватало, чтоб волколак коня да всех кур передушил. Любопытным растолковали, что Вит якобы проигрался — а теперича вот долг возвращает. Люд отстал.

Когда из-за собравшихся и налившихся свинцом туч явились ранние сумерки, Милава поспешила поскорее очертить охранительную черту. Кузнец устроился в центре хлева и покорно ждал, покуда она выполнит все необходимое. Обряд оказался мудреным. Каждый из тех, кому довелось наблюдать за ворожеей, позже говорил, что сам бы ни за что не сдюжил все это не только исполнить, но даже запомнить. Когда Милава закончила, сумерки уже пригнали темноту. А следом и дождь.

— Скоро он начнет переворачиваться, — устало упредила ворожея, утирая пот со лба. Она слегка пошатывалась, точно целый день в поле за жатвой провела. В какой-то миг ощутила такую сильную слабость, что ноги подвели — и она стала оседать наземь. Но Алесь оказался тут как тут — вовремя подхватил и осторожно усадил на валун.

— Благодарствую, — проговорила Милава, не раскрывая очей. — Вы не волнуйтесь, я сейчас, только отдохну малехо.

— Давай я тебя в мельникову хату отведу, — предложил Алесь.

Та помотала головой и спросила:

— Вита не видно?

— Покуда нет.

— Пойдемте, все ж в хате от дождя укроемся, — предложил староста.

Кузнец понуро сидел на земле, в самой середке хлева. Милава строго-настрого наказала не переступать черту — иначе все пропало. Ведь охранительная граница только на обращенного действует. Человеку она нипочем.

— Да ты не хандри, все добре будет, — подбодрил Череда друга.

Щекарь кисло улыбнулся, но махнул в сторону двери — мол, идите, чего тут сидеть?

— А ты сможешь встать? — спросил Алесь у Милавы.

— Да, все уже добре, — заверила молодца ворожея и поднялась на ноги. Слабость еще полностью ее не покинула, но это всего лишь дело часу. Немного отдыха в тепле, глоток горячего напитка на шалвей-траве — и тело снова нальется силой и свежестью. Однако Алесь до самой лавки, что у печи примостилась, шел подле да за локоток поддерживал, на случай, ежели слабость возьмет свое. Милава мысленно усмехнулась. Ей приятна была такая забота. Ведь кроме мамки да Бутава о ней никто и никогда не пекся.

Вит явился только с приходом темноты. Гедку он так и не сыскал. Ни его, ни Домны. И куда только они могли направиться в такой час?

— Поди, к сестре в соседнее село подалась, — предположил староста. — Я вообще диву даюсь, что наши селяне еще все не разбежались по родичам.

— А далече сестра Домны живет? — спросила Милава. Как же не вовремя мамка Гедку увезла.

— День пути.

— А зачем он тебе вообще понадобился? — поинтересовался староста. Алесь тоже навострил уши.

— Надобен, и все, — отрезала Милава и укорительно поглядела на Вита — мол, просила же молчать. Тот виновато пожал плечами и потупился. Череда с сыном изумленно переглянулись. Но дале никто ничего выяснять не стал.

— Ну, а ты что топчешься? — вскинулся Алесь на мельника.

— А что? — нахмурился Вит.

— Давай-ка на стол собирай — доброму хозяину должно гостей потчевать, — сын старосты нагловато ухмыльнулся. Мельник фыркнул, но к погребку подался. — А то ишь ты, стоит, мнется.

— Хочу и мнусь, хочу и стою, — негромко бурчал мельник, побрякивая горшками, — раскомандовался. К себе иди и там указания раздавай.

Алесь улыбнулся еще шире и устроился поудобнее — вольготно развалившись на лавке. Даже взгляд темных очей ворожеи не сумел его пристыдить.

— Давай подсоблю, — подошла к мельнику Милава.

— Да не надобно, — закраснел Вит. Алесь нахмурился. Неужто заревновал? Милава мысленно усмехнулась. Череда и Цвет упорно делали вид, что ничего не приметили.

— Давай-давай, — не отступала ворожея, — мало того, что мы повадились к тебе ходить, объедаем, так что ж, еще и ноги на лавку закидывать станем? Негоже так себя вести добрым гостям.

Алесь помрачнел да сел ровнее. Милава еле удержалась, чтоб не хихикнуть. Когда же она раскладывала ложки на стол, так сын старосты вообще приобрел вид побитой собаки. Не увлеклась ли она? Да нет. Алесю это только на пользу пойдет. Чай, привык, чтоб девки за ним табунами ходили. Пущай и иной расклад поведает. К тому ж Милава еще не запамятовала первую с ним встречу.

— Милава, — позвал Цвет.

— Да? — откликнулась она, приметив, как тот встревожился.

— А ты моему батьке сможешь помочь? Ну, сделать так, чтоб он боле волколаком не был?

Милава задумалась. Она уже уразумела, что тут бессильна. Вот ежели б поспела бабкин дар перенять — тогда да. А так… Может, Яромила в силах?

— Я постараюсь сделать все, что смогу, — ответила ворожея. — А теперича давайте повечеряем.

Молодец кивнул. Покуда все ели, она раздумывала, как поступить дале. Перво-наперво, надобно было с Ружей потолковать. Затем выведать, кто силу Кукобы унаследовал да хворь на село нагнал. И, конечно, Щекаря обратить. Но сдюжить со всем этим Милава в одиночку не сумеет. Без Яромилы и Гедки ей не обойтись. Мальца позарез надобно сыскать. Ворожея оглянулась на своих помощников. Каждому из них она бы доверилась. Вот только не след Череде разом с ней таскаться — не дело село без головы оставлять. Хоть и неведомо для люда, а все ж он их одних не покидает. Да и мало ли что еще может случиться? Без старосты селяне еще больше дров наломают.

Цвет слишком за батьку переживает — это может навредить, коли придется с нечистиками столкнуться. Да и достаточно он уже страху, сидючи на сосне, натерпелся. Пущай подле батьки и остается. Ежели что, он его ласковым словом обогреет. Алесь? Тот уже не раз проявлял свою смекалку и мужество. Да только хватит ему страдать от когтей да зубов. Не ровен час, не выдюжит тело иль быстрота подведет. К тому ж он, как и его батька, покуда в деревню не вхож — только завидит кто, тут же в яму кинут. Остается Вит. Крепкий, понятливый. Выходит, его о подмоге просить и надобно.

Когда пришел черед убирать со стола, Милава снова увязалась за мельником. Улучив момент, она шепотом рассказала ему о своих планах. Вот только ворожея никак не могла придумать, как бы это от Алеся отвязаться, что даже теперича не сводил с нее очей-щелочек. Милава ведала наверняка, что легко от него отделаться не получится. Даже ежели разругаются в пух и прах. Все равно ведь тайком увяжется. Оставалось одно — заварить ему сон-травы. Да так, чтоб Алесь уснул ровно настолько, сколько им потребуется подворье мельника покинуть и в лес углубиться.

Милава настояла ароматный напиток. Налила всем, но только Алесю капнула чуток сон-травы. Он осушил чашу до дна. Вот и добре. Только что-то внутри подсказало — лучше бы Алесь никогда не узнал о том правду. Но Милава ни с кем и не делилась, а сама открывать такие секреты не собиралась. Когда богатырь захрапел на лавке, а староста и Цвет собрались проведать Щекаря, Милава и Вит объявили, что уходят на поиски Гедки.

— Да куда ж это вы на ночь глядя? Мы ж толком не ведаем, что за лиходей тут свирепствует, а вы аж в иное село порешили податься, — не одобрил замысла Череда.

— Да нет, дядька. Мы покуда еще раз к Домне заглянем — авось чего путного из того выйдет.

— А-а, ну коли так, — нехотя согласился староста и покосился на Вита. Мельник даже несколько съежился под пристальным взглядом главы деревни. — Может, Алеся разбудить? Что-то он слишком рано уснул, — настороженно проговорил Череда, глядя на сына. Милаве показалось, что он просто не желает отпускать ее с Витом.

— Не надо, дядька. Пущай отдохнет. Он и так много пережил. Даже его богатырское тело не выдержало, — самым невинным голоском произнесла она и, подталкивая Вита, поспешила к выходу. — Мы скоро вернемся.

— Ладно, — внимательным взглядом сощуренных очей проводил их староста.

У хлева Милава приостановилась, прислушалась — обращенный тихонько порыкивал, но боле никакого возмущения не издавал. Ворожея посчитала это добрым знаком. Охранительная черта надежно село оборонит, ежели не сыщется охотник ее затереть. На этой мысли что-то кольнуло внутри — ведь круг, что она начертала вокруг бабкиной хаты, кто-то смазал. Ну да на этот случай тут Череда и Цвет остаются, а малость позже к ним и Алесь примкнет. Вспомнив о богатыре да приметив, как староста с сыном кузнеца идут сюда, Милава только что не подпрыгнула на месте. Схватила за руку не разумеющего такой спешки мельника и потянула его к лесу. Вит еле поспевал за словно претворившейся в стрелу ворожеей.

Кожевенники выбрали, к какому обидчику идти первому, и направились к его хате. Уговор был один — напугать едва ли не до смерти. Хвала богам, и первый, и другой горе-страж не имели ни женок, ни детей. Стало быть, отвести душу никто не помешает. Близнецы захватили из дому мешковину да паклю. Грубую ткань разорвали на лоскуты и обмотали вокруг станов, навроде лохмотьев. Паклю, забелив мукой, нацепили на головы, натянув на лбы, — заместо седых волос. Поупражнялись закатывать глаза да с приходом темноты почали наступление.

— А вы Кукобу как полагается захоронили? — отмеривал шаги, скрипя половицами, Череда.

— Все как водится, — заверил кожевенник.

— Видел бы ты тот кол! — похвалился его близнец, разведя в стороны руки. — Во!

— А может, это Воста кого из наших молодцев обратила? — предположил Алесь.

— Всякое возможно, — потрепал каштановый ус староста.

Милава помотала головой.

— Но почему? — вскочил с лавки Алесь и стал подле батьки.

«Надо ж, как они похожи», — пронеслось в голове у ворожеи.

— Покуда рано делать такие выводы, — вслух воспротивилась она.

— Слушайте, а что, ежели и прежде на наших селян не кузнец нападал? — высказался Вит.

Ворожея встала, выглянула в оконце. Там, за пеленой дождя, у хлева сидел Цвет, охраняя собственного батьку от страшной напасти, а село от батьки. Милава тоже думала, что, возможно, кузнец и вовсе не нападал на людей. Вот только как бы подтвердить догадку?

— А что, очень даже может быть! — щелкнул пальцами один из кожевенников. Ворожея посмотрела на молвившего. — Не так давно Лютовер заходил, жаловался, что дичь в наших краях совсем извелась и приходится аж за болота на охоту подаваться.

Вон оно что! Тогда, пожалуй, и правда стоит подумать о том, что кузнец прошлой ночью вовсе и не пьянчугой поживиться пытался. Поймал какого-нибудь зайца иль еще кого из зверьков изловил. Слишком тихо волколак себя ведет. Навряд ли такой станет на людей кидаться.

— Что делать-то станем? — спросил Алесь.

— Я мыслю, что самое время пойти спать. Надобно хоть малость отдохнуть. Утро вечера мудренее. Авось к рассвету чего путного в голову придет, — сказал староста.

— И я так думаю, — согласилась Милава. — Все устали, да столько всего пережили.

Кожевенники так раззевались, что диво, как только рты не порвали. Вит, как добрый хозяин, принялся обустраивать гостей на ночлег. Алесь с подозрением поглядел на Милаву и сообщил, что намерен подменить Цвета — мол, он уже успел выспаться. Ворожея отвела очи, изображая, что совершенно не разумеет, к чему тот клонит.

Утро пришло раньше, чем надобно. Точно светлые боги старались помочь отыскать лиходея. Дождь закончился. В оконца били ослепительные солнечные лучи. Один из них, юный, игривый, скользнул по полу, ловко юркнул на печь, позолотил темные волосы, пощекотал сомкнутые веки. Милава раскрыла очи. Почудилось, что она только-только начала погружаться в царство Дремы, как уже надобно подниматься. Но тело уже полнилось свежими силами. Ворожея ведала, что тому виной чудный напиток. Мамка всегда готовила его дочке, когда той казалось, что она больше не в силах постигать сложную ворожицкую науку.

Только Милава успела переплести косу да соскочить с печи, как скрипнула дверь — и в проеме показалась высокая статная фигура. Ну настоящий богатырь! Цвет спать так и не пошел, но супротив компании ничего не имел. Вот Алесь и остался подле хлева коротать остаток ночи. Сын Череды ласково улыбнулся ворожее и громогласно объявил:

— Вставайте, сони! Вон уже солнце из Навья выкатилось, а вы все еще дрыхнете!

Мужики сладко потянулись и один за другим стали подниматься кто с лавки, а кто прямо с пола — благо хозяйственный Вит для каждого тюфячок сыскал. Кожевенники не поспели толком очей разлепить, как потребовали снеди. Вит снова полез в закрома. Ворожея сочувствующе улыбнулась — поди, за это время его запасы сильно оскудели. Вслед за Алесем пожаловали Щекарь и Цвет. С приходом первых лучей заклятье, как водится, отступило. Кожевенники ободряюще похлопали кузнеца по спине, да и староста не запамятовал молвить другу пару добрых слов. Добрый хозяин щедро накрыл стол. Мужики знатно поели, запивая вкусные яства разогретым напитком. Свою чудодейственную силу он, конечно, уже потерял, чего нельзя было сказать о вкусе и аромате. Не поспели еще близнецы толком насытиться, как в хату кто-то постучал. Все разом притихли и принялись подозрительно озираться на дверь. И кто это пожаловал в столь ранний час?

Вит выглянул в оконце и шепнул на ухо Милаве, что Домна с Гедкой идут. Алесь помрачнел. Ворожея взволнованно кивнула — мельник отворил. В проеме показались вдовица с сыном. Оба усталые и перепачканные, точно и у них ночка выдалась та еще.

— Хвала богам! — вырвалось у Домны. Ворожея подскочила к новоприбывшим, за руки втягивая их в избу. Вит выглянул и, убедившись, что во дворе все тихо, запер за ними дверь. Вдовица хотела было поприветствовать собравшихся поклоном, но ее, изможденную, удержали от лишних челобитий и усадили за стол, как и мальца.

— Мыслила уже, что не доберемся, — выдохнула Домна и обвела внимательным взором собравшихся, точно оценивая, можно ли при них сказывать лишнее.

— Не осторожничай, Домна, тут все свои. Хоть и горем собранные, — отвел подозрения староста. Милава подтвердила его слова коротким кивком. — Но прежде, чем молвить станешь, поешь. Да и ты, Гедка, не стесняйся. Не час нынче мелочиться да блюсти традиции, без которых обойтись можно.

Домна и малец присоединились к трапезе. Милава, поспев малость перекусить, бросилась к печи и снова заварила своего чудодейственного напитку. Скоро и вдовица сыном смогли расслабиться и наполниться новыми силами.

— Ну а теперича сказывайте, что с вами сотворилось, — велел Череда.

Хата вмиг притихла. Даже кожевенники перестали байки травить и только посапывали, ожидая рассказа.

— Порешила я к сестре податься. Хотела подальше Гедку от здешних лиходейств отвести. До ее деревни мы добрались спокойно. Вот только уже на подступах уразумели, что не только к нам в село беда пришла. Оказалось, что у них почти всех селян невиданная хворь побила. Но самое страшное, там уже многие померли. — Вдовица утерла набежавшую слезу. — Сестра моя разом со всем семейством лежит, не шевелится. Всех точно гневица побила. Живого места на теле не сыскать. Помоги им, Милава! Только на тебя и уповаю.

— Не плачь, мамка, все с ними добре будет, — Гедка обнял сотрясающуюся от рыданий мать.

Ворожея еле удержала женщину, которая уже собиралась кинуться ей в ноги:

— Им помогут. Обязательно. Мы сегодня же врачевателя Рафала отправим, так, дядька Череда?

— Конечно, отправим. А близнецы его проводят.

Вдовица немного успокоилась:

— Только это еще не все. Среди тамошних селян мы одного человека встретили. Видать, он один умудрился ту хворь не подцепить. Напуган до смерти был и за нами увязался. По дороге рассказал, что к ним вот уже вторую седмицу рыжий волколак размером с кобылу тягается — людей жизней лишает. — Щекарь беспомощно поглядел на Милаву. — И никто не ведает, кто это и как с ним бороться. — Домна сглотнула. — А когда мы шли сюда, на нас этот самый волколак напал под самое утро! Мы с Гедкой едва поспели на дерево влезть. А тот мужик… тому мужику… того мужика он на части разорвал и всего сожрал!

— А ну стой! — велел Череда кузнецу, что уже слез с лавки направился к двери. — Всем нам ведомо, что не ты в том повинен.

Щекарь тяжко выдохнул, затравленным взглядом обвел собравшихся и вернулся на место.

Рассусоливать не стали. Кожевенники прямиком направились к Рафалу. Череда пошел с ними, больше не собираясь таиться от селян. Кузнецу с Цветом было велено оставаться у мельника. Равно как и Домне.

— Девица, ты хочешь, чтоб я змейкину одежу сыскал, — шепнул на ушко Милаве Гедка. — Я ведаю, где она спрятана. Пойдем, покажу. Только наперед дай мамке моей настою — пущай поспит. Натерпелась она.

Ворожея кивнула и заварила Домне сон-травы. Женщина даже не стала спрашивать, что это. Щекарь тоже приложился к снадобью. Скоро они оба уснули. Вит и Цвет остались за ними приглядывать. Алесь, Милава и Гедка поспешили за змеиной шкуркой. Как и догадывалась ворожея, Гедка повел их в сторону хижины Лютовера. Они спешили изо всех сил — важно было поскорее вызволить ужалку, а вместе с ней и все село. Ведь она сама сказала, что в долгу не останется. Алесь шагал впереди, за ним почти бежала Милава. Ловкий и тоненький Гедка ловко уворачивался от колючих лап да пекучих зарослей крапивы. Хотя порой Милаве казалось, что растительность сама расступается пред ним, точно ведает о его силе. Сын вдовицы улыбался — светло, ясно.

— Сюда! — звал за собой малец, точно ведомый скрытыми указателями. Алесь только диву давался и поглядывал на девицу. Вдруг Гедка остановился и попятился. Улыбка на его лике сменилась настороженностью, а после и страхом. Точно ища защиты, он спрятался за широкую спину сына старосты и прошептал: — Она идет сюда!

— Кто? — не понял Алесь.

— Она! — боязливым шепотом повторил постреленок и, выглянув из-за могучего стана, указал вперед.

Богатырь и Милава вглядывались в раскинувшуюся пред ними пышную лещину. Ее широкие листья не дозволяли просочиться даже тоненькому солнечному лучу. Ворожея попыталась обойти Алеся, но тот не дал, бесцеремонно затолкав ее за свою спину, да выхватил из-за пояса нож. Вдруг лещина зашелестела — кто-то явно разводил ее отяжелевшие от многочисленных завязей орехов ветви в стороны. Гедка затрясся еще сильнее, закрывая нос. Не помогло даже то, что ворожея взяла его за руку. Ей и самой было не по себе — уж слишком сильный дар имел Гедка, — стало быть, к ним идет кто-то правда страшный. Но как бы то ни было, ворожея просто не могла не выглядывать из-за стана охранителя.

— Эй, кто там? Покажись! — потребовал Алесь. Его слова прозвучали угрожающе — где ж тут ослушаешься? Вот и встречный не ослушался. Точнее, не ослушалась. Из кустов вылезла сгорбленная старуха. Настолько маленькая и морщинистая, что Милава даже прикидывать не стала, сколько весен та провела под солнцем красным. Рука Гедки претворилась в ледышку. Старуха куталась в лохмотья и еле переставляла ноги. Ее белесые волосы выглядывали из-под изношенной намитки, а на смуглом когда-то лике блестели бесцветные очи. Видать, Гедка кого-то еще учуял. Завидев блестящую сталь прямо пред своим носом, она прокрякала:

— Ты что ж это, милок, иль на бабушку напасть вздумал? У меня ведь и взять-то нечего. Скорей уж я у тебя подаяния попрошу.

Алесь устыдился своего клинка и тут же вернул его за пояс да, как водится, поклонился женщине, открыв тем самым за своей спиной Гедку и Милаву.

— А что ж твои спутники мне не кланяются? — сузила выцветшие очи старуха.

Ворожея вышла из своего укрытия и потащила следом упирающегося Гедку. Но малец вырвался и снова спрятался за Алеся. Милава пожала плечами и отдала дань приветствия бабушке.

— Вот, возьми-ка, — Алесь выудил из кошеля монету и сунул в морщинистые руки. Старуха ухватила крепкую мозолистую кисть, погладила, а монетку спрятала где-то в складках изодранной юбки.

— Благодарствую, молодец, пусть тебе за все твои дела воздастся!

— Ты куда путь держишь, бабушка? — спросила Милава.

— Да тут недалече село славное есть, говорят, там кожевенники знатные. Хочу себе сапожки прикупить, чтоб в Вырае было чем красоваться.

— Не ходи туда, бабка, — предостерег Алесь. — Там нынче опасно. Дела странные творятся, хворь невиданная гуляет.

— А ниче, внучек, мне уже столько годков, что никакая хворь на мое немощное тело не позарится. Это вам, молодым, час напасти бояться. А мне что. Пойду я, — старуха поковыляла к Ласкавне.

— Может, проводить тебя? — предложил сын старосты.

— Благодарствую, молодец, сама я, — довольно проскрипела старуха и потелепалась к деревне. Алесь попытался было за ней пойти — мол, не дело это бабке не помочь, но Гедка вцепился в его рубаху мертвой хваткой.

— Да что с тобой такое? — попытался вырвать край своей одежи сын старосты. Малец с побелевшими губами от страха только мотал головой.

— Пущай идет, Алесь. День только-только начался, а до Ласкавны рукой подать, — молвила Милава, перебегая темными очами со старухи то на Гедку, то на Алеся. Молодец пожал плечами, нехотя дозволив бабке одной ковылять к селу.

— Да оставь ты мою рубаху, Гедка, она уже по швам трещит.

— Что такое, малыш? — мягко спросила Милава. Никакой напасти она не чуяла. — Чего испугался? Учуял кого?

Малец понесся вперед. Алесь покрутил пальцем у виска — мол, не зря ж его юродивым кличут, и поспешил следом. Милава — за ними. Скоро они очутились недалече от хижины Лютовера. Гедка остановился и принюхался. Алесь глядел на него и не разумел, что происходит. Несколько раз он пытался выведать у ворожеи, куда и зачем они вообще идут, но ответа так и не дождался.

— Туда, — указал малец и взял чуть правее от хаты. Милава побежала следом. Она была так возбуждена оттого, что они вот-вот найдут одежу ужалки, что не сразу приметила — Алесь за ней не идет. А когда обернулась, то вздрогнула. Он лежал на траве ничком.

— Алесь! — вскрикнула ворожея и подбежала к нему. Тот не шевелился. — Алесь! — испуганно затормошила богатыря девица. Наконец он пришел в себя, с трудом разлепил веки, сел. Потряс головой:

— Что это со мной? Такая слабость в теле, точно я захворал.

— Ты просто устал, — утешила его Милава, а с души будто валун свалился — хвала богам, жив. — Не диво, ведь сколько ночей толком не спал, да вечно то дверь тебя сыщет, то когти да клыки.

— Ты права, — согласился Алесь. К ним подоспел Гедка и как-то странно поглядел на молодца. — Ты чего?

Малец, ни слова не произнося, указал на правую руку Алеся. Милава сдержала вскрик. Кисть претворилась в изъеденную язвами плоть, точно гнила уже не день, а седмицу.

— Что это со мной? — испугался сын старосты.

— Она, — прошептал Гедка, указав в сторону, где они повстречали старуху. Милава ничего не могла понять. Старуха ведь не выглядела хворой. Ворожея потянулась к обезображенной руке, чтобы получше рассмотреть язвы, но Алесь отполз в сторону, всполошенно предостерег:

— Не трогай меня! Наверняка я заразен!

— Не волнуйся, я сумею тебя излечить, — заверила его Милава.

— Надобно спешить, — сказал Гедка, настороженно озираясь.

— Алесь, побудь тут, мы сейчас вернемся, — у нее на душе стало неспокойно — Алеся бросать не хотелось, но промедление могло им многого стоить.

— Иди, со мной все добре. Я вас тут дождусь, — улыбнулся сын старосты. Милава с грустью кивнула.

Гедка устремился вперед, ворожея бросила еще один взгляд на Алеся и побежала искать кожу ужалки. Через десятка два шагов сын вдовицы остановился и указал на старое ссохшееся дерево. Трудно было даже сказать, какое именно. Оно не имело ни листьев, ни даже кроны. Так, старая трухля с огромным дуплом.

— Она там.

Милава подскочила к дуплу и сунула руку. Кисть утонула в чем-то мягком. Это оказался ворох козьей шерсти. Хитер Лютовер! Ведает, что змеи шерсти страшатся. Вот почему ни сама Яромила, ни сестры ее, ни даже их царь-батька до сих пор ничего не сыскали. Ворожея ворошила шерсть, покуда не нащупала гладкую, холодную кожу. Потянула за нее. На свет показалась длинная змеиная шкурка, чешуя так и переливалась на солнце.

— Положи туда, где взяла! — пророкотал знакомый глас. Милава обернулась. Сжимая огромной ручищей тоненькую шею Гедки, пред ней стоял Лютовер. — Или я одним щелчком это отродье в Вырай отправлю!

— Нет, погодь, охотник! — ворожея сжимала в руках змеиную одежу.

— Ну же! — потребовал он — и ей сдалось, что она услыхала, как натянулись жилы на тоненькой шее.

— Все-все! Кладу, только оставь его, — Милава принялась заталкивать кожу обратно. — Отпустил бы ты Яромилу, Лютовер, — мягко и осторожно попросила она.

Охотник расхохотался так, что поднял птиц с деревьев.

— Ты мыслишь, что я просто так отдам свое сокровище?! Что ж я, задаром с ведьмаркой на сене катался? Зазря все ее капризы исполнял? Да ни в жизнь бы, кабы она мне не открыла, где дерево ужалок искать надобно!

И тут Милаву осенило! Она малость не затряслась от страха! О боги светлые! Боги милостивые! Стало быть, Кукоба не только кузнеца, а и Лютовера соблазнила. А ведь они братья — от одних батьки да мамки! Ворожея явственно ощутила, как заледенели кончики пальцев. Ведала она, кого таким чином призвать к себе можно: прислужниц самой Паляндры! Значится, давно уже Кукоба свою обиду на селян скопила да и замыслила всех извести. А ее, дурочку, так, пугала всего лишь, чтоб дар свой, что собирала да приумножала всю жизнь, в пустоту не растратить. Стало быть, уступила богиня смерти свою прислужницу черной ведьмарке. Милава даже мыслить страшилась, с кем ей бороться доведется. Ежели, конечно, охотник отпустит. А ведь прислужницу еще узнать надобно. Она ж в любом обличье явиться может, почитай, в любую сущность вселиться умеет.

— Нет уж! Не бывать тому.

— Будь по-твоему, только отпусти Гедку, — сглотнула Милава. Лютовер внимательно поглядел на нее, затем на трухлявое древо, внимательно осмотрелся.

— Нет, — негромко сказал он. — И тебя не отпущу. Слишком много вы ведаете. Незачем на селе моей тайне гулять. До чужого богатства охотники завсегда сыщутся.

И первым представителем этой братии был сам Лютовер. Только почему-то на себя он этого не примерял. Милава беспомощно оглянулась. Где-то там, на мхе, беспомощно лежал ее возлюбленный, которому она уже, видать, помочь не сумеет. Да и села…

— Мальца хоть отпусти, заклинаю тебя! — взмолилась ворожея. — Он никому ничего не скажет!

Лютовер медленно повел головой слева направо, но вдруг вздрогнул и посмотрел вниз. Гедка поспел воспользоваться замешательством охотника и отскочил в сторону. Лютовер заплясал, точно умом двинулся. Его ноги опутало множество гадов — и ужей, и медянок, и даже гадюк. Они злобно шипели и извивались. Но не на того напали! Куда змейкам супротив огромных сапожищ с каблуками из рогов оленя. Лютовер топтал гадов без устали.

Милава подбежала к дуплу и снова вытащила змеиную шкуру. Подхватила Гедку под руку и потянула за собой в лес.

— Куда?! — пророкотал Лютовер. — Не так быстро!

Ворожея обернулась. На них с мальцом глядел заряженный самострел. Милава не сомневалась, что мужик выстрелит. Она заслонила Гедку собой, ожидая, как сталь вот-вот пробьет ее трепещущее сердце.

— Беги, как только я упаду, — шепнула она Гедке, понадеявшись, что тот поспеет затеряться в зарослях до того, как Лютовер перезарядит оружие. Змеи продолжали виться по могучему телу, шипели, жалили. Но охотнику словно было все равно. Никак Кукоба и тут постаралась. Милаве до жути хотелось зажмуриться, но отчего-то не получалось.

Вдруг чья-то крепкая фигура мелькнула за спиной Лютовера и повалила его наземь. Алесь! Сын старосты вышиб из огромных рук самострел и откинул его далеко в сторону. Однако не пролетело и мига, как Лютовер снова оказался на ногах. Алесь тоже вскочил. Он держал наготове свой нож, собираясь отразить натиск охотника. Милава чуть не заплакала, когда увидела, что правая рука Алеся беспомощно болталась вдоль туловища, а на лике местами проступили гнойники. Когда же молодец ступил в сторону, она не сумела сдержать вскрик — одна из его ног отказывалась повиноваться. Изможденный хворобой, пожирающей тело заживо, богатырь навряд ли сумеет долго выстоять супротив Лютовера.

— Бегите, — хрипнул Алесь. Отступать он и не мыслил. Мужчины сошлись в поединке. Милава не смела оставить любого одного. Она вручила кожу ужалки Гедке и наказала со всех ног мчаться к Яромиле. Малец все уразумел. Только он стоял подле, как уже в следующее мгновение его пятки затерялись промеж деревьев да кустов.

Ворожея полезла в свою сумку, пытаясь сыскать хоть что-нибудь, что дозволило бы остановить разъяренного охотника. Но остатки сон-травы она заварила Домне. Пока копалась, Алесь уже оказался на земле, Лютовер нещадно пинал его под дых. Сын старосты уже даже не сопротивлялся — остатки сил он потратил на первый бросок. Милава вытащила одну из склянок и кинула Лютоверу в голову. Впервые в жизни она нанесла кому-то вред… Но, глянув на изъеденного хворобой любого, заместо сетований снова полезла в сумку за очередной склянкой. Охотник, вошедший в раж, оставил немощного, только когда об его башку разбилась третья посудина. Повернулся. Зарычал. Милава в страхе отступила. Лютовер кинулся на нее и ударил кулаком. Что-то отвратительно хрустнуло, где-то в скуле вспыхнула острая яркая боль. Ворожея отлетела на пару локтей и, ударившись о ствол дерева, сползла по нему на спину. Пред очами все плыло. По губам текло что-то липкое.

— Где?! — заорал охотник, подняв ворожею в воздух. — Я спрашиваю — где он?!

Милава молчала. Наверное, Яромила уже получила свою одежу. Ужалка непременно сдержит слово и спасет деревню. Только ей по силам изгнать из этих краев прислужницу Паляндры.

— Ты сделаешь это сама, — прозвучал в голове дивный голос. Милава вдруг опустилась наземь. Огляделась. К ним спешила Яромила. Заместо платья за ней волочился кончик серебристого хвоста. Она была так прекрасна, что Милава почти позабыла, где находится, почти перестала чувствовать боль. Подле скакал довольный Гедка. Казалось, он, как обычно, далек от всего происходящего. Один взмах кисти с длинными пальцами откинул гиганта Лютовера в сторону.

— Я же предупреждала, что не буду твоей всегда, — ужалка ослепительно улыбнулась и опустила руку.

— Нет! — завопил охотник, не желая признавать, что все кончено. — Ты моя навсегда! Не отдам!

Гады точно приползли со всего света. За ними не было видно лесной подстилки. Лютовер весь покрылся кишащей массой.

— Помоги ему, — попросила Милава, указывая на Алеся.

Ужалка вздохнула:

— Тут я не в силах. Только ты.

— Я? — ворожея пришла в ужас. Никогда прежде она не встречала такой хворобы, что за мгновения сжирает тело. Мамка о таком даже не рассказывала. Ежели его принесла прислужница Паляндры, то Милава бессильна.

— Ты должна верить в себя. Сейчас я кое-что тебе отдам.

— О чем ты? — не поняла Милава.

— О бабкином даре. Это я забрала его у Кукобы и заключила в себе. Для тебя хранила.

— Нет, нет, я не могу, — испуганно замотала головой ворожея.

— Не страшись, ты справишься, — улыбнулась ужалка.

— Но разве ты не можешь сама извести черную силу? — с надеждой спросила ворожея.

Яромила покачала головой, разметав дивные кудри, что сияли в редких лучах солнца так, будто были покрыты адамантовой крошкой.

— Только он поможет тебе исцелить Алеся и изгнать прислужницу Паляндры. Ты должна взять его.

— Нет, — неуверенно пискнула Милава.

— Должна, — мягко повторила Яромила.

Ворожея опустила голову. Что ж, видать, такую судьбу ей спряла Макошь, ничего не поделаешь.

— Ежели не моя, так ничья! — взревел Лютовер, в руках его блестел самострел. Стальной снаряд не заставил себя ждать: просвистев, рассек воздух и впился в грудь ужалки. Алесь захрипел и сшиб Лютовера с ног в последнем рывке. Слишком поздно. Яромила медленно улыбнулась, поглядела на свою обнаженную грудь, по которой растекалось алое пятно, покачнулась и упала. Милава подползла к ней.

— Забери дар, — прошептала ужалка. С уголка ее рта стекала тоненькая струйка крови. Ворожея, роняя слезы, схватила хрупкую, почти прозрачную руку с тонкими длинными пальцами. Мощный вихрь ворвался внутрь Милавы. Она ощутила, как все тело закололо крохотными иголочками, пред очами замелькали сразу тысяча картинок, в каждой из которых таились сокровенные знания. Вот и сыскал бабкин дар свою преемницу. Обрела, стало быть, ведьмарские умения.

Придя в себя, ворожея пригладила пшеничные волосы ужалки. Слова сами полились с губ, нужные слова, целебные. Но как ни старалась Милава — ничего не получалось. Кто-то осторожно убрал ее руки. Гедка мялся подле, несмело указывая подбородком вправо. Ворожея поглядела в сторону и ахнула. К ним полз сам ужиный князь. Теперь ясно стало, в кого пошла своей красотой Яромила. Длинные золотистые косы, перехваченные короной из золотых ветвей, на которых заместо цветов сияли самоцветы, синие очи, нетронутый годами лик и по-молодецки крепкий стан до пояса. А снизу змеиное тело, что двигалось с такой быстротой, коей могли позавидовать самые резвые лошади с постоялого двора.

Прекрасный лик князя исказил гнев, синие очи потемнели. Милава отпрянула. Но испугалась напрасно. Князь приблизился к жавшемуся у дерева Лютоверу. Он не молвил ни слова в ответ на непонятные рокочущие бормотания убийцы его дочери. Лишь поднял руку — и все гады, что были на поляне, обвили охотника с ног до головы. Безумный крик потонул в шевелящейся массе. Многочисленные подданные, выполняя приказ, потащили охотника в лесную чащу. Князь обернулся к ворожее, что все еще сидела подле Яромилы, подполз ближе, поднял на руки недвижимую дочь и скрылся вслед за гадами.

Алесь! Ворожея подбежала к любому. Он не шевелился. Веки были плотно сомкнуты. За язвами не разглядеть красы. Милава, не обращая внимания на струящиеся из очей слезы, схватила обезображенную руку и принялась за лечение.

Ворожея чувствовала, как течет невидимая сила, неся исцеление. Откуда-то Милава ведала — она спасет Алеся. Не просто надеялась, а знала наверняка. Слабая улыбка пробежала по ее лику, когда она приметила, как Гедка помогает, держа другую кисть хворого.

Скоро дыхание Алеся стало ровным, а гнойники затянулись коркой. Недуг притупился. Теперича бы его к Виту донести. Вот только как? Лишь стоило так помыслить, как она поняла, что Алесь плывет в сторону села. С краев тела сына старосты выглядывали то серебристые мордочки, то черные хвостики. Стало быть, ужиный князь не остался в стороне. Милаве да Гедке только и осталось, что идти подле.

Змейки оказались на редкость проворными: не поспела ворожея толком оглянуться, как они уже добрались до мельницы. Вот только она нутром почуяла — неладно тут что-то. Слишком тихо. И этот запах. Рука невольно потянулась к носу.

— Она уже по всей деревне прошлась! — испуганно прошептал Гедка и прижался к Милаве. Ворожея отворила дверь в хату Вита. Там, на лавках, почивали Домна и Щекарь. Но вопреки страхам — они всего лишь спали. Сон-трава до сих пор не ослабила своего действия. С печи доносился храп Цвета. Значится, еще один жив-здоров. А где ж Вит? Подданные ужиного князя затащили Алеся на тюфяк и покинули хату.

— Ну, наконец-то, — послышалось за спиной. Милава обернулась. Вит вздрогнул: — Что с тобой? Ты вся в крови!

— Все уже добре, не волнуйся.

Мельник сыскал чистую тряпку, смочил в воде и протянул ей. Ворожея поспешно обмыла лик.

— Ну? Нашла, что хотела? — спросил Вит. Она кивнула. — Ой! А с Алесем что?

— Теперь тоже все добре, — девица оглядела свой сарафан, но только поджала губки — бороться с пятнами крови тряпкой бесполезно, да и не час нынче.

— Скажи, к тебе кто-нибудь захаживал, покуда нас не было?

— Так, была гостья. Старушка одна, — Милава и Гедка переглянулись. — Только я ей не отворил. Неучтиво, конечно. Но с меня хватило Кукобы.

У ворожеи от сердца отлегло. Кажись, хата мельника стала для пришлой последней на пути через деревню. Теперича Милава больше не сомневалась, что та старуха и была прислужницей Паляндры. Она и Алеся за монетку да слово доброе хворобой отблагодарила. С тюфяка донесся стон. Ворожея как ошпаренная подскочила к сыну старосты:

— Как ты, милый?

— Милый? — прохрипел Алесь и улыбнулся. Милава залилась краской. — Такие слова мне по душе.

— Ты поспи, а я подле побуду.

Сын старосты ничего не ответил, провалившись в сон. Блаженная улыбка с его лика не исчезла. Вит неловко переступил с ноги на ногу, точно чувствовал себя лишним. Милава поглядела на него и поняла, что он ей тоже очень дорог, но как брат.

— И где ж теперича искать эту старуху? — скорее у себя, чем у других, спросила ворожея.

— Он ведает, — указал Гедка на Вита.

— Я? Он? — разом переспросили Милава и мельник.

— Ага, — улыбнулся сын Домны. — Он ее захоронил.

— Как это захоронил? — Вит уставился на мальца, как на полоумного. Зато Милава все уразумела. Встала.

— Скажи, ты не запамятовал, где могилка Восты?

Вит, ничего толком не разумея, помотал головой.

— Тогда пошли.

— Куда? — захлопал глазами мельник.

— К могилке! Только лопату взять надобно.

Вит покосился на нее, но спорить не стал.

Стало быть, это она! Милава глядела на могилку, в коей заместо Восты смирнехонько себе лежала та самая старуха. Мельник что-то бормотал под нос. Хвала богам, что хоть ошарашенное выражение с его лика сошло. А то уж она страшиться начала, что в деревне настоящий юродивый появится. Все стало на свои места. Воста явилась в село по зову Кукобы — мстить. Покуда была молодой девицей, могла наслать недуг только через поцелуй — вот почему на деревне захворали только молодцы. Ну а разве можно сыскать час лучше, чтобы покататься в траве с прекрасной девицей, чем купальская ночь? Алесь первым встретил Восту, да, видать, почуял неладное, иль сама открылась. Вот и порешил убить ее на месте, чтоб до села не допустить. Ну а запамятовал о том, видать, по воле Паляндры. И Кукоба тогда с могилки поднялась, потому что Воста кусок круга нарочно маком не просеяла. Да покуда Вита целовала, сама небось черту от косы ногой и затерла.

Милава принялась шептать и обходить яму. Конечно, полностью заговор прислужницу Паляндры не обезвредит, но до ночи задержит. Теперича, когда она переродилась через свою смерть и вошла в полную силу, надобно было остановить ее во что бы то ни стало. Такая одним плевком целый край извести может. И изведет. Да и начнет наверняка с хаты, в которую не пустили. Ведь не успокоится, покуда всех на деревне не порешит.

Диво, что она днем гуляла. Это ж какая сила в ней заключена! Трудная ночь сегодня выдастся. Придется Милаве все свои умения применить. Они как раз к темноте до конца проявятся. Сумеет ли? Должна! Ну а покуда сидеть некогда. Старуха-то по селу прошлась — бед никак натворила. Ворожея потащила Вита за собой. Гедка скакал подле.

Уже у ближней хаты Милава почуяла, что хвороба, точно покрывалом, накрыла селян. Ворожея без стука да без спросу вошла внутрь. Вся семья находилась в беспамятстве — кто-то лежал прямо на полу, кого-то болезнь сморила прямо за столом. Тела да лики покрывали гнойники да нарывы. Лечить селян пальцами, как ворожея это сделала с Алесем, было нельзя. Иначе заместо того, чтобы полностью войти в свою силу к ночи, она выдохнется и не сможет противостоять Восте. Зато под рукой были верные травки да сборы. А новые знания помогут применить их в нужном сочетании.

Милава велела Виту распалить печь. Но тот вытаращился на занедуженных и не шевелился. Только третий оклик привел его в чувства и заставил приняться за дело. Скоро огромный котел снадобья подоспел. Они напоили хворых и пошли по остальным хатам. Вит каждый раз вздрагивал, встречая соседей — кого на лавке, кого на полу в сенях, а кого прямо на дороге. Особливо было страшно глядеть на детей. Правда, сыскалось и чему порадоваться: хвороба не поспела так изъесть селян, как Алеся. Видать, серебряная монетка здорово обожгла руку старухи: она так разобиделась, что вылила на молодца большую часть гнева. Старосты, кожевенников и дядьки Рафала так и не обнаружили — стало быть, те все ж поспели уйти в соседнее село. Вот и добре.

Управились только к вечеру. Милава не запамятовала прочесть над каждым селянином молитву и шепоток отводящий, чтоб прислужница не сумела разглядеть, что люд на поправку пошел.

Ворожея была уверена, что лишь только ночь коснется земли — Воста явится к мельнице. Милава без сил плюхнулась на лавку в хате Вита. Сумерки уже со всех сторон подступали к деревне. Пора! Щекаря, опоенного сонтравой, перетащили в хлев. Домна и Алесь покуда не проснулись. Виту, Гедке и Цвету Милава велела оставаться в избе, что бы ни случилось, а сама выскочила во двор и принялась читать заговор да молить о помощи у светлых богов. И только-только она закончила, как услыхала за спиной покашливание.

Она обернулась, отражая нападение прислужницы Паляндры. Внутри точно спустилась натянутая пружина — кашлянувший разом со спутниками отлетел саженей на пять:

— А-а-а!

Жесткое приземление отразилось гримасами боли сразу на четырех ликах. Кто-то застонал. Кто-то захрипел.

— Ой, дядька Череда! Простите! Я думала, это Воста, — Милава подбежала к мужикам, полная раскаяния, но дотронуться ни до кого не решалась. Оглядела свои ладони, точно на них могли остаться следы. Она ведала, что бабкина сила имеет невиданную мощь, но чтоб такую…

— Воста? — староста поднялся на ноги, потирая зад. Прихрамывающие кожевенники тем часом поставили на ноги старого мудреца.

— Не час нынче, скорее в хату ступайте. Вит вам все растолкует.

Мужики переглянулись и поспешили в избу мельника. Ворожея дотачала заговор на прорванном участке охранительного круга.

— Неужто мыслишь, что меня это остановит? — проскрипел уже знакомый глас.

Милава обернулась, но никого не обнаружила. Огляделась вокруг, но приметила только огромного филина, косившего на нее блестящим водянистым оком. В неверном свете зажженных факелов, расставленных вокруг хаты и хлева, птица чудилась какой-то чужеродной. Или дело было вовсе не в факелах? И этот цвет очей… Разве бывают у филина такие очи? В нос ударил отвратительный запах. Запах тлена. Милава еле сдержала рвотный позыв. Птица поднялась с земли и полетела прямо на нее. Ворожея не шевелилась. Но когда крыло почти коснулось главы, резко отпрянула.

Филин полетел дальше и опустился за границей света факелов, где-то у темницы, где давеча томилась ворожея. Послышался стон. Милава напрягла слух. Может, она кого-нибудь пропустила? И по ее недосмотру хворый селянин теперича питает своей жизнью темные силы прислужницы Паляндры? Этого нельзя было допустить. Надобно сделать все, чтобы больше никто не стал кормом для черной богини. Стон повторился. Кто-то и правда страдал. Милава кинулась к колодцу.

Точно! На земле лежал ничком Хижа. Ворожея присела подле. Пощупала запястье, поднесла ладонь к лицу, но признаков жизни уже не было. Милава приложила руки к его груди и зажмурилась. Авось поспеет помочь! Где-то в ней возникла крохотная искорка. Претворилась в огонек, а затем, заполонив нутро, загорелась ярким пламенем. Часть его полилась в бесчувственное хилое тело.

— Давай! Возвращайся к свету!

Но заместо долгожданного вздоха послышался скрипучий смех. Милава отдернула ладони, воззрившись на пьянчугу.

— Кто ты такая, чтобы тягаться со мной? Я все равно заберу обещанное!

На глазах хилое тело претворилось в ужа и поползло к Мельниковой хате. Милава вскочила и кинулась следом. Но как ни спешила, догнать не могла. Боле того, ей казалось, что насколько ускорялась она сама, настолько быстрее ползла змейка. Милава остановилась и, снова нарастив в себе огонь, часть его отправила в ужа. Но в этот раз он не был призван исцелять. Теперича он должен был убить!

Змейка сгорала и тут же снова серебрилась в траве. Ворожея в пятый раз обуглила ужа, но тот настырно восставал из пепла, стремясь достигнуть хаты. Прислужницу и избу уже разделяла пара локтей. Милава ахнула и послала еще один сноп огня. Но и на этот раз змея возродилась из пепла. Обитатели избы приникли носами к оконцам. Ворожея ведала, что охранительный круг не сумеет долго сдерживать прислужницу самой Паляндры. Она бежала изо всех сил, но шаги точно вязли во времени. И подмоги ждать было неоткуда.

Вдруг что-то серебристое словно потекло по траве. Показалось? Милава пригляделась. Нет, точно! Со всех сторон к обращенной змейке ползли ужи. Стало быть, не оставил ужиный князь село на пир Паляндры! Гады теснили и гнали служительницу прочь. Их было так много, что та сдалась и поспешила в иную сторону от хаты. Но уже в следующий миг она стала расти и изменяться. Милава остановилась подле: мелкий гад уже обратился в огромного рыжего волколака размером с лося. Звериный рык, злобный оскал. Ворожея невольно попятилась. Видать, это он и пожрал обоз да после на село напал. А вовсе не кузнец. Из нечестивой пасти вырвался ледяной человечий хохот, а следом полезли слова:

— Неужто ты мыслила, что эта бестолочь сможет осилить цельный обоз?

Ворожея не спорила. Она сосредоточилась и постаралась распалить свой внутренний огонь ярче. С каждым разом на это требовалось все больше сил и времени. Все явственнее стала проступать слабость.

От жуткого протяжного волколачьего рыка по спине пробежал холодок, но Милава и не мыслила сдаваться, продолжая метать в оборотня сгустки мощи. Запахло паленым волосом. Видать, наконец удалось разбить верхнюю защиту, невидимую для человечьего ока, но различимую для ворожеи. Значится, теперича каждый удар станет приближать к самому центру темной прислужницы.

Вот только и рыжий монстр не мыслил сдаваться. Боль его не страшила. Угодить черной богине было куда важней. Ведь неисполнение наказа грозило страшными муками, кои даже нечисть перенести не могла. Страшная пасть клацнула где-то совсем рядом. Милава снова пальнула огнем. Волколак отскочил, но тут же кинулся снова. Она не поспела отпрянуть. Огромные мощные лапы сбили с ног, повалили наземь. Морда неотвратимо приближалась, обдавая мерзким смрадом. Ворожея забилась, но пытаться сбросить с себя такого зверя было равно попытке сдвинуть холм.

— Милава!!! — завопило разом несколько человек, в ужасе наблюдавших за страшной картиной.

Ворожея силилась сосредоточиться. Но накрывший страх не дозволял внутренней искре распалиться. Очи застелило пеленой.

Неужто все? Неужто конец? Милава вдруг ощутила легкость. Поначалу она решила, что попала в Вырай. Но звериные рыки, то смешивавшиеся, то дополнявшие один одного, вразумили — ворожея все еще не покинула Яви. Она вскочила. Два рыжих волколака сошлись в дикой схватке: рвали шерсть зубами, драли друг друга лапами. Скулеж сменялся воем. Хохот накрывался рыком. Кузнец! Точно ища подтверждения своей догадке, ворожея поглядела на хлев. Тот распахнул черную пасть — ладная дверь сошла с петель и беспомощно валялась подле.

Милава уже нарастила в себе огонь, но тут же поняла, что применять его нельзя. Ведь он и в кузнеца угодить может. Девица беспомощно глядела на волколаков, свитых в огромный ком рыжей шерсти. Тогда ворожея призвала на помощь силу ветра и направила на зверей. Они взмыли вверх от потока воздуха невиданной мощи, но так и не расцепились. А лишь их лапы коснулись земли, как они снова принялись рвать друг друга.

— Батька! — завопил Цвет. По протяжному грохоту, раздавшемуся сразу после истошного крика, стало ясно — его всеми силами пытаются удержать внутри избы.

Ну как же отцепить прислужницу от кузнеца? Милава пыталась подлезть и так и этак. И в какой-то миг придумала. Она выудила из верного мешка крупицу сон-травы. Прежде этого бы не хватило и на легкую дрему для новорожденного. Но ежели приумножить ее силу ведьмовством… Девица поднесла частичку к губам, пошептала и дунула в сторону нещадно бившихся. Черная мощь подействовала вмиг — один из волколаков заскулил, обмяк и упал на землю. Но второй, заместо того чтобы перекинуться на Милаву иль броситься к хате мельника, впился зубами в бок мохнатого противника. Ворожея ахнула. В избе закричали. Прислужница обернула морду к ворожее. Оскал походил на ухмылку, а зазвучавший ледяной хохот едва не заставил подняться волосы дыбом. Милава стояла промеж домом и прислужницей и переводила взгляд с нее на кузнеца. Впервые она не ведала, как поступить. Ведь прежде всегда бросалась на подмогу помирающему, а тут надобно было делать выбор. Страшный выбор. Милава ведала, что ежели теперича не кинуться к истекающему кровью зверю, то боле не топтать ему эту землю ни лапами, ни человечьими ногами.

— Давай, иди к нему. Иль он подохнет. По твоей вине! — царапал сердце скрежещущий глас.

— Нет, Милава! — закричал староста. — Ты не должна отступать! Щекарь бы этого не хотел!

И ворожея решилась. Она снова развела в себе огонь. Да такой мощи, что даже прислужница Паляндры перестала скалиться.

— Что тебе до этих людишек? — отступила она малость назад. — Со своей новой силой ты ведь можешь к самой Паляндре на службу идти. Вровень с нами станешь!

— Меня такая судьба не прельщает, — Милава выпустила огненный поток в волколака. Он вспыхнул и завизжал так, что ворожея не выдержала и закрыла уши. Волколак сгорел дотла. Легкий ветерок подхватил пепел и развеял над лесом. Некоторый час множество очей даже не моргало, не выпуская из виду то место, где только что полыхал огненным факелом зверь. Но нового образа на его месте так и не появилось.

— Подохла!!! — люди захлопали в ладоши и принялись обниматься.

Но Милава ведала, что силы прислужницы еще не иссякли. И теперича, когда оборона почти сникла, страшная посланница станет хитрее и опаснее. Ворожея только повернулась, чтоб упредить о том всех в избе, как позади скрипнула дверь и все находившиеся в Мельниковой хате с визгами и весельем высыпали наружу. Только Гедкин писк тонул в общем оживлении. Мальца никто не желал слушать.

— Назад! — закричала Милава. В теле пуще прежнего ощущалась слабость. — Она еще здесь!

Все замерли. Радость на ликах вмиг сменилась ужасом. Люди снова бросились в избу, плотно затворив за собой дверь. Только Гедка не вернулся со всеми. Он подбежал к кузнецу и наложил ладошки на разодранный бок.

— Гедка! — точно ополоумевшая, завопила Домна. — Пустите меня! Там мой сынок! Мой мальчик! — выйти ей не дозволили.

— Все добре, мамка, — улыбнулся малец, не убирая рук от волколака.

Милава рыскала взглядом в поисках прислужницы. Почему выжидает? Чего ей надобно? Стало еще труднее из-за того, что теперича надобно было прикрывать не только хату, но и Гедку. Но вдруг рыжий мех встрепенулся — и кузнец поднялся, точно только что не лежал, истекая кровью, на грани жизни и смерти. Волколак чуток пригнулся — и малец ловко вскочил ему на спину. Огромный зверь подошел и стал бок о бок с ворожеей в ожидании нового нападения прислужницы Паляндры. Милава ощутила, как на сердце стало чуток легче. Но ненадолго. Послышалось отвратительное громкое шлепанье. Множество очей устремилось в сторону леса. Свет факелов не долетал так далече, но по звуку стало ясно — приближается что-то огромное.

— Жабалка! — прошептала побелевшими губами ворожея.

Гедка ахнул. Волколак, почуяв неладное, переступал с лапы на лапу. Изба притихла. И было отчего. Гигантскими прыжками к ним неслась жаба размером с хату. Земля сотрясалась от каждого движения нового образа прислужницы.

Милава невольно попятилась, кузнец тихонько заскулил. Такую даже волколаку зубами не разорвать да когтями не разодрать. Чудовищная сущность остановилась в сажени от них. Из ее рта выстрелил язык толщиной со ствол сосны. Обвил волколака и потянул в огромную чернеющую пасть. Домна завопила. Гедка еле поспел соскочить с мохнатой спины и направил ладошки на жабалку. Ворожея почуяла, что хочет сотворить малец, и приумножила его силу своей. Прислужница заквакала от боли так, что ладная мельница на взгорке угрожающе заскрипела, точно грозилась вот-вот развалиться на части. Жабий язык разрубило надвое. Волколак, обмотанный мерзопакостной плотью бился на земле, пытаясь высвободиться от мерзкой плоти. Гедка подбежал к нему и принялся помогать. Ворожея пошатнулась от слабости — черный дар будто выедал ее изнутри. В какой-то миг она отвлеклась и упустила из виду чудовище. А когда снова глянула в сторону, где оно только что было, — жабалка уже исчезла. Заместо нее стояла Воста.

Молоденькая смуглянка глядела на Милаву своими водянистыми очами. Светлые волосы казались белее прежнего. Откуда-то к ворожее пришло знание, что это последняя ипостась прислужницы. Ворожея решила не мешкать и тут же сосредоточилась, наращивая внутренний огонь. Смуглянка приближалась. На этот раз Милава с огромными усилиями сумела распалить пламя и уже наставила на Восту ладони, но та заговорила:

— Стало быть, так ты свою подругу за все старания отблагодарить желаешь? — На пригожем лике отразилась скорбь. Сердце ворожеи затрепетало. — Не я ли тебя от цельной толпы бунтующих селян спасла?

Милава опустила ладони. Пламя стало гаснуть. По смуглой щеке потекла слеза, казавшаяся хрустальной бусиной в свете факелов.

— А когда русалка под воду тянула — не я ли подле оказалась? — окружавшая явь стала расплываться. Все, кроме лика Восты.

— Не слушай ее! — долетел звонкий голосок откуда-то издалече. К нему присоединился еле различимый за словами Восты вой.

— Не я ли волколака отогнала, да тебе и Алесю жизни спасла?

Огонь потух совсем. Пред очами Милавы явственно вставали картинки, в коих Воста приходила на подмогу. Так разве может она убить свою спасительницу? Ворожея уже готова была уступить подруге, но внезапно в голове зазвучало дивное пение, без слов. Оно словно колыхало на своих волнах, возвращая в реальность. Мама. Словно из тени проступили лик Гедки и силуэт волколака. На лике Восты уже играла ликующая улыбка. Она говорила и говорила, стараясь не дозволить Милаве снова распалить в себе пламя. А сама меж тем продвигалась в сторону избы. Вот только Щекарь оставаться в стороне и не мыслил. В один прыжок он оказался подле смуглянки и схватил ее руку зубами. Воста завопила.

— Милава! — закричал Гедка. Это окончательно вернуло девицу в явь. Она тряхнула головой и принялась снова растить в себе пламя.

Воста билась и визжала:

— Неужто снова дозволишь от острых зубов этого волколака пасть? Я ж столько раз от тебя Паляндру отводила!

— Отводить-то отводила… — уж теперича Милава ведала правду. Не кузнец Восту загрыз. Смуглянка сама себя порешила. Что ей, служительнице Паляндры, на две сути поделиться? Вот одна другую и загрызла. Да и Милаву бы с собой утянула, кабы не Алесь… — да только затем, чтоб самой меня на блюдечке Паляндре подать! Отпускай, кузнец! — крикнула ворожея — огонь разгорелся достаточно, чтоб отправить прислужницу в Навье, за наказанием к Паляндре.

Хата мельника разразилась радостными воплями.

Алесь наблюдал, как Олянка с младшей сестричкой собирают вишню. Девочки его не приметили и потому, не таясь, щебетали о делах сердечных. Сын старосты усмехнулся, услыхав, что Олянка в нем души не чает и ждет-преждет, когда он от страшной хвори отойдет. А вот то, что старшая девочка убеждала сестренку, что всему виной пришлая ведьмарка Милава, ему сильно не понравилось. Поди, не сами девчушки к такому пришли. Стало быть, есть на селе тот, кто подобные слухи распускает. Ну да ничего, вот поправится Алесь совсем, тогда и выявит мерзотника. Тем паче тут особливо искать и не надобно. Не так уж и много на эту роль подходило — всего трое. Хотя Услада навряд ли. Присмирела в последний час. Трудно сказать, отчего боле: иль из-за того, что именно Милава вернула ее к жизни да от всей деревни Паляндру отвела, иль потому, что батька пригрозил с хаты погнать, коли не угомонится. После того сестрица и пикнуть не смела. Даже ходила неслышно, как тень. Потому остаются только двое: пьянчуга да Доморадовна.

— Ой, Олянка! Держись! — испуганно закричала малышка. Старшая девочка повисла на ветке. Ее пальчики один за одним срывались. Алесь вовремя подскочил, подхватив тельце над самой землей.

— Осторожней надо быть, — улыбнулся он и опустил Олянку на ноги. Но девчушка, заместо того чтобы залиться краской при виде любого, ахнула и, подхватив сестричку, в ужасе унеслась прочь. Про полную корзину ягод даже запамятовала. — Стало быть, любви конец. Не станут боле девки бегать за таким «красавцем», — грустно усмехнулся Алесь.

— Для меня ты все такой же пригожий, — улыбнулась любому Милава и, приподнявшись на цыпочки, обвила мощную шею. Заглянула в синие глаза. Нежно провела по правой щеке, некогда гладкой, а теперича изъеденной рытвинами. Такая же участь постигла и всю правую руку. Особливо досталось кисти. — Да к тому ж лечение еще не окончено. Станет намного лучше. Глядишь, девки снова заглядываться начнут.

Алесь подхватил Милаву и закружил в воздухе. Она захохотала. Такой счастливой она была только у себя на болотах, еще при мамке. А ведь уже и не чаяла, что в ее жизни появится родной человек.

— А мне не надобны другие девки. Мне главное, чтоб ты очей не воротила.

Заместо ответа и убеждений, Милава прильнула к пухлым губам в горячем поцелуе. А когда отстранилась, приметила, как потемнели очи любого, как участилось его дыхание да гулко забилось сердце.

Вдруг кровь в ее жилах закипела. Девичье нутро затопила такая ненависть, что до боли в голове захотелось принести жертву Паляндре прямо здесь и сейчас. Милава поспешно отстранилась.

— Что, снова?

— Ох, страшусь я, Алесь, что так и не сумею с этим даром совладать. Весь час что-то точит. Может, зря я согласилась в селе остаться? Чую, что беду принесу.

Сын старосты подошел ближе. Взял руки любой в свои ладони, заглянул в темные очи и пообещал:

— Мы справимся, но только разом.

Милава улыбнулась в ответ и кивнула. Она ведала, что совладать с черным даром намного сложнее, чем мыслит Алесь. Но так хотелось верить любому.

Алесь неустанно вертел головой и поглаживал правую щеку. Милава сделала все, что смогла. Даже Гедка приложил усилия. Но полностью избавить от отметин не удалось. Хотя молодца это совсем не портило, он по-прежнему был пригож.

— Вот, стало быть, родные хоромы моей любой, — заключил Алесь.

Милава догадывалась, об чем он мыслит. Да уж навряд ли эта крохотная хижина, местами обросшая мхом, могла поравняться с высокой ладной хатой Череды. Но именно тут ворожея провела свои самые счастливые весны. Разом с мамкой и Бутавом. Правда, теперича и ей эта хатка посреди болот казалась словно чужой. Точно она принадлежала не ей нынешней, но ей прошлой.

— Пойдем, — Милава потянула Алеся за руку.

Они сделали всего несколько шагов и очутились подле двух холмиков.

— Мамка? — тихо спросил Алесь, указывая на больший.

Милава кивнула, стараясь сдержать слезы.

— А это Бутав, верный пес?

— Бутав, — согласилась ворожея и поправила: — Батька.

— Как это? Ты ж говорила…

— Бабка не хотела, чтоб мамка с ним была. Вот они и задумали сбежать. Кукоба прознала и претворила его в собаку.

— Почему ж твоя мамка снова не вернула ему человечий образ, как ты кузнецу?

— Потому что не могла. Она отказалась от черного наследства. Кабы я дар бабки не забрала, тоже не сумела бы кузнецу помочь.

— Стало быть, он до самой смерти так и остался псом, — ужаснулся Алесь, но тут же вслух домыслил: — Но зато подле любой.

Милава достала из сумки бусы, что нашла в бабкином сундучке, и положила на меньший холмик.

— Что означают буквы?

— Бутав, Рогнеда — навсегда. Теперича батька наконец сможет встретиться с мамкой в Вырае.

Милава смахнула слезу и пошла к хатке. Покуда она собирала свои вещи, Алесь осматривал округу. И вдруг приметил дивный цветок на оконце. Никогда прежде он не видал ничего подобного, ничего более пригожего. Алые лепестки изгибались в нежный бутон и горели огнем так ярко, что глаза обливались слезами. Вились-переплетались золотистые нити-тычинки. Откуда-то молодец догадался, что это за цветок.

— Милава! — покликал он возлюбленную.

— Да? — ворожея выглянула из того самого оконца.

— А папарать-цвет тебе поможет от бабкиного дара избавиться?

— Да, — тихо ответила ворожея, не веря своим очам. Бережно взяла в руки цветок и прижала к груди. — Кто мог оставить столь чудный дар?

Милава вылезла из оконца поболе и внимательно поглядела на лес.

— А вон, — ахнул Алесь.

Средь сосновых стволов да пушистых елей мелькнул змеиный хвост, длинные волосы цвета спелой пшеницы и девичий лик, краше которого не сыскать во всем свете.

Вырай — место недалеко от солнца, куда улетают души мертвых людей и зимуют птицы (здесь и далее примеч. автора).

Моровая панна — человекоподобный дух, который насылает мор.

Даждьбог, или Дажбог — бог Солнца, защитник и учитель земледельцев, покровитель знахарей, хранитель земных ключей.

Навье, или Навь — место в Подземном царстве, где правят боги и духи, несущие болезни, смерть, а также стремящиеся украсть душу, чтобы остановить бессмертную жизнь человека.

Намитка — головной убор в виде длинной полоски ткани, которую заматывали на голове, отсюда — наметка или намитка.

Вирник — дух быстрой воды: рек, ручьев.

Багник — дух, живущий в болоте, которое никогда не покрывается растительностью и имеет вид грязной и черной лужи. Он никогда не появляется над поверхностью болота и свое присутствие в нем выдает только пузырьками и мелкой рябью.

Волот — мифологическая сущность необычайной силы и такого роста, что обычные люди им бы даже до коленей не достали.

Цмок — дракон.

Боровка — устаревшее название брусники.

Кара — бог войны и безжалостного уничтожения врагов.

Любмел — бог брака.