Книга Р.К. Баландина рассказывает о Борисе Михайловиче Шапошникове — Маршале Советского Союза, выдающемся советском военачальнике и военном теоретике. Б.М. Шапошников пользовался большим уважением Сталина, был единственным человеком, к которому генсек обращался по имени и отчеству, а в конце 1930-х годов Борис Михайлович стал одним из главных советников Сталина по военным вопросам.Б.М. Шапошникова называли «патриархом Генерального штаба». Будучи начальником Генерального штаба в самый тяжелый период Великой Отечественной войны, Шапошников принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении планов Смоленского сражения, контрнаступления под Москвой и общего наступления войск Красной Армии зимой 1942 года
МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ
ПРЕДИСЛОВИЕ Отечество в опасности!
ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК ВОЖДЯ
СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА
МОЗГ АРМИИ
ТРЕВОЖНЫЕ ГОДЫ
НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ
Эпилог
УРОК ЖИЗНИ
Р.К. Баландин
МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ
Р.К. Баландин
•:г
МАРШАЛ
ШАПОШНИКОВ
Военный
советник
вождя
Р.К. Баландин
МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ
Военный советник вождя
а
с
МОСКВА
«ВЕЧЕ»
2005
ББК 63.3(2)61-62 Б 20
Баландин Р.К.
Б 20 Маршал Шапошников. Военный советник вождя / Р.К. Баландин. — М.: Вече, 2005. — 416 с.: ил. — (Досье эпохи).
ISBN 5-9533-0866-3
Книга Р.К. Баландина рассказывает о Борисе Михайловиче Шапошникове — Маршале Советского Союза, выдающемся советском военачальнике и военном теоретике. Б.М. Шапошников пользовался большим уважением Сталина, был единственным человеком, к которому генсек обращался по имени и отчеству, а в конце 1930-х годов Борис Михайлович стал одним из главных советников Сталина по военным вопросам.
Б.М. Шапошникова называли «патриархом Генерального штаба». Будучи начальником Генерального штаба в самый тяжелый период Великой Отечественной войны, Шапошников принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении планов Смоленского сражения, контрнаступления под Москвой и общего наступления войск Красной Армии зимой 1942 года.
ББК 63.3(2)61-62
ISBN 5-9533-0866-3
© Баландин Р.К., 2005 © ООО «Издательский дом «Вече», 2005
ПРЕДИСЛОВИЕ Отечество в опасности!
Сенека, I век н.э.
1
Судьба Бориса Михайловича Шапошникова неотделима от истории России первой половины XX века. Февральская буржуазная революция 1917 года, уничтожив монархию, положила начало общенациональному хаосу, деморализовала армию. Это был кризис затянувшегося упадка.
Большевики, взяв власть именем народа, вызвали бурную реакцию со стороны новоявленных демократов (преимущественно из привилегированных групп). Началась Гражданская война. Если бы ее не было, тогда имело смысл говорить об узурпации большевиками власти. Но война была. И в ней победил народ.
Междоусобица — это жестокое противостояние, кризис нации. Но он оказался предтечей возрождения. Свидетельство тому — последующий невероятно быстрый подъем страны и победа в Великой Отечественной войне.
Почему я говорю обо всем этом? Разве недостаточно всего лишь предельно точно изложить биографию одного из советских военачальников?
Уверен — совершенно недостаточно. Ведь он был единственным из «той жизни», кто прошел путь от полковника царской армии до маршала Советского Союза. С ним — одним из немногих — на равных беседовал Сталин, прислушиваясь к его советам и рекомендациям (хотя и не всегда их выполняя). Вот почему приходится в этой книге много говорить о бывшем руководителе СССР и общей ситуации в стране.
Приведем свидетельство маршала Советского Союза А.М. Василевского, ставшего после Шапошникова начальником Генерального штаба:
«Когда состоялись мои первые поездки вместе с Борисом Михайловичем в Кремль, первые встречи с членами Политбюро ЦК ВКП(б) и лично со Сталиным, я имел возможность убедиться, что Шапошников пользовался там особым уважением. Сталин называл его только по имени и отчеству. Только ему одному разрешал курить в своем рабочем кабинете, а в разговоре с ним никогда не повышал голоса, даже если и не разделял высказываемой им точки зрения на обсуждаемый вопрос. Но это чисто внешняя сторона их отношений. Главное же заключается в том, что предложения Шапошникова, всегда глубоко продуманные и глубоко аргументированные, как правило, не встречали особых возражений».
Обратим внимание на особо уважительное и доверительное отношение Сталина к своему подчиненному, который был на три года моложе него. Чем это можно объяснить?
Конечно, множество самых разных людей, встречавшихся со Сталиным, подчеркивали его простоту и доброжелательность в общении. Однако с Шапошниковым у него были не просто беседы, а прежде всего деловые обсуждения, при которых субординация играет немалую роль. Тем более что Борис Михайлович не входил в число его давних близких друзей, таких как Ворошилов, Молотов, Киров.
На одной из фотографий запечатлен Шапошников, что-то сообщающий Сталину, который внимательно его слушает. Нормальные отношения начальника и подчиненного. Почему же все-таки Борис Михайлович пользовался особым расположением вождя? Моя версия будет изложена чуть позже. Она мне представляется единственной более или менее обоснованной, самой правдоподобной из всех возможных.
2
Под лозунгом «ускорение, перестройка, гласность» у нас произошла вторая буржуазная революция. В отличие от первой (Февральской 1917 года) она оказалась победоносной. Перезревшая номенклатура и массы жаждущих капиталистического рая подорвали моральный дух народа и экономику страны, получили доступ
-“б”- к национальным богатствам, расчленили СССР. Появились миллионы безработных и нищих, беженцев, десятки миллионов бедняков.
С тех пор повторяется: лишь бы не было гражданской войны, довольно с нас потрясений!
А гражданская война не прекращается все эти годы. Катастрофически растет смертность и вымирает население. Средняя продолжительность жизни мужчин не дотягивает до пенсионного возраста. Не утихают кровавые конфликты на Северном Кавказе. Самоуверенные богачи (включая крупных чиновников) окружены вооруженной охраной, а их дома напоминают крепости. Таковы проявления жестокой гражданской войны.
Убийства и самоубийства, СПИД и проституция, наркомания и алкоголизм. Счет погубленным жизням идет на миллионы. Реформаторы поясняют: выбраковываются «лишние» люди, которые не вписываются в рыночную экономику. Но лишние в России именно они, «вписавшиеся», кто выгадал на упадке Отечества, а беды народа и русской культуры использовал на благо себе. Все может завершиться через несколько лет распадом обширной и дряблой РФ, имеющей на Востоке мощные центры притяжения: Китай, Японию, Аляску (США), а на Западе — Германию, Англию, Францию, Италию.
Корысть, стремление к наживе — основа нынешней идеологии — разъединяет людей. Сплачиваются лишь отдельные группировки, кланы, «семьи». Утрачиваются понятия «Родина», «патриотизм», «справедливость», «равенство», «братство». Разгул коррупции, расхищение национального достояния, падение нравов. Продажность и преступность как принципы жизни. Полная свобода для тех, кто не признает извечные ценности, благодаря которым существует человеческое общество. Такая гнилая социальная структура не может сохраняться сколько-нибудь длительный срок.
У нас теперь господствуют антиподы Бориса Михайловича Шапошникова, для которого главным в жизни всегда оставалось служение Отечеству, народу. Им чужды честь, совесть, благородство, патриотизм.
В нынешней гражданской войне, и это надо ясно сознавать, народ оказался побежденным, униженным, подавленным, загнанным в экономическое и духовное рабство. Теперь его убеждают, будто так было при советской власти. Тем самым хозяева и их лакеи оправдывают свое владычество и предательство интересов России.
3
За последние два десятилетия в сознание наших граждан упорно внедряется мысль, будто подлинную высокую русскую культуру, отечественные традиции хранила в годы «плебейской» советской власти только эмиграция — русское зарубежье. Это, конечно же, глупость.
Безусловно, можно посочувствовать тем истинным русским патриотам, которые волею рока были оторваны от родины, вынуждены были жить в чуждой среде. Но надо ясно отдавать себе отчет, что национальная русская культура всегда произрастала на родной почве, а не ютилась, подобно паразитическому растению или экзоту, в каких-то иных местах. Говорю об этом для тех, кого одурманила антисоветская (а по сути своей — антирусская) пропаганда, но, конечно, не для «безродных космополитов», лишенных глубинного чувства родины, для которых она там, где больше платят, где наиболее комфортно.
Напомню проникновенные слова замечательного русского философа, вынужденного эмигранта Сергея Николаевича Булгакова:
«Родина есть священная тайна каждого человека, так же как и его рождение. Такими же таинственными и неисследованными связями, которыми соединяется она через лоно матери со своими предками и прикрепляется ко всему человеческому древу, он связан через родину и с матерью-землей, и со всем Божьим творением. Человек существует в человечестве и природе. Нужно особое проникновение, и, может быть, наиболее трудное и глубокое, чтобы
Только не следует понимать последнюю его мысль извращенно: мол, атеистическая советская власть боролась с религией, а потому не позволяла человеку узнавать в себе образ Божий. Такое толкование слишком убого. Ведь все дело в том, во что человек верит, как он живет, как относится к ближним, к людям, к Родине. Не в отмаливании грехов своих, не в стоянии со свечкой, не в поклонении иконам, не в исполнении всех церковных обрядов и правил заключается твердыня веры. Она — в душе человека и его поступках. Недаром Иисус Христос учил распознавать лжепророков: «По делам их узнаете их». Увы, слишком много ныне на Руси расплодилось влиятельных лжепророков и их последователей.
Итак, утверждаю: традиции русского народа, русской государственности, русской культуры сохранялись прежде всего на отечественной почве, на Родине, ибо СССР был естественным продолжением в пространстве и времени великой России. И такие русские патриоты, как Шапошников (и многие-многие другие), были носителями и продолжателями этих традиций.
4
Заранее признаю свое предвзятое отношение к личностям Шапошникова и Сталина. Объясняется это просто: стараюсь выяснить правду. Никакой другой цели у меня нет. В наше время такая позиция не приносит ни выгод, ни славы. Напротив, грозит неприятностями.
В отличие от многих нынешних антисоветчиков я не был членом КПСС, не имел никаких привилегий, работая много лет геологом. Бывали неприятные столкновения с цензурой (как автора «Нового мира» и концепции техносферы). Отец мой воевал в Гражданскую и Отечественную войны, отчим — в Финскую и Отечественную.
Отношение к советской власти, недостатки которой я видел всегда, у меня изменилось в период горбачевской «перестройки». Понимал: взят курс на уничтожение народовластия даже в тех ограниченных пределах, которые были в СССР, на развал великой России. К сожалению, мои прогнозы сбылись.
Писать эту книгу было нелегко прежде всего из-за обилия разнообразных материалов. Среди них отсутствуют свидетельства, позволяющие судить о взаимоотношениях главного героя со многими государственными и военными деятелями, о его личной жизни. Борис Михайлович остается, пожалуй, наиболее «закрытым», малоизвестным и отчасти загадочным нашим маршалом.
Там, где в моем распоряжении были документы, факты, я учитывал их. Нередко приходилось домысливать некоторые мнения, события. Это касается главным образом диалогов, документальных записей, которых чаще всего нет. Я стремился, насколько было возможно, учитывать знания, мнения, интеллектуальный уровень и характеры действующих лиц.
Итак, встречая в тексте прямую речь, имейте в виду, что часто это не стенографическая запись, а попытка реконструкции бесед. Все-таки у нас не научное исследование, а публицистика.
-
Мои научные и философские интересы мало связаны с историей XX века, сталинской эпохой. Не стал бы я тратить время и силы на несколько книг, посвященных этой теме, нелегкой для меня, если бы не одно обстоятельство. Россия находится на грани полной деградации, развала, русский народ деморализован и духовно подавлен, русская культура (включая науку) переходит в разряд «бывших», прекративших свое развитие. Гибель еще недавно великой цивилизации — катастрофа. Для меня это личная трагедия, ибо речь идет о моей Родине.
Глава 1
ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК ВОЖДЯ
Ф. Бэкон
И. Гёте
Сталин, не глядя на Поскребышева, начал медленно диктовать, стоя у письменного стола:
— Сегодня, двадцать восьмого марта в шестнадцать часов тридцать минут, в Москве на Красной площади состоятся похороны маршала Советского Союза Шапошникова Бориса Михайловича... — Он сделал паузу, отошел от стола, держа в руке трубку, и продолжил: — старейшего военного руководителя и строителя вооруженных сил Советского Союза.
Поскребышев невозмутимо делал пометки в блокноте, хотя никогда прежде ему не приходилось записывать подобные распоряжения.
Сталин хмурился, переступал тяжело. Словно вдруг явно почувствовал груз прожитых лет. Ведь Шапошников был на три года моложе него.
Часы на Спасской башне пробили два раза.
Было двадцать седьмое марта 1945 года. Накопилось немало срочных дел.
Затягивалась операция в Восточной Пруссии. Хотя от маршала Василевского поступило сообщение: завершается ликвидация Хейль-
11
сбергской группировки; начинается перегруппировка войск для завершающего штурма Кенигсберга. Теперь можно было не опасаться, что наступление на берлинском направлении будет остановлено фланговыми ударами немецких войск из Восточной Померании. Союзники подходили к Берлину с запада, безусловно, имея намерение взять его. (Об этом, как стало известно позже, писал У. Черчилль Ф. Рузвельту, надеясь опередить русских.) Наступал решающий период окончания войны. Армия, поднявшая флаг своей страны над столицей фашистской Германии, будет прославлена как победительница.
Войска 2-го и 3-го Украинских фронтов вошли в Австрию. Красная Армия подошла к Братиславе. Пришла пора обдумать вопрос о коалиционном правительстве Чехословакии.
Сталин не торопился; встал посреди кабинета и продолжил, взвешивая каждое слово:
— Армия и флот Советского Союза склоняют свои знамена перед гробом Шапошникова и отдают честь одному из выдающихся полководцев Красной Армии.
Он подошел к столу и потянулся за спичками, желая закурить. Вспомнил, как советовал Борису Михайловичу, которого все чаще мучил кашель, отказаться от опасной привычки (а курильщик тот был заядлый).
Вновь пройдя по кабинету, Сталин закончил:
— Приказываю. В час погребения маршала Советского Союза Шапошникова отдать умершему последнюю воинскую почесть и произвести в столице нашей Родины Москве салют в 24 артиллерийских залпа из ста двадцати четырех орудий.
Поскрёбышев не уходил, ожидая окончательного распоряжения. Кто выступит на прощальной церемонии? Калинин совсем плох. Неужели — сам?..
Сталин вряд ли сейчас всерьез задумывался об этом. Он не любил торопиться и подобные решения принимал заранее. Возможно, Верховный вспомнил о предстоящем штурме Берлина, или будущих переговорах с союзниками о капитуляции Германии (тут они готовы опередить нас), или о том, что Шапошников буквально сгорел в годы войны, да и сам он, Сталин, держится из последних сил: недавно болел, и вот опять чувствует недомогание.
Поскрёбышев спокойно пережидал долгую паузу. Он не привык обдумывать указания Сталина и тем более предугадывать ход его мысли. Ему надлежало быть исполнителем. Впрочем, мысли Сталина
12
за долгие годы работы его помощником он улавливать так и не научился. Да и кто бы мог похвалиться таким умением?
Сталин закурил и сказал:
— Выступать будет товарищ Шверник.
Поскрёбышев закрыл блокнот и, подчинившись едва приметному жесту Сталина, вышел.
Нет, не только непомерный груз ответственности и занятости мешал Иосифу Виссарионовичу участвовать в похоронах Шапошникова. Надо ли было демонстрировать свое особое расположение к этому человеку? Быть может, никто другой, кроме Бориса Михайловича, не был ему так близок. Не как друг, а как проницательный, надежный советник, помогающий обдумывать наиболее сложные вопросы не только в военное, но и в мирное время.
У писателя Вл. Успенского есть книга «Тайный советник вождя», где утверждается, что при Сталине постоянно находился необычайно умный, обладающий обширными познаниями человек, часто помогавший ему принимать соломоново решение в сложнейших ситуациях, в особенности связанных с вооруженными силами и военной стратегией.
В общем, понять Вл. Успенского можно. Не только он, но и многие другие исследователи сталинской эпохи, а тем более популяризаторы и беллетристы, вынуждены были признать удивительную прозорливость вождя.
Недруги Сталина объясняют это просто: мол, обладал тиран и злодей звериной интуицией, хотя оставался грубым, необразованным, примитивным человеком. Нечто противоположное пушкинскому: «гений и злодейство — две вещи несовместные».
Согласиться с такой убогой версией невозможно, иначе пришлось бы вовсе отрешиться от здравого смысла. Со Сталиным лично непосредственно общалось множество незаурядных, весьма умных и широко образованных людей — писателей, философов, ученых, общественных деятелей. И никто из них — никто! — не высказал даже намека на некомпетентность, малую образованность, низкий интеллектуальный уровень Сталина. У них складывалось прямо противоположное мнение. Я уже не говорю о таких неглупых и знающих свое дело политиках, как Черчилль, Рузвельт и пр.
-1з"-
Вот и возникает вопрос: как же мог недоучившийся семинарист Иосиф Джугашвили стать великим, если не величайшим государственным деятелем не только своего времени, но и, пожалуй, всех времен и народов? Он возглавил страну после страшной разрухи, мировой и Гражданской войны, провел через череду тяжелейших испытаний, подняв до ранга сверхдержавы. Вслед за Уинстоном Черчиллем можно сказать: он принял страну с сохой и в лаптях, а оставил с атомной электростанцией (и бомбой), успешной космической программой.
Тут бы и вспомнить высказывание Маргарет Тэтчер об СССР, как «Верхней Вольте с межконтинентальными ракетами». Глупейшее заявление!
Создать атомную и космическую индустрию невозможно без высочайшего уровня науки, техники, производства. Не Верхняя Вольта, не Великобритания и даже не США первыми запустили спутник и подняли человека в космос, а Россия — СССР! Тэтчере-кая антисоветская агитка показывает помимо прочего низкий нравственный уровень данной особы, вряд ли не сознававшей, что ее сравнение — ложь и клевета на великую державу. (Заметим, кстати, что Сталин ничего подобного — даже в малой степени — себе не позволял.)
Так чем же объяснить государственный гений Сталина?
Мне кажется, никаких сверхобычных качеств у него не было. Здравый ум, цепкая память, сильная воля, целеустремленность, гигантская самоотдача, трудолюбие и работоспособность, — вот, пожалуй, что позволило ему достичь поистине невероятных успехов. Он очень много читал, постоянно учился, общался с умными людьми, старался вникать в глубь проблем, не пренебрегая деталями.
И все-таки остается недоумение: неужели у него действительно не было интеллектуального соратника, советника, собеседника? Должен же быть кто-то, с кем он мог хотя бы частично разделить тяжелый груз проблем, а также обсудить вопросы не только сугубо прагматические, но и философские, религиозные.
У него были многолетние друзья и соратники: Молотов, Ворошилов, Киров, Будённый, Каганович. Из них, пожалуй, только Молотова можно считать интеллектуалом. Однако, как свидетельствуют его сочинения и откровения, до сталинского уровня знаний, духовных интересов и потребностей ему было далеко. Максим Горький в этом отношении оставался исключением, но преимущественно в области культуры. Для Сталина первостепенное значение имели все-таки государственные, внутри- и внешнеполитические,
14
экономические, военные проблемы. Поэтому и Михаилу Булгакову вождь позвонил лишь в трудное для писателя время, а встретиться с ним так и не смог, не видя в этом необходимости, несмотря на любовь к его творчеству.
Кого же можно было бы назвать реальным тайным советником вождя? Не постоянным, но хотя бы временным? Обдумывая этот вопрос, приходишь к выводу: на такую роль мог бы претендовать только Борис Михайлович Шапошников. Мне кажется, именно его обширная эрудиция, незаурядные интеллектуальные качества, патриотизм, самоотверженность и честность оказались очень полезны Сталину как государственному деятелю.
Учтем еще одно деликатное обстоятельство. Шапошников был не только военным теоретиком и практиком, отличным генштабистом. Ему приходилось разрабатывать сложные операции военной разведки и участвовать в некоторых из них. Более того, есть основания считать, что он был одним из немногих доверенных лиц Сталина; можно сказать, тщательно законспирированным его агентом в среде высших военачальников.
Об этом — речь впереди. Пока достаточно сказанного. Нет сомнений: Борис Михайлович занимал особое положение среди соратников Иосифа Виссарионовича. Не был на виду. Напротив, нередко специально отступал в тень и никогда не демонстрировал свою близость с вождем.
На это были веские причины. Сохранились очень скудные сведения о жизни и работе Шапошникова в период от Гражданской войны до его последних дней. Его воспоминания заканчиваются раньше. Если он и делал позже какие-то записи личного характера, они не уцелели (скорее всего, он сам их сжег). Тем более что о самом главном он не мог бы упомянуть. Ведь это относилось к особо секретным темам, что было и государственной, и лично сталинской тайной.
То, что Борис Михайлович был советником Сталина по многим важным вопросам, — бесспорно (хотя столь же ясно, что вождь принимал решения самостоятельно и предпочитал вырабатывать собственное мнение). Менее обоснована версия о его секретной деятельности по поручениям Сталина и совместные обсуждения вопросов, далеких от текущих государственных дел. Но и тут есть более или менее убедительные косвенные данные, свидетельствующие в ее пользу.
Отсутствие прямых доказательств и тем более документальных подтверждений еще ни о чем не говорит. Их просто не должно быть
15
из соображений полнейшей конспирации, когда речь идет о выявлении «врагов народа», точнее — мобилизации антисталинских, а отчасти и антисоветских сил в высших командных слоях Красной Армии. А личные беседы на общие темы, конечно же, никто не фиксировал.
На мой взгляд, полнейшее умалчивание Шапошниковым о своей деятельности в советский период и о встречах с крупными государственными деятелями СССР — очень красноречиво. Судя по всему, ему было что скрывать, а славословий в адрес вождя он по возможности избегал. У них сохранилось глубокое взаимное уважение.
Во все времена и во всех странах, где имеется достаточно мощная и авторитетная армия, должна существовать внутренняя военная политическая разведка. Ее значение чрезвычайно возрастает в периоды острой борьбы за власть, когда может победить только та группа, на чьей стороне армия.
Сразу же возникает вопрос: а почему же тогда после смерти Ленина главой нашего государства стал Сталин, а не Троцкий —■ один из главных создателей и первый руководитель Красной Армии? Сам он ссылался на то, будто возглавить Россию ему не позволят как еврею.
В искренность Троцкого, прожженного политикана и демагога, трудно поверить. Но если даже он не лукавил, вряд ли можно считать Джугашвили не «нацменом», хотя он справедливо называл себя русским (уточняя порой, что имеет в виду русскую культуру). Вдобавок, при Ленине именно евреи занимали многие ключевые посты в правительстве России. Вспомним хотя бы председателя ВЦИК Я.М. Свердлова.
Троцкий был наркомом по военным делам, председателем Реввоенсовета Республики. Пламенный оратор, склонный к саморекламе, он пользовался немалой популярностью в обширных кругах «недоинтеллигентов», партийцев.
Почему приходится говорить с приставкой «недо»? Потому что ни как оратор, ни как писатель, ни как мыслитель, ни как полководец он не способен получить признание у нормального неглупого порядочного человека. «Но в большом актерском искусстве, как в уме и хитрости, Троцкому, конечно, отказать нельзя, — справедли-
16
во отметил русский писатель-эмигрант Марк Алданов (Ландау). — Великий артист — для невзыскательной публики Иванов-Козельс-кий русской революции».
О литературном даровании Льва Давидовича Алданов отзывался так: «Троцкий вдобавок “блестящий писатель” — по твердому убеждению людей, не имеющих ничего общего с литературой». Действительно, после покушения Каплан Троцкий воскликнул: «Мы и прежде знали, что у товарища Ленина в груди металл!» Или такой перл: «Если буржуазия хочет взять для себя все место под солнцем, мы потушим солнце!»
Наконец, писатель напомнил, что Троцкий «разыграл Брестское представление, закончив спектакль коленцем, правда, не вполне удавшимся, зато с сотворения мира невиданным: “войну прекращаем, мира не заключаем”. С началом Гражданской войны самой бенефисной ролью стала роль главнокомандующего Красной Армией. После первого разрыва с Троцким большевики (т.е. Сталин) опубликовали несколько документов, из которых как будто неопровержимо следует, что роль эта была довольно скромной».
Вот тут, пожалуй, и следует искать причину, по которой Троцкому не удалось бы захватить власть. Это он, конечно же, сознавал. В Красной Армии он вовсе не был уважаемым, а тем более — любимым лидером. Геройств не совершал, полководцем не был; отличался жестокостью по отношению к красноармейцам и командирам, практиковал массовые расстрелы.
Среди военного руководства Красной Армии было много бывших царских офицеров и генералов. Теплых чувств к Троцкому они не питали. Тем более что он нередко бывал заносчивым и грубым, а военное дело знал весьма поверхностно.
Недаром Троцкого называли «демоном революции». Во многом благодаря его «стараниям» началась Гражданская война. Это знали многие русские патриоты из бывшего дворянского сословия, решившие сотрудничать с большевиками, видя в них народных лидеров.
Короче говоря, армия, кроме небольшой части тех, кому покровительствовал Троцкий (в числе их — Тухачевский), не поддержала бы его. Он был ее руководителем как представитель партийного аппарата. В то же время в этом аппарате ведущая роль принадлежала Сталину. Но и он для армейского командования вовсе не был «своим», да и не мог быть по должности.
Среди высших чинов Красной Армии не было единства убеждений. Сравнительно немногие кадровые командиры были троцкиста-
17
ми. Значительно большее число поддерживало безоговорочно Сталина. Немалая, если не преобладающая часть придерживалась относительного нейтралитета, служа Отечеству, а не партийному руководству. Наконец, некоторые из «бывших» были подобны, как тогда говорили, редиске: красные снаружи, белые внутри.
Но все могло достаточно быстро измениться в зависимости от внешне- или внутриполитических событий. Мощные антисоветские силы находились и на Западе, и на Дальнем Востоке. Хотя Гражданская война завершилась победой Красной Армии, за которой стояло патриотически настроенное большинство слоев населения, оставалось и меньшинство, — немалое числом и положением в обществе. Оно ждало реванша, порой переходя к активным действиям.
Даже такая очень схематичная картина показывает, насколько важно было контролировать те или иные группировки, неизбежно складывавшиеся в среде партийной и военной элиты.
Первую Сталин умело «курировал» сам, ибо значительно превосходил интеллектуально, силой характера и сдержанностью своих коллег. Иное дело — круг высокопоставленных командиров. Среди них находился Ворошилов. Но все прекрасно знали, что он безусловный «сталинец» (хотя стал таковым не сразу).
Вот Буденный, казалось бы, оставался простым и самостоятельным представителем народа, лишь формально примыкающим к ВКП(б). Он порой демонстрировал свою независимость, да так убедительно, что руководители РОВС предполагали даже использовать его в своих целях.
Шапошников считался «старорежимным» офицером, вынужденным служить в Красной Армии и далеким от идеологии большевиков. Он, судя по всему, поддерживал такую репутацию. Это позволяло ему быть в курсе многих откровенных бесед командиров, выказывающих свое недовольство советской властью, партийным руководством и лично Сталиным.
По-видимому, бывали не только разговоры, но и кое-что серьезнее. Вряд ли случайно Шапошникова не раз подозревали органы ОГПУ—НКВД в заговорах против советской власти. Арестованный преподаватель Военной академии Бежанов-Сакверелидзе весной 1931 года показал, что в состав Московского контрреволюционного центра входил, в частности, Шапошников. Странно: после этого Бориса Михайловича не взяли под стражу, не допрашивали. Очную ставку с доносителем устроили в присутствии Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Бежанова уличили в клевете.
18
Был и другой случай, не менее удивительный. В 1937 году тайный агент Зайончковская, «опекавшая» главным образом Тухачевского, на допросах показала, что уже четыре года сообщала о предательской деятельности Шапошникова. Казалось бы, на такие сообщения следовало обратить серьезнейшее внимание. Ведь тогда безжалостно «выкорчевывали» оппозицию, порой арестовывая крупных деятелей, основываясь на доносах и подозрениях, без веских доказательств вины.
Предположим, до 1937 года компрометирующие Шапошникова сведения мог скрывать Ягода, примыкавший к антисталинскому заговору (или, что почти то же самое, ведший двойную игру, выжидая, чья возьмет). Но почему сменивший его Ежов, беспощадно расправлявшийся с военной элитой, обошел своим вниманием Шапошникова? Этого быть не могло. Тем более что на Бориса Михайловича как заговорщика указывал, например, и Тухачевский.
Неужели руководство ОГПУ—НКВД и те, кто конкретно занимался «разработкой» руководства Красной Армии, не обратили внимания на такие сигналы? Или они были уверены, что Шапошников вне подозрений? Нет, конечно. Вывод один: сведения о нем поступали «наверх», лично Сталину. Однако он не давал разрешения на арест и допросы Шапошникова.
Почему? Абсолютно доверял Борису Михайловичу? Возможно. Но не до такой же степени, чтобы совершенно игнорировать поступающую достаточно серьезную информацию о его подозрительном поведении и участии в заговоре. Или Сталин знал наверняка, что все сообщения, полученные от Зайончковской, Тухачевского и некоторых других лиц, заведомо ложны? Сомнительно. В любом случае их проверка была бы целесообразна.
Трудно, конечно же, судить о тайных замыслах Сталина, о его отношении к тем или другим своим соратникам и сотрудникам. Будем исходить из очевидного: был он человеком неглупым и знал толк в организационных, кадровых вопросах. Поэтому излишней доверчивостью он не мог отличаться. Тем более что в противоречивое революционное время нередко в руководстве страны создавались, а затем распадались союзы, а еще недавние друзья становились врагами.
Следовательно, если Сталин не давал согласия на арест и основательные допросы Шапошникова, то имел на это веские основания. Какие? На мой взгляд, ответ может быть один: Борис Михайлович выполнял секретное задание вождя. И делал это, по-видимому, хорошо.
19
В то же время надо было проводить внутреннюю военную разведку предельно скрытно. Шапошников как профессиональный разведчик с такой задачей справился блестяще.
Впрочем, позже мы более подробно обсудим этот вопрос. Ситуация в Советской России после Гражданской войны была чрезвычайно сложной, а репрессии среди командного состава проводились не всегда по инициативе Сталина и порой были направлены на подрыв его авторитета или на ослабление влияния армейского руководства на политику страны, а также, как нередко формулировали, во имя борьбы с русским национализмом и шовинизмом. И если Сталин вынужден был поначалу соглашаться с подобной акцией, то в 1937 году он сурово покарал многих ее инициаторов и исполнителей.
Были или нет заговоры против Сталина в довоенные годы? Доказательств их существования за последнее время обнаружено немало (о них подробно в книге:
Правда, остаются авторы, утверждающие, будто ничего подобного не было, а вождь — психически больной, дрожащий за свою собственную жизнь, со звериной жестокостью уничтожал или изолировал всех, кого только подозревал в посягательстве на свою абсолютную власть. Поэтому, мол, он расправился с ни в чем не повинными крупнейшими красными командирами и комиссарами, а также с видными работниками НКВД, которых если и можно было в чем обвинить, так это в том, что исполняли его чудовищные приказы, были его верными слугами.
Такая версия выглядит бредовой: как мог руководитель страны, уверенный в неизбежности войны с фашистами, не только опустошать ряды военачальников, но и отчасти деморализовать все армейское руководство? И всё это — без каких-либо веских причин?!
Чтобы хоть как-то обосновать столь неправдоподобный вариант, запустили миф о психопатии Сталина, его мании преследования, коварстве, патологической жестокости, непомерной жажде власти, трусости. Ради этого даже придумали, будто его обследовал выдающийся психиатр Бехтерев, тут же поставил диагноз «параноик» и огласил его прилюдно, за что был вскоре отравлен.
20
Вся эта цепочка предположений, допущений и гипотез — клевета от начала до конца. Как часто бывает и в обыденной жизни, и тем более в политических сочинениях, одна ложь тянет за собой другую, наворачивается ядовитый клубок лжи (приправленный толикой, а то и немалыми порциями правды). Обывателю недосуг распутывать его. Тем более что профессиональные «отравители» человеческих душ умеют изготавливать информационные нечистоты, которые выглядят привлекательно. Ведь ложь слишком часто бывает правдоподобнее правды.
Мне приходилось не раз приводить факты, опровергающие нагромождения лжи о психических аномалиях Сталина и смерти Бехтерева (писал об этом и в журналах, и в книгах «Наркоцивилизация», «Клубок вокруг Сталина» и др.). В отличие от политизированных авторов я еще с 1960-х годов серьезно интересовался этими вопросами, не испытывая любви к Сталину и стараясь докопаться до истины.
Что касается интеллекта и психики вождя, то все, кто с ним общался, отмечали его незаурядный ум, великолепную память, обширную эрудицию, чрезвычайную работоспособность, выдержку, волю, внимание и уважение к собеседнику, отсутствие самодовольства и высокомерия. Он бывал вспыльчив или груб в редчайших случаях.
Надо иметь в виду, что ему приходилось беседовать с крупными писателями-интеллектуалами (например, с Роменом Ролланом, Лионом Фейхтвангером), выдающимися учеными, инженерами, полководцами, незаурядными политиками и государственными деятелями. И все они — без исключения! — очень высоко оценивали ум, знания и характер Сталина.
Приходится напоминать об этом, чтобы сделать вывод: Шапошникова спасало от репрессий «покровительство» Сталина. Почему? Конечно же, не только из личной симпатии.
И снова возникает вопрос: неужели Иосиф Виссарионович не мог ни при каких обстоятельствах усомниться в преданности Шапошникова? Для бывшего подпольщика, организатора дерзких революционных акций, участника жестокой внутрипартийной борьбы, профессионального политика такая наивная доверчивость невероятна. Он должен был дать указание спецслужбам основательно проверить материалы об участии Шапошникова в антисоветском (точнее, антисталинском) заговоре. Однако нет никаких свидетельств о том, что такая проверка производилась.
Какой следует вывод?
91
Z1
Наиболее разумно, сопоставив все факты, предположить: Сталин знал, что Борис Михайлович был среди заговорщиков!
Версия на первый взгляд может показаться нелепой. Но только она позволяет свести концы с концами в том узле противоречий, о котором шла речь.
Если на Шапошникова были серьезные веские доносы со стороны нескольких лиц, в том числе агентурных работников, то есть все основания полагать, что такие перекрестные сведения, поступившие из независимых источников, верны. Сталин должен был это понимать. Он вряд ли усомнился в их правдивости, ибо сам определил Шапошникову роль сочувствующего заговорщикам (то же, по-видимому, относится и к Будённому).
Борис Михайлович был «чужой среди своих»; оставался сторонником Сталина и его тайным агентом, сохраняя видимость нейтралитета или даже выказывая сочувствие оппозиционерам.
Неужели он избрал постыдную роль провокатора и предателя?
Нет, и тут все не так просто.
Как профессиональный военный разведчик, он вполне мог вести тайную работу среди крупных военачальников, выясняя, кто из них попытается свергнуть существующую власть. Были, пожалуй, и другие высшие чины, собиравшие сведения такого рода. Можно бы пофантазировать на этот счет, имея в виду тех, кто поднялся в верхний эшелон власти после 1937 года. Но об этом — позже.
Провокаторами их можно называть лишь в том случае, если они активно вербовали заговорщиков, втирались в доверие товарищам, склоняли их к антисоветским взглядам и создавали тайную организацию для того, чтобы затем предать тех, кого сами же в нее вовлекли.
Шапошников подобными делами не занимался. Ему и не надо было проявлять видимость активности. Бывшего царского офицера и крупного военачальника заговорщики должны были сами пытаться завербовать или, во всяком случае, убедиться в его нейтралитете. Его доверительных отношений со Сталиным никто в то время не мог предполагать. Если кто-то и знал об этом, то только Ворошилов. В честности и осторожности Шапошникова все, знавшие его, не сомневались. Поэтому имели основание доверять ему. Ведь заговорщикам требовалось (будем так их называть с некоторой долей условности) убедиться в его нейтралитете — по меньшей мере во время переворота.
Значит, он обманул их доверие? Стал предателем, стукачом?
Тут-то и надо выяснить, кого следует называть предателями. Разве не тех, кто нарушил присягу, решил совершить государ-
22
ственный переворот в личных интересах, обманул доверие партии и правительства?
Учтем: речь идет не о тех, кого чем-то обделили, а о привилегированных номенклатурных работниках, желающих подняться еще выше в своей карьере или опасающихся за устойчивость своего положения. Были, конечно, и принципиальные враги советской власти, противники партии.
Что же в такой ситуации честнее: сохранять верность присяге, своей партии и вождю или встать на путь государственной измены?
Безусловно, честный человек должен противостоять неправедной власти, подлому и жестокому тирану ради блага народа. Но в данном случае не было ничего подобного. Сталин был поистине народным вождем. Те, кто выступал против него в номенклатурных кругах, о благе народа не радели. У них были личные и групповые интересы.
Шапошников, не притворяясь активным заговорщиком, собирал сведения о тех, кто собирался в благоприятный момент осуществить государственный переворот. Что тут предосудительного? Предателей не предают, а выявляют. Этим и был озабочен Борис Михайлович. Он осуществлял внутреннюю разведку, вел агентурную работу среди высшего командного состава Красной Армии. Только этим можно логично объяснить доверительное отношение к нему Сталина.
Остается лишь выяснить, не вел ли Шапошников двойную игру? С одной стороны, докладывал Сталину то, что считал нужным, о разговорах и настроениях своих коллег. С другой — подстрекал их на организацию заговора или выгадывал «кто — кого», знакомя сообщников с некоторыми сведениями, полученными при общении со Сталиным, Ворошиловым. Примерно такой тактики придерживался, по-видимому, нарком Генрих Ягода. Но, как известно, он проиграл намертво.
Шапошникова ждала бы такая же судьба, вздумай он перехитрить Сталина. Вождь был предельно жесток в отношении предателей и двурушников. Выявлять их он имел возможность благодаря перекрестной системе слежки, существующей в любом государстве. Недаром во многих ведомствах создаются отделы внутренней безопасности, а проще говоря, слежки за своими сотрудниками.
Итак, мы приходим к выводу: Борис Михайлович, не проявляя излишней активности, оставался в курсе негласных сговоров и скрытных совещаний, происходивших в среде высшего командования Красной Армии. В нем были заинтересованы те, кто сплачивал военную оппозицию прежде всего против Ворошилова, но держа на прицеле и фигуру вождя. Шапошников сохранял нейтралитет. Это позволяет, не давая никаких заверений в своей принадлежности к той или иной группе, быть более или менее в курсе того, какие настроения, симпатии и антипатии господствовали среди его коллег.
Его информацию Сталин, безусловно, перепроверял по другим каналам. Доносами подобные сообщения называть нельзя. Шапошников честно отвечал на вопросы своего начальника. Вряд ли было что-либо похожее на клевету, оговор. Борис Михайлович всегда был крайне щепетилен во всем, что касалось чести, достоинства. Он никогда не выслуживался, не стремился сделать карьеру.
Шапошников уцелел в периоды «чисток» в армии и партии не из-за особой своей изворотливости. Такие деятели пострадали одними из первых, ибо вызывали особое подозрение. С ним было все иначе: он оставался у Сталина вне подозрений благодаря честности и откровенности.
Быть секретным агентом, тайным советником и сотрудником тирана и злодея — честь невелика. Впору писать книгу, разоблачающую и осуждающую сталинского маршала Бориса Михайловича Шапошникова.
Судите сами: он, подполковник царской и полковник буржуазной армии перешел к большевикам; помогал Красной Армии громить белогвардейцев; поддерживал Сталина (об этом еще пойдет речь) в периоды его труднейшей борьбы за власть; критиковал после Гражданской войны Тухачевского (расстрелянного в 1938 году и позже реабилитированного). Когда в начале и в конце 1930-х годов прокатились волны репрессий сначала среди «военспецов», бывших царских офицеров, а затем и партийных военачальников, Шапошников не пострадал. Более того, он тогда стал маршалом Советского Союза, начальником Генерального штаба.
Сопоставив все эти факты, нетрудно сделать вывод, что Шапошников был среди тех, кто укреплял позиции не только Красной Армии и СССР, но и власть И.В. Сталина, проводил его политику. Остается лишь решить, как отразилась эта политика на судьбе нашего Отечества, нашего народа, нашей культуры. Тут требуется проводить солидные исследования (что сделали многие авторы в
разных аспектах и с различных позиций). Но сейчас мы вынуждены ограничиться очень кратким обзором, исходя из нынешней ситуации, сравнивая то, что происходит последние два десятилетия, с тем, что было в сталинскую эпоху.
Историю России в бурный XX век не раз переписывали заново. За последние двадцать лет стали огульно охаивать весь советский период. Более всех достается И.В. Сталину.
Любой неглупый человек засомневается: чем вызваны гигантские усилия, которым практически нет противодействия? В защиту Сталина и его деяний не выступают авторитетные деятели, не проводится сколько-нибудь солидная агитация. В России, Европе, Америке во всех средствах массовой пропаганды — по радио, телевидению, в газетах, журналах и книгах, издаваемых миллионными тиражами, в учебниках на все возрастные группы твердят одно и то же: СССР — империя зла, Сталин — величайший злодей всех времен и народов. Договариваются до того, что те, кто воевал под руководством Сталина, — рабы, глупцы или преступники, ибо выступили против великой западной цивилизации.
«Ледокол» предателя России Резуна, подло присвоившего себе имя «Суворов», заполняет книжные полки магазинов при общем количестве более миллиона экземпляров. А честные умные книги В.В. Карпова, В.В. Кожинова и С.Г. Кара-Мурзы имеют тиражи в сотни раз меньше, и о них, как правило, — молчок. Такова теперь свобода печати.
Обратим внимание на другое не менее странное явление. Одновременно всячески превозносятся достоинства вполне бездарного царя Николая И. В день его коронации на Ходынском поле в Москве в давке и панике погибло более тысячи человек. А он в тот же вечер присутствовал на грандиозном балу в его честь. 9 января 1905 года вошло в историю как «Кровавое воскресенье»: по приказу царя была расстреляна мирная — с иконами и хоругвями — демонстрация рабочих и их семей.
Спору нет, гибель всей императорской семьи, да еще со слугами, была мученической и трагичной. Но ведь Николай Романов тогда уже не был монархом, отрекся от престола. В Гражданскую войну безвинно (!) пострадали миллионы семей. Если бы русский народ свято чтил и пламенно любил Николая Романова, то его смерть заставила бы огромные массы восстать против большевиков. Ничего подобного не произошло. В тот же период наголову была разгромлена армия Колчака во многом благодаря усилиям местного населения.
?,5
Почему извращается история России и не прекращаются яростные нападки на почившего более полвека назад Сталина? Кто, по какой причине и с каким подтекстом это делает? И важнейший критерий: к каким последствиям для русского народа и России привел антисталинизм?
Предположим, как уверяют Солженицыны и даже некоторые православные иерархи, отречение от советского прошлого, проклятия в адрес Сталина — это акции очищения народа от скверны, его духовного возрождения и переход под Божью благодать к буржуазно-демократическому раю.
Но почему же тогда результаты — прямо противоположные? Чем чаще и гаже оскверняется память Сталина, тем хуже живет русский народ, вымирая физически и вырождаясь духовно? Под этой дымовой завесой расчленили Советский Союз и подорвали экономику страны. Почему в России непомерно возвысились преимущественно даже не русские, а Гайдары, Чубайсы, потанины, березовские, абрамовичи, грефы, Гусинские, Жириновские и подобные пройдохи?
Почему же Бог именно теперь отвернулся от русских и России? Уж не потому ли, что преобладать стала вера не христианская, а иная, в золотого тельца и дьявола наживы?
В те годы, когда Сталин спасал государство от распада, Бог был на нашей стороне. Когда стремительно возродилась после разрухи держава, Бог был на ее стороне! А когда оболгали и оклеветали Сталина и СССР, Бог отвернулся от России. И никакие молебны, стояния со свечками в церквах нынешних господ-руководите-лей ничего не меняют к лучшему.
К сожалению, мне приходится выступать в роли адвоката для тех, кто отстаивал, подобно Шапошникову или Сталину, интересы великой России — СССР, и обвинять тех, кто ее предал или предает под разными предлогами и в разных формах. Последние два десятилетия антисоветской пропаганды нанесли такие страшные удары по нашему обществу, от которых оно, не одумавшись, никогда не оправится. Поистине стоим «над пропастью во лжи».
Какие существуют объективные показатели состояния народа любой страны? Чаще всего называют средний уровень жизни, доходов, потребления. Однако такой критерий обманчив. Скажем, у Абрамовича 10 млрд долларов в год, а у 100 000 русских — по 1 тысяче. В среднем на каждого придется вполне приличная сумма — чуть меньше 101 000 тысячи долларов. Только легче ли от этого русским?
26
Несравненно выразительней два других критерия. Они отражают реальное состояние народа: средняя продолжительность жизни и смертность.
Совершенно мистическое соответствие: с хрущевских времен, с 1960 года, в СССР стала медленно и неуклонно расти смертность. И это — при очевидных успехах мировой и отечественной медицины, санитарии.
Насколько мне известно, нигде в мире ничего подобного в XX веке не происходило. Особенно резко смертность увеличилась после 1991 года. Она оказалась лишь в полтора раза меньше, чем в ГУЛАГе!
Вот бы тут всколыхнуться душе Солженицына, прийти в ужас и недоумение. Ан нет, не всколыхнулась. Его лишь на словах беспокоит судьба народа. Он владеет прекрасным имением в США и там же — потомки. В России у него миссия иная: изображать страдальца, пророка, духовного пастыря. Что изменилось с его прибытием? Только — к худшему. Правда, не для тех, кто владеет властью и капиталами.
Впрочем, Солженицын (на словах опять же) их порицал. Например, в интервью РТР в июне 2001 года даже сказал, что Ельцин, Гайдар и Чубайс ограбили народ. А затем обмолвился: мол, в советское время расстреливали миллионы (?!) людей. Лукав писатель: думайте, мол, сами, что лучше — быть ограбленным или расстрелянным? И не смущается он, поучающий «жить не по лжи», своей гнусной и грязной клевете.
Народ не просто ограбили, а обрекли на вымирание (ежегодно становится на 0,5—1 миллион русских меньше!). А за все 30 лет правления Сталина в труднейшие годы было расстреляно 700 тысяч человек (учтем: тогда приговаривали к высшей мере предателей, полицаев, убийц, насильников). А кого казнили при Брежневе? Никого!
Сколько было в СССР политзаключенных за последние 20 лет советской власти? Меньше, чем в США. Да и у тех, кто ими был, карьера сложилась порой великолепно. Солженицын, антисоветчик и бывший убежденный троцкист, стал американским миллионером и весьма благополучно дожил до преклонных лет. Он в молодости ненавидел Сталина за то, что тот идет не ленинским путем, не осуществляет мировую революцию, ввел «золотопогонников» в Красной Армии. Он же повторил на весь мир геббельсовскую клевету, будто в довоенном СССР было более 10 миллионов заключенных. Положим, понять Геббельса можно: во время войны клеве-
та — тоже оружие. Но почему так часто многие повторяют ее вновь и вновь? Ведь еще в 1991 году, при антисталинской массовой пропаганде, были опубликованы официальные цифры числа заключенных в СССР.
На 1 января 1937 года в исправительно-трудовых лагерях находилось 820 881 человек, из них 104 826 — за контрреволюционные преступления. Через год — соответственно 996 367 и 454 432. Перед Отечественной войной число политических немного уменьшилось. Как же можно утверждать заведомую ложь о существовании миллионов политзаключенных?
Недавно один профессор мне заявил, что Сталин и Генштаб оказались идиотами. Потеряли 4 миллиона солдат, сдавшихся в плен, и подпустили врага к Москве, где началась паника (он ребенком видел это), а защитила столицу горстка панфиловцев. Так высказался человек, считающий себя патриотом и приверженцем социализма.
Так в чем же дело? Как докопаться до правды? Вообще-то и копать глубоко не надо. Она лежит буквально на поверхности. Ее не видят только те, кто не желает взглянуть на нее или не способен логически мыслить. Обратимся к фактам.
В 1942 году гитлеровцы захватили Прибалтику, Белоруссию, Молдавию, Украину и значительную часть Европейской России. На этой территории проживало 40 % населения Советского Союза. Тогда враг был сильней, организованней, чем мы. На стороне Гитлера была почти вся Западная Европа: индустриальная мощь Германии, Бельгии, Франции, Чехословакии, Австрии, а также вооруженные силы Италии, Румынии, Венгрии, отчасти Испании.
Кто же мог сопротивляться нашествию, если в СССР 10 миллионов мужчин находилось в лагерях (а их еще надо было охранять), около 4 миллионов сдались немцам и еще 2—3 миллиона было убито? Получается, будто и впрямь осталась только горстка героев-панфиловцев, старики, женщины и дети. Из них почти все ненавидели советскую власть и Сталина! А ведь второй фронт англо-американцы открыли только в 1944 году, когда скорая победа СССР не вызывала сомнений. Да еще на востоке близ советской границы стояла японская армия, против которой надо было держать свои воинские части.
Какой же неведомой силой удалось разгромить фашистов под Москвой? Для вовсе непритязательной публики пустили «утку»: мол, облетели военачальники и священнослужители столицу иконой, вот и бежал враг. Однако не под хоругвями воевал советский солдат, а под красным знаменем. И не иконы помогли громить
28
врага под Сталинградом, Курском, взять Берлин. Неужели трудно сопоставить цифры и факты? Неужели невозможно понять, что доводы антисоветчиков нелепы, лживы и подлы?
За всю войну Красная Армия потеряла убитыми, умершими от ран и болезней, погибшими в плену и пропавшими без вести 8 млн 668 тысяч солдат и офицеров. Потери немалые, но и не столь чудовищные, как порой называют (нередко добавляя сюда и многие миллионы мирных жителей).
Да разве мог бы выстоять советский народ без огромного напряжения воли, силы духа и — что совершенно необходимо! — без веры в свое руководство и Сталина, в свое социалистическое Отечество?
В войне, как известно, побеждают — при прочих равных условиях — сильные духом.
Данная глава — вводная. Она преимущественно публицистична. Цель ее — оправдать появление этой и ряда других книг, авторы которых стремятся рассказать правду о советской эпохе и о людях того времени.
Можно сразу возразить: эпоха была противоречивой, а люди были разные. Да, конечно. В любой стране всегда сосуществуют герои и предатели, труженики и пройдохи, честные и подлецы, мудрецы и глупцы. Велико разнообразие человеческих личностей. Вопрос лишь в том, каким разновидностям предоставлен государством режим наибольшего благоприятствования.
И другой вопрос: а надо ли вообще ворошить прошлое? Не лучше ли уметь пользоваться возможностями нового времени и думать о будущем? Надо быть активными, предприимчивыми, практичными, ориентируясь на нынешние богатые страны буржуазной демократии.
Однако с давних пор существует другое мнение. Как выразил его в своей работе «Мозг армии» Б.М. Шапошников: «История является наилучшей наставницей в делах практических». А он — не только военный мыслитель, но и строевой офицер, военачальник — знал толк и в теории, и в практике.
К тому же давно уже историю превратили в орудие идеологической борьбы. Потому ее меняют, извращают, переписывают заново при очередной смене власти. Порой при этом возникают нелепейшие ситуации.
29
Вдумайтесь: в буржуазно-демократической антисоветской РФ торжественно празднуют победу в Отечественной войне советского народа под руководством И.В. Сталина. Одновременно не прекращаются потоки лжи, изливаемые СМРАП на всю советскую эпоху и, конечно же, на бывшего вождя, его сторонников (а стало быть, и на Бориса Михайловича Шапошникова).
Неудивительно, что чудовищную нелепость происходящего не сознают создатели информационного месива. Они соединяют сладкие приветствия ветеранам с мерзостями геббельсовской, даллесов-ской и прочей антисоветской клеветы. Но ведь и миллионы потребителей этой стряпни воспринимают ее как нечто само собой разумеющееся. Массовое помрачение умов!
Так воспитываются новые поколения «россиян», отучаемых от логичного мышления, чувства собственного достоинства и любви к Отечеству. Как же можно любить тюрьму народов и чудовищного злодея?! К тому же этот вождь был еще и злейшим врагом своего народа. Как пишет Б.С. Илизаров в книге «Тайная жизнь Сталина»: «Сталин умер в тот момент, когда подготовил очередную удавку своему рабски покорному, пресмыкающемуся народу».
Явно проговорился этот «ученый» (на всякого подлеца довольно простоты). Он обозначил ту цель, в которую метят враги России, понося Сталина: советский (читай — русский) народ-победитель. То, что не удалось свершить гитлеровцам, теперь с успехом осуществляют их последователи, преисполненные ненависти не только к социалистическому строю и коммунистической партии, но всему советскому русскому народу.
Неудивительно, что на Западе к нам и нашей величайшей в истории России победе отношение презрительное или снисходительное: мол, была победа ваша, стала наша; прежде мы вас опасались, с вами считались, а то и заискивали перед вами, а теперь вы у нас под пятой.
Из некоторых бывших союзных республик раздаются проклятия в адрес «русских оккупантов». И это — из ныне марионеточных «независимых» государств, прилепившихся к окраине Западной Европы. А ведь еще недавно тот же эстонец или латыш были полноправными гражданами страны, раскинувшейся от Балтики до Черного моря и Тихого океана. Где это видано, чтобы оккупанты имели не больше (а то и поменьше) прав и возможностей, чем «порабощенные» народы? Не секрет, что нацисты считали прибалтов, как и славян, недочеловеками.
ЯП
Ну а какое отношение к нашей 60-летней давности победе в современной Германии? Коротко сказать — разное. Однако общую, отчасти, пожалуй, официальную установку раскрывает письмо из Кёльна:
«Уважаемое издательство “Вече”!
Спасибо вам за замечательную книгу Р. Баландина и С. Смирнова «Дипломатические поединки Сталина». Я ждал эту книгу 50 лет! Мой отец, которому в этом году исполнилось 90 лет, ветеран Великой Отечественной войны (с июня 1941 по декабрь 1946-го прошел дорогами войны от рядового до капитана) просит передать низкий поклон авторам этой исторической книги.
Приближается Великий юбилей — 60-летие нашей Победы. Магазины Европы завалены макулатурой о войне (альбомы, мемуары, энциклопедии, хорошо иллюстрированные фотографиями сгоревших танков и колоннами наших пленных), они доказывают, что войну выиграли западные «союзники», высадив 2-й фронт и разгромив в Африке 80-тысячный (!) корпус Роммеля. А куда исчезли тысячи «тигров», «пантер», «Фердинандов», «мессершмитгов» и миллионы немецких солдат и офицеров в 1945-м? Кто победил во Второй мировой войне? Кто «заплатил» за Победу? Что такое «Блокада»? Немцы считают, что «блокада» была в 1948 году в Западном Берлине, но почему-то стесняются показывать свое «Пискаревское кладбище». Где они, умершие от голода в Западном Берлине?
Мой отец участвовал в великих битвах: в 1941-м их 104-я стрелковая дивизия не пустила немецкий горнострелковый корпус «Норвегия» в Мурманск, а в 1944-м выгнали захватчиков-террористов с родной земли. Осенью 1944-го их дивизию перебросили на 3-й Украинский фронт, под Яссы. В январе 1945 года под Будапештом 104-я и многие другие попали в окружение: это была вторая “Курская битва”: остановив наступление в Арденнах (Бельгия), немцы перебросили 6-ю танковую армию СС за 1000 км по всей Европе (где же были хваленые US-бомбардировщики? Бомбили беззащитные Лейпциг и Дрезден!) и ударили по 3-му Украинскому фронту. Окружение было недолгим — на помощь пришел 2-й Украинский, и они вместе освободили Будапешт и Вену. В Вене — памятник нашим воинам с боевым приказом Сталина!..
Моя семья в 1996 году была вынуждена эмигрировать из-за голода, переживаний за детей, ухудшения жизни. Я работал начальником производства завода железобетонных изделий, моя жена — старший инженер ПКТБ, дети учились в школе. Наша беда — мы не
31
умели воровать и спекулировать! Поэтому был только один выход — продали квартиру наших родителей (ничего больше не было), купили билеты на самолет и улетели: это тоже история России!
Я никогда и ничего не боялся: играл в регби на первенство Москвы, служил в СА в РЭЗМ-З Прикарпатского ВО (сам напросился в боевую часть — как отец). Мой отец строил Останкинскую телебашню и лауреат: тоже история России!
С
Повторю: не в Сталине суть проблемы. Его имя — символ, лишь косвенно связанный с данной конкретной личностью. У этого человека были свои достоинства и недостатки. Но не ловкая пропаганда, а народная молва, вера и чаяния сотен миллионов людей во всем мире вознесли его на вершину славы, сделав ключевой фигурой XX века.
Он 30 лет руководил великим государством нового типа, которое в одиночку противостояло ведущим капиталистическим державам. Оно явно выигрывало мирное соревнование с ними практически по всем показателям развития: экономического, социального, нравственного, культурного, научно-технического. Именно это стало залогом победы в Великой Отечественной войне.
Рост могущества и авторитета Советского Союза неизбежно породил такое сложное явление, как культ Сталина. Об этом убедительно писал крупный русский мыслитель и публицист В.В. Кожинов, который был даже отчасти антисталинистом, причем убежденным и последовательным, а не конъюнктурным. Он справедливо отмечал: «Культ Сталина — это вовсе не результат интриг его самого и каких-то сомнительных подручных; это было в прямом смысле слова всемирное явление, которое осуществлялось повсюду от Мадрида до Шанхая». Даже такие враги народовластия, как Черчилль, вынуждены были признавать высочайшие достоинства советского вождя.
В те далекие времена многомиллионные массы людей нельзя было оболванить, как это делается теперь с помощью электронных СМИ. А прославлялся он не как сверхчеловек или полубог, а как символ СССР, советского (русского) народа.
Повторю: первая половина XX века была для нашего народа героической эпохой. В такие времена свершаются великие деяния, а они сопряжены с немалыми жертвами. Так было во все века в разных странах. И дело, конечно, не столько в правителе, сколько в народе, вернее сказать, в их единстве и самоотверженности.
Героизм не бывает подневольным, трудовой подъем — по приказу начальства. Массовый террор никогда и нигде не укреплял
32
государство. Тем, кто убежден в обратном, хорошо известны, по-видимому, страх и лицемерие, но неведома суть подвига, энтузиазма и любви к родине.
Существуют два принципиально разных вида террора. В одном случае он направлен на привилегированные, криминальные и антинародные группировки, в другом — на народ.
Насилие над людьми можно осуществлять по-разному. Чаще всего подавлением, унижением или изоляцией всех недовольных, не желающих подчиниться завоевателям. Так поступают с покоренными племенами испокон веков.
За последние два-три столетия в капиталистических странах особенно успешно используется экономический тоталитаризм. Он действует значительно эффективней, чем политический (который, к примеру, существовал в СССР и практически не затрагивал интересов народных масс).
Ситуация усугубилась: к экономическому добавился духовный тоталитаризм. Современные психотехнологии позволяют осуществлять через электронные средства массовой информации террор особого рода, калечащий души многих и многих миллионов людей.
Конечно, элементы духовного гнета в той или иной степени присутствуют в любом обществе, осуществляются в любом государстве. Были они и в Советском Союзе. Вопрос только в том, во имя чего осуществлялся диктат, или ради сохранения власти и материального процветания меньшинства, порой ничтожного (и количественно, и качественно), или ради процветания страны и улучшения жизни народа.
Борис Михайлович Шапошников посвятил свою жизнь служению Отечеству. В Гражданскую войну он сражался на стороне народа. Не жалея сил участвовал в становлении и укреплении Красной Армии. Многое сделал для победы СССР над фашистами в Великую Отечественную войну.
А потому в 60-ю годовщину нашей великой Победы с горечью приходится признавать: в мирное время, в пропагандистской войне Советский Союз потерпел сокрушительное поражение. Его номенклатурное руководство, разные социальные слои оказались пораженными злокачественными метастазами, жаждой максимума материальных благ, комфорта и богатства. Главная причина распада страны — духовная пагуба, интеллектуальное и моральное вырождение многих граждан, прежде всего из числа служащих, работников науки и культуры.
33
ДОСЬЕ ЭПОХИ-
Так почему же враги не существующего СССР и давно умершего Сталина продолжают изливать потоки клеветы на него? Вновь и вновь повторяют его имя, а значит, невольно вызывают интерес к нему. Неужели они этого не понимают?
Безусловно — понимают. Но у них за фигурой Сталина определенно маячит более крупная и важная цель: Россия. Торжествующе празднуют расчленение СССР, вымирание русских наши враги. Они стремятся окончательно низвести наш народ до уровня именно рабски покорного, пресмыкающегося перед богатством, отягощенного комплексом вины и неполноценности.
Во времена Сталина — и я тому свидетель — советский народ внушал уважение всем странам. Тем и объясняется поистине всемирная слава Иосифа Виссарионовича. Даже самые непримиримые враги СССР не позволяли себе таких высказываний, которые ныне слышишь с экрана телевизора или по радио, прочтешь в газетах, журналах, книгах. Цель — опозорить, унизить русский народ, лишив его будущего, добить Россию.
В конце 2004 года я получил еще одно письмо из Кёльна от
А. Тринкера. Он вновь подчеркнул: «В любой западной исторической литературе преувеличиваются заслуги англо-американских “освободителей” и преуменьшаются заслуги Красной Армии, ни слова о нашем Генштабе, строчек 20 о Жукове. Зато очень много_о Черчилле, Рузвельте, обо всех немецких генералах и о немецкой военной технике. Выпячиваются заслуги второ- и третьеразрядных деятелей. И конечно, Сталин показан негативно: вспомнили и поляков в Катыни, и раздел Польши. Даже не могли вспомнить, что в сентябре 1939 г. Сталин вывез из Польши и спас жизни 0,5 млн евреев, потом спас миллионы людей в Европе и миллионы людей во всем мире освободились от рабства колониального!»
К письму приложена вырезка из местной газеты на русском языке «Районка»: интервью с неким Владимиром Семеновичем Батшевым, среди книг которого — «Поколение с перебитыми ногами», «Записки тунеядца». К юбилею Победы немецкое издательство выпустило очередной его опус: «Власов. Опыт литературного исследования гражданской войны в СССР в 1941 — 1945 годах». Он утверждает, что эта война не была ни великой, ни отечественной. Вот некоторые высказывания этого, судя по словам и внешности, ярого русофоба: «Примером для меня был “Ар-
34
хипелаг ГУЛАГ” А.И. Солженицына, и я шел по намеченной им дороге. Не зря в моей книге так много ссылок на Александра Исаевича.
Тема советско-германской войны — последнее, что осталось у нынешнего российского идеологического аппарата из советских мифов, и развенчание этих идеологем — серьезный удар по советской мифологии. И тут я не первый. На Шлет раньше по ним ударил своим «Ледоколом» (простите за каламбур) Виктор Суворов.
Что же касается Андрея Андреевича (Власова. —
Я писал не “советский народ”, а “население СССР ненавидело коммунистический режим”. И приход немцев — а не фашистов! — был встречен, как приход освободителей.
Не хотел народ воевать! Не хотел! За что? За колхозы и НКВД? За людоеда Сталина? В каждой третьей семье были репрессированные, 18 миллионов крестьян были раскулачены. И эти люди хотели воевать за советскую власть? Не смешите меня.
Моя цель — развеять туман идеологических мифов, связанных с советско-германской войной. Повторяю: она не была ни великой, ни отечественной. И мне жаль тех, кто не хочет знать правды. Это — духовно убогие люди. Такими их сделала советская власть».
Безусловно, далеко не все наши воины шли умирать за существовавшую тогда официальную идеологию, не все любили Сталина. Но все они сражались и умирали за Родину. А она у них была одна-единственная: Советская Россия. Никакой другой Родины у них не было. Это нынешние трусы и предатели глаголют о какой-то иной России, «которую мы потеряли». Пора бы понять: у тех, кто ценой собственной крови добывал Победу, даже родившихся в царское время и служивших в царской армии, родиной был Советский Союз.
Власов оказался просто шкурником и подлецом. Он сдался в плен после разгрома своей армии — вовсе не из каких-то идейных соображений. В записях Геббельса 7 марта 1945 года приведен его разговор с Власовым. Этот бывший советский генерал утверждал, будто русский народ мечтает сбросить сталинское иго — надо лишь нанести Красной Армии сокрушительный удар.
Геббельс проницательно отметил: «Когда Власов заявляет, что Сталин — самый ненавистный человек в России, то это, конечно, говорится ради собственного оправдания».
35
Действительно, существует, скажем так, синдром предателя. Тот, кому по каким-то соображением или обстоятельствам приходится нарушать присягу, отказываться от партии, в которую вступал добровольно, резко менять идеологическую установку, вынужден оправдываться, прежде всего перед самим собой (если он не законченный подлец). Поэтому он начинает выпячивать, преувеличивать многократно недостатки преданного им государства и его руководителей. Никому не нравится клеймо предателя, а потому надо выставить себя идейным противником, борцом за демократию, права человека и пр.
Итак, в год юбилея славной победы советского народа под руководством Сталина надо четко осознать: были и остаются Герои Советского Союза. Но были, есть и торжествуют предатели Советского Союза. Многих из них следует считать трижды предателями: СССР, великой России, Коммунистической партии. Они вынуждены выдавать себя за идейных врагов коммунизма, марксизма, ленинизма, сталинизма и еще невесть чего. Но все это лишь маскирует горькую правду: они вольно или невольно стали врагами советского народа, России, русской культуры.
Есть среди них — слишком много! — оболваненные антисоветской пропагандой, мнящие себя монархистами (без царя не только в голове, но и в реальности) и патриотами (без Родины, ибо она у нас всех одна — СССР). Удивительным образом подобные монархисты и патриоты оказались в одних рядах с ненавистниками России. Ведь во всем мире Советский Союз называли Россией, а его граждан — русскими. На этом и зиждется современная антисоветская пропаганда.
Развязав ее у себя в Отечестве, руководители страны так и не поняли, что позорят, уничижают собственное государство, да и себя самих тоже. Вот когда удалось сделать нынешний русский народ жалкими рабами и приспособленцами.
Судите сами: капиталы в руках абрамовичей, энергетикой заведуют Чубайсы, экономикой — Грефы, пропагандой и «культурой» — многочисленные швондеры. Русским предоставлена роль шариковых, прислуживающих тем, кто их ограбил, оболванил и продолжает унижать.
Горько писать об этом. Однако правду необходимо знать всем нам для того, чтобы сохранился наш народ, не распалась и не сгинула навсегда Россия. И дело тут не только в патриотических чувствах, любви к Родине. В XXI веке человечество оказалось в тупике, без ориентиров, достойных разумных существ, без высоких ду-
36
ховных идеалов, без великих свершений. Вот почему нам надо вновь и вновь обращаться к недавнему героическому прошлому, вспоминать замечательных людей того времени, осмысливать их жизненный путь и деяния.
...Героические эпохи справедливо сопоставляют с бурями, ураганами, землетрясениями. Происходит нечто подобное природной катастрофе. Буйство социальных стихий подчас бывает пострашней того, что случается даже во время великих потопов, увековеченных в памяти поколений в виде сказок и мифов или даже преданий, вошедших в священные писания (Веды, Библия, Коран, а значительно раньше — эпос о Гильгамеше). Во время таких социальных бурь качества любой человеческой личности проявляются в полной мере. (Так было и с главным героем нашего повествования.)
Во время социальных конфликтов сталкиваются в беспощадной борьбе идеологии, порой облеченные в яркие демагогические наряды, выступающие под светлыми знаменами, хотя в основе своей сохраняющие нечто совсем иное. Как писал М. Волошин:
Но в их борьбе в конечном счете победителями оказываются другие — те, кто не рискует жизнью ради идеи. Они скрытны, шустры и неистребимы, как тараканы; умеют приспособиться к любому государственному устройству:
37
Эта готовность паразитировать на ослабленном общественном организме — характерная черта определенной категории людей в благоприятной для них исторической ситуации. Как бы мы ни превозносили или ни кляли революции, они сродни кризису в период тяжелой болезни. Если общественный организм сможет оправиться от такого потрясения, значит, нашлись какие-то силы, сумевшие преодолеть, перебороть, подавить хищные инстинкты беспринципного собственника, озабоченного только личными интересами.
Такие силы в русском обществе нашлись после Гражданской войны. Но их не оказалось во времена брежневско-горбачевско-ельцинские; да и путинское в этом отношении мало чем от них отличается к лучшему.
В этом принципиальная разница между двумя революционными периодами XX века. Первый был кровавый, разрушительный, принесший огромное количество жертв и разруху. Однако последствия его были созидательными: в стране был установлен жесткий государственный порядок, не позволивший паразитическим группам и прослойкам присваивать национальные богатства.
Вновь хочется обратиться к свидетельству мудрого, чуткого и честного поэта Максимилиана Волошина, который в августе 1919-го так охарактеризовал этот подвид человека — падальщика, спекулянта, паразита:
38
Устремления таких людей были подавлены после Гражданской войны благодаря установлению суровой диктатуры партии большевиков. И хотя в самой партии копошилось немало паразитических элементов, они вынуждены были подчиняться суровой партийной дисциплине. Им приходилось юлить, притворяться, приспосабливаться, и от этого они становились едва ли не самыми убежденными, хотя и скрытыми, врагами советской власти.
Второй революционный период «Горбачева—Ельцина» был сравнительно мирным, почти бескровным, сам по себе не сопровождавшийся миллионами жертв и разрухой. Однако последствия его оказались губительными для общества. Потому что в стране власть захватили казнокрады, предатели, спекулянты, воры в законе и вне закона, мошенники от финансов и от политики...
Все это осуществлялось под дымовыми завесами борьбы за свободу предпринимательства и прессы, за права человека, гуманистические идеалы и цивилизованную страну. Возникло государство, все устои которого разъедены «лжой, как ржой». Честные предприниматели оказались банкротами, пресса — продажной, народ — бесправным, государство — криминальным. И это — не эмоциональные характеристики. Каждую из них можно подтвердить огромным множеством фактов.
...Вспоминаю 22 августа 1991 года, бурное ликование московской интеллигенции по случаю победы ельцинистов (ельциников?). Были радостные митинги и демонстрации по случаю свершившейся бескровной революции.
Утром того дня я оказался свидетелем символического эпизода. В одну из частных лавочек вошел молодой человек и громко сказал скучавшей продавщице:
— Мы победили!
Да, они победили.
«Между тем обреченная на гибель русская интеллигенция торжествовала Революцию, как свершение всех своих исторических чаяний. Происходило трагическое недоразумение: вестника гибели встречали цветами и плясками, принимая его за избавителя. Русское общество, уже много десятилетий жившее ожиданием революции, приняло внешние признаки... за сущность события и радовалось симптомам гангрены, считая их предвестниками исцеления. Эти месяцы были вопиющим и трагическим противоречием между всеобщим ликованием и трагической действительностью. Все дифирамбы в честь свободы и демократии — все митинговые речи и газетные статьи того времени — были нестерпимой ложью».
39
Это уже выдержка из записей М. Волошина, относящихся приблизительно к началу 1918 года. И в те давние, и в недавние времена наименее понятливой частью общества оказалась интеллигенция. Она привыкла питаться иллюзиями, заниматься самообманом, хотя не забывала прислуживать имущим власть и капиталы. В первом случае (февраль 1917-го) внешними признаками, ее обманувшими, Волошин назвал такие: «падение династии, отречение, провозглашение республики». Во втором (август 1991-го) это были: падение КПСС, свержение правительства СССР. К власти пришли демагоги, казнокрады и дельцы теневой экономики — буржуазные элементы в партийной номенклатуре и вне ее.
Казалось бы, мы слишком отдалились от главной темы книги. Но без подобных отступлений вряд ли есть смысл углубляться в конкретные эпизоды жизни и деятельности сталинского соратника, маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова.
Вспоминать прошлое необходимо, чтобы надежней ориентироваться в калейдоскопе текущих событий, отчетливей понимать современность и точнее предвидеть будущее.
Для этого совершенно недостаточно подобрать соответствующие сведения и расставить их в хронологическом порядке. Надо работать с фактами осмысленно, имея определенную концепцию (иначе она проявится подспудно, создавая у автора иллюзию объективности). Вот почему нам придется время от времени отступать от пересказа биографии Шапошникова, давать общий обзор, не скрывая своего отношения к происходившему тогда и происходящему ныне. Ведь речь в конечном счете идет о нас, нашей родине, нашей общей — включая предков и потомков — судьбе.
К Б.М. Шапошникову в полной мере относится известное изречение поэта-философа Федора Тютчева:
40
Его имя действительно достойно бессмертия. Ведь он был не только свидетелем, но и активным участником ключевых событий первой половины XX века, сыгравших решающую роль в судьбе России: Первой мировой и Гражданской войн, возрождения страны, сражений на Дальнем Востоке и в Финляндии, Великой Отечественной войны. Он жил в героическую эпоху и был героем.
Но есть ли что-либо общее между веком нынешним и минувшим? Чем может помочь нам опыт России—СССР? Разве мы не существуем в мирной стране, избавленной от пут тоталитаризма и ужасов террора? (Впрочем, о терроризме лучше помолчать.)
Увы, не все так просто и гладко. Нынешний экономический и духовный тоталитаризм, сковывающий разум, куда страшней и разрушительней для народа, чем политический, утверждающий власть одной партии (вопрос лишь в том, какая она, кому служит, какие цели преследует и какими методами).
С той эпохой, когда жил и трудился, не щадя своей жизни, Борис Михайлович Шапошников, нас объединяет тревожное, трагичное обстоятельство: сейчас, как тогда, Отечество наше находится в опасности. С полным основанием можно повторить слова Тютчева полуторавековой давности:
41
Борис Михайлович и многие-многие наши соотечественники в те роковые моменты первой половины прошлого столетия не изменили себе и Родине. Они стали победителями и оправдались перед Богом. Удастся ли это нам?
Глава 2
СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ
Ян Коменский, XVII в.
Жан Жак Руссо, XVIII в.
Книга воспоминаний Бориса Михайловича, написанная главным образом в последний год его жизни, когда завершалась Великая Отечественная война, начинается так:
«Таинственный, величавый в своем спокойствии Южный Урал, составлявший часть так называемой кондовой Руси, является моей родиной. Уверенный в себе, крепкий и привычный к перенесению невзгод, трудолюбивый и смотрящий прямо в глаза опасностям, свято оберегающий старинные обычаи — таков облик тогдашнего жителя Урала. Многие из этих черт, сохранившись до сих пор, славят уральцев, входивших в коренное ядро русского населения необъятной России».
Можно не согласиться с его характеристикой уральцев, слишком тесно связывающей географическое положение и духовные качества населения. Однако такова самооценка автора. Невольно он распространяет на многих те качества, которые приобрел в детстве.
Повторим: уверенный в себе, крепкий и привычный к перенесению невзгод, трудолюбивый и смотрящий прямо в глаза опасностям, свято оберегающий старинные обычаи. Еще он добавил: «И в наши дни уральцы полны энергии, решительны в поступ-
43
ках, упорны в труде и отважны в схватках с врагами нашего государства».
Нет ли тут элементов самовосхваления?
Вряд ли. Ознакомившись с его мемуарами, убеждаешься, что ничего подобного в его характере не было. Есть еще одно обстоятельство, заставляющее с полным доверием относиться к его записям под общим заглавием «Пройденный путь». На первой тетради он сделал пометку: «Публикуется через 20 лет после моей смерти». Тем самым он не дает нам усомниться в предельной объективности автора, не желающего извлекать для себя какую-то пользу от этих материалов, оставляющего их, как говорится, в назидание потомству.
По некоторым сведениям, часть своих воспоминаний (по-видимому, о годах Гражданской войны) он сжег. В них могли быть важные свидетельства. Кроме того, его текст при позднейшем редактировании был сокращен «за счет наименее значительных бытовых деталей». Но для понимания становления личности порой подобные детали очень важны. Вот и приходится оперировать преимущественно формальными данными. Впрочем, они тоже существенны.
Борис Михайлович родился 20 сентября 1882 года в городе Златоусте Уфимской губернии в семье служащего, то есть представителя мещанского сословия. Такое происхождение нехарактерно для человека, ставшего в царское время подполковником, а в советское — маршалом. Как известно, крупные военачальники при большевиках были почти исключительно либо потомственные военные (из дворян), либо выходцы из рабоче-крестьянских «низов» (маршал А.М. Василевский — еще одно исключение — был сыном священника).
Социальное происхождение, судя по всему, наложило определенный отпечаток на характер Бориса Михайловича, его отношение к окружающим. Он был напрочь лишен каких-либо классовых предрассудков; относился одинаково корректно и к высшему начальству, и к подчиненным; судил о любом человеке по его личным качествам, а не чинам, титулам и званиям; не страдал комплексом неполноценности. На личном опыте он имел возможность убедиться, что нередко чванливые «благородные» дворяне оказывались пошлыми и подленькими людьми, а «темный» пролетариат мог служить примером благородства. Все зависит не столько от социальной принадлежности, сколько от особенностей воспитания, образа жизни, идеалов.
44
Отец его, Михаил Петрович Шапошников, родившийся в 1837 году, окончил Новочеркасское городское училище, служил сначала писцом, а затем, когда семья переехала в Уфимскую губернию, управляющим винокуренным заводом богатых купцов и предпринимателей Злоказовых. У Шапошниковых было свое подсобное хозяйство (коровы, овцы, птица), за которым следила мать. Отец получал 100 рублей жалованья в месяц при готовой квартире, что считалось немалым достатком.
Злоказовы из «тысячников» стали «миллионщиками». Их сыновья делили богатства семьи, занимали высшие должности. Шапошникова в 1894 году понизили до заведующего винным складом. Работал он (с перерывом на обед) по 18 часов, получал все те же деньги, а за двадцатипятилетнюю службу был награжден семейным альбомом Злоказовых.
Семья Михаила Петровича по обычаю тех времен была многодетной. В первом браке у него были три сына и дочь. Когда супруга умерла, он женился вторично. Однако через год и ее унесла смерть. Третья жена, Пелагея Ледомская, дочь уфимского служащего, рано лишилась отца, жила небогато, работала учительницей в начальной школе. Замуж за Шапошникова вышла в 1881 году, в 23 года. Несмотря на значительную разницу в возрасте (или благодаря ей?), жили дружно. К пасынкам и падчерице относилась как к родным, и они ее любили. Пелагея Кузьминична родила семеро детей (первенец — Борис), из которых трое умерло в младенчестве.
Огромная детская смертность была характерна для России того периода. Прежде всего это объяснялось острой нехваткой медицинского персонала. Так, на Петропавловском заводе не было ни врача, ни даже фельдшера. Борис Шапошников, не отличавшийся крепким здоровьем, часто болел и считался нервным, впечатлительным ребенком. Чтобы он находился под наблюдением врачей, его оставили у бабушки в Златоусте. (Позже туда переехала и вся семья: отец на накопленные 3 тысячи рублей купил здесь двухэтажный домик.)
В уездном городке Златоусте было 17 тысяч жителей, два ружейных завода, немало питейных заведений и ни одного — среднего учебного. Первое ремесленное училище открыли в 1890 году. Тем не менее образованная часть горожан была достаточно сплоченной и общительной: часто ходили друг к другу в гости, давали званые вечера и обеды, а по большим праздникам — на Рождество и Пасху — наносили множество визитов. Дома Боря помогал своей бабушке по хозяйству. Принимал гостей. Он был общительным и де-
45
ликатным мальчиком. Бабушка считала, что из него выйдет светский молодой человек или священник.
У него рано сложилась своя духовная жизнь. Больше всего его увлекало чтение. Нравилось не только переноситься воображением в мир литературных персонажей и вымышленных обстоятельств. У него слово и дело были нераздельны. Читая повесть Пушкина «Дубровский», он проникся благородными идеями главного героя, решив стать разбойником, борцом за справедливость, грозой и ужасом для помещиков-самодуров и мироедов.
Ясно, что одному не справиться, нужно организовать группу лихих бродяг. На примете пока был только один: близкий приятель Коля Мышкин. Тот ничего не слышал о Дубровском. Пришлось рассказать ему историю благородного разбойника. Колю увлекла идея Шапошникова. Обдумали организацию отряда (пока из двух человек). На первые дни нужны были порох и сухари. У дяди Михаила Кузьмича Борис предполагал взять охотничье ружье и два кинжала.
Подготовка шла неплохо. Начали копить сухари. Порох Борис купил у знакомого лавочника, якобы по поручению дяди. Наконец все было готово. Назначили день побега: когда Коля с матерью приедет к бабушке и Боре в гости. И тут произошла катастрофа. Колина мать пришла в слезах, ведя за руку зареванного сына. Оказывается, он признался ей, что собирается стать разбойником у атамана Бориса Шапошникова.
В этот день незадачливый «Дубровский» выслушал немало горьких сетований и гневных отповедей от бабушки (хотя, пожалуй, не следовало бы принимать случившееся всерьез). Борис дал честное слово, что подобных авантюр не будет больше пытаться совершить. Карательных мер не последовало (больше всего он боялся, что ему запретят пользоваться библиотекой). Его честного слова для старших было вполне достаточно.
Лето он проводил у родителей на Петропавловском заводе — в сорока километрах от Златоуста, в предгорьях Уральского хребта. Живописные холмы, смешанный лес, речки Ай и Арша. Здесь, в отличие от города, много времени бывали на воздухе: играли с местными ребятишками, ходили со взрослыми по ягоды и грибы, катались на лодках. Разрешалось отводить лошадей в ночное: верхом ехали два-три километра, до заливных лугов, а возвращались пешком. Помогали матери по хозяйству.
Иногда отец брал Бориса на башкирский праздник сабантуй. На поле съезжалось много жителей окрестных деревень. Устраивали по-
46
единки борцов, скачки, хороводы. Победителей чествовали и угощали лучшими мослами конины. Бориса увлекали такие массовые гулянья, состязания, когда односельчане криками подбадривают своих наездников, бегут и подталкивают усталых коней.
Башкиры уважали Михаила Петровича Шапошникова, он отвечал им тем же. Его сын Борис с тех пор без предубеждения относился к представителям других национальностей или религий. Живя среди башкир, немного усвоил их язык (позже, когда он служил в Туркестане, это помогло ему общаться с местными жителями).
Что могло предопределить военную карьеру Бориса Шапошникова? Его дед по отцу — из донских казаков — в армии не служил, как и другие близкие родственники. Правда, Борис любил военные игры (подобно другим детям), а в углу своей комнаты повесил лубочные картинки о Русско-турецкой войне 1877—1878 годов и портреты ее героев. Большое впечатление на подростка производил пожилой полковник. Он наносил визиты Шапошниковым в полной парадной форме, с шашкой — подтянутый, молодцеватый, с большими усами.
Борис, отправляясь с ответным визитом к полковнику, надевал новый костюм, а к поясу подвешивал охотничий кинжал, который по такому случаю ему предоставлял дядя. Полковник встречал его приветливо, расспрашивал о жизни и учебе, интересовался, какие книги ему нравятся и какие военные игры увлекают мальчика. Обращение полковника — «голубчик» — он запомнил на всю жизнь; много позже, став начальником, нередко его употреблял.
Остались у него в памяти и другие воспоминания. В конце 1890 года в Златоуст сослали несколько сот рабочих за участие в забастовке на каком-то заводе в центре России. Их поселили в бараках, на питание выдавали 10 копеек в день. Прожить на такую сумму было трудно. На работу их не брали, а воровать они не желали, к властям относились неприязненно.
Однажды зимой Борис из окна наблюдал, как по улице движется толпа рабочих, направляясь в полицейское управление. Что там происходило, сказать трудно, однако под яростные крики рабочих исправник выбежал из участка, вскочил в пролетку извозчика и поскакал в центр города. За ним гнались ссыльные, размахивая поленьями. Вскоре все стихло. А затем опять послышались крики. Это рабочие бежали от полиции и роты солдат с винтовками наперевес.
Рассказывали потом, что ссыльные разгромили участок. Их били прикладами, ранили шашками и штыками, бросили в тюрь-
47
му, а затем куда-то вывезли из города. Бабушка, женщина религиозная, говорила, что с рабочими поступили не по-христиански. В семье симпатии были на стороне ссыльных, а действия полиции порицали.
Когда встал вопрос, в какое среднее учебное заведение отдавать Бориса, мнения разделились. Бабушке казалось, что добрый, отзывчивый, впечатлительный и начитанный мальчик мог бы стать хорошим священником, получив духовное образование. Мать считала, что для него лучше всего — окончить Уфимскую гимназию.
Однако отец рассудил иначе. Он знал: учеба в гимназии обошлась бы в 70 рублей ежегодно, плюс содержание на квартире. Зато в Красноуфимском промышленном училище плата не превышала 15 рублей, да и квартира дешевая. Все это и определило решение отца. Бориса с матерью отправили в Красноуфимск — небольшой уездный городок, похожий больше на село.
Реальное училище готовило юношей к поступлению в высшие технические учебные заведения. Главный упор делался на естественные науки, математику, физику, химию, черчение. Во дворе училища находилось двухэтажное лабораторное здание. Преподавание было поставлено неплохо.
С первых же месяцев учебы Борис Шапошников ощутил демократический дух, царивший здесь. Он узнал, что на окраине городка у кузницы в 1836 году арестовали старца Федора Кузьмича, говорили, что в действительности это был бывший император Александр I. Он косвенно стал соучастником убийства отца, Павла I, и, как полагали многие, всегда это переживал и решил искупить свою вину перед Богом.
Бориса устроили на квартиру с пансионом вместе еще с десятью учениками. Прощаясь, мать и он горько плакали.
Учебный день начинался с 8.30 утра общей молитвой в большом зале. В классах занимались до 14 часов. Затем уходили по домам обедать, а до 18 вечера имели право пройтись по городу, навестить друзей. На улицу выходили с удостоверением личности, где были изложены правила поведения. В квартире находился журнал, кондуит, где отмечалось поведение юношей, периодически квартирантов навещал классный надзиратель или учитель, контролировавшие подопечных.
48
Борис Шапошников по-прежнему увлекался чтением. Нравились ему романы Виктора Гюго, особенно «Отверженные». Из повестей Федора Решетникова он узнал о тяжелой, невыносимой жизни уральских рабочих, о подневольной крестьянской доле. После этого ему стало понятно, почему некогда на окраине городка пугачевцы казнили царских наместников, чиновников.
В училище дисциплина была строгая, почти казарменная. Инспектор классов и хороший преподаватель русского языка Смирнов зорко наблюдал за соблюдением всех правил поведения. Однажды он увидел, что у Бориса Шапошникова брюки заправлены в сапоги, что разрешалось только старшеклассникам. Напрасны были оправдания: мол, осень, грязь кругом, брюки не хотел испачкать. Смирнов приказал сделать их, как положено, навыпуск. Товарищи потешались: «Гляди-ка, кто-то ему штаны изжевал!» После этого случая не только Борис, но и все другие учли наглядный урок.
Учился Шапошников прилежно, был дисциплинированным. Правда, порой приходилось участвовать в драках. Однажды, когда он был во втором классе, у них произошло побоище с первоклашками, которые выступили в союзе с третьеклассниками. На большой перемене кулачный бой разгорелся с такой силой, что разнимать дерущихся бросились не только сторожа, но и учителя.
Судя по всему, Шапошников не был драчуном, но и от других отставать не любил. Несмотря на то что физической мощью он не отличался, участвовал в борцовских единоборствах. Их устраивали на одной из площадей, по праздникам. Начальство запрещало такие игры, но некоторые ученики, в числе которых был и Шапошников, сняв мундиры, вступали в схватку. Поражения его не смущали, а недостаток мускульной силы восполнялся ловкостью, сообразительностью и упорством.
Подобные рукопашные сражения или школьные будни проходили мимолетно, словно волны на море — то мелкая рябь, то белопенные валы, — не затрагивая глубин его души. Другое дело — книги. Они, как в раннем детстве, будили воображение, волновали, учили жить едва ли не подобно Святому Евангелию. Огромное впечатление на него произвела книга с загадочной картинкой на обложке: взрослый мужчина, небогато одетый, задумчиво сидит перед камином; на его колене — голубь, а рядом маленький мальчик, указывающий рукой на птицу и желающий что-то спросить у отца. Пожалуй, художник так выразил мысль о вестнице добра и согласия в этом бедном доме.
49
Но главное: автором такого солидного фолианта с плотными листами, крупным шрифтом и несколькими милыми рисунками был директор училища Соковнин! Все ученики этим гордились, а многие с восторгом и пользой читали его сочинения.
Книга называлась «Быть и казаться. Собрание повестей из детской жизни для детей старшего возраста». Начиналась она с посвящения, занимающего целую страницу: «Ея Императорскому высочеству государыне великой княгине Ольге Федоровне. Всевернопод-даннейшее приношение Автора». Издано было в 1878 году и не где-нибудь, а в Москве.
Пожалуй, современному юному читателю, привыкшему к рваному стилю клипов и кинофильмов, к тому, чтобы его развлекали, а не поучали, подобная книга покажется затянутой и скучноватой. Она вынуждает думать и воображать, затрачивать определенные усилия. Это действительно духовная пища, а не бессмысленная интеллектуальная жвачка. Хотя на придирчивый взгляд заметна наивность и некоторая сентиментальность изложения. Но плохо ли это?
В ней собраны три повести: «Хочу быть большим», «Хочу быть мужественным», «Хочу быть доброй». Бориса прежде всего заинтересовала вторая. Злость ему была чужда, взрослым быть он не торопился и подражать им не желал: годы придут сами собой. А вот что такое мужество и как его обрести — вопросы очень важные для любого возраста, в особенности для мальчика.
Суть повести автор обозначил так: «жить, употребляя старания не на то, чтобы казаться, а на то, чтобы действительно, на самом деле, быть тем, чем хочет казаться каждый, т.е. хорошим человеком». Тут, вроде бы, и спорить нечего. Кто не стремится стать хорошим человеком? Каждый должен следовать учениям Иисуса Христа, постоянно иметь перед собой его образ. Этому Бориса учила еще бабушка.
Трудней разобраться в том, что означает настоящая смелость. Понятно, тут есть неплохая проверка: драки, борьба. Но ведь нередко наиболее отчаянный драчун приходит в исступление, как пьяный; борец набрасывается на соперника с яростью как зверь, словно перед ним лютый враг. Можно ли считать это мужеством?
Злость, остервенение, стремление подавить другого любой ценой — что это? Вроде бы, победитель оказывается прав. А почему тогда говорят: не в силе Бог, а в правде? Хотелось бы этому поверить. Но почему же тогда Бог далеко не всегда помогает слабому, даже когда он очевидно прав? И почему среди ребят, да и среди взрослых тоже, особым почтением пользуются силачи, успешные
50
драчуны и борцы-победители? Разве они должны служить примером мужества?
Соковнин словно предугадывал подобные вопросы и отвечал на них так, как следует при обращении к детям: без поучений и наставлений, без строгих наказов или умильных уговоров, а рассказывая истории из жизни — в лицах и взаимоотношениях различных характеров.
Например, два мальчика обсуждают поступок русского волонтера в Сербии, который держал пари, что простоит десять минут на бруствере под огнем турок. Разве это не очевидное проявление незаурядной храбрости, отсутствие страха смерти?
Однако один из подростков утверждал: так поступает не храбрец, а хвастун, готовый рисковать своей жизнью из тщеславия. Подобные люди обычно не отличаются мужеством и даже могут быть трусами.
— Но его же убили! — обиженно ответил другой. — Он погиб на войне как герой!
— На войну идут не для того, чтобы так глупо умереть, а чтобы сражаться за справедливость, — ответил его отец. — Человеком храбрым, твердым, одним словом, мужественным, можно назвать лишь того, кто прежде всего знает, что и для чего он делает; кто идет в опасный бой не как трус, у которого на уме: «а может быть, пуля заденет соседа, а не меня». Нет, человек истинно храбрый идет с уверенностью, что его могут убить и, когда надобность укажет, выдвигается вперед — с полной готовностью умереть.
Вот ведь как получается: тот, кто готов стоять под пулями, рисковать своей жизнью, может быть глупцом, хвальбишкой и даже трусом! Он просто-напросто желает казаться храбрым!
В книге высказывалась и другая версия: а что если отчаянный волонтер по какой-то причине решил нарочно умереть?
И тут нашелся ответ: самоубийство — большой грех. Кроме того, убивают себя обычно из отчаяния или страха перед жизненными йевзгодами и трудностями.
Казалось бы, все объяснено убедительно. Однако в душе оставались сомнения. Что может быть ужаснее смерти? А человек ее не боится. Разве он не смельчак? Пусть он не очень умен, пусть желает выставить напоказ свою храбрость. Но все-таки и для этого требуется мужество. Как может трус не страшиться смерти?
Предчувствуя такие вопросы, Соковнин привел пример. На корабле, пересекавшем океан, у молодого человека умерла жена. Он не находил себе места от горя и бросился в воду, желая утопиться.
R1
Э1
На судне началась паника. Один мужчина, не растерявшись, сорвал с крюка спасательный пояс и прыгнул за борт. Он спас несчастного.
Через несколько дней судно попало в шторм. Его терзали волны и ветер, порвав паруса и несколько канатов, расшатав мачту. Когда волнение немного улеглось, потребовалось лезть на мачту, чтобы закрепить новый канат. Это было опасно. Никто из утомленной команды не желал рисковать жизнью. Тогда тот, кто спас незадачливого самоубийцу, подошел к нему и сказал:
— Вы желали умереть. Теперь вам предоставляется случай рискнуть жизнью для спасения людей.
И тут произошло, казалось бы, невероятное. Молодой человек, еще недавно желавший покончить счеты с жизнью, направился прямиком в свою каюту. Он оказался трусом.
Было ли так на самом деле? Борис об этом не задумывался. Он привык доверять печатному слову. Тем более что книгу написал не кто-то неизвестный, а серьезный и справедливый директор училища. Разве можно ему не доверять? В повести приводились и другие примеры, точно передающие нравы школьников.
Подтверждалась все та же мысль: трус думает только о себе, подчиняется собственным переживаниям и причудам, не заботясь о других. Он пасует перед трудностями, обижает слабых, пресмыкается перед сильными, не в силах справиться с собственными пороками.
Подлинное мужество — в способности преодолеть себя ради других во имя высших идеалов. Надо быть честным и правдивым, не терять чувство собственного достоинства; оставаться верным своим убеждениям, несмотря ни на какие трудности. Только тогда имеешь право называться мужественным, настоящим мужчиной.
Такое твердое убеждение окончательно сложилось у Бориса Шапошникова. Он с юных лет серьезно относился и к жизни, и к мудрому книжному слову, и к образам литературных героев.
Это обстоятельство приходится особо подчеркивать. Оно объясняет, в частности, почему мы немало места уделили в данной работе пересказам фрагментов книги Соковнина и вообще детству и отрочеству нашего героя. В отличие от многих, к сожалению, людей он до конца жизни оставался верен своим юношеским идеалам и принципам, усвоенным с детства. Только с учетом этого можно понять многие его поступки и решения в поздние годы.
Большинство литературных произведений XIX века, в особенности русских, были пронизаны идеями гуманизма и просвеще-
5?,
ния. Тогда же обозначились два крайних направления. С одной стороны — возмущение несправедливостью существующего общественного порядка, стремление его радикально изменить или разрушить. С другой — воспевание российской идиллии, единения всех сословий под лозунгом «Православие, самодержавие, народность».
И в том и в другом случае обычно сохранялась вера в высокие цели, далекие от личной выгоды, стремление сохранить самобытность страны и русской культуры. Хотя были и определенные «западники», уверенные в необходимости ориентироваться на Францию, Англию или Германию (мнения расходились).
В России, отчасти из-за государственной и религиозной цензуры, не поощрялись и оставались уделом немногих специалистов философские изыскания. Но они органично вошли в поэзию, художественную прозу, публицистику. И тот, кто всерьез увлекался чтением, вольно или невольно обдумывал множество серьезных злободневных политических и вечных нравственных проблем. «Властителями дум» были такие очень разные писатели-мыслители, как Белинский, Герцен, Тургенев, Толстой, Достоевский.
Вот почему увлечение чтением, а не только влияние родных и близких, оказало серьезное воздействие на формирование характера, образа мыслей и убеждения Бориса Шапошникова. Вдобавок, у него был достаточно богатый опыт общения с людьми разных сословий (кроме высших кругов общества). Он чувствовал себя представителем русского народа, а не круга «избранных».
Простейшее и принципиально важное социальное разделение: меньшинство — имущие власть, капиталы и привилегии; большинство — создающие национальные богатства своим физическим и умственным трудом. Конечно, в первой группе находятся не одни бездельники, эксплуататоры, есть и немало очень даже активных, деловых людей, приносящих общественную пользу. Вопрос лишь в том, ради чего они занимают высокое положение и чем его оправдывают. Когда они приобретают абсолютное господство и пользуются всеми благами в своих интересах, то действительно превращаются в паразитов, несущих развал и гибель обществу (так это было едва ли не во всех великих империях).
Так вот Борис Михайлович Шапошников с детства сторонился таких людей и никогда не желал принадлежать их кругу. Это во многом предопределило его непростую и счастливую судьбу.
Весной Бориса Шапошникова перевели в четвертый класс, а его брата Евгения — во второй. В свои 14 лет Борис был уже вполне самостоятельным юношей, привыкшим следить не только за собой, но и опекать младшего брата, приучать его к порядку. (Только вот не научил его прилежно относиться к занятиям; Евгений провалился на экзаменах и остался на второй год во втором классе; впрочем, тут он взялся за ум и в последующие годы учился отлично, окончив Петербургский электротехнический институт.)
Борис Шапошников был на хорошем счету у преподавателей. Он хорошо усваивал математику, аккуратно проводил физические и химические опыты, отлично знал русскую литературу. Кроме того, изучал историю (по Иловайскому, прославлявшему самодержавие), немецкий и французские языки, древнеславянский, закон Божий. В гимназии проводились строевые занятия с деревянными ружьями, гимнастические упражнения. Руководил занятиями фельдфебель.
Но ведь не учебой единой жив молодой человек. Старшеклассники ухаживали за гимназистками, устраивали танцевальные вечера. Однако тем, кто, как Шапошников, жил по квартирам, полагалось оставаться дома. За выполнением распорядка дня наблюдала хозяйка и преподаватель-надзиратель. Все проступки заносились в специальный журнал — кондуит.
Пришлось применить «военную хитрость». Поверх костюма надевали ночные рубашки и выходили через черный ход на крыльцо, как будто по естественной надобности. Затем пробирались к парадной двери, вместо рубашек набрасывали шубы и покидали дом, правда, имея второй ключ от двери. Погуляв на вечеринке, возвращались домой.
Однажды ночью их подкараулила хозяйка, побежала к преподавателю и он, даже болея, посетил своих подопечных в 1 час 30 минут (сделав запись в журнале) и убедился в их отсутствии.
На следующий день злостных нарушителей дисциплины поодиночке вызвали сначала к инспектору, затем к директору. Борис Шапошников не отрицал, что был в гостях, но отказался ответить, у кого. Как самый серьезный и дисциплинированный он считался старостой группы, а потому и наказали его строже других: он получил тройку по поведению и дополнительные четыре часа занятий в классе целую неделю, а его родителям предложили устроить сына в
54
пансион под строгий надзор или забрать из училища. Они выбрали первое, хотя пришлось платить вдвое больше, чем на частной квартире, да и кормили здесь гораздо хуже. Зато у него появилась отдельная комната.
Родителям приходилось жить экономно, потому что начала учиться в прогимназии младшая сестра Юлия. Борис испытывал угрызения совести: ведь на него тратили немалые деньги. Как облегчить отцу и матери жизнь? Возникло и постепенно укреплялось решение пойти на военную службу.
Хотелось, конечно же, продолжить учебу в высшем учебном заведении. Но разве можно еще пять лет быть обузой для семьи?
А тут еще его стали преследовать неприятности. Библиотекарь нерадиво выдавал им книги, иногда отсутствовал по нескольку дней, отговариваясь обещаниями. Борис, не выдержав, назвал его обманщиком. Тот пожаловался директору. Пришлось два дня просидеть без обеда. Вдобавок, на прощальное обращение священника «Прощайте, братия» он ответил: «Оревуар, батюшка». В кондуите против его фамилии появилась запись о непочтительном отношении к духовному лицу.
Закончив все шесть классов училища с высоким средним баллом 4,3, он отправил документы в Екатеринбургское реальное училище, чтобы поступить в дополнительный седьмой класс. И вдруг выяснилось, что его не приняли. Причина: плохая характеристика, неудовлетворительная дисциплина. Кондуит дал о себе знать.
Вообще-то Борис Шапошников был дисциплинированным: не курил и не пил, вел себя тихо и скромно. Библиотекаря упрекнул, потому что возмущался людьми, не держащими слова. Батюшку обидел не по злому умыслу, а из склонности к шуткам, остроумию.
Он попал в скверное положение. Недоучкой быть не желал. Что делать? Решил отправиться в Пермь, где в реальном училище инспектором классов работал Смирнов, преподававший в свое время в Красноуфимске. Там его боялись за строгость (помнится, он заставил Шапошникова вытащить брюки из сапог). Пришлось просить его посодействовать приему в седьмой класс. Смирнов помог, и Шапошникова взяли с условием жить в общежитии. Директор вдобавок велел дать честное слово быть вежливым и почтительным.
Учился Борис хорошо. По вечерам разрешалось посещать театр, где он частенько слушал оперы. Его товарищи удивились, узнав, что такой способный, знающий ученик собирается идти в военное училище. Считалось, что туда поступают только «недоросли» с креп-
55
ким здоровьем и слабым умственным развитием. Такое мнение было оправданно, что подтвердило поражение царской армии в Русско-японской войне отчасти из-за бездарности высшего командного состава.
Завершил седьмой класс Шапошников успешно, с безупречным поведением. Велико было искушение продолжить образование и стать инженером — завидное, почетное по тем временам положение в обществе. Впрочем, не так все просто. Борису довелось видеть, как на одном южно-уральском заводе, где рабочим платили очень мало, инженер остерегался ходить возле своего предприятия. Он проезжал в экипаже как можно быстрее: обозленные рабочие готовы были и обругать, и побить.
Итак, он решил окончательно: надо поступать в Московское военное пехотное училище. Собирать документы пришлось три недели. Требовалось даже письменное ручательство, что ни в каких тайных обществах не состоишь и впредь к ним принадлежать не будешь.
В августе 1900 года он выехал из дома и через два дня был в Москве. Но здесь, к несчастью, заболел, с высокой температурой пролежал в постели и не смог вовремя явиться в приемную комиссию. Огорченный вернулся к родителям и поступил в контору склада винокуренного завода на должность младшего делопроизводителя с окладом 25 рублей в месяц. В связи со своим новым занятием он подсчитал, что после введения министром финансов Витте казенной монополии на спиртное страна имела немалые доходы и получила возможность укрепить, в частности, свою армию (поучительный пример государственного подхода, напрочь отсутствующий у нынешних российских властей).
Одну часть жалованья он отдавал матери, другую использовал на покупку штатского костюма вместо ученической куртки, оставляя немного для будущей учебы в военном училище. Как он вспоминал, «вечера и праздники проводил за чтением»; приходилось погружаться в тоскливую жизнь уездного городка: «хождение по гостям, приемы гостей с обязательной игрой в коммерческие игры (преферанс, винт) и обильным ужином в заключение». Отношения с сослуживцами были хорошими. Но продолжать такое бесцельное существование не хотелось.
13 августа 1901 года он вновь прибыл в Москву, опасаясь, что может не пройти медицинскую комиссию. Полагалось иметь объем груди не меньше половины роста, а он был длинен (175 см) и худ, к тому же здоровьем не блистал. Из-за большого наплыва поступа-
56
ющих конкурсный балл был около 3,9. И когда он в протоколе медкомиссии прочел «годен», то вздохнул с облегчением. Его зачислили юнкером во вторую роту.
Училище размещалось в Красных казармах в Лефортово. Теперь пришлось испытать всю строгость армейской дисциплины. Нельзя было даже погулять по городу. Здание было мрачное, с маленькими окнами и асфальтовыми полами. «Даже кадетские корпуса, — вспоминал он, — были в более благоприятных зданиях, чем наше училище. Но зато это имело и обратную сторону. Мы до некоторой степени гордились тем, что живем в “казармах”, не так, как изнеженные дворянчики, что, по существу, приучило нас к будущей обстановке, когда пришлось уже быть в настоящей казарме. Состав юнкеров в училище был далеко не дворянский, большинство происходило из разночинцев».
Юнкеров младших классов называли «козерогами». Прозвище не очень-то лестное. Однако старшие относились к ним по-товарищески. В своих воспоминаниях Борис Михайлович подчеркнул: «К чести нашего училища надо сказать, что различий между отношением к юнкеру старшего или младшего класса не было, и «козерог» был равен с юнкером старшего класса. Не то было в Павловском, Александровском, а особенно в Николаевском кавалерийском училищах, где юнкер старшего класса держал себя довольно высокомерно по отношению к «козерогу» и иногда просто измывался над своим товарищем по училищу».
Впрочем, вспомним свидетельство князя, потомка Рюриковичей, крупного ученого, отважного путешественника, яркого мыслителя, известного анархиста Петра Алексеевича Кропоткина. Он учился в Пажеском корпусе — самом привилегированном высшем учебном заведении России. Здесь пребывал «цвет» аристократии. В середине XIX столетия, по свидетельству Кропоткина, среди пажей была обычна «дедовщина».
«Если мальчик каким-нибудь образом не подчинялся капризу камер-пажа, — писал он, — то это вело к тому, что 20 воспитанников старшего класса, вооружившись тяжелыми дубовыми линейками, жестоко избивали ослушника, проявившего дух непокорности». Более того, бывало и нечто похуже:
«Камер-пажи делали все, что хотели. Всего лишь за год до моего поступления в корпус любимая игра их заключалась в том, что они собирали ночью новичков в одну комнату и гоняли их в ночных сорочках по кругу, как лошадей в цирке. Одни камер-пажи стояли в круге, другие — вне его и гуттаперчивыми хлыстами стегали мальчиков. Цирк обычно заканчивался отвратительной оргией на восточный лад. Нравственные понятия, господствовавшие в то время, и разговоры, которые велись в корпусе по поводу “цирка”, таковы, что чем меньше о них говорить, тем лучше».
Так было именно в среде «избранных». Не зря Шапошников гордился тем, что в его военном училище, где преобладали представители «среднего» сословия, разночинцы из малообеспеченных семей, подобных безобразий не наблюдалось, а отношения между старшими и младшими сохранялись товарищескими. И впредь, общаясь с подчиненными, рядовыми, многие из окончивших это училище не позволяли себе грубости, чванства, высокомерия. После Февральской буржуазной революции 1917 года, развала русской армии, падения дисциплины немало офицеров, дурно обращавшихся с солдатами, было ими убито. Шапошников избежал столь горькой участи и даже был избран солдатами командиром. Но об этом — чуть позже.
О своем военном училище и его преподавателях Шапошников отзывался тепло и с благодарностью. Их непосредственный начальник и воспитатель штабс-капитан Бауэр стремился прививать им лучшие качества офицера, прежде всего — честность и ответственность. «Я, — писал Борис Михайлович, — следуя по службе его принципам, в отношениях с подчиненными всегда достигал успеха».
Судя по его воспоминаниям, в училище преобладал дух взаимного уважения, высоких представлений о чести офицера и даже, отчасти, свободомыслия. Сам он и прежде учился судить о людях не по чинам и званиям, не по титулам и богатству, а по их личным качествам и делам.
Очень показательны в этом отношении два эпизода его юнкерской жизни. Лучше предоставить слово ему самому, чтобы сохранить авторскую интонацию. Приведем значительный фрагмент его мемуаров: «За зимний период наше училище посетили два высоких лица. Первым из них был командующий Московским округом великий князь Сергей Александрович, впоследствии убитый. Генерал обошел ротные помещения, в столовой во время нашего завтрака попробовал пищу и, никому из юнкеров не сказав ни слова, покинул училище, оставив о себе отвратительное впечатление. Второй персоной был начальник главного управления военно-учебных за-
58
ведений великий князь Константин Константинович. Недавно вступивший в эту должность, он вызывал своим обращением у кадетов, да и у юнкеров тех училищ, которые комплектовались из кадетских корпусов, неприязнь. Он имел хорошую память на лица. Константин Константинович сочинял стихи, написал в стихах пьесу “Царь иудейский”, поставленную в Эрмитажном театре при его участии в заглавной роли.
Так вот этот «поэт» был принесен к нам на руках кадетами соседнего корпуса. Однако он не рассчитал, в какую среду попал. Обходя ротные помещения, в которых мы находились, он встретил уважаемого нами адъютанта училища и обратился к нему с вопросом: “А, армяшка, ты еще в училище?” Такое обращение нас сразу поразило. Затем мы были построены в роты, и он начал обходить юнкеров, расспрашивая, кто и откуда поступил в училище.
Дошел до нашей полуроты и обратился, в частности, ко мне с вопросом, кто мои родители, сколько мне посылают денег на карманные расходы и сколько отец получает жалованья. Когда я ответил, что отец получает 100 рублей в месяц, великий князь заявил, что это большая сумма. По цивильному листу я узнал, что сам он получает 120 тысяч рублей в год, не считая доходов с удельных имений. Я внутренне вскипел и хотя сдержанно, но твердо ответил, что “ныне рубль дешевле стал”. Начальство мое раскрыло глаза от удивления, а великий князь кончил со мной разговор и быстро пошел дальше. К чести моего начальства, я не имел никаких намеков неудовольствия на мой ответ.
Когда кончился обход, то приказано было идти на первый этаж провожать начальника главного управления. Неохотно потянулись мы для этой процедуры. Сойдя в вестибюль, Константин Константинович, смотря поверху, сказал: “Где-то тут была моя шинель”. Очевидно, он рассчитывал, что кто-нибудь из офицеров или юнкеров бросится ему подавать шинель. Воцарилось молчание. Начальник училища не растерялся. Он приказал швейцару подать шинель.
Начальник главного управления прибыл на руках малышей-ка-детов. Ему удалось уйти от нас на собственных ногах.
Непривычное для нас обращение на “ты”, боязнь подать кому-либо руку, высокомерие и дутый либерализм великого князя Константина Константиновича вызывали у нас если не озлобление, то, во всяком случае, скептическое к нему отношение».
Обратим внимание: сказано о скептическом и неприязненном отношении к великим князьям не только самого Шапошникова, но и, по-видимому, многих юнкеров. Вряд ли так проявлялась не-
59
нависть к самодержавию. Все-таки они с детства воспитывались вер-ноподанными, присягали на верность царю. Но это не мешало им видеть в великих князьях, а, возможно, даже и в «помазаннике Божьем» весьма ограниченных людей, прежде всего из-за своего особого положения в обществе, оторванности от жизни подавляющей части населения империи.
Предвижу контраргумент: разве не юнкера противостояли в Москве большевикам и упорно защищали Кремль? Разве не юнкера отдавали свои жизни в Гражданскую войну на стороне белой армии?
Да, было так. Только не следует путать два очень разных периода в истории России (сейчас такое смешение характерно для слишком многих). Самодержавие свергли в феврале 1917 года усилиями, в частности, значительной части дворян, офицерства. Если тогда и были выступления юнкеров в защиту царя, то робкие и недолгие.
Война с большевиками — другое дело. В ней столкнулись интересы сторонников буржуазного строя западного образца и приверженцев народовластия (многие из них не ладили между собой, оставаясь непримиримыми борцами с «буржуями»). Хотя, безусловно, с обеих сторон преобладали имевшие смутное или субъективное представление об идеалах, которые им довелось отстаивать.
Итак, юнкерское училище воспитывало Шапошникова не солдафоном или спесивым «золотопогонником», а образованным офицером — человеком чести с высоким чувством собственного достоинства.
С 15 мая 1902 года началось обучение в полевых условиях, в лагерях, завершающееся к 10 августа производством юнкеров в первый офицерский чин подпоручика.
Неожиданно летом их вызвали на Ходынское поле, где военный министр генерал Куропаткин проводил смотр их училища и Александровского, более привилегированного, куда поступали почти исключительно дворяне, кадеты. На смотре выяснилось, что питомцы Московского пехотного в строевой подготовке значительно превосходят александровцев.
Куропаткин особо поблагодарил роту, в которой состоял Шапошников, и все их училище, признавшись, что никак не ожидал увидеть так хорошо подготовленных недавно еще штатских людей.
6П
В августе они приняли участие в больших, армейского масштаба маневрах под Курском. В них участвовало около 100 тысяч человек и до 200 тысяч лошадей. «Южной» группой командовал Куро-паткин, «Северной» — генерал-фельдмаршал великий князь Михаил Николаевич. Шапошников был командиром взвода, входившего в «Северную» группу (она проиграла по всем статьям).
В старшем классе Шапошникова назначили командиром взвода. Теперь он нес ответственность за полсотни человек. А потому получал взыскания за любого провинившегося подчиненного. И хотя сам он в младшем классе ни разу не был наказан, теперь пришлось просидеть два месяца без отпуска за проступки своих подопечных. Тем не менее 20 октября 1902 года он был произведен в армейские унтер-офицеры, а на следующий день — в младшие портупей-юнкера.
Зимой он окончательно стал заядлым театралом: слушал оперы, смотрел балеты, посещал спектакли Художественного театра. В пасхальную неделю он нес почетный караул в Георгиевском зале Кремля. В ночную смену к ним подошел комендантский адъютант, капитан. Он обратился к Шапошникову:
— Не холодно ли стоять?
По уставу караульному запрещалось вступать в разговоры, отвечать на вопросы. Думая, что офицер проверяет его, Шапошников промолчал. Капитан задал тот же вопрос второму караульному и вновь не получил ответа. Обиженный капитан стал упрекать их, а затем и ругать за неприличное поведение. Он готов был, пожалуй, дать волю рукам, но помнил, что по уставу часовой — лицо неприкосновенное. Офицер в гневе удалился, привел смену и тогда наконец-то услышал объяснение Шапошникова. Капитан, желая наказать своих обидчиков, повел их к начальнику внутреннего караула и вынужден был убедиться, что молодые юнкера лучше него знают и соблюдают уставные отношения.
Закончил Борис Шапошников училище лучшим учеником. Имя его занесли на мраморную доску. Получил он и премию: 100 рублей. При распределении он предпочел 13-й лейб-гренадерский Эриванс-кий полк, расквартированный близ Тифлиса, 1-й стрелковый Восточно-Сибирский полк (на Дальнем Востоке началась война с Японией) или 1-й стрелковый Туркестанский батальон (в Ташкенте). Последний и стал местом его назначения.
О состоявшемся производстве в офицеры их известила в подмосковном лагере телеграмма от Николая 11.10 августа. Дежурный офицер скомандовал: «Горнист, труби сбор!» По заведенному обы-
61
чаю горнист вместо обычного протрубил офицерский сбор (за что, так же по обыкновению, садился под арест). А около лагеря уже собралось множество извозчиков, чтобы везти новоиспеченных офицеров в город, где им теперь были открыты двери в рестораны, увеселительные заведения. Разрешалось развлекаться три дня. Шапошников с шестью друзьями отобедали в отдельном кабинете московской гостиницы, закончив вечер в кафешантане «Яр».
Веселье вскоре продолжилось дома, где он до осени был в отпуску. Местная учащаяся молодежь проводила каникулы. Он закрутился в вихре пикников, вечерних гуляний и свиданий, званых обедов и ужинов. В Ташкент отбыл 10 октября и, проехав Кавказ, Каспийское море, Ашхабад, через 9 дней прибыл к месту назначения.
Борис Шапошников стал теперь командиром роты. Из двадцати офицеров молодых было шестеро. Они вели себя тихо и скромно, немного тушуясь перед старшими. Русские и украинцы составляли в батальоне лишь половину; остальные были поляки, евреи, грузины и армяне. Местное население к воинской службе не привлекалось.
Шапошникову не пришлось долго входить в курс дел: он был отлично подготовлен к командной должности. Хотя порой случались конфликты. Один из подчиненных — фельдфебель Серый, сверхсрочник — чувствовал себя настоящим хозяином роты. Однажды Шапошников обучал солдат оружейным приемам. Но, придя в очередной раз на занятия, заметил, что рядовые выполняют «на караул» не по уставу, с измененными движениями. На вопрос, почему так делается, унтер-офицер ответил, что так приказал фельдфебель.
— Позвать фельдфебеля Серого! — распорядился Шапошников, рассерженный тем, что младший по званию отменил его указания, не имея на это ни оснований, ни права.
— Фельдфебель Серый, — сказал он, когда тот явился, — возьми строевой устав и прочти, как делается прием «на караул».
Серый прочитал.
— Понял ты или нет? — спросил Шапошников.
— Понял, только у нас иначе делается.
— Так вот, запомни раз и навсегда, что нужно делать так, как написано в уставе. А кунштюки с винтовкой я и сам умею делать! Дай сюда винтовку и командуй.
Шапошников показал, как следует брать «на караул» по уставу. А затем повторил тот же прием диковинным образом: от ноги под-
62
бросил перед собой винтовку так, что она трижды перевернулась в вертикальном положении, и ловко поймал ее на уровне груди.
— Видел, как можно делать? Но это не по уставу. И впредь не сметь отменять уставных требований!
Посрамленный фельдфебель удалился и с той поры больше не своевольничал. А Шапошникову приходилось обучать подчиненных не только военному делу, но и азам грамотности (некоторые из них даже плохо знали разговорный русский язык).
В конце года ему пришлось на короткий срок заняться другой работой. Он и не догадывался, что это — первые шаги в той деятельности, которая станет главной в его жизни. Его вызвали в распоряжение начальника одного из отделов Генерального штаба, поручив наблюдать в типографии округа за печатанием нового секретного мобилизационного расписания. Занятие было хлопотное, времени требовало много, держало в постоянном напряжении. Но он почувствовал, что именно здесь, в Генеральном штабе, находится мозговой центр вооруженных сил.
У Шапошникова всегда была склонность к осмыслению боевых операций и общей военной стратегии. Он умел и любил учиться. В Туркестане условий для этого было немного. Порой офицеры Генерального штаба выступали с докладами в гарнизонном офицерском собрании. Темы были преимущественно исторические. Два сообщения по истории батальона сделал Шапошников (между прочим, здесь служил Куропаткин). Он много читал; благо что библиотека в части была хорошая.
«Я частенько сидел дома и читал, — вспоминал он. — Но от общества отставать тоже было нельзя, поэтому я посещал вечера и в своем собрании, и в гарнизонном, танцуя и слегка ухаживая за молодыми девицами и дамами. По неписанному обычаю за дамами своего батальона, мы молодежь, никогда не ухаживали, и это спасало батальон от разных неприятных случаев. Имея знакомства в кругах полусвета, молодежь изредка заглядывала во второразрядные кафешантаны».
Однако времени на развлечения было немного. Шапошников усердно и успешно проводил занятия со своей ротой. Она заняла первое место на смотре по стрелковому делу, да и весь батальон показал отличные результаты. А сам Борис Николаевич вдобавок обучался фехтованию и верховой езде в конном строю.
Ему предложили перейти на службу в Генеральный штаб помощником старшего адъютанта мобилизационного отдела. «Такое предложение мне, — писал он, — всего год назад выпущенному из
училища офицеру, конечно, льстило. К жалованью я получил бы прибавку в 25 рублей в месяц, надел бы красивую адъютантскую форму: красный воротник с белым кантом, красная подкладка у сюртука, аксельбанты, шпоры и т.д. Минусом было то, что я уходил из строя, и двери Академии Генерального штаба для меня, как для офицера, не прослужившего трех лет в строю, уже навсегда закрывались.
Решил посоветоваться со старшими товарищами, и прежде всего с председателем суда общества офицеров капитаном Смирновым. Он просил дать ему подумать и в то же время доложил командиру батальона Бердяеву. Тот вызвал меня к себе и поставил вопрос прямо: собираюсь ли я идти в Академию и что толкает меня уйти из батальона. Я ему чистосердечно ответил, что в Академию Генерального штаба готовиться собираюсь. Разговор закончился тем, что Бердяев посоветовал отказаться от предложения, что я и сделал».
В 1904 году началась Русско-японская война. За ее ходом постоянно следили все офицеры, горячо обсуждая сражения и горько переживая наши поражения. Все желали отправиться в районы боевых действий. Некоторых штабных работников отправили на войну, строевых войсковых офицеров — не брали. Туркестанский округ граничил с Афганистаном, находившимся под «покровительством» Великобритании. Не исключалось, что враги России, воспользовавшись ее поражениями от японцев и переброской сил на Дальний Восток, могут попытаться завладеть ее среднеазиатскими территориями. К тому же во многих городах России бастовали рабочие, бунтовали крестьяне; конфликты доходили до кровавых столкновений. Хотя в Туркестане было относительно спокойно.
В 1905 году в часть прибыли дополнительные пулеметы, а также призванные из запаса прапорщики. Теперь было разрешено от каждого батальона послать на театр военных действий по два младших офицера. Пришлось бросать жребий. Шапошникова удача обошла: он остался.
Как бы сложилась его судьба, попади он тогда на фронт? Известно: новичкам в бою приходится особенно трудно. Они погибают значительно чаще опытных воинов. Во-первых, молодой офицер старается отличиться, показать свою храбрость. Во-вторых, он еще не умеет верно оценить обстановку, позаботиться о своей безопасности.
Один из товарищей Шапошникова, отправившийся на Дальний Восток, был убит в первом же бою. Погиб и второй его друг, с которым он стоял в карауле в Кремле.
64
«На полях Маньчжурии, — полагал Шапошников, — русская армия накапливала боевой опыт, хотя и в неудачных боях. До нас он доходил слабо — через раненых офицеров или из газет. Наши окружные приказы молчали, и подготовка войск велась по прежним боевым уставам».
Однако тревожили не только события на фронте. В стране было напряженным и внутреннее положение. Еще летом 1903 года в Златоусте войсками были расстреляны рабочие, собравшиеся на площади перед заводом и домом горного начальника с требованиями повысить зарплату и улучшить условия труда. В Туркестане о событиях в Центральной России знали мало: цензура не дремала.
«Кровавое воскресенье» 9 января 1905 года, конечно же, не осталось незамеченным в офицерской среде. «Стрельба войск по шедшим с иконами рабочим, — по его словам, — была таким происшествием, которое заронило сомнение в правильности принятых правительством мер не в одну офицерскую душу. Разговоров, во всяком случае, было много».
Сделаем отступление. В 2005 году исполнилось ровно 100 лет со дня этого события. И снова было 9 января — воскресенье. Память о той трагедии средства массовой пропаганды нынешней России постарались стереть из народного сознания (ведь Николая II, получившего тогда прозвище «Кровавый», возвели в ранг святых).
А «предреволюция» 1905 года должна бы представлять большой интерес для современных историков, социологов, политологов и всех, кого интересует жизнь общества вообще и российского в частности. Совсем недавно, в горбачевско-ельцинское время, называемое то «перестройкой», то «катастройкой», произошел у нас революционный переворот — от социализма к капитализму, власти буржуазии. Полезно сравнить результаты того давнего и нынешнего кризисов.
Общественные противоречия, прежде всего между трудящимися и властью, владельцами капиталов, в то время усиливались, перейдя в фазу острой конфронтации. Сказалось и поражение в войне с Японией. Как вскоре выяснилось, это был кризис роста. После подавления революционных выступлений правительство предприняло ряд мер, позволивших стабилизировать ситуацию, достичь относительного социального согласия. Страна стала наращивать экономический потенциал.
(Октябрьская революция 1917 года, несмотря на страшную Гражданскую войну, тоже была кризисом роста. Всего через десять лет после кровавой междоусобицы Россия, пережив острейший
65
кризис в сельском хозяйстве, вызванный ускоренной коллективизацией и двумя неурожайными годами, необычайно быстро оправилась, превзойдя практически по всем пунктам показатели экономики царского периода. Затем последовал небывалый в истории подъем страны.)
Тогда были кризисы роста. А каким оказался кризис конца XX века? По всем данным — чудовищного упадка. Расчленили великую Россию (СССР). Крупнейшее по площади государство, недавняя сверхдержава, превратилась в слаборазвитую страну с вымирающим коренным русским населением. И до сих пор, несмотря на заклинания о благах «демократии» и незначительный рост ВВП, ничего принципиально не меняется. Произошел кризис деградации: структура общества стала уродливой по всем критериям: социальному, научно-техническому, культурному, нравственному, экологическому.
Вернемся в 1905 год. Борис Михайлович Шапошников тогда не мог догадаться, что в государстве Российском начались революционные события. Он стал отличным строевым офицером, был на хорошем счету у начальства, прекрасно ладил с товарищами и подчиненными. Казалось бы, ему имело смысл продолжить столь успешно начатую карьеру. Но его привлекала не просто служба, а военно-интеллектуальная деятельность (назовем ее так). А центром ее был Генеральный штаб.
Любовь Шапошникова к чтению и знание художественной, исторической и научной литературы не остались незамеченными. Его избрали заведующим офицерской библиотекой. Он предложил увеличить ежемесячный взнос для подписки и пополнения фонда с полутора рублей до 2,5. Хотя у офицеров был на счету каждый рубль, они согласились с дополнительными расходами. Факт показательный: многие русские офицеры стремились повысить свой интеллектуальный уровень и как можно больше знать о том, что происходит в Отечестве и в мире.
Судя по некоторым книгам, ими приобретенным (сочинения Максима Горького, роман Чернышевского «Что делать?», повести и рассказы Куприна), в их среде господствовало относительное свободомыслие. Помимо газет местных и монархического толка, они выписывали еще и более либеральные. Это было возможно благода-
66
ря командиру батальона полковнику Бердяеву (по-видимому, родственнику известного философа Н.А. Бердяева). Он, конечно, не поощрял «вольнодумство», но и не пресекал его. Когда в казармах появились революционные прокламации, Бердяев пояснил офицерам, что наказывать следует только распространителей запрещенных листовок.
«Однажды осенью 1905 года, — вспоминал Шапошников, — я и товарищ разговаривали в канцелярии батальона о введении конституции в России. Присутствовавший при этом разговоре подполковник Лепехин, помощник командира батальона, напустился на нас: как мы, офицеры, хотим ограничить волю царя. В это время в комнату из своего кабинета вышел Бердяев. Когда узнал, в чем дело, усмехнулся и сказал подполковнику: “А ведь не плохо бы было, Константин Александрович (так звали Лепехина), иметь хорошую конституцию, наподобие английской”. Тот был окончательно сражен и решил, что если командир батальона рушит устои самодержавия, так что же тут говорить, и постарался поскорее уйти из канцелярии.
17 октября 1905 года вышел известный манифест Николая И, возвещавший о народном, вернее буржуазном, представительстве, свободе слова, печати, собраний и т.д. По городу прокатилась волна митингов, собраний, не обошлось дело и без стрельбы у городской думы. Выпущены были политические арестованные из тюрьмы.
Среди офицеров происходили порой жаркие споры по поводу самых существенных вопросов положения в стране, действий правительства. Однако долг службы брал верх, и сколько бы ни спорили между собой, службу несли исправно. Масса солдат оставалась в повиновении у своего начальства, только больше предлагалось вопросов в связи с различными политическими событиями, а ответы давались на них порою, может быть, и не совсем толковые. Спокойствие командира батальона полковника Бердяева передавалось и остальным офицерам батальона. Одно могу сказать, что черносотенных настроений в батальоне не было».
Революционные веяния распространялись среди солдат. В одной из частей произошло даже небольшое восстание. Вечером после переклички солдаты, взяв винтовки, устроили митинг во дворе крепости. Их окружили, требуя сложить оружие, дело дошло до короткой перестрелки, во время которой один офицер был убит, а другой ранен.
В мемуарах Борис Михайлович рассказал об этом эпизоде очень спокойно, даже не упомянув, какие последовали репрессии, слов-
67
но не произошло ничего особенного. Возможно, тогда в России происходили гораздо более серьезные инциденты такого рода.
У них вскоре произошел другой чрезвычайный случай: со склада исчезло 8 пулеметов вместе с часовым. Поиски похищенного долго оставались безрезультатными, пока один пристав не узнал, что пулеметы зарыты за городом. Через несколько месяцев неизвестный выстрелом в голову убил этого пристава и скрылся в толпе.
Кражу оружия и патронов солдаты совершали обычно из корысти, получая немалые деньги. Оружие тайно вывозили на Кавказ, главным образом в Баку.
В ту пору в Закавказской организации большевиков одним из активных деятелей был Иосиф Джугашвили, призывавший пролетариат к вооруженной борьбе. В одной из своих листовок он писал: «Час восстания близок! Необходимо, чтобы мы встретили его во всеоружии! Только в таком случае, только при помощи всеобщего, повсеместного и одновременного вооруженного восстания мы сможем победить нашего гнусного врага — проклятое царское самодержавие».
Мог он подумать, бравый царский офицер Шапошников, что через полтора десятилетия ему доведется встретиться с Иосифом Джугашвили, ставшим Сталиным, на Гражданской войне в рядах Красной Армии!
В 1905 году Борису Михайловичу пришлось ознакомиться с программами разных партий — не из интереса к политике, а чтобы толково отвечать на вопросы солдат. «Поражение русской армии в 1904 и 1905 годах и революция 1905 года являлись такими событиями, которые встряхнули спячку русского государства», — справедливо отметил он.
Правда, жестче стала цензура. Закрыли его любимый научно-популярный журнал «Мир Божий» за обличительную статью «Армия и общество (элементы вражды и препятствий)». Действительно, в русской армии многое не отвечало ни новым методам ведения войны, ни здравому смыслу. Например, на каждые 500 солдат приходилось по одному генералу. Большинство из них лишь пользовались положенными по чину льготами, занимая должности сугубо штатские и незначительные.
Опыт Русско-японской войны заставил пересмотреть целый ряд официальных наставлений. Были учтены новые методы наступления — широкими цепями, перебежками, ползком. Появился вид упражнений: переползание. Дело доходило до курьезов. Один командир батальона, построив солдат в цепь, приказал ползти, а че-
68
рез некоторое время скомандовал по привычке: «Кругом!» Все развернулись на животах и двинулись в обратном направлении. Но, конечно, многие нововведения были оправданны и улучшили быт и боевую подготовку военных.
В конце 1906 года у Шапошникова появилась возможность переложить часть своих обязанностей на офицера, вернувшегося с войны, и заняться подготовкой к экзамену для поступления в Академию Генерального штаба. Сдавать надо было тактику, строевые уставы всех родов войск, математику, всеобщую и русскую историю, географию, русский язык (диктант и сочинение), немецкий и французский языки, верховую езду. Нагрузка была большая. Как писал Шапошников: «За всю историю батальона, начиная с 1865 года, я был третьим, кто направлял свои стопы в академию. Первым кончил ее Куропаткин, вторым в 1906 году поступил поручик Руднев. Третьим безумцем был я».
Успешно выдержав окружные испытания, он получил право отбыть с места службы для подготовки к экзаменам. С тяжелым багажом, состоявшим в основном из книг, он приехал домой, а затем отправился в Петербург. Всего в этот год поступало 15.0 офицеров, а принято было 124. Шапошников был шестнадцатым со средним баллом 9,8 (высший — 10,23, низший — 8).
Сплоховал он только на экзамене по французскому. Перевел так, что в одном из сражений в Италии Наполеон отправил «ездящую пехоту» по выбранному направлению. Один из ассистентов поинтересовался, что это за такой род войск — «ездящая пехота»? Была она у Наполеона? «Нет, не было». «Тогда и переведите правильно». Шапошников, подумав, исправил: «посадил пехоту на лошадей». И все-таки балл ему снизили до 8.
«Учебный день начинался рано, — вспоминал Борис Михайлович. — Три раза в неделю в 8 часов утра мы уже были в седле, занимались в манеже верховой ездой. С 9 утра — лекции. Продолжались они до 12 часов дня, потом 30-минутный перерыв для завтрака, и до 4 часов дня лекции, групповые занятия по тактике или же топографическое черчение. После 4 часов слушатели расходились. На младшем курсе нам мало приходилось заниматься дома, поэтому вечерами я приводил в порядок записи и читал необходимую литературу».
Иногда оставалось свободное время (и сэкономленные деньги), и тогда Борис Шапошников посещал балет и оперу Мариинского театра (танцевали Павлова, Карсавина, Кшесинская; пели Шаляпин, Собинов). Не допущенную к театральной постановке оперу
69
«Золотой петушок» Римского-Корсакова слушал в Петербургской консерватории. (Много позже любовь к опере сказалась и на его личной жизни: женой стала прекрасная певица.)
В воспоминаниях Борис Михайлович подробно охарактеризовал нескольких преподавателей академии. Судя по всему, среди них немало было людей талантливых, знающих и увлеченных своей профессией, хотя попадались и бездарности. С большим интересом и немалой пользой слушал Шапошников лекции по истории XIX века и русской истории до правления Александра III. Первый цикл читал профессор Форстен, сообщивший, помимо всего прочего, об основных социальных и философских учениях, включая марксизм. Русскую историю преподавал профессор (в советское время — академик) С.Ф. Платонов. Его любимой темой было «Смутное время на Руси». Она оказалась чрезвычайно актуальной для XX столетия.
В группе Шапошникова руководителями были полковники Добрынин, а затем Бонч-Бруевич. Позже, во время мировой войны, они занимали высокие штабные должности и оба оказались в Красной Армии.
Странная на первый взгляд закономерность. Отличные царские офицеры предпочли служить на стороне большевиков, а не белогвардейцев. Конечно, бывало и иначе, но среди наиболее образованных военнослужащих примерно половина (если не больше) не пожелали участвовать в «демократическом» воинстве, поддержанном иностранными государствами. Один из будущих руководителей белой армии уже в те годы не внушал Шапошникову уважения. Даже напротив, вызывал презрение. Впрочем, предоставим слово Борису Михайловичу. Эпизод, рассказанный им, целесообразно воспроизвести с документальной точностью: «Со мной на курсе учился поручик лейб-гвардии конного полка барон Врангель, впоследствии один из руководителей русской контрреволюции на юге России в период Гражданской войны 1918—1920 годов, так называемый «черный барон». Окончив Горный институт, Врангель пошел служить в архиаристократический конный полк, участвовал в русско-японской войне. Вернувшись в Петербург уже в чине поручика гвардии, он поступил в академию. Известный кавалергард Игнатьев в своих воспоминаниях “Пятьдесят лет в строю” говорит о том, что офицеры 1-й гвардейской кавалерийской дивизии избегали знакомства с офицерами 2-й гвардейской дивизии. Вот так же и Врангель в академии вел знакомство только с гвардейцами и кое с кем из армейцев. Я не принадлежал к числу последних и никогда не здоровался с Вран-
70
гелем. Высокого роста, худой, черный, он производил отталкивающее впечатление.
Подошла очередь экзамена по геодезии и для Врангеля. Вышел, взял билет, на доске написал: “Барон Врангель № 8”, обозначив номер билета, который вытащил. Вслед за ним вышел сотник казачьего Донского полка Герасимов, очень скромный, умный и тактичный офицер. Вынул билет, не помню сейчас, какой номер, ну, положим, № 12, и написал: «Герасимов № 12». Оба стали готовиться к ответу. Герасимов вытащил очень легкий билет — описание мензулы, а у Врангеля был трудный, с какими-то математическими вычислениями. Смотрим, Врангель все заглядывает в программу, затем берет губку, смывает свой № 8 и пишет № 12». Таким образом, у двух слушателей оказался один и тот же билет № 12. Ждем, что же будет дальше. Подходит очередь отвечать Врангелю. Шарнгорст посмотрел в свои записи, потом на доски с номерами билетов и спрашивает Герасимова: «Как это у вас оказался тоже билет № 12?» Тот отвечает, что он его взял и его номер должен быть записан у Шарнгорста. Врангель молчит. И вот, к нашему удивлению, строгий, неподкупный старик генерал Шарнгорст говорит: «Вы, барон Врангель, отвечайте № 12, а вы, сотник Герасимов, № 8». Но Герасимов и за № 8 получил 12 баллов. Конечно, 12 баллов получил и Врангель, но престиж Шарнгорста в академии упал.
Когда закончился экзамен, в кулуарах собрался курс, и началось обсуждение поступка Врангеля. К сожалению, суда общества офицеров у нас не было. По адресу гвардейцев говорили много нелестного. Идти к начальству с жалобой не позволяла офицерская этика, да и что начальство, когда сам Шарнгорст покрыл жульничество Врангеля. Поругались-поругались, и число бойкотирующих Врангеля, т.е. не здоровающихся с ним, увеличилось».
После двухлетней учебы в академии получившие на экзаменах свыше 10 баллов шли на дополнительный курс, остальных отправляли в войска как окончивших по второму разряду. Шапошников был среди отличников.
Несмотря на широкий спектр военных дисциплин, по свидетельству Бориса Михайловича, «ни о какой военно-экономической подготовке государства к войне почти не было речи, так как вообще об этом почти никто не думал даже в Генеральном штабе».
71
(Упомянул он об этом не случайно: значительно позже ему пришлось активно участвовать в подготовке СССР ко Второй мировой войне.)
Один из преподавателей, профессор полковник Беляев, смело критиковал недостатки русской армии, прося, чтобы его суждения не выходили за стены аудитории. Однако в конце зимы 1909 года он пришел на лекцию огорченный:
— Я вас, господа, просил не выносить из этой аудитории то, что в ней говорится. Вы этого не сделали, и я дочитываю вам курс, а затем ухожу из академии в строй.
«Мы сейчас же эту болтовню приписали гвардейцам, — писал Шапошников, — и прежде всего Врангелю, болтающемуся при дворе».
Другой профессор — Н.А. Данилов, специалист по истории новейших войн — назвал наше неудачное наступление на японцев «бароньим» (командовали бароны Бильдерлинг, Штакельберг, Ти-зенгаузен, Бринкен, Мейзендорф). «Во главе этого “стада баронов”, — писал Борис Михайлович, стоял не лев, а просто Куро-паткин, постоянно колебавшийся и притом иногда пасовавший перед баронами».
Судя по всему, существовал немалый антагонизм между армейскими и гвардейскими офицерами. Последние обычно были неплохо подготовлены по общим дисциплинам, прекрасно знали иностранные языки, умели вести салонные беседы, имели широкий круг знакомых среди вельмож и высших должностных лиц. Большинство гвардейцев были богаты, а потому карты и схемы за них выполняли наемные чертежники. Армейцам, жившим на скромном бюджете, приходилось делать самим эту кропотливую работу. Зато они отлично усваивали материал и детально разбирались в военной картографии.
Однако на экзаменах и докладах члены комиссий частенько отдавали предпочтение знатным гвардейцам. Шапошников привел такой пример:
«В один из вечеров докладывал Врангель и Сулейман — яркий гвардеец и степенный армеец. Темой обоих докладов были действия русских на Кавказском театре в Крымскую войну. Врангель докладывал первую половину, а Сулейман — вторую. Оппонентами были генерал Колюбакин и полковник Ниве. Врангель доложил посредственно, но комиссия ему поставила 12 баллов. Сулейман докладывал отлично, по нашему мнению, но оппоненты придирались к мелочам. Как только комиссия вышла за двери, чтобы
обсудить отметку, раздались аплодисменты и крики: “Браво, Сулейман!” В аудиторию сейчас же вернулся Ниве и заявил: “Господа, вы не в Александрийском театре!” Однако наше выступление все же заставило комиссию поставить Сулейману 11 баллов. Этот эпизод еще лишний раз показывает, как враждебно курс был настроен к Врангелю».
И совсем уж курьезный случай произошел на приеме у Николая II курса, который окончил и Шапошников.
Они прибыли в Петергоф. В одном из залов дворца их построили в шеренгу по старшинству баллов, полученных на выпускных экзаменах. Не причисленные к Генеральному штабу стояли на левом фланге с интервалом 10 шагов. Там находился, в частности, статный и знатный лейб-гвардии поручик Кульнёв, знакомый царской семьи, успехами в учебе не блиставший, а потому оставшийся «второразрядником».
«Николай II, — вспоминал Шапошников, — стал обходить слушателей, здороваясь за руку и задавая всем один вопрос: “Какой части и где она стоит?” Так постепенно он дошел до конца причисленных. Затем ему начальник академии пояснил, что дальше идут уже не попадающие в Генеральный штаб. Увидев Кульнева... Николай II довольно долго с ним разговаривал, а затем, обратившись к непричисленным, поздравил их с переводом в Генеральный штаб. Если бы это было во времена Павла I, то не успевшие в науках были бы переведены в Генеральный штаб, а мы, успешно окончившие, ходили бы еще непричисленными. Но существовал закон, и все осталось, как положено.
Этим и закончилось наше представление. Николай II ушел, нам предложили позавтракать в соседних комнатах. Выпив по рюмке водки и немного закусив, мы поспешили вернуться в Петергоф, а затем и в Петербург. Ни у кого не было желания задерживаться во дворце. Больше я уже Николая II с его бесцветными, ничего не выражающими глазами не видел.
Гораздо оживленнее и веселее прошел наш товарищеский ужин в академии. Начальство академии и преподавательский состав приглашались уже по выбору. На ужине было шумно и весело».
Теоретические знания, полученные в академии, теперь надо было уметь применять на практике. По признанию Бориса Михайловича:
«Академия привила мне любовь к военной истории, научила извлекать из нее выводы на будущее. К истории я вообще всегда тяготел — она была ярким светильником на моем пути. Необходимо было и дальше продолжать изучать этот кладезь мудрости».
Глава 3
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
В. Ключевский
Окончив Академию Генерального штаба, Шапошников летом 1910 года вернулся в Туркестан. Здесь пришлось сначала заниматься штабной канцелярщиной. Затем он стал командиром 7-й роты 1-го Туркестанского стрелкового полка. Он не очень-то ладил с непосредственным начальником, который трезвым бывал только с утра.
А вот с подчиненными у него особых проблем не было. Они быстро поняли, что с новым командиром надо быть честным, откровенно признаваясь в своих «прегрешениях». В таких случаях Шапошников обычно не налагал взыскания, ограничиваясь словесным внушением. Он всегда придерживался этого правила.
В конце года он как офицер Генерального штаба сделал доклад в Ташкенте. С отчаянной смелостью выбрал тему: «Операция 2-й русской армии под Сандепу». Дело в том, что среди слушателей были непосредственные участники этого сражения недавней Русско-японской войны, включая командующего войсками округа и по совместительству генерал-губернатора Александра Васильевича Самсонова (ему тогда едва минуло 50 лет).
Доклад, дополненный картами и схемами, длился полтора часа. Когда, сделав оперативные и тактические выводы, Шапошников закончил, к нему подошел Самсонов, поблагодарил за хороший доклад, поговорил недолго и, крепко пожав руку, еще раз высказал благодарность.
74
Вскоре у Шапошникова появилось много друзей офицеров. Он по-прежнему не увлекался игрой в карты или пирушками, а продолжал самообразование. В 1911 году его выбрали членом офицерского суда: высокая честь. Свободного времени у него почти не оставалось. «Помимо стрелковых занятий, — вспоминал он, — приходилось проверять и хозяйство. То проверишь ротного каптенармуса и сидишь за пересчитывайием хранящихся в ротном цейхгаузе шапок, мундиров, шаровар, сапог, котелков, то берешь на дом книгу каптенармуса и просчитываешь припек и недопек. Нужно было проверить работу ротной сапожной мастерской, чтобы вовремя чинилась солдатская обувь, а также заглянуть в плотницкую, где готовили обстановку для роты: столы, скамейки, тумбочки и табуретки».
На конец лета 1911 года были назначены корпусные маневры в горной местности между Самаркандским и Термезским гарнизонами. Карты не отличались точностью: пришлось отправиться на рекогносцировку.
Величественная красота могучей горной страны заворожила Бориса Михайловича. Однако опасностей было немало. Двигались по вьючным тропам по краю пропасти; пересекали глубокие ущелья по ветхим висячим мостам.
Вернувшись из командировки, он и его коллега-подполковник составили краткий военно-географический очерк района маневров. Забыли только выяснить с полной определенностью, будут ли обеспечены войсковые части водой. Пришлось вторично отправиться для изучения источников воды.
Во время лагерных сборов на крупном учении его назначили начальником штаба. Впервые пришлось самому разрабатывать план операции, где в его подчинении находилось 5 батальонов с артиллерией и казачий полк. Маневр его группы оказался успешным: они окружили и разгромили «противника».
Если здесь Шапошников проявил отменное тактическое мышление, то на корпусных маневрах выказал смекалку и смелость. Его назначили начальником оперативного отдела главного руководства. Две войсковые группы должны были по плану встретиться, имитируя бой.
В горах при неточных картах они могли разминуться. Шапошников написал для каждой группы маршрут. Но как передать указания? Если среди ночи послать казака, он заплутает да еще может сорваться в пропасть.
Шапошников отправился сам, взяв двух местных джигитов. К утру он вернулся в штаб, выполнив намеченное. А днем, поднявшись
на плато, вместе с другими штабными офицерами наблюдал, как развертывается встречное столкновение полков.
Вернувшись в свою часть, он снова занялся повседневной работой; по вечерам прочитывал новинки военной литературы, просматривал столичные газеты.
Складывалось впечатление, что на Балканах зреет новый острый конфликт. Не пора ли отправляться на Запад? А то вновь просидишь в Туркестане, как во время войны на Дальнем Востоке, так и не понюхав пороха, не слыша свиста пуль. А пока он стремился сделать свою роту образцовой. Для этого организовал соревнование между взводами, награждая победителей (за свой счет). Благодаря постоянным гимнастическим упражнениям на снарядах его солдаты стали подтянутыми, стройными, крепкими.
Ему предложили сделать еще один доклад в гарнизонном офицерском собрании. Он выбрал тему вновь из недавнего прошлого: сражение под Вафангоу (севернее Порт-Артура). У него произошел такой разговор с генерал-квартирмейстером штаба округа:
— А вам известно, капитан, — спросил тот, — что командующий войсками генерал Самсонов участвовал в этом бою?
— Да, известно.
— А вы не промахнетесь в своих выводах?
— Нет, не промахнусь.
— Ну, пойдемте к начальнику штаба округа.
«Тот посмотрел на меня расширенными глазами, — вспоминал Борис Михайлович, — как бы говоря: “Вот выискался храбрец. Не сошел ли он с ума?” И задал тот же вопрос, что и Федяй. По своей доброте он посоветовал полегче быть в выводах. Я успокоил обоих генералов. Ведь в сражении под Вафангоу я разбирал главным образом действия японцев, а не русских. Сказав, что будет три оппонента, из них два полковника Генерального штаба — участники этого боя, — генералы отпустили меня, считая, что они сделали все: предупредили молодого штабс-капитана, который одним неосторожным словом мог испортить себе служебную карьеру.
В назначенный для доклада вечер я стоял за кафедрой. Рядом на стуле лежали нужные мне для справок источники. С прибытием Самсонова начался доклад. Спокойно и не торопясь, я изложил свою тему».
С оппонентами у него проблем не было: два бывалых полковника лишь дополнили сообщение своими воспоминаниями о ходе боя, в котором они участвовали. А молодой офицер Генштаба и вовсе говорил не по существу. Генерал Самсонов высказал сообра-
76
жения о роли боевого охранения в сражении. Он полагал, что она должна быть минимальной, но Шапошников с ним согласился лишь отчасти, подкрепив свои доводы двумя примерами из той же Русско-японской войны. Все ожидали, как отреагирует высокое начальство на такую демонстрацию «своеволия и вольнодумства».
Как тут не вспомнить проект о введении единомыслия в России незабвенного Козьмы Пруткова: «Занеслись. Молодость; наука; незрелость!.. Вздор!.. Убеждения. Неуважение мнения старших. Безначалие. “ Собственное мнение!.. Да разве может быть собственное мнение у людей, не удостоенных доверием начальства?!”»
Самсонов встал, подошел к докладчику и сказал:
— Хотя мы не сходимся во взглядах на роль боевого охранения, считаю ваш доклад прекрасным и благодарю за него.
Два эпизода, рассказанные Шапошниковым, помогают понять причины необычайно быстрого, легкого падения царской власти и перехода одних военных в стан «демократов», свергших Николая II, а других — в Красную Армию.
В читальне гарнизонного собрания оказалась черносотенная газета «Русское знамя» с фельетоном «Поход в Бухару русских генералов за бухарскими звездами». В нем хлестко критиковались неблаговидные делишки военачальников Туркестанского округа, в частности Лилиенталя (он отличился еще и тем, что копии телеграфных донесений в штаб округа он адресовал своей жене!).
Другой случай. Весной 1911 года к ним прибыл военный министр генерал Сухомлинов. В своих воспоминаниях об этой поездке он упомянул о «жадном внимании», с каким офицеры «относились ко всему, что касалось государя». А когда он перед войсками передавал «привет государя и его благодарность за службу, трудно описать тот неподдельный восторг, который охватывал всю солдатскую массу, наполнявшую ряды колонн».
Прежде всего, отметим, что именно черносотенная газета резко отозвалась о непорядочных деяниях генералов. Это может показаться странным для тех просвещенных читателей, которые привыкли, что принято называть черносотенцами подонков, устраивавших еврейские погромы и подавлявших революционные выступления. В действительности же организовывались в «черные сотни» консерваторы, «правые», сторонники укрепления царской власти и эволюционного развития России. (В наше время затмения умов и потери ориентиров стали называть «правыми» тех, кто разрушал и рушит устои прежней советской власти и осуществляет «демократические» буржуазно-революционные реформы в стране.)
77
Можно поддерживать или оспаривать идеологию черносотенцев, но нельзя не признать ее обоснованность и честность, пусть даже она и шла вразрез с объективными социально-политическими и экономическими процессами. Она не устраивала многих высокопоставленных лиц. Они лишь делали вид, что верой и правдой служат существующей системе. Желали прежде всего блюсти собственные интересы (обычное вырождение номенклатуры). Но при этом, подобно Сухомлинову в Туркестане, лицемерно демонстрировали патриотизм и верноподданнические чувства. Такая двуличность не оставалась не замеченной.
По словам Шапошникова, поездка военного министра более всего напоминала не инспекторскую проверку, а увеселительную прогулку с сомнительными целями: «Ташкентский гарнизон видел Сухомлинова только на параде у вокзала, когда он объезжал ряды колонн в форме “кавелахтских гусар”. Никакого приветствия войскам от государя Сухомлинов не передавал. Наоборот, по городу ходили слухи, что его больше интересуют дела какой-то хлопковой компании, представителя которой, князя Андроникова, оказавшегося впоследствии, по воспоминаниям самого же Сухомлинова, аферистом, военный министр привез в своем вагоне в Ташкент. Не знаю, может быть, где-нибудь на периферии округа военный министр и входил в нужды войск, но в Ташкенте он явно ими не интересовался».
Многие русские офицеры готовы были честно служить Богу, царю и Отечеству. А немалое число высших чинов и чиновников стремилось выйти из-под сурового надзора со стороны верных сторонников самодержавия, в частности черносотенцев. Им более по душе была конституционная демократия. Отчасти такое стремление реализовалось в организации Первой Государственной думы. Однако она, по свидетельству проницательного русского философа
С.Н. Булгакова, «обнаружила полное отсутствие государственного разума и особенно воли и достоинства перед революцией, и меньше всего этого достоинства было в руководящей кадетской партии. Кадетизм был поражен тем же духом нигилизма и беспочвенности, что и революция».
В отличие от искренних революционеров «демократическая» номенклатура ориентировалась на образцы западного буржуазного строя, имея в виду и личные корыстные интересы. Увы, к концу XX века в России сложилась новая привилегированная каста. Она совместно с Западом успешно осуществила вторую буржуазную революцию, не остановившись ради своих выгод перед расчленением
78
великой России — СССР, подорвала устои социалистического строя, предала интересы народа и государства.
У Шапошникова подобные прохвосты и подлецы всегда вызывали глубокое презрение. Он был настоящим русским офицером-патриотом и не случайно оказался в рядах Красной Армии, разгромившей белогвардейцев и, позже, фашистов. Показательно его отношение к генералу Самсонову. «Иные авторы, — писал Борис Михайлович, — готовы смешать его имя с грязью, что и проделывали не раз на страницах журналов». Одни ругали его как царского генерал-губернатора, другие — как бездарного военачальника. Но Шапошников показал, что разгром армии Самсонова произошел не по его вине. Тем не менее, «наделенный острым чувством воинской чести, Самсонов не пережил своего поражения и покончил жизнь самоубийством».
Честь — коренное понятие для Шапошникова. Верность воинской присяге, гражданскому долгу, Отечеству. «Но жизнь, — по его словам, — бывает жестока, сплошь и рядом такие люди, как Самсонов, становятся жертвами ее ударов, а негодяи торжествуют, так как они умеют лгать, изворачиваться и вовремя продать самого себя за чечевичную похлебку в угоду другим. Самсонов не был таковым и поступил даже лучше многих “волевых” командующих армиями».
Последнее замечание, пожалуй, относится прежде всего к М.Н. Тухачевскому. Ведь он после страшного разгрома его армий (по его же вине!) не только не застрелился, но всячески себя оправдывал и, во многом благодаря заступничеству Троцкого, пошел на повышение. Впрочем, об этом — позже. А пока подчеркнем горькую правду: в наши дни, едва ли не чаще, чем когда-либо, торжествуют умеющие лгать, изворачиваться и продаваться со всеми потрохами тем, кто обеспечит им богатство и власть.
Девять лет прослужил Шапошников в своем полку. Никаких сколько-нибудь серьезных упущений или проступков у него не было. Примерный офицер и умелый командир!
По окончании срока пребывания в части, положенного для офицера Генерального штаба, он сдал роту ее постоянному командиру. У него была возможность остаться в Туркестане и получить повышение по службе под надежным покровительством Самсонова и знакомых офицеров. Но он предпочел отправиться к западной гра-
нице России. Об отношении к нему сослуживцев красноречиво говорит такой факт. Вечером 10 декабря 1912 года провожали его на вокзал все офицеры части вместе с командиром полка.
В Генеральном штабе ему снова надо было выбирать конкретное место службы. Он мог перевестись в штаб корпуса или округа. Там предоставлялись неплохие возможности для карьеры. Но он предпочел штаб дивизии, чтобы быть ближе к войскам. Получил должность старшего адъютанта Генштаба в штабе дивизии. Теперь ему следовало решать задачи оперативного характера и мобилизационные вопросы, организовывать боевую подготовку частей, нередко замещать начальника штаба дивизии.
В конце декабря он прибыл к месту нового назначения: в польский уездный город Ченстохов. Был тепло принят начальником дивизии генералом Орановским. Затем нанес положенные по обычаю визиты всем офицерам. «С гражданской русской администрацией, чиновниками государственного банка и полиции, — писал он, — представлявшими собой сонм взяточников, я не знакомился, думая, что не буду к ним иметь никакого отношения, но по работе пришлось с ними сталкиваться. Полицию и жандармерию я не любил». Да и не он один. Офицерам, уходившим в жандармский корпус, товарищи проводов не устраивали, а затем и вообще старались не встречаться. (Шапошников называл жандармов «подонками офицерства».)
Может показаться, что в своих воспоминаниях Борис Михайлович как маршал Советского Союза и коммунист оценивает прошлое предвзято, с позиции военачальника Красной Армии. Не потому ли он крайне отрицательно отзывался и о Врангеле, и о жандармах, и о царе? (Стремление «подладиться» к советской власти, к Сталину отпадает уже потому, что он завещал, как мы знаем, напечатать мемуары через 20 лет после своей смерти.)
Объективность — относительную, безусловно, — его оценок подтверждает такая характеристика: «Во главе отчетного отделения стоял подполковник Лукирский, человек незаурядных способностей, тактичный и умевший держать в руках многочисленный состав работников Генштаба в Варшавском военном округе. Здесь же, в отделении, я познакомился с капитаном Дроздовским, помощником Лукирского. Энергичное лицо, сжатые губы и холодный взгляд голубых глаз — вот облик этого капитана, впоследствии одного из руководителей контрреволюции».
Обстановка в штабе Варшавского военного округа была деловая и дружеская. Но Шапошников занимался главным образом дивизи-
-~8о~- онными проблемами, постоянно посещая части. Тут ему очень пригодилось умение ездить верхом. Во время очередной проверки пограничников он обратил внимание на книгу ежедневной проверки офицерами данного поста: она была привязана к подоконнику. Для верности шнурок припечатали сургучом.
Он поинтересовался, почему книгу держат, подобно цепной собаке. Ему объяснили, что дежурные офицеры подчас ленятся посещать пост и приказывают солдатам привозить книгу к ним, чтобы расписаться и отослать ее обратно. Тогда решено было прикреплять книгу к столу. Но нашлись «умники», заставлявшие доставлять к ним книгу вместе со столом, — лишь бы самим не ехать десяток километров и не осматривать пост.
В 1913 году чувствовалась угроза войны. Поступило новое мобилизационное расписание. Штабной канцелярской работы Шапошникову прибавилось. Приходилось самому печатать на машинке распоряжения для полковых командиров, распределять топографические карты и прочие документы, а также еще и лошадей. В их 14-й кавалерийской дивизии в каждом полку была своя масть. Драгуны сидели на рыжих конях, уланы на гнедых, а гусары преимущественно на серых.
Для лучшего чтения карты Орановский посоветовал Шапошникову перед маршрутом намечать его на карте и запоминать местные приметы, а затем выезжать по памяти. Так развивалось умение сопоставлять ландшафт реальный с его картографическим изображением. Оно оказалось особенно полезным позже, при службе в высших штабах, когда не было возможности очно знакомиться с местностью. Как видим, Борис Михайлович не упускал случая повысить свой и без того высокий уровень знаний и умений.
15 августа 1913 года состоялось большое учение войск округа с участием 14-й кавалерийской дивизии. Шапошников и на этот раз проявил смекалку: вместо того чтобы идти кружным путем для перехода через Вислу по мосту, предложил организовать паромную переправу. После некоторых сомнений начальство с ним согласилось. Дивизия переправилась успешно, сохранив силы для последующих маневров. Благодаря хорошо поставленной работе разведывательных эскадронов их части застали «противника» врасплох и одержали ряд «побед».
После возвращения с маневров генерала Орановского назначили начальником штаба Варшавского военного округа. Провожали его тепло. Он был уважаемым, авторитетным командиром. Характе-
81
ризуя его, Шапошников высказал собственные представления о достойном военачальнике: «Орановский всегда брал на себя ответственность за принимаемые решения, учил дивизию и, нужно сказать, действительно сделал из нее хорошее боевое соединение; плоды работы этого соединения пожал во время войны уже Новиков, считавший себя чуть ли не русским Мюратом. Как офицер Генерального штаба, Орановский был деятельным, опытным, тактичным. Он прививал эти качества и мне. Правда, его нельзя назвать «отцом-командиром», как это понимали в русской армии, т.е. командиром, который иногда мог по-приятельски похлопать по плечу солдата. Да разве в этом заключалось достоинство командира? Нет и нет. Солдат всегда разбирался, кто настоящий командир, а кто подлаживается под него.
Последних он не терпел. Заботился ли о солдате Орановский? Я с полным правом могу ответить, что более заботливого начальника я не видел».
Служба шла своим чередом. Все меньше оставалось сомнений в приближении войны с Германией и Австро-Венгрией. Шапошникову поручили вести агентурную работу (по распоряжению Орановс-кого). Прежде всего, пришлось просить ассигновать на нее больше средств: с 50 рублей в месяц до 75. Тайного осведомителя с австрийской стороны он завербовал быстро; благо что граница оставалась открытой. В местечке Заверце, побывав в заведении «Увеселительный сад», где на открытой сцене шансонетки распевали по-польски и немецки, он познакомился с его владельцем, пригласив его по делам в Ченстохов. За ежемесячные 40 рублей (за предоставленные документы — дополнительно) тот согласился работать на русскую разведку. Трудней было найти агента с германской стороны. Только в апреле 1914 года удалось сблизиться с поляком, двоюродный брат которого служил в штабе 6-го прусского корпуса. Но сведения поступали пустяковые.
Одновременно с текущей деятельностью Шапошников тщательно готовился к докладу на собрании офицеров Генштаба в Варшаве. И вновь он выбрал актуальнейшую тему: «Действия конницы в Балканской войне 1912—1913 гг.» Об этом даже многие русские специалисты были осведомлены поверхностно. Пришлось выписать книги на немецком и французском языках.
Тем временем пришли сведения об изменении дислокации частей германского корпуса. Судя по всему, назревали какие-то серьезные события. Однако все были уверены, что происходит лишь демонстрация силы, запугивание русских.
Доклад Шапошникова, состоявшийся в середине декабря, прошел успешно. В нем обосновывалось положение о нецелесообразности, ввиду крупных потерь, атаковать пехоту крупными силами в конном строю. Аргументация была настолько убедительной, что прений не последовало.
Начальник штаба с согласия Орановского направил Шапошникова читать этот доклад на офицерских собраниях. Командировка оказалась не из легких и продолжалась три недели. Отличившись на окружных маневрах как инициативный, умелый командир, теперь Борис Михайлович приобрел авторитет как знаток истории и теории военного дела.
«Вдруг 15 июня, — вспоминал он, — газеты принесли чрезвычайное известие: в Сараево убит наследник австро-венгерского престола Франц-Фердинанд. Никто не думал, что сараевский выстрел будет иметь роковые последствия. С личностью этого отпрыска связывали широкие планы распространения Габсбургской монархии на восток и на юг за счет славян. Убийство Франца-Фердинанда, казалось, сводило на нет мечты об этом государстве и отодвигало угрозу войны. Сараевскому убийству не придавали особого значения. Мало ли убивали коронованных особ? Вспоминался анекдот с убийством в Москве в 1905 году великого князя Сергея Александровича. Когда на месте происшествия собралась толпа, городовой стал убеждать всех разойтись. Какая-то старушка поинтересовалась, кого убили. Представитель власти величественно ей ответил: “Проходи, бабушка, убили кого надо!” Так и с убийством Франца-Фердинанда рассуждали: убили кого надо».
Однако вскоре начались события, заставлявшие насторожиться всерьез. Сначала их конная группа (как положено — без оружия) решила проехать через границу в Иоганнесбург. Их не пропустили. Прежде ничего подобного не случалось. От своего агента Шапошников узнал, что в австрийском штабе, расположенном в Кракове, идет лихорадочная работа до поздней ночи: офицеры трудятся над какими-то планами.
На летнем кавалерийском сборе настроение было мирное. Составлялись задания для будущих тактических занятий. На середину июля были назначены первые в текущем году офицерские скачки дивизии. Активно обсуждались кандидатуры коней, участвующих в скачках, и шансы всадников.
Тем временем ситуация в Европе накалялась. Австро-венгерское правительство обвинило Сербию в попустительстве убийству эрцгерцога Франца-Фердинанда и антиавстрийскому движению.
83
Руководству Сербии предъявили жесткий ультиматум; выполнить все его требования практически было невозможно. Стало быть — война.
13 июля днем начинались первые скачки. Начальник дивизии пригласил Шапошникова ехать на них вместе с ним. Собираясь, Борис Михайлович обратил внимание на только что доставленную из штаба 14-го корпуса срочную секретную телеграмму. Сел за ее расшифровку (шифры были у него как у замещающего начальника штаба дивизии).
Текст гласил: по высочайшему повелению 13 июля объявляется первым днем подготовительного к войне периода. Войскам следовало немедленно отправиться на зимние квартиры (то есть — к границе).
Борис Михайлович поспешил на скачки и поднялся на судейскую вышку, где находилось командование дивизии. Гремела музыка, веселились зрители, готовился первый заезд. Чтобы не создавать паники, Шапошников переждал окончание заезда, после чего отозвал генерала Новикова и прочел полученную телеграмму. Предложил: завершив скачки, собрать командиров полков и сообщить им о приказе. Надо было торопиться, чтобы вовремя подойти к границе, до которой более ста километров.
И тут Новиков в каком-то экстазе прямо с судейской вышки, несмотря на присутствие множества посторонних лиц, огласил секретную директиву. Все более воодушевляясь, он произнес энергичную речь, призвав к защите веры, царя и Отечества. Загремело «ура!», оркестр грянул гимн. Поле быстро опустело.
Шапошников, слегка ошеломленный, решил на будущее: порой надо сохранять секреты даже от своего начальства.
Борис Михайлович понял: начинается война, хотя еще официально не объявленная. Он решился на инициативу, граничащую с самоуправством: объявил о мобилизации всех частей, полной готовности к боевым действиям, ибо для дивизии, стоящей на границе, дорог каждый час.
«Произносивший громовые речи на Радугском поле, Новиков замялся и спросил, не сделает ли на нас начет контроль, если мобилизации не будет. Я успокоил его, что все сойдет благополучно, и получил разрешение».
84
Вечером 16 июля послал полкам распоряжение о начале с 17 июля общей мобилизации дивизии. В Петркув был командирован второй старший адъютант для мобилизации обозов 2-го разряда частей дивизии. Таким образом, не уведомляя начальство, 14-я кавалерийская дивизия с утра 17 июля еще до объявления общей мобилизации фактически к ней приступила. Зевать не приходилось!
Теперь все части укомплектовывались по численности военного времени, Шапошников едва справлялся с нахлынувшей срочной работой. Случались и недоразумения. Тем не менее, когда пришла телеграмма из Петербурга — «Германия объявила нам войну. Сухомлинов», — дивизия уже подготовилась к этому.
Были высланы два эскадрона разведки с заданием перейти границу и провести рейды вдоль нее.
Одна группа заняла с боем станцию Гербы-прусские. Другой разъезд в составе 9 солдат с офицером столкнулся с немецким батальоном, расположившимся на бивуак. С криками «Казаки!» часть немцев в панике бросилась прятаться в лес, а другая схватилась за ружья. Наш разъезд, испугавшийся не меньше противника, развернулся и пустился наутек.
Проскакав галопом шесть верст, пересекли границу и остановились на отдых, считая себя в безопасности. Хотя теперь, с началом войны, линия границы потеряла свое значение.
По заранее разработанному плану предполагалось начать наступление и захватить несколько приграничных поселков. Однако вскоре пришлось оставить под напором немцев не только Гербы-прусские, но и наши Гербы-русские. А там пришла пора отступать в спешном порядке и штабу дивизии. Борис Михайлович оставил все свое домашнее имущество и — с особым сожалением, горечью — личную библиотеку, которую собирал 10 лет.
Отступление шло достаточно организованно, с небольшими потерями людей и крупными — вещей, имущества, обозов. Немцы вели наступление превосходящими силами. Чувствовалось, что у них хорошо организовано общее управление войсками. А 14-я кавалерийская дивизия вынуждена была действовать самостоятельно, не имея указаний от штабов и округа, и корпуса. В сложившейся ситуации оставалось только интенсивно вести разведку, хотя протяженность фронта была велика, около 150 км, а самолетов в их распоряжении не было. Командиры разведывательных эскадронов лично докладывали Шапошникову о результатах своих рейдов. Дивизия уклонялась от столкновения с превосходящими силами австрийцев.
Второго августа после прибытия в дивизию 14-го драгунского полка было решено дать бой австрийской кавалерийской дивизии. Отличилась разведывательная сотня есаула Быкадорова. Встретив авангард противника, казаки дали несколько залпов. Пока австрийцы готовились к бою, разведчики отошли на две версты по шоссе, устроив засаду в лесу. Когда противник приблизился, казаки выстрелами с фланга остановили его, заставив смешать ряды. Австрийцы стали разворачиваться и готовиться к атаке, но разведчики быстро сменили позицию.
Так повторилось несколько раз. За шесть часов противник продвинулся всего лишь на 12 км, хотя ему противостояла горстка казаков. Тут, кстати, нужно вспомнить дискуссию, которая возникла у Шапошникова и генерала Самсонова после доклада в Ташкенте на офицерском собрании. Самсонов утверждал, что разведка не должна вести активных боевых действий. Шапошников не соглашался: по его мнению, в некоторых случаях подобный бой целесообразен. Каждый остался при своем мнении. Но в данном случае, как мы видим, была доказана правота Бориса Михайловича.
Итак, отдав без боя городок Кельце, русские отошли для передислокации, готовясь к сражению.
«Первый бой, — писал Шапошников, — для каждого военнослужащего в частности и для соединения в целом является большим событием в жизни и предопределяет собой дальнейшее поведение на известный период в ходе войны. Поэтому во всей дивизии было напряженное положение. Штаб дивизии расположился за центром спешенных частей. Телефонная связь была установлена со всеми полками и батареей на ближайшей высоте.
Около 12 часов дня наблюдатели батареи обнаружили, что к северной опушке леса подходит большая колонна конницы противника. Старший офицер на батарее по привычке мирного времени спросил, можно ли открыть огонь. Он получил разрешение, и батарея беглым огнем обстреляла на предельном прицеле голову колонны. Неожиданно попав под артиллерийский огонь, конница австрийцев скрылась в лесу. Впоследствии через пленных офицеров этой дивизии выяснилось, что сразу же был ранен начальник дивизии генерал Корди».
В ответ три батареи противника ударили по нашим артиллеристам, стоявшим на открытой позиции, а также по высотам, где стояли наши части. К счастью, стрельба велась неточно. Пришлось срочно переместить четыре орудия в лес.
86
Во второй половине дня примерно одна рота австрийских самокатчиков (вооруженных велосипедистов) направилась из Кельце в сторону расположения русских. Когда они приблизились к нашим позициям, по ним открыли огонь два орудия и четыре пулемета. В панике вся рота, бросив велосипеды, побежала в город, теряя убитых и раненых.
Снова подала голос артиллерия противника, но наша конница продолжала оставаться в укрытиях без потерь. С наступлением темноты части остались на своих местах. К ним подтянулись кухни и повозки с зернофуражом. На фронте велась ближняя разведка. На высотах выставили малые прожектора (использованные в первый и последний раз).
Было решено атаковать австрийцев на рассвете. Рано утром, в сумерках, штаб дивизии расположился близ фронта. «Над полем боя висел еще густой туман. Высланные вперед к востоку от Кельце два эскадрона улан и драгун, завязав перестрелку с разъездами противника, основных сил его уже не нашли. Захваченные пленные показали, что дивизия ночью отошла на юг. Так огневым боем и закончилось первое столкновение двух кавалерийских дивизий, не один десяток лет в мирное время стоявших на границе друг против друга. Причина отхода 7-й австрийской дивизии осталась непонятной».
Это был первый бой 14-й дивизии. Желаемых результатов — разгрома врага — он не дал, но послужил неплохой школой и проверкой боеготовности. Подполковника, командовавшего батареей, перевели в отдел снабжения артиллерии: он оказался плохо подготовленным и в тактике, и в стрельбе.
От разведки поступили сведения, что вдоль левого берега Вислы на север медленно движется австрийская пехота. По-прежнему совмещая разведку с нападениями на противника, передовые части 14-й дивизии заставили его отступить.
Эта крупнейшая стратегическая операция, состоявшая из нескольких сражений, продолжалась с 18 августа по 21 сентября 1914 года. Она завершилась победой русских войск, стоившей немалых потерь. Наибольший урон был нанесен австро-венгерской армии.
Шапошников, принимавший непосредственное участие в этой битве, находясь на фронте, очень подробно в воспоминаниях опи-
87
сывает ее ход главным образом на своем участке. Ему довелось впервые руководить действиями 14-й кавалерийской дивизии. Конечно, свои указания он обязательно согласовывал с непосредственным начальством. Однако обстановка была такова, что приходилось рассчитывать главным образом на свои силы, опыт и знания.
«Начальник дивизии генерал Новиков не имел намерений держать в твердых руках управление частями. Он был рад передать эти функции более деятельному, да к тому же с известной долей нахальства, начальнику штаба дивизии полковнику Дрейеру. Сам Новиков всегда соглашался с предложениями своего начальника штаба, а в трудные минуты только молчал и вздыхал. Особенно молчалив был Новиков, когда дело доходило до столкновения с противником или в предвидении такового. Но зато, когда колонны дивизии шли на ночлег, тут заговаривало “кавалерийское” сердце генерала, и он покрикивал на солдат, совершенно не учитывая, что эти солдаты сделали 45-километровый переход, а те из них, которые еще были в разведке или дозорах, сидели в седле чуть не полные сутки. В таких случаях я, боясь не сдержаться, всегда уезжал в хвост колонны штаба дивизии, чтобы не слушать окриков Новикова при “наведении порядка”. Обстановкой овиков мало интересовался и даже отдавал свои карты начальникам разъездов. Когда я докладывал, что запас карт в штабе ограничен, то Новиков удивленно смотрел на меня и говорил: “Ну, скажи, пожалуйста, на что мне карты, когда у меня два офицера Генерального штаба!” Теперь, может быть, читающему это покажется и анекдотом, а между тем это факт.
Руководство боевыми действиями фактически было в руках штаба дивизии. Обычно по приходе на ночлег Дрейер заходил ко мне в комнату, и мы совещались, что предпринять назавтра. Затем он шел к Новикову, чтобы доложить ему о принятом решении, а я садился писать приказ, отдавая предварительные распоряжения о времени выступления полкам дивизии. Когда я приносил приказ к Новикову, он обычно подписывал его не читая. Организация разведки лежала всецело на мне».
В дальнейшем Борис Михайлович стал вместе с Дрейером выезжать к войскам, оставляя Новикова в тылу на командном пункте. Они отдавали приказания от имени генерала, избегая излишней волокиты.
Немало проблем возникало из-за отсутствия постоянной связи со штабом корпуса и соседними дивизиями. Порой секретные сообщения передавались по телеграфу открытым текстом. В об-
-1ЙГ- щем, однако, больших недоразумений не было, ибо противник проявлял осторожность, а то и нерешительность. Судя по всему, наша разведка действовала активней и организованней, чем австрийская, что давало немалые преимущества 14-й дивизии. Нередко удавалось брать в плен не только австрийских солдат, но и офицеров.
Шапошников требовал, чтобы эскадроны разведчиков не уклонялись от боя, смело атаковали противника. Только так можно было добыть более или менее достоверные сведения, подтвержденные конкретными доказательствами: взятыми в плен солдатами и офицерами, погонами убитых врагов, захваченными документами. А то нередко бывало, что встреченный огнем противника разъезд поворачивал назад и докладывал, что наткнулся на пехоту, атаковать которую в конном строю неразумно. Таких же правил придерживались австрийцы и немцы. Наши разведчики, действовавшие по указаниям Шапошникова, обязательно предоставляли штабу дивизии фактические данные, а не домыслы и слухи.
Но случались и казусы. «Около двух часов ночи на 14 августа дежурный по штабу дивизии офицер разбудил меня и доложил, что один из двух мотоциклистов, приданных конной сотне пограничников в Радоме, привез плохие вести. Я приказал ввести ко мне этого мотоциклиста. Вошел гусар без фуражки, без пояса и без оружия и сразу начал горячо говорить: “Что там было! Ох, что там было! Что там было!” Наконец эта болтовня мне надоела, и я, строго прикрикнув на него, приказал рассказать, как он удрал из Радома. Гусар сразу пришел в себя и рассказал, что батальон 72-го пехотного Тульского полка убежал в панике в Ивангород, а пограничники остались в Радоме. На вопрос, почему он в таком растрепанном виде, мотоциклист доложил, что он, бросив в темноте мотоцикл, прискакал на верховой лошади. Выругав его за то, что он бросил свою машину и второго мотоциклиста, я встал и пошел доложить о случившемся, направив на автомобиле офицера, чтобы выяснить там обстановку».
Вернувшись на следующее утро, офицер доложил, что западнее города Радома разъезды пограничников «отгоняли» немецких разведчиков. Но часть населения, губернатор и полицейские двинулись из города на подводах на восток. С ними последовал пехотный батальон. В сумерках они вошли в лес и увидели движущиеся навстречу по сторонам дороги конные разъезды. Приняв их за немцев, полицейские открыли стрельбу и бросились наутек. Их паника передалась пехоте.
89
История имела продолжение. Днем к штабу подъехала крестьянская подвода, на которой сидели мрачный офицер и унтер-офицер. Шапошников подошел к ним и спросил, кто они. Оказалось, что это офицер гусарского Дубенского полка, а его спутник, по его словам, — все, что осталось от разъезда, который был окружен в лесу и уничтожен пехотой противника.
Борис Михайлович понял, что перед ним командир того самого разъезда, который напоролся на запаниковавших полицейских и батальон наших пехотинцев. К счастью, и те и другие отделались испугом.
Мораль проста: на войне всякое бывает. Но нам сейчас нет смысла подробно, вслед за Шапошниковым, пересказывать ход боевых действий. Первое, что замечаешь — сравнительно неспешные передвижения войск, в большинстве случаев со скоростью пешехода. Наиболее мобильный род войск — авиация — использовалась преимущественно для разведки и связи. То же относится к автомобилям и мотоциклам. Конница двигалась быстрей пехотинцев, но в бою кавалеристам чаще всего приходилось спешиваться. Главные силы и с той и другой стороны совершали маневры, стараясь прежде всего не попасть под неожиданный удар противника, а не разгромить его. Поэтому и потери были сравнительно невелики: с 19 по 22 августа корпус Новикова потерял убитыми, ранеными и пленными 189 человек, а немцы — 602. Возможно. Такая большая разница в потерях объясняется лучшей организацией разведки и умелым использованием нашими частями особенностей ландшафта. Кроме того, 14-я конная дивизия и приданные к ней подразделения вели оборонительные действия.
Впрочем, ночью 30 августа 72-й Тульский пехотный полк подошел вплотную к линии обороны австрийцев у города Сандомира и неожиданной атакой застал их врасплох. В рукопашной схватке наша пехота овладела двумя линиями окопов и вошла в городское предместье. В бой были введены все резервы. Соседние части бездействовали. Раненый командир полка приказал закрепиться на захваченных позициях.
Австрийцы стали приходить в себя. К ним подтянулись резервы, выдвинулись артиллерийские батареи, ведя огонь по тульцам. Цепи австрийцев двинулись в атаку. Отстреливаясь, наши пехотинцы утратили боевой порыв. Офицеры приказывали им держаться, пока не откроет огонь наша артиллерия. Но — тщетно. Началось отступление. Почти все офицеры были убиты или ранены. Потери пе-
90
хотинцев оказались громадными: из 2200 человек, начавших атаку, к 9 часам утра вернулось лишь 600.
Таким был жестокий урок. Его запомнил Шапошников на всю жизнь. Как заместитель начальника штаба он нес ответственность за поражение. Однако в разработке и осуществлении наступления он участия не принимал: слег с высокой температурой. А начальник штаба Дрейер был отважен, горяч, склонен к решительным действиям, не всегда продумывая их последствия.
О разгроме 72-го пехотного полка в штабе дивизии узнали поздно. Пока начальство старалось выяснить, кто виноват в поражении, Шапошников догадался о главной причине: противник был значительно сильней, чем предполагалось. Он быстро оправился от внезапного удара и показал свою мощь. Поэтому следовало собрать воедино части дивизии для нового, лучше подготовленного наступления.
«Кошмарно проходил день 31 августа на фронте у Сандомира. Оправившиеся и приведенные в порядок остатки 72-го пехотного полка со случайно оставшимся живым адъютантом этого полка начали снова выдвигаться вперед для подбора раненых. За тульцами пошли пограничники и части 8-й кавалерийской дивизии. Около наших убитых и раненых уже рыскали австрийские мародеры, шаря в карманах офицеров и солдат. При приближении наших солдат австрийцы поспешно убегали в город. Невольно закралась мысль об отходе австрийцев ввиду перехода гвардейских стрелков реки Сан у Чекай. На плечах отступающего противника части 8-й кавалерийской дивизии и пограничники с запада, драгуны 5-й кавалерийской дивизии с севера ворвались в город и захватили мост, потушив горевший на противоположном береге его пролет. Противник, боясь окружения в Сандомире, бросив орудия, оружие, запасы снарядов и патронов, склады продовольствия и другое имущество, спешно по мосту и двум бродам переправился на правый берег Вислы. В город были введены остатки 72-го пехотного полка.
Штаб 14-й кавалерийской дивизии отправился осмотреть поле ночного боя 72-го пехотного полка, сохранившего только небольшую часть своих боевых сил. Правда, раненые уже были размещены в городских больницах и костелах, но убитые лежали еще на поле боя, свидетельствуя о тех успехах, каких достигли тульцы в ночном штурме.
Перед нашими глазами развернулось поле битвы. В каких только позах не лежали убитые! Почти при выходе на центральную площадь города нашли подожженный австрийцами дом, в кото-
ром лежали сильно обгорелые трупы офицеров и солдат. Пожар потушили не скоро. Уже собранные у костелов лежали трупы командира полка, всех батальонных командиров, большей части ротных командиров. Спокойно, с открытыми глазами лежал мужественный командир 72-го пехотного полка. Вперемешку с трупами русских лежали и убитые австрийцы. Больницы, костелы города были переполнены не менее 1500 австрийских и русских раненых. В поспешном бегстве австрийцы не только не оставили врачей и медицинского персонала, но даже реквизировали в аптеках города весь перевязочный материал. Для перевязки раненых были срочно отправлены все врачи 8-й и 14-й кавалерийских дивизий.
Как позже выяснилось, 31 августа 4 батальона 72-го пехотного полка и пограничников атаковали 17 батальонов австрийцев. Внезапность удара и паника противника принесли бы нам решительную победу, если бы усилия пехоты были поддержаны огнем артиллерии, а также дополнительными частями русской армии, стоявшей на фланге. Но все-таки окончательный успех был на нашей стороне. Галицийская битва завершилась».
14-я кавалерийская дивизия действовала осмотрительно, ее потери были невелики, а поставленные руководством фронта задачи выполнялись. Многие ее офицеры и рядовые были награждены. Борис Михайлович получил ордена Владимира 4-й степени, Анны 4-й и 3-й степеней, Станислава 3-й степени — все с мечами и бантами. «Относительно знания войны, — писал он, — я как-то почувствовал себя крепче на ногах, появилась уверенность в действиях, о чем раньше знал только теоретически, выработались навыки оперативной штабной работы. Говоря по-кавалерийски, я почувствовал себя крепко сидящим в седле!»
Генерала Новикова повысили, назначив командиром 1-го кавалерийского корпуса; Дрейер стал у него начальником штаба. Тем временем из Петербурга вернулся прежний дивизионный начальник штаба Вестфален, избавив Шапошникова от необходимости занять эту должность. Бориса Михайловича больше устраивал пост старшего адъютанта Генштаба, т.е. начальника оперативной части. Ему нравилось разрабатывать боевые операции и участвовать в них, не занимаясь хозяйственными делами.
9?,
По его мнению, своими военными успехами Новиков был обязан везением: ему досталась отлично подготовленная дивизия генерала Орановского. Она была приучена во время учений к конному и пешему бою, успешно чередуя их. За полтора месяца войны из общего состава в 5200 человек дивизия потеряла убитыми 32 солдата, а ранеными 7 офицеров и 130 солдат.
Вестфален, по старинке, не приветствовал ведение боя кавалерией в пешем строю. Еще не участвуя в войне, он плохо понимал, что теперь огневая мощь пехоты сильно возросла. Ему по нраву были лихие конные атаки бригадой, а то и всей дивизией. (Летом 1915 года он, временно командуя бригадой, повел ее в кавалерийскую атаку и погубил почти целиком, погиб и сам.)
Задачи 1-го корпуса, в который входила 14-я кавалерийская дивизия, состояли в том, чтобы очистить левобережье Вислы от австрийцев, разведать их положение на участке фронта Ченстохов— Краков и ударить по австрийским тылам. Для переправы через реку корпусу придали понтонный батальон.
Перейдя на левый берег Вислы, дивизия стала продвигаться на запад. Поданным разведки и показаниям пленных солдат и вахмистров, было установлено, что недалеко находится целый немецкий корпус. Утром 14 сентября с наблюдательного пункта увидели двигающуюся по шоссе из города Енджеюва на восток дивизионную конницу немцев. Следом шла пехотная застава, за которой показался и авангард. Бокового охранения у них не было.
Решено было подготовиться к их встрече. Спешились и залегли драгуны, были расставлены пулеметы, артиллерия заняла боевые позиции. Когда авангард противника вытянулся вдоль шоссе, по немцам ударили плотным огнем. Батарея с расстояния полутора километров била шрапнелью по пехоте. У немцев началась паника: конница, бросая пики, помчалась врассыпную; пехота, бросив пушки, побежала назад. Слишком неожиданным в утренней летней тишине был этот ошеломляющий удар.
Но вскоре ситуация резко изменилась: не менее двух немецких батарей открыли огонь по нашим артиллеристам, а пехота, оправившись, пошла в контратаку. Нужно было срочно отводить назад свои части, спасая батарею. Отступление продолжалось весь день.
«Наступила ночь, — вспоминал Борис Михайлович. — Отдыхать мне не пришлось: работал над подготовкой нового приказа о дальнейших действиях дивизии.
Так прошел бой нашей кавалерийской дивизии под Енджеювом 14 сентября. За этот день немецкая пехота продвинулась вперед лишь
93
на 15 километров, а потеряла не менее 800 человек убитыми и ранеными. Наши потери — 64 человека. Личному составу 14-й кавалерийской дивизии командующий Юго-Западным фронтом генерал Иванов объявил благодарность».
Чуть позже из штаба корпуса пришло сообщение: раненый командир артиллерийской батареи Бриксен удостоен золотого оружия. Однако связь дивизии со штабом поддерживалась порой очень плохо. Примитивно зашифрованные радиограммы противник перехватывал и аккуратно расшифровывал, оставаясь в курсе основных замыслов нашего командования. Хотя из-за отсутствия радиосвязи в штабах дивизий, не зная их ответов на указания «сверху», нередко немцы и австрийцы попадали впросак.
Так, во второй половине сентября германское командование ожидало крупного русского наступления и стянуло немалые силы на предполагаемом направлении главного удара. В результате им удалось нанести ощутимый урон лишь нашей гвардейской стрелковой бригаде, которую атаковали четыре австро-германских корпуса.
Общий вывод Шапошникова: «До мировой среди кавалеристов бытовал термин “завеса”. Более пяти с половиной наших кавалерийских дивизий создавали эту завесу на левом берегу Вислы в сентябре 1914 года, чтобы задержать быстро наступавшую 9-ю немецкую армию. Но едва ли надолго кавалерийская завеса могла противостоять превосходящим силам противника. Ведь он обладал огневой мощью. Напомним, что немецкая пехотная дивизия имела 72 орудия, а наша кавалерийская дивизия могла противопоставить им лишь 8—12 орудий. Мы выигрывали только время, заставляя противника развертываться в боевой порядок. Характерна в этом отношении маневренная оборона 14-й кавалерийской дивизии под Енджеювом.
Большей же частью кавалерийские дивизии, открывая дальний артиллерийский огонь, при приближении пехоты противника отходили назад. Лишь Висла, уровень воды в которой поднялся в то время, способствовала успеху кавалерийской завесы. Но завеса могла достигнуть своей цели при условии, если бы нашим войскам удалось парализовать действия наземной и воздушной разведки противника, срывать его перехваты радиодонесений наших штабов и расшифровку их.
Опыт нашей кавалерийской завесы на левом берегу Вислы осенью 1914 года доказал, что давно прошли времена, когда конница может действовать с той огневой мощью, которую она имела в конце XVIII или начале XIX века».
94
Обратим внимание на заключительную фразу. Дело в том, что за последние 20 лет многие псевдоисторики писали, будто в руководстве Красной Армии, особенно у Ворошилова и Будённого, перед Второй мировой войной преобладало мнение о большом значении конницы. Мол, только великий стратег Тухачевский настаивал на создании мощных бронетанковых сил, но его лишь немногие понимали. Чепуха, конечно. О недостатках конницы в XX веке знали все (хотя в Гражданской войне этот род войск оказался весьма эффективным). Вопрос был лишь в том, какое количество бронетехники может обеспечить советская промышленность и какие следует делать танки. Кстати, Тухачевский, апологет наступательной войны, делал упор на максимальное количество легких и средних танков со слабой броней. Лишь по инициативе Сталина (с подсказки Шапошникова?) началось массовое производство замечательного Т-34 и тяжелых танков.
По-прежнему 14-я кавалерийская дивизия маневрировала на левобережье Вислы. Ее успешные действия во многом определялись хорошо организованной (благодаря работе Шапошникова) конной разведкой.
В начале октября дивизия неожиданным штурмом выбила противника из городка Сохачева. Была возможность закрепить успех, ударив во фланг и тыл отступивших частей. Однако Новиков их замысел не поддержал. И напрасно. Вскоре противник, имея большое преимущество в людях и технике, подтянув не менее пяти батарей, открыл огонь по городу. Пришлось отступать. При этом Шапошников попал под артиллерийский обстрел и был контужен ударной волной от разорвавшегося рядом снаряда. Но остался в строю.
Наступил ноябрь. Штаб корпуса поставил перед 14-й и 8-й кавалерийскими дивизиями задачу усиленным маршем пройти по тылам двух неприятельских армий. Получив распоряжение от комдива Эрдели, Шапошников набросал два маршрута движения бригад с придачей каждой по батарее. Представив начальнику проект приказа для подписи, услышал:
— Зачем, Борис Михайлович, мы будем тащить по пахоте за собой артиллерию? Не лучше ли направить ее по шоссе вслед за восьмой кавдивизией? Тогда она скорее дойдет, и нам будет легче.
95
— Но мы не знаем обстановку в районе передвижения, — возразил Шапошников. — Артиллерия может понадобиться бригадам на этом пути.
-Ну какая там неясная обстановка — будем двигаться по тылам! Нужно сохранить силы наших коней.
По своему обыкновению Шапошников не стал спорить с командиром. Его обязанность — доложить свои соображения, пояснить свои доводы, оставляя последнее слово за начальником и выполняя его указания. Тем более что обстановка действительно была неопределенной. Поэтому в приказе Шапошников указал бригадам выслать на 15 км вперед ближнюю разведку. Кроме того, превышая свои полномочия, отправил хорунжего с шестью казаками в штаб 2-й армии, чтобы выяснить общую обстановку на фронте.
Когда дивизия подошла к городу, неожиданно выяснилось, что там находятся немецкие пехотинцы. Генерал Эрдели забеспокоился: где же артиллерия. Однако никаких сведений о находящихся на марше батареях не поступало. В полночь пришло распоряжение штаба корпуса: во что бы то ни стало взять город Тушин. Но этого сделать было нельзя из-за отсутствия артиллерии.
Отправив разведку, Шапошников прилег отдохнуть. Вдруг в избу ввалился командир артиллерийского дивизиона подполковник Арцишевский. На упреки в долгом отсутствии он отрезал:
— Пока вы тут все спите, я уже воевал!
— Как воевал, где?
На шоссе он оказался в потоке обозов, где встретил командира 1-го Сибирского корпуса и получил от него приказ обстреливать наступающих немцев. Выяснилось: противник в данном районе сосредоточен крупными подразделениями. Уложив Арцишевского спать, Шапошников пошел к Эрдели с докладом и для обсуждения действий дивизии.
Дневной штурм оказался неудачным. На залпы двух наших батарей (8 орудий) немцы ответили выстрелами вдвое большего числа тяжелых орудий, а наступление спешенных частей было встречено пулеметным огнем. Город удалось взять ночным штурмом преимущественно силами подошедшей пехотной дивизии.
Тем временем севернее войска 2-й армии, неся большие потери, с трудом удерживали город Лодзь, а ее командующему запретили выезжать из него. Грохот артиллерийских дуэлей не прекращался ни днем, ни ночью. Горели деревни. 14-я кавдивизия вела боевые действия главным образом в пешем строю.
96
Судя по всему, с обеих сторон преобладали разрозненные действия отдельных частей. Пасмурная погода поздней осени, распутица, короткие дни затрудняли наблюдение, ориентировку и передвижение разведки и войсковых частей. Происходили отдельные столкновения. Пехотные и кавалерийские подразделения противника были перемешаны, а отдельные мелкие разъезды бродили в тылах наступающих дивизий 1-го конного корпуса.
Показателен один эпизод, рассказанный Шапошниковым. Части 14-й дивизии 12 ноября впервые встретили небольшие группы пехотинцев-сибиряков в характерных папахах, бродивших бесцельно. «Когда я остановил одну из таких групп, приняв их за пехотную разведку, и поинтересовался, какую задачу они выполняют, то получил ответ: “Мы стрелки 6-й Сибирской дивизии. Ищем свой полк”.
— Где же находится ваш полк? — спросил я.
— Да вот мы и не знаем. Кажется, наша группа единственной осталась из полка, — бойко ответил один солдат.
И действительно, рассказ солдат-сибиряков подтверждался, на поле боя, в районе Галкувека, лежали убитые русские и немцы. Здесь мы обнаружили винтовки, пулеметы, орудия, брошенные русскими и немецкими солдатами. Плакать, конечно, не приходилось, да и некогда было. Требовалось извлечь урок из этого боя».
И еще одно его свидетельство: «Следует отметить, что Лодзин-ская операция имела для русской армии и два положительных результата: во-первых, был отстранен от должности командующего армией Ренненкампф — представитель «авантюризма»; во-вторых, был смещен с поста командующего армией и Шейдеман, оказавшийся бездарным начальником».
Учтем: свои воспоминания Шапошников писал в последние годы жизни. Возможно, ему было приятно возвращаться мысленно в прошлое, как бы проходя жизнь заново. Но вряд ли это было для него главное. Он рассказывал о произошедших событиях сухо, деловито — в назидание потомкам: не столько современникам, сколько будущим поколениям. Этим его свидетельства существенно отличаются от большинства мемуаров военачальников. Его не волновало мнение о нем читателей; у него не было подспудного желания выставить себя в выгодном свете, оправдать свои ошибки, подчеркнуть достоинства и достижения.
У него приведены случаи из военной жизни, преимущественно на основе личного опыта. По-видимому, он полагал, что это может принести кому-нибудь пользу.
97
Вот еще один из рассказанных им эпизодов. Во второй половине ноября неожиданно поступил приказ срочно выступить на север и занять фронт 55-й пехотной дивизии. На подходе к позициям они встретили толпы солдат и офицеров, беспорядочно идущих им навстречу. Это были пехотинцы. Они отступали, а вокруг стояла тишина. Кавалеристы, спешившись, заняли опустевшие окопы. Выслали вперед разведку. Немцы вели себя пассивно, отвечая слабым ружейным огнем.
Оказывается, 55-ю пехотную дивизию только что перебросили сюда без надлежащей подготовки к боевым действиям. Днем немцы сильно обстреливали их позиции тяжелыми 152-мм снарядами. Просидев в укрытиях, оглушенные и напуганные, пехотинцы с наступлением темноты начали покидать окопы, хотя обстрел уже прекратился.
Отойдя на несколько километров в тыл, полки остановились. Офицеры собрали свои разрозненные подразделения. Людей накормили. Они успокоились и на следующий день вернулись на свои прежние позиции.
Шапошников делает вывод: надо уметь осторожно вводить резервные части, тем более не обстрелянные. Они несут большие потери и могут поддаться панике.
А его 14-я дивизия продолжала вести отдельные бои с противником, активно маневрируя. В конце 1914 года ее отвели в тыл на 10 дней.
Шапошников побывал в Петербурге и Варшаве. После встречи Нового года они двинулись в поход на север.
«Сев на коня и тронувшись с дивизией в путь, я не подозревал, что колесо моей судьбы уже поворачивается в другом направлении. Служба в войсковом штабе, в котором я пробыл два года, закончилась. Меня ждала работа в высших (армейском и фронтовом) штабах.
С болью в сердце расставался я со штабом 14-й кавалерийской дивизии. Среди ее многих офицеров, доброжелательно настроенных к честным военным кадрам, и среди солдат и в мирное время, и в период войны я встречал самое дружеское и товарищеское отношение. Хочется особо отметить, что с 14-й кавалерийской дивизией меня связывали самые добрые воспоминания о службе в строю».
Так завершаются мемуары Бориса Михайловича. О дальнейших событиях его жизни приходится судить по документам и свидетельствам других людей.
98
Молодому офицеру Шапошникову довелось участвовать в сражениях на полях Польши под Ивангородом, где русские войска наголову разгромили 1-ю австрийскую армию и нанесли тяжелый урон 9-й германской армии, которой удалось уйти от преследования и уничтожения благодаря нерешительности нашего командования.
В районе Лодзи та же германская армия, усиленная новыми формированиями, попыталась взять реванш и окружить 2-ю русскую армию. Но сама оказалась под угрозой окружения. Наши успехи в этом районе помогли западным союзникам во Фландрии отразить начатое немцами наступление, грозившее захватом важного стратегического пункта Дюнкерка.
В 1915 году германское командование перешло к обороне на западе и усилило напор на русские армии, перебросив на восток 13 новых дивизий. Наши части испытывали острый недостаток в артиллерийских снарядах и вооружении. Немцы перешли в наступление на широком фронте, подойдя к Риге, Двинску, Минску, Ровно, Тарнополю.
Россия оказалась плохо подготовленной к войне XX века, когда сражались огромные массы войск и важную роль играло их материальное обеспечение, в частности, техникой и боеприпасами. Теперь противоборствовали не просто армии, а государства как единое целое, включая промышленность и сельское хозяйство. Очень многое зависело от состояния глубокого тыла и общего руководства и страной, и действиями на фронте.
Тем временем служба Шапошникова шла своим чередом. Его перевели в штаб 12-й армии на должность помощника старшего адъютанта разведотдела. Летом 1915 года повысили по службе, назначив штаб-офицером при управлении генерал-квартирмейстера штаба главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта.
Осенью он перешел на более самостоятельную должность начальника штаба отдельной сводной казачьей бригады. Получил звание подполковника. В мае 1916 года вновь поднялся еще на одну ступень по служебной лестнице: стал начальником штаба 2-й казачьей Туркестанской дивизии.
К сожалению, об этом периоде его деятельности сведений слишком мало. Нет сомнений, что он по-прежнему проявлял инициативу, отличался отменной работоспособностью, мужеством и знанием дела. Обстрелянный в боях, проверенный в трудных ситуациях на фронте, а вдобавок имеющий хорошую теоретичес-
кую подготовку, он стал профессиональным военным, специалистом высокого класса.
Летом 1916 года Шапошников находился на Юго-Западном фронте, в Галиции, в должности начальника штаба 2-й казачьей Туркестанской дивизии. Бои шли с переменным успехом. Один из эпизодов этого периода позже был рассказан участником событий в документальном произведении. Приведем этот характерный эпизод с купюрами:
«Вечером я получаю приказ — идти в штаб. Под свист пуль я иду вместе с моим вестовым.
Я вхожу в землянку штаба полка.
Командир полка, улыбаясь, говорит мне:
— Малыш, оставайтесь в штабе. Адъютант в дальнейшем примет батальон. Вы будете вместо него.
Я ложусь спать в шалаше. Снимаю сапоги первый раз за неделю.
Рано утром я просыпаюсь от взрыва снарядов. Я выбегаю из шалаша.
Командир полка и штабные офицеры стоят у оседланных лошадей. Я вижу, что все взволнованы и даже потрясены. Вокруг нас падают снаряды, визжат осколки и рушатся деревья. Тем не менее офицеры стоят неподвижно, как каменные.
Начальник связи, отчеканивая слова, говорит мне:
— Полк окружен и взят в плен. Минут через двадцать немцы будут здесь. Со штабом дивизии связи нет. Фронт разорван на шесть километров.
Нервно дергая свои седые баки, командир полка кричит мне:
— Скорей скачите в штаб дивизии. Спросите, какие будут указания. Скажите, что мы направились в обоз, где стоит наш резервный батальон.
Вскочив на лошадь, я вместе с ординарцем мчусь по лесной дороге.
Раннее утро. Солнце золотит полянку, которая видна справа от меня.
Карьером я подъезжаю к высоким воротам. Здесь штаб дивизии.
Я взволнован и возбужден. Воротник моего френча расстегнут.
Фуражка на затылке.
100
Соскочив с лошади, я вхожу в калитку.
Ко мне стремительно подходит штабной офицер, поручик Зрад-ловский. Он цедит сквозь зубы:
— В таком виде... Застегните ворот.
Я застегиваю воротник и поправляю фуражку.
У оседланных лошадей стоят штабные офицеры.
Я вижу среди них начальника дивизии, генерала Габаева, и начальника штаба, полковника Шапошникова.
Я рапортую.
— Знаю, — раздраженно говорит генерал.
— Что прикажете передать командиру, ваше превосходительство?
— Передайте, что...
Я чувствую какую-то брань на языке генерала, но он сдерживается.
Офицеры переглядываются. Начальник штаба чуть усмехается.
— Передайте, что... Ну, что я могу передать человеку, который потерял полк. Вы зря приехали.
Я ухожу сконфуженный.
Я снова скачу на лошади. И вдруг вижу моего командира полка. Он высокий, худой. В руках у него фуражка. Седые его баки треплет ветер. Он стоит на поле и задерживает отступающих солдат. Это солдаты не нашего полка. Командир подбегает к каждому с криком и мольбой.
Солдаты покорно идут к опушке леса. Я вижу здесь наш резервный батальон и двуколки обоза.
Я подхожу к офицерам. К ним подходит и командир полка. Он бормочет:
— Мой славный Мингрельский полк погиб.
Бросив фуражку на землю, командир в гневе топчет ее ногой.
Мы утешаем его. Мы говорим, что у нас осталось пятьсот человек. Это не мало. У нас снова будет полк».
Позже Борис Михайлович стал командиром 16-го гренадерского Мингрельского полка, получив звание полковника. В приведенном отрывке из документального научно-художественного романа Михаила Зощенко «Перед восходом солнца» есть одна неточность: в то время Шапошников был еще подполковником. Повышение он получил уже в «переломном» 1917 году после Февральской буржуазной революции. Но тогда уже Первая мировая война в России приняла форму междоусобицы, называемой Гражданской войной. На фронте начали происходить события, свидетельствующие о развале государственной системы.
101
Борис Михайлович Шапошников — настоящий русский офицер — был не из тех, кто отрекается от воинской присяги. В начале 1917 года он находился на фронте. Сюда постоянно приходили сведения о происходивших в России событиях. У солдат изымали листовки с призывами прекратить войну, сбросить иго самодержавия. Были и другие прокламации: воевать с врагами, но за демократическую конституционную Россию.
Когда, встречая 1915 год, он три дня находился в Петербурге во время кратковременного отпуска, то успел повидать нескольких товарищей, посетить Мариинский оперный театр и убедиться, что столица живет своей привычной шумной, суетливой, а то и праздничной жизнью (тем более — в Рождество, Новый год). Не тогда ли у него, фронтовика, впервые возникло чувство той пропасти, которая разверзлась между теми, кто переживал тяготы и мучения, кто становился калекой и умирал на войне, и теми, кому эта война приносила барыши, а то и богатства, не мешая развлекаться и благоденствовать.
Он убеждал себя, что сражаются они на фронте не за этих мирских захребетников, тунеядцев, а за Отечество. Но миновал 1916 год, а моральное состояние солдат и даже офицеров заметно ухудшилось. Нередко обмундирование и пища были плохими, и все чаще поговаривали, что это — не случайно, что на бедствиях армии наживаются многие лихоимцы и окружение приближенного или даже друга царской семьи сибирского попа Григория Распутина.
С подобными подрывными слухами надо было бороться. И все-таки невольно закрадывалась мысль: не правда ли это? Вот, к примеру, артиллерийские снаряды доставляют в часть в ничтожном количестве.
Приходится выдавать их по два-три на орудие. В то же время немцы снарядов не жалеют, а жестокие обстрелы порой совмещают с газовыми атаками, когда дует западный ветер. И, к нашему несчастью, он бывает слишком часто.
Но и в глубоком тылу, в России, происходило что-то тревожное. Из городов и деревень приходили письма к офицерам и солдатам с жалобами на повышение цен, а то и нехватку промышленных товаров, продуктов. Все чаще бастовали рабочие на крупных предприятиях.
-То2~-
С осени 1915 года Николай II сместил с поста верховного командующего вооруженными силами великого князя Николая Николаевича и сам занял его место. Тем самым он брал на себя ответственность за поражения на фронте, которых становилось немало. Пребывая главным образом в своей Могилевской Ставке, он, по слухам, передоверил управление державой царице Александре Федоровне, женщине властной и не питающей уважения не только к русскому народу, но и правительству. Началась министерская чехарда.
Почему произошли решительные перемены в руководстве армией и страной в ту пору, когда и без того положение было нестабильным? Недаром говорится: коней на переправе не меняют. Никаких внятных объяснений происходящему официально не давалось. Написали, что расстроенное здоровье князя Воронцова-Дашкова заставляет его уйти с поста наместника на Кавказе, и вместо него назначается великий князь Николай Николаевич. А по слухам и домыслам главным инициатором перемен был Распутин. Он вообще превращался в демоническую фигуру — из простого опекуна и целителя царевича Алексея в вершителя судеб России. Понятно, людская молва склонна к преувеличениям. Но нет ли в ней немалой доли истины?
На заседании Государственной думы в конце 1916 года один из идеологов конституционных демократов, П. Милюков, гневно обрушившись на творимые безобразия, задал риторический вопрос: что это — глупость или измена?
Предполагался, пожалуй, ответ: отчасти глупость, отчасти измена. Депутат-юрист А. Керенский от имени партии трудовиков потребовал отставки всех министров, предавших свою страну. Член фракции октябристов В. Шидловский обвинил правительство в том, что оно намеренно создает дефицит продуктов питания, вызывая в столице голод, и тем самым провоцирует забастовки и мятежи для оправдания заключения сепаратного мира с Германией.
Подобные высказывания были запрещены к печати, но распространялись в листовках. По всем признакам для страны наступала трудная пора.
Грозно заканчивался октябрь 1916 в Петербурге. Два дня бастовали все заводы. Какими были требования рабочих, так никто и не знал. Возможно, пролетарии демонстрировали свою силу, сплоченность, решительность.
На Выборгской стороне толпа стачечников собралась у автомобильной фабрики «Луи Рено» с криками «Долой французов! Хва-
103
тит воевать!». Инженеров и директоров, вышедших на переговоры, закидали камнями. Раздались и револьверные выстрелы.
Вызвали полицию, а затем и взвод жандармов. Их оказалось слишком мало, чтобы разогнать толпу. На подмогу привели три-четыре батальона пехотинцев, расквартированных в ближайших казармах. Стражи порядка с шашками и револьверами двинулись на рабочих. А солдаты, зарядив ружья, сделали залп в полицейских и жандармов!
Тем временем подоспели казаки и врезались в строй пехотинцев. Началась рукопашная схватка, после которой солдат удалось загнать в казармы. Это было событие знаменательное: войска стреляли в полицейских.
В ноябре скончался Франц Иосиф I, император Австрийский, король Венгрии и пр., и пр. Никакого воздействия на течение войны уход из жизни престарелого (96 лет!) и сугубо формального владыки не оказал. Иное дело — отставка с поста председателя царского правительства Б. Штюрмера. Отношение в российских верхах к нему было неприязненным. Его подозревали в симпатиях к немцам и желании примирения с ними. Вместо него теперь был назначен А. Трепов, германофоб.
С удивительной быстротой доходили сообщения, предназначенные вроде бы только для царских приближённых. Говорили, что в конце ноября в Могилёв к императору прибыл Трепов. Он просил, умолял Николая II назначить вместо А. Протопопова другого министра внутренних дел, способного добросовестно и разумно выполнять нелегкие обязанности охраны общественного порядка в столь ответственный период, чреватый революционными потрясениями.
Однако император ответил, что ему следует соблюдать лояльность и облегчать задачу Протопопова. Трепов твердо и почтительно повторил свою просьбу — безрезультатно. Осталось ему только предложить собственную отставку, ибо его совесть не позволяет ему взять на себя ответственность за власть, пока остается в правительстве Протопопов. В ответ он услышал: «Александр Федорович, я приказываю вам исполнять свои обязанности с теми сотрудниками, которых я счел долгом дать вам».
Для Шапошникова было ясно одно: страна экономически не подготовилась к затяжной войне. Каким бы ни был царь, серьезные политические перемены, даже самые прогрессивные, в столь трудный период способны только усугубить ситуацию в государстве. Когда требуется напрячь все усилия, добиться победы или достойного мира, сохранить единство общества, целесообразней всего со-
104
хранить царское единовластие. Пожалуй, Николай II это понимает. Но тогда зачем ему было брать на себя прямую ответственность за положение на фронте? Ведь оно не вызывает оптимизма и подъема патриотических чувств.
Говорят, всему виной царица Александра Федоровна с ее властным характером, действующая под влиянием вполне еще молодого «старца» Григория. Самое удивительное, что даже в среде закоренелых и оголтелых сторонников монархии, черносотенцев, раздались голоса, как выразился лидер «Союза русского народа» В. Пуришке-вич, против «позорящих и губящих Россию темных сил». Какие это силы? Казалось бы, с позиций крайне правых — всяческие демократы. Ан нет! Речь идет о приближенных к царской семье: «Надо, чтобы и впредь недостаточно было рекомендации Распутина для назначения гнуснейших лиц на самые высокие посты. Распутин в настоящее время опаснее, чем был некогда Лже-Димитрий. Господа министры! Если вы истинные патриоты, поезжайте в Ставку, бросьтесь к ногам царя, имейте мужество заявить ему, что так не может дольше длиться, что слышен гул народного гнева, что грозит революция и темный мужик не должен дольше управлять Россией».
И это говорится открыто, всегласно, на заседании Думы. Выходит, темные силы группируются вокруг царя? Даже те, кто яростней других защищает неограниченное самодержавие, вольно или невольно Вскрывают его коренные недостатки.
В триаде «православие, самодержавие, народность» религиозная составляющая тоже начинает вызывать сомнения. Странная в связи с этим официальная установка на освобождение Константинополя от мусульман. Одновременная война с Германией и Турцией грозит нам полным разгромом. Вряд ли наши союзники — Франция и Великобритания — позволят России так укрепить свои позиции на Черном море с прямым выходом в Средиземное. А тут вновь довлеет Распутин. В царской семье почитают его едва ли не как святого и пророка, представителя российской глубинки и простого русского народа. Однако в народной среде мнение прямо противоположное, и его высказал Пуришкевич. Значит, знаменитая триада, на которой зиждется государство Российское, рассыпается на глазах.
Страну раздирали противоречия. В военное время важно единение всех сословий и партий. А тут одни призывают к мирному соглашению с Германией, другие — к войне до полной победы, третьи — к прекращению кровопролития без предварительных условий. Есть еще и четвертые, выступающие за поражение России в импе-
105
риалистической войне и свержение самодержавия. Их называют германскими агентами. Однако у них имеется немало сторонников из числа разного рода ультрареволюционеров.
31 декабря президент Соединенных Штатов Северной Америки Вильсон предложил правительствам воюющих держав сообщить свои взгляды на условия, которые необходимы для мирного соглашения.
Николай II, Верховный Главнокомандующий, обратился к сухопутным и морским войскам с манифестом, где, в частности, говорилось:
«Час мира еще не наступил. Неприятель еще не изгнан из занятых им областей, Россия еще не осуществила задач, поставленных этой войной, то есть овладения Константинополем и проливами, а также восстановления свободной Польши в составе всех ее трех частей.
Мы остаемся непоколебимы в нашей уверенности в победе. Бог благословит оружие наше: он покроет его вечной славой и даст нам мир, достойный ваших славных подвигов, мои славные войска, такой мир, что будущие поколения благословят вашу святую память».
30 декабря стало известно, что минувшей ночью убили Распутина. Казалось бы, сообщение обнадеживающее. Разрубили, по примеру Александра Македонского, замысловатый гордиев узел. В результате, возможно, лишь резче обозначились противоречия между самодержавием и народом. Распространились слухи о готовящемся дворцовом перевороте для спасения монархии, для замены слабовольного Николая II более значительным, разумным, последовательным царем (или регентом при малолетнем царевиче), пользующимся доверием народа.
Как относился к тому, что происходило в Отечестве, Борис Михайлович? Об этом остается только догадываться. Скорее всего он старался не углубляться в политические проблемы, исполняя свой воинский долг. Безусловно, у него складывалось впечатление, что в России наступает смутное время смятения умов, разброда и расшатывания и без того ослабленных государственных устоев.
Чтобы оценить общую ситуацию, придется обратиться к свидетельствам современников, раз уж отсутствуют воспоминания Шапошникова. Без понимания того, что происходило в 1917 году в России, нельзя судить о настроениях в той среде, к которой он принадлежал. Тем более что многие офицеры и генералы Генштаба год спустя оказались — и не случайно! — в рядах Красной Армии.
Вот почему есть смысл сделать отступление от конкретной биографии Шапошникова и восстановить, хотя бы отдельными штрихами, обстановку того поистине переломного периода в истории нашей страны. Ведь о нем за последние два десятилетия наговорили столько всяческих былей и небылиц, фантазий и отъявленной лжи, то есть необходимость внести в этот сумбур мнений какую-то ясность.
Глава 4
ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА
Максимилиан Волошин
Предреволюционные месяцы 1916—1917 годов в мемуарах современников обычно характеризуются как тревожные, пронизанные ощущением надвигающейся трагедии. Однако не всегда можно определить, когда возникло это ощущение: до или позже февральских событий.
Человеческая память выборочна и подвержена воздействию эмоций. После того как грянул 1917 год и затем началась Гражданская война, многие события предшествующего времени стали выглядеть по-иному, осмысливаться по-новому, так что вспоминалось не все, а преимущественно негативное, соответствующее последующей катастрофе.
Тем интересней обратиться к свидетельствам, которые относятся непосредственно к этим дням и были тогда же обнародованы. Вот некоторые выдержки из интересной книги В.П. Лапшина «Художественная жизнь Москвы и Петрограда в 1917 году» (1963). Слишком часто политики, увлеченные текущими делами и партийными скло-
108
ками, менее чутко воспринимают общественное мнение, чем деятели искусств или простые обыватели.
Со страной происходило что-то непонятное. Газеты пестрели тревожными сообщениями о несчастных случаях, распространении наркомании (тогда наиболее популярным наркотиком был кокаин), пожарах, убийствах, грабежах, забастовках. В конце ноября 1916-го «Петроградский листок» писал: «Надвигается несуразица. Пустыми, непонятными страхами пугает. Чьи-то рожи в сумерках корчатся, мерещатся».
Шла война, отдельные победы сменялись поражениями, но ничего окончательно не прояснялось, веры в разгром врага не было, да и трудно было понять, за что идут бои, тысячами ежедневно гибнут люди. Терялась вера в царя и правительство, тем более что царь чуть ли не ежедневно менял министров и премьеров. Власть демонстрировала свою беспомощность и растерянность; Совет министров стали называть «кувырк-коллегией»; распространялись слухи об измене в высшем руководстве и о том, что царь и царица находятся под влиянием «старца» Григория Распутина
То, что Распутин был выходцем «из низов», оскорбляло и возмущало аристократию (кроме очарованных им экзальтированных дам). Но и в народе верховенство Григория Распутина над царем воспринималось болезненно и скептически. То, что придворные могли толковать как сближение царя с простым народом, в народе понималось как унижение царской власти.
Война не только не объединила все социальные слои перед лицом общего врага, но, наоборот, еще больше разобщила — одним она принесла беды и страдания, для других она была выгодным предприятием.
А до войны экономически укреплявшаяся Россия испытывала мучительный идейный разброд. Впрочем, это касалось не только России, но и всей западной цивилизации. Удивительно верный прогноз на XX век (прежде всего на его начало) дал французский писатель и врач Макс Нордау в книге под недвусмысленным названием «Вырождение»:
«Мы изучили разнообразные формы, принимаемые вырождением, и истерию в искусстве, поэзии и философии. Главными проявлениями умственного расстройства наших современников в этой области служат: мистицизм как результат неспособности к сосредоточенному вниманию, ясному мышлению и господствованию над эмоциями, вызываемый ослаблением мозговых центров; эготизм (то же, что и эгоизм. —
109
ния чувствующих нервов, притупления воспринимающих центров, извращения инстинктов, желания доставить себе достаточно сильные впечатления и значительного преобладания органических ощущений над представлениями; ложный реализм, вызываемый туманными эстетическими теориями и выражающийся пессимизмом и непреодолимой склонностью к скабрезным представлениям и самому пошлому, непристойному способу выражения».
Все это он называл печальным обозрением «больницы, какую ныне представляет если не все цивилизованное человечество, то, по крайней мере, высшие слои населения больших городов». Тот же диагноз вполне подходит к концу XX века и началу XXI века, и это явно свидетельствует о какой-то всеобщей психической болезни, поразившей современную цивилизацию потребления.
Словно подтверждая выводы Нордау, русский сатирик Арк. Бухов писал в 1913 году:
Более остро и точно высказался Саша Чёрный:
Им подмечена та же духовная немочь, которая поразила и значительную часть современной творческой интеллигенции, удивительно бесплодной на подлинные произведения искусства и литературы, на новые открытия и концепции. Одна лишь существенная
110
разница: то, что прежде относилось к небольшой социальной прослойке, теперь характерно для широких масс интеллектуалов, служащих по разным ведомствам, включая науку.
Безверие и пустословие были представлены Сашей Чёрным как следствие разочарования в высоких идеалах, отсутствия цели в жизни, упадка воли:
На этом фоне особенно ярко выделялись те, кто твердо верил в партийные программы, предполагающие радикальные преобразования общества во имя светлого будущего. Пусть эта вера в будущее мешала им хорошо понимать настоящее и тем более прошлое, но у них были ясные цели (пусть даже иллюзорные, фантастические).
Критики революционных идеологий обычно подчеркивают, что ими была затронута лишь малая часть общества. Это так. Но даже если на сто таких, о которых написали Арк. Бухов и Саша Чёрный, был десяток целенаправленных и убежденных в верности своих идеалов, то именно этой небольшой активнейшей и целеустремленной части суждено было направлять общественные процессы.
Начавшаяся мировая война на некоторое время хотя бы формально сплотила общество и приглушила революционные страсти. Однако постепенно, продолжаясь без заметных успехов, хотя и без больших поражений, она становилась все менее популярной, а затем и ненавистной. В стране начался хлебный кризис, продажа товаров по «купонам», повышение цен. У магазинов выстраивались очереди, потому что во многих городах периодически ощущалась острая нехватка продовольствия, особенно хлеба.
Трудности, которые испытывал народ, вовсе не затронули наиболее обеспеченные слои населения. «В этом году, — писал в конце 1916-го “Петроградский листок”, — наш тыл остался без хлеба и мяса, но с шампанским и бриллиантами.
Рабочие, отдавая труд и здоровье отечеству, не находят, чем утолить голод, их жены и дети проводят дни и ночи на грязных мостовых из-за куска мяса и хлеба, и в то же время взяточники, блистая безумными нарядами, оскорбляют гражданское чувство пиром во время чумы».
Писательница Тэффи перечислила в фельетоне наиболее часто встречающиеся существительные и глаголы. Среди них были следующие: «Общество возмущается. Министерство сменяется. Отечество продают. Редактора сажают. Дороговизна растет. Цены вздувают. На печать накладывают печать. Рабочий класс требует. Пролетарии выступают. Власти бездействуют».
Ничего нет особенного в том, что граждане воюющей страны испытывают материальные затруднения, вынуждены переживать определенные лишения; естественно и то, что вводится строгая цензура. Кто не понимает, что приходится терпеть тяготы военного времени? А русский народ, как известно, один из наиболее терпеливых на свете.
Почему же тогда «общество возмущается»? Да ведь помимо всего прочего — «Отечество продают»! Спекулянты наживаются. Как писали петроградские «Биржевые ведомости» в начале февраля 1917 года: «Сотни, тысячи, а иногда и десятки тысяч рублей щедро швыряются к столу аукциониста». «В течение нескольких месяцев народились миллионеры, заработавшие деньги на поставках, биржевой игре, спекуляции. Пышно разодетые дамы, биржевики, внезапно разбогатевшие зубные врачи и торговцы аспирином и гвоздями». «Несмотря на высокие цены, которые продолжают все непрерывно расти, спрос на старинную мебель, фарфор, картины, бронзу и т.д. продолжает повышаться».
Столичный журналист Н. Брешко-Брешковский рассказывал в «Петроградском листке», что появились новые «ценители искусства» и покупатели художественных ценностей «от биржи, от банков, от нефти, от марли, от железа, от цинка, от всяких других не менее выгодных поставок. Лысые, откормленные, упитанные, с профилями хищников и сатиров, ходят они по выставке, приобретая не картину, не ту или иную хорошую вещь, а то или другое модное имя, не жалеют чересчур легко доставшихся денег и закупают картины целыми партиями».
(Не правда ли, словно вернулись те времена, и мы стали их свидетелями?) Подобные контрасты были отмечены многими, на эти темы велись бесконечные разговоры в очередях. Очереди превращались в общественные собрания и своеобразные митинги, где проходил негромкий, но жаркий обмен мнениями. Понятно, что разговоры и мнения были далеко не в пользу имущих власть и капиталы.
Знаменательно: в начале февраля 1917-го публика артистического петербургского подвала «Бродячая собака», привыкшая ко вся-
112
ким поэтическим вывертам, была шокирована хлестким выступлением Владимира Маяковского — «Вам!»:
Осенью того же года, вспоминал позже Маяковский, он в такт какой-то разухабистой музычке придумал две строки. «Это двустишие, — писал он, — стало моим любимейшим стихом; петербургские газеты первых дней Октября писали, что матросы шли на Зимний, напевая какую-то песенку:
Впрочем, этому Октябрьскому революционному перевороту предшествовала своеобразная временная смута периода Временного правительства.
Вызывает удивление тот факт, что Февральская буржуазно-демократическая революция свершилась без острых конфликтов. Произошло нечто редко случающееся в истории: верховная власть пала как бы сама собой, без государственного переворота, под гул огромных митингов, демонстраций и под редкие выстрелы.
Вряд ли можно сомневаться, что это свидетельствовало о необычайной слабости и малой популярности царской власти. Можно объяснять это тем, что успешно действовали агитаторы-революционеры. Но ведь и официальная пропаганда не дремала, не молчали и ярые приверженцы царя — черносотенцы.
113
Правда, контрреволюционная деятельность последних осуществлялась не столь решительно, без того масштабного террора, который культивировали некоторые революционные партии. Согласно исследованию современного историка С.А. Степанова: «В ходе первой русской революции (1905—1907 гг. —
Но все эти убийства вовсе не увеличивали популярности террористов среди населения. Скорее, наоборот, — вызывали настороженность, опаску, неприязнь, возмущение.
Была ли камнем преткновения война, малопопулярная в народе? Тоже — вряд ли. Хотя пропаганда военных действий велась значительно менее убедительно, чем агитация пацифистов. Вот, к примеру, что писал Федор Сологуб:
Понятно, что «мы» в данном случае вовсе не отражает мнение русского народа, который о войне, тем более захватнической, не мечтал. Ему не нужно было, чтобы российские дали — и без того неоглядные — стали еще шире.
Николай Гумилев постарался придать войне религиозный оттенок, как будто речь шла об отстаивании христианских святынь:
И хотя сам поэт был на фронте и проявил мужество, ничего величавого там не обнаружил. Нет, не совсем так. В «Записках кавалериста» он высказался: «Дивное зрелище — наступление нашей пехоты». И описал это наступление, которое видел издали с вершины холма: «Действительно, по слову поэта, нас призвали всеблагие, как собеседников на пир, и мы были зрителями их высоких зрелищ».
Ему даже было как-то невдомек, что происходило смертельное сражение, а не театральное зрелище; что здесь убивали и калечили
114
людей не понарошку. Приведя рассказ одного бывалого унтер-офицера, Гумилев сделал вывод: «Было бы дико видеть этого человека за плугом или у рычага заводской машины. Есть люди, рожденные только для войны». Быть может, такие люди и есть, но вряд ли они неспособны к мирному труду. Несравненно больше тех, кто значительно лучше чувствует себя у плуга или у станка, чем в шинели с винтовкой или за пулеметом. Тем более что у них есть семьи, о которых надо заботиться.
Когда прошла по войскам весть, что царь отрекся от престола, а затем произошла революция, солдаты-фронтовики в большинстве своем пожелали вернуться домой, ибо ожидался передел земли. Недаром в Государственную думу от крестьян проходили преимущественно эсеры с лозунгом «Земля — крестьянам!».
Учтем вдобавок, что по существу теряла смысл присяга, а среди солдат работали агитаторы-пацифисты. Это деморализовало армию, хотя Временное правительство приказывало вести войну до победы.
Все это вносило смуту в войска, провоцировало постоянные митинги. Но самым важным фактором полного духовного разлада в вооруженных силах стал пресловутый приказ № 1, опубликованный 2(15) марта 1917 года от имени Центрального исполнительного комитета Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Приказ был адресован конкретно Петроградскому гарнизону, хотя оказался распространенным по всей армии. Он вводил «демократические» порядки в войсках — типа самоуправления; нижние чины получали даже больше прав, чем офицеры.
Это был сильнейший удар по армейскому уставу, после чего многие части стали небоеспособны: взбунтовавшие солдаты избивали и расстреливали офицеров. Керенский издал «Приказ по армии и флоту», который вновь был направлен на «демократизацию» армейской субординации. Эти документы нанесли более мощный удар по российской армии, чем агитация большевиков.
Впрочем, мы несколько опередили события. Ведь волнения среди солдат начались раньше, еще до отречения Николая II. Волнения, начавшиеся в Петрограде во второй половине февраля, правительство попыталось подавить силой. Полиция и войска открывали огонь по демонстрантам. Но в конце февраля некоторые части стали переходить на сторону восставших. Теперь уже речь шла не об ограничении, а о свержении самодержавия. В общей смуте ясно обозначилась цель. Значит, действительно свершалась революция.
Как известно, вынужденное отречение Николая II было не абсолютным, упраздняющим самодержавие, а в пользу брата, вели-
115
кого князя Михаила Александровича. Обратим внимание на начало акта отречения: «Божьей милостью Мы, Николай II, император всероссийский, царь Польский...» Здесь показательна ссылка на милость Божью. Понятно, что такова форма. Но насколько она расходится с сутью ситуации. Получается, что государь лишился этой милости или пренебрег ею.
По всей вероятности, мало кто в те бурные дни обратил внимание на эту несуразицу. Но вряд ли она осталась незамеченной такими людьми, как Шапошников, не испытывавшими особого уважения к государю.
После того как великий князь Михаил не принял корону, участь самодержавия была окончательно решена. Казалось бы, в таком случае, когда рухнули многовековые устои государственности в России, должна была начаться невиданная смута, полное смятение умов и кровопролитные столкновения враждующих сторонников самых разных партий.
Действительно, начавшийся период более всего напоминал анархию: сильной централизованной власти уже не было (да и царская в конце концов сделалась слишком слабой), а было, можно сказать, ослабленное двоевластие Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. В этой ситуации местные выборные органы власти обретали решающее значение.
Приказ № 1, подписанный Соколовым, Нехамкесом и Скобелевым, по какой-то причине (нет ли тут «германского следа»?) получил значительно более широкое распространение и оказал свое негативное влияние и на действующую армию. Ослабевшие государственные скрепы грозили полным развалом всей России.
Вот как рассуждал на этот счет в марте 1917-го проницательный политик, посол Франции в России Морис Палеолог: «Французская революция начала с объявления Республики единой и неделимой. Этому принципу принесены были в жертву тысячи голов, и французское единство было спасено. Русская революция берет лозунг: Россия разъединенная и раздробленная (имеется в виду, по-видимому, реальная ситуация, а не конкретный лозунг, который тогда вряд ли провозглашался. —
Со всех сторон мне сообщают о сценах возмущения, об убийстве офицеров, о коллективном дезертирстве. Даже на передовой линии фронта группы солдат покидают свои части, чтобы отправиться посмотреть, что происходит в Петрограде или в их деревнях».
116
Морис Палеолог вел, можно сказать, хронику тогдашней русской смуты, в то же время стараясь осмыслить ее особенности. Полезно ознакомиться с его мнением на этот счет:
«1. Радикальное различие психологии революционера латинского или саксонского от революционера-славянина. У первого воображение логическое и конструктивное: он разрушает, чтобы воздвигнуть новое здание, все части которого он предусмотрел и обдумал. У второго оно исключительно разрушительное и беспорядочное: его мечта — воплощенная неопределенность.
2. Восемь десятых населения России не умеют ни читать, ни писать, что делает публику собраний и митингов тем более чувствительной к престижу слова, тем более покорной влиянию вожаков.
3. Болезнь воли распространилась в России эпидемически; вся русская литература доказывает это. Русские неспособны к упорному усилию. Война 1812 года была сравнительно непродолжительна. Нынешняя война своей продолжительностью и жестокостью превосходит выносливость национального темперамента.
4. Анархия с неразлучной с ней фантазией, ленью, нерешительностью — наслаждение для русского. С другой стороны, она доставляет ему предлог к бесчисленным публичным манифестациям, в которых он удовлетворяет свою любовь к зрелищам и к возбуждению, свой живой инстинкт поэзии и красоты.
5. Наконец, огромное протяжение страны делает из каждой губернии центр сепаратизма и из каждого города очаг анархии; слабый авторитет, какой еще остается у Временного правительства, совершенно этим парализуется».
В этих мыслях, пожалуй, есть доля истины. Русские, возможно, более эмоциональны, чем рассудительны, в отличие от обывателей Запада, более мечтательны, идеалистичны, а также склонны к анархии. Однако, несмотря на это, как показал дальнейший исторический процесс, граждане СССР оказались способны к упорнейшему труду и к достижению победы в тяжелейшей и затяжной войне.
Совершенно справедливо Палеолог опасался того, что распространение анархии приведет к распаду страны. «Что Россия обречена на федерализм, — писал он, — это вероятно. Она предназначена к этому беспредельностью своей территории, разнообразием населяющих ее рас, возрастающей сложностью ее интересов».
Так почему же держава не распалась? Почему безудержная анархия, отчасти узаконенная свыше, не привела к катастрофическим последствиям?
117
И каким образом удавалось сохранять порядок в огромных массах демонстрантов, которые периодически шествовали по улицам, останавливаясь для стихийных митингов? Сам Палеолог описал одно такое шествие — похороны жертв революции, состоявшиеся в конце марта (5 апреля по старому стилю):
«Сегодня с утра огромные, нескончаемые шествия с военными оркестрами во главе, пестря черными знаменами, извивались по городу, собрав по больницам двести десять гробов, предназначенных для революционного апофеоза. По самому умеренному расчету, число манифестантов превышает девятьсот тысяч. А между тем ни в одном пункте по дороге не было беспорядка или опоздания. Все процессии соблюдали при своем образовании, в пути, при остановках, в своих песнях идеальный порядок. Несмотря на холодный ветер, я хотел видеть, как они будут проходить по Марсову полю. Под небом, закрытым снегом и разрываемым порывами ветра, эти бесчисленные толпы, которые медленно двигаются, эскортируя красные гробы, представляют зрелище необыкновенно величественное».
И ведь это не блестяще организованный парад специально обученных войсковых частей, которые автоматически подчиняются своим командирам. Это — шествие стихийных толп народа, включая множество солдат, получивших самоуправление. Полное торжество анархии и в то же время — порядка!
Странно, что об этом не подумал Морис Палеолог. Поэтому он не мог себе представить, что революция в России может завершиться созданием великой державы. Напротив, по его словам: «Русская революция по существу анархична и разрушительна. Предоставленная самой себе, она может привести лишь к ужасной демагогии черни и солдатчины, к разрыву всех национальных связей, к полному развалу России. При необузданности, свойственной русскому характеру, она скоро дойдет до крайности: она неизбежно погибнет среди опустошения и варварства, ужаса и хаоса».
Через месяц, наблюдая происходящее в России, Палеолог записывает: «Анархия поднимается и разливается с неукротимой силой прилива в равноденствие.
Полиции, бывшей главной, если не единственной, скрепой этой огромной страны, нигде больше нет».
Что же творится в Петрограде в то время, когда полностью отсутствует эта самая «скрепа»? Вот свидетельство самого французского посла, наблюдавшего первомайскую демонстрацию:
«С утра по всем мостам, по всем улицам стекаются к центру шествия рабочих, солдат, мужиков, женщин, детей; впереди вы-
118
соко развеваются красные знамена, с большим трудом борющиеся с ветром.
Порядок идеальный. Длинные извилистые вереницы двигаются вперед, останавливаются, отступают назад, маневрируют так же послушно, как толпа статистов на сцене. Огромная площадь похожа на человеческий океан, и движения толпы напоминают движение зыби».
Приходит на память трагедия на Ходынском поле в Москве во время коронации Николая II. Катастрофа произошла несмотря на то, что порядок тогда поддерживала полиция. Как тут не вспомнить тезис: «Анархия — мать порядка!» Хочется задать вопрос: а кто же тогда отец? И ответ: самоконтроль при единодушии.
В этой петроградской разношерстной толпе людей сплотило пьянящее ощущение свободы. Казалось бы, если так, то все дозволено! Да, конечно. Но это еще не означает, будто люди в таком случае должны непременно превратиться в скотов, в тупое злобное стадо.
Морис Палеолог наблюдал вблизи поведение этой толпы: «Ораторы следуют без конца один за другим, все люди из народа: в рабочем пиджаке, в солдатской шинели, в крестьянском тулупе, в поповской рясе, в еврейском сюртуке. Они говорят без конца, с крупными жестами. Вокруг них напряженное внимание; ни одного перерыва, все слушают, неподвижно уставив глаза, напрягая слух, эти наивные, серьезные, смутные, пылкие, полные иллюзии и грёз слова, которые веками прозябали в темной душе русского народа. Большинство речей касаются социальных реформ и раздела земли».
Все тут очень реалистично. Вот только следовало бы сказать о
Пожалуй, этим объясняется основная причина того, что Февральская революция в России произошла без кровавых потрясений и яростных междоусобиц. Да и Октябрьский переворот, как известно, не отличался кровопролитием (кроме Москвы и еще ряда мест).
Анархия — это свобода. И когда народ достоин ее, он сохраняет порядок.
Разногласия между обществом и властью разрешились революционными переворотами, которые прошли на удивление просто, как-то естественно, с минимальным количеством жертв (на Ходынке погибло больше людей, чем в Питере во время Февральской
119
революции!). Значит, страна была готова к революциям и государственным переворотам; значит, анархия не обернулась всеобщим хаосом; значит, русский народ был достоин свободы.
Каждый из нас время от времени неявно или осознанно делает выбор, от которого зависит дальнейшая жизнь. Порой, казалось бы, мелочь: вышел из дома на десять минут позже, чем требовалось, заторопился и угодил под трамвай или пролетку. Вульгарный пример, но показательный.
Кто-то вздохнет: так уж ему на роду написано. Однако нигде никто никогда такой записи не делал. И на судьбу ссылаться бессмысленно (это же не античная трагедия). Человек сам задержался, торопился, оступился или был невнимательным. Никакой случайности или злой воли тут нет.
На фронте подобные ситуации возникают постоянно. Многое от тебя не зависит: может сразить шальная пуля. Однажды начальник штаба полка Шапошников с ординарцем поднялся на холм для рекогносцировки. И тут вдруг ударила по ним немецкая батарея.
И все-таки верно сказано: береженого Бог бережет. Опытного солдата или офицера пули словно облетают стороной. Чаще и быстрее других гибнут те, кто надеется на авось, на счастливый случай или теряют голову от страха.
Иногда приходится выбирать свой дальнейший жизненный путь — решительно и, возможно, бесповоротно. Как знать, что произойдет в результате? Подчас хочется отбросить бесплодные раздумья и поступить наугад — будь что будет!
Шапошников не позволял себе в таких случаях полагаться на судьбу. Безусловно, будущее не предугадаешь. С усмешкой вспоминал он анекдот из античных времен. Спросил некто у Сократа: «Посоветуй, жениться мне или нет?» «Как бы ты ни поступил, — ответил мудрец, — будешь раскаиваться».
Потому-то и не торопился с трудными решениями Борис Михайлович, чтобы не за что было себя упрекать. Пусть он ошибется, но не из-за оплошности, поспешности, лености ума, а по причинам, от него независящим.
Он находился в «бессрочном отпуске по болезни». Короче — уволился из армии. Да и есть ли теперь единые вооруженные силы России? Нет таких сил. Они начали разваливаться на глазах сразу
120
после того, как в марте 1917-го был опубликован приказ № 1 Центрального комитета Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов. Нижние чины получили право командовать командирами!
От такой демократизации впору было переходить из офицеров в солдаты. Во многих частях начались беспорядки. Не миновали они и славную Кавказскую гренадерскую дивизию, в которую входил его 16-й Мингрельский полк. С некоторыми офицерами взявшие власть солдаты расквитались жестоко: расстреляли. Миновала чаша сия Шапошникова по той причине, что старался он быть по старой суворовской традиции отцом для подчиненных, заботиться о них не только по обязанности, но и по расположению души.
Как тут не вспомнить Александра Васильевича Суворова, если 160-й гренадерский Мингрельский полк полтора века назад под его командованием сражался с турками, а в знаменитом швейцарском походе, преодолевая горные альпийские перевалы, штурмовал Чертов мост и Сен-Готард.
Стать командиром такого полка — большая честь. Но только, пожалуй, не в смутное время. Теперь к подчиненным надлежит обращаться — «товарищ». Легко ли к этому привыкнуть? А привыкать необходимо, иначе беды не миновать. Тогда и стал Шапошников частенько называть малознакомых однополчан «голубчик». Никто не возражал.
Однако без четкой субординации и строгой дисциплины воинская часть превращается в нечто подобное новгородскому вече. По всякому поводу собрания, митинги, обсуждения, разбирательства. А как быть, если придется воевать? Кто кого будет слушать? Кто станет отдавать приказы, а кто их выполнять? Воинская часть окажется небоеспособной.
И другой вопрос: за что воевать и с кем? Пока был царь, сражались с Германией и Австро-Венгрией во имя Отечества. Однако в конце октября Временное правительство быстро оправдало свое название, рухнув практически без сопротивления. Власть в Петрограде перешла к эсерам, коммунистам, анархистам. Чуть позже выяснилось, что верховодят так называемые большевики, бывшая фракция социал-демократической партии, возглавляемая Лениным.
Перемены докатились и до действующей армии. В декабре собрался съезд военно-революционных комитетов Кавказской гренадерской дивизии.
Свергли комдива и стали выбирать нового. Тут-то и прозвучало имя Шапошникова. Оказалось, что солдаты ему доверяют, признают в нем отца-командира.
Недолго довелось ему пребывать в этой должности. За месяц успел начать проверку снабжения, демобилизовать солдат старших возрастов, немного подтянуть дисциплину, терпеливо объясняя ее важность на примерах из собственного опыта боевых действий. Понемногу обстановка в части наладилась. Новые власти организовали снабжение. Но все еще не было ясности, что же произошло со страной и продолжится ли война. Среди солдат появилось немало агитаторов. Они сообщали о декретах нового правительства, обещавших землю крестьянам и мир народам.
То в одном, то в другом полку на собраниях звучало все громче: «Айда по домам!» Приходилось вмешиваться, выступать и убеждать, что новая власть не может обеспечить все сразу, требуется время, а если армия разоружится, то Россию захватят немцы. Мысли были просты и доходчивы. Он не подлаживался под солдатский жаргон, говорил спокойно и уверенно. Его слушали внимательно, уважительно, с пониманием.
Казалось бы, все складывается как нельзя лучше. Но тут ситуация разом изменилась. В Брест-Литовске на долгих мирных переговорах с германским командованием большевик Троцкий, нарком иностранных дел, выкинул невиданное коленце, провозгласив дипломатический принцип, достойный героев Салтыкова-Щедрина: «Ни мира, ни войны!» Мол, воевать не будем, армию демобилизуем, а мирный договор не подпишем.
Как это понимать? Внятный ответ дали немцы: отозвались на просьбу о военной помощи от Украинской Рады и ввели свои войска на территорию Малороссии. На всем Западном фронте началось немецкое наступление. Россия теряла свои земли и оказалась на грани полной капитуляции.
У офицеров, оставшихся в строю, настроение было подавленное. Никто не знал, что следует делать в такой непредвиденной ситуации. Отрекшись от престола, царь избавил их от прежней присяги. После свержения Временного правительства власть захватили большевики. Но что же они делают с Отечеством? Среди офицеров распространяется мнение, что после временной власти масонов руководить стали жидомасоны, засланные немцами и всемирной сионистской организацией в Россию для полного ее уничтожения. Что Троцкий — это Бронштейн, прибывший из Америки, а Ленина с его группой доставили в запломбированных вагонах через Германию, подобно болезнетворным бациллам, способным окончательно разложить рыхлый ослабленный организм бывшей Российской империи.
122
Где правда, а где ложь — разобраться невозможно. Нет сомнений: Троцкий предал армию и готов отдать Россию Германии. Но, говорят, главный у них не он, а Ленин. И он предлагает мир. Так ли это? Непонятно. Провозглашают. Вся власть Советам рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Ясно, что ни к чему хорошему для армии такие советы солдат не приведут, подрывая принцип единоначалия. Сегодня ты командир дивизии, а завтра по каким-либо причинам выгонят прочь или даже «поставят к стенке». Дивизия становится почти неуправляемой и небоеспособной. И так, по-видимому, происходит по всему фронту.
Борис Михайлович тяжело заболел. Возможно, от переживаний открылась язва желудка. Его положили в госпиталь. Но больничная палата не избавляла от тяжелых раздумий о судьбах Родины и себя самого.
Если большевики захватили власть, то почему? Неужели горстка, как поговаривают, жидомасонов смогла не только свергнуть Временное правительство, но и установить свое господство над всей страной? Такое возможно лишь в одном случае: за ними пошел народ, им поверили.
Но разве невозможен с их стороны хитрый ход: обманом овладеть Россией, чтобы силу ее и богатства отдать супостатам? Хотя Антанта поддерживала Временное правительство (напомним, что это французское слово означает буквально «согласие», а сам союз Великобритании, Франции и царской России оформился в 1904—1907 годах и объединил в ходе Первой мировой войны против германской коалиции более 20 государств, в том числе США, Японию, Италию), именно демократические буржуазные партии свергли царя. Значит, в любом случае — предательство интересов России.
Так неужели русский народ поддался на посулы проходимцев, международных авантюристов, питаемых немецким и американским или английским и французским капиталом? Если так, то народ обречен, а с ним и Отечество.
А вдруг все иначе и есть у народа интуиция, животное чувство, коего лишены образованные классы? Если он использует большевиков в своих собственных интересах, не сознаваемых безрассудной толпой, но воспринимаемых глубинным чувством самосохранения?
Мысль эта показалась интересной. И то сказать: разве когда-нибудь крупные исторические события свершались по воле отдельных людей? Разве Великая французская революция вспыхнула по воле Марата, Дантона, Робеспьера или еще кого-нибудь? Разве вели-
123
кую Февральскую революцию в России разжег Керенский или еще кто-то? Сырую поленницу одной спичкой не запалишь. Да и хоть целый коробок истрать.
Общественные бури — это стихия, крутые шквальные волны. А уж кто окажется на гребне, на самом виду — Наполеон, Керенский, Ленин — не столь уж важно. Они невольники событий, хотя в чем-то и направляющая сила. Нет, скорее — организующая. И если им удается организовать стихийный порыв масс, противостоять ему нет никакой возможности.
В начале 1918 года обстановка так и не прояснилась. Значит, участвовать в заговоре против большевиков по меньшей мере не своевременно. Но надо ли идти вместе с ними, поддерживать их? А если они — враги русского народа, предатели России?
И Борис Михайлович принял решение. Единственно, пожалуй, верное в такой ситуации: подал ходатайство об отставке, увольнении в запас по причине слабого здоровья. И отправился в северо-восточном направлении с конем и немудреными пожитками, пока не остановился весной в Казани, сняв комнату в номерах Бакарцева на Черноозерной улице.
Его зачислили секретарем в народный суд. И не пожалели: немногословный, аккуратный работник с почерком, правда, не каллиграфическим, но четким, разборчивым и быстрым.
Для Шапошникова время выбора затянулось. Каждый день он вновь и вновь обдумывал, как ему поступить. Бессрочный отпуск можно было прервать.
В газетах не прекращались призывы новой власти к бывшим офицерам вступать в Красную Армию для защиты Отечества и революции. Смущало упоминание о революции. Надо ли защищать ее завоевания? Кто теперь реально правит страной? Власть утверждает, будто правит народ. С этим невозможно согласиться, логика не позволяет. Всегда и везде разные группы приходили к власти и начальствовали над народом. Пусть в Североамериканских Соединенных Штатах выбирают правящую партию большинством голосов. Все равно она господствует, пусть даже по воле большинства.
Вопрос только в том, поддержит ли русский народ власть большевиков. Прошло без малого полгода. «Народ безмолвствует». А молчание, как известно, знак согласия.
Как долго продлится это молчаливое согласие?
124
Он снова и снова перечитывал призывы большевиков. Мерно вышагивал привычный путь от дома до суда. Один из народных судей как-то отвел его в сторону и спросил:
— Вы, товарищ Шапошников, из бывших офицеров?
— Полагаю, голубчик, вам это известно из моего личного дела. Офицером я был в царской армии. После революции солдатские депутаты избрали меня командиром дивизии.
— Да я это так, для начала. Не сочтите за обиду. Я бывший присяжный поверенный. Поверьте, я симпатизирую вам как хорошему работнику. Поймите меня правильно: вдруг командир дивизии стал простым секретарем. Некоторые товарищи (он оглянулся и тихо закончил), некоторые товарищи имеют к вам подозрения. И мне определенно понятны их сомнения. Почему кадровый военный не идет служить в Красную Армию? Или он затаился, ушел на дно, как говорят уголовные преступники? Не пойман — не вор, презумпция невиновности, так сказать. Однако революционная бдительность не дремлет и не оставит в покое подозрительный элемент. Вы меня понимаете? Кстати, в Красной Армии не брезгуют служить не только бывшие офицеры, но и генералы. Ну а как говорит Ленин, кто не с нами, тот против нас.
— Благодарю вас за беспокойство. Весьма тронут вашим участием. Вы абсолютно правы.
Действительно, пришла пора сделать выбор. Он и сам все сильней тяготился своим положением. Чего еще ждать? Вступать в заговор против новой власти? Чепуха. Уехать за рубеж, как это сделала год назад жена? Нет, кому он там нужен. Родина — здесь.
Заделаться архивариусом-летописцем города Глупова на манер Салтыкова-Щедрина? Занятных типажей предостаточно. Только вот поздновато начинать жизнь заново, осваивать писательское ремесло. Сейчас оставаться на родине имеет смысл только в одном случае: если зачислят в Красную Армию на офицерскую, по-старому, должность.
Недалеко, в Самаре, учрежден, как пишут, Приволжский военный округ. И начальником штаба там — бывший генерал-майор Пневский Николай Васильевич.
Кому адресовать письмо — ясно, как обратиться? Товарищ? Вульгарно звучит: они даже не знакомы. Полковник не имеет права так обращаться в официальном письме к генералу. Гражданин? Нелепо. Не гражданскому же лицу обращение. Нет, пусть знает, что обращается не «бывший», а не забывший свою честь и правила приличия.
125
Борис Михайлович твердым почерком поставил дату: 23 апреля 1918 г. и продолжил:
126
К сожалению, Шапошников не оставил никаких воспоминаний о том периоде, когда он обдумывал свое решение о вступлении в Красную Армию. Для любого кадрового офицера этот выбор тогда был необычайно трудным.
Гражданская война — совершенно особый вид вооруженного конфликта. Ее пространственные границы порой очень условны, так же как разделение фронта и тыла. Не только потому, что локальные столкновения могут происходить повсюду. Самое главное: успех или поражение в сражениях не так важны, как надежный тыл, отношение к армии народных масс.
В гражданских войнах основная разделительная полоса проходит по умам и сердцам людей. Соседи и родственники нередко становятся лютыми врагами. Происходят классовые, политические распри — междоусобица. Нарушаются социальные связи, единство общества. На какую сторону встать, чьи интересы защищать? И не голосованием, не демонстрациями, а ценой своей и чужих жизней.
Как профессиональный военный может зарабатывать себе на жизнь? Бывшим царским офицерам выбирать приходилось между «демократами», сторонниками конституционного устройства, свергнувшими самодержавие, и «пролетариатом», во главе которого стояли революционеры-экстремисты. Чем же могла быть для них привлекательной Красная Армия?
Тем, кто по каким-то причинам остался в Центральном районе Европейской России, проще всего было выбрать Красную Армию.
-"ш"-
Большевики, как выяснилось, по указанию Ленина установили мир с Германией, хотя и ценой немалых территориальных уступок. А белогвардейцы вроде бы действовали заодно с Антантой, явно вынуждены были считаться с интересами Англии, Франции, получая от них материальную и финансовую помощь. Получалось, что именно большевики, отстаивая независимость России, представляют интересы ее народов.
Но даже сознавая это, многие офицеры и генералы, обращаясь с просьбой принять их в Красную Армию, делали оговорку: готовы служить на Западном фронте. Они не хотели участвовать в братоубийственной гражданской войне. Для них не существовало принципиальной разницы между красными и белыми. Они хотели, можно сказать, «работать по специальности», не ввязываясь в политические «разборки».
У Бориса Михайловича, в отличие от них, выбор был принципиальный: без предварительных условий и оговорок. Он не собирался вступать в Российскую Коммунистическую партию (большевиков), что показали последующие годы. Скажем, М.Н. Тухачевский, став членом партии очень быстро, в 1918 году, сделал головокружительную карьеру. Почему Шапошников не поступил так же? У него тогда были бы прекрасные возможности для стремительного подъема по служебной лестнице.
Прежде всего, пожалуй, по той простой причине, что он не стремился к высоким должностям, не был карьеристом. Идеалы белогвардейского движения — восстановление помещичьего строя, власть буржуазии — его не устраивали. Правда, и к большевикам большого доверия не было; их лозунги выглядели агитками, а коммунистическое бесклассовое общество, отказ от государственной системы и всемирная революция больше всего смахивали на утопию, несбыточные мечтания.
Однако значительная часть народа, солдатской массы пошла за большевиками, эсерами, анархистами. Укреплялась власть сторонников Ленина, устанавливался порядок — жестокий, революционный, но все-таки порядок, противостоящий хаосу и полной деградации российского общества. Следовательно, такой была форма народовластия. А Шапошников с юности привык ощущать свою близость к народным массам, а не привилегированным слоям. Недаром солдаты избрали его командиром дивизии.
Он выбрал служение народу, а не партии. Был готов сражаться в рядах Красной Армии с белогвардейцами. С ними у него оказалось слишком мало общего.
128
Сейчас, в начале XXI века, после активной двадцатилетней антисоветской пропаганды и восторгов по поводу царской России, а особенно ее «высшего общества», может показаться странным, непонятным, а то и нелепым выбор полковника Шапошникова. Он, «белая кость», представитель цвета российского офицерства, порвал со «своими», перейдя на сторону «темных масс», разрушителей великой империи.
Но, во-первых, Шапошников никогда не считал себя избранным по рождению; не был дворянином и никаких титулов, естественно, не имел. Особого уважения к подобным людям не испытывал. Судил о человеке по его личным качествам и поступкам. Сам добивался всего трудом, знаниями, отличной службой.
Во-вторых, свергли царскую власть «демократы». Один из главных идеологов Белого движения В.В. Шульгин вместе с военным министром А.И. Гучковым, принимая принудительно-добровольное отречение Николая II, завершил свое обращение к царю так:
— Только отречение Вашего Величества в пользу сына может еще спасти отечество и сохранить династию.
Царевич Алексей править не мог, тем более в столь судьбоносный для страны момент. Николай II предложил престолонаследие брату своему Михаилу Александровичу. Однако в Совете, несмотря на предварительное согласие, разразился скандал: «Не хотим Романовых! Да здравствует Республика!»
В конце концов и князь Михаил отказался принять даже временное управление державой до окончания военных действий. Тогда в Петербурге проходили бурные манифестации против войны и самодержавия, в поддержку Республики и Советов. Началось двоевластие (Совета и Временного правительства) и разброд, завершившийся Октябрьским переворотом.
Зная все это, Шапошников пришел к выводу, что единственная законная власть, поддержанная значительной частью народа, установилась в Центральной России: власть большевиков во главе с Ульяновым-Лениным. Вопрос лишь в том, сможет ли она укрепиться и остаться на долгие годы?
Казалось бы, самое разумное решение — выждать еще некоторый срок, чтобы убедиться, не свергнут ли вскоре большевиков. Но это было бы малодушием, достойным жалкого приспособленца, а не боевого офицера. Вот почему он написал генералу Пневскому о своем желании служить в «новой армии». Он не назвал ее так, как было тогда установлено на основании декрета Ленина — Рабоче-
129
крестьянская Красная Армия (РККА). Ведь ни он, ни генерал не принадлежали ни к рабочим, ни к крестьянам.
Нам приходится обстоятельно разбираться в том, почему Борис Михайлович примкнул к красным. Во-первых, это было решение, определившее всю его дальнейшую жизнь. Во-вторых, за долгие годы антисоветской пропаганды большинству граждан России вбиты в рассудок и даже в глубины подсознания чудовищно извращенные представления о революционном 1917 годе, Гражданской войне, Ленине и большевиках (о Сталине — и говорить нечего!).
«Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений».
Приведя это высказывание видного масона В.Б. Станкевича, соратника Керенского, современный исследователь С.Г. Кара-Мур-за приходит к обоснованному заключению:
«Большевики, как вскоре показала сама жизнь, выступили как реставраторы, возродители убитой Февралем Российской империи — хотя и под другой оболочкой. Это в разные сроки было признано противниками большевиков, включая В. Шульгина и даже Деникина».
Поистине тогда разверзлась пропасть между царским, а затем буржуазным правительством, между «хозяевами жизни», привилегированными социальными группами и русским народом. В.В. Шульгин — политик и журналист — так выразил свои чувства на тот момент, когда «черно-серая гуща», преимущественно солдат и горожан, ворвалась в Таврический дворец:
«Сколько их ни было, у всех было одно лицо: гнусно-животнотупое или гнусно-дьявольски-злобное.
Боже, как это было гадко!.. Так гадко, что, стиснув зубы, я чувствовал в себе только одно тоскующее, бессильное и потому еще злобное бешенство.
Пулеметов — вот что мне хотелось. Ибо я чувствовал, что только язык пулеметов доступен уличной толпе и что только он, свинец, может загнать в его берлогу вырвавшегося на свободу русского зверя.
Увы — этот зверь был его величество русский народ».
Нынешние богачи, а прежде всего их интеллектуальные лакеи твердят с возмущением, будто Ленин провозгласил лозунг «Грабь награбленное!», тем самым призвав темную и жадную народную
130
массу наброситься на священную частную собственность. Тут и задумаешься: да разве не надо отнимать у бандитов, воров и жуликов награбленные ими богатства?
Необходимо! Так делается в любой нормальной стране, где у власти не находятся жулики, воры и бандиты.
Другое дело — как осуществлять реквизиции. На этот счет Ленин давным-давно дал ответ: «После слов “грабь награбленное” начинается расхождение между пролетарской революцией, которая говорит: награбленное сосчитай и врозь тянуть не давай, а если будешь тянуть к себе прямо или косвенно, то таких нарушителей дисциплины расстреливай».
А вот как объяснял происходивший стихийный бунт, грабеж, осквернение усадеб дворянин, глубоко ненавидевший буржуа:
«Почему дырявят древний собор?
— Потому что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой.
Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах?
— Потому что там насиловали и пороли девок; не у того барина, так у соседа.
Почему валят столетние парки?
— Потому что сто лет под их развесистыми липами и кленами господа показывали свою власть».
Учтем: пишет это не какой-то партийный агитатор, а поэт Александр Блок, родовая усадьба которого была разграблена. Другой великий русский поэт, из крестьян, — Сергей Есенин — высказался о Гражданской войне:
Итак, Борис Михайлович безоговорочно встал на сторону народа. Отвечая на его заявление, генерал Н.В. Пневский написал: «Прошу сообщить Шапошникову о согласии».
ДОСЬЕ ЭПОХИ-
В Приволжском военном округе Шапошникову не пришлось работать. Во второй половине мая его назначили на должность помощника начальника отдела Оперативного управления Высшего Военного Совета Республики (ВВСР), находящегося в Москве. Это учреждение было создано в марте 1918 года с целью формирования кадровой Красной Армии и организации обороны молодого Советского государства.
ВВСР явился, в сущности, возрожденной Ставкой Верховного главнокомандующего. В него входили: военный руководитель, его помощник, генерал-квартирмейстер с помощниками по оперативной части, разведке и др. Шапошников не случайно оказался на ответственном посту фактически без проверки, испытательного срока. Дело в том, что в руководстве ВВСР находились люди, знавшие его лично.
Военным руководителем был генерал-лейтенант Генштаба (царской армии) Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич. Он первым из крупных военачальников перешел на сторону Советской власти. Ничего удивительного: его младший брат Владимир в молодости стал марксистом, организатором подпольной печати, активно работал в Российской социал-демократической рабочей партии, примкнул к большевикам, был соратником Ленина и управляющим делами Совета Народных Комиссаров. Михаил Дмитриевич преподавал в Академии Генштаба, когда там учился Шапошников и одно время был у него руководителем группы.
Сокурсник Бориса Михайловича — Николай Александрович Сулейман, генерал-майор старой армии — занимал в ВВСР пост начальника Оперативного управления. Это он «степенный армеец», по характеристике Шапошникова, своим отличным докладом в академии посрамил другого выступающего — барона Врангеля.
В 1915 году, когда Борис Михайлович несколько месяцев служил в штабе Северо-Западного фронта штаб-офицером при управлении генерал-квартирмейстера, его начальником был Бонч-Бруевич. Сулейман тогда состоял при начальнике снабжения в том же штабе.
Помощником М.Д. Бонч-Бруевича на правах начальника штаба был Сергей Георгиевич Лукирский, бывший генерал-майор. С ним Шапошников был знаком с довоенного времени: тогда полковник
132
Лукирский возглавлял разведывательное отделение в штабе Варшавского округа.
Так уж получилось, что в руководстве Красной Армии очень быстро сформировалась группа высококвалифицированных опытных военных специалистов, готовых служить не за страх, а за совесть и более или менее хорошо знавших друг друга.
Несмотря на старания внутренней и внешней контрреволюции, в конце 1917-го и начале 1918 года никак не удавалось развязать крупномасштабную Гражданскую войну. Проходили только отдельные вооруженные выступления белогвардейцев. Советская власть укреплялась, боролась с хаосом в стране, наводила порядок. Она не собиралась упразднять государственную структуру и, как известно, приступила к созданию регулярной Красной Армии под руководством профессиональных военных.
И тут свою весомую лепту в разжигании кровавой междоусобицы внес Лев Троцкий, которого недаром называли «демоном революции». Конечно же, он был не одинок. Многие экстремисты из левых партий, в том числе марксисты, грезили о мировой пролетарской революции, вдохновленные ее победой в России, а также поддержкой трудящихся Запада.
Весной 1918 года едва ли не единственной пороховой бочкой, способной взорвать ситуацию и начать всеобщую смуту, был Чехословацкий корпус. Сформированный еще в царское время из австро-венгерских пленных чехов и словаков, желавших бороться за независимость своей родины, этот корпус после заключения Брестского мира погрузился в эшелоны и двинулся к Владивостоку, чтобы оттуда отправиться в Западную Европу и принять участие в военных действиях на стороне Антанты.
Полностью разоружиться этот корпус не пожелал. Совнарком пошел на уступки и передал через И.В. Сталина: «Чехословаки продвигаются не как боевая единица, а как группа свободных граждан, везущая с собой известное количество оружия для защиты от покушений со стороны контрреволюционеров».
И вдруг 21 мая многие Советы территорий, через которые продвигались чехословацкие эшелоны, получили телеграмму начальника оперативного отдела Наркомвоенмора С.И. Аралова: «По приказанию Троцкого предлагаю вам предложить чехословакам, находящимся в эшелонах, организоваться в рабочие артели по специальности или вступить в ряды советской Красной Армии». Затем последовало более решительное указание: «Предлагаю немед-
133
ленно принять срочные меры к задержке, к разоружению и расформированию всех эшелонов и частей чехословацкого корпуса».
Однако еще раньше чехословацкое руководство провозгласило корпус «составной частью чехословацкого войска, состоящего в ведении Верховного главнокомандования Франции» и его переход на содержание западных союзников. Тем самым Троцкий помимо всего прочего обострял отношения России с Францией, в то время как в апреле японцы высадили десант во Владивостоке.
Секретные приказы Троцкого стали каким-то образом известны командованию чехословацкого корпуса, которое приняло решение — оружия не сдавать, а при необходимости пробиваться на восток с боем. А Троцкий 25 мая издал приказ № 377, согласно которому все Советы были обязаны немедленно разоружить чехословаков под угрозой расстрела.
Подчеркивалось, что если в одном из эшелонов окажется хотя бы один вооруженный, все должны быть выгружены из вагонов и заключены в лагерь для военнопленных. (И это секретное распоряжение тут же стало известно чехословакам.)
28 мая Аралов направил Омскому военному комиссару телеграмму: «Троцкий приказал, его приказ по отношению к чехословакам привести в исполнение. Вам посылаются бронированные поезда из Москвы». Но и тогда Гражданской войны еще не было. Историк В. Лебедев писал: «Началась она с сызранского предательства». Под влиянием рабочих сызранский большевистский Совдеп пропустил через Сызрань эшелоны, заключив с ними договор. Но из Москвы летели грозные телеграммы Троцкого, и из Сызрани в тыл пропущенным чехословацким эшелонам был направлен сызранский гарнизон, усиленный подошедшими подкреплениями. Из Самары навстречу им шли сосредоточенные там многочисленные красные войска. Чехословаки попали в настоящую ловушку. Разбив в неравном бою под Липягами большевиков, чехословаки вступили в Самару». Там при их поддержке было создано правоэсеровское правительство — Комитет Учредительного собрания. Правоэсеровские крестьянские дружины окружили Ижевск и Златоуст, где начались антисоветские восстания. Активизировались уральские белоказаки Толстова, оживились разбитые большевиками оренбургские казаки Дутова. Деникин двинулся на Северный Кавказ. Краснов атаковал красных с юга. Был создан единый антисоветский фронт. Началась крупномасштабная Гражданская война.
В телеграмме, направленной Совнаркому 30 мая 1918 года, чехословаки справедливо возлагали ответственность за вооруженный
134
конфликт на Советскую власть, которая «в лице военного комиссара Троцкого вела переговоры с чехословаками неискренним способом, обещая делегациям чехословаков одно и отдавая местным Совдепам тайные распоряжения совсем другого рода».
Троцкий продолжал настаивать на своем, подчеркивая, что «остается во всей силе приказ о расстреле застигнутых с оружием в руках».
Для чего же он упорно способствовал разжиганию крупномасштабной Гражданской войны? Авантюрист и честолюбец, охваченный угаром вождизма и упоенный властью, он вел очень крупную политическую игру. Ему нужна была широкая арена для своих действий, в идеале — вся Евразия или даже весь земной шар. Пусть эта арена будет залита кровью и слезами, но зато она даст проявить во всем блеске его несомненные ораторские, публицистические и организаторские способности!
Правда, и в этом случае не исключены какие-то иные, потаенные причины.
Приходится уделять много внимания деятельности Троцкого: ведь он был с 14 марта 1918 по 30 декабря 1922 года наркомом по военным и морским делам, председателем Реввоенсовета РСФСР. В последние годы ему приписывают победу Красной Армии в Гражданской войне. Действительно, он тогда развил бурную деятельность. Его комфортабельный поезд, оснащенный типографией, постоянно передвигался по фронтам. Он осуществлял функции верховного комиссара, отчасти и прокурора: агитацию, пропаганду, надзор, жестокую расправу с провинившимися. За срыв военной операции, отступление с поля боя, а тем более бегство он порой приговаривал к расстрелу сотни человек.
Но разрабатывали планы военных действий, направляли движение всех войск, решали стратегические задачи штабные работники, военспецы, офицеры и генералы старой российской армии, а не он. На одном лишь энтузиазме войну не выиграешь.
Вот и Борис Михайлович Шапошников был среди тех, кто направлял действия Красной Армии, предугадывая маневры противника, по всем правилам военного искусства. Эта работа приобрела решающее значение начиная с лета 1918 года, когда Гражданская война разгорелась в полную силу.
Конечно, для кровопролитной междоусобицы созрели к тому времени объективные обстоятельства. В официальной советской историографии основной упор делали на внутреннюю контрреволюцию (выражавшую интересы буржуазии, помещиков, кулаков, круп-
135
ных промышленников и финансистов), подстрекаемую извне руководителями капиталистических держав. В антисоветской пропаганде звучат другие мотивы: мол, истинные патриоты России, отстаивали вековые устои, традиции, культуру Отечества. Они поднялись против «красной чумы», внедренной с Запада (припоминаются запломбированные вагоны с «германскими агентами»).
На мой взгляд, решающую роль в гражданской войне играет народ. Во всяком случае, так было у нас в России. Никакие призывы к восстанию, исходящие от марксистов-ленинцев, не нашли бы отклика в массах, если бы не сложилась революционная ситуация. Она определялась в значительной степени свержением самодержавия и развалом армии в результате Февральской буржуазной революции, «усталости» народа от войны и неприятия политики Временного правительства. Когда оно было свергнуто и установилась власть Советов, казалось бы, народ добился желаемого: самоуправления (отчасти анархического толка) при централизованном руководстве обновленной государственной системой.
Через несколько месяцев и выяснилось, что никакого улучшения жизни не произошло. Многие предприятия были закрыты, в городах ощущалась все более нехватка продовольствия. Назревали хлебные бунты. Город не мог предоставить деревне изделия легкой промышленности, технику или хотя бы твердую валюту в обмен на продукты питания. А менять их на сомнительные бумажные деньги, точнее денежные суррогаты, крестьяне не желали; предпочитали хранить излишки зерна до лучших времен.
Вот какое объяснение дано в фундаментальной энциклопедии «Гражданская война и военная интервенция в СССР» (М., 1983; главный редактор С.С. Хромов):
«В условиях разрухи и продовольственного кризиса саботаж кулаков срывал государственные заготовки хлеба и приводил к голоду в городах. Поэтому Советское правительство ввело
25—26 мая начался подготовленный Антантой
136
собников белогвардейцев. Гражданская война, снова вспыхнувшая благодаря прямому вмешательству Антанты, приобрела огромный размах, охватила всю территорию Советской России».
И все-таки корень зла, как мне представляется, не в происках Антанты, саботаже кулаков и активизации пособников белогвардейцев. Главное — народное разочарование в советской власти, неверие в ее возможности. Только этим можно объяснить гигантские масштабы российской междоусобицы. Она происходила на фоне глубочайшего морального и экономического кризиса. О нем можно судить уже по тому факту, что за годы Гражданской войны абсолютная убыль населения составила порядка 20 миллионов, из которых менее десятой части погибло в боевых действиях.
Вновь сошлемся на В.Б. Станкевича: «Масса вообще никем не руководится, она живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, которые вообще против всякой идеологии и организации». Добавим: существуют законы стихийной самоорганизации масс. О них писал ученый и мыслитель, князь и анархист П.А. Кропоткин в труде «Великая французская революция 1789—1793». В некоторые моменты этим неписаным законам более или менее соответствует определенная идеология. Этим объясняется успех большевиков, Ленина. Но когда политика правящей партии начинает вступать в противоречие с настроением масс, они восстают, бунтуют.
Итак, разгар Гражданской войны в России, судя по всему, объясняется прежде всего недовольством значительной части народа большевистской властью. Ну а пороха в огонь подсыпали и поборники мировой революции (типа Троцкого), и представители свергнутых «эксплуататорских классов», и зарубежные капиталисты, а также все те, кого не устраивала великая Россия в любых обличьях.
Так уж вышло, что летом 1918 года перед Шапошниковым снова встал вопрос: чью сторону принять? Правда, он уже присягнул на верность советской власти. Но, может быть, это — роковая ошибка, которую еще не поздно исправить? Был еще один очень важный аспект: он работал с многочисленными секретными и совершенно секретными документами; ему полностью доверяли большевики, но наверняка и тайно присматривали за ним как за «классово чуждым элементом». Хотя главным для него стало, по-видимому, неприятие идеологии Белого движения, поддержанного иностранными державами.
Жизнь убедительно доказала, что ни Ленин, ни большевики в целом не являются германскими агентами. Считать их ставленника-
137
ми международного сионизма тоже не было веских оснований. То, что в советском руководстве избыток евреев, объяснялось просто: в царской России их относили как бы к людям «второго сорта», определяли черту оседлости. Многих из них это оскорбляло, возмущало, а потому они с энтузиазмом поддержали революцию. К тому же у них ярко выражена национальная солидарность, характерная для малого народа.
Не исключено, конечно, что часть из них заражена национализмом и поддержана мировым сионизмом. Но даже в таком случае они вынуждены считаться с волей русского народа — иначе он их сметет. И дело тут не в антисемитизме, а в инстинкте самосохранения и свободы великой нации, еще не утратившей чувства собственного достоинства.
Примерно так, пожалуй, рассуждал Шапошников, окончательно решив служить в Красной Армии, навсегда отбросив всякие сомнения.
Первыми восстали против Советской власти донские казаки. В царское время они находились на особом, привилегированном положении: за воинскую службу (до 36-летнего возраста) получали 30 десятин земли. А в условиях плодородного юга России это немалое богатство. В отличие от большинства крестьян многие казаки были зажиточными хозяевами.
Сразу же после Октябрьского переворота 1917 года генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин (выпускник Академии Генштаба, участник 1-й мировой войны), избранный атаманом Донского казачества, поднял мятеж. Его поддержали приехавшие на Дон видные военачальники генералы от инфантерии (высший пехотный чин) Михаил Васильевич Алексеев и Лавр Георгиевич Корнилов. В декабре 1917-го они объединились в «триумвират», возглавив Донской гражданский совет. Сравнительно легко им удалось захватить почти весь юг Европейской России. Однако так же быстро их войска потерпели поражение.
Советская власть была восстановлена почти на всей данной территории. В конце января 1918 года Каледин сложил свои полномочия и застрелился.
Безусловно, руководители мятежа просчитались, надеясь на поддержку значительного числа казаков Дона и Кубани, а также
-Тзв"- бывших царских офицеров. Казалось бы, у них для этого были все основания. Во время мировой войны донское казачество выставило 60 конных полков, 126 отдельных конских сотен, 6 пеших батальонов, 37 батарей, 5 запасных полков — свыше 100 тысяч человек. Царская армия в 1917 году насчитывала 133 тысячи офицеров. Если бы половина вооруженных казаков и царских офицеров присоединились к мятежникам, им удалось бы разгромить большевиков.
Однако Добровольческая армия, состоявшая в основном из офицеров, в ту пору насчитывала не более 3 тысяч человек. Казаков тоже было сравнительно немного. Как позже признал Алексеев: «Идеи большевизма нашли приверженцев среди широкой массы казаков».
Ситуация изменилась весной 1918 года. Казаки убедились, что Советская власть вовсе не гарантирует им полную самостоятельность и материальное благополучие. Теперь уже богатых казаков поддержали середняки. В апреле началось новое, более крупное восстание. Генерала Краснова избрали атаманом Всевеликого войска Донского. Немцы, захватившие «независимую» Украину (гетман П.П. Скоропадский был лишь формальным правителем «Украинской державы»), обеспечивали эту армию оружием.
Вскоре Советская Россия оказалась в труднейшем положении. На западе, юге, востоке начались боевые действия. Но и внутренняя обстановка внушала тревогу. Как пишет французский историк Н. Верт:
«По официальным советским данным, летом 1918 года в районах, находившихся под контролем большевиков, из-за политики продразверстки, которая велась продовольственными отрядами и комитетами крестьянской бедноты, созданными в июле, произошло 108 “кулацких бунтов”.
Разворачивалась настоящая партизанская война, свидетельствующая о возобновлении вечного конфликта между двумя общественными силами, на которые делилась русская нация: деревня выступила против города, а город — против деревни. После революции было столько же крестьянских бунтов, сколько и до Октября.
Силы, оппозиционные большевикам, были очень неоднородны. Они боролись как с большевиками, так и между собой. Левые эсеры не имели ничего общего со сторонниками Савинкова, а самарский Комуч (Комитет членов Учредительного собрания. —
139
Москвы. Украину захватили немцы, Дон и Кубань — Краснов и Деникин, Ярославль — Савинков. Армия русского народа, собранная Комучем, занимала территорию вплоть до Казани, белочехи перерезали Транссибирскую магистраль. 30 августа террористическая группа (савинковского толка) убила председателя петроградской ЧК Урицкого, а правая эсерка Каплан тяжело ранила Ленина. К внутренней оппозиции прибавилась вскоре иностранная интервенция».
В столь тяжелое время Шапошников продолжал напряженно работать в штабе Высшего Военного Совета Республики, который в начале июня перебрался в Муром. 6—7 июля в Москве произошел мятеж левых эсеров. «Одновременно белогвардейцы пытались захватить Муром, — писал маршал Советского Союза М.В. Захаров. — Разоружив немногочисленную охрану штаба, собрали всех сотрудников. Они говорили красивые слова о священном долге офицерства, о спасении гибнущей России, но ни сочувствия, ни поддержки не встретили. Сулейман, Шапошников и их коллеги категорически отказались присоединиться к ним, сообщив лишь, что генерал Бонч-Бруевич выехал в Москву и высылает сюда войсковую часть. Главари муромских мятежников, испугавшись возмездия, поспешили покинуть город, а местные их приверженцы попрятались в купеческих домах».
Мне не удалось обнаружить документальные данные об этом событии. Возможно, это была попытка образумить профессиональных военных, вставших в ряды Красной Армии, показать опасность и безнадежность их положения. Не исключено, что акцией руководили те, кто лично знал Шапошникова и Сулеймана. Мятежники вряд ли, конечно, попрятались в купеческих домах, где их легко было арестовать. Скорее всего они не беспокоились о том, что бывшие царские офицеры выдадут их властям.
Тем временем все антисоветские силы готовились к решающим сражениям. На восточном фронте предполагались сокрушительные удары по трем основным направлениям: из Екатеринбурга на Пермь и Вятку; Поволжская армия, захватив Казань и Нижний Новгород, должна была соединиться с северной группой, а также с войсками Антанты и двинуться на Москву. Ударами на Вольск и Саратов устанавливалась связь с донскими белоказаками.
Подобные планы, казалось бы, могли реализоваться лишь при участии огромных воинских формирований. А с обеих сторон действовали армии, насчитывавшие всего лишь десятки тысяч штыков и сабель, не более двухсот орудий. И это на фронте общей протя-
140
женностью около 2000 км! В таких условиях было особенно важно располагать данными разведки о передислокации, передвижении, численности войск противника и предусматривать его намерения.
На первом этапе августовских сражений преимущество оказалось на стороне белых, которые нанесли красным упреждающий удар. Им удалось 7 августа взять Казань, где находилась половина золотого запаса Советской Республики. Ситуация в тылу красных резко осложнилась, когда в тот же день в Ижевске и Воткинске под руководством бывших офицеров «Союза фронтовиков» вспыхнул мятеж. Силы у мятежников были немалые: около 25 тысяч штыков и сабель, 25 орудий, свыше 100 пулеметов.
Обострение военных действий против молодой Российской республики и создание регулярной Красной Армии потребовали более оперативного командования и организации чего-то подобного бывшему Генеральному штабу. Высший Военный Совет был преобразован в Революционный Военный Совет Республики. Находившемуся при нем полевому штабу требовалось решать целый комплекс ответственных задач:
составление стратегических планов по заданиям Главного командования, разработка директив и оперативных заданий фронтам, передача в войска распоряжений Главкома, обеспечение управления войсками, руководство эксплуатации железных дорог театра военных действий;
составление периодических докладов о стратегическом положении на фронтах, ежедневных оперативных сводок;
учет вооруженных сил и группировки их на фронтах; сбор и обработка сведений о вооруженных силах противника; разрешение морских оперативных вопросов; разработка заданий по военно-топографическим съемкам, сбор и систематизация военно-статистического и географического материала;
составление и издание обзоров военных действий; ведение переписки с НКИД по дипломатическим вопросам.
Шапошников до ноября возглавлял в Полевом штабе РВСР отделение разведки. К нему поступало множество сведений разной степени достоверности со всех фронтов, перехваченные сообщения неприятеля. Требовалось понять замыслы противника и с предельной точностью определить расположение его главных сил и резервов, огневую мощь, передислокацию частей.
По многим литературным произведениям, документальным и художественным фильмам, воспоминаниям современников Гражданская война выглядит, как стихийные столкновения отдельных
141
подразделений кавалерийских лавин. Красная Армия представлена именно как рабоче-крестьянская, где главную роль играли народные вожди, лихие рубаки, самородки типа Чапаева, Котовского, Будённого, Ворошилова. Но когда просматриваешь архивные материалы Полевого штаба РВСР, то складывается другое впечатление.
Не знаю, как в лагере белых, а в штабе красных разрабатывали стратегические планы военных операций на основе анализа разведданных, представленных в виде оперативных сводок. В них на специальных бланках приведены с указанием конкретных дат сведения о противнике на каждом фронте. Оценена степень достоверности информации: основана ли она на точно установленных фактах или на слухах.
В ряде случаев, когда предполагается вмешательство иностранных войск (например, белофиннов или белополяков), приведены данные о них, а также об экономической и политической ситуации в этих странах. Судя по всему, такая структура оперативных разведсводок была установлена по инициативе Б.М. Шапошникова. Подобные документы с приложением соответствующих карт служили важнейшим исходным материалом для планирования военных действий.
В ноябре того же года его назначили старшим помощником заведующего особым делопроизводством военного отдела Высшей военной инспекции РСФСР. Это было понижение по службе (с поста начальника разведывательного управления Полевого штаба республики). Скорее всего у него не сложились деловые отношения с Нар-комвоенмором Л. Троцким. У Шапошникова был принцип: не вступать в пререкания с начальником, стараясь доходчиво объяснить ему свою точку зрения. В том случае, когда от его рекомендаций отмахивались, он просил перевести его на другую работу.
Новое место службы не соответствовало его квалификации и военной специализации. Поэтому в марте 1919 года его перевели в штаб Наркомвоенмора Украины Н.И. Подвойского — первым помощником начальника. Тогда он сотрудничал с К.Е. Ворошиловым, который входил в состав украинского правительства, командовал войсками Харьковского военного округа, руководил военными действиями — вместе с А.Я. Пархоменко — против банд Н.А. Григорьева.
Этот главарь контрреволюции на Украине (бывший штабс-капитан, участник Первой мировой войны) служил у гетмана Скоро-падского, а в конце 1918 года присоединился к петлюровцам. Когда они 2 февраля 1918 года потерпели поражение, он перешел на сто-
14?,
рону Красной Армии, участвовал в освобождении Николаева, Херсона и Одессы от интервентов.
Идеология большевиков, а также дисциплина, укреплявшаяся в Красной Армии, его не устраивали. Ему по нраву была вольница типа махновской. Возможно, он полагал: время советской власти заканчивается, близка в Великороссии победа белогвардейцев, поэтому на Украине пора наводить свой порядок. В мае 1919 года он возглавил контрреволюционные выступления под лозунгами: «Власть Советам народа Украины без коммунистов», «Украина для украинцев», «Свобода торговле хлебом» и т.п. У него была целая армия: 20 тысяч человек, 700 пулеметов, свыше 50 орудий, 6 бронепоездов. Они захватили значительную часть Херсонской и Екатеринославс-кой губерний.
Против них приходилось вести крупномасштабные боевые действия. Опыт Шапошникова, досконально знающего штабную работу, оказался как нельзя кстати. Летом армия Григорьева потерпела сокрушительное поражение. Сказалось и то, что григорьевцы развязали террор, грабили склады, проводили массовые репрессии, погромы, расстрелы. В этом отношении махновцы были значительно дисциплинированнее, умели сохранять хорошие отношения с местными жителями, не грешили тупым национализмом (у них были две еврейские роты).
В июле с Григорьевым было покончено. Однако этот успех был локальным. Воспользовавшись тем, что на разгром григорьевщины были отвлечены значительные силы Красной Армии, Деникин овладел Крымом, взял Царицын. Началась подготовка наступления на Москву. Чтобы сорвать его, руководство Красной Армии запланировало контрнаступление.
Деникинская разведка тоже не дремала. Она получила сведения об этих планах. 10 августа началась дерзкая операция. 4-й Донской конный корпус генерала К. К. Мамонтова (6 тысяч сабель, 3 тысячи штыков, 12 орудий, 7 бронепоездов, 3 бронеавтомобиля) прорвал фронт обороны красных и двинулся в рейд по их тылам. Вскоре белоказаки захватили Тамбов, затем Козлов.
На этот раз главный штаб белой армии оказался оперативней и прозорливей, чем Полевой штаб РВСР, где как раз шла смена кадров. Вместо М.Д. Бонч-Бруевича назначили Павла Павловича Лебедева — из дворян, участника Первой мировой войны, генерал-майора, вступившего добровольно в Красную Армию. В мае-июле 1919 года он был начальником, а затем временно исполнял обязанности командующего войсками Восточного фронта, разра-
143
батывал и проводил операции по разгрому войск Колчака. Главнокомандующим вооруженными силами республики стал Сергей Сергеевич Каменев (участник Первой мировой войны, полковник Генштаба, также добровольно перешедший на сторону народовластия).
По их инициативе Б.М. Шапошникова в августе вернули в Полевой штаб в Разведывательное отделение. Тем временем продолжался рейд бригады Мамонтова по тылам красных; белогвардейцы готовились к решающему наступлению, согласованному с представителями Антанты.
Директиву о походе на Москву Деникин отдал 3 июля. Он решил нанести главный удар по линии Курск—Орел—Тула. Рейд Мамонтова проходил на восточном фланге — от Урюпинска на север с поворотом на запад. По-видимому, такой маневр имел основной целью дезориентировать руководство Красной Армии, заставить его направить крупные армейские силы на разгром вторгшейся группировки. Тогда был бы обеспечен успех в направлении главного удара.
Отчасти замысел удался. Правда, против Мамонтова действовали в основном специально организованные части. В середине сентября в его корпусе из 9 тысяч человек осталось лишь 2 тысячи. Тем не менее Добровольческая армия Деникина перешла в наступление и вклинилась далеко на север.
6 октября конный корпус генерала А.Г. Шкуро занял Воронеж; через неделю пал Орел. Но для дальнейшего наступления уже не хватало сил. Инициатива постепенно переходила к Красной Армии. В Полевом штабе учли «передовой опыт» белогвардейцев, активно использовавших кавалерию для крупного рейда в тылу противника. Еще 14 сентября был сформирован конно-сводный корпус под командованием Б.М. Думенко. А два месяца спустя была создана Первая конная армия С.М. Будённого.
В октябре 1919 года Шапошникова назначили начальником Оперативного управления. В связи с этим обратим внимание на такой факт: 12 декабря в Полевом штабе образовано информационно-историческое отделение. Судя по всему, сказалась инициатива Бориса Михайловича. Хотя основная его работа была непосредственно связана с проведением боевых операций.
«Едва ли нужно доказывать, — писал М.В. Захаров, — как много дел было у начальника Оперативного управления и какая требовалась выдержка, чтобы в тревожное время трезво оценивать поступающие с фронта донесения, деловито взвешивать все “за” и
144
“против”, находить правильные предложения для оперативных директив, приказов, распоряжений, налаживать контроль за их выполнением. Шапошников сохранял спокойствие и работал самозабвенно».
Несмотря на огромный объем текущих дел (оперативные сводки, распоряжения, боевые приказы, указания о передислокации войск, графики маршрутов, схемы операций с пояснительными записками и т.д.), он написал целый ряд теоретических статей, обобщающих опыт прошлых войн и затрагивающих актуальные проблемы стратегии в Гражданскую войну. В специальном журнале «Военное дело» он опубликовал в 1919—1921 годах 20 работ, главным образом обзоры боевых действий Красной Армии за определенные периоды. Кроме того: «Очерки из действий русской конницы в мировую войну», «Миражи и действительность», «Рейды конницы», «Конные массы», «Милиционная конница», «Первые боевые шаги маршала Пилсудского», «Польская армия», «Современное значение конницы и ее задачи», «Конные массы на фланге армии», «Армейская конница в маневренной войне», «Конница в гражданской войне».
В конце 1922 года он написал книгу «Конница. Кавалерийские очерки». Казалось бы, столь пристальный интерес к данной теме выявляет в нем ретроградного стратега, не желающего замечать, говоря словами Сергея Есенина, «что живых коней заменила стальная конница». В действительности дело обстоит иначе. Шапошников прежде всего имеет в виду реальную ситуацию того времени: «Техника еще не в состоянии всецело заменить конницу», когда широко использовалась конная тяга в обозах, артиллерии, в тылу. Наиболее эффективно действовала конница в разведке.
Призыв Троцкого «Пролетарий, на коня!» был своевременным, но поначалу голословным, ибо Красной Армии не хватало сильных выносливых боевых коней (Украина и Юг России находились в руках врагов). Отчасти этим объясняются успехи белой армии, наступавшей с юга, из степных казачьих районов. В результате крупного наступления Красная Армия смогла пополнить и качественно улучшить конный состав. Шапошников убедительно обосновал значение мобильных конных корпусов в Гражданской войне. По-видимому, эти идеи произвели впечатление на Троцкого. В речи 25 октября 1921 года на встрече с командным составом Московского гарнизона он выдвинул новый лозунг: «Пролетарий, почисти коня!». Странное, надо заметить, указание. Тому, кто умеет
145
обращаться с лошадью, оно бессмысленно. А неумех в конницу зачислять и вовсе нелепо.
Отметим, что и первый и второй призывы Троцкого, приведенные выше, Борис Михайлович счел нужным опубликовать в своей книге «Конница». Не исключено, что так было сделано для налаживания деловых отношений с Львом Давидовичем после предыдущих конфликтов. Но это, конечно, мелкий штрих. Основная задача Шапошникова — распространить опыт войны среди молодых красных командиров.
Одно из его положений (возможно, учитывающее провал наступления армии Тухачевского на Варшаву, о чем речь будет далее): «Главное — не разработать блестящую операцию, а учесть все обстоятельства при ее проведении». В частности, он привел пример действий конных корпусов белых (Павлова) и красных (Будённого) на Северном Кавказе.
Генералу А.А. Павлову было приказано обрушиться на фланги и тылы Красной Армии. Стараясь использовать эффект неожиданности и непредсказуемости маневра, белогвардейская конница передвигалась восточнее Ростова по безлюдной местности. Шел февраль 1920 года, в степи стояли холода, порой налетала вьюга. Трудности похода не оправдывались уже потому, что руководство Красной Армии узнало о нем, предприняв контрмеры (по-видимому, хорошо сработала военная разведка, организованная Шапошниковым). Конница Будённого тем временем шла южнее, в значительно более благоприятных условиях — от селения к селению.
Третьего февраля корпус Павлова разбил дивизию Г.Д. Гая (Бжишкяна) и направился на Ростов. К тому времени он потерял примерно половину своего состава (от 10—12 тысяч осталось 5,5), преимущественно обмороженными или замерзшими. Все-таки 7 февраля они взяли Ростов. Тем не менее их рейд завершился полной катастрофой. Выйдя на соединение со своими главными силами, они вновь 4 дня шли по безлюдным степям, порой не имея даже топлива для костров. Конница Будённого ударила по ним с тыла. Обессиленные кони белых могли продвигаться только шагом, а люди, деморализованные и уставшие, не могли оказать сколько-нибудь серьезного сопротивления. А тут еще подоспел конный корпус Дубенко.
Шапошников подробно рассказал об этом эпизоде Гражданской войны, потому что сам принимал непосредственное участие в разработке операции по уничтожению кавалерийской группы Павлова.
146
-1 МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ
В обзоре боевых действий Красной Армии за период с 1 декабря 1919 до 25 ноября 1920 года Шапошников писал:
«Начало отчетного периода застает Красную Армию ведущей с чрезвычайным напряжением борьбу на бесконечном кольцевом фронте. В то время как на Восточном фронте и на правом фланге Западного фронта мы были близки к тому, чтобы пожать плоды разгрома Колчака и Юденича, на Южном и Юго-Восточном фронтах происходили решительные события, долженствовавшие предрешить исход борьбы с сильнейшим представителем отечественной контрреволюции — Деникиным.
Что же дал нам год усиленной боевой деятельности?.. На всех фронтах мы покончили с отечественной контрреволюцией, разбив на полях ее организованную открытую боевую силу. Последовательно были разгромлены Юденич, Колчак, Миллер, Деникин и, наконец, Врангель. Победы Красной Армии предотвратили выступление некоторых мелких государств, облегчив тем общую стратегическую обстановку. Международное значение Советской Республики в качестве политического фактора выросло настолько, что договор с нею стал обязательным для благополучного существования ее соседей, т.е. существование Советской республики признано законным капиталистическими государствами.
Разгром врагов Советской России дал нашему рабоче-крестьянскому государству новые огромные территории, приобщив к всетя-готеющему центру их естественные богатства и средства производства. Мы воссоединили с РСФСР 8 457 650 кв. верст территории с 53 949 000 жителями. Мы получили возможность экономического возрождения».
Представьте себе: во время тяжелейшей трагической междоусобицы Советская Россия значительно увеличила свои пределы, а ее население приросло почти на 54 млн человек. Теперь сравните: нынешняя Российская Федерация потеряла (!) примерно столько же территории и вдвое больше населения. Причем народ в так называемых независимых (конечно же — от единства с Россией при полной зависимости от стран Запада, США) государствах живет значительно хуже, скудней духовно и материально, чем прежде в СССР.
Этот неоспоримый факт свидетельствует: в той давней явной и жестокой Гражданской войне победу одержали народы России. В недавнем тайном и подлом государственном перевороте восторжество-
147
вали антинародные силы и иностранные интервенты (идеологические и экономические). В результате нанесен колоссальный социально-экономический, интеллектуальный, нравственный и культурный урон всем тем странам, где победили алчные и ловкие буржуа, в одночасье ставшие миллионерами и миллиардерами, правителями и их прислужниками.
Подчеркиваю, это не для того, чтобы лишний раз заклеймить позором предателей, приспособленцев, казнокрадов, демагогов. Что им до подобных слов; они властвуют, вершат конкретные дела, превратились — как мечтали — из подпольщиков и лакеев в господ. Важно понять, что на нашем историческом опыте ясно видна принципиальная разница двух типов революционных преобразований. Начавшиеся в 1918 году были прогрессивными, подняли страну на более высокий уровень во всех аспектах (не стану повторять величайшие мировые достижения СССР). Прямо противоположен кризис горбачевско-ельцинского периода. В спокойной мирной обстановке был совершен переворот, погрузивший страну в непреходящую смутную эпоху, опустивший на уровень отсталых, слабо развитых государств с бедствующим и вымирающим населением.
На нашем горьком опыте наглядно продемонстрированы достоинства социализма перед капитализмом. Конечно, некоторая категория граждан (на мой взгляд — из худших) выгадала на беде страны и народа, прикарманив национальные богатства. Впрочем, в условиях буржуазной демократии, когда власть избирают большинством голосующих, народ имеет таких правителей, каких заслуживает. Если он разучился жить своим умом, потерял чувство патриотизма и собственного достоинства, поддался на посулы прохвостов и собственных врагов, то ему не остается ничего иного, как деградировать и вымирать.
Во времена Бориса Михайловича Шапошникова народ восстал против угнетателей и интервентов, отстоял свою свободу и независимость. Такова простая правда, которую исхитрились в корне извратить враги советского, а значит, прежде всего русского народа.
Спору нет, Гражданская война — явление не только героическое и трагическое, но и противоречивое. У нас было все очень непросто. Схлестнулись не только классовые враги, но и приверженцы разных идей, националисты, сторонники и противники самодержавия, равно как буржуазной демократии. Для большинства населения страны многое оставалось непонятно. Не потому, что идеи были слишком сложны. Трудно было догадаться, какие реалии скры-
148
ваются за красивыми словами, какие дела последуют после победы той или иной партии. Точно отразил ситуацию эпизод из кинофильма «Чапаев». Мужик сокрушается: «Белые придут — грабят, красные — опять грабят. И куды крестьянину податься?» (Как известно, царская Россия была аграрной страной.)
Когда лукавые нынешние историки клеймят «красный террор», они как бы забывают, что прежде начался «белый террор». Служивший в Добровольческой армии военврачом писатель Михаил Булгаков при всей своей ностальгии по Белой гвардии честно показал зверства не только украинских националистов, но и белогвардейцев.
Обычно в гражданской войне главную роль играет позиция народных масс. Отчасти это отметил А.И. Деникин: «Печать классового отбора легла на армию прочно и давала повод недоброжелателям возбуждать против нее в народной массе недоверие и опасения и противопоставлять ее цели народным интересам».
Однако ему можно было бы напомнить ряд донесений военной разведки Красной Армии, которые в начале 1920 года Шапошников включил в очередную сводку: «В Крыму население враждебно к Добрармии (Добровольческой. —
А вот письмо, которое получил Деникин (а «копию с копии», как было написано, — Шапошников от своей агентуры):
«Ваше превосходительство!
Позвольте мне, простой русской женщине, матери сыновей добровольцев сказать Вам несколько слов. После взятия нашими войсками городов Елисаветполя и Екатеринослава там произошли еврейские погромы... изнасиловали десятки невинных еврейских девушек и даже девочек в присутствии родителей — солдаты и офицеры».
Резолюция Деникина: «Генералу Май-Маевскому. Пора кончать. Полевой суд и смертная казнь этой сволочи без колебания». Тут характерно сказанное в сердцах — «пора кончать». Значит, хорошо знал главнокомандующий о грехах, преступлениях своей армии.
Или свидетельство противника большевиков (свергнутого ими)
А.Ф. Керенского:
«Был Колчак. Расстреливали интеллигенцию, пороли целыми деревнями крестьян, душили прессу, громили профессиональные союзы и кооперативы и т.д. А в то же время по всему миру платные и бесплатные русские и иностранные агенты адмирала славословили его “демократичность”, “мудрость”, “патриотизм”.
Но вот начался последний этап кровавого фарса. Преступления колчакского режима стали очевидными для всех. Тогда, нисколько
149
не смущаясь, вчерашние поклонники “национального героя” стали дружным хором оплакивать роковые ошибки и разоблачать преступления исчезнувшего режима. Колчак был слабый, безвольный человек. Вот Деникин это — настоящий государственный муж, это — подлинный демократ; он спасет Россию; вся истинная демократия должна объединиться вокруг генерала Деникина.
Но “государственный строй” генерала Деникина был еще хуже колчаковщины. Повторилась та же самая история И в момент падения Деникина можно было прочесть ошеломляющие разоблачения творившихся под флагом “слабого”, “безвольного”, “переживающего” Деникина ужасов белого террора, взяточничества, хищений и разгула».
Наконец, вспомним признание В.В. Шульгина. По его словам, красные начали войну почти как бандиты, а закончили почти как ангелы, а белые — наоборот. И это написал идеолог, постоянно сопровождавший Добровольческую армию, ненавидевший большевиков.
На войне как на войне. И среди красных было поначалу немало всяческого сброда. Но постепенно командиры и комиссары наладили дисциплину, растолковали непонятливым, ради чего идет война. А белогвардейцы слишком часто на захваченных территориях творили такие безобразия, что и без разъяснений становилось понятно, чем обернутся для народа результаты их победы: закабалением, расправами, издевательствами.
Вот почему немалую лепту в разгром белой армии внесли анархисты. Сейчас нередко вспоминают их клич: «Бей белых, пока не покраснеют! Бей красных, пока не побелеют!» В советской историографии им отводилась роль полупьяной бандитской вольницы. Такая официальная версия укоренилась еще со времен Троцкого.
Правда, Шапошников весной 1921 года в своем докладе начальнику Полевого штаба назвал армию Махно повстанческой. Он сообщил:
«Повстанческая армия как целое перестала существовать. Штаб уничтожен, в бою погибли главные помощники Махно (в том числе начальник его Азовской группы Удовиченко), сам Махно тяжело ранен и вышел из строя. От “махновской армии” остались пока мелкие, выделившиеся из нее 14—15 марта банды Щуся и Кожи, к ликвидации которых принимаются решительные меры. Банда Щуся, соединившаяся с бандой Забудько (всего 250 сабель), перешла 20.3 в Павлодарский район (40 верст севернее Павлодара). Банда Кожи (150 человек) находится в Юзовском районе».
150
Действительно, остатки махновцев превратились в небольшие бандитские группы. До этого в распоряжении Махно были крупные и боеспособные воинские части. Основное ядро его войск было сравнительно небольшим, но при необходимости по призыву «батьки» собиралось до ста тысяч человек.
Вот, например, разведданные Полевого штаба на конец 1920 года. Общая численность повстанческой армии Махно, находящейся в Екатеринодаре, до 25 тысяч здоровыми и 10 тысяч больными и ранеными; у них 6 легких и 2 тяжелых орудия, 2 бронеавтомобиля, 1 бронепоезд, около 1000 пулеметов. Настроение солдат различное. Кавалерийские полки настроены преимущественно анархически, резко оппозиционно коммунистам. Против Красной
В агентурной сводке на 13 января 1920 года отмечено, что у махновцев «вооружение превосходное»: 42 полевых орудия, 4 бронепоезда, 4 бронеавтомобиля, приблизительно 1000 пулеметов; связь налажена хорошо.
Об отношении Махно к большевикам можно судить по такому сообщению агентуры, внесенному Шапошниковым в очередную сводку:
«Узнав при помощи своей контрразведки, что в повстанческой армии коммунистами ведется работа по подготовке к соединению ея с Красной Армией, Махно расстрелял руководителя этой работы командира 8-го Крымского полка Полонского и его ближайших сотрудников».
Другое сообщение: «В штабе Махно — мобилизованные офицеры под наблюдением анархической ячейки. Начальник штаба бывший полковник Зеленковский. Имеется инспекция пехоты, кавалерии, артиллерии, инженерных войск». Как видим, дело поставлено вполне профессионально.
На первый взгляд столь непримиримая позиция Махно по отношению к коммунистам выглядит чудовищной ошибкой. Ведь анархисты имели коммунистические идеалы, выступали против эксплуататоров в защиту трудящихся. Они, как известно, воевали с белогвардейцами, отказавшись сотрудничать с Петлюрой.
Откуда же вдруг такая ненависть к большевикам, с которыми они еще недавно находились в союзе? И почему Красная Армия стала громить повстанцев?
1 R1
101
Чтобы разобраться в этих вопросах, надо вспомнить, что происходило годом раньше. И обратить внимание на некоторые весьма странные, мягко говоря, действия Льва Давидовича Троцкого — «демона революции».
Разрабатывая военные операции по разгрому Повстанческой армии, Шапошников выполнял распоряжения главного командования. В то же время он был хорошо осведомлен и о характере махновского движения, и об отношении к нему Троцкого. Казалось бы, идеолог мировой революции должен был всячески поддерживать народное восстание, инициативу масс, а получилось — наоборот.
Борис Михайлович знал о том, как Троцкий спровоцировал выступление против большевиков чехословацкого корпуса в Поволжье. Нечто подобное произошло и с махновцами. Не тогда ли у Бориса Михайловича появилась неприязнь к Троцкому? Безусловно, Шапошников ни в коей мере не разделял бредовые идеи о мировой революции. Тем более что в ее пожаре первым должен был испепелиться русский народ. Но это еще не все. Странным образом Троцкий оказался ярым противником народного движения, возглавляемого анархистом Нестором Махно. Более того, в результате создалась реальная опасность поражения Красной Армии на Южном фронте.
Чтобы разобраться в этом, обратимся к событиям 1919 года, когда весной председатель Реввоенсовета РСФСР Л.Д. Троцкий прибыл на своем знаменитом поезде на Украину. Обстановка здесь была сложной. Наращивали силы войска Деникина, действовали националисты и анархисты, наиболее влиятельными среди которых были махновцы. В тот период они являлись союзниками большевиков и назывались Первая Украинская повстанческая дивизия.
Существовали определенные трения между Лениным и троцкистом Х.Г. Раковским, Предсовнаркома УССР. Была некоторая напряженность и в отношениях с Махно. Но в целом украинские анархисты громили белогвардейцев, чем, безусловно, помогали Красной Армии. Нестор Иванович Махно в первой половине 1918 года, находясь в Москве, познакомился с Бухариным, Свердловым и имел беседу с Лениным, который произвел на него большое впечатление. (В своих воспоминаниях он неоднократно повторял: «мудрый Ленин».)
15?,
Махно был фигурой колоритной и непростой. Сын кучера, он рано осиротел и перенес немало тягот и лишений (в отличие от выходца из богатой еврейской семьи Троцкого-Бронштейна). Был сельским учителем, стал анархистом-боевиком и вождем партизанской вольницы, которую преобразовал в боеспособную армию.
6 июня Ворошилову пришла телеграмма от Троцкого с напоминанием: «Махно подлежит аресту и суду Ревтрибунала, а посему Реввоенсовету Второй армии предписывается принять немедленно все меры для предупреждения возможности Махно избежать соответствующей кары».
Что это за кара? Из приказа № 107 от 6 июня: «Кара может быть только одна — расстрел. Да здравствует борьба с врагами народа! Л. Троцкий». Удивительным образом в данном случае «врагами народа» начальственный интеллигент называл представителей народа, которые сражались за свою свободу. Чудовищное лицемерие!
9 июня Махно направил телеграмму сразу в шесть адресов, прежде всего — к Ленину, объясняя свой уход из Красной Армии: «В последнее время официальная советская, а также партийная пресса коммунистов-большевиков распространила обо мне ложные сведения, недостойные революционера, тяжелые для меня. Отмеченное мною враждебное, в последнее время наступательное поведение центральной власти по отношению повстанчества, по моему глубокому убеждению, с роковой неизбежностью ведут к кровавым событиям внутри трудового народа, созданию среди трудящихся особого внутреннего фронта, обе враждующие стороны которого будут состоять только из трудящихся и революционеров. Я считаю это величайшим, никогда не прощаемым преступлением перед трудовым народом и его сознательной революцией».
По заданию Ленина В.А. Антонов-Овсеенко проинспектировал войска анархистов и дал в Москву телеграмму: «Пробыл у Махно весь день, Махно, его бригада и весь район — большая боевая сила. Никакого заговора нет. Сам Махно не допустил бы карательные меры — безумие. Надо немедленно прекратить газетную травлю махновцев».
Как писал сын начальника штаба Махно А.В. Белаш: «Революционно честный, отлично понимающий обстановку на Украине, патриотически настроенный, командующий войсками Украины Антонов-Овсеенко мешал Троцкому и был отстранен от командования войсками. Это отстранение нанесло громадный моральный и политический ущерб в сражавшихся войсках, но развязало руки
153
Троцкому». Сложившуюся тогда обстановку Антонов-Овсеенко охарактеризовал так: «Астрахань под угрозой. Царицын в клещах. Советская власть на всем юге под вопросом».
Еще 12 июня члены пятаковского трибунала развернули активную деятельность. Было арестовано несколько десятков махновцев, преимущественно штабных работников, которые находились в бронепоезде, где совместно работали штабы Махно и Красной Армии под командованием К.Е. Ворошилова (он впоследствии сдал деникинцам Киев, Екатеринослав и пошел под трибунал, разжаловавший его в комдивы). Вскоре харьковская газета «Коммунар» на последней странице опубликовала сообщение под заголовком: «Расстрел штаба Махно» (казнили семь командиров).
Троцкий в столь напряженное время взял в руки не «карающий меч революции», а топор палача, обрушив его на махновское движение. Из приказа Троцкого от 18 июня 1919 года №112, город Харьков: «Южный фронт наш пошатнулся. Кто виноват?.. Ворота открыты анархо-бандитами, махновцами. Чрезвычайный Военный Революционный трибунал под председательством товарища Пятакова рассмотрел дело о предателях-махновцах. Трибунал сурово покарал изменников и предателей, махновский штаб уничтожен, но яд махновщины еще не истреблен».
В.Н. Волковинский, автор книги «Махно и его крах», пишет:
«Обвинение Троцким Махно в том, что он якобы умышленно открыл фронт деникинцам на 100-километровом участке, безосновательно. Потерпев поражение в 20-х числах мая, махновцы продолжали еще почти полмесяца сражаться с деникинцами. К тому же, как известно, батька отклонил предложение Шкуро перейти на сторону белых».
Из донесения командования Украинского фронта: «Махно еще сражался, когда бежала соседняя 9-я дивизия, а затем и вся 13-я армия. Причина разгрома Южного фронта отнюдь не в украинской партизанщине».
20 июня 1919 года на запрос наркома иностранных дел Г. В. Чичерина о причинах столь быстрого отступления красных войск на Украине, сотрудник комиссариата Д. Гопнер сообщил: «Одна из причин отступления Красной Армии под натиском Деникина — авантюра вокруг Махно и несвоевременное объявление открытой войны партизанщине». И далее он перечислил роль и заслуги Махно в ликвидации австро-немецкой оккупации на Украине и в борьбе с гетманщиной, а также упомянул о стойкости махновцев в боях с деникинцами.
154
Начальник штаба Махно В.Ф. Белаш вспоминал: «Действия Троцкого, особенно его предательское распоряжение № 96/с (секретное. —
Бывший командир 2-й Украинской Красной Армии А.Е. Скачко писал в мемуарах: «Приказ Троцкого об объявлении Махно вне закона настолько играл на руку белым, что они отпечатали его во множестве экземпляров и разбрасывали среди войск Махно».
Выходит, Троцкий действовал как провокатор и самый настоящий враг народа.
О том, как реагировали на подобные приказы на фронте и в тылу Красной Армии, сражавшейся на Украине, вспоминал В.Ф. Белаш: «Бойцы и гражданское население собирались толпами и обсуждали положение фронта и тыла, свою перспективу. Возникали стихийные митинги, на которых все чаще выступающие заявляли о бездарности военного и партийного руководства, о его предательской роли... об умышленной дезорганизации фронта с целью пропустить Деникина на Украину для уничтожения его руками революционных сил, оказавших сопротивление политике Троцкого—Ваковского— Пятакова» .
По словам В.Ф. Белаша: «После явного предательства фронта Троцким, после ухода Махно в тыл, в продолжающемся в повстанческих войсках красном терроре, повстанцы под руководством своих командиров не поддались троцкистским провокациям и не изменили Революционному фронту. Повстанцы не бросили фронт, не перешли к Деникину, не разошлись по домам, а продолжали проливать кровь во имя своих идеалов и светлого будущего. Уже бежали 14-я, 13-я, 8-я, 9-я, 10-я армии, противник занял Синельниково, Екатеринос-лав, Харьков, Белгород, Балашов, Царицын, не было уже Махно на фронте, а отношение к повстанцам не изменилось. В тот момент, когда необходимо было отбросить в сторону политические трения и разногласия, консолидировать силы и выступить единым фронтом против Деникина, Троцкий этого не сделал».
Махновцы не только продолжали сражаться, но и помогли красным войскам И.Ф. Федько вырваться из Крыма. По вине Троцкого была потеряна Украина, и белогвардейцы начали наступление на Москву, хотя была возможность их контратаковать и отбросить на юг.
155
На этот счет есть убедительное свидетельство А.Е. Скачко: «Я лично 1 июня предлагал Южфронту перейти в наступление на Юзов-Ростов с целью подрезать наступление добровольцев на Харьков. Для выполнения моего плана нужно было:
1) получить те немногочисленные кавалерийские части, которые я просил;
2) возобновить добрососедские отношения с Махно, чтобы он выполнял мои оперативные распоряжения.
Тов. Ворошилов, присланный мне на смену (по неофициальным полученным мною данным Троцкий приказал меня сменить “за поддержку Махно”), вполне одобрил мой план, но выполнить его ни я, ни сменивший меня тов. Ворошилов не имели возможности, так как, во-первых, Южфронт не прислал испрашиваемой кавалерии, а во-вторых, Троцкий объявил Махно вне закона.
После этого “государственного акта”, конечно, какие бы то ни было совместные действия с Махно были невозможными. Бригада Махно вышла из состава 2-й Украинской Красной Армии, и последняя фактическая перестала существовать».
Политика троцкистов на Украине настраивала против советской власти массы крестьян. Помещичьи земли не раздавались крестьянам, а на них создавались совхозы (явно преждевременные в тот период), проводились широкие реквизиции, в частности отбирали у крестьян лошадей. Но главное, что шла жестокая борьба против махновцев, в основном — повстанцев-крестьян, сторонников анар-хо-коммунизма.
«Не мог мириться Троцкий, — считал В.Ф. Белаш, — с тем, что авторитет и слава командиров, выходцев из народа, невероятно росла Терпеливо вынашивал Троцкий мечту избавиться от таких. (Это подтвердили судьбы Ф.К. Миронова, Б.М. Думенко, Е.М. Мамонтова, Н.А. Каландаришвили и многие других. —
Мы уже догадались, к чему клонит Троцкий — пропустить его (украинский народ. —
События 1921-го — начала 1922 года подтвердили правильность оценки и прогноза Нестора Ивановича Махно: Кронштадтский мятеж, антоновщина, восстание в Западной Сибири.
Вольно или невольно (что менее вероятно) Троцкий своими мерами содействовал переходу «сознательной революции» (верная формулировка Махно) в революционную смуту. Сдав Украину Деникину, он продлил Гражданскую войну. Рассорил анархо-комму-нистов с большевиками (коммунистами-государственниками). Сохранил руководящее положение своих сторонников в руководстве компартии Украины.
Возможно, он не только старался укрепить свое положение, в частности, выдвигая на командные посты своих ставленников (к примеру, Тухачевского). Была у него, по-видимому, и далеко идущая цель: всячески содействовать свершению всемирной революции, распространению междоусобиц и кровавых классовых столкновений на другие государства и народы. В этом смысле Л.Д. Троцкого с полным основанием считали «демоном революции», ибо он вносил в нее кровавые раздоры и смуту.
Может показаться странным, что именно Троцкий стал одним из наиболее почитаемых деятелей советского периода в ту пору, когда началась так называемая демократизация СССР, а затем и его расчленение. Казалось бы, такой рьяный революционный глобалист, жесточайший каратель времен Гражданской войны, вносивший смуту и в действия Красной Армии, и в ряды большевиков, ничего не сделавший для укрепления и восстановления России, зато активнейше участвовавший в Октябрьском перевороте (который новоявленные демократы из партократов стали дружно проклинать). Что привлекло современных идеологов антисоветского пути России в образе Троцкого?
Главное, пожалуй, стремление противопоставить его Сталину, который упорно создавал великую сверхдержаву — Советский Союз, и сделал это. Он руководил страной в тяжелейшие периоды социалистического строительства и Великой Отечественной войны. В обоих случаях Сталин вышел победителем.
Странная любовь «демократов» к Троцкому и удивительная ненависть к Сталину. Последнего антисоветская пропаганда представляет как ужасного деспота, осуществлявшего репрессии, при которых пострадали десятки миллионов человек, а миллионы были убиты. Правда, за последние годы даже его лютые враги порой соглашаются, что при их ставленнике Ельцине в России было больше заключенных (на душу населения), чем в 1937 году, а русский народ стал вымирать, тогда как при Сталине он возрастал численно, был физически и морально значительно здоровее. Сталину не могут простить того, что он был главным организатором возрож-
157
денной великой России — СССР, что под его руководством были разгромлены германские фашисты и их союзники. А Троцкого возлюбили как антипода Сталина, великого демагога и смутьяна — подобного его нынешним почитателям.
Не трудно себе представить, кто из государственных деятелей Советской России был идейно близок Шапошникову — Троцкий или Сталин и на чью сторону он безоговорочно встал, когда после смерти Ленина среди руководителей страны началась борьба за власть. Как опытный разведчик Борис Михайлович не выказывал своих симпатий и антипатий. Тем более что Лев Давидович был его начальником. Как мы знаем, Шапошников неукоснительно придерживался правила воинской дисциплины, вошедшего в привычку за годы штабной работы: не вступать в пререкания с начальством после того, как изложил ему свою точку зреция. Однако наперекор своим убеждениям он никогда не шел и не отказывался от них даже в тех случаях, когда неизбежно мог нажить себе заклятого врага. Так и произошло вскоре после окончания Гражданской войны.
Глава 5
МОЗГ АРМИИ
Карл фон Клаузевиц
Б.М. Шапошников
В Гражданскую войну на видных командных постах часто находились штатские люди или младшие офицеры царской армии. О них много писали, их прославляли, они подписывали декреты, постановления, приказы.
Официальные историки, журналисты, писатели объясняли их необычайный взлет просто: выдающиеся таланты, полководцы-самородки. Некоторые из них проявили себя героями на полях сражений: Чапаев, Будённый, Щорс и многие другие.
В некоторых случаях головокружительную военную карьеру сделали политические деятели. Троцкий с апреля 1918 по июль 1923 года был наркомом по военным и морским делам и председателем Реввоенсовета республики, никогда не служив ни в армии, ни на флоте и не имея никакого военного образования. Его первым заместителем (и порой непосредственным начальником Шапошникова) был Эфраим Склянский, медик по профессии; в 1920 году ему было всего 28 лет. А многие донесения по военному ведомству адресовались в первую очередь ему (или Троцкому), и уж затем Каменеву или Шапошникову.
Вообще-то понять такую ситуацию можно. В действительности разрабатывали и проводили военные операции профессионалы «из бывших» (других тогда не было, и быть не могло). А за ними требовалось присматривать и контролировать их действия. Вот почему «над» Шапошниковым в служебной иерархии находился Склянс-кий, а «над» Каменевым — Троцкий.
В связи с этим особый интерес представляют карьера и судьба М.Н. Тухачевского, одного из наиболее прославленных до середины 1930-х годов красных командиров. Он был расстрелян как заговорщик и враг народа, а в хрущевское время поспешно реабилитирован. За последние 20 лет его имя чаще всего прославлялось, хотя высказывалось и противоположное мнение.
Нам надо постараться понять его личность и оценить деятельность прежде всего потому, что он почти во всем был антиподом Бориса Михайловича, оставаясь его младшим (на 11 лет) современником и коллегой. Несмотря на то что Шапошников, как мы знаем, закончил Академию Генерального штаба, долго служил, воевал на командных и штабных должностях, завершил Первую мировую полковником, в Красной Армии он оставался «в тени», на вторых ролях. Например, в советском Энциклопедическом словаре Гранат (1925—1926 гг.) восторженная статья посвящена Тухачевскому, более скромная — Склянскому, а о Шапошникове — ни слова.
Впору представить Тухачевского Моцартом военного искусства, а Шапошникова чем-то вроде бездарного службиста (типа Сальери). Именно Борис Михайлович был одним из наиболее жестких критиков стратегических просчетов «красного Бонапарта» (так порой называли Михаила Николаевича). Это стало одним из ключевых эпизодов в их отношениях и едва не стоило Шапошникову жизни.
В отличие от Бориса Михайловича Тухачевский с молодых лет мечтал стать генералом и шел к этой цели неуклонно, в то же время всегда дорожа своей жизнью (поэтому в Первую мировую, повоевав всего 13 месяцев, сдался в плен немцам). Он умел приноравливаться к различным людям и ситуациям. Возможно, такова была его установка: лови подходящие моменты для того, чтобы достичь своих целей; используй людей, играя на их слабостях.
Весной 1918 года по рекомендации давнего приятеля, а тогда члена ВЦИК Н.Н. Кулябко и секретаря ВЦИК А.С. Енукидзе, Тухачевский вступил в РКП(б). Работал он тогда в военном отделе ВЦИК. Чуть позже Тухачевский вошел в доверие к Троцкому. Это обстоятельство позволило ему в кратчайшие сроки сделать головокружительную карьеру. О некоторых шагах на этом пути убеди-
160
тельно написал публицист-исследователь Г.В. Смирнов. Он привел телеграмму, посланную Тухачевским Кулябко 8 июля 1918 года: «Тщательно подготовленная операция Первой армии закончилась блестяще. Чехословаки разбиты, и Сызрань взята с бою. Командарм 1-й Тухачевский».
«Из этой удивительной телеграммы следует, — продолжает Смирнов, — что, во-первых, Михаил Николаевич, прежде не командовавший даже ротой, не только легко справился с командованием армией, но и привел ее к победе через каких-нибудь двенадцать дней после вступления в командование. А во-вторых, что он первым, раньше всех других начал применять эпитет “блестящий” в оценке своей собственной деятельности!
Какое же было мое удивление, когда через некоторое время в энциклопедии “Гражданская война и военная интервенция в СССР» я прочитал: “В июне-июле 1918 года войска Восточного фронта вели оборонительные действия против мятежных чехословацких и белогвардейских войск. Попытка перехода в августовское наступление Восточного фронта не имела успеха”. Сызрань была взята Красной Армией лишь 3 октября 1918!”».
Оказывается, командующий Восточным фронтом М.А. Муравьев разработал план, по которому армия Тухачевского должна была нанести по Сызрани отвлекающий удар, а по Самаре — главный. В начале операции Сызрань действительно взяли на несколько дней, а затем Муравьев изменил советской власти, и вся операция захлебнулась.
Обстоятельно проанализировав восхождение Тухачевского на командные должности, Г.В. Смирнов пришел к выводу: «Стремление приукрасить события, представить себя в выгодном свете, пустить пыль в глаза было свойственно Михаилу Николаевичу не только в молодые годы. Оно сопровождало его на протяжении всей жизни и породило множество связанных с его именем легенд, вольно или невольно распространяемых, развиваемых и дополняемых многочисленными почитателями и биографами. Но стоит попытаться привести эти легенды в согласие с житейской логикой и здравым смыслом, и меркнет обаятельный образ блестящего военачальника, усиленно насаждаемый лукавыми или искренне заблуждающимися людьми».
Уже после отстранения Троцкого от власти Тухачевский попытался разрабатывать стратегические планы агрессивных действий против Польши в духе идей мировой революции. 28 марта 1927 года, находясь на посту начальника штаба РККА, он писал военному
161
атташе СССР в Германии Луневу о необходимости формировать красные вооруженные силы в треугольнике Киль—Бреслау—Штольп. По этому плану им следовало не только соединиться с наступающими войсками РККА в Польше, но в первый период также отвлекать внимание Польши к ее западной границе. «При известных условиях, возможно, будет даже необходимо открытое наступление красных немецких формирований на польскую границу со стороны коридора с целью вызвать общие политические осложнения в Западной Европе».
Столь грандиозные геостратегические планы он предполагал осуществить в союзе с Германией, а также Италией и Венгрией. В данном случае Тухачевский рассуждал не как военный, а как политик, причем недальновидный, упоенный собственными планами. Возможно, ему не терпелось отомстить полякам за то сокрушительное поражение, которое они нанесли его армии в августе 1920 года. Кстати, тогда поражение Красной Армии было во многом предопределено неспособностью Тухачевского реально оценивать обстановку и осмысливать поведение противника.
Вот что писал о том эпизоде бывший генерал Г. Иссерсон (между прочим, поклонник Михаила Николаевича): «Тухачевский по своей молодости и недостаточной еще опытности в ведении крупных стратегических операций в тяжелые дни поражений его армий на Висле не смог оказаться на должной высоте. В то время как на Висле разыгрывалась тяжелая драма и когда обессиленные войска Западного фронта без патронов и снарядов, без снабжения и управления сверху дрались за свое существование, прижатые к восточнопрусской границе, Тухачевский со своим штабом находился глубоко в тылу. Все его управление ходом операции держалось на телеграфных проводах, и когда проводная связь была прервана, командующий остался без войск, так как не мог больше передать им ни одного приказа. А войска фронта остались без командующего и без управления. Весь финал операции разыгрался поэтому без его участия».
Даже поражения не помешали Тухачевскому получать повышения по службе. Его немецкий знакомый, генерал-майор К. Шпаль-ке, по этой причине предполагал в нем «чрезвычайную способность подстраиваться, позволившую ему обойти стороной все неисчислимые рифы в водовороте революции».
Тухачевский сумел «подстроиться» к Сталину, который утвердил его летом 1931 года заместителем председателя РВС СССР и начальником вооружения РККА. Через два года он был награжден
16?
орденом Ленина и принимал военный парад на Красной площади 7 ноября 1933 года. Еще через два года ему присвоили высшее воинское звание Маршала Советского Союза.
Конечно, таковы лишь наиболее общие черты портрета Тухачевского. Следовало бы упомянуть, что он был активным участником подавления Кронштадтского мятежа весной 1921 года, а чуть позже руководил зверскими карательными операциями в Центральной России, где подавлял крестьянское восстание с отменной жестокостью, расстреливая сотни заложников.
Грубо говоря, Тухачевский умел выслуживаться и делать карьеру. Не имея высшего военного образования, он в 28 лет стал начальником Военной академии РККА, тогда же был избран членом ВЦИК. Безусловно, он занимался самообразованием, неучем и глупцом его называть нет оснований, тем не менее очень странно, что именно ему было поручено руководство обучением высшего командного состава Красной Армии, тогда как были десятки специалистов, военных теоретиков значительно более высокого уровня, чем он. К ним принадлежал Шапошников.
С февраля 1921 года Борис Михайлович работал первым помощником начальника штаба РККА. В ноябре следующего года был командирован военным экспертом советской делегации на Лозаннскую конференцию в Швейцарию. Обсуждались проблемы Ближнего Востока, среди которых один из главных касался Черноморских проливов. После сложных дебатов и острых конфликтов была ратифицирована конвенция, предусматривавшая разоружение этих акваторий и открытие их для свободного прохода любых военных кораблей, «каков бы ни был флаг».
Показательно, что к участию в такой конференции был привлечен именно Шапошников. Значит, его сочли хорошим специалистом не только в штабной работе, разведке, стратегии, военной истории, но и в политике. По всей вероятности, он уже не раз встречался с каким-либо крупным советским государственным деятелем, обсуждал с ним проблемы геополитики и произвел на него очень благоприятное впечатление.
Кто был этот деятель? Безусловно, не Троцкий, отношения с которым у Бориса Михайловича были натянутые. Вряд ли Ленин. Такая встреча была бы отражена в соответствующей хронике, отмечена биографами Шапошникова. Наиболее авторитетным в партийном руководстве специалистом по Кавказу был Сталин. А он еще в Гражданскую войну встречался с Шапошниковым. С.С. Каменев, Э.С. Склянский, а также Тухачевский были близки Троцкому. Ста-
163
лину требовалось иметь группу надежных соратников среди авторитетных военачальников. Из них наиболее квалифицированным в геополитике и военной теории был Шапошников.
Итак, есть все основания предполагать, что к 1922 году относится начало сотрудничества Шапошникова со Сталиным. Это предположение подтверждают некоторые факты более позднего времени. Так, прежде чем близкий друг Иосифа Виссарионовича Киров в 1926 году сменил Зиновьева на посту 1-го секретаря Ленинградского губкома и горкома партии, в этот военный округ заместителем командующего был назначен тогдашним наркомвоенмором Ворошиловым (тоже — сталинец) не кто иной, как Шапошников, вскоре ставший командующим. Случайностью взаимосвязь таких событий быть не может.
Впрочем, на данную тему нам еще предстоит поговорить. А пока вернемся к итогам Гражданской войны. Обратим внимание на перечень причин поражения «антибольшевизма», опубликованный в 1927 году лидером кадетской партии, политологом и историком П.Н. Милюковым. Интересно, что первым пунктом он поставил запоздалое объединение контрреволюционных сил с иностранными союзниками. «В тот период отношение населения к борьбе еще не играло решающей роли». Вдумайтесь в эти его слова. Они свидетельствуют: победа большевиков определялась волей, выбором народа! Сказалось, по его справедливому мнению, враждебность населения к прежней правящей власти, классовая подоплека белой армии, ее отчужденность от народных масс. Последний фактор: недостаточно искусное военное руководство.
Выходит, на стороне Красной Армии находились наиболее умелые, знающие, опытные стратеги, разрабатывавшие важные операции на фронтах. Это была плеяда офицеров и генералов Генштаба, среди которых достойное место занимал Борис Михайлович Шапошников. Несмотря на то что он не принимал непосредственного участия в боевых действиях, его в октябре 1921 года наградили орденом Красного Знамени. В приказе Реввоенсовета республики по этому поводу говорилось:
«В течение своей деятельности на высокоответственной должности начальника Оперативного управления Полевого штаба РВС республики тов. Шапошников являлся непосредственным активным сотрудником всей оперативной работы во всех ее подробностях. Занимая указанную должность, вполне соответствующую по значению самостоятельной должности начальника штаба фронта, с первых же дней активной беспримерной борьбы рес-
164
публики с окружавшими ее кольцом врагами вплоть до настоящего момента — почти прекращения серьезных боевых действий против бандитов, тов. Шапошников с присущей ему инициативой вынес на себе тяжесть последних, работая с полным самоотвержением днем и ночью».
Для профессионального военачальника мирное время — это промежуток между двумя войнами. В этот период самое главное — осмыслить уроки прошлого, предвидеть характер будущих сражений и подготовиться к ним. Так полагал Шапошников.
При участии Шапошникова разрабатывались и проводились следующие боевые операции: осенью 1919 года — победы над Деникиным, Юденичем; зимой — ликвидация колчаковского фронта, а весной 1920-го — деникинского; осенью того же года — разгром врангелевцев.
Итак, Первая мировая и Гражданская война отошли в прошлое. Но их уроки следовало осмыслить и учесть на будущее. Уже в своей работе «Конница» он позволил себе обобщение. По его мнению, в будущем сразятся массовые армии на широких фронтах. Конные подразделения будут иметь лишь частное значение. Их действия затруднит возросшая мощность огня — на земле и с воздуха. Только небольшие соединения конницы смогут в определенных благоприятных условиях принимать участие в боях.
Он припомнил высказывание Макиавелли о закате конницы из-за появления огнестрельного оружия. Как написал еще в 1516 году этот мыслитель, конница «постыдно побеждаема пехотой». Шапошников подчеркнул большую роль конных корпусов во время Гражданской войны. Но это уже осталось в прошлом.
Конечно, не все в советской армии понимали тогда, что время кавалерии прошло. Только хотелось бы опровергнуть тех то ли неквалифицированных, толи непорядочных (чаще все вместе), историков и публицистов, утверждающих, будто в руководстве Красной Армии — обычно ссылаются на Ворошилова — многие ретрограды преувеличивали значение конницы и недооценивали роль техники. Мол, Тухачевский, благодаря выдающимся талантам и знаниям, опровергал эту точку зрения, за что его ненавидели солдафоны и неучи, возвысившиеся в Гражданскую войну.
Такова одна из многих явно лживых и очень живучих антисоветских агиток. Даже прославленный рубака, командир Первой конной армии Буденный прекрасно сознавал и знал на собственном опыте, что бронетехнике, самолету, плотному пулеметному и орудийному огню конь не соперник. Чтобы понять столь простую истину, не
165
обязательно быть Макиавелли, особенно в XX веке. Тут разберется и ребенок. Другое дело, когда еще остаются конные части (они участвовали в Великой Отечественной и с нашей, и с фашистской стороны), когда не хватает техники или ее использование в некоторых случаях затруднено или нецелесообразно.
Шапошников буквально по горячим следам приступил к анализу отгремевших боевых действий. При этом он поступил отчасти даже опрометчиво, затронув личные интересы некоторых высокопоставленных военных и политиков, сказав свое веское слово в одной из наиболее горячих дискуссий того времени. Ведь в первой половине 1920 года произошел резкий перелом в Гражданской войне: значительная часть населения России поддержала большевиков и Красную Армию. Даже на Украине местные националисты-петлюровцы, заключившие союз с Врангелем и Пилсудским, получившие финансовую помощь от Франции, были разбиты.
(Любопытная деталь: 25 мая 1920 года Пилсудский заявил, что Украина будет самостоятельной, но под контролем Польши ближайшие Шлет; Петлюру назначил президентом Украинской республики. Не правда ли, напрашивается прямая аналогия с «незалежной» Украиной нашего времени, но только уже при полной победе националистов, находящихся под контролем своих западных покровителей и хозяев.)
В той обстановке, в эйфории побед над белогвардейцами, интервентами, националистами некоторым советским деятелям стало казаться, что наступило время окончательного разгрома белополя-ков и распространения революционного пожара дальше на Запад. Тухачевский — молодой выдвиженец Троцкого, мечтающий о лаврах Наполеона, решил, что настал его звездный час.
Одно из крупнейших, принципиально важных сражений Гражданской войны — наступление в 1920 году на Польшу армий Западного фронта, возглавляемого М.Н. Тухачевским. Оно не только весьма поучительно само по себе, но и сыграло немалую роль в судьбе Б.М. Шапошникова.
Как известно, вдохновленная идеей мировой революции, главным апологетом которой был главвоенморком Л. Троцкий, Красная Армия после успешного стремительного наступления вплотную подошла к Варшаве. Оставалось только отбросить поляков за Вислу
166
и штурмовать столицу враждебного буржуазного государства. Казалось, такой успех воодушевит трудящихся не только Польши, но и всей Западной Европы.
Однако произошло непредвиденное. Белополяки несколькими мощными ударами нанесли Красной Армии сокрушительное поражение, окружили и взяли в плен десятки тысяч красноармейцев и захватили значительную часть Белоруссии и Украины, перечеркнув все иллюзии о мировом революционном пожаре.
Так было в общих чертах. Но для военачальников имело смысл детально изучить, осмыслить и принять к сведению уроки польской кампании 1920 года. Тем более что с тех пор ее непосредственные участники находились на высоких командных должностях. Например, М.Н. Тухачевский занимал пост заместителя начальника штаба РККА.
Михаил Николаевич решил изложить свое видение итогов польского похода Красной Армии. В феврале 1923 года он посвятил этой теме лекции на дополнительном курсе Военной академии РККА. В том же году по этим материалам была издана его книга «Поход на Вислу». Она претендовала на завершение большой дискуссии. И тут выступил Б.М. Шапошников, который тогда был первым помощником начальника штаба РККА. Он буквально по горячим следам написал обстоятельное исследование: «На Висле. К истории кампании 1920 года». Книга оказалась примерно вдвое больше труда Тухачевского и вышла в свет в 1924 году.
Начиная свои лекции, Тухачевский высказал такое суждение: «В общем, к весне 1920 года мы имели возможность почти все наши вооруженные силы перебросить на Западный фронт и вступить в жестокую борьбу с армиями белополяков».
Заключение Тухачевского:
«Основной вывод из нашей кампании 1920 года необходимо сделать тот, что ее проиграла не политика, а стратегия. Политика поставила Красной Армии трудную, рискованную и смелую задачу. Но разве может это означать неправильность?! Не было ни одного великого дела, которое не было бы смелым и не было бы решительным. И если сравнивать Октябрьскую революцию с нашим нынешним социалистическим наступлением, то, конечно, октябрьская задача была гораздо смелей, гораздо головоломней. Красный фронт имел возможность выполнить поставленную ему задачу, но он ее не выполнил. Основными причинами гибели операции можно признать недостаточно серьезное отношение к вопросам подготовки управления войсками. Технические средства имелись в недостаточ-
167
ном количестве, в значительной степени благодаря тому, что им не было уделено должного внимания. Далее, неподготовленность некоторых наших высших начальников делала невозможным исправление на местах недостатков технического управления. Расхождение ко времени решительного столкновения, почти под прямым углом, главных сил Западного и Юго-Западного фронтов предрешило провал операции как раз в тот момент, когда Западный фронт был двинут в наступление за Вислу. Несуразные действия 4-й армии вырвали из наших рук победу и, в конечном счете, повлекли за собой нашу катастрофу.
Рабочий класс Западной Европы от одного наступления нашей Красной Армии пришел в революционное движение. Никакие национальные лозунги, которые бросала польская буржуазия, не могли замазать сущность разыгравшейся классовой войны. Это сознание охватило и пролетариат, и буржуазию Европы, и революционное потрясение ее началось. Нет никакого сомнения в том, что если бы мы только вырвали из рук польской буржуазии ее буржуазную шляхетскую армию, то революция рабочего класса в Польше стала бы свершившимся фактом. А этот пожар не остался бы ограниченным польскими рамками. Он разнесся бы бурным потоком по всей Западной Европе».
Странным образом, Михаил Николаевич ни словом не обмолвился о значительных потерях Красной Армии; белополяки замучили в плену более 20 тысяч пленных красноармейцев (об этом чудовищном преступлении принято умалчивать до сих пор). Он даже не счел нужным подчеркнуть провал успешно начинавшейся кампании. Напротив, не без гордости констатировал:
«Так кончается эта блестящая наша операция, которая заставляла дрожать весь европейский капитал и которая своим финалом позволила ему наконец свободно вздохнуть». (Странноватый стиль, в духе Троцкого; при наборе этих высказываний даже компьютер не раз указывал на стилистические ошибки, несогласования слов.)
Можно даже подумать, будто за вздох облегчения «европейского капитала» следовало бы поощрить автора и главного исполнителя «блестящей операции». Но Шапошникова серьезно огорчило другое: весьма поверхностный и не вполне добросовестный анализ хода боевых действий, проведенный Тухачевским. При этом вовсе отсутствовал исторический подход, не использовался опыт прошлых войн.
168
Введение в своей книге Шапошников начал с раздела: «Значение военной истории для изучения военного дела». Отозвался он о труде Тухачевского не без легкой иронии: «Автор не ограничился одним только историческим повествованием, а попутно поучал слушателей и нас тем приемам стратегии, кои выявлял этот недавний боевой опыт» (учтем, что в общем данный опыт был отрицательным).
Шапошников категорически опровергает мнение Тухачевского о возможностях переброски весной 1920 года на Западный фронт крупных частей Красной Армии:
«Данная автором оценка обстановки страдает оптимизмом, и должен быть внесен корректив в сторону более тяжелой работы по накоплению сил, каковую приходилось проделывать Главнокомандованию Красной Армии».
Правда, следует иметь в виду важное обстоятельство: Тухачевский непосредственно руководил Западным фронтом, а Шапошников занимал ответственный пост в Полевом штабе РККА, участвуя в оценке обстановки на всех фронтах, в распределении сил и средств. Можно предположить, что он старался защищать «честь мундира», выгораживать главное командование и сваливать всю вину на конкретного исполнителя.
Что же было в действительности? Начинался 1920 год вовсе не безмятежно для Советской России. Армия Деникина еще не была ликвидирована, сохранялся Врангелевский фронт, бурлили Кавказ и Украина. Только в конце 1919 года войска Антанты и белогвардейцев были выбиты из Архангельска и Мурманска. Юденич, который предпринял наступление на Петроград, в то время как Деникин стоял у Тулы, после занятия Детского (Царского) Села отдал приказ передать радиосообщение о вступлении его армии в столицу. Чуть позже были окончательно разгромлены войска «Верховного правителя России» адмирала Колчака, действовавшего в интересах и при поддержке Великобритании и США. Только в начале 1920 года Красная Армия овладела всей территорией Закаспия и занялась ликвидацией банд басмачей, руководимых ставленником английской разведки Джунаид-ханом. В марте того же года была закончена ликвидация белоказачьих отрядов атамана Анненкова в Семиречье (Туркестан). С Латвией только еще велись переговоры о мире, с Румынией они и не начинались. Первой конной армии пришлось пройти походом с Северного Кавказа на Правобережную Украину для сражений за Львов. Вдобавок ко всему перевозка огромного количества людей, техники и обозов на запад не могла произойти в короткие
169
сроки. Тем не менее в марте на Западный фронт поступило 83 воинских эшелона, а в апреле — 203.
Шапошников указал на ошибочную оценку Тухачевским численности бойцов Красной Армии и противостоявших им белопо-ляков. Превосходство сил было на нашей стороне, а не «уравновешивалось», как полагал Тухачевский, при некотором перевесе у противника.
Итак, в мае войска Западного фронта предприняли первое наступление. Поначалу оно развивалось успешно, а затем захлебнулось после нескольких контрударов поляков. Тухачевский заметил: так «всегда бывает после больших переутомлений и блестящих побед» (резонно возникает вопрос: если таково обыкновение, то почему оно не было учтено?). При этом «опасная неудача на важном направлении с быстротой молнии передается по всему фронту и устойчивость войск мгновенно падает. Начинается поспешное отступление».
Очевидный провал своей операции Тухачевский объясняет чем угодно, только не собственной оплошностью и непредусмотрительностью. Он даже указал на ее «очень важное значение». Они выразились: 1) в поднятии боевого духа наших войск, увидевших, «что они могут побеждать поляков»; 2) в облегчении положения Юго-Западного фронта, откуда часть польских войск перебросили на Западный; 3) в овладении «Смоленскими воротами».
Шапошников отвечает так: «Не собираясь оспаривать эти выгоды, мы должны отметить, что майское наступление показало:
1) недостаточность сил, с которыми оно было предпринято;
2) несогласованность сил в действиях 15-й и 16-й армий, разделенных в основных направлениях удара значительным промежутком;
3) малые силы 16-й армии не только не могли сковать основную группировку поляков, но сами были взяты в клещи при переправе через Березину;
4) в отсутствии в руках командования фронтового резерва и позднее прибытие подводимых дивизий;
5) неумелое использование резервов в 15-й армии;
6) недочеты в организации управления и отсутствие технических войск в надлежащем числе».
Вдобавок ко всему Юго-Западный фронт не был заметно ослаблен, ибо поляки почти все резервы брали в самой своей стране, а некоторый выигрыш пространства под Смоленском никак не компенсировал общего провала операции. «Вот результат наступления, —
170
подытожил Шапошников, — которое бы, по словам военного мыслителя Клаузевица, должно уподобляться «полету мощно пущенной стрелы, а не мыльному пузырю, растягивающемуся, пока он не лопнет», что и случилось с 15-й армией в частности, а в общем — со всем наступлением».
Безусловно, сравнение неудачного весеннего наступления армий Тухачевского с лопнувшим мыльным пузырем глубоко задело, а то и оскорбило командующего фронтом. Тем более что позже, как мы знаем, лопнул еще один его наступательный «мыльный пузырь» — более крупный, с трагическими для армии (но не для ее командира) последствиями.
Чтобы оправдать свой неукротимый наступательный напор, Тухачевский сослался на идею мировой революции, единства пролетариев всех стран в решительной борьбе с буржуями: «Схватка польского капитала с русской пролетарской революцией разрасталась в масштаб европейской». И еще: «Во всех странах Европы положение капитала зашаталось. Рабочий класс поднял голову и взялся за оружие. Революция извне была возможна. Капиталистическая Европа была потрясена до основания, и, если бы не наши стратегические ошибки, не наш военный проигрыш, то, быть может, польская кампания явилась бы связующим звеном между революцией Октября и революцией западно-европейской».
По-видимому, Тухачевский почувствовал себя на гребне волны всемирной революции, призванной смести с лица земли капиталистическую «заразу».
Самое занятное, что он и его идейный вдохновитель Троцкий были представителями именно привилегированных социальных слоев, не питали уважения к пролетариям и плохо знали их психологию. Когда рабочие Западной Европы выступили в поддержку российского пролетариата, такая солидарность была ошибочно расценена как готовность к гражданской войне. Мол, достаточно революционного импульса извне, — и вспыхнет мировой пожар.
Правда, в отличие от Тухачевского, Троцкий более реалистично оценивал причины провала данной кампании: «Мы, однако, переоценили революционность внутреннего положения Польши в тот период. Эта переоценка нашла свое выражение в чрезвычайной, т.е. несоизмеримой с ресурсами, наступательное™ нашей операции».
Но дело, пожалуй, обстояло не совсем так. Пока поляки сражались на территории Белоруссии, местное население было к ним настроено враждебно, как к оккупантам. Ситуация резко измени-
-
По всем признакам провал польской кампании в значительной мере определялся политическими, а не только некоторыми стратегическими просчетами, как пытался доказать Тухачевский. Было и еще одно важное обстоятельство, подчеркнутое Шапошниковым. По молодости лет и, возможно, из-за недостатка военного образования Тухачевский не продумал общий план операции. Любое крупное наступление должно иметь, как указывал Клаузевиц, высшую точку, кульминацию. Необходимо угадать, писал он, «упадет ли противник от боли причиненной ему раны или же придет в ярость, как раненый бык». Очень важно почувствовать кульминацию успешного наступления и остановиться на достигнутом, имея возможность навязать противнику свои условия для мирного соглашения.
Однако уже сама по себе чрезмерно грандиозная, если не бредовая, цель — всемирная революция — предопределила решимость Тухачевского вести наступление до тех пор, пока не покорится Польша, а то и вся Европа, охваченная победоносными пролетарскими восстаниями. Развертывание наступления шло поначалу настолько успешно, что оставалась надежда разбить деморализованного отступающего противника сравнительно слабыми силами. А дальше — взятие Варшавы и падение страны, великая слава полководцу-победителю, перед которым будет трепетать буржуазный Запад при всеобщем ликовании местного пролетариата.
Возможно, такие надежды командования Западного фронта (а также Троцкого) изложены здесь по упрощенной схеме, но, по сути, они сводились именно к этому. Перед Тухачевским стоял выбор: продолжать наступление, не дожидаясь усиления своих войск, без перегруппировки, отдыха, значительного пополнения, обеспечения всем необходимым. Или остановиться на каком-то рубеже, давая противнику опомниться, укрепить свои позиции, получить подкрепления.
Выбор, объективно говоря, непростой. Выгоды каждого из двух вариантов не очевидны. Чтобы принять верное решение, требуется тщательно, кропотливо обдумать не только детали операций, но и общеполитическую ситуацию, учесть опыт предыдущих войн.
172
Вот подтекст анализа Шапошниковым похода на Вислу. Он постоянно ссылается на сходные операции в прошлом и на мнения теоретиков. Косвенно это можно расценить как намек на определенную ущербность полководческого таланта Тухачевского, склонность последнего к авантюрным решениям. Этим скрупулезным анализом конкретных планов и действий как советских, так и польских военачальников, подсчетом наличных сил и средств, их распределением по главным направлениям Шапошников подчеркивает, что стремится на конкретном примере раскрыть основы военной стратегии и тактики, использовать ценнейший опыт прошлого для обучения и воспитания командного состава Красной Армии:
«Мы, преследуя цель, главным образом, практического изучения военного дела, а отнюдь не критики положений автора, берем на себя смелость развить изложение автором, как польского плана, так и того, что в это время происходило в тылу у белополяков». Он широко использовал материалы зарубежных специалистов, преимущественно, польских и французских, упомянул и о моральном факторе: «Широкая агитация за национальную независимость, религиозная пропаганда — все было пущено в ход белопольским командованием и буржуазными классами Польши, как в армии, так и в тылу». Сказалась вдобавок существенная поддержка со стороны Франции, оказанная Польше.
Мы не станем вдаваться в детали разбора варшавской операции. Упомянем только о ссылке Шапошникова на одного из участников кампании, начдива В.К. Путны, подчеркнувшего, что наступающие части, несмотря на моральный подъем, истощили свои силы, тогда как «противник все время усиливался, вливая в свои полки значительные по численности пополнения, проникнутые сильной ненавистью к русским». У нас наблюдалось, по его справедливому мнению, «чрезмерное подчинение принципов стратегии политическим соображениям».
Но, как мы уже знаем, Шапошникова интересовали преимущественно военные аспекты, причем не только в деталях, но и в общих, порой даже философских, взглядах на ведение войны. Поэтому он постоянно, если не навязчиво, обращается к теоретическому наследию Карла фон Клаузевица (1760—1831). Подмечая за собой такую «слабость», он даже специально оговорился: «Читатель простит нам “детскую привязанность” к этому источнику военной мудрости, но у каждого бывают свои странности, каковых, конечно, не лишены и мы». Но странность эта, безусловно, простительна, ибо некоторые поучения генерал-майора прусской армии оказа-
173
лись весьма кстати в связи с анализируемой кампанией. Например, здравая мысль: «Чем слабее силы, тем меньше должны быть и цели, им поставленные».
По этой причине, считал Шапошников, очень важно было сочетать наступательные и оборонительные действия, а не атаковать постоянно, даже не имея численного преимущества. Тактика польского командования оказалась более гибкой, что предопределило, помимо всего прочего, их успех. 15 августа они перешли в наступление, возможности которого командующий Западным фронтом явно недооценил. А его наступавшие части были так истощены, что уже не представляли собой сколько-нибудь грозной силы. Да и в числе они уступали противнику. Всего лишь через три дня стало ясно, что ситуация решительно изменилась, и теперь инициатива полностью перешла к полякам.
Заключительный раздел книги Шапошникова «На Висле» называется «Итоги». Приведем его с небольшими купюрами.
«В своей речи на X съезде РКП в марте 1921 года В.И. Ленин, говоря об ошибках в учете, подтвердил это следующим примером: “При нашем наступлении в польскую войну слишком быстрым продвижением почти до Варшавы, несомненно, была сделана ошибка; я сейчас не буду разбирать, была ли это ошибка стратегическая или политическая, ибо это завело бы меня слишком далеко. Я думаю, что это должно составлять дело будущих историков, а тем людям, которым приходится в трудной борьбе продолжать отбиваться от всех врагов, не до того, чтобы заниматься историческими изысканиями. Но, во всяком случае, ошибка налицо, и эта ошибка вызвана тем, что перевес наших сил был переоценен нами”. О
В.И. Ленин глубоко прав, предоставив историкам разбираться в ошибках стратегии или политики. Для того, чтобы вынести определенное об этом суждение, нужно знать в подробностях работу той и другой. Да и в этом случае мы были бы не склонны делать категорические выводы. О
Летний поход на Вислу, как мы знаем, мог вызвать “международный кризис”, и, конечно, в стремлении политики к такой высокой цели нельзя было ставить каких-либо препон. Политика требовала с оружием в руках вчинить этот кризис, и стратегия обязана была принять к исполнению.
174
Весь вопрос был в учете сил, который должны были произвести как политика, так и стратегия. <>
Читатель знает, что и Клаузевиц требовал всегда соразмерности наступления с ресурсами, для сего брошенными. “Весьма важно, чтобы как наступающий, так и обороняющийся, обдумывая план кампании, правильно установили кульминационную точку с тем, чтобы первый из них не совался в предприятие свыше своих средств, не прибегал, так сказать, к займам, а второй мог уяснить себе невыгодное положение противника и воспользоваться им”. Если средств этих недостаточно, то Клаузевиц советовал ограничивать цели, причем это одинаково необходимо как стратегии, так и политике, ибо: “если война должна вполне соответствовать требованиям политики, то последняя обязана точно соображаться с наличными средствами для войны”.
Мы уже видели, какое соотношение сил получилось при нашем приближении к Висле, и даже искусное соединение их в пространстве, — в частности, устранение указываемого автором расхождения сил Западного и Юго-Западного фронта, не могло еще гарантировать решительной победы с переносом наших действий на левый берег Вислы.
В случае успеха на средней Висле, мы достигали известных выгод в ведении переговоров о мире, но поставить противника “на колени” было сверх наших сил.
Однако все же могла ли политика рассчитывать, что наши армии одержат нужный ей успех на средней Висле. Это случилось бы лишь тогда, если бы нам удалось нанести второе поражение противнику в то время, когда перевес еще был на нашей стороне, т.е. до Буга или, в крайнем случае, в пространстве между Бугом и Вислой. Если этого не произошло, то обстановка настолько изменялась не в нашу пользу, что рассчитывать на успешное завершение Варшавской операции было трудно. С нашей стороны мог последовать лишь «отчаянный» удар со всеми его последствиями, в случае неудачи. Командование фронтом не видело возможности принудить противника к принятию решительного столкновения к востоку от Вислы, но в таком случае не могло быть и надежд на успех за Вислой, в особенности с глубоким обходом правого фланга белополяков.
Одним словом, с подходом к Бугу стратегия не могла гарантировать политике немедленный успех, а политика не могла рассчитывать на него. Произошла ошибка в учете, о которой и говорил т. Ленин. Факт остается фактом.
175
Это мы считаем основным выводом из нашей кампании 20 года.
Что же касается других промахов стратегии, указанных автором, то они, конечно, имели место, но влияние их не в такой мере могло сказаться на окончательном исходе похода.
Автор указывает нам на пренебрежение подготовкой технических средств управления. Не будем отрицать, что современное военное искусство предъявляет к этой стороне подготовки операции большие требования. В былые времена, при отсутствии таких средств, армии водились ‘‘батальонным каре”, наподобие того, каким Наполеон командовал под Иеной в 1806 году. Адепт “ударной таранной стратегии” Шлиффен сто лет спустя после Наполеона полагал также необходимым водить армии подобным каре. Ныне нам снова проповедуется “трестированное” управление армиями, что становится возможным при наличии той техники связи, каковая теперь предоставляется в распоряжение командования.
А если эта техника почему-либо отсутствует — как же быть тогда? Отказываться от войны нельзя. Следовательно, должны быть воскрешены старые приемы управления армиями, приходится обратиться от “трестов” к “кустарничеству”. Если в походе на Марну в 1914 году германская ставка оказалась парализованной в управлении благодаря недостатку технических средств и проиграла сражение, то мы отнюдь не хотим это всецело отнести к неудачной попытке Хенча. Главную причину видим в отрыве ставки от армии, в отсутствии промежуточных инстанций в командовании — армейских групп, что в последующие периоды было быстро исправлено германским командованием. Управление должно было приближаться к наполеоновским временам личного командования маленького капрала. Чем меньше проволоки в управлении, тем ближе к войскам — вот старый “кустарный” способ управления, который все же меньше сулит неожиданностями, чем все надежды на “трестирование”, если его нельзя осуществить. Но снова повторяем, что отнюдь против положений автора “Похода за Вислу” о необходимости хорошей, мы бы сказали даже отличной, технической подготовки управления оперирующими армиями. Если с этой точки зрения читатель просмотрит организацию нашего управления в минувшую операцию лета 1920 года, то сделает и сам без нас соответствующие выводы.
Далее автор “Похода за Вислу” видит причину невозможности исправления со стороны командования создававшихся погрешностей в положении, при бедности в технических средствах связи, в неподготовленности наших старших войсковых начальни-
176
ков. С такой «неподготовленностью» приходилось считаться, конечно, не только нам, но и противной стороне, как должно будет учитывать каждое командование и в будущем. Даже такие армии, как германская, французская и иные в мировой войне, знали не один пример этой “неподготовленности” подчиненных начальников. “Неподготовленность” таковых всегда будет налицо — это своего рода то “трение”, о котором говорит Клаузевиц. Считаем, что для устранения этого необходимо лишь уметь вовремя и умело смазать машину управления. Можно было бы много привести примеров подобной деятельности старших начальников — ограничимся лишь единичными. Если встать на точку зрения Фаль-кенгайна, то можно признать, что Гинденбург с Людендорфом также были неподготовлены к тому образу ведения войны, какой мыслился начальнику германского генерального штаба. Всем известно, с какой “неподготовленностью” пришлось столкнуться Жоффру во время Марнской операции в лице командующего английской армией Френча, решившего без обиняков садиться на корабли и плыть в Англию вместо перехода в наступление. Действия французского главнокомандующего были просты — с одной стороны, вызов в Париж военного министра Англии Китченера для “внушения” добрых мыслей неподчиненному Жоффру Френчу, а с другой — личная поездка самого Жоффру к командующему английской армией.
Племянник Мольтке возложил такого рода миссию на подполковника Хенча и не достиг цели. При наличии железных дорог, автомобилей и аэропланов “неподготовленность” подчиненных начальников в значительной мере может быть легко устраняема.
Наконец, “несуразные” действия 4-й армии вырвали из наших рук победу и в конечном счете повлекли за собой нашу катастрофу, — пишет автор “Похода за Вислу”.
Нами подробно были разобраны действия 4-й армии, и мы не склонны согласиться со сделанным только что заключением. “Глубокая стратегия”, на которой покоилась наша победа на берегах Вислы, была нам не по плечу, и действия 4-й армии отнюдь не являлись основной причиной “нашей катастрофы”.
Мы не признаем такого влияния «единичных» ошибок на ход всей операции, чтобы они могли предрешить тот или иной ее исход, а потому никогда бы не рекомендовали историку выискивать этих виновников неудач. Но не отрицаем того, что это “знамение нашего времени”. Читателю наверное хорошо известно, что после Версальского договора работала целая комиссия, исписавшая боль-
шое количество бумаги в поисках виновников империалистической войны. Если память нам не изменяет, то эта комиссия и сейчас не закончила своего бесполезного труда. Должны отметить, что отрезвление на западе Европы, кажется, наступило и ныне, что-то уже не слышно о суде над Вильгельмом, этим признанным сгоряча виновником мирового кризиса.
Так случилось в общемировом масштабе, так это происходило и происходит в военном деле. Легенда говорит о том, что после каждого своего очередного отступления Куропаткин обязательно выискивал виновного в этом генерала и расклеивал о подвигах его афиши на улицах Харбина. За верность этого не ручаемся, но людская молва имеет под собой основание, учтя особенности характера незадачливого манджурского полководца. Империалистическая война изобилует такими же примерами: сменой начальников всех рангов и степеней, проигравших сражение, зачислением в резерв, посылкой всевозможных комиссий и т.д. Но если вникнуть глубже, то все же не ‘"единицы” являлись причинами той или иной катастрофы. Действительно, вспомним сражение на Марне, более всех детально ныне разобранное литературой. Не скроем, что одной из причин такого подробного исследования этой операции с германской стороны был поиск виновника этой неудачи германского оружия. Перечитывая всевозможные на сей счет труды, мы видим, что одни винят в катастрофе Клука, он сам и его начальник Штаба Куль сваливают вину на командующего 2-й армией Бюлова и Хенча; Бюлов и Хенч высказываются относительно благоразумия принятого ими решения, так как в противном случае поражение 1-й германской армии было бы неминуемо. Более беспристрастные историки винят Ставку в ее оторванности от армий, а Дюпон в своем труде “Высшее германское командование”, одной из причин неудачных действий 3-й германской армии считает болезнь дизентерией всего штаба 3-й армии во главе с ее командующим. Трудно найти истинного виновника катастрофы, если, с одной стороны, сам план операции в своем основании вел к таковой, а затем и не было надлежащего управления во всех инстанциях. “Единичных” виновников “катастроф” как мировых, так и на полях современных сражений мы себе не мыслим — в них виноват коллектив управления, если вообще нужны правые и виноватые. Для практического же изучения военного дела на опыте минувшего, полезны как те, так и другие. Мыс равным интересом изучаем действия потерпевших неудачу полководцев, как и приходим в восхищение от успехов того, чьи знамена покрыла слава победы.
178
Если наше предшествующее изложение событий летом 1920 г. углублялось в сторону разбора, критики тех или иных предположений или мероприятий, то это делалось единственно с целью научиться на опыте прошлого практическому военному искусству.
Мы далеки от того, чтобы привешивать нашей стратегии 20-го года ученые ярлыки “стратегии авантюристической”, или “стратегии масляного пятна”, как это делают иные нам современники. Мы сознаемся в своей научной отсталости перед такой классификацией стратегии, да и не видим в ней пользы, с одной стороны, а с другой — “боимся”, по словам Клаузевица, “низвержения в самые низы школьного педантства, туда, где мы, ползая среди тяжеловесных понятий, никогда не встретим великого полководца, обнимающего дела одним своим взглядом”.
«Если таков должен быть результат теоретических исследований», поучает философ войны, “то столь же хорошо, или, вернее, лучше вовсе не начинать. Такой теорией пренебрегают талантливые, и она будет забыта”.
Мы с нескрываемым чувством восхищения останавливаемся перед нашим походом за Вислу летом 1920 года, походом, который таит в себе неоценимые описания доблести и самоотвержения Красной Армии в целом и анналы которого полны поучительности для нас и следующего за нами молодого поколения борцов за революцию под красными знаменами.
Изучение этой войны Красной Армии на ее западном фронте героической борьбы составляет одну из главных задач не только историков, но и практических деятелей военных рядов пролетариата.
Поэтому мы снова повторяем, как высказывали уже в начале нашей работы, что искренно приветствуем появление критического разбора “Похода за Вислу”, который развернул перед нами М.Н. Тухачевский.
Если мы позволили не согласиться с некоторыми его положениями и высказать иное понимание происходивших событий, то делали это не ради умаления достоинства его работы, не ради критики как таковой и тем более не ради уменьшения заслуг участников этого похода всех степеней.
“Много испытаний приходится на долю полководца”, пишет в своих воспоминаниях Л юдендорф. “Профаны просто смотрят на войну, как на арифметическую задачу, с определенными величинами, на самом же деле она все что угодно, только не это. Это борьба великих, неизведанных физических и душевных сил, особенно тяжелая для той стороны, которая борется в меньшинстве. Приходит-
179
ся считаться с различными характерами и субъективными свойствами людей, и только воля руководителя является регулирующей величиной в этом хаосе. Те, кто критикует мероприятия военачальников, должны хотя бы изучить военную историю, если они не участвовали в войне на командных должностях. Я хотел бы дать им возможность хоть раз управлять боем. При неясности положения и колоссальных требованиях они испугались бы трудности задачи и — стали бы скромнее”.
Не скроем, с какими внутренними переживаниями опасности брались мы за перо, приступая к разбору “Похода за Вислу”, будучи, правда, также участником его, но не на командных должностях и не имея за собой солидного научного багажа, нажитого путем долголетнего изучения военной истории.
Боимся, что мы “профаном” посмотрели на войну “как на арифметическую задачу”, прибегая иногда к четырем действиям этой науки малышей. Сколь было возможно, мы старались избежать получить нелестный эпитет, присваиваемый молодым критикам. Удалось это нам или нет, — во всяком случае, судить не нам. Имеем все же мужество его восприять, если заслужили своими ошибочными положениями.
“Не ошибается тот, кто ничего не делает”, а Красной Армии, по словам тов. Троцкого: “критика нужна, проверка фактов, самостоятельность мысли, проработка прошлого и настоящего собственными мозгами, независимость характера, чувство ответственности, правдивость перед собой и своим делом”. <...>
Выполнило ли наше перо то, к чему оно призывалось, или нет, — будет судить тот, кто развернет эти страницы, ибо он также должен иметь «самостоятельность мысли”».
Как видим, завершая свою книгу, Шапошников сделал немало оговорок, признался, что писал ее «с внутренним переживанием опасности». Сослался он и на Троцкого — главного вдохновителя похода на Варшаву и своего начальника. Казалось бы, какие могли быть у него опасения за профессиональный разбор военной операции? Судя по всему, он ясно сознавал, что рискует стать врагом тех, кого пришлось критиковать. Тем более что Тухачевский благодаря покровительству Троцкого (возможно, и Ленина) остался на командных постах. По-видимому, его после вступления в РКП (б) сочли идейным сторонником большевиков, в отличие от беспартийных, подобных Шапошникову.
180
Учтем и то, что Тухачевскому в конце 1919 года было поручено составить доклад об использовании военных специалистов и выдвижении коммунистического командного состава. В результате он направил руководству весьма примечательную служебную записку:
«Заместителю председателя
Революционного Военного совета Республики
товарищу Склянскому
У нас принято считать, что генералы и офицеры старой армии являются в полном смысле слова не только специалистами, но и знатоками военного дела. Поэтому стремление создавать Красную Армию на началах регулярных, а не кустарных выставило необходимость использования старых офицеров на ответственных командных постах — это положение было бы совершенно правильно, если бы старое русское офицерство стояло на высоте своего дела и было бы знатоком этого дела.
На самом деле русский офицерский корпус старой армии никогда не обладал ни тем, ни другим качеством. В своей большей части он состоял из лиц, получивших ограниченное военное образование, совершенно забитых и лишенных всякой инициативы. Только в службе Генерального штаба, в штабной работе старое офицерство имеет преимущество перед новичками».
А ведь именно Тухачевский получил ограниченное военное образование, имея незначительный опыт боевых действий (чуть более года в Первую мировую) на низшей командной должности. Он явно намекал на то, что надо выдвигать молодые идейно надежные кадры. Хотя был достаточно умен, чтобы сознавать необходимость опираться на штабных работников высокой квалификации.
По своим интеллектуальным интересам и способностям Шапошников был историком и теоретиком военного искусства. Однако превратности воинской службы вынуждали его уделять главное внимание практической деятельности.
Казалось бы, с завершением Гражданской войны он имел возможность перейти к теоретическим исследованиям, заняться преподавательской работой. Но дел у него не убавлялось. По указанию Советского правительства штаб РККА, начиная с 1921 года, разра-
181
батывал и проводил демобилизацию Красной Армии. За этот год она сократилась с 5,3 до 1,6 млн человек; к октябрю 1922 года — до 800 тысяч. В феврале 1923 года она насчитывала всего 600 тысяч человек.
Уже одни эти цифры показывают, что от идеи мировой революции руководство страны отказалось. Стал спадать энтузиазм «великого поджигателя» Троцкого и одновременно укреплялись позиции твердого государственника Сталина.
В этот период Борису Михайловичу приходилось работать над составлением планов демобилизации, а также активно участвовать в коренной перестройке всей системы управления Красной Армии. А ведь началось сокращение армии еще в то время, когда шли завершающие бои с белогвардейцами, басмачами, многочисленными бандами, орудовавшими преимущественно на западе и юге Советской России.
И в штабе РККА, и в качестве военного эксперта в Лозаннской конференции Шапошников показал себя как отличный, широкоэрудированный кабинетный работник. Его статьи и книги «Конница», «На Висле» выдавали в нем талантливого историка, теоретика. Тем более странным выглядит его назначение в мае 1925 года на ответственный командный пост в Ленинградский военный округ: сначала заместителем командующего, а с октября и командующим.
Как мы уже говорили, такое перемещение по службе наиболее правдоподобно объяснить стремлением Сталина поставить во главе второго после Москвы по значению региона России своего друга
С.М. Кирова.
К тому времени в руководстве партии и страны резко обострилась борьба за власть и определение генеральной линии развития государства, Чтобы оценить роль Шапошникова в укреплении позиций Сталина, следует хотя бы в общих чертах охарактеризовать обстановку тех лет. В России царила разруха, народ бедствовал. Чувствовалась поистине смертельная усталость от мировой и гражданской войн. На Западе трудящиеся поддерживали борьбу за свободу и независимость российских рабочих и крестьян, но вовсе не собирались устраивать у себя кровавые междоусобицы.
После смерти Ленина одним из лидеров ВКП(б) стал Г.Е. Зиновьев (Радомысльский), занявший ведущий пост в Коминтерне. Честолюбия и властолюбия у него было с избытком. Его сторонники быстрыми темпами создавали культ Зиновьева, возможно, реализуя его тайные желания. В Петрограде — Ленинграде десятки предприятий и учреждений назывались его именем. Волны Балтики бороздил эскадренный миноносец «Зиновьев». В 1923 году началось
18?,
издание 22-томного собрания сочинений Григория Евсеевича. В 1924 году его родной город Елисаветполь на Украине переименовали в Зиновьевск.
Вот что написал о нем итальянский историк Джузеппе Боффа:
«Редко встречаются деятели, мнение современников о которых и их оценка историками были бы столь единодушно отрицательными, чтобы не сказать беспощадно жестокими. Зиновьева мучило стремление во что бы то ни стало быть политическим вождем — он так и не стал им. Долгие годы существуя в тени Ленина, он поставил на службу ему и талант оратора, и пыл организатора. Но по своей натуре скорее авторитарный, нежели авторитетный, он был неспособен осуществлять сколько-нибудь эффективное руководство. Он захотел сразу же занять место умершего вождя, стать первым среди сотоварищей. Однако оказался не на высоте. В Коминтерне он разводил склоки и поощрял фракционные махинации. Его деятельность в партии обернулась вереницей провалов».
Тем не менее в Политбюро, а особенно в Ленинградской парторганизации, его позиции были крепки. Сталин поначалу заручился поддержкой его и Л.Б. Каменева (Розенфельда) против Троцкого.
На состоявшемся летом 1924 года XIII съезде РКП(б) Лев Давидович потерпел сокрушительное поражение. Но вскоре Зиновьев и Каменев обнаружили, что их оттеснили от реальной власти. Победу торжествовал новый триумвират: Сталин—Рыков—Бухарин. Осенью 1924 года Троцкий издал сенсационную брошюру «1917» со статьей «Уроки Октября». Этим он вновь спас Политбюро от неминуемого раскола, проявив феноменальную неспособность к правильному политическому анализу. Он не только не заметил появление нового триумвирата, но и считал, что Зиновьев и Каменев имеют гораздо больший политический вес, чем Сталин. Именно по ним он нанес в своих «Уроках Октября» основной удар.
Молодые партийцы, и особенно комсомольцы (комсомол в Политбюро курировал Зиновьев), вдруг узнали о тяжелейших политических проступках Зиновьева и Каменева в 1917 году. Это стало общественным потрясением.
Находившийся в тюремном заключении правоэсеровский лидер А. Гоц сочинил колкую эпиграмму:
1 оо
I оо
Действительно, Политбюро обрушилось на Троцкого. Дискредитировав Зиновьева и Каменева, он резко убавил их политический вес. В то же время Сталину была оставлена возможность контактов с ними.
В январе 1925 года Троцкого сместили со всех военных постов. Вместо него во главе Красной Армии встал М.В. Фрунзе. Тем не менее в партийном руководстве сохранялись серьезные противоречия, продолжались конфликты не только идей, но и лиц, претендовавших на лидерство.
«Борьба, широко развернувшаяся в 1925 году, — по словам Дж. Боффа, — достигла высшей точки в период с 18 по 31 декабря, на XIV съезде коммунистической партии, которая с этого времени стала называться Всесоюзной, а не Российской Это был также первый случай, когда разнородная группа большевистских деятелей, так называемая “новая оппозиция” под двойным руководством Зиновьева-Каменева, объединилась, чтобы сообща противостоять распространению сталинских методов и концепций. Но сделали они это крайне сумбурно, несогласованно и неэффективно.
Борьба началась тогда вокруг лозунга о «социализме в одной стране». Зиновьев напомнил, что под социализмом подразумевается «упразднение классов», а, следовательно, и «ликвидация диктатуры пролетариата», то есть отмирание государства — все те идеи, которые у Сталина как бы сходили на нет. Огонь своей критики оппозиция сосредоточила в первую очередь на Бухарине и его лозунге «Обогащайтесь!», а не на Сталине.
Вся борьба в какой-то момент отождествилась с конфликтом между ленинградской партийной организацией, еще контролируемой Зиновьевым, и партийной организацией Москвы, руководство которой возглавил вместо отстраненного Каменева новый секретарь Угланов; он тоже был ленинградцем, но издавна конфликтовал с Зиновьевым. Борьба, иначе говоря, вылилась в новую вспышку соперничества, испокон веку разделявшего эти два города: старую и новую столицу, пролетарский центр, колыбель революции, и «большую деревню» в центре, в глубине крестьянской России.
На съезде Зиновьев выступил с содокладом, направленным против доклада Сталина. На стороне «новой оппозиции», поддержанной всей ленинградской организацией, были такие крупные руководители, как Каменев, Сокольников и Крупская... Объединило их общее стремление поставить перед партией «вопрос о Сталине». Зиновьев сделал это, напомнив, что наряду с объективными трудностями момента имеются и затруднения субъективного характера.
-Т*н-
Партия столкнулась с ними при создании «коллективного руководства нашей партии после смерти Владимира Ильича». Прозрачно намекая на Ленина, Крупская напомнила о печальной участи революционеров, из которых делают после смерти «безвредные иконы», и призвала новых вождей не навешивать на свои взгляды ярлык «ленинизм», а создавать условия для «товарищеского обсуждения вопросов», неизбежно возникающих во все большем числе.
Сталин на этот раз как никогда умело занял «центристскую» позицию, доказав тем самым, что он даже интуитивно улавливает «цезаристские» черты партии. Он защищал Бухарина и в то же время ловко отмежевывался от его наиболее неосмотрительных заявлений. Кроме того, он объявил, что разногласия с Зиновьевым и Каменевым начались тогда, когда они хотели исключить Троцкого из партии и даже арестовать его и когда он, Сталин, воспротивился этому. (Троцкий сидел на съезде молча, с презрительной миной, не присоединяясь ни к одной из двух сторон.)
Изменения в составе высших руководящих органов произошли сразу после съезда. Пока еще небольшие и осторожные, они были, во всяком случае, совсем не такими, каких добивалась оппозиция. Каменев потерял свои посты и стал лишь кандидатом в члены Политбюро и наркомом торговли. Полноправными членами Политбюро стали Калинин, Молотов и Ворошилов. Но самые важные действия развернулись в Ленинграде: нужно было привлечь партийную организацию на сторону большинства, освободив ее из-под контроля Зиновьева».
Выходит, Шапошников находился, по существу, в центре серьезнейшего конфликта среди «наследников Ленина». Он, следовательно, пользовался полнейшим доверием Сталина и был им направлен в «горячую точку», чтобы Кирову была обеспечена в решающий момент поддержка армии (позиция ленинградского ОГПУ вызывала у генсека сомнения). Это была вовсе не излишняя предосторожность. Вернувшись после XIV партийного съезда на берега Невы, Зиновьев организовал блокирование его решений и развернул кампанию, направленную против лидерства Сталина. Раскол принимал угрожающие размеры.
После того как Шапошников стал командующим Ленинградским военным округом и твердо взял здесь власть в свои руки, Сталин направил в Ленинград Кирова с поручением переломить ситуацию. Сторонники съезда в ленинградской парторганизации были запуганы и изолированы зиновьевцами. У Кирова первое время не оказалось даже крыши над головой. Ему с большим трудом удалось
1 85
подыскать помещение для собраний сторонников съездовских решений. Это помещение предоставил бывший царский полковник, беспартийный командующий Ленинградским военным округом Б.М. Шапошников.
И тут по зиновьевцам неожиданно ударили троцкисты. К примеру, начальник высшей кавалерийской школы С.А. Туровский (по-видимому, по инициативе Шапошникова, занимавшего внешне нейтральную позицию) ходил с револьвером в руке и разгонял митинги сторонников Зиновьева. В результате в выигрыше оказался Сталин. Начал медленно вырисовываться перелом в его пользу. Если в 1917 году Зиновьев несомненно пользовался большим влиянием в широких слоях партии и среди революционно настроенных рабочих, то в середине 20-х годов авторитет его среди рядовых партийцев был окончательно подорван участием в качестве руководителя в «красном терроре» 1918 года (правда, вначале он старался его сдерживать) и репрессиями 1921 года.
Зиновьев был только тенью гиганта. Ленина не стало, и тень исчезла. В апреле 1926 года вытесненный из Ленинграда Г.Е. Зиновьев заключил союз со своим вчерашним врагом Троцким, проявив полную беспринципность. Этот союз усилил разброд среди сторонников оппозиции и содействовал уходу многих из ее рядов. Только среди студентов МГУ осталось еще много зиновьевцев. Они возмущались: «Там, в Ленинграде, лучшие партийные кадры! Там лучшие армейские и флотские коммунисты! Почему ленинградская радиостанция имени Коминтерна не призывает к оружию?!»
Но Ленинград уже был под контролем Кирова, Шапошникова, а значит, и Сталина. На июньском пленуме 1926 года Зиновьев лишился последней опоры.
В мае 1927 года последовало новое перемещение Шапошникова: на пост командующего войсками Московского военного округа. И в данном случае Сталин проявил необычайную прозорливость. В Ленинграде Киров полностью подавил зиновьевскую оппозицию и прочно держал власть в своих руках. А вот в столице назревали большие неприятности.
В Октябрьский праздник 7 ноября 1927 года оппозиция решила дать генеральное сражение. Зиновьев поехал в свою «вотчину» — Ленинград. Там он и Радек оказались во время демонстрации запертыми в одном из зданий. Миклош Кун, сын крупного партийного деятеля Белы Куна, писал: «Конные милиционеры крупами лошадей сталкивали старых питерских рабочих в Лебяжью канавку, а на Марсовом поле притаившиеся в подворотнях
186
хулиганы забрасывали демонстрантов камнями. Их действия координировал лично Сергей Киров».
Троцкий и Каменев остались в Москве. Они организовали митинг у Моссовета в часы парада и демонстрации на Красной площади. Обстановка накалялась. Толпы студентов МГУ, настроенных про-зиновьевски, прорывались с Большой Никитской на Моховую, едва не избив первого секретаря МК и МГК парии Н.А. Угланова. Они хотели соединиться с колонной троцкистов, подымавшихся от Каменного моста.
Вот как описал происходившие события Троцкий в письме, направленном в приемную ЦК ВКП(б): «Налет был организован на балкон гостиницы “Париж”. На этом балконе помещались тт. Смилга, Преображенский, Грюнштейн, Альский и др. Налетчики после бомбардировки балкона картофелем, льдинами и пр. ворвались в комнату, путем побоев и толчков вытеснили названных товарищей с балкона и затем подвергли их задержанию, т.е. фактически арестовали в одной из комнат гостиницы “Париж” на несколько часов. Ряд оппозиционеров был избит. Тов. Троцкая была сбита с ног. Побои сопровождались тем более гнусными ругательствами, что среди налетчиков были пьяные».
Активисты М.Н. Рютина пытались вытолкать Троцкого и Каменева из дома на углу Моховой, где была приемная Калинина и куда вожди оппозиции перебрались после митинга. Но здесь нападавшие получили сильный отпор; избитый Рютин еле унес ноги. Боевики Г.М. Маленкова, встретившие колонну троцкистов, были более удачливы, хотя их противники прошли огонь и воду Гражданской. Маленковские студенты-коммунисты смяли и рассеяли их, чувствуя за спиной мощную поддержку колонн трудящихся Москвы, шедших по Красной площади и приветствовавших сталинское Политбюро на трибуне Мавзолея В.И. Ленина. Не менее существенно было и то, что на улицах Москвы появились воинские подразделения.
В срыве троцкистско-зиновьевского путча 7 ноября 1927 года роль Шапошникова была велика. Именно он вывел в тот день многочисленные броневики на улицы столицы. Путчисты понимали, что пулеметы броневиков могут заговорить. Столь суровые меры принял бывший царский офицер — культурный, корректный, деликатный. В критические моменты он был очень решительным. К счастью, никакой стрельбы не было: дело ограничилось отдельными столкновениями и потасовками.
До сих пор никто из исследователей не обратил внимания на то, как Шапошников в труднейшие для Сталина моменты помогал ему
187
выйти победителем в борьбе с оппозицией. Да и в те времена роль Бориса Михайловича оставалась незамеченной. Он был в тени уже потому, что так и не вступил в партию, не поддерживал открыто никаких группировок, занимая нейтральную позицию.
Почему так произошло? Что заставило бывшего царского офицера, а затем командира Красной Армии, возглавляемой Троцким, твердо и безоговорочно встать на сторону Сталина? По-видимому, за несколько лет ожесточенной междоусобицы он всерьез разочаровался в троцкизме и его вожде, не увидел среди руководителей страны после Ленина никого, кто смог бы твердой рукой навести не революционный, а государственный порядок, защищать интересы великой России — СССР и русского народа.
Это понять нетрудно, зная характер, убеждения и патриотизм Шапошникова. Пожалуй, Иосиф Виссарионович был очень неплохим психологом, хорошо разбирался в людях и после нескольких бесед с Борисом Михайловичем во время Гражданской войны и после нее убедился, что это — надежный человек, разделявший его точку зрения на судьбу России.
В мае 1928 года Шапошников занял пост начальника штаба РККА. К этому времени был опубликован первый том его научной трилогии «Мозг армии».
Обратим внимание на то, как раскрывает автор свою главную тему: от общего к частному, исходя из глобальных законов развития цивилизации, но, конечно же, с учетом сложившейся на данном этапе ситуации в мире и в нашей стране. При этом он избегает излишней политизации, оставаясь на марксистских позициях. В частности, предпочел не ссылаться ни на Ленина, ни на Сталина, избрав более «нейтральную» фигуру:
«По словам Плеханова, каждой ступени в развитии производительных сил соответствует своя система вооружения, своя военная тактика, своя дипломатия, свое международное право, то вполне естествен и даже необходим пересмотр всей военной системы под углом зрения новых отношений, складывающихся в современном нам обществе.
Мировая встряска выявила громадное значение
188
Мы уже отметили, что предстоит ряд войн, войн ожесточенных, ибо те противоречия, которые существуют между капиталистической формой мирового хозяйства и нарождающейся новой экономической структурой, настолько велики, что без больших жертв и борьбы не обойтись.
Шапошников соглашается с прусским генералом и военным теоретиком Фридрихом Бернгарди, предполагавшим, что будущая война потребует от всего народа неослабевающего напряжения, длящегося годами, если он хочет завершить войну победоносно. Борис Михайлович не без иронии замечает:
«Думается, что, готовясь к войне, никто не полагает завершать ее собственным поражением. Предвидя такой результат войны, лучше ее и не начинать. Но раз эта драма неотвратима, к ней нужно быть готовым, выступить с полным знанием своей роли, вложить в нее все свое существо, и только тогда можно рассчитывать на успех, на решительную победу, а не на жалкие лавры Версальского договора, расползающегося ныне по всем швам».
Цель своего труда он формулирует так:
«Нашей задачей является рассмотрение деятельности той военной системы, какая должна соответствовать новым отношениям общества, складывающимся вследствие современного развития производительных сил. Однако такая широкая задача была бы для нас не по плечу, и, дабы не вводить в заблуждение открывающего эту книгу, заранее оговоримся, что читатель не найдет здесь исчерпывающих ответов на все вопросы, связанные с современной военной системой.
Нашим скромным желанием является лишь стремление попробовать свои силы в освещении деятельности того организма, который управляет военной системой, связывает ее с остальными видами государственной машины, дает ей жизнь, вдохновляет и ведет ее к победам или поражениям.
Иными словами, мы намерены развернуть перед читателем жизнь того аппарата военной системы, который уже давно именовался генеральным штабом, да и ныне не потерял еще этого названия».
С точностью незаурядного мыслителя Шапошников разделяет (возможно — интуитивно) два типа систем: государственный механизм и общественный организм. В первом случае, так же как в структуре армии, речь идет о механической конструкции, действующей по более или менее простым законам. Во втором — система не столь жесткая и предсказуемая; она подобна живому организму,
189
наделенному эмоциями, разумом. Порой автор — опять же не без иронии — позволяет себе смелые физиологические образы:
«Из трудов классиков известно, что компетенция генерального штаба должна захватывать лишь армию. Однако истинная природа войны постепенно расширяла круг его деятельности, и перед мировой войной мы уже считаемся с фактом, когда “мозг армии” выявил стремление вылезть из черепной коробки армии и переместиться в голову всего государственного организма.
Генеральный штаб гремел всюду, пропитываясь, конечно, духом милитаризма и все более и более прижимая население тяжестью налогов в прославление кровожадного бога войны, непрерывно и систематически пугая всеми ужасами последней. Нам скажут, что это была его обязанность, может быть, и неприятная, не будем возражать, ибо и сами занимались этим ремеслом. Мы хотим только отметить: в праве ли был генеральный штаб стремиться стать “мозгом государства”? Не уклонился ли он от своих “прямых” обязанностей и не занял ли несвойственное ему положение? Ответ на это попробуем искать ниже — в истории».
Характерен стиль этого произведения Шапошникова — далекий от лаконичного делового стиля воинских уставов и приказов. Создается впечатление, что пишет не воинский начальник, а рефлектирующий интеллигент, прибегающий к постоянным оговоркам и порой не чуждый старомодной «литературщины». Например, такой фрагмент:
«Как видно, рамки нашего труда достаточно широки, и, пожалуй, могут оказаться нам не по силам. Боимся, что не выполним того, что намечаем; ужасаемся возможности занестись в своих мечтаниях выше, чем то дано нам познаниями, силами, временем и опытностью, но все же прикосновение наше к работе генерального штаба окрыляет надеждой в достаточной мере справиться с поставленной задачей.
Но обуревает гордая мысль, что наше перо внесет свою малую долю в освещение этого вопроса большой важности и что раскрывший нашу книгу не потеряет зря времени, прослушав повествование о генеральном штабе».
И все-таки позиция профессионального военного у Бориса Михайловича проявляется совершенно явно. Он возмущен тем, что побежденным в мировой войне странам — Германии и Австро-Венгрии — запрещено иметь генеральные штабы. По его словам, эта акция заставляет армию иметь «мозг» в каком-то другом органе. «Вылощенных» дипломатов «высококультурных и цивилизованных
190
стран Запада» за этот запрет он называет садистами. Так он переживает ликвидацию генштабов тех государств, против которых сам недавно воевал. Германский генеральный штаб он называет «высокоценным образцом подобных учреждений».
Исторический метод исследования Шапошников резонно избрал основным: «История является наилучшей наставницей в делах практических». И для того, чтобы проанализировать работу в прошлом генеральных штабов разных стран, Борис Михайлович просмотрел, точнее, проработал огромную массу специальной литературы на нескольких языках, хранящейся в военно-исторической библиотеке в помещении Главного штаба, выходящем на дворцовую площадь Ленинграда—Петербурга.
Просто удивительно, как успевал в те годы Шапошников исполнять сложные обязанности командующего Ленинградским военным округом (в критический период конфликта Зиновьева со Сталиным) и вести многотрудную научно-исследовательскую работу, создавая свой капитальный труд «Мозг армии». Подобное возможно лишь для человека огромной воли и работоспособности, незаурядного ума, умеющего великолепно организовывать свою творческую деятельность, четкое функционирование подвластной ему крупнейшей воинской части, и в то же время принимать участие в замысловатой политической борьбе внутрипартийных группировок.
В часы напряженной работы над книгой он как бы переносился в «параллельный мир» идей, исторических событий, выдающихся военных деятелей и мыслителей прошлого. Жизнь обретала новый, дополнительный смысл.
При всей своей воинской выучке и дисциплине, привычке выполнять указания начальства и не вступать в бесплодные пререкания, он не был тупым исполнителем или ловким приспособленцем. Исходил из высших принципов чести, правды, справедливости. Святым долгом считал добросовестное выполнение своих обязанностей — не только перед властью, на верность которой присягнул, но и перед какой-то высшей силой, направляющей на поиски истины, побуждающей к творчеству
«Не мним себя учеными, — писал он, — и не придерживаемся особого эпического спокойствия в порядке изложения наших мыслей, ибо у каждого свой жанр не только вести войну, но и владеть пером. В нашем труде читатель не найдет ни эпоса “чистых историков”, ни “деликатных” фраз, ни заимствования чужих мыслей без ссылки на авторов их. Наши страницы набросаны в порыве чувств и волнений, коими мы были охвачены при их творении».
191
За год до выхода в свет первого тома «Мозга армии» была опубликована солидная монография крупного военного историка и теоретика, бывшего генерал-майора старой русской армии Александра Андреевича Свечина «Стратегия». Со многими мыслями, высказанными в ней, Шапошников соглашался, с некоторыми полемизировал.
Для Бориса Михайловича не было сомнения: начальника Генерального штаба следует считать не полководцем в прежнем понимании, а одним из государственных деятелей, которые руководят войной, членом коллектива. Ведь ему не подчинены внешняя и внутренняя политика, экономика страны и даже весь тыл действующих армий. Подлинным верховным главнокомандующим может быть только руководитель государства.
(В связи с этим невольно вспоминаешь, как у нас извратили все представления о роли той или иной личности в Великой Отечественной войне: непомерно превозносят достижения маршала Г. К. Жукова и замалчивают, принижают, а то и отвергают вовсе поистине гигантский вклад в победу Верховного главнокомандующего Сталина.) За тридцать лет до нашей великой победы Шапошников совершенно справедливо утверждал: «Общее руководство войной, даже в ее военных рамках, ныне настолько сложно, что возложение его на одно лицо является большой тяжестью, посильной лишь людям выдающимся». И еще: «Руководство войной в целом в наши дни из рук полководца решительно и бесповоротно перешло к коллективу. Полководец в его рядах является одним из государственных деятелей, ответственных за военную сторону войны, а в остальных областях ведения таковой вносит лишь свои требования, но отнюдь не руководит всей страной в целом».
Свечин постарался ввести классовый подход к проблеме господства политики над стратегией. По его мнению, оно не подлежит никакому сомнению лишь в условиях победы юного класса, идущего к широкому будущему. А в капиталистических государствах «стратегия стремится эмансипироваться от плохой политики, а потому она “обречена расплачиваться”» за политические грехи. У Шапошникова было на этот счет свое мнение. Он справедливо отметил: буржуазные идеологи надевают «шоры на мировоззрение генерального штаба», который выполняет их требования.
Оспорил Шапошников и другое положение Свечина, рассматривавшего связь генштаба с действующими строевыми начальника-
ми механически, подобно работе двух хорошо отлаженных телеграфных аппаратов. При этом генеральному штабу предполагается главенствующая роль. Шапошников напомнил об ответственности прежде всего строевого командира, которому недопустимо отводить роль бездумного исполнителя. По его словам, «все штабы не могли установить надлежащих отношений с тем инструментом войны — армией, которая непосредственно потом и кровью добывала победы для своего командования или же искупала его ошибки. Высокомерное, в большинстве случаев суровое суждение о работе боевых частей и их начальников, понуждение частей к работе “хлыстом”, слабое знание действительного лица войны и даже нежелание окунуться в обстановку фронта, негостеприимство — все это отличало верхи генерального штаба, создавая ту оторванность от войск, о которой говорили не раз. Старые истины начали бы мы изрекать, если бы развили свои суждения о необходимости более тесного контакта с “безмолвным фронтом”, более внимательного и тактичного отношения к нему, его нуждам и жизни. Здесь считаем своим долгом обратить на это еще раз внимание и посоветовать иногда не забывать о “потребителе” тактики и стратегии».
В одном случае Борис Михайлович, став начальником Генштаба, категорически пренебрег своими собственными наставлениями. Более того — поступал им вопреки. Он писал:
«Современное военное дело настолько усложнилось, настолько быстро шагает вперед, что необходимость идти нога в ногу с ним вынуждает к усиленной работе. Сутки современного начальника генерального штаба не имеют излишествующих часов, а, наоборот, в них чувствуется недостаток, ибо нагрузка велика. Слов нет, что от такой нагрузки недалеко и до перегрузки, а затем переутомления и неврастении, а поэтому для начальника штаба очень важно нормализовать свою работу, может, прибегнув и к научной организации труда, необходимо поддерживать свое тело и дух, не доводя до истощения».
Однако сам Борис Михайлович имел обыкновение работать до изнеможения. Так было даже в последние годы жизни, когда его здоровье и без того было подорвано.
Размышления о роли и значении генерального штаба неизбежно возвращаются к общим проблемам внутренней и внешней политики государства, а также к его экономике. Поэтому Шапошников в
193
своем трехтомнике внимательно рассмотрел весь комплекс вопросов, относящихся к философии войны и мира.
Одна из особенностей его изложения — обилие цитат. Он приводит обширные выдержки из трудов военных теоретиков. Это придает его работе вид хрестоматии. Прием вполне уместный. «Мозг армии» предназначался не только высококвалифицированным специалистам, но в первую очередь молодым красным командирам, умевшим в Гражданскую войну вести боевые действия, но плохо знающим теоретические основы военного искусства. Имел «на прицеле» Борис Михайлович и советских политиков, кругозор которых был чаще всего ограничен рамками марксизма-ленинизма, суженным до упрощенного классового подхода с революционным подтекстом.
Шапошников, конечно же, учитывал совершенно справедливую идею Маркса о примате экономики в жизни общества (что абсолютно верно для мира капитала, но далеко не всегда оправдывается там, где преобладают не меркантильные, а идейные, духовные интересы). Общие выводы Шапошникова:
«1) современная армия не живет вне внутренней политики; 2) армия — слепок с государства; 3) политическое настроение армии требует особой над собой работы, идентичной с проводимой внутренней политикой в государстве; 4) не армия воспитательница общества, а, наоборот, общество воспитывает армию».
По его мнению, подготовку страны к войне и общее руководство военными действиями может и должен производить только «высший совет государственной обороны». Шапошников был сторонником единоначалия. Такой принцип особенно важен в армии, тем более во время войны и вообще критических ситуаций, когда требуется быстро принимать решение — без долгих дискуссий и учета мнения большинства. Во-первых, оно далеко не всегда бывает право. Во-вторых, оно безлико, а потому безответственно. В-третьих, порой важней оперативно принять какое-то решение, пусть даже не лучшее, чем медлить.
В целом трилогия «Мозг армии» была посвящена работе генерального штаба. Но в некоторых случаях она была обращена к руководителям страны, выходила на общегосударственный уровень:
«Экономический план войны, — писал Борис Михайлович, — должен предусматривать не только подготовку к войне армии и театра военных действий, не только содержать в себе “военную сторону”, в смысле питания армии всем необходимым, но затрагивать вообще “экономическую линию поведения” государства во время
194
войны. В плане должно быть предусмотрено развитие народного хозяйства страны, должны быть продуманы и подготовлены финансовая и экономическая мобилизация и транспорт».
По его словам, подготовка к будущей войне требует предельно точной оценки состояния и развития производительных сил как своей страны, так и противника. А потому «экономическая разведка ныне является столь же нужной и необходимой, как и сбор сведений об остальных элементах мощи и силы враждебного государства». Это относится не только к военной промышленности, но и к гражданской тоже: она будет мобилизована с первых дней боевых действий. Еще раньше следует позаботиться об оперативном прикрытии промышленности от ударов противника.
«Должны быть приняты меры: 1) к отнесению в глубь территории страны фабрик и заводов, которые будут работать на оборону, не говоря уже о чисто военных заводах; 2) приняты особые меры по прикрытию индустрии и предприятий добывающей промышленности, если таковые находятся вблизи границы; 3) должны быть приняты меры к защите таких центров от воздушных налетов противника, меры химической обороны и меры внутреннего охранения. Все это должно быть продумано генеральным штабом».
Важнейшая роль в будущей войне, полагал Шапошников, отведена технике. Для большей убедительности он сослался на Энгельса, считавшего, что победа в большинстве случаев останется за производителем лучшего, усовершенствованного оружия. Вряд ли случайно он привел мнение классика марксизма. После победы в Гражданской войне некоторые партийные и военные деятели СССР по-прежнему возлагали большие надежды на солидарность трудящихся всех стран, на классовые противоречия капиталистической системы и необходимость мировой революции, без которой якобы невозможно построить социализм в отдельно взятой стране.
Мы уже отмечали, что в своем труде Борис Михайлович постоянно цитировал разных авторов, а основном военных мыслителей. Но это ни в коей мере не свидетельствует о заемности его идей, неоригинальное™ мышления или о стремлении робко прятаться за чужие спины, прикрываясь мнениями признанных авторитетов. Подобные качества были ему чужды. Просто, он предпочитал не пересказывать чужые мысли (да еще выдавая их за свои), а делать точные ссылки. Используя цитаты, эрудированный специалист способен с их помощью выстраивать собственную достаточно оригинальную концепцию. Все дело в том, насколько четко и прочно вставлены «блоки цитат» в общую конструкцию, укрепляют они
195
ее или ослабляют. У Шапошникова эти вставки играли сугубо конструктивную роль.
Итак, в его книге постоянно подчеркивается примат политики и экономики над военным искусством. И действительно, если во времена Суворова (и раньше) можно было выигрывать не только отдельные сражения, но и войну благодаря полководческому гению, то уже в начале XIX века пример Наполеона показал: одного военного мастерства и опытной, хорошо организованной и вооруженной армии для победы в большой войне совершенно недостаточно.
В связи с внешней политикой государства важной становится проблема оправдания войны. Каждая сторона утверждает, что ведет ее по необходимости, обороняясь от врага. Всерьез подобные заявления чаще всего принимать нельзя. Вот и Шапошников отметил: «Мы намеренно в нашем труде не приводим ни одного военного манифеста, ибо считали праздным занятием утомлять читателя чтением фальшивых документов».
По вопросу о характере войны он счел нужным сослаться на Ленина:
«Если политика была империалистическая, т.е. защищающая интересы финансового капитала, грабящая и угнетающая колонии и чужие страны, то и война, вытекающая из этой политики, есть империалистская война. Если политика была национально-освободительная, т.е. выражающая массовое движение против национального гнета, то война, вытекающая из такой политики, есть национально-освободительная война».
Шапошников ясно сознавал, что существуют два типа власти: буржуазная стоит на страже интересов меньшинства, наиболее богатых; народная отстаивает интересы большинства. В первом случае справедливым считается резкое различие в доходах (когда трудящийся едва сводит концы с концами, а всяческие посредники процветают). Это, конечно, не отвечает нравственным критериям, основанным на вечном принципе: не делай ближнему того, что не желаешь себе. Впрочем, в книге Шапошникова напрямую об этом не сказано. Ничего не поделаешь, и в данном случае политика (официальная идеология) давала о себе знать. Поэтому Борис Михайлович признавал войной справедливой — революционно-освободительную, направленную против господства буржуазии, богатых или против империалистического зла.
Впрочем, эти проблемы он затрагивал косвенно, уделяя основное внимание участию генерального штаба в подготовке и ведении
196
войны. Он совершенно справедливо исходил из того, что высшее военное командование, не имея исчерпывающих сведений об изменчивой политической ситуации и намерениях руководителей государства, вынуждено действовать в условиях неопределенности. Поэтому, подчеркивал он, «план войны должен быть гибким, соответствовать различным политическим комбинациям. Часть из них можно предвидеть заранее, а поэтому можно иметь и несколько вариантов плана стратегического развертывания. Кроме того, каждый вариант должен предусмотреть возможность применения к той политической ситуации, которая слагается на внешнем фронте к моменту объявления войны. О
Во всяком случае, техническими военными соображениями нельзя связывать планы внешней политики, ибо если война признает маневр, то такой же маневр лежит в природе самой политической борьбы».
План войны, представляемый на утверждение, должен был содержать в себе указание главных противников, главного театра войны, военную цель, предложения способов достижения поставленных политических и военных целей, т.е. применение стратегии измора или сокрушения, наступления или обороны, распределение сил и средств, установление срока их готовности к началу операций и план первых операций».
Ну а если согласиться с очевидным положением, что война есть продолжение политики, то из этого следует сделать вывод: «Знание современной войны, условий ее ведения, подготовки и известного масштаба времени для тех или иных военных операций должны составить необходимую школу для политического деятеля, в частности — для дипломата наших дней».
Анализируя опыт былых войн, Шапошников постоянно имеет в виду неизбежную будущую войну, старается предугадать ее характер и подготовить к ней не только военных руководителей, но и государственных деятелей. Во многом его работа оказалась провидческой.
Например, он подробно разобрал аспекты коалиционных военных действий, хотя, казалось бы, единственной в мире социалистической державе должны были противостоять страны капитала, и следовало бы уповать, как полагали многие теоретики, лишь на классовую солидарность трудящихся, на Интернационал. Однако Борис Михайлович имел на этот счет свое мнение. Его предвидение, как мы знаем, оправдалось: во Второй мировой войне участвовали армии союзников, а классовые противоречия отошли на
197
задний план, уступив первенство государственным, национальным интересам.
Вот фрагменты главы из книги «Мозг армии», посвященной коалиционной войне.
«К концу XIX столетия с развитием империализма в крупных государствах Европы война должна была потерять локальный характер, и будущее сулило возрождение коалиционных войн.
Нужно все же сказать, что коалиционный характер прошедшей мировой войны отнюдь не знаменует собой окончательно исчезновение локальных войн. Действительно, еще не отгремели пушки двух капиталистических коалиций, огромных по размерам, выставленных ими для вооруженной борьбы сил и средств, как мы снова столкнулись с локальными войнами.
Коалиционная война, как особый ее вид, затронута философом войны Клаузевицем, лично ее наблюдавшим в своей практической военной деятельности.
“Никогда не бывает, — говорит он, — чтобы государство, выступающее в интересах другого, отнеслось бы к ним столь же серьезно, как к своим собственным”. О
Для того чтобы правильно подойти к разрешению вопроса управления коалиционной войной в наши дни, мы должны остановить внимание на основных принципах, на которых только и может покоиться коалиция.
Политическое единение членов коалиции является залогом ее крепости и силы. При отсутствии противоречий в политике или в случае, когда эти разногласия между союзниками регулируются взаимными уступками, можно рассчитывать и на их единение в военном усилии.
Политическое единство дает возможность: установить общие политические цели, которые союзники намерены достичь войной, организовать политическое управление войной и определить условия заключения мира.
Одновременно с политическим единением в коалиционной войне должно быть налицо и военное единство всех членов коалиции. Оно заключается в использовании всех вооруженных сил и средств для достижения общих целей войны и в организации военного управления войной.
Наконец, в наши дни особое значение для ведения войны приобретает и экономическое единение членов коалиции, помогающих друг другу в экономической жизни, дающее возможность более
198
слабым в этом отношении союзникам выдерживать тяжесть экономической борьбы, сопровождающей ныне войну.
Эти три основные единства дают то подлинное единение для коалиции, которое ей необходимо для ведения победоносной войны и в отсутствие которого в прежние времена заключалась ее слабость, подмеченная военными теоретиками прошлого и настоящего столетия.
Мы не раз повторяли, что “политика проникает во всё дело войны”, а потому понятно, что единение коалиции должно начинаться именно с ее
Ход империалистической войны, в особенности на одном фронте, показал с очевидностью, что конкретизация общего плана действий должна идти дальше, нежели это было в действительности. Необходимо стремиться к направлению главных усилий коалиции к достижению одной общей цели, но вместе с тем нужно самым тщательным образом взвешивать все особенности (политические, экономические и военные) каждого из членов коалиции, ошибки в этом поведут лишь к краху. Мы не будем говорить о политическом перенапряжении Австро-Венгрии, укажем лишь на срок окончания сосредоточения русских армий на германском фронте, принятый русским генеральным штабом по настоянию французов, по существу, форсированный для русских армий и приведший, в конечном счете, к разгрому под Танненбергом. О
Военное единение среди участников Тройственного союза покоилось на договоренности их генеральных штабов или, как любят говорить немцы, шло от случая к случаю. Путь, конечно, малонадежный.
Вопросы, которые подлежали совместному обсуждению начальников генеральных штабов обоих срединных держав, касались определения главного противника, установления главного театра военных действий, числа сосредотачиваемых по театрам войск, способа действий и вопросов связи союзных командований. О
Вопрос единого военного управления остался неразрешенным до конца войны и был настолько больным, что в своих воспоминаниях начальник австро-венгерского генерального штаба Конрад уделяет ему особое внимание. Конрад находит, что его разрешение могло последовать через создание союзного совета (коллегии) из германских и австрийских генералов, которые могли бы совместно обсуждать план операций, их подготовку и выполнение в общих чертах. <> Основные мысли Клаузевица о ведении коалиционной войны справедливы и для наших дней. О согласовании стратегии коали-
199
ции можно говорить лишь тогда, когда достигнуто политическое единство между ее членами и преодолены самостоятельные линии поведения генеральных штабов как представителей верховных командований различных армий союзников.
Одновременно с
Экономическое единение коалиции требует, прежде всего, политического руководства войной и отнюдь не может быть основано на одном только едином командовании. О
Мы не беремся набрасывать здесь проекты органов управления коалиционной войной, ибо считаем это делом государственной важности, а не приватных занятий с пером в руках».
Во многих областях деятельности специалисты полярно делятся на две группы: теоретики и практики. У них разные задачи, своеобразная подготовка. Но главное — различные интересы, навыки и духовные качества. Одних привлекают исследования, связанные с углубленным знанием истории, литературы в данной области; другие с упоением отдаются кипучей практической деятельности, используют плоды теоретических умозрений для достижения конкретных целей.
200
В первом случае от человека требуется усидчивость. Умение осмысливать огромный объем информации и делать нетривиальные выводы, пытливость ума, самостоятельность мышления; в определенном смысле склонность к канцелярской рутине или, как выразился классик, «бумагомаранию». Во втором случае большое значение имеют энергия и волевой настрой, решительность, знание психологии людей, умение руководить коллективом, оценивать текущую ситуацию и гибко реагировать на ее изменения, вступать в неизбежные конфликты и преодолевать их, предугадывать действия других лиц или организаций. Короче говоря, теоретик углублен в познание (отчасти — и самого себя), а практик погружен в реальную действительность; в первом случае осваивается мир информации, во втором — мир материальный.
У Бориса Михайловича Шапошникова был редчайший дар и глубокого теоретика, и деятельного практика. Наиболее ярко сочетание этих двух талантов проявилось у него во второй половине 1920-х годов. Ему приходилось, в частности, проводить военную реформу, когда менялась структура органов управления вооруженными силами, система снабжения, переводились войсковые штабы и соединения на новые штаты. Именно в этот период Шапошников назначается на командную должность в Ленинградский военный округ. Мы упомянули о политическом значении данного события. Но ведь основные усилия новому начальнику надо было направить на реорганизацию войск округа. А сначала требовалось войти в курс дел, выяснить состояние воинских частей, познакомиться с командирами и красноармейцами. И в то же время Борис Михайлович смог уделять время и сохранять силы на теоретические исследования!
Под его руководством в присутствии заместителя наркома по военным и морским делам И.С. Уншлихта осенью 1925 года состоялись крупные маневры войск Ленинградского округа. Почти осенняя слякоть и сырость не помешали провести их на хорошем уровне. В день окончания учений, 28 августа, командующий войсками объявил всем, кто в них участвовал, благодарность и в приказе отметил: «Сегодняшний холодный ненастный день маневров дал бойцам Ленинградского военного округа тяжелое испытание; с бодрым духом и высоким сознанием своего дела войска под дождем днем и ночью несли свою боевую службу».
Особо отметил он морально-политическую подготовку воинов: «Наш красноармеец, сознательный гражданин рабоче-крестьянской страны, политически развит, понимает назначение Красной Армии
201
и вполне уяснил себе важность великой задачи обороны Советского Союза. В нем развиты инициатива, самостоятельность, бодрость духа и выносливость. Такому бойцу рабочие и крестьяне могут смело вверять оборону страны».
В Ленинградском округе по инициативе и под руководством Шапошникова была впервые в нашей армии разработана стройная система регламентации военных игр, учений и маневров с использованием группы посредников и нейтральной связи. Этот успешный опыт был распространен на все военные округа.
Еще одно его новшество. На тактических учениях командиры нередко выполняли функции своих подчиненных: взводами руководили ротные, ротами — батальонные командиры. Так они учились лучше понимать положение тех, кому они отдают приказы. Обычно все тактические учения подразделений завершались боевой стрельбой.
Борис Михайлович был постоянно в курсе всех основных проблем вверенного ему округа и в то же время приучал командиров следовать тем принципам, которые сам воспринял еще в молодости: не сваливать свою ответственность на подчиненных, заботиться о них, но и быть требовательным, воспитывая не словами, а собственным примером. Он уделял большое внимание организации внутренней и караульной службы, соблюдению распорядка дня, бытовым условиям красноармейцев и командиров, работе пищеблока, состоянии техники и т.д.
Ему удалось в короткий срок значительно улучшить работу всех подразделений Ленинградского военного округа. «Обаятельная фигура самого командующего, — писал о нем Я.М. Горелик, автор книги “Борис Михайлович Шапошников”, — его исключительный такт, умение спокойно, без суеты решать сложные вопросы, быстро реагировать на все заслуживающие внимания факты, готовность оказать помощь нуждающимся в ней работникам окружного аппарата или командирам частей, постоянно поддерживать всякое полезное начинание играли при этом не последнюю роль». Действительно, он был всегда образцовым офицером, командиром.
«Б. М. Шапошников, — продолжал Горелик, — отличался исключительной точностью и аккуратностью, был непримирим к нарушениям дисциплины в любом виде. Распекая как-то одного офицера, нарушившего форму одежды, Борис Михайлович указывал, что постоянное поддержание образцового воинского вида должно стать насущной потребностью каждого офицера, его привычкой. Где бы ни находился советский офицер — в строю или вне строя, в распо-
ложении воинской части или на улице в любом общественном месте, — всюду он обязан показывать пример безупречного поведения, иметь образцовый внешний вид и строевую выправку».
В среду молодых «красных командиров», выходцев главным образом из рабочих и крестьян, он вносил традиции русского офицерства прежних времен. Он запомнил на всю жизнь завет начальника военного училища, напутствовавшего в 1903 году их, молодых выпускников:
«Помните, воинские звания, присвоенные офицерам, — это знак их незыблемого полновластия. Истинные традиции русского офицерства состоят в святой преданности отчизне и бескорыстном исполнении воинского долга. Офицер должен воздерживаться от всяких увлечений и от всех действий набросить хотя бы малейшую тень на него лично, а тем более на корпус офицеров. Орден на груди офицера является красноречивым выражением его боевой репутации. Верность боевому знамени, безграничное почитание полковой святыни — вот одна из самых лучших традиций русского офицерства».
В конце марта 1927 года Ленинградский военный округ инспектировал нарком обороны К.Е. Ворошилов. Он высоко оценил боевую и политическую подготовку войск и отметил отличную работу командующего. Практически по всем показателям данный округ был образцовым.
Переходя в мае 1927 года командовать Московским военным округом, Шапошников отдал свой последний приказ по войскам ЛВО. В частности, там говорилось: «Оставляя ваши ряды, я с гордостью оглядываюсь на путь, пройденный вами за эти два года работы, и уношу с собой твердую уверенность, что части округа, носящего имя великого Ленина, неизменно и так же напряженно будут крепить свою военную мощь, как они это делали до сих пор».
На новом месте службы Борис Михайлович вновь проявил себя отличным организатором и наставником. Уделял много внимания работе тыловых подразделений. Он не раз говорил и писал, что современная война стирает грань между фронтом и тылом: «каждый несет на себе тяжесть военных действий». Другая важнейшая составляющая победы — моральный уровень красноармейцев и командиров, понимание ими целей войны. «Для нас боец, — утверждал он, — это прежде всего политически сознательный боец, знающий, за что он воюет. Техника современной войны с ее самым разрушительным действием требует от бойца большой моральной устойчивости.
203
В основу организации Красной Армии была положена тесная увязка ее жизни с политической жизнью страны. В гражданской войне это дало нам победу».
Но, конечно же, одного этого недостаточно. Требуется хорошая выучка, знание современной техники и особенностей ведения боя. Поэтому Шапошников постоянно проводил тактические учения и военные игры, разработав соответствующие методики. Их быстро осваивали в других округах.
«С большим искусством проводил Борис Михайлович односторонние и двухсторонние военные игры на картах, — писал Я.М. Горелик. — Обладая феноменальной памятью, он детально знал решения каждой из сторон и в соответствии с этим создавал обстановку для проигрыша, непрерывно наращивая ее вводными указаниями. Воспитывая офицеров в духе взаимозаменяемости, он часто “убивал” то или иное должностное лицо с тем, чтобы выслушать доклад или решение от другого офицера, впервые выступающего в новой должности.
Во время наступавшей оперативной паузы Борис Михайлович внимательно следил за тем, как этот временный перерыв в ведении военных действий используется сторонами для проведения перегруппировки сил и средств».
При разборе военных игр он нередко прибегал к историческим аналогиям. В то же время подчеркивал особенности боевых действий в новых условиях при значительной плотности огня, использовании бронетехники. Так, анализируя действия пехоты на дивизионных маневрах в конце сентября 1927 года, он отмечал:
«Атаки начинаются с больших дистанций, что понижает силу удара атакующих частей... пехота наступает в непосредственной близости к танкам, а не позади их и несет большие потери от артиллерийского огня, направленного по танкам... у пехоты нет навыков в использовании лопаты».
Помимо всего прочего командиру требуется уметь быстро принимать решение, ибо, как говаривал Суворов, «промедление смерти подобно». И другое его высказывание: «На войне деньги дороги, жизнь человеческая еще дороже, а время — дороже всего». Об этом Шапошников не уставал напоминать подчиненным, обучая их предугадывать результаты своих маневров и действия противника, учитывать возможные осложнения ситуации. Иначе говоря, командовать — значит предвидеть, обладать творческим мышлением, проявляя инициативу.
204
«Деятельность Б.М. Шапошникова, — отмечал Я.М. Горелик, — на посту командующего Ленинградским, а затем Московским военными округами в период с 1925 по 1928 год была исключительно плодотворной. Борис Михайлович показал себя прекрасным руководителем, умелым организатором боевой и политической подготовки войск и их внутренней службы, а также четким исполнителем указаний Народного комиссара обороны».
Надо лишь иметь в виду, что при всей этой огромной практической работе Шапошников находил время для теоретических изысканий, завершая свой труд «Мозг армии», последний том которого вышел в 1929 году.
Сразу же на эту работу обратили внимание в Германии, где ей было посвящено несколько рецензий и основательный разбор. Наибольший отклик на нее, естественно, был у нас. Журналы «Война и революция» и «Военный вестник» отмечали ее своевременность и многочисленные достоинства. Приведем выдержки из трех рецензий:
«Знакомство с трудом Бориса Михайловича Шапошникова дает каждому старшему и высшему командиру очень много материала для самостоятельных рассуждений по вопросам ведения современной войны. Она значительно расширяет оперативный кругозор. Этот труд имеет большие достоинства как в научно-исследовательском отношении, так и в отношении умения отчетливо поставить тактические вопросы высшего руководства Вооруженными силами».
«Не подлежит сомнению, что эта попытка должна быть признана в основном удачной, ибо ряд проблем, относящихся к деятельности Генерального штаба, проработан у тов. Шапошникова более основательно, более всесторонне и верно, с нашей точки зрения, чем у Свечина».
«Современная война затрагивает все стороны жизни государства. Уточнение роли и значения высших военных органов (Генерального штаба), их взаимоотношение с различными частями государственного аппарата имеет очень большое, подчас решающее значение для успеха в подготовке к войне и ведению ее. Количество трудов, посвященных этому вопросу в мировой военной литературе, очень невелико. В нашей же военной литературе труд тов. Шапошникова “Мозг армии” является первым, специально посвященным исследованию деятельности Генерального штаба».
Значительно позже, в 1935 году, появился наиболее весомый (в общественно-политическом аспекте) отзыв на этот грандиозный труд. На него обратила внимание центральная газета «Правда»
205
(судя по всему, его внимательно просмотрел и оценил И.В. Сталин). В редакционной статье было отмечено: в этом капитальном исследовании «сказались все черты Бориса Михайловича как крупного военного специалиста: пытливый ум, чрезвычайная тщательность в обработке и определении формулировок, четкость перспектив, глубина обобщений».
Однако за пять лет, которые предшествовали такой высокой оценке не только трехтомника Бориса Михайловича, но и его личных качеств, произошли события, существенно сказавшиеся на обстановке не только в Красной Армии, но и во всей стране.
Глава б
ТРЕВОЖНЫЕ ГОДЫ
Максимилиан Волошин
Военный специалист, имеющий опыт строевой службы и детально изучивший работу «мозга армии», безусловно, подходит на должность начальника Генштаба РККА. Назначению на столь ответственный пост Б.М. Шапошникова могло препятствовать лишь одно веское обстоятельство: он не состоял в правящей партии. Для государства с однопартийной системой такой «недостаток» мог быть компенсирован только полным доверием и уважением со стороны вышестоящего руководства армией (Ворошилова) и страной (Сталина).
Вполне возможно, его кандидатура рассматривалась и раньше. Об этом должен был подумать Сталин. Ему требовалось заручиться полной поддержкой руководства Красной Армии. Шапошников, как мы знаем, с февраля 1921-го по май 1925 года был первым помощником начальника штаба РККА. Казалось бы, он мог и впредь занимать эту должность, а при необходимости подняться на ступень выше. Но его перевели сначала в Ленинградский, потом в Московский военный округ и лишь затем сделали начальником тогдашнего Генштаба. Почему?
207
С точки зрения узко профессиональной целесообразности такие передвижения по службе были вполне оправданны. Борис Михайлович ознакомился с конкретной обстановкой в частях, оценил достоинства и недостатки боевой и политической подготовки, узнал в реальной обстановке, а не только по донесениям, о знаниях и умениях командиров и красноармейцев.
Но вряд ли для Сталина подобные причины были главнейшими. Он мог и вовсе не принимать их в расчет. В тот период его беспокоили в первую очередь внутрипартийные распри, укрепление своей власти. Нельзя было допустить раскола в руководстве СССР. Шапошников оказался наиболее надежной фигурой в качестве командующего ключевыми военными округами. Когда внутриполитическая обстановка стабилизировалась, пришла пора вплотную заняться проблемами Красной Армии, ее руководящих кадров.
Мне ранее приходилось писать о своеобразной «многопартийности», реализованной в сталинском СССР. Изложу данную концепцию вкратце.
В политическом аспекте государственное устройство было однопартийным. Однако существовала реальная опасность перехода всей страны под бесконтрольную власть партаппарата (такую реформу осуществил позже Хрущев, став ее жертвой). В таком случае и в центре и на местах образовались бы сплоченные группы коррумпированных руководителей всех отраслей народного хозяйства, армии, госбезопасности под эгидой партии вокруг тех или иных партийных «бонз». Это привело бы (а в конце XX века и привело) к резкому ослаблению центрального руководства, обособлению отдельных республик.
Сталин сознавал такую опасность — вполне реальную для огромной и по многим показателям разнородной державы. Тем более — в условиях провозглашения национального суверенитета отдельных регионов, многонационального уклада даже внутри РСФСР. Нельзя было допустить полного господства партийной номенклатуры, пусть даже формально подчиненной Политбюро и генеральному секретарю.
Сталин нашел выход. Он стимулировал формирование «партий по интересам»: помимо ВКП(б) существовали относительно независимые органы внутренних дел, армия, внешнеполитическое ведомство, хозяйственные органы, местное самоуправление (советы). Каждая из таких «партий» имела свою долю власти, оставаясь под надзором со стороны всех остальных. А бразды правления находились в руках единственного руководителя, вождя.
208
Такая система была чрезвычайно эффективной, особенно в критические периоды, когда требовалась консолидация сил, согласованная работа всех частей государственного механизма. Она позволяла проводить массовые «чистки» любого подразделения, будь то партаппарат, армия, НКВД. Хотя система создавала условия для злоупотреблений властью диктатора и накладывала на него колоссальную ответственность.
Сталин вовсе не стремился установить личную тиранию, да еще по каким-то психопатическим мотивам. Он был фанатиком идеи социализма и коммунизма. Ради нее он жил и работал, не жалея ни себя, ни других. О том, что у него не было коварных планов установить режим террора, а также о его намерениях осуществлять «многопартийность», а не диктатуру ВКП(б) или ОГПК, свидетельствует такой документ:
«Постановление Политбюро по вопросам ОГПУ
10 июля 1931 г.
1. Никого из коммунистов, работающих в органах ОГПУ или вне этих органов, как в центре, так и на местах, не арестовывать без ведома и согласия ЦК ВКП(б).
2. Никого из специалистов (инженерно-технический персонал, военные, агрономы, врачи и т.п.) не арестовывать без согласия соответствующего наркома, союзного или республиканского), в случае же разногласия вопрос переносить в ЦК ВКП(б).
3. Граждан, арестованных по обвинению в политическом преступлении, не держать без допроса более чем две недели и под следствием более чем три месяца, после чего дело должно быть ликвидировано либо передачей суду, либо самостоятельным решением Коллегии ОГПУ.
4. Все приговоры о высшей мере наказания, выносимые Коллегией ОГПУ, вносить на утверждение ЦК ВКП(б)».
Постановление призвано было ограничить репрессивные возможности ОГПУ и поставить эту организацию под контроль партии. А это свидетельствует о том, что ОГПУ стало превращаться в орган, в значительной мере не зависимый от партии и в чем-то даже конкурирующий с ней.
Учтем: слишком часто диктатура толпы, большинства или отдельных групп бывает во всех отношениях хуже, чем абсолютная власть монарха. Все зависит от качеств данной личности, от тех идеалов, на которые она ориентируется, и от того, чьи интересы
209
она защищает — отдельных групп, олигархов, партий или народных масс, всего общественного организма.
Формальным поводом для смены начальника штаба РККА (им был М.Н. Тухачевский) послужило заявление инспектора кавалерии С.М. Будённого, начальника снабжения РККА П.Е. Дыбенко и командующего войсками Белорусского округа А.И. Егорова на имя наркома К.Е. Ворошилова. Они писали: «Штаб РККА имеет внутри себя тенденцию, если не сказать хуже, целевую установку, заменить собою, или, вернее, взять в свои руки руководящую роль по всем вопросам строительства и оперативного руководства РККА». Предлагалось заменить начальника штаба лицом «с более высокими организаторскими способностями, а равно и с большим опытом боевой практической работы».
Пожелание, безусловно, оправданное. Однако оно никак не связано с предыдущим тезисом. (Тем более что в дальнейшем, благодаря усилиям Шапошникова, штаб РККА действительно взял в свои руки реорганизацию вооруженных сил и управления ими.) Главная причина смещения М.Н. Тухачевского видится в другом.
За рубежом ему стали уделять много внимания антисоветские деятели и журналисты. Французский публицист П. Фервак написал в 1927 году книгу с характерным заглавием: «Михаил Тухачевский — вождь Красной Армии» (она была издана в Париже годом позже). Согласно донесению агента ОГПУ, встречавшегося с руководителем РОВС (Российского общевойскового союза белогвардейцев) генералом А. Кутеповым в октябре 1926 года: «В отношении Красной Армии Кутепов интерес проявлял только в области настроений — преимущественно командного состава. Из отдельных лиц интересовался т. Ворошиловым, Тухачевским и крупными военспецами из числа бывших полковников, генералов. Особенный интерес проявлял почему-то к т. Тухачевскому».
Еще раньше на этого прославленного красного командира обратили внимание советские органы внутренних дел, имевшие задание «присматривать» за поведением крупных военачальников.
В декабре 1925 года поступило сообщение секретного сотрудника ОГПУ Овсянникова, где отмечалось: «В настоящее время среди кадрового офицерства и генералитета наиболее выявилось два течения: монархическое и бонапартистское, концентрация которого происходит вокруг М.Н. Тухачевского». В последующем году началось специальное агентурно-наблюдательное «дело Тухачевского». Михаил Николаевич сориентировался в считанные дни, быстро сумев заработать себе репутацию ярого антитроцкиста.
210
Судя по всему, Сталин симпатизировал Тухачевскому, поверив в его искреннюю поддержку генеральной линии партии.
Серьезный исследователь судеб советских военачальников того времени С.Т. Минаков в книге «Сталин и его маршал» выдвинул нетривиальную идею: руководство СССР через спецслужбы специально раздувало за рубежом версию о «наполеоновских» устремлениях Тухачевского, чтобы сдерживать активность белоэмигрантов, врагов СССР: «Им внушали надежду на скорый “бонапартистский переворот”, постоянно предлагая “ждать”. Белую эмиграцию, таким образом, стремились использовать и как средство сдерживающего воздействия на западные страны. Политический “фантом Тухачевского — Наполеона” оказался, особенно в 20-е годы, весьма эффективным, действенным средством закулисных действий советской внешней политики».
Трудно поверить в столь изощренно хитрую акцию. Пожалуй, она лишь вдохновила бы все зарубежные антисоветские силы. Вдобавок, дестабилизировала бы обстановку в верхних эшелонах советской власти, возбуждая взаимное недоверие, подозрительность, идейный разброд. А всего этого и так было с избытком. Руководителей РОВС не требовалось убеждать в «бонапартизме» Тухачевского. Еще в октябре 1923 года они получили от философа-эмиг-ранта и антисоветчика И.А. Ильина основанные на разных сведениях характеристики на деятелей Красной Армии. О Тухачевском там было сказано: он «очень честолюбив, фаталистичен, молчалив; кажется, не умен; может стать центром заговора; вряд ли справится».
Почему же тогда за рубежом так восхваляли подлинные и мнимые заслуги Михаила Николаевича на фронтах Гражданской войны, подчеркивали его авторитет в Красной Армии и властолюбие? Мне кажется, ответ прост: тем самым вбивался клин между группой авторитетных военачальников, поддерживающих Тухачевского, и сторонниками наркома Ворошилова, а также партийным руководством во главе со Сталиным. В 1926—1927 годах на Западе сложилось убеждение, что СССР находится в кризисе, в ВКП(б) усиливаются разброд и шатание, народ разуверился в большевиках, в армии господствуют антисталинские настроения. Казалось, еще немного, и произойдет государственный переворот. Его могли бы спровоцировать репрессии против Тухачевского и крупных военачальников.
Итак, в мае 1927 года Борис Михайлович Шапошников возглавил штаб РККА. Главнейшей задачей того периода стала реоргани-
211
зация армии, оснащение ее новой техникой, подготовка командиров и красноармейцев к новой войне, существенно отличающейся от гражданской. Но реализация этих задач зависела от развития всего народного хозяйства, и прежде всего тяжелой промышленности, от уровня образования населения в целом и научно-технических работников в частности. К тому же армию, рабочих и служащих требовалось кормить и одевать. А сельское хозяйство и легкая промышленность находились в плачевном состоянии.
Приступая к обязанностям начальника штаба РККА, Шапошников вынужден был учитывать сложившиеся обстоятельства. Не все из того, что требовала теория, он имел возможность осуществить. Тем не менее много с его приходом стало меняться. Как писал он в своем труде «Мозг армии»: «Смена начальника штаба являет собой эру в военной подготовке государства, так как хотя и не единичные личности творят историю, но все же своей деятельностью они оставляют след в последней, и было бы плохо, если бы каждый из них старался найти новые пути подготовки к войне, забывая пути, протоптанные его предшественником».
Прежде всего он стал наводить порядок в своем непосредственном окружении, создавая предельно работоспособную, отлаженную структуру, способную быть подлинным мозгом армии.
Как обычно, он воспитывал подчиненных собственным примером. Никогда не позволял себе даже малейшей бестактности по отношению к ним. Нередко предпочитал слушать доклады непосредственных исполнителей тех или иных документов, но непременно в присутствии их начальников. Он всегда был за полную ясность и открытость отношений всех сотрудников, призванных действовать как единый организм. Каждый руководитель нес ответственность за ошибки или недоработки своих сотрудников, не сваливая вину на других. Когда требовалось вынести взыскание, Борис Михайлович оставался корректным и не ущемлял чувство собственного достоинства своего подопечного.
Офицер по особым поручениям при штабе РККА В.Н. Ладухин (сотрудник Шапошникова в 1928—1931 годах) рассказал такой эпизод: Борис Михайлович имел обыкновение обсуждать с командирами частей и подразделений некоторые вопросы военной службы или положений новых уставов.
«Однажды к нему в кабинет должен был войти один из командиров батальона.
Краснея от волнения, он нервно одергивал гимнастерку, не зная, что ожидает его в кабинете “высокого начальника”.
212
И вдруг этот комбат увидел, как худощавый, сравнительно высокого роста, гладко причесанный на пробор, с бледноватым лицом “сам” начальник штаба РККА встает с кресла, выходит из-за стола и идет навстречу посетителю, вытянувшись выслушивает его рапорт, а затем радушно и с милой улыбкой любезно трясет его руку и просит “сделать милость” присаживаться.
Угощая папиросами и сам без конца куря, Борис Михайлович расспрашивал гостя о семье, о быте, о службе, ожидая пока комбат придет в себя, и уже тогда приступал к делу.
Так было с каждым посетителем, какого бы служебного положения он ни был».
Вскоре после своего назначения Шапошников написал обстоятельный доклад К.Е. Ворошилову и его заместителю И.С. Уншлихту. «В докладе указывалось, — писал маршал М.В. Захаров, — что боевую подготовку войск в мирное время необходимо организовывать и контролировать также штабу РККА, ибо именно он будет руководить ими в случае войны. Ненормальность отмечалась и в мобилизационной работе, от которой штаб РККА фактического отстранен, тогда как только он, разрабатывающий планы стратегического развертывания, может оценивать состояние мобилизационного дела и руководить им. Соответственно, Главное управление РККА должно считаться со штабом при назначении высшего командного состава, особенно штабных работников.
Выход из создавшегося положения виделся Шапошникову на том этапе в передаче штабу РККА управления войсками из ГУРККА. “Мнение начальника штаба, — писал Борис Михайлович, — должно по тому или иному вопросу выслушиваться обязательно, а управлениями наркомата учитываться как одно из главных”.
Результатом этого и ряда других докладов явилось создание специальной комиссии для рассмотрения проекта реорганизации центрального военного аппарата. Обсуждение его заняло оставшиеся месяцы 1928-го и весь следующий год. В январе 1930 года Реввоенсовет принял постановление о передаче штабу РККА всей мобилизационной работы. Начало было положено. В дальнейшем централизация продолжалась, пока не был создан единый и всеобъемлющий орган руководства жизнью и боевой деятельностью Вооруженных Сил Советского Союза — Генеральный штаб.
Являясь последовательным сторонником такого курса, Б.М. Шапошников неустанно ратовал за совершенствование штабной работы на всех уровнях, пропагандировал лучший опыт, беспощадно критиковал отсталые взгляды. Он прекрасно понимал,
213
что в будущей войне исход не только отдельных сражений и решающих битв, но и боевых действий в целом будет зависеть от уровня деятельности штабов не меньше, чем от выучки и героизма войск».
Борис Михайлович настойчиво внедрял в сознание руководителей Красной Армии свои представления о роли штабных офицеров. Еще сохранялось мнение о них как о «военспецах», канцеляристах, подсказывающих командиру те или иные решения, разрабатывающих на бумаге планы баталий. Делая очередной доклад на заседании Реввоенсовета СССР, он счел нужным не только отчитаться, но и подчеркнул:
«Штабная работа должна помогать командиру организовывать бой и являться первейшим органом, через который командир проводит свои решения. Штабной работник — это тот же строевой командир, который по нашим уставам остается заместителем командира в случае его убыли. Это не есть какой-то особой породы человек, который с пером за ухом, как раньше рисовали на картинках, четко выводит решения на хорошей бумаге. В современных условиях без четко сколоченного штаба нельзя думать о хорошем управлении войсками».
Шапошникову приходилось выполнять колоссальный объем работы. Требовалось разработать первый пятилетний план военного строительства (с учетом реальных возможностей оборонной промышленности), а также систему стратегического развертывания на случай войны. По этим вопросам ему приходилось почти ежемесячно делать сообщения правительству и Реввоенсовету. Как вспоминал В.Н. Ладухин, трудился в штабе Шапошников до 3—4 часов утра. Уходя, предлагал Ладухину ехать с ним:
— Хочу, голубчик, немножко проветриться. Поэтому раньше отвезу домой вас.
Сначала они направлялись к памятнику Пушкину на Тверском бульваре, где жил офицер, а затем уже на Пречистенку, где была квартира семьи Бориса Михайловича (жена Мария Александровна и сын Игорь).
Рассказал Ладухин и об одном характерном рабочем эпизоде, свидетелем которого он стал. Шапошникову позвонил Ворошилов. В завершение разговора Борис Михайлович взволнованно говорил наркому:
— Прошу извинить за задержку. В этом виноват я. Прошу наложить взыскание на меня. Через 20—30 минут представлю документ вам.
214
Оказывается, срочное правительственное задание попало к его заместителю. Тот положил его среди других бумаг без объяснений и указания срока исполнения. Шапошников приказал Ладухину отыскать злополучный документ, немедленно написал ответ и отправил к наркому на подпись. Вернувшись и доложив об исполнении поручения, Ладухин спросил, почему должен отвечать за задержку документа не тот, кто виноват. И услышал ответ:
— За все неполадки в работе штаба отвечаю перед народным комиссаром только я.
О результатах работы Шапошникова в эти годы можно судить, в частности, по личным впечатлениям Матвея Васильевича Захарова, в ту пору молодого штабного работника, недавно окончившего военную академию. Летом 1929 года он участвовал в крупных всеармейских учениях, проходивших на территории Белоруссии. Отрабатывались действия в начальный период будущей войны: «Руководил маневрами нарком К.Е. Ворошилов, а основным организатором их был начальник штаба РККА Б.М. Шапошников. Привлекалось много войск из различных округов, прибыло большое количество командиров всех рангов. Для непосредственного руководства был создан специальный штаб. В него вошли многие работники центрального аппарата, в том числе начальник Оперативного управления Владимир Кириакович Триандафиллов и его помощники, активно участвовавшие в разработке плана маневров. Оперативный отдел штаба Белорусского военного округа, где я тогда служил, был полностью включен в руководство учениями.
Штабным сотрудникам в такие дни приходится туго, самых разнообразных поручений такое множество, что кажется — никогда с ними не справишься. Однако же дело шло, и весьма успешно. В чем хитрость? Не ошибусь, сказав: это Борис Михайлович Шапошников спокойно, методично сумел распределить обязанности и организовать работу. Всеармейские учения остались у меня в памяти образцом порядка, четкости и умелого руководства штабом и войсками.
Лично знавшие его люди говорили о нем: и умница необыкновенный, и в работе самозабвенен, и очень корректен в обращении. Я, признаться, поначалу думал: “Преувеличивают товарищи”. Но уже в период белорусских маневров мне пришлось воочию убедиться, что все это действительно так.
По окончании всеармейских учений, на разборе их, Борис Михайлович выступил с итоговым докладом. Обращали на себя внимание меткость его наблюдений, глубина проникновения в сущность
215
происходивших на “поле боя” процессов. Он детально разобрал и охарактеризовал действия «воюющих» сторон, четко сформулировал выводы, которые следовало сделать для дальнейшего повышения боеготовности войск, оперативной подготовки командного состава и штабов».
Не случайно данное учение проводилось близ польской границы. Оно демонстрировало готовность Красной Армии дать решительный отпор вероятному противнику. Международное положение СССР тогда было напряженным (так же, впрочем, как и внутреннее). Конечно, ни на кого нападать он не собирался. Но для буржуазных правительств всегда был повод начать войну, объявив СССР агрессором. Ведь именно такой представала Советская держава благодаря лозунгу Троцкого «Даешь мировую революцию!». Да и его ставленник Тухачевский в Гражданскую войну высказался без обиняков: «Мы встряхнем Россию, как грязный ковер, а затем мы встряхнем весь мир!»
Шапошников, в отличие от него, был принципиальным противником агрессивной политики, хотя делал все, что можно было в тех условиях, для укрепления военной мощи Советского Союза и подготовки армии к неминуемым сражениям. Как вспоминал Ладухин:
«Не могу забыть, когда в присутствии народного комиссара обороны, большого количества высшего комсостава Красной Армии и иностранных гостей, Борис Михайлович проводил разбор крупных маневров, которыми он руководил.
Не пользуясь записями, он с длинной указкой в руке подробно излагал весь ход больших сложных маневров, показывая действия войск на большой схеме и карте в течение нескольких часов.
Иностранцы, а среди них немало было видных генералов, буквально раскрыв рты, следили за “изумительным господином Шапошниковым”, поражаясь не только его памяти, но и глубине разбора маневров. Они никак не ожидали встретить среди руководства молодой Красной Армии таких военных специалистов».
В 1927 году у Сталина были все основания спешно сплачивать руководство СССР и устанавливать свое единоначалие. Основанием для этого были не только экономическая слабость государства, обострение социальных проблем и внутрипартийные распри. Назревала
опасность создания «единого фронта капиталистических стран и нового крестового похода на СССР». Так говорилось в передовой статье журнала «Большевик» в августе 1925 года. Позже, на XV съезде ВКП(б), Сталин заявил, что период «мирного сожительства» отходит в прошлое, сравнив текущую ситуацию с обстановкой 1914 года, когда достаточно было одной искры, чтобы разгорелась война.
Правительство Великобритании (консерваторов) в середине 1927 года разорвало дипломатические отношения с Москвой. На Западе ужесточилась антисоветская пропаганда. О нависшей угрозе твердили центральные московские газеты. В городах и селах население запасалось продуктами, предполагая очередные бедствия, что усиливало экономическую нестабильность. Троцкий заявил о своей решимости в случае войны сделать все возможное для свержения Сталина.
Такая угроза была нешуточной. Хотя «демон революции» пребывал в «отставке», у него было много влиятельных сторонников среди руководителей партийных, военных, хозяйственных и карательных органов. Сталин стремился укрепить свое влияние среди командиров Красной Армии. Ведь в случае войны они могли бы, воспользовавшись моментом, свергнуть существующую власть. Вот почему назначение Б.М. Шапошникова на пост начальника штаба РККА имело важнейшее политическое значение, ибо ожидались крупные потрясения.
«Сколь бы серьезны ни были мотивы конфликта между капиталистическими державами, — пишет Дж. Боффа, — сами по себе они не могли быть достаточно обнадеживающими. Опасение, что все эти страны могут еще раз создать коалицию против СССР, как это уже было во время гражданской войны, постоянно тревожило советских руководителей. Империалистическое соперничество за передел мира искало и могло найти удовлетворение за счет более слабых стран; между тем СССР с его просторами, огромным внутренним рынком, с его природными богатствами и национальной неоднородностью был, подобно Китаю, заманчивой мишенью для коалиции, объединенной экспансионистскими притязаниями. Ко всему прочему, правящие круги этих стран ненавидели Советский Союз за его революционный дух. Вероятность образования по инициативе Англии единого фронта капиталистических государств против СССР как раз и тревожила больше всего советских коммунистов в 1927 году».
Однако две революции 1917 года и Гражданская война оставили тяжелейшее наследие: не только материальную разруху, но и нема-
217
лый моральный, идейный разброд. Продолжали господствовать революционные принципы типа «кто не с нами, тот против нас» и силовые методы подавления инакомыслия. На это накладывались извечные конфликты, связанные с борьбой за власть, личными амбициями, мстительностью, болезненной подозрительностью, идейными разногласиями. Увы, во все века и во всех странах подобные, чаще всего не лучшие качества проявлялись в общественной жизни.
Наиболее напряженная ситуация сложилась в Советской России конца 1920-х годов среди партийных работников и военачальников. Нас, естественно, более интересует вторая категория. Пятикратное сокращение РККА сказалось и на командном составе. После Гражданской войны в ней оставалось около 50 тысяч офицеров и генералов старой армии, из которых примерно четвертую часть составляли бывшие белогвардейцы, перешедшие на сторону красных. Неудивительно, что против таких «редисок» ополчились многие прославленные и удостоенные наград герои Гражданской войны. Теперь они — лихие рубаки и отчаянные командиры — нуждались в военном образовании, претендовали на высокие должности.
В этом отношении очень показательно письмо красных командиров Южного фронта, возмущенных понижением их в должности (кстати, вполне обоснованном: они не пресекли растущий бандитизм в своих частях, ослабили дисциплину) и заменой военспецами. Характерное начало этого официального документа: «Пролетарскому вождю Красной Армии тов. Троцкому. Дорогой всемирный вождь Красной Армии! Мы надеемся, что Вами не будет забыта просьба от авангарда Революционных командиров Северного Кавказа». И хотя это было написано в 1921 году, обиды этих командиров остались. Среди признанных и высокопоставленных военачальников существовали внутренние конфликты, и сохранилось недоверие и определенная ревность в отношении офицеров и генералов царской армии, закончивших Академию Генштаба и значительно раньше их по праву занимавших некогда высокие должности в российской армии (к этой категории относился и Б.М. Шапошников).
Вряд ли можно выяснить, кто и почему был инициатором первой крупной волны репрессий среди военных, которое получило название «дело генштабистов», или «Весна». Безусловно, Сталину и его окружению оно могло только навредить. Им нужна была стабильность в стране. Тем более когда развернулась коллективизация, совершенно необходимая для перевода сельского хозяйства на индустриальную базу и контроля над деятельностью колхозов. Но если провести такое мероприятие можно, используя метод принужде-
?,18
ния, то перебороть психологию селян так быстро нельзя. Они предпочитали забивать скот, не отдавая его в общее владение, не очень-то усердствовали, трудясь на государство (тем более что оно им мало что могло дать). В результате последовал страшный голод и ожесточенные репрессии со стороны власти.
В колхозы шли преимущественно бедняки. Многие из деревень подались в города на стройки и на заводы. Жили в переполненных бараках. Но главная беда — перебои с поставками сельхозпродуктов. Коллективизация могла бы исправить положение. Но ей противодействовали активнейшим образом. В 1929 году только в РСФСР было зарегистрировано более 30 тысяч поджогов. На Украине произошло вчетверо больше вооруженных нападений, «террористических актов», чем в 1927 году. Затем начались крестьянские бунты в разных регионах СССР.
К концу февраля 1930 года было забито 15 млн голов крупного рогатого скота, треть поголовья свиней и четверть — овец. Под угрозой срыва оказался весенний сев. Всё шло к надвигающемуся голоду и антисоветскому восстанию крестьян против «диктатуры пролетариата» — к новой гражданской войне.
О том периоде до сих пор высказываются противоречивые мнения. Одни утверждают, что так зловещий тиран беспощадно расправлялся с покорным рабским русским народом, осуществлял геноцид. Другие подчеркивают объективные обстоятельства. Даже буржуазный историк Д. Боффа отметил:
«Путь к повышению низкого уровня производительности сельского хозяйства лежал через крупное хозяйство, объединение усилий и материальных средств, широкое внедрение механизации — кто-кто, а большевики всегда исходили из этого убеждения. Идея была разумной. Однако, даже прозябая в далеко не блестящих условиях, крестьянин — и в особенности пресловутый середняк — сохранял недоверчивость к такого рода проектам. Помимо привязанности к недавно обретенному земельному наделу в его психологии была заложена еще глубинная враждебность к крупному хозяйству. Из-за многовекового опыта угнетения оно ассоциировалось у крестьянина с невозможностью трудиться на себя, с обязанностью работать на других, чуть ли не с возвратом крепостного права. Мотив этот, кстати, не случайно был использован противниками коллективизации».
Как в решающий период сражения, тогда на «внутреннем фронте», говоря словами Суворова, промедление было смерти подобно. Поэтому коллективизация проводилась «революционными метода-
219
ми» и чаще всего теми же людьми, которые устанавливали «военный коммунизм», главным образом горожанами, часто даже не русскими по национальности (хотя это обстоятельство не имело принципиального значения: усердствовали все одинаково).
Некоторое представление о том, что происходило и чем все завершилось, дает переписка М.А. Шолохова и И.В. Сталина весной 1933 года. Писатель подробно рассказал о злоупотреблениях и преступлениях тех, кто проводил коллективизацию в его районе. Привел данные о репрессиях, позволяющие понять их масштаб. Так, из 52 тысяч жителей было расстреляно 52 человека, осуждено 2,3 тысячи, исключено из колхозов 2 тысячи и выселено из домов 1 тысяча человек. Завершалось письмо так: «Если все описанное мною заслуживает внимания ЦК, — пошлите в Вешенский район доподлинных коммунистов, у которых хватило бы смелости, невзирая на лица, разоблачить всех, по чьей вине смертельно подорвано колхозное хозяйство района, которые по-настоящему бы расследовали и открыли не только всех тех, кто применял к колхозникам омерзительные “методы” пыток, избиений и надругательств, но и тех, кто вдохновлял на это».
Сталин ответил незамедлительно: «Ваше письмо получил пятнадцатого. Спасибо за сообщение. Сделаем все, что требуется. Сообщите о размерах необходимой помощи. Назовите цифру. 16.IV.33 г.».
После второго шолоховского письма Сталин решил дать некоторые пояснения, признав: «Иногда наши работники, желая обуздать врага, бьют нечаянно по друзьям и докатываются до садизма». Но он подчеркнул и другую сторону проблемы: «Уважаемые хлеборобы вашего района (и не только вашего района) проводили “итальянку” (саботаж!) и не прочь были оставить рабочих, Красную Армию — без хлеба. Уважаемые хлеборобы по сути дела вели “тихую” войну с Советской властью. Войну на измор, тов. Шолохов.
Конечно, это обстоятельство ни в коей мере не может оправдать тех безобразий, которые были допущены, как уверяете Вы, нашими работниками. И виновные в этих безобразиях должны понести должное наказание. Но все же ясно, как божий день, что уважаемые хлеборобы не такие уж безобидные люди, как это могло показаться издали. Ну, всего хорошего и жму Вашу руку. Ваш Сталин.
6.V.33 г.».
В этих письмах (и во многих других тоже) напрочь отсутствует интонация «вождизма», не просматриваются ни хитрость, ни коварство, ни жестокость, — те качества, которыми так охотно стали наделять его враги СССР и России. То, что крестьяне не были
безобидными людьми, доказывает около 1300 мятежей и бунтов, которые сопровождали хлебозаготовки в 1929 году (тогда же были повсеместно введены хлебные карточки), и то, что крестьяне порезали огромное количество скота.
После голода 1932—1933 годов Осип Мандельштам написал резко антисталинское стихотворение (за которое, кстати, был лишь сослан в Воронеж), где клеймил вождя:
Прошло всего лишь два года, и в стране народу жить действительно стало легче и веселее. Тот же Осип Мандельштам, ничуть не лукавя, посвятил вождю немало восторженных строк, и среди них:
Не только в душе поэта, но и в СССР произошел «великий перелом» к лучшему, появилась надежда выйти наконец-то из полосы страшных бедствий.
Однако в 1929—1930 годах ни о сталинской конституции, ни о стабилизации в стране не было и речи. Вопрос стоял о выживании народа и сохранении существующего строя. Историки А.И. Колпа-киди и Е.А. Прудникова пишут: «Да, с легальной оппозицией было покончено, но начала оформляться куда более опасная оппозиция нелегальная». Как показал на допросах в 1937 году арестованный нарком госбезопасности Генрих Ягода (Енох Гершевич Иегуда), он 9 лет назад, будучи зампредом ОГПУ, начал тайно сотрудничать с «правой оппозицией, конкретно — с Рыковым и Бухариным, стремившихся свергнуть сталинский ЦК». Не была ли тогда в связи с этим задумана массовая акция против «генштабистов» с целью дестабилизировать ситуацию в Красной Армии и поставить во главе ее своего человека? Им мог быть, например, Тухачевский.
Так или иначе, в 1930 году началась операция ОГПУ «Весна». За несколько месяцев было арестовано более трех тысяч бывших «военспецов». Впрочем, репрессии против офицеров и генералов старой армии начались год назад, когда чекисты принялись «чистить» руководство Главного управления военной промышленности, где слу-
221
жило особенно много высококвалифицированных военных специалистов. В конце марта «взяли» одного из руководителей оружейно-арсенального треста, бывшего генерала Н.Г. Высочанского, а затем еще ряд сотрудников управления. Из них в октябре расстреляли, кроме упомянутого, еще четырех генералов: В.С. Михайлова, В.Н. Де-ханова, В.Л. Дыммана, Н.В. Шульгу. В январе 1930-го та же участь постигла их коллег Б.К. Корниловича, Н.М. Шафрова.
Трудно сказать, насколько обоснованно было обвинение в контрреволюционной деятельности. Многие «старорежимные» офицеры и генералы собирались вместе, обменивались мнениями и наверняка позволяли себе критические замечания в адрес советской власти. Среди них могли быть сторонники РОВС и тайные доносители ОГПУ.
«Поводом для ареста послужили регулярные встречи заслуженных ветеранов в домашней обстановке, — пишет украинский публицист Я.Н. Тинченко. — Уже в процессе следствия все это было квалифицировано как участие в контрреволюционной организации». Увы, объяснение бестолковое, хотя автор, судя по всему, имел доступ к соответствующим документам. Но как-то уж повелось у “детей перестройки” обходиться агитками, пренебрегая фактами, а то и здравым смыслом. Более всего ощущается антисоветский или антирусский акцент. Сами по себе встречи ветеранов в домашней обстановке нелегко квалифицировать как политическое преступление. По-видимому, были какие-то более вразумительные причины. Так или иначе, по словам вышеназванного автора: «На протяжении ноября 1929-го— февраля 1930 года были арестованы почти все сотрудники артиллерийской инспекции, управления и научного комитета. Десятеро из них во главе с помощником председателя Артиллерийского комитета бывшим полковником В.Р. Руппенейтом 20 октября 1930 года были расстреляны. Дзержкович и Дмитриев получили различные сроки заключения, а судьба выдающегося русского артиллериста Ю.М. Шейдемана, к сожалению, неизвестна. Интересно отметить, что, несмотря на такой колоссальный по тем временам расстрел, некоторые сотрудники Артиллерийского управления были даже отпущены».
Оказывается, было разбирательство, выяснялась доля вины каждого, а затем одних оправдали, других осудили на различные сроки, третьих расстреляли. Хотелось бы знать материалы следствия. Однако их нет. Говорят, засекречены. Почему? Все антисоветские материалы, даже весьма сомнительные или явно лживые публикуются у нас уже 20 лет, а тут — секреты 75-летней давности! Странно.
m
Впрочем, нас интересует общая ситуация с «делом генштабистов» главным образом в связи с судьбой Б.М. Шапошникова. Отметим только, что тогда, в 1930—1931 годах, против «военспецов» было заведено около 3,5 тысячи уголовных дел, по которым проходило порядка 10 тысяч человек. Ясно, что немногие из них были репрессированы. Но масштабы данной операции чекистов очень внушительны. Тем удивительней, что до сих пор засекречены (или были хорошо законспирированы) имена инициаторов. Кому это было нужно и почему выбрали время, когда и без того страна переживала критический период? Или именно в такой момент активизировались антисоветские силы? Версия вполне реальная.
Вот, к примеру, признания бывшего генерала и крупного военного теоретика А. Свечина. Арестованный в начале 1931 года, он назвал себя «участником офицерской антисоветской организации». Цель определил так: «Объединение и сплочение посредством пропаганды бывшего офицерства, которое могло бы в критические моменты послужить своей Родине... В нашей организации я играл только роль одного из идеологов и никакой практической работы не вел, за исключением агитационной работы. В моей научной литературной деятельности я проводил свои политические взгляды, находившиеся в части оппозиции и противоречившие установкам компартии и коммунистического Интернационала».
С. Минаков привел такое его откровение:
«Советскую власть я встретил враждебно, и никогда полностью ее не воспринял. Мы, бывшие офицеры старого Генерального штаба, терявшие те привилегии, то положение и те перспективы, которые сулило нам прошлое, очутившись в условиях Советской власти, верили в буржузно-демократическую республику, которая открыла бы для нас большой простор и большую свободу».
Из всего того, что выясняется по делу генштабистов «Весна», еще не складывается впечатление о действительно крупной сплоченной организации, стремящейся проводить активную работу с четкой целью свергнуть существующий строй. Для этого им следовало бы установить связи с политическими оппозиционерами, заручиться поддержкой крупных военачальников и чекистов. Если ничего такого не было, то существовали группы скрытых антисоветчиков, собирающихся для того, чтобы вспомнить прошлое, помечтать о падении большевиков и позлословить на их счет. Они могли выжидать удобного момента для активного выступления, затаившись.
223
Тогда в СССР подобных людей было немало. «Весна» могла быть упреждающим, превентивным ударом по очагам возможной, предполагаемой контрреволюции. Например, как сообщил Свечин, вошли в обыкновение «георгиевские вечера». На них присутствовали бывшие генералы и полковники, кавалеры ордена Св. Георгия: А. Сне-сарев, Д. Надежный, А.Новиков, Я. Сивере, А. Лигнау, В. Готовс-кий, Н. Капустин, В. Сухов и др. Приходили в штатском, с наградами царских времен, но не советскими. Однажды Д. Надежный явился с орденом Красного Знамени, ему заметили: это — знак сатаны (замечание глупое, выражающее лишь ненависть к Красной Армии: ведь магическая «дьявольская» пентаграмма — перевернутая звезда, а та, что одним лучом вверх, следовательно, антисатанинская).
Учтем еще одно обстоятельство. В марте 1928 года парижская газета «Возрождение» опубликовала «письма» А. Деникина к неназванному «Красному командиру» (или ко многим сразу). В них оправдывался переход на сторону красных военспецов-патриотов. Генерал высказал мысль: сильную Красную Армию можно использовать для свержения коммунистического режима. Случайно ли вскоре после этой публикации Тухачевского сняли с поста начальника штаба РККА? А затем, как известно, наступило время «Весны», дела генштабистов.
...За последние два десятилетия многие историки и публицисты особенно настойчиво пишут о волнах необоснованных репрессий, захлестывавших нашу страну в сталинскую эпоху. При этом отсутствуют два важнейших принципа, которые любой исследователь должен учитывать (о честности, логике, объективности упоминать не станем): использование системы доказательств, основанных на комплексе фактов, а не мнениях, выборочных свидетельствах или эмоциях; учет исторической обстановки, той социально-экономической и духовной среды, в которой происходили события.
Во время войны во всех государствах вводится особый режим, и сурово караются все действия (включая высказывания), помогающие врагу одержать победу. А ведь СССР после Гражданской войны находился на осадном положении, имея среди своих граждан миллионы врагов или, мягче скажем, недругов советской власти. Их приходилось выявлять (с немалым трудом) и репрессировать или запугивать. Таковы были объективные предпосылки операций типа «Весна».
Не надо удивляться тому, что такие военспецы, как А. Свечин, заботились о боеспособности Красной Армии, оставаясь антибольшевиками. Именно к этому призывал их А. Деникин. Сильная ар-
224
мия, считали они, призвана защитить Отечество от внешних врагов. И она же способна свергнуть советскую власть, установив военную диктатуру с последующим переходом к буржуазно-демократическому строю.
Подобные обстоятельства необходимо иметь в виду, когда речь идет о репрессиях в довоенном СССР. Вот и приходится уделять много внимания не просто судьбе Шапошникова в этот период, а более или менее обстоятельному рассказу о событиях, в которых он так или иначе принимал участие. Но только, увы, об этом участии сохранились очень скудные сведения (или они остаются засекреченными).
«Военные архивы России» опубликовали отрывочные материалы, некогда полученные НКВД от своего тайного сотрудника Ольги Зайончковской — дочери царского генерала от инфантерии, известного военного теоретика профессора А. Зайончковского. Она была женой царского полковника А.Н. Попова (бывшего белогвардейца, вернувшегося в Советскую Россию) и двоюродной сестрой Н. Ка-курина. Судьба последнего особенно интересна. Полковник Генштаба, монархист, он воевал на стороне Деникина, перешел к красным, был помощником Тухачевского на Западном фронте и при подавлении Тамбовского восстания занимал различные командные должности, в 1921 году стал членом РКП(б). Именно Какурин и его друг бывший подполковник Генштаба И.А. Троицкий наиболее усердно создавали «харизму» Тухачевского, расхваливая его таланты.
Согласно официальным данным, дело с подлинными донесениями Зайончковской в связи с истечением срока хранения было уничтожено (очень странная акция). Из сохранившихся копий следует, что она около 10 лет представляла в ОГПУ-НКВД значительное количество сообщений, компрометирующих, в числе других лиц, Б.М. Шапошникова, С.М. Будённого.
Ольгу Зайончковскую арестовали в 1937 году. По ее собственноручным показаниям: «Приблизительно с 1933 г. <...> сообщала о предательской работе Шапошникова (бывшего начальника Академии им. Фрунзе в Москве, потом комвойск Ленинграда)...» Вот и все, что было опубликовано.
Арестованный по делу «Весна» бывший помощник начальника штаба Украинского военного округа, а с 1930 года преподаватель Военной академии С. Бежанов-Сакварелидзе дал показания против Шапошникова как участника «Московского контрреволюционного центра» (был назван также начальник штаба УВО С. Пугачев, один из близких сотрудников И. Якира, командующего этим округом и
225
членом РВС СССР). У руководителей страны на этот счет были, по-видимому, серьезные сомнения. Не отдавая последнего слова работникам ОГПУ, партийные лидеры — Сталин, Молотов, Ворошилов и Орджоникидзе, — присутствовали на очной ставке Бежанова-Сакварелидзе с Шапошниковым и Пугачевым 13 марта 1931 года. Доносчик был изобличен в клевете.
Возможно, существование «Московского контрреволюционного центра» было лишь домыслом работников ОГПУ, желавших придать весомость своим расследованиям. Хотя тайных противников советской власти и, в частности, сталинской генеральной линии среди крупных военных и партийных начальников было немало. Но самое удивительное другое. В процессе массовых арестов по «делу генштабистов», несмотря на серьезные основания заподозрить Тухачевского в причастности к заговору военачальников или, во всяком случае, обвинить в «бонапартизме», он ничуть не пострадал. Напротив, резко поднялся по карьерной лестнице, став заместителем наркомвоенмора и председателя РВС СССР Ворошилова, ответственным за вооружение РККА.
А вот Шапошников, несмотря на снятие ложного навета, был значительно понижен в должности: его отправили командовать Приволжским военным округом. Почему? Проще всего считать это проявлением недоверия к нему или разочарованием в его деятельности Сталина (никто другой не мог иметь решающего голоса по поводу его нового назначения). Не исключен и более хитрый вариант: сознавая чрезвычайную сложность клубка проблем, связанных с мнимыми и реальными заговорами, вождь решил создать впечатление, что недоволен Шапошниковым. Тогда «обиженного» авторитетного военачальника постараются завербовать в свои ряды подлинные враги сталинского курса. Тут-то их и удастся вывести на чистую воду.
Когда в стране есть единственная правящая партия, граждане вступают в нее по разным причинам. Для стремящихся сделать карьеру — это хороший способ. Но только в том случае, если не придется работать больше, чем раньше, и с возросшей ответственностью. Все зависит от обстановки в стране.
Б.М. Шапошников написал заявление о вступлении в ВКП(б) 28 сентября 1930 года. В это время он уже полтора года занимал пост начальника штаба РККА. Вряд ли ему хотелось претендовать на
более высокий пост (да и какой?). Карьеристом он не был, тем не менее написал заявление в партячейку штаба РККА:
«13 лет, идя рука об руку в своей работе с Всесоюзной Коммунистической партией, проведя за это время неуклонно линию этой партии во всей своей жизни, борясь с ней на фронтах гражданской войны за дело Ленина — я прошу, если окажусь достойным, принять меня в ряды Всесоюзной Коммунистической партии, дабы до конца своей жизни трудом и кровью защищать дело пролетариата в его железных рядах».
Вообще-то, судя по этим словам, его шаг был в значительной мере формальным: ведь он и без того всегда твердо придерживался линии ВКП(б). Приняли его в партию без испытательного срока (кандидатского). Так постановил ЦК ВКП(б). По-видимому, за него ходатайствовал кто-то из партийного руководства: Ворошилов, Киров, Сталин. Скорее всего — последний. У него могли быть на это свои соображения. Какие? Трудно сказать.
Не задумал ли он какую-то хитроумную интригу? Вряд ли. Хотя, как знать, не предполагал ли Сталин ввести Шапошникова в высшее руководство страны? Если так, то лишь с прицелом на будущее. В то время у Сталина не было того влияния, которое он приобрел в конце 1930-х годов. А руководили страной известные всем партийные и государственные деятели, к которым Шапошников не относился.
Вероятнее другой вариант. В то время проходила во многом силами молодых военачальников (включая Тухачевского) акция «очищения» Красной Армии от бывших царских офицеров и генералов. Среди них был и Шапошников. Его ненавидел Тухачевский. Ведь Шапошников детально разобрал наступление его армии в 1920 году на Варшаву, закончившееся полным поражением, и доказал вину военачальника. Как мы знаем, воодушевленный первыми победами, Тухачевский отдал приказ взять Варшаву и двигаться дальше, разжигая пламя мировой революции. Он не позаботился о резервах, забыл, что армия устала, а поляки были готовы умереть за родину.
Беспартийный Шапошников мог вызывать серьезные подозрения в нелояльности в кругу высшего партийного руководства (исключая Сталина и, возможно, Ворошилова). Возникал вопрос: почему его оставляют, избавляясь от других «золотопогонников»? Сталину надо было сделать так, чтобы ни у кого не вызывало подозрений «особое положение» человека, занимающего ответственный пост в Красной Армии. А те, кто был в тайной оппозиции к Сталину, могли предполагать, что Шапошников вступил в партию из конъ-
227
юнктурных соображений (как многие из них), и это лишь укрепляло их доверие к нему.
Безусловно, основы марксизма-ленинизма Борис Михайлович мог освоить уже во время Гражданской войны. Но тогда можно было удовлетворяться самыми общими положениями, необходимыми для понимания сути происходящего конфликта, позиции большевиков. Как штабной работник, он не обязан был выступать на митингах и собраниях, вести агитацию и пропаганду. Но, став в 1925 году сначала заместителем командующего, а затем и командующим войсками Ленинградского военного округа, он уже отвечал и за политико-агитационную работу во вверенных ему частях, должен был общаться с партийными руководителями разного уровня.
Разделял ли он полностью политическую линию ВКП(б)? Скорее всего он об этом не задумывался. Присягнув на верность советской власти, он честно исполнял свои обязанности на военном посту и по возможности избегал активного участия в конфликтах партийного руководства. Сталинская политика устраивала его как патриота России: укрепление экономической, моральной и военной мощи Отечества; отказ от идеи мировой революции; возвращение — хотя и небыстрое — к традиционным ценностям и достижениям русской культуры.
Шапошников понимал, что эти положения Сталин не мог сформулировать совершенно конкретно. Даже укрепление государства приходилось оправдывать капиталистическим окружением, ибо иначе возникало очевидное противоречие с марксистско-ленинским тезисом об отмирании функций государства при переходе к коммунизму. Даже во внутренней политике по-прежнему оставалась актуальной карательная роль органов внутренних дел, слежка, жесткий контроль за дисциплиной. Косвенно Сталин об этом говорил — не более того. Но Борис Михайлович, воспитанный в системе строгих воинских законов и принципа единоначалия, не сомневался, что в обозримом будущем до полного нивелирования роли государства дело не дойдет. Судя по всему, напротив, будет укрепляться его власть под единым руководством вождя. Тем более что по всем признакам вскоре грянет большая война.
Шак, вполне вероятно, что Сталин посоветовал Шапошникову во избежание кривотолков подать заявление о приеме в партию. Да и взгляды Бориса Михайловича не противоречили коммунистическому учению, а линию Сталина он разделял. Красная Армия была частью советского государства, моральный кодекс военных строился на ленинско-сталинской идеологии.
228
По инициативе или, во всяком случае, при содействии Сталина Шапошников стремительно поднялся вверх в партийно-государственной иерархии: до члена Центрального Исполнительного Комитета (1937 г.) и кандидата в члены ЦК ВКП(б) в 1939 году. Конечно же, партийным деятелем он не стал, оставаясь, как тогда говорили, военспецом. Ему было доверено выступление на XVIII съезде ВКП(б). Оно было в значительной мере формальным, ибо Шапошников принимал активное участие в подготовке доклада его непосредственного начальника К. Е. Ворошилова, предоставляя ему не только фактические материалы, но и отчасти предлагая некоторые концептуальные положения. Тем не менее есть смысл познакомиться с выступлением Шапошникова на съезде, чтобы ощутить дух того времени:
«Товарищи! В своем всемирно-историческом отчетном докладе т. Сталин со всей глубиной и яркостью показал, как за время между XVII и XVIII съездами партии “война создала новую обстановку в отношениях между странами. Она внесла в эти отношения атмосферу тревоги и неуверенности. Пацифизм и проекты разоружения оказались заколоченными в гроб. Их место заняла лихорадка вооружения”.
“Понятно, — говорит т. Сталин, — что СССР не мог пройти мимо этих грозных событий. Несомненно, что всякая даже небольшая война, начатая агрессорами где-либо в отдаленном уголке мира, представляет опасность для миролюбивых стран. Тем более серьезную опасность представляет новая империалистическая война, успевшая уже втянуть в свою орбиту более пятисот миллионов населения Азии, Африки, Европы. Ввиду этого наша страна, неуклонно проводя политику сохранения мира, развернула вместе с тем серьезнейшую работу по усилению боевой готовности нашей Красной Армии, нашего Красного Военно-Морского флота”.
Народный комиссар обороны СССР, первый маршал Советского Союза т. Ворошилов в своем выступлении ярко показал, какую несокрушимую, грозную мощь представляет Красная Армия наших дней, оснащенная современной мощной техникой и первоклассными средствами механизации.
Только напряженная героическая работа рабочих и крестьян Советского Союза под руководством сталинского Центрального Комитета и лично великого Сталина позволила нам иметь такую вооруженную силу, которая сумеет быстро надеть смирительные рубашки на агрессоров, если они попытаются обратить свою агрессию против нашей страны.
Только великий Советский Союз, вооруженный самой передовой техникой, может иметь грозную и непобедимую Красную Армию и Военно-Морской флот, нужные для защиты священных границ нашей социалистической родины.
Для решения грандиозных задач новой эпохи, в которую мы вступили, — эпохи постепенного перехода от социализма к коммунизму, трудящиеся Советской страны в своем мирном труде должны быть гарантированы от нападения агрессоров. Поэтому дальнейшее усиление обороноспособности нашей социалистической родины, укрепление Красной Армии и Красного Военно-Морского флота является необходимейшей, важнейшей задачей.
Дальнейшее развитие экономической, политической и культурной мощи Советского Союза является тем базисом, на котором должна покоиться оборона Страны Советов, которая поручена Красной Армии и Военно-Морскому флоту.
Вячеслав Михайлович Молотов в своем докладе о третьем пятилетием плане развития народного хозяйства СССР развернул перед нами грандиозные перспективы дальнейшего подъема Советской страны. Перед нами стоит задача догнать и перегнать также в экономическом отношении наиболее развитые капиталистические страны Европы и Соединенные Штаты Америки.
В современной войне участвуют не только армия и флот, но и все народное хозяйство. Его состояние и развитие определяют мощь обороны государства. Наше народное хозяйство уже сейчас располагает всем необходимым в достаточной мере, чтобы снабдить Рабоче-крестьянскую Красную Армию и Военно-Морской флот во время войны. Третий пятилетний план еще больше повысит наши экономические возможности.
При обсуждении третьего пятилетнего плана развития народного хозяйства СССР необходимо остановиться на некоторых его элементах, чтобы отдать отчет в росте обороноспособности Советского Союза.
Современная война является войной металла и химии в большей мере, чем первая империалистическая война.
Народный комиссар обороны СССР т. Ворошилов в своем выступлении уже приводил данные о количестве
В 1917 г. (год наибольшей производительности во время войны) Россия выплавила 3 178 тыс. т чугуна, а Германия, Россия,
230
Франция, Англия вместе взятые выплавили 25 600 тыс. т чугуна. Советский Союз в 1942 году даст 22 млн т чугуна, т.е. только на 3 млн т меньше, чем давали вместе взятые перечисленные выше государства в 1917 г.
Эти данные показывают, что Красная Армия обеспечена основными металлами для производства тех залпов, о которых говорил народный комиссар обороны т. Ворошилов. (
Вместе с тем необходимо отметить, что третий пятилетний план предусматривает увеличение выпуска качественного проката и резкое повышение выпуска специальных сталей.
Необходимо также указать, что планом предусмотрено создание новой металлургической базы на Дальнем Востоке, увеличение удельного веса металлургии в восточных районах Советского Союза, что при обширности его территории имеет очень важное значение для обороны.
Рост
Увеличение в 2,8 раза выплавки меди и высокие темпы производства других цветных металлов с широким применением заменителей окажут существенную помощь Красной Армии во время войны.
Не менее важным показателем является
Добыча в СССР нефти в 1942 г. достигнет 54 млн т, что составит 177 % по сравнению с 1937 г. Россия в 1913 г. добывала только 10 млн т нефти.
Если припомнить приведенные в выступлении т. Ворошилова данные роста механизации армии, то станет ясным, что такое увеличение добычи нефти обеспечит потребности нашей Красной Армии и Флота в случае военных действий.
Современная война механизированных армий требует большого расхода нефти и ее продуктов, в поисках которой агрессоры направляют свою агрессию на те страны, которые наиболее обеспечены нефтью — этим «черным золотом».
Народный комиссар путей сообщения Лазарь Моисеевич Каганович уже привел в своем выступлении данные о высоких показателях работы железных дорог во второй пятилетке.
Запроектированная пятилетним планом постройка 11 тыс. км новых железных дорог в 3 2/3 раза превышает размеры строительства, которое проводилось в царской России в период с 1908 по 1913 г. К намеченному строительству новых дорог нужно добавить строительство 8 тыс. км вторых путей. В связи с применением автоблокировки наша железнодорожная сеть также значительно усиливается в третьей пятилетке.
Что касается железнодорожного парка, то за третью сталинскую пятилетку он возрастет на 7317 паровозов, главным образом мощных, что сильно сократит число потребных поездов, а, следовательно, и время для совершения воинских перевозок. Вагонный парк увеличится на 178 тыс. четырехосных грузовых вагонов.
Если к тому же учесть широко запланированное строительство железнодорожных станций и узлов, то станет ясно, что наш железнодорожный транспорт будет хорошо вооружен для помощи Красной Армии.
Подготовка Красной Армии и железнодорожного транспорта должна идти нога в ногу для того, чтобы в любое время нанести сокрушительный удар всяким агрессорам, если они попытаются посягнуть на нашу священную территорию.
Красная Армия является механизированной армией, базирующейся на нашей мощной автомобильно-тракторной промышленности.
Если к началу третьей пятилетки по автомобильному парку СССР занимает четвертое место в Европе, а по грузовым машинам третье место, уступая только Англии и Франции, то в третьей пятилетке (уже в 1938 г.) грузовой парк будет уступать только одной Америке, перекрывая европейские страны. Таким образом,
Красная Армия может широко применить не только железнодорожный, но и автомобильный стратегический маневр в своих боевых действиях.
Следует, однако, отметить необходимость хорошей организации автомобильных перевозок в нашей стране. Широкое развитие автотранспорта требует дальнейшего строительства грунтовых дорог. По плану третьей пятилетки намечается строительство и реконструкция 210 тыс. км дорог. В плане правильно указывается на необходимость решительно увеличить по сравнению со второй пятилеткой удельный вес строительства усовершенствованных гудронированных, асфальтобетонных и бетонных дорог.
Таким образом, выполнение плана дорожного строительства в третьей сталинской пятилетке является одним из важнейших факторов обороноспособности Советского Союза. Нет сомнения в том, что эта задача будет выполнена нашими дорожными органами и местными организациями.
Показателем роста обороноспособности нашей страны является и развитие сельского хозяйства. В докладах тт. Сталина и Молотова и в выступлении т. Андреева даны широкие перспективы развития сельского хозяйства, в том числе животноводства. Не останавливаясь долго на этом важном с точки зрения обороны вопросе, считаю необходимым отметить, что Советский Союз и его вооруженные силы будут обеспечены во время войны продовольствием. (
Краткое рассмотрение основных показателей мощи народнохозяйственной жизни нашей социалистической родины показывает, как глубоко и правильно отметил в своем докладе наш вождь, т. Сталин: «Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность Советских границ».
Несмотря на подлое предательство, измену, вредительство троцкистско-бухаринских бандитов, пытавшихся свить свое черное гнездо в армии, им не удалось поколебать мощи вооруженных сил страны социализма. Рабоче-крестьянская Красная Армия очистилась от презренных фашистских наймитов, и ее мощь еще более усилилась. Красноармейцы, командиры, комиссары и политработники беззаветно преданы генеральной линии нашей партии, ленинско-сталинскому ЦК, вдохновителю наших побед, любимому вождю т. Сталину.
Нет такой силы в мире, которая бы безнаказанно могла посягнуть на военную мощь нашего великого Советского Союза. Над
233
укреплением этой мощи непрестанно работает ЦК нашей партии, наше правительство и лично т. Сталин. (
Нет никаких сомнений в том, что рабочие, крестьяне и советская интеллигенция, вооруженные решениями XVIII партийного съезда, полностью выполнят задачи, поставленные третьим пятилетним планом развития народного хозяйства. Нет таких крепостей, которые не могли бы взять большевики!
Гигантски возрастающая экономическая мощь нашей социалистической родины — гарантия наших бесспорных побед над всеми агрессорами, если они попытаются нарушить границы священной советской земли.
Да здравствует наша великая непобедимая Всесоюзная Коммунистическая партии (большевиков)!
Да здравствует XVIII партийный съезд!
Да здравствует наш великий вождь товарищ Сталин!
(
В наши дни такая речь может вызвать скептическую улыбку как пример растущего культа Сталина. Возникает вопрос: мог ли высокообразованный русский интеллигент, крупный военный теоретик искренно и непомерно восхвалять Иосифа Виссарионовича? Никто его не принуждал лицемерить. Или он боялся репрессий? Но они ему тогда уже не угрожали.
На мой взгляд, Борис Михайлович, безусловно, отдавал дань укрепившейся традиции восхвалять вождя и руководителя. Но в то же время разве не было в этих словах правды? Кто мог отрицать поистине гигантский вклад Сталина в строительство социализма?
И еще один аспект. Как профессиональный военный, Шапошников ясно сознавал достоинство единоначалия, особенно в трудные моменты, в критических ситуациях, когда кому-то необходимо принимать непростые решения и нести ответственность за их реализацию. А Россия после Гражданской войны постоянно находилась в труднейшем положении, вынужденная опасаться агрессии и с запада, и востока. Сталин превращался не просто в лидера, а в символическую фигуру, сплачивающую народ, внушающую веру в правильность избранного пути и неизбежность победы.
В наше время, после того как прошел хрущевский вал обличения культа личности Сталина, это имя усилиями антисоветской пропаганды стало восприниматься как нечто преступное. Великий государственный деятель, руководитель страны и армии, победившей фашизм, спасший огромное число (в частности, евреев) от уничтожения или рабства, был представлен как злодей и тиран.
Шапошников жил в то уже далекое героическое время. Тогда только откровенные и оголтелые враги России позволяли себе хулить Сталина. Но даже и они не скатывались до лжи и клеветы нашего времени (если исключить японскую или геббельсовскую пропаганду в мировую войну). Нет сомнений, что Борис Михайлович искренне и с полным основанием восхвалял Иосифа Виссарионовича, которого знал не понаслышке.
Другое дело — стиль речи. Он явно упрощен, подведен в некоторых случаях под газетную риторику. Объяснение этому простое: на съезде присутствовало много рабочих и крестьян, людей без высшего, а то и среднего образования. Они прославились не дипломами и должностями, а трудовыми успехами, были представителями победившего пролетариата. Поэтому с трибуны надо было говорить доходчиво.
Опала Б.М. Шапошникова выглядит очень странно, если не загадочно. Шутка ли сказать: с мая 1928 года — начальник штаба РККА, с октября 1930 года — член ВКП(б) без прохождения кандидатского стажа, участник XVIII съезда партии, вдруг после операции спецслужб «Весна» в апреле 1931 года переведен «в глушь», в Самару. В чем он провинился? Перед кем?
Правда, в июне 1931 года Реввоенсовет СССР утвердил Бориса Михайловича почетным красноармейцем 56-го кавалерийского полка 10-й Майкопской дивизии и 166-го стрелкового полка 56-й стрелковой Московской дивизии. Но это более всего похоже на утешительное поощрение.
Во всем этом следует разобраться основательней. До сих пор, несмотря на ряд серьезных публикаций, многие вопросы остаются без убедительных ответов. Они относятся, прежде всего, к судьбе Тухачевского (можно сказать, антипода Шапошникова). Удивителен его стремительный карьерный взлет, хотя имелись веские компрометирующие материалы — в отличие от Шапошникова. 25 августа 1930 года на Тухачевского как на участника заговора, выступавшего в узком кругу с резкой критикой Сталина, дал показания не кто иной, как его старый соратник и пропагандист Н. Какурин! Об этом В. Менжинский 10 сентября написал Сталину, находившемуся в отпуске:
Троицкий арестованы по шпионскому делу. Арестовывать участников группировки поодиночке — рискованно. Выходов может быть два: или немедленно арестовать наиболее активных участников группировки или дождаться Вашего приезда, принимая пока агентурные меры, чтобы не быть застигнутым врасплох. Считаю нужным отметить, что сейчас все повстанческие группировки созревают очень быстро и последнее решение представляет известный риск».
Через две недели, внимательно ознакомившись с полученными материалами, Сталин не принял никаких решительных действий. Написал Г. Орджоникидзе: «Прочти-ка поскорее показания Каку-рина — Троицкого и подумай о мерах ликвидации этого неприятного дела... Стало быть, Тухачевский оказался в плену у антисоветских элементов и был сугубо обработан тоже антисоветскими элементами из рядов правых... Видимо, правые готовы идти даже на военную диктатуру, лишь бы избавиться от ЦК, от колхозов и совхозов, от большевистских темпов развития индустрии... Покончить с этим делом обычным порядком (немедленный арест) нельзя. Нужно хорошенько обдумать это дело...»
Он не торопился. Вернувшись в Москву, Сталин обсудил с В. Менжинским и начальником Особого отдела ОГПУ К. Ольским дело о военном заговоре. На очной ставке с Тухачевским в присутствии Сталина, Ворошилова и Орджоникидзе подследственные Ка-курин и Троицкий подтвердили свои показания. Протоколы допроса уничтожены или надежно спрятаны (почему?!). Совершенно непонятно, на каком основании Сталин решил это дело закрыть.
Тогда в Москве проходил очередной Пленум РВС СССР. На нем присутствовали руководители Украинского военного округа во главе с И. Якиром. Они, а также Я. Гамарник дружно заступились за Тухачевского. И Сталин написал 23 октября Молотову, что тот «чист на все 100 %. Это очень хорошо».
Но вот что интересно. 25 октября того же года в Ленинграде (Тухачевский был командующим этого округа) были арестованы 22 бывших офицера лейб-гвардии Семеновского полка, однополчане Тухачевского. Как сообщает С. Минаков: «Члены семей некоторых из арестованных обращались за помощью к М. Тухачевскому, но они не знали, что он сам в это время оказался под угрозой ареста». Как же так? Ведь двумя днями раньше Сталин признал его «чистым»!
Тут есть над чем задуматься. Возможно, не по наивности родственники арестованных обратились к Тухачевскому. Он встречался с этими офицерами, беседовал в их тесной компании. И он-то один
236
остался на свободе! Казалось бы, имея показания двух свидетелей, близко знавших Тухачевского и восхвалявших его, да еще арестовав группу офицеров, тесно общавшихся с ним, надо было с полным основанием взять его под стражу. По делу «Весна» прошло немало видных военных, некоторых расстреляли. Неужели на них имелись более серьезные материалы, чем на Тухачевского? Судя по имеющимся данным, вряд ли. Вот и К. Ольский в августе 1931 года был уволен из ОГПУ как распространитель слухов, будто дело о вредительстве в военном ведомстве является «дутым». Показания на Тухачевского такими не назовешь.
Не исключено, конечно, что Сталин не пожелал «выносить сор из избы», решил избежать конфликта со сторонниками Михаила Николаевича, не обострять напряженность в военной элите и т.п. Но такую версию не назовешь убедительной. И уж совершенно ясно, что, имея показания весьма серьезных арестованных военачальников, да еще подтвержденные очной ставкой, надо было отправить в «глушь», в заурядный округ никак не Шапошникова, а именно Тухачевского.
Что же могло произойти за считанные дни, чтобы из подозреваемого Тухачевский чудесным образом превратился в поощряемого, которому доверял сам Сталин (на 100 %) и которого повысили в должности?
Мне кажется, наиболее логичное объяснение: он лично «сдал» своих бывших однополчан либо еще раньше сообщил Сталину о предосудительных разговорах, которые вели с ним Какурин и Троицкий; или было и то и другое. Как бы еще в столь короткий срок он сумел убедить Сталина (не слишком наивного и доверчивого) в своей абсолютной чистоте, лояльности? И за что бы вдруг его поощрили?
Не могу, конечно, утверждать бесспорно, но все-таки есть серьезные основания предполагать, что тогда Михаил Николаевич выдал Сталину какие-то важные сведения о существовании заговора среди крупных партийных работников и военных. Этим он мог не только спасти себя от репрессий, но и попасть в зависимость от Сталина, имевшего документальное подтверждение его доносов, в частности, на однополчан (за что они или их близкие могли с ним расправиться, не говоря уже о позоре разоблачения).
Повторяю, таково предположение, хотя и правдоподобное. Оно объясняет еще одну «странность» в поведении Тухачевского: арестованный в 1937 году, он сразу же, без обиняков или хитроумных или жестких допросов, стал называть имена сообщников. Случай
237
редчайший, ибо в подобных ситуациях подследственные старались затягивать допросы, чтобы выяснить, что известно об их деятельности, кого еще арестовали, о ком следовало бы умолчать.
Тогда, в 1930 году, Тухачевский, как говорится, выразил полное раскаяние и выдал сообщников (или собеседников по антисоветским разговорам), чем заслужил прощение и поощрение. Шапошников ничего подобного не сделал. Сталин имел все основания заподозрить, что Борис Михайлович скрыл от него сведения, компрометирующие ряд «военспецов».
Действительно, такое могло быть. Но не потому, что Шапошников замышлял что-то недоброе. Просто он был уверен: дальше разговоров дело не пойдет, ни о каком заговоре речи быть не может, а потому нет необходимости сообщать Сталину о нелестных высказываний в его адрес.
Помимо всего прочего, у опалы Шапошникова был еще один подтекст, связанный с военной стратегией СССР на ближайший период. Грубо говоря, она предполагалась быть или агрессивной (Тухачевский), или мирной (Шапошников).
Немецкий полковник В. фон Бломберг в донесении своему берлинскому начальству из Москвы в августе 1928 года писал: «Существуют две версии отставки Тухачевского (с поста начальника штаба РККА. —
Тот же В. фон Бломберг, встречавшийся тогда же в Москве с Б. Шапошниковым, передал свои впечатления: «Выхоленный, причесанный на пробор офицер английского типа... сдержанный, представляет ту часть Красной Армии, которая стремилась избежать войны с Польшей. Он считает своей задачей и целью всего советского высшего командования мирное и систематическое строительство Красной Армии».
Подобно Свечину, Шапошников был сторонником оборонительной стратегии «измора» (вспомним победу над Наполеоном в 1812 году) из-за недостаточной готовности Красной Армии к современной войне. Тухачевский, напротив, постоянно утверждал необходимость стратегии сокрушения, неожиданного и решительного наступления. Вспомним, как в мае 1925-го на 7-м Всебелорусском съезде Советов Тухачевский воскликнул: «Красная Армия с оружи-
238
ем в руках сумеет не только отразить, но и повалить капиталистические страны... Да здравствует Советская Зарубежная Белоруссия! Да здравствует Мировая революция!» И еще: «Нам нужно только чтобы советское правительство Белоруссии поставило в распорядок своего дня вопрос о войне».
Правда, он же в конце 1926 года как начальник штаба РККА в докладе на Политбюро ЦК ВКП(б) высказался прямо противоположно: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы». Как понимать такое шараханье? То ли раньше он просто запугивал поляков, то ли, решив обосновать наступательную операцию, убедился, что Красной Армии она не под силу. (Есть и другой вариант объяснения: он сознательно нагнетал военный психоз для того, чтобы на этой волне добиться своего повышения; или, что менее вероятно, он действовал как провокатор, чтобы создать за рубежом образ агрессивного СССР.)
Он написал докладную записку «О радикальном перевооружении РККА». Предполагалось преимущественное ускоренное развитие военной промышленности, строительство ряда новых заводов и отчасти перепрофилирование гражданских предприятий для быстрого перевода их в случае необходимости на военную продукцию. Основной упор следовало сделать на резкое увеличение выпуска танков и самолетов.
...С хрущевских времен и реабилитации Тухачевского была выброшена средствами массовой дезинформации версия о том, что этот новатор и крупнейший военный мыслитель боролся за оснащение Красной Армии современной техникой, а ему противостояли ретрограды типа Ворошилова и Буденного, сторонники кавалерийских атак, вот, мол, и бросались на фашистские танки с саблями наголо.
Конечно же, таких недоумков среди наших командиров, да и красноармейцев не было (однако многие «шестидесятники», как ни странно, охотно поверили в такую убогую агитку). О необходимости перевооружения РККА писал Ворошилов, не говоря уже о Шапошникове. Другое дело — масштабы и качественные характеристики новой военной техники, ее предназначения. Тут-то и выясняется суть концепции грядущей войны у Тухачевского. В своей докладной записке он высказался точно: «Наши ресурсы... позволяют развить массовые размеры армии, увеличить ее подвижность, повысить ее наступательные возможности. Для этого необходимо создать сильную авиацию с большим радиусом действия и бронетанковые силы из быстроходных танков».
239
Тухачевский предлагал к концу пятилетки иметь Красную Армию в составе 260 стрелковых и кавалерийских дивизий, 50 дивизий артиллерии большой мощности, 40 тысяч самолетов и 50 тысяч танков. Принципиальный вопрос: для чего предназначена военная техника, и, следовательно, какой она должна быть. Ориентируясь на агрессивные наступательные действия, согласно «доктрине Тухачевского», основную массу танков должны составлять легкие, подобные бронированным тракторам машины. Впрочем, предоставим слово самому Михаилу Николаевичу:
«Необходимо иметь в виду, что в танковом вопросе у нас до сего времени подходят очень консервативно к конструкции танка, требуя, чтобы все танки были специально военного образца... Танки, идущие обычно во 2-м и 3-м эшелонах, могут быть несколько меньшей быстроходности и большего габарита... А это значит, что такой танк может являться бронированным трактором...»
Кроме того, вместо преимущественно противотанковых (оборонительных) орудий, истребительной и штурмовой авиации, он делал упор на тяжелую артиллерию и бомбовозы, требующиеся для наступательных действий. Эта его концепция стала реализовываться в середине 1930-х годов, когда он руководил вооружением РККА, и во многом определила поражения наших войск в первый год Великой Отечественной войны. Тогда у нас ощущался острейший недостаток в современной оборонительной технике. Переоснащение армии, начавшееся после краха Тухачевского, запоздало; положительные результаты в полной мере сказались начиная с 1943 года.
Как справедливо отметил С. Минаков, «в принципиальных вопросах развития военно-промышленного комплекса и технической модернизации Вооруженных сил М. Тухачевский остро полемизировал с начальником штаба РККА Б. Шапошниковым и начальником вооружений РККА И. Уборевичем».
Этот спор касался количества и качества военной техники в аспекте общей политики государства. Тухачевский предлагал милитаризацию, по сути, фашизацию страны, ориентированной на захват чужих территорий, всеевропейское господство. И. Уборевич, приверженец немецкой военной школы, тем не менее оставался сторонником более взвешенной стратегии, а Шапошников и вовсе предлагал крепить оборону и гармонично развивать экономику страны, улучшая благосостояние народа. Ибо в будущей войне, как он полагал, решающее значение приобретет не только техника, но и общее состояние страны, духовный настрой народа.
Поначалу Сталин встал на сторону Шапошникова, принял к сведению его доводы и снял Тухачевского с должности начальника штаба РККА. Помимо всего прочего, это был сигнал руководителям стран Запада (и крупным капиталистам): СССР не собирается вести агрессивную политику и готов к мирному сотрудничеству.
Обиженный Тухачевский представил докладную записку Ворошилову, который передал ее в штаб РККА и получил отрицательный отзыв Шапошникова. Затем Климент Ефремович оба документа переслал Сталину, сопроводив их такими словами: «...Направляю для ознакомления копию письма Тухачевского и справку штаба по этому поводу. Тухачевский хочет быть оригинальным и радикальным. Плохо, что в КА есть порода людей, которая этот радикализм принимает за чистую монету. Очень прошу прочесть оба документа и сказать свое мнение».
23 марта 1930 года Сталин ответил письмом, высказавшись вполне определенно: «...Я очень уважаю Тухачевского как необыкновенно способного товарища. Но я не ожидал, что марксист может отстаивать такой, оторванный от почвы фантастический план... нет учета реальных возможностей хозяйственного, финансового, культурного порядка. Этот “план” нарушает в корне всякую мыслимую и допустимую пропорцию между армией, как части страны, и страной, как целым, с ее лимитами хозяйственного и культурного порядка... армия является производным от хозяйственного и культурного состояния страны. Результат увлечения “левой” фразой... бумажным канцелярским максимализмом. Поэтому анализ заменен в нем “игрой в цифири”... “Осуществить” такой “план” — значит наверняка загубить и хозяйство страны, и армию. Это было бы хуже всякой контрреволюции.
Отрадно, что штаб РККА, при всей опасности искушения, определенно отмежевался от “плана” т. Тухачевского».
Ворошилов ответил Михаилу Николаевичу, ссылаясь на оценку его записки Сталиным: «Она не очень лестна... но, по моему глубокому убеждению, совершенно Вами заслужена. Я полностью присоединяюсь к мнению т. Сталина, что принятие и выполнение Вашей программы было бы хуже всякой контрреволюции, потому что оно неминуемо повело бы к полной ликвидации социалистического строительства и к замене его какой-то своеобразной и, во всяком случае, враждебной пролетариату системой “красного милитаризма”».
И тогда Тухачевский 19 июня 1930 года отправил письмо лично Сталину: «...Я не собираюсь подозревать т. Шапошникова в ка-
241
ких-либо личных интригах, но должен заявить, что Вы были введены в заблуждение, что мои расчеты от Вас были скрыты, а под ширмой моих предложений Вам были представлены ложные, нелепые, сумасшедшие цифры».
Как мы уже знаем, после этого осенью 1930 года Борису Михайловичу пришлось всерьез беспокоиться за свою судьбу, даже опасаться за свободу и жизнь в связи с полученными ОГПУ сведениями о его антисоветских и антисталинских высказываниях.
Катастрофическая волна репрессий, связанных с «Весной», прошла, лишь слегка коснувшись Тухачевского. Казалось бы, уцелев, он должен был порадоваться и успокоиться. Но он предпочел решительное наступление. В конце 1930 года он направил новое письмо в адрес Генерального секретаря ВКП(б). В нем Михаил Николаевич напоминал Сталину об их разговоре во время работы XVI съезда партии и просил в соответствии с этим разговором поручить проверку его предложений ЦКК. Письмо было весьма резким и, можно сказать, агрессивным по тону, с возмущением в адрес начальника штаба РККА Б.М. Шапошникова, и выражало тревогу по поводу ситуации, складывающейся вокруг собственной личности. Тухачевский, в частности, писал: «...Формулировка Вашего письма, оглашенного тов. Ворошиловым на расширенном заседании РВС СССР, совершенно исключает для меня возможность вынесения на широкое обсуждение ряда вопросов, касающихся проблем развития нашей обороноспособности, например, я исключен как руководитель по стратегии из Военной академии РККА, где вел этот предмет в течение шести лет. Между тем я столь же решительно, как и раньше, утверждаю, что штаб РККА беспринципно исказил предложения моей записки... И вообще положение мое в этих вопросах стало крайне ложным...» Таким образом, в своем письме Тухачевский акцентировал внимание на двух аспектах: своей программе модернизации армии и своем руководстве стратегической подготовкой РККА. Непосредственного виновника в сложившейся ситуации он видел в начальнике штаба РККА Б.Н. Шапошникове.
Не странно ли, что доказательно обвиненный в «контрреволюционных» высказываниях и полностью реабилитированный Сталиным, Тухачевский позволяет себе, обращаясь к последнему, агрессивный тон. Еще более агрессивен он по отношению к Шапошникову. Пожалуй, Борис Михайлович с подозрением, неприязнью, презрением относился к Михаилу Николаевичу и его «стратегическому гению». Но в тот момент для Сталина сугубо военные вопросы
242
отошли на второй план. Для него значительно важнее была ситуация в связи с заговорами и борьбой за власть среди партийной и военной номенклатуры. И он, судя по всему, решил сделать Тухачевского своим сторонником. Но для этого надо было, чтобы этот военачальник доказал не просто свою лояльность, но и преданность. Каким образом? По-моему, путь был только один: выдать своих реальных и мнимых сообщников, покаяться. Можно было заодно свести старые счеты с Шапошниковым. Не исключено, что Бориса Михайловича он представил одним из участников заговора, хотя и пассивным, но в то же время умолчавшем о затаившихся контрреволюционерах.
Вряд ли Иосиф Виссарионович полностью доверял Тухачевскому. Но, видимо, он все-таки решил, что самое надежное — иметь его в стане своих друзей. Вот и С. Минаков пришел к выводу: для Генерального секретаря это стало «способом нейтрализации политической активности и оппозиционности М. Тухачевского». Тем более что военно-техническую специальность и соответствующие знания имел Уборевич, а не сменивший его Тухачевский.
Очень показательное, прямо-таки дружеское отношение к Михаилу Николаевичу продемонстрировал Сталин, направив ему 7 мая 1932 года письмо (копию — Ворошилову): «Ныне, спустя два года, когда некоторые неясные вопросы стали для меня более ясными, я должен признать, что моя оценка была слишком резкой, а выводы моего письма не совсем правильными...». Возможно, вождь решил хотя бы временно пожертвовать Шапошниковым ради внутриполитической стабилизации.
Командовал Приволжским военным округом Б.М. Шапошников ровно год. Было решено перевести его в Москву. В апреле 1932 года его назначили начальником и комиссаром Военной академии имени М.В. Фрунзе. Кто стал инициатором такого перемещения, остается лишь догадываться. Возможно, это был К.Е. Ворошилов. В любом случае очевидно: Сталин не возражал против этого. Значит, для него было лучше, чтобы Борис Михайлович находился в Москве.
Обстановка в верхних эшелонах власти продолжала оставаться напряженной. Международная ситуация изменилась к худшему после того, как в начале 1933 года рейхсканцлером Германии стал вождь Национал-социалистской рабочей партии Адольф Гитлер. В «Майн
243
Кампф» («Моя борьба») он ясно определил свой политический курс на завоевание восточных земель.
В академии Борис Михайлович сразу же внес ряд изменений в учебный процесс. Он отвел наибольшее количество занятий изучению тактики специальных родов войск, а также военной техники. Такова была его принципиальная установка:
«Будущая война мыслится как война в большей степени, и в особенности вначале, как война маневренная. Затем как война, ведущаяся в условиях громадного насыщения техникой: война, где армии враждующих сторон, в особенности после первых операций, потеряют свой кадровый состав и превратятся в милиционные армии (имелось в виду, что на смену убывшим придут мобилизованные контингенты без должного предварительного обучения. —
Вот почему «академия должна, с одной стороны, готовить общевойскового и штабного командира, вооруженного знаниями современной теории военного искусства, а с другой — дать армии практика военного дела... Знание военной техники, знание технических родов войск и умение организовать их использование в боевых действиях составляют важнейший отдел обучения в военной академии».
На оперативно-тактических занятиях он ввел метод, которым владел в совершенстве: военные игры на картах и схемах. Начал с профессорско-преподавательского состава; с ними сам проводил занятия. Как писал М.В. Захаров: «Мастерски владея методикой, он мог сутками разыгрывать на картах оперативные комбинации. Его увлеченность передавалась всем участникам, почувствовавшим большой простор для самостоятельного творчества. Много пользы приносил заключавший каждое занятие разбор игры. Борис Михайлович делал его убедительно и тактично. После того как метод военной игры на картах был достаточно освоен преподавателями, его начали применять на занятиях со слушателями академии, а со временем он вошел и в практику командирской учебы в крупных войсковых штабах. <...>
Заслуги Б.М. Шапошникова на этом поприще бесспорны. Но и ему академия дала многое. В проводившихся там теоретических дискуссиях окончательно сформировались его взгляды на характер возможных боевых действий Красной Армии, оформились представления о вероятных формах операций, стратегическом взаимодействии
244
фронтов. Руководство академией явилось для Б.М. Шапошникова важной ступенью к дальнейшей деятельности».
Его преподавательская работа была отмечена наградой — орденом Красной Звезды. В июне 1935 года ему присвоили ученое звание профессора высших военно-учебных заведений как специалисту исключительной эрудиции и больших обобщений, пользующемуся известностью не только в СССР, но и за рубежом.
Вообще, в этом году произошли серьезные изменения в его карьере. Как будто о нем вспомнило некое весьма влиятельное лицо. Его избрали в высший орган государственной власти — Центральный Исполнительный Комитет (ЦИК СССР). В сентябре он был назначен командующим войсками Ленинградского военного округа, знакомого по прежней службе; в ноябре присвоили высокое звание командарма 1-го ранга. Как председатель советской военной комиссии он присутствовал на маневрах чехословацкой армии, вел переговоры с начальником Главного штаба и министром национальной обороны Чехословакии.
В местной прессе этому визиту уделили много внимания, нередко публиковались развернутые статьи под крупными заголовками. Приводились слова Шапошникова: «Обе наши страны преследуют одну великую цель — сохранение мира, и обе наши армии стоят на защите своих границ». Министр обороны Махник подчеркнул: «Сильная армия — залог безопасности страны».
От кого собирались защищаться советские и чехословацкие вооруженные силы? Ответ был получен в откликах на этот визит германских газет. Они подняли шумиху: мол, в Чехословакии СССР устраивает систему аэродромов, превращая страну в «советский авианосец» и «мост для проникновения большевизма в Европу».
Однако не случайно советскую военную делегацию возглавлял Шапошников, а не Тухачевский. Тем самым Западу был дан сигнал: СССР не придерживается агрессивного курса «революции извне» и «сокрушения», а напротив, стремится укреплять оборону, предполагая нацеленность германского фашизма на завоевание восточных земель. Тем самым политическим лидерам Франции и Великобритании делалось предложение присоединиться к блоку стран, сдерживающих воинственные устремления Гитлера.
О том, как оценивал общую внешнеполитическую обстановку Борис Михайлович, можно судить по тезисам его выступления на совещании командного состава Л ВО 20 декабря 1935 года. По его словам, это был год потрясений, когда СССР находился под угрозой войны и на западе, и на востоке. Японцы неоднок-
245
ратно нарушали нашу государственную границу, а Германия продолжала наращивать военную мощь и сколачивать блок, направленный против Советского Союза. Для Ленинградского военного округа это обстоятельство имело особое значение. Угроза войны остается, ибо политика Польши и Финляндии находится «в орбите Германии».
Шапошников в докладе уделил много внимания боеспособности вверенных ему войск. Признав, что несомненные успехи достигнуты, он отметил: не должно быть благодушия и зазнайства, мол. Красная Армия лучшая в мире. Самый серьезный недостаток — плохо осваивается техника, много аварий. И привел конкретные примеры недочетов, дав точные указания по всем родам войск.
...В Военном архиве России хранятся солидные папки с документами командующего войсками Л ВО Шапошникова за полтора года пребывания его на этом посту. Поражает огромное количество преимущественно небольших листков, исписанных карандашом, мелким, четким, элегантным, хотя и не всегда разборчивым почерком. Такой обычно бывает у завзятых канцеляристов, расчетливых и осторожных. Невольно вспоминается нелестная характеристика, данная Шапошникову Тухачевским (заочно): «кабинетный Наполеон», «осторожный рутинер».
Но тут же рядом на больших плотных листах крупно, размашисто, с нажимом, красным и синим карандашами сделаны записи, относящиеся к разбору учений и к выступлениям на различных совещаниях. Создается впечатление, что это писал уверенный в себе, волевой, сильный человек, привыкший командовать, принимать смелые решения, действовать твердо.
Судя по всему, Борис Михайлович действительно соединял в себе качества, которые принято считать несовместимыми. Однако такое «единство противоположностей» должно определять талант военачальника, умеющего подчиняться и отдавать приказания, быть осторожным в замыслах и решительным в их осуществлении, кропотливым в учете комплекса обстоятельств и выделять главное, не закапываясь в мелочах.
Давая задание, Шапошников указывал ответственного, срок выполнения и требовал отчета — «в чем выразилось исполнение». Вот содержание некоторых вопросов, отраженных в этих документах. Выделение автомашин для строительства. Освоение кредитов на связь ПВО. Перевод полка в новые казармы. Постройка бани в Пскове. Восполнить нехватку отапливаемых складов для химимущества. Когда будут даны оркестры новым частям? Плохое освещение в Лужском
246
гарнизоне. Недостаточное количество огнетушителей и санитарных машин. Обмундирование прибывающим из запаса. Заготовка фуража для лошадей. Нехватка политсостава. Перевод в кавалерийскую дивизию восьми финнов. Подготовка в Ленинграде квартир для начальства. Строительство дорог. Передача дома в Павловске танковому полку. Обеспечить кроватями новые формирования. Улучшить охрану оружия. Обратить внимание на расход боеприпасов зенитной артиллерии. Как обстоят дела в аэроклубах Ленинграда и области? Отпустить деньги кавалерийскому полку на ремонт зданий. Оборудовать в нескольких частях дополнительные радиоточки. Срочно построить овощехранилище для Лужского гарнизона. Снабдить пехотные полки лыжами...
Буквально поток записок, приказов, указаний, распоряжений командирам отдельных подразделений, различным специалистам, а чаще начальнику штаба. Но этот поток четко организован, создает деловую атмосферу, призван наладить все части огромного военного механизма, который должен находиться в постоянной боеготовности. Очевидна забота командующего о своих подчиненных, прежде всего о красноармейцах.
К своим обязанностям Шапошников относится неформально, вникает во все детали боевой подготовки и быта воинов, командиров, не перекладывает на других даже часть своей работы, даже, пожалуй, взваливает на себя слишком большой груз повседневных забот. Тем более что ему приходится проводить много совещаний, участвовать в собраниях ленинградских партийных и комсомольских организаций. Однако ему требовалось прежде всего приучить подчиненных работать четко и ответственно, и не на словах, а на деле, на собственном примере. Таков был стиль его работы. Не случайно округа, где он командовал, быстро становились одними из лучших в Красной Армии.
...Вряд ли случайно Шапошников возглавил ответственный Ленинградский военный округ вскоре после убийства С.М. Кирова — близкого друга Сталина и бескомпромиссного сторонника его генеральной линии. Хотя преступление на первый взгляд было совершено из ревности, ряд фактов свидетельствовал о странных просчетах службы охраны, связей убийцы с германским консульством, существовании в стране тайных организаций, имеющих целью свергнуть существующий режим. Распространились слухи об антисоветском перевороте в Москве. Арестовали сторонников Зиновьева, а затем его самого и Каменева. Затем последовали аресты и высылка оппозиционеров.
По некоторым данным, Сталину в январе 1935 года одно из доверенных ему лиц (неустановленное или засекреченное до сих пор) сообщило о существовании заговора с целью отстранения от власти его вместе с ближайшими соратниками. В марте заведующий Промышленным отделом ЦК Н.И. Ежов возглавил отдел руководящих партийных органов (ОРПО), а его заместителем стал Г.М. Маленков.
В апреле сняли с должности коменданта Московского Кремля Р.А. Петерсона, бывшего начальника поезда Троцкого.
В сентябре был понижен в должности командующий Московским военным округом А.И. Корк. На закрытом процессе приговорили к расстрелу четырех человек, обвиненных в подготовке теракта на Красной площади 7 ноября.
В январе 1936 года было арестовано более ста троцкистов, а также некоторые военные, в частности из Московского округа. В марте ряд руководителей РККА предложили отправить в отставку К.Е. Ворошилова. В мае была сорвана попытка покушения на Сталина во время парада и демонстрации на Красной площади. На праздничном обеде в присутствии Сталина с нападками на наркома обороны выступили Гамарник, Якир и Тухачевский. Последний на следующий день отказался от своих обвинений.
Промышленность и сельское хозяйство в СССР продолжали ускоренно развиваться, улучшалась жизнь народа. А в руководящих партийных, хозяйственных, военных округах, в системе госбезопасности исподволь шло брожение, грозившее взорваться, подобно вулкану. Об этом свидетельствовали новые оперативные данные. Так, арестованный ответственный работник Наркомвнешторга Э.С. Голь-цман дал показания, ошеломившие Политбюро. Оказывается, в 1932 году все крупные оппозиционеры объединились в антисталинский блок, наладивший связи с Троцким.
В связи с показаниями обвиняемого по делу «объединенного троцкистеко-зиновьевского блока» И.И. Дрейцера был арестован заместитель Шапошникова В.М. Примаков. Начались репрессии среди высшего командного состава РККА... А в декабре была принята Конституция СССР (Сталинская). Немногим позже на это событие восторженно отозвался И. Мандельштам:
248
Да, сдвиги проходили нешуточные и для очень многих (в том числе — и для поэта) трагические.
Вспомним, как по делу «Весна» Тухачевский, на которого были прямые показания, уцелел. Конечно, не случайно. Более того — пошел на повышение. Нет серьезных оснований сомневаться, что в этом деле он должен был стать обвиняемым, но доказал свою преданность Сталину. (Для этого наиболее надежный путь — выдать сообщников.)
Когда прокатился в 1937—1938 годах вал репрессий среди военачальников, среди самых «подозрительных», на которых имелись компрометирующие материалы, были Шапошников и Будённый. Например, на них как заговорщиков доносила О. Зайончковская. На Шапошникова как соучастника дал показания арестованный Примаков. И Тухачевский на допросах называл среди прочих участников антисталинского заговора Шапошникова. Положим, Михаил Николаевич мог это сделать из мести, сводя давние счеты со своим строгим критиком. Ну а все остальные? Им-то зачем было наговаривать на Шапошникова?
Со времен хрущевских скоропостижных реабилитаций (когда почему-то многие важнейшие документы пропали, были уничтожены или засекречены заново) в массовое сознание внедрялось, будто маньяк Сталин уничтожал высокопоставленных советских деятелей ради укрепления своей деспотической власти. Но зачем же тогда вносить смятение и разброд в правящую элиту, да еще и репрессировать честных талантливых людей? Этим только подрубишь опоры своей власти, возбудишь всеобщую ненависть и разделишь судьбу Нерона и многих других тиранов.
Конечно, возможен и другой вариант (и он, пожалуй, частично реализовался). Враги Сталина специально старались подорвать его авторитет и лишить верных соратников, создавая систему лживых обвинений. Однако и тут не все так просто. Те, кто так поступал, рисковали своей жизнью. В ряде случаев, когда обман раскрывался, виновных расстреливали. Как известно, многие «чекисты» жестоко поплатились за свои деяния.
Судите сами, зачем было следователям «выбивать» показания на тех или иных крупных государственных деятелей? Ведь за свои злоупотребления можно было ответить по всей строгости закона. Правда, при Ежове госбезопасность начала претендовать едва ли не на всю полноту власти в стране. Но тогда доносы на Тухачевского должны были бы привести к его аресту. Почему этого не произошло?
Значит, во-первых, не хватали всех, на кого поступали доносы, без более или менее серьезных проверок и консультаций. Во-вторых, наверняка за Шапошникова заступился Сталин. Он-то знал, что Борис Михайлович действительно общался с заговорщиками, был знаком с их некоторыми планами.
На этот раз у Сталина были полученные от разных тайных агентов, в том числе из Парижа и Берлина, неопровержимые данные о связях Тухачевского с германским генеральным штабом, с ним сотрудничающими руководителями РОВС, а также с заговорщиками в СССР. Правда, многие из тех, кого так называли, обвиняя в контрреволюционной деятельности, не проявляли активности, а только вели «подрывные» разговоры, выжидая удобной ситуации для переворота, или не донесли на тех своих знакомых, которые действительно собирались свергнуть Генерального секретаря ВКП(б) и совершить государственный переворот...
Итак, в январе 1937 года Б.М. Шапошникова избрали депутатом Верховного Совета СССР первого созыва. В мае он стал начальником Генерального штаба РККА, заместителем Народного комиссара обороны СССР, членом ЦИК. Его наградили орденом Красной Звезды и ввели в состав Главного Военного Совета РККА.
...Можно объяснять столь быстрое возвышение стремительным падением Тухачевского (принцип качелей), уничтожением в результате репрессий большинства крупнейших военачальников. Какой-нибудь очередной писака, уже под именем Кутузова, а не Суворова, может выдвинуть версию о коварнейшем карьеристе Б.М. Шапошникове, расчистившем себе путь к вершинам власти в результате гнусных наветов на кристально чистых и необычайно талантливых советских полководцев. Более того, не исключен и крутой сюжет о том, как ради своей цели он подговорил маршалов и командармов устроить заговор против Сталина, а там их всех и выдал!
Если всерьез, то действительно такая версия карьерного подъема Бориса Михайловича Шапошникова более правдоподобна, чем идея об убийстве Кирова по приказу Сталина или о массовых репрессиях в СССР, учиненных маньяком генсеком. Пока есть богатые и власть имущие заказчики политизированной лжи, ее изготовители и телетолпа потребителей, подобные информационные нечистоты будут отравлять духовную среду, тиражироваться в массовых масштабах и деформировать сознание миллионов.
Этот год стал за два последние десятилетия нарицательным. Официальная пропаганда у нас и за рубежом преподносит его как апогей кровавого сталинского террора, обрушившегося на советский народ.
Увы, лжецы имеют возможность выстраивать упрощенные версии, предельно приспособленные к восприятию обывателем. Подбираются нужные факты, замалчиваются противоречия, упрощаются схемы. Эти операции в наше время проводятся без особых трудов. Существуют специальные психотехнологии, помогающие эффективно обрабатывать массовое сознание.
Поиски правды-истины требуют предельного внимания, отрешения от субъективных мнений и личных пристрастий, осмысления всего комплекса фактов (обычно — противоречивых), логического анализа, умения мыслить самостоятельно.
В народной памяти ничего кошмарного и рокового не было свя -зано с 1937 годом. Напротив, вторая половина 30-х годов для советского народа (исключая руководящие круги) представлялась временем больших успехов, улучшения жизненного уровня, веры в лучшее будущее. Например, в проникнутой антисоветским духом «Хронике человечества» Бодо Харенберга (1996) события в СССР 1937 года описаны так:
«В Москве состоялся второй процесс по делу “параллельного антисоветского троцкистского центра”. На основании сфабрикованного обвинения в организации саботажа и диверсий 13 обвиняемых (из 17) приговорены к смертной казни...
Начала работу первая советская дрейфующая исследовательская станция Северный полюс...
Опубликовано сообщение о вынесении смертного приговора маршалу Советского Союза М.Н. Тухачевскому и группе других военачальников, обвиненных в шпионаже и предательстве...
Советские летчики совершили беспосадочные перелеты из Москвы в США...
Открыт судоходный канал Москва—Волга, построенный в основном заключенными...
Состоялись выборы в Верховный Совет СССР».
Кстати, упомянутому каналу была посвящена прекрасная комедия «Волга-Волга». Среди строителей канала было много заключенных, преимущественно уголовников. В те годы с ними встречались
251
писатели (в их числе М. Горький) и журналисты, да и сами заключенные писали о том, что они рады предоставленной возможности трудиться.
Кому-то такие слова покажутся лживыми. Но и позже, уже после смерти Сталина и «развенчании» культа его личности, не было никаких серьезных свидетельств очевидцев и участников стройки, жаловавшихся на каторжный труд. И понятно: неужели лучше гнить в тюремных камерах, чем трудиться? Только ворам в законе это казалось делом, недостойным настоящего «урки».
Мне довелось встречаться с двумя замечательными людьми, трудившимися тогда на канале: другом В.И. Вернадского геологом и географом, профессором Ленинградского университета Б.Л. Лич-ковым и академиком Белорусской АН Г.И. Гарецким. Они были осуждены в 1934 году как националисты (русский и белорусский). Ни о каких ужасах того времени они мне в доверительных беседах не говорили. Это, конечно, частность, но показательная. Обширная переписка тех лет Личкова с Вернадским (у меня хранятся две толстенные папки) доказывает, что у политического заключенного условия жизни и работы были совсем не каторжные. Это, конечно же, не оправдывает тех, кто осуждал невиновных. Но значительная часть таких карателей, осуществлявших репрессии против русских интеллигентов и лояльных бывших царских офицеров, поплатилась за это именно в 1937 и 1938 годах (а с ними и многие доносчики).
Вот что записал в своем дневнике 7 июля 1937 года великий русский ученый-мыслитель В.И. Вернадский: «Вчера впервые получил более точные сведения, которым можно верить, о закрытом заседании судебного процесса (по делу Тухачевского. —
...Обратимся к свидетельству известного немецкого писателя Лиона Фейхтвангера (еврея по национальности). Книга его называется «Москва. 1937» с подзаголовком «Отчет о поездке для моих друзей». Она была издана сначала в Амстердаме и почти одновременно — в Москве. Мы обращаемся к ней, потому что объективно, вне своего замысла, автор будто предугадал, что ровно через полве-
ка Москва 1987 года станет в значительной мере антиподом той, которая была в 1937, и миллионы обывателей с ужасом будут говорить о чудовищном терроре, царившем в стране полвека назад, и будут мириться с любыми деяниями своих бездарных и продажных правителей, лишь бы не повторился кошмар 1937-го.
Тогда через 4 года грянула самая разрушительная и кровавая война в истории человечества. Советский Союз в ней победил, умножив число дружественных социалистических государств. А через 4 года после 1987-го без явной войны СССР — вторая сверхдержава мира — был расчленен на куски, его население оказалось в экономическом и культурном провале, а русские стали вымирать.
В чем же дело? Прежде всего в том, какими курсами шел Советский Союз в 1937 и 1987 годах. В 1937 году — сталинская генеральная линия на всемерное укрепление государства и улучшение жизни народа. В 1987 году — антисталинская линия на ослабление государства, власть номенклатуры и торгово-криминального капитала.
«То, что акты вредительства были, — признавал Фейхтвангер, — не подлежит никакому сомнению. Многие, стоявшие раньше у власти — офицеры, промышленники, кулаки, — сумели окопаться на серьезных участках и занялись вредительством... Постепенно, однако, население охватил настоящий психоз вредительства (точнее, борьбы с вредителями. —
Да, крупные кампании по борьбе с «врагами народа» (понятие, введенное, кажется, еще во времена императора Нерона) слишком часто — в разные времена и у различных народов — переходят в настоящие массовые психозы, омрачающие духовную жизнь общества. Так проявляется пресловутое «стадное мышление», свойственное крупным коллективам. Так было, так есть, так будет. Вопрос — с какими целями, ради чего (или кого) используется эта особенность духовного бытия общества.
По свидетельству Фейхтвангера, единство взглядов подавляющего большинства населения СССР сводилось к «трем пунктам», а именно: к общности мнений по вопросу об основных принципах коммунизма, к всеобщей любви к Советскому Союзу и разделяемой всеми уверенности, что и в недалеком будущем Советский Союз станет самой счастливой и самой сильной страной в мире.
Таким образом, прежде всего, господствует единое мнение насчет того, что лучше, когда средства производства являются не частной собственностью, а всенародным достоянием. <...>
253
Мне нравится наивное патриотическое тщеславие советских людей, — продолжал Фейхтвангер. — Молодой народ ценой неслыханных жертв создал нечто очень великое, и вот он стоит перед своим творением, сам еще не совсем веря в него, радуется достигнутому».
Тут, безусловно, можно посетовать на ущемление свободы личности, мнений и убеждений. Для интеллектуала особенно важно высказать свою точку зрения. Индивидуализм — вот знамя, под которым собираются массы интеллектуалов, каждый из которых стремится отстоять свое мнение. Такая позиция оправдана тем, что именно единицы, а не массы делают великие научные открытия, создают выдающиеся произведения литературы и искусства, изобретают. Творчество — явление индивидуальное. (Хотя слишком многие работники умственного труда бывают бездарны и глупы.)
Однако понятие «генеральная линия» подразумевает не одиночек, а все общество как единое целое, все народное хозяйство, а не мелкие частные артели.
«В чем состоит генеральная линия партии? — спрашивает индивидуалист Фейхтвангер. И отвечает: — В том, что при проведении всех мероприятий она исходит из убеждения, что построение социализма в Советском Союзе на основных участках успешно завершено и что о поражении в грядущей войне не может быть и речи... Если сомнения в правильности генеральной линии еще имели какой-то смысл приблизительно до середины 1935 года, то после середины 1936 года они с такой очевидностью опровергнуты возрастающим процветанием страны и мощью Красной Армии, что “консенсус омниум” (всеобщее признание) этого пункта равносильно всеобщему признанию здравого смысла».
Патриотизм советских людей, как отметил Фейхтвангер, имеет крепкий фундамент: «Там жизнь человека с каждым днем явно улучшается, повышается не только количество получаемых им рублей, но и покупательная сила этого рубля. Средняя реальная заработная плата советского рабочего в 1936 году поднялась по сравнению с 1929 годом на 278 процентов, и у советского гражданина есть уверенность в том, что линия развития в течение еще многих лет будет идти вверх (не только потому, что золотые резервы Германской империи уменьшились до 5 млн фунтов, а резервы Советского Союза увеличились до 1400 млн фунтов). Гораздо легче быть патриотом, когда этот патриот получает больше пушек, но вовсе не получает масла».
Кстати, писатель раскрывает причины агрессивной политики гитлеровской Германии и миролюбивой политики сталинского СССР.
254
Как всякое хищное капиталистическое государство, Германия должна была все больше захватывать «добычи» извне. В ту пору это происходило путем вооруженного захвата территорий. (В наши времена агрессивность проявляется преимущественно в экономическом и экологическом аспектах, а представляют ее более других — США.) Советский Союз был державой «самодостаточной», основой его процветания и залогом благополучия граждан были труд, знания и природные ресурсы.
Говоря о культуре в СССР времен 1937 года, Фейхтвангер отметил необычайный для Запада интерес советских людей к литературе, театру, кино. Тиражи писателей-классиков были в десятки раз больше, чем в странах Запада. Но в то же время цензура пресекала даже слабые намеки на недовольство советской властью. Почему? «Тебе отвечают: что Советскому Союзу угрожает предстоящая в недалеком будущем война и нельзя медлить с моральным вооружением».
Но, может быть, свобода высказывать свое мнение, пусть даже антинародное, важнее «морального вооружения»? Исповедующему культ собственной личности такая видимость свободы слова важней, чем общенародные интересы. Ему невдомек, что такая свобода показать «кукиш в кармане» прежалкое подобие «разномыслия», предоставленное хитрым хозяином своему слуге.
Фейхтвангер совершенно верно отметил: «Никогда Советскому Союзу не удалось бы достичь того, чего он достиг, если бы он допустил у себя парламентскую демократию западноевропейского толка. Никогда при неограниченной свободе ругани не было бы возможности построить социализм. Никогда правительство, постоянно подвергающееся нападкам со стороны парламента и печати и зависящее от исхода выборов, не смогло бы заставить население взять на себя тяготы, благодаря которым только и было возможно проведение этого строительства. Руководители Советского Союза, оказавшись перед альтернативой, предлагающей им либо тратить весьма значительную часть своих сил на отражение бессмысленных и злобных нападок, либо бросить все силы на завершение строительства, высказались за ограничение свободы ругани».
Демократия, по определению, — власть народа, трудящихся, большинства населения. Демагогия — болтовня, имитация демократии при господстве имущих капиталы. Демагогия позволяет устанавливать диктатуру богатых. В этом на собственном печальном и позорном опыте убедились бывшие граждане канувшего в прошлое СССР.
255
Приехав с Запада в Москву, Лион Фейхтвангер написал: «Когда из этой гнетущей атмосферы изолгавшейся демократии и лицемерной гуманности попадаешь в чистый воздух Советского Союза, дышать становится легко».
Но как же тогда великая могучая держава рухнула и ее духовную атмосферу пронизали миазмы лжи, лицемерия, демагогии, алчности, предательства, эгоизма?
Частично ответ на этот вопрос содержит та же книжка «Москва. 1937». Там упоминаются две закономерности: «У более высокооплачиваемых рабочих, крестьян и служащих развивается известное мелкобуржуазное мышление, весьма отличное от пролетарского героизма...» И еще: «Общность мнений приведет к известному нивелированию личности, так что к концу осуществления социализма Советский Союз превратился в не что иное, как гигантское государство, состоящее сплошь из посредственностей и мелких буржуа».
Справедливости ради отметим, что аналогичную мысль — для исторических эпох вообще — высказывали задолго до этого. Так, русский философ и анархист М.А. Бакунин отмечал: «Но героические времена скоро проходят, наступают за ними времена прозаического пользования и наслаждения, когда привилегия, являясь в своем настоящем виде, порождает эгоизм, трусость, подлость и глупость. Сословная сила обращается мало-помалу в дряхлость, в разврат и бессилие».
Так произошло с привилегированной прослойкой в СССР уже через десятилетие после великой победы в войне. Так было и раньше, в 1930-е годы, и это отчасти объясняет причину репрессий, направленных главным образом против тогдашних «сливок общества». В стране могла осуществиться буржуазная контрреволюция. Но она была подавлена в зародыше. Массовых выступлений против существовавшего строя и генеральной линии партии не произошло.
А через полвека после 1937 года буржуазная контрреволюция началась с мощной идеологической подготовки и успешно завершилась в правление Ельцина. Именно тогда «привилегия, являясь в настоящем виде», породила «эгоизм, трусость, подлость и глупость».
Такова беда всей технической цивилизации. Развитие и расцвет СССР показали в сжатом виде те гигантские возможности, которые сопряжены с народовластием и коллективизмом. Но героический подъем сменился застоем и духовным обнищанием, прямо пропорциональным материальному обогащению. И общество перешло в стадию разложения. Если 1937 год был героическим и трагичес-
256
ким, то 1987-й стал обывательским и позорным в истории нашей страны, нашего народа, нашей культуры.
Есть одно очень важное обстоятельство, которое обходят почти все, кто пишет о борьбе за власть Сталина. Будто он только и был занят тем, что укреплял всеми средствами свою власть. Это не так. Страна и мир жили совсем иными интересами, свершались знаменательные события во внешнеполитической, экономической, культурной областях. Все это было сферой главных интересов и забот Сталина.
В теме «заговора военных» приходится лишь вскользь упоминать об особенностях личности и карьеры того или иного советского маршала и генерала. Многие из них своим положением и невероятно быстрым взлетом по служебной лестнице — буквально через три-пять ступенек — обязаны были чаще всего сумятице Гражданской войны и своему политическому чутью и происхождению, умению выпятить свои достоинства и достижения.
Они вряд ли смогли бы противостоять немецким командирам в Отечественную войну, потому что в большинстве своем не имели не только высшего военного образования (чего не было у таких прославленных полководцев, как Жуков и Рокоссовский), но и достойного практического опыта. Один из них, И.П. Уборевич, побывавший на маневрах в Германии, писал в отчете от 13 января 1929 года:
«Немецкие специалисты, в том числе и военного дела, стоят неизмеримо выше нас. Мне кажется, что мы должны покупать этих специалистов, привлекать умело к себе, чтобы поскорее догнать в том, в чем мы отстаем. Я не думаю, чтобы немецкие специалисты оказались бы хуже политически или более опасными, чем наши русские специалисты». Суждение более или менее справедливое в первой своей части, но очень сомнительное или даже ложное — в завершении.
И претензии Тухачевского на роль «красного Бонапарта» были смехотворны. Ведь настоящий Бонапарт несколько лет тянул лямку в провинциальном гарнизоне, познал военную службу изнутри, досконально. Попутно написал несколько работ по математике и баллистике, очень много читал. А Михаил Николаевич попал прямо из военного училища в окопы Первой мировой войны; участвуя в боевых действиях всего несколько месяцев, оказался в плену. Зато потом хвастал, будто получил чуть ли не все боевые ордена Российской империи. Он умел выслуживаться перед начальством и приобретать высоких покровителей — вот секрет его карьеры.
257
Однако наиболее полное представление об этих людях оказалось ошеломляющим, когда через полвека были открыты (лишь частично) материалы их процесса. Обвиняемые признавались потрясающе, неправдоподобно быстро! «До сих пор не содержится ответа, — пишет В.З. Роговин, — на многие законные вопросы, возникающие при анализе дела генералов. Я имею в виду прежде всего вопрос о причинах признаний подсудимых и написания ими перед судом рабских писем Сталину. В большинстве исторических работ, посвященных делу Тухачевского, эти признания объясняются исключительно применением физических пыток. Однако такое объяснение представляется несостоятельным по целому ряду причин».
Он перечисляет эти причины. От профессиональных военных, находящихся в расцвете сил, «следовало ожидать значительно большей стойкости, чем, например, от Зиновьева и Бухарина». (Можно припомнить Радека, который около двух месяцев изводил следователей.) Известно много случаев, когда даже самые жестокие пытки не могли вырвать у подследственных лживые признания. А тут еще не только признавали свою вину, но и выдавали реальных или мнимых (как некоторые считают) соучастников.
Находясь под следствием, Тухачевский написал обширную докладную записку, посвященную возможной будущей войне. Если у него достало физических и моральных сил для такого сочинения, то почему он перед следователями оказался таким слабым и робким, что по их указке давал ложные показания на себя и на своих друзей и знакомых?
Трудно считать всех, кто давал признательные показания, такими жалкими и подлейшими доносителями на ни в чем не повинных людей. С одной стороны, некоторые заговорщики, не потерявшие еще окончательно совесть, узнав, что их заговор раскрыт, с некоторым даже облегчением могли давать показания, подсознательно чувствуя, что их заговор преступный. С другой стороны, многие антисталинисты (военные и гражданские лица) были из числа «раскаявшихся», притворно отказавшихся от своих оппозиционных убеждений. В действительности, они продолжали скрыто противостоять сталинскому курсу. Такая двурушническая позиция тоже не способствовала крепости их духа.
Они понимали, что правда и народ не на их стороне, что действительно замышлялось преступное деяние. Но главное — это предъявляемые им документы, свидетельства, показания арестованных ранее, донесения секретных агентов. Получалось, что след-
258
ствию почти все уже известно. Тухачевский, Гамарник, Якир уже заранее ощущали, а затем и ясно понимали, что они находятся на подозрении, за ними наблюдают и могут в скором времени арестовать. Такое состояние неопределенности, постоянной угрозы деморализует человека, подавляет его психику.
...В середине января 1937 года Сталин получил от корреспондента «Правды» А. Климова письмо, в котором со ссылкой на достоверные источники в Германии тот сообщал о связи немецких правящих кругов с руководством Красной Армии и лично Тухачевским. Сходные сведения были получены и от генерала Скоблина («Фермера») из Парижа. В послании упоминались циркулировавшие в белоэмигрантских кругах слухи о том, что в СССР готовится военный переворот. В апреле 1937 года начальник Главного управления РККА комкор С. Урицкий доложил Сталину и Ворошилову, что в Берлине поговаривают об оппозиции советскому руководству среди высшего комсостава Красной Армии.
На Тухачевского скопилось много компромата. Кольцо вокруг него стало сжиматься. Он начал чересчур «баловаться» коньячком, чего раньше за ним не водилось. Сестре высказал сожаление, что не стал в юности музыкантом (как известно, он неплохо играл на скрипке и даже сам мастерил эти музыкальные инструменты).
Только 11 мая нарком обороны К.Е. Ворошилов подписал приказ о смещении Тухачевского и Якира. В ночь на 14 мая был арестован командарм 2-го ранга А.И. Корк. Уже через день после ареста он написал два заявления Ежову. Первое — о намерении произвести переворот в Кремле. Второе — о штабе переворота во главе с Тухачевским, Путной и Корком. По его словам, в заговорщическую организацию его вовлек Енукидзе, а «основная задача группы состояла в проведении переворота в Кремле».
Сравнительно долго, около месяца, не давали признательных показаний работники НКВД Гай и Прокофьев (им, безусловно, требовались особая осторожность и предусмотрительность), но все-таки они сообщили о преступных связях своего шефа Ягоды с Тухачевским. Тогда же Волович показал на Тухачевского как на участника заговора, обеспечивавшего поддержку заговорщиков воинскими частями.
Арестованный 6 мая комбриг запаса М.Е. Медведев (исключенный из партии за разбазаривание средств) через день заявил о своем участии в заговорщической организации, «возглавляемой заместителем командующего войсками Московского военного округа Б.М. Фельдманом».
?,59
Если Корк поспешил признаться в заговоре и назвал своих подельников, то хитроумный Ягода стал давать показания на Енукид-зе, Тухачевского, Корка и Петерсона примерно через полтора месяца после ареста. А вот заместитель командующего МВО Б.М. Фельдман, арестованный 15 мая, уже на четвертый день признался и начал выдавать соучастников.
22 мая были арестованы Тухачевский и Эйдеман. Через три дня заключенный № 94 внутренней тюрьмы НКВД подписал признательные показания о руководстве заговором с целью государственного переворота. Этим № 94 был Тухачевский.
Вряд ли надо доказывать, что арестованные маршалы и генералы не были ни иностранными шпионами, ни диверсантами-вреди-телями. Для их амбиции это было бы чересчур мелко. Даже сотрудничая с представителями других государств, главным образом Германии, они сохраняли надежды стать во главе СССР и его вооруженных сил.
Якир сразу же после очной ставки с арестованным ранее Корком, как сообщили в 1989 году «Известия» ЦК КПСС: «Написал заявление Ежову, в котором признал себя участником заговора и что в заговор его вовлек Тухачевский в 1933 году. Уборевич, категорически отрицавший свое участие в шпионаже и вредительстве, показал, что заговор возник в 1934 году и тогда же его вовлек в заговор Тухачевский».
В недавно вышедшей книге Н.А. Зеньковича «Маршалы и генсеки» опубликованы показания Тухачевского, написанные им во внутренней тюрьме НКВД. По словам маршала, переворот первоначально планировался на декабрь 1934 года. Его пришлось отложить из-за покушения на Кирова; поднялась волна народного негодования, и эта реакция вызвала у заговорщиков опасения. (По-видимо-му, сказалось и то, что была усилена охрана руководителей государства.)
В.М. Молотов утверждал, что попытки произвести государственный переворот (покушение на Сталина?) были и в 1935-м, и в 1936 году. Есть версия о попытке переворота 1 мая 1937 года. Во всяком случае, в тот день было отмечено, что на поясе наркома обороны Ворошилова был револьвер в кобуре, чего никогда не наблюдалось ни раньше, ни позже. Известно, что нарком был отличным стрелком.
Глава 7
НАЧАЛО ВТОРОЙ МИРОВОЙ
Марина Цветаева, 1939
«Ныне так же, как в 1914 году, мы находимся на пороге грядущих войн, и нам предстоит пережить еще не одну, может быть, конвульсию империализма, пока о нем не будут говорить лишь одни историки, как о существовавшей когда-то системе общественных отношений».
С той поры, когда Шапошников так написал, минуло десятилетие. Только осенью 1939 года он отчетливо осознал, что война для нас начнется скоро, очень скоро. События в мире явно указывали на это. Опасность подступала к границам Советского Союза и на Дальнем Востоке, и со стороны Западной Европы. Самое скверное, что могло произойти, нападение сразу с двух сторон, как говорится, и в хвост и в гриву. Приходилось предвидеть и такой вариант.
Пока еще в Испании шла проверка боеспособности фашистов. А на Дальнем Востоке прозвучали первые выстрелы. 25 марта 1936 года в Приморье вооруженная группа японцев попыталась перейти границу. Получив отпор, они отступили. Но вскоре усиленный отряд вновь вторгся на нашу территорию, заняв высоту Безымянную. Разведка боем продолжилась в конце ноября в районе озе-
261
ра Ханко. Как будто враг нащупывал не только слабые места в нашей обороне, но и прикидывал, в какое время года выгоднее начать войну.
Сталин поставил перед Генеральным штабом задачу: разработать план усиленных оборонительных и наступательных действий против японских оккупантов в Приморском крае. На любую провокацию японцев надо было отвечать решительно, быстро и сокрушительно. Это должен быть для них жестокий урок.
Нам нужна нейтральная Япония, указывал вождь. А это возможно только в одном случае: если японцы будут нас опасаться. Если они будут знать, что получат решительный отпор.
Оккупация части Китая и Маньчжурии поставила перед ними нелегкую проблему: надо ли продолжать активные действия в этом регионе, стремясь захватить часть советского Приморья и Монголию, или бросить силы на завоевание Юго-Восточной Азии.
Китай слишком крупная «добыча», быстро оккупировать его невозможно, а удержать в подчинении еще трудней. Но японцы могут попытаться проверить нашу обороноспособность. С прицелом на будущее.
Когда Ворошилов и Шапошников были в очередной раз на приеме у Сталина, он поставил четкую задачу:
— Нам нужен мир, хотя бы еще на три-четыре года. Мир и с Германией, и с Японией. Но со слабыми мир не заключают. Слабых бьют. Вот и мы должны побить японских оккупантов, если они сунутся на нашу территорию. Задача Генштаба подготовить план активной обороны и сокрушительного ответного удара.
Сталин и Шапошников неплохо знали друг друга, имели сходные взгляды на внешнеполитическую ситуацию. Борис Михайлович давно заметил, что Сталину нравится быть проницательным и предусмотрительным руководителем, ненавязчиво демонстрирующим собеседникам свою осведомленность и сообразительность, умение выделить главное звено в цепи рассуждений. В сущности, он и был именно таким, и это ему нравилось, он не возражал, чтобы и другие понимали и признавали его достоинства.
Когда-то при Александре II графа Лорис-Меликова называли «бархатным диктатором». Теперь другой выходец с Кавказа в полной мере стал (лучше не скажешь) бархатным диктатором, мягко по форме, но жестко по сути проводящим свою государственную политику.
Казалось бы, их разговоры, когда оба хорошо знали друг друга и, в сущности, не открывали для себя ничего нового, были излиш-
262
ней тратой времени. Достаточно Сталину определить задачу Генштаба, а Шапошникову принять ее к выполнению. И все-таки смысл в таком общении был. Полезно лишний раз убедиться в полном взаимопонимании. Они постоянно сверяли свои суждения, как перед началом наступления командиры сверяют свои часы. Механизм принятия решений и выполнения заданий должен действовать безотказно, без малейших сбоев.
Но в этом была и немалая опасность. В отличие от механизма, действующего по такой программе, в политике, так же как на войне, необходима немалая гибкость, способность выбирать стратегию, исходя из возможного ответа противника и общей изменчивой обстановки. Надо предусмотреть разные варианты, задавать себе и другим неожиданные вопросы, а не просто поддакивать, подпевать в унисон. Умение сомневаться в своих решениях, пока они не приняты к выполнению, — совершенно необходимое достоинство как государственного, так и военного руководителя.
Но, помимо всего прочего, Сталину и Шапошникову нравилось понимать друг друга, можно сказать, с полуслова. По этой причине почти все предложения Шапошникова вождь утверждал. Так получилось и в этот раз. Было решено с 1 июля 1938 года в связи с угрозой нападения Японии на СССР преобразовать Особую Краснознаменную Дальневосточную армию в Дальневосточный Краснознаменный фронт под командованием маршала Советского Союза Василия Константиновича Блюхера.
Своевременность таких мер и указаний Блюхеру по организации обороны и контрударов подтвердилась очень быстро. 29 июля вновь прогремели выстрелы у озера Хасан. Это уже была не разведка боем, как раньше, а начало хорошо подготовленной масштабной операции.
Генштаб предполагал наступление противника на данном, наиболее благоприятном для этого участке. Всего в пяти километрах от границы, почти вдоль нее проходила японская железнодорожная линия. Это позволяло оперативно подвозить резервы, подкрепления. Правда, через реку Тумень-Ула (или Тумыньцзян) у них только две паромные переправы, но есть возможность быстро установить понтон.
Наше западное побережье озера Хасан с высотами Заозерной и Безымянной имело важное стратегическое значение. Окружающая территория — низменная и просматривается с этих высот на большое расстояние. Озеро почти целиком отрезает излучину реки. Японцам есть смысл попытаться «спрямить» границу, чтобы она прохо-
263
дила по озеру. Вряд ли на данный момент у них могли быть далеко идущие планы. Однако захват такого важного плацдарма и его удержание, изменение конфигурации границы стали бы прекрасной прелюдией будущей победоносной войны. Если Красная Армия не сможет противодействовать захвату, значит, целесообразно наращивать здесь силы для более крупного наступления. Не так важен сам по себе клочок чужой территории. Куда важней убедиться, что противник слабее тебя и вынужден признать твое превосходство. Успешное начало — залог дальнейших побед.
С точки зрения обороны у нас, как будто, положение на данном участке незавидное: местность заболоченная, дороги плохие; в сущности, она одна; железнодорожная ветка далеко. Обе сопки находятся в полуокружении у японской стороны, отделены от остальной нашей территории озером с двумя узкими коридорами (на юге, в районе высоты Пулеметная Горка — всего 200 м).
Но все это определяло и простоту предвидения действий противника. Им надо было перерезать оба коридора, занять там оборону и окружить сопки. Примерно так и развертывались предварительно их силы.
Естественно, нам следовало обеспечить прежде всего возможность удара по двум направлениям на вторгшегося врага. Одновременно надо было предусмотреть неожиданный для них маневр: вклиниться на их территорию, угрожая окружить и уничтожить японские части, штурмующие две наши высоты, а также всю их группировку, находящуюся на нашей земле. Для этого на рубеже развертывания советских войск по краям озера Хасан были сосредоточены главным образом мобильные танковые части. В глубине обороны, примерно в 5—6 километрах, находились основные резервы, а также командный пункт фронта.
По предварительным расчетам общий перевес в технике и живой силе был на нашей стороне. Наша авиация имела возможность наносить удары по их войскам. Превосходство в воздухе должно было сыграть важную роль в разгроме врага. И если японцы должны были организовать надежную противовоздушную оборону на переправах через реку, то, следовательно, было разумно атаковать с воздуха места сосредоточения их войск на рубеже развертывания.
В одном Генштаб ошибся: переоценил хитрости японской стратегии. Предполагалось, что они воспользуются паромной переправой выше по течению реки. Там тоже были сосредоточены их войска. Однако они предпочли менее ожидаемый маневр: двину-
?,64
лись на юг, нанося удар непосредственно в район северной окраины озера. Хотя это ничего не изменило радикально. Как поется в песне:
Увы, в жизни было не совсем так, как в песне. 31 июля наши пограничники под напором превосходящих сил противника, неся потери, оставили обе высоты и отошли на север вдоль берега озера. По плану Генштаба, нашим войскам требовалось спешно занять рубежи развертывания, мощными ударами сковать силы противника, не дать закрепиться на занятом плацдарме и окружить его. Однако маршал Блюхер оказался не готовым к активным действиям, а многие войсковые части его фронта — небоеспособными. В результате приграничный конфликт не только продолжился недопустимо долго, до середины августа, но и грозил перейти в полномасштабную войну.
Трудно сказать, что произошло лично с Блюхером (на этот счет были донесения НКВД), но его поведение оказалось, мягко говоря, странным. Первые трое суток он не выходил на связь с народным комиссаром обороны, хотя телеграф работал нормально. А 10 августа без согласования с Москвой Блюхер, по-видимому, не сумев организовать наступление и запаниковав, отдал приказ о призыве в Первую армию 12 возрастов. Хотя еще в мае он сам предложил призвать вдвое меньше граждан. Японцы могли решить, что СССР готов начать войну!
Узнав о приказе Блюхера, Сталин едва сдержал вспышку гнева и, пожалуй, горько пожалел, что всего лишь три года назад согласился присвоить ему звание маршала Советского Союза (позже был и второй орден Ленина). Год спустя новоявленный маршал гордо рапортовал об успешном проведении общевойсковых учений Приморской группы, объявил личному составу благодарность и приказал изучить этот опыт во всех соединениях. Жаль, что сам он не выполнил своего же приказа.
Двое суток удерживали пограничники высоты, прося помощи. Блюхер телеграфировал командующему армией: «Просьбу полковника Федотова об усилении еще одним батальоном немедленно удовлетворить, повторяю, немедленно». Однако подкрепления шли мед-
265
ленно, а батальон не решал поставленной задачи. Федотов, руководивший боем, не сразу понял, что началось крупное наступление противника, поддержанное артиллерийским огнем.
Только утром 6 августа наши части вышли на исходные позиции. К тому времени японцы укрепили оборону. С большим опозданием (да еще и туман задержал вылет) 216 наших бомбардировщиков обрушили свой смертельный груз на позиции противника. Пошли в наступление танки, за ними пехота. Высота Заозерная была взята. Еще три дня продолжались ожесточенные бои. Японцы запросили перемирия.
Мы победили. Но, пожалуй, для японцев это не стало неожиданностью. Они убедились в неповоротливости, слабой организованности частей Красной Армии. Сталин, понимая это, негодовал. Он знал, что некоторые из допрошенных военачальников сообщили: Блюхер вел предосудительные разговоры с Гамарником и Тухачевским. Сталин спросил у Шапошникова, насколько эти сведения правдоподобны. Борис Михайлович ответил отрицательно. Он не замечал, чтобы у Блюхера были доверительные отношения с теми двумя. Сталин приказал Ежову прекратить разрабатывать сомнительное дело маршала Блюхера.
Другое обстоятельство, усугублявшее вину маршала, было связано с бегством к японцам начальника Дальневосточного управления НКВД Генриха Самойловича Люшкова. Произошло это — не странное ли совпадение — за полтора месяца до японского вторжения. Можно предположить, они получили от Люшкова совершенно секретные материалы не только о нашей шпионской сети в Маньчжурии, но и о состоянии Красной Армии.
Правда, Люшков подчинялся непосредственно Ежову. Но именно это обстоятельство вынуждало Ежова сваливать всю вину на Блюхера (чтобы обезопасить себя) и утверждать, что был сговор маршала и Люшкова. Шапошникова такая версия не убедила. Сталин сделал вид, что не исключает ее. Он сказал Ворошилову, предпочитавшему отмалчиваться, и Шапошникову, кратко изложив свою точку зрения на случившееся:
— Мы хорошо знали того Блюхера, который доказал свою воинскую доблесть на Перекопе и на Урале, на КВЖД и в Китае. Но мы упустили из виду, что люди имеют свойство меняться. Оказалось, что мы плохо знаем того Блюхера, который по какой-то причине бездарно руководил Дальневосточным Краснознаменным фронтом в период боевых действий. Тут Борис Михайлович говорил о якобы растерянности Блюхера. Трудно в это поверить. Три
266
дня он не отвечал наркому обороны. Разве это растерянность? Это не барышня-курсистка, а человек, доказавший свою воинскую доблесть. Почему он не согласовал с наркомом обороны свой провокационный, подчеркиваю, провокационный приказ о мобилизации? Почему перед японским наступлением к ним перебежал предатель Люшков?
Это был человек Ягоды, и он общался неоднократно с Блюхером. Нет, уважаемый Борис Михайлович, это непохоже на растерянность Блюхера, а очень похоже на попытки развязать войну с Японией. Ту войну, о которой мечтают наши враги на Западе.
Сталин сдерживал раздражение. Прохаживался по кабинету и разжигал трубку. Ворошилова он не спрашивал. Ясно, никаких возражений у наркома обороны нет. Ведь в том, что произошло, есть и его вина. А Ежов может торжествовать: в его руки попадет еще один маршал Советского Союза. НКВД превращается в организацию, стоящую и над партийным, и над военным руководством. Неужели Сталин так доверяет Ежову и его помощникам?
— Пишите приказ об отставке маршала Блюхера, — обратился Сталин к Ворошилову. И добавил, как бы оправдывая дальнейшие более суровые меры относительно Василия Константиновича: — Оказывается, прав был Гамарник, когда говорил мне о перерождении Блюхера. Я не поверил Гамарнику и продолжал доверять Блюхеру. Как теперь выяснилось, он не оправдал моего доверия. Больше того, он стал предателем. — Лицо Сталина потемнело.
Слово «предатель» звучало у него, как приговор к высшей мере. Все, кого Сталин считал предателями, были для него не просто личными, а государственными врагами, которых следует уничтожать беспощадно.
О просчетах и грубых ошибках Блюхера Шапошников знал. Со стороны японцев задействованы были две пехотные дивизии, пехотная и кавалерийская бригады, несколько отдельных танковых частей и пулеметных батальонов, 70 боевых самолетов. В распоряжении Блюхера были значительно более крупные силы, особенно большое превосходство — в самолетах и танках. И если пограничники оборонялись не только героически, но и умело, то о наших регулярных частях этого не скажешь. Героизм и отвага не были поддержаны элементарной подготовкой, материальным обеспечением и оперативным грамотным командованием.
Обо всем этом Шапошников написал в проекте приказа (он вышел за № 0040 от 4 сентября 1938 года за подписью К.Е. Ворошилова). В частности, пришлось признать:
267
«События этих немногих дней обнаружили огромные недочеты в состоянии ДК фронта. Боевая подготовка войск, штабов и командно-начальствующего состава фронта оказалась на низком уровне. Войсковые части были раздерганы и небоеспособны. Основная задача, поставленная Правительством и Главным военным советом войскам ДК фронта — обеспечить на ДВ полную и постоянную мобилизационную готовность войск фронта, — оказалась невыполненной.
Основными недочетами в подготовке и устройстве войск, выявленными боевыми действиями у озера Хасан, являются:
а) Недопустимо преступное (в проекте было «недопустимое») растаскивание из боевых подразделений бойцов на всевозможные посторонние работы;
б) Войска выступили к границе по боевой тревоге совершенно неподготовленными. Неприкосновенный запас оружия и прочего боевого имущества не был заранее расписан и подготовлен для выдачи на руки частям, что вызвало ряд вопиющих безобразий в течение всего периода боевых действий. Начальники управлений Фронта и командиры частей не знали, какое, где и в каком состоянии оружие, боеприпасы и другое боевое снабжение имеются. Во многих случаях целые батареи оказались на фронте без снарядов, запасные стволы к пулеметам не были подогнаны, винтовки выдавались непристрелянными, а многие бойцы и даже одно из стрелковых подразделений 32-й дивизии прибыли на фронт без винтовок и противогазов. Несмотря на громадные запасы вещевого имущества, многие бойцы были посланы в бой в совершенно изношенной обуви, полубосыми, большое количество красноармейцев было без шинелей. Командирам и штабам не хватало карт района боевых действий.
Руководство командующего ДК фронта маршала Блюхера в период боевых действий у озера Хасан было совершенно неудовлетворительным и граничило с пораженчеством.
Т. Блюхер, выехав к месту событий, всячески уклоняется от установления непрерывной связи с Москвой, несмотря на бесконечные вызовы его по прямому проводу народным комиссаром обороны. Целых трое суток при наличии нормально работающей телеграфной связи нельзя было добиться разговора с т. Блюхером.
Оперативная «деятельность» маршала Блюхера была завершена отдачей им 10.08 приказа о призыве в армию 12 возрастов. Этот незаконный акт явился тем непонятней, что Главный военный совет в мае с.г. с участием т. Блюхера и по его же предложению решил
268
призвать в военные на ДВ всего лишь 6 возрастов. Этот приказ т. Блюхера провоцировал японцев на объявление ими своей отмоби-лизации и мог втянуть нас в большую войну с Японией. Приказ был немедленно отменен наркомом.
На основании указаний Главного военного совета приказываю Управление Дальневосточного Красного Знамени фронта расформировать. Маршала т. Блюхера от должности командующего войсками Дальневосточного Краснознаменного фронта отстранить».
22 октября маршал Блюхер был арестован и 9 ноября расстрелян.
После побега Люшкова возникло серьезное опасение, что он выдал японцам не только дислокацию Красной Армии на Дальнем Востоке, но и всю нашу шпионскую сеть в Маньчжурии. И то и другое реализовалось лишь частично. У Сталина были свои собственные надежные источники получения разведданных о намерениях японского руководства. Это подтвердили военные действия в Монголии у реки Халхин-Гол.
И на этот раз Сталин заранее предугадал о возможности крупной военной операции японцев на границе с нашей союзницей. Более того, уточнил, что следует ожидать нападения на востоке Монголии, предложив активно использовать разведку.
Серьезно взглянув на Ворошилова, а затем на Шапошникова, Сталин негромко сказал:
— Если японцы действительно сунутся на территорию дружественной нам Монголии, с которой мы связаны протоколом о взаимопомощи, мы не должны повторить предыдущих ошибок. Ни в коем случае сделать это нельзя. Успех окрылит агрессора, его аппетиты будут расти, и тогда война на Востоке неизбежна. А вы знаете, как собаками травят медведя. Они набрасываются со всех сторон.
— Товарищ Сталин, — сказал Ворошилов, — по имеющимся данным, у нас совместно с монгольскими частями преимущество над противником.
— Воюют, как известно, не только числом, но и уменьем.
— Мы предполагаем создать в нескольких километрах от границы укрепленные районы. Там будет сосредоточена часть наших войск на случай вторжения на территорию Монголии. Они удержат позиции до подхода главных сил, — сказал Шапошников.
— Теперь, когда мы основательно очистили Красную Армию от заговорщиков и предателей, надо на деле доказать, что мы стали сильнее. А то у врагов может сложиться впечатление, что наша армия потеряла самых талантливых военачальников. Так пишет зарубежная, враждебная нам печать. Но если она так пишет, если она сожалеет об этой нашей, как она пишет, потере, значит, мы поступили правильно и своевременно.
Был ли Сталин абсолютно уверен в правильности «чистки» командного состава? Вряд ли. Иначе зачем бы ему ссылаться на буржуазную печать. Совсем недавно расстреляли маршала А.И. Егорова и И.Ф. Федько.
Шапошников не привык всерьез осуждать решения Сталина. Не только потому, что глубоко уважал его. Надо всегда иметь в виду сведения, которыми располагает только Иосиф Виссарионович. Бесспорно, и у него бывают, должны быть ошибки. При тех гигантских делах, которые ему суждено вершить, и ошибки неизбежно будут немалые.
Когда неверное решение принимает командир батальона или роты, то последствия обернутся бедой для его подразделения и соседних частей. Нетрудно компенсировать неудачу на отдельном небольшом участке. Если же крупную ошибку допустит командующий фронтом, может произойти катастрофа, и она скажется на ходе войны в данный период и потребует неимоверного напряжения, чтобы не случилось худшее.
Или другой пример. Планируя крупное наступление, приходится подсчитывать вероятные потери в живой силе и технике. Чем крупней операция и чем сильней противник, тем больше будут потери. Такова очевидность. Можно сетовать на это, возмущаться или скорбеть, но от реальности никуда не денешься.
«Лес рубят — щепки летят», — в тяжелой задумчивости сказал Сталин, подписывая наконец приговор Егорову. Что это значит? Признание необходимости, неизбежности излишних жертв? Но зачем они нужны? Для острастки затаившихся врагов? Или приходится считаться с мнением некоторых своих сторонников? Ведь и Ворошилов, и Мехлис, не говоря уже о Ежове, настаивали на аресте А.И. Егорова.
А ведь Иосиф Виссарионович и Александр Ильич в Гражданскую, что называется, хлебали из одного котелка. Вместе с Ворошиловым они организовали оборону Царицына в 1918-м. На следующий год, ломая упорное сопротивление председателя Реввоенсовета Троцкого, создали Первую конную армию, вдребезги разбившую
кавалерийскую ударную группу Деникина. Оба они могли поплатиться за свои действия, когда руководство Красной Армии, стараясь оправдать провал наступления Тухачевского, обвинило их в неоказании поддержки этому военачальнику, возомнившему себя Наполеоном.
А когда в 1930 году до предела накалилась обстановка не только в деревне, но и в руководстве, из-за раскулачивания, Егоров стоял твердо на стороне Сталина и 6 лет возглавлял Генеральный штаб. Казалось бы, за столь надежного соратника Сталин должен держаться до последней возможности. Неужели это время настало, и ради каких-то непонятных целей пришлось пожертвовать своим сторонником, надежным, отличным военачальником?
2 марта Ворошилов, пригласив Шапошникова для обсуждения ситуации, сложившейся после снятия маршала Егорова с поста командующего Закавказским военным округом, словно между прочим сказал:
— Мне доложили, что прошел слушок, мол, разжаловали Егорова за личные счеты с товарищем Сталиным. Что когда-то в Тбилиси он был штабс-капитаном, Егоров, то есть, он разгонял демонстрацию рабочих под руководством Джугашвили. Чушь полная.
— Безусловно, товарищ Ворошилов.
— А все дело в его жене, этой... — он дал краткую и нелестную характеристику, — этой певичке Цешковской. Он потерял бдительность и выбалтывал ей государственные секреты. А она, и это неопровержимо доказано, была иностранной шпионкой.
Климент Ефремович хотел показать, что не имеет никакого отношения к снятию Егорова. Подготавливал собеседника к последующим более жестоким мерам в отношении опального маршала.
— Остается надеяться, что не все певицы Большого театра сотрудничают с иностранными разведками, — грустно усмехнулся Шапошников, намекая на свою жену.
— Нет, я так не думаю. А он сам согласился с обвинением. Я получил его послание. — Ворошилов открыл ящик и, почти не глядя, достал оттуда двойной листок. — Вот, послушайте: «Тяжело переживаю всю ту обстановку, которая сложилась в отношении меня. Тяжесть переживаний еще более усугубилась, когда узнал об исключительной подлости и измене родине со стороны моей жены, за что я несу величайшую моральную ответственность... Но за собой я не могу признать наличие какой бы то ни было политической связи с врагами». Вот ведь как поворачивает дело. Моральную ответственность признает. А пора уже отвечать по всей строгости
271
закона. Как понимать отсутствие наличия политической связи с врагами? Что не примыкал к другим партиям? Это мы и без того знаем. И разве обязательно самому связываться с врагами народа? Разве не достаточно иметь связи через жену?.. Выбалтывать государственные тайны певичке, как это понимать? Тяжкое преступление, вот как.
Все-таки, судя по всему, Ворошилов был расстроен. Вряд ли он желал зла Егорову. Но и заступаться за него после обвинений со стороны Ежова не пожелал. Егоров был обречен. Только твердое заступничество наркома могло его спасти.
Шапошников слушал внимательно и как будто совершенно безучастно. Ворошилов, по-видимому, хотел услышать слова одобрения. После паузы продолжил:
— Получен оперативный материал о его контактах с военным министром буржуазной Эстонии генералом Ладойнером.
— В данном случае, — уточнил Шапошников, — проходили официальные встречи и переговоры.
— В том-то и дело, что они некоторое время оставались один на один. Прохаживались, например, по комнате и о чем-то говорили. О чем? Никто не слышал. Получается, они что-то хотели скрыть.
— Это лишь версия, на мой взгляд, не более того, насколько мне известно, они до революции служили в одном полку и знали ДРУГ друга.
— Вот это и смущает. У старых знакомых могут появиться новые связи. Я, конечно, на этом не собираюсь настаивать. Но и ручаться за Егорова не намерен. Вы знаете, я его топить не собирался. Но и спасать не буду... не могу, не имею на это оснований.
Как выяснилось, Егоров был включен в расстрельный список, но Сталин его фамилию вычеркнул. Разжалованный маршал оставался в заключении недолго: в феврале 1939 года Сталин не стал возражать против казни. Почему? Остается загадкой. Возможно, из чувства вины и, отчасти, безысходности. Признать ошибкой обвинения, снятие с постов, арест? Но тогда у многих возникнет подозрение, что и другие крупные военачальники были обвинены ложно, что не было никакого заговора и сотрудничества с зарубежными врагами социализма. А ситуация в армейских кругах и без того слишком напряженная.
Предположим, Егоров действительно был полностью на стороне Сталина. Но разве не мог он измениться, побывав в «ежовых рукавицах»? Ведь против высших командиров порой применялись самые жестокие, а то и зверские методы выбивания показаний.
?,7?,
Говорили, комкора 1-го ранга Ивана Федько ввели в кабинет начальника Особого отдела Федорова в полной форме, с наградами (из них, полученные в Гражданскую, 4 ордена Красного Знамени). А оттуда его выволокли через несколько часов без орденов и знаков различия, окровавленного.
Мог ли Федько быть среди затаившихся троцкистов? Трудно в это поверить. Зимой 1918—1919 годов он вывел из-под ударов Деникина остатки 11-й Красной армии, брошенной Троцким на произвол судьбы в продуваемых свирепыми морозными ветрами приволжских степях. Без вины пониженный Троцким до начдива, он прошел всю Гражданскую войну на переднем крае. По рекомендации Сталина был зачислен в Военную академию. Бил басмачей, не ладил с Тухачевским. В январе 1938-го сменил Егорова на посту первого заместителя наркома обороны.
Почему такой человек примкнул к заговорщикам? На него дали показания арестованные командармы Белов, Каширин, Седянин. На очной ставке Федько разоблачил все их наветы. Знал ли об этом Сталин? Наверняка. Почему же он разрешил расстрелять Федько?
Пожалуй, соображения были те же, что и в трагедии Егорова. Ожесточился Сталин. Позволял карать не только явных врагов, но и тех своих сторонников, которые догадывались о заговоре или знали о предосудительных разговорах своих товарищей, но не донесли на них. Недонесение — как преступление.
Оправданна ли такая чрезмерная подозрительность? В нормальной обстановке она недопустима. Честь офицера не позволяет писать доносы, предавать товарищей, доверявших тебе, делившихся с тобой своими соображениями о политической ситуации в стране и мире, о способностях руководителей, о трудностях строительства социализма. Это совершенно ясно. Но можно ли считать нормальной обстановку в России после Гражданской войны? Ни в коем случае. Тем более после того, как в Италии, Германии, а теперь и в Испании к власти пришли фашисты? Великобритания и США подкармливают их, готовя к нападению на СССР. Недобитые белогвардейцы в Париже мечтают о реванше, готовы заключить сделку с дьяволом или, что почти одно и то же, с Гитлером ради свержения советской власти.
Предвоенная обстановка требует не только бдительности, но и предельной сплоченности. Кто способен возглавить страну, партию, армию, народ в этот трудный период и во время войны? Сталин. Нет никого другого столь же авторитетного. Недаром его на Западе называют диктатором, а у нас — вождем.
273
Прав ли Сталин, разрешая казнить не только врагов, но и сомневающихся или даже не слишком ретивых своих сторонников? Надо ли так круто завинчивать гайки? Недолго и резьбу сорвать. Будет потеряно доверие к вождю. А это — разброд и шатания в обществе.
Соображений появляется немало, и сомнения возникают серьезные. Шапошников мог бы изложить их обстоятельно, в различных аспектах, с анализом и выводами. Но какой толк от подобных теоретических изысканий? Кому они нужны? Неужели Сталин будет их читать и обсуждать? Он уже избрал стратегию своих действий. Если не спрашивал ни у кого советов, значит, был уверен в принятом решении.
И кто, кроме него, владеет всеми сведениями в полном объеме: данными внешней и внутренней разведки и контрразведки, донесениями агентов, подчиненных только ему, сообщениями с мест, данными о положении в промышленности и сельском хозяйстве, на транспорте и в войсках, о ситуации в мировой политике и межгосударственных отношениях, о настроениях среди рабочих, крестьян, служащих, партийных деятелей, писателей, ученых.
Возможно, он не всегда успевает продумать отдельные аспекты, учесть текущие изменения, обратить внимание на судьбу того или иного человека. Не дано смертному вникнуть во все происходящее в мире и стране. Только богов наделяли люди такими способностями. Ничего удивительного в том, что вождь совершает отдельные ошибки. В бою командир вынужден порой обрекать целое подразделение на верную гибель — десятки, сотни, а то и тысячи бойцов.
Такова страшная логика войны. Победы не бывают без потерь. За ошибки и оплошности начальства расплачиваются подчиненные ценой собственных жизней. Но где и когда бывало иначе? Лишь те, кто не попадал в отчаянные ситуации, кто сам никогда не рисковал жизнью и не принимал решений, от которых зависит судьба многих людей, только такой верхогляд и пустобай будет задним числом и задним умом осуждать боевого командира, вынужденного ориентироваться в сложнейшей и далеко не всегда ясной обстановке, на ходу, пытаясь многое предугадать, отдавая четкие приказы, не паниковать, верить в свою правоту. Только безответственные говоруны и борзописцы, бумажные полководцы и диванные стратеги готовы давать советы человеку, отвечающему за судьбу государства, двухсот миллионов граждан, за дело всей своей жизни; отвечающему не словами, не оправданиями, а собственной головой.
?,74
Все это прекрасно понимал Шапошников. Он не сомневался в широте кругозора Сталина, в его умении осмысливать колоссальное количество сведений и логически связывать их, делая верные выводы. По конкретным вопросам имело смысл давать ему советы, оспаривать его мнение. Но когда речь идет о выборе стратегии борьбы с внутренними врагами, оппозицией, оставалось лишь одно: отвечать на его вопросы и не пытаться поучать его или высказывать серьезные сомнения в верности принимаемых им решений.
Так проявилось бы недоверие к компетентности, умственным способностям и осведомленности своего начальника. Однако Шапошников был уверен и убедился за двадцать лет: Сталин предельно компетентный, проницательный и осведомленный руководитель. Нет никаких оснований вмешиваться в его планы. Нет смысла обсуждать их. Если ему требуется помощь, совет, подсказка дополнительных вариантов, он сам говорит об этом.
Только время покажет, прав или неправ был Сталин. Это будет самое убедительное доказательство: успех или полный провал социалистического строительства; победа или поражение в будущей войне.
Два самых веских, неопровержимых и взаимно связанных доказательства.
Шапошников не обсуждал стратегических решений Сталина: оставался советником, исполнителем, — не более. Таковы правила государственной службы. Будь на месте руководителя человек другого склада ума и характера, меньших знаний и работоспособности, озабоченный своими личными, а не общими интересами, самодовольный и некомпетентный, непорядочный или трусливый, короче, если бы Шапошников имел основание не доверять своему высшему начальству, то и служить бы ему счел ниже своего достоинства, подлостью и карьеризмом.
Шапошников не сомневался: Егоров и Федько не были врагами советской власти и Сталина. Если они не донесли на товарищей, высказывавших в их присутствии предосудительные мнения о партийном руководстве, то лишь по причине своей порядочности, — быть может, ложно понимаемой. Ведь оказалось, что они более откровенны с недругами Сталина, чем с ним. Для спокойного мирного времени ничего особенного в таком поведении нет. Мало ли какие ведутся разговоры? Главное, нет противозаконных действий.
Но ведь в начале 30-х годов стало ясно: началась жестокая борьба за власть, и армейское начальство играет в ней не последнюю роль. Кто в такой обстановке мог заводить беседы о неправильной
275
линии Политбюро и, значит, Сталина? Только, пожалуй, провокатор или скрытый враг нынешней власти. Если ты не выразил своего возмущения, спокойно выслушал такие высказывания, обещал хранить в тайне услышанное и скрыл от руководителя страны происки его реальных или потенциальных врагов, то уже одно это в предвоенную пору граничит с предательством.
Особенно беспощаден был Сталин к тем, кого считал своей опорой, кому доверял. Могли Ежов и его подручные так ловко, так хитро представить материалы обвинения, что Сталин был ими обманут? Да, это не исключено, но только в немногих случаях. Не так-то легко не раз и не два его обмануть. Значит, у него были свои соображения относительно масштабов и жестокости репрессий. Вряд ли он не понимал, что ежовская команда вошла в раж и готова карать правых и виноватых теперь уже для упрочения своей власти, демонстрируя могущество своей организации, поднявшейся надо всеми другими органами управления страной и партией.
Позволив приговорить к расстрелу Егорова и Федько, Сталин не мог не понять: следующими станут другие, еще более верные ему люди. Он позволил себе даже мрачноватую шутку, оставшись ненадолго наедине с Шапошниковым:
— Я думаю, Борис Михайлович, что и на меня уже заведено соответствующее дело. Разве я могу отрицать, что вел разговоры с врагами народа? Разве не с моего ведома получили звание маршала Тухачевский, Блюхер, Егоров? Значит, Сталин выдвигал на руководящие посты в армии врагов народа. Разве не должен за это Сталин нести ответственность? Как вы думаете?
Нравилось ему смущать собеседника неожиданным вопросом.
— Логика в таких суждениях есть, товарищ Сталин. Только вот жизнь не всегда подчиняется простой логике.
— Вот именно. Как написал Достоевский, не евклидовой геометрии подчиняется жизнь. Согласно простейшей логике и вас, Борис Михайлович, пора уже давно покарать. На этот счет серьезные документы имеются. Вы сами знаете, кто и что мог написать. Хотя всего знать не можете. Это вам и не надо знать. Ваша задача продолжать работать не меньше, чем раньше, не оглядываясь по сторонам. Другая ваша, еще более трудная задача... Боюсь, вы с ней не справитесь.
— Постараюсь справиться, товарищ Сталин.
— Вторая ваша еще более трудная задача, — он сделал паузу и с прищуром взглянул на собеседника, — бросить курить. Или хотя бы сократить курение вдвое.
276
На Западе обстановка становилась все напряженнее. Германия неуклонно расширяла свои пределы. После аншлюса (присоединения) Австрии в марте 1939-го фашисты, подобно хищнику, оторвали у Литвы Клайпеду. Союзная Германии Венгрия оккупировала Закарпатскую Украину, входившую в состав Чехословакии.
Генеральному штабу Красной Армии приходилось работать, можно сказать, на два фронта: получая данные разведки, следить за продвижением и германских, и японских войск, подготавливая оборонительные мероприятия и планируя ответные удары по агрессору. Шапошникова более всего тревожила неопределенность ситуации, зависящая от политических планов руководства крупнейших государств. О замыслах Сталина нетрудно было догадаться. Он старался как можно дольше сохранять мирные отношения с Германией и Японией, всячески избегая возможности войны на два фронта.
Решались обе задачи не только дипломатическим путем, но и с помощью пропаганды. Надо было демонстрировать, превозносить военную мощь Советского Союза, превосходное техническое оснащение Красной Армии. Хотя в действительности дела тут обстояли далеко не блестяще. Сложная современная техника сама по себе бесполезна. Только в умелых руках она превращается в грозное оружие. А в Красной Армии «технарей» явный недостаток. Квалифицированные рабочие трудятся на заводах и фабриках, хорошие трактористы — в колхозах и совхозах, красноармейцы и младшие офицеры — преимущественно из крестьян.
Немалые оказались провалы и в качестве техники. Тухачевский всегда имел в виду атакующие действия, особое внимание уделяя тяжелым бомбардировщикам и легким танкам. Но для обороны, для защиты от авиации противника необходимы скоростные, маневренные и хорошо вооруженные истребители. Для уничтожения танков противника нужны пикирующие бомбардировщики, самоходные орудия, тяжелые танки или средние. А в этих видах вооружения мы все еще значительно уступали немцам. Кроме того, явно не хватало ремонтных бригад, вспомогательной техники. Армия не успела перевооружиться.
К современной, как говорили, «войне моторов» мы не были готовы. Даже стрелковое оружие было преимущественно устаревшим. Тем более важной становилась пропагандистская «дымовая завеса», призванная скрыть подобные недостатки. Предполагаемый
277
противник должен остерегаться СССР, бояться напасть на него. Но в то же время надо как можно убедительнее уверять в своих мирных намерениях. Ведь часто нападают на сильного соперника из боязни, что он опередит и ударит первым. Внезапность нападения дает значительные преимущества.
Однажды Сталин вызвал Шапошникова в свой кремлевский кабинет и в присутствии Ворошилова спросил:
— Скажите, Борис Михайлович, как бы вы спланировали нападение на Советский Союз?
— Для этого Генштаб должен получить от руководства четкие указания.
— Я не имею в виду разработку конкретных операций. Не сомневаюсь, что вы обдумывали этот вопрос не только со стратегической, но и с общеполитической точки зрения. Или я ошибаюсь?
— Вы правы, товарищ Сталин. Я полагаю, что наиболее целесообразно осуществить одновременную агрессию и с запада, и с востока. Но в настоящее время Германия вынуждена оглядываться в сторону Англии и Франции. Для нее война на два фронта крайне нежелательна.
— Что бы вы посоветовали Гитлеру?
— Как можно скорее напасть на СССР, заручившись поддержкой Японии и своих европейских союзников. В частности, вовлечь в свои планы Финляндию для захвата Ленинграда и удара с севера на Москву.
— Правильный совет. Почему бы Гитлеру им не воспользоваться? Без помощи Японии нападение Германии на СССР будет авантюрой. Огромные территории, плохие дороги, за исключением железных, но их можно вывести из строя. Суровая зима, весенняя и осенняя слякоть, сравнительно короткое лето. Можно попытаться отрезать южные регионы, захватить Донбасс, нефтепромыслы Северного Кавказа, Азербайджана. Но тогда многие жизненно важные центры сохранятся, возникнет опасность контрударов с севера, война затянется, Красная Армия сможет получить подкрепление с востока. Следовательно, без Японии я бы не советовал Гитлеру нападать на Советский Союз. В противном случае ему придется сконцентрировать на Восточном фронте почти все свои вооруженные силы.
— Ну а если он вас не послушается и решит начать войну с Советским Союзом?
— Тогда ему целесообразно наносить удары сразу по трем направлениям: на Ленинград, на Минск и Москву, на Киев и далее на юг. Это потребует огромных усилий при незначительных шансах
278
на успех. Расчет может быть только на скоростную войну и на вовлечение в нее как можно больше союзников.
— Я полагаю, — вставил Ворошилов, — что мы отразим нападение Германии и перейдем в контрнаступление. В таком случае Япония остережется. Активная оборона измотает главные силы противника, и мы нанесем сокрушительный ответный удар. Такая наша стратегия.
— А как думает на этот счет Генеральный штаб?
— С мнением наркома обороны согласен. Однако наши оборонительные рубежи не оборудованы. Многое зависит от оперативных данных разведки и политической ситуации.
— Лучшая оборона — нападение, — решительно сказал Ворошилов. — В случае опасности со стороны Германии можно нанести опережающий удар. Если, конечно, сумеем договориться с Англией и Францией.
— А что скажет Генеральный штаб?
— Безусловно, такой вариант предпочтительней. Но мы его рассматриваем как сугубо гипотетический. Он потребует некоторых действий, в частности, передислокации войск и мобилизации. Это может спровоцировать войну. А по вашему указанию, товарищ Сталин, этого надо всячески избегать. Все зависит, безусловно, от возможности военного соглашения с Англией и Францией.
— Я не уверен, — сказал Сталин, — что оно состоится. Но усилия в этом направлении мы предпринимаем. Многое зависит от обстановки на Дальнем Востоке. Как ее расценивает Генеральный штаб?
Сталин имел свои донесения от собственной зарубежной агентуры, внешней разведки, наркомата иностранных дел. К нему сходились все сведения. Только он владел разнообразной, порой противоречивой информацией. Он имел возможность оценивать сведения, поступающие из независимых источников. Великолепная память, натренированная в семинарии, позволяла ему держать в голове огромную массу данных в четком порядке.
Шапошников никогда не стремился угадывать мнение вождя и подлаживаться к нему. Сталин знал это, а потому и ценил Бориса Михайловича. Достаточно и того, что на Политбюро предложения вождя принимались чаще всего безоговорочно или с робкими возражениями. Сила авторитета в одних случаях помогает сохранять единство, но в других — затрудняет объективно оценить обстановку и принять верное решение.
— Ситуация напряженная. Не исключены новые провокации японцев. У них в Маньчжурии находятся боеспособные части. К со-
279
жалению, данные разведки очень скупы. Пролеты нашей авиации пресекаются японцами. Возможно, они попытаются провести разведку боем в более уязвимом, чем у озера Хасан, районе, например на монгольской границе. Но, я полагаю, на серьезную военную операцию они не решатся. У них немало проблем в Китае и возможен в связи с этим конфликт с Англией.
— А я имею на этот счет несколько другие сведения, — Сталин с удовольствием подчеркнул это. Ворошилов слегка улыбнулся. По-видимому, он уже знал, что собирается сказать Сталин.
Оказывается, по данным заслуживающего доверия источника, японцы концентрируют силы в Северной Маньчжурии. Возможно, готовят нападение на Монголию, рассчитывая на слабость монгольской армии и отдаленность от советской границы. Англия, как предполагается, не собирается препятствовать оккупации японцами Китая. Не исключено, что западные империалисты не прочь натравить самураев на Советский Союз, рассчитывая, что тогда Гитлер двинется на Восток. Поэтому, завершил Сталин, необходимо быть готовыми преподать японцам жесточайший урок и отбить надолго охоту посягать на союзную нам Монголию, а значит, и на СССР.
Однако дать такое общее указание нетрудно, а выполнить практически невозможно. Вряд ли японцы решатся воевать близ советской границы, где проходит Транссибирская железная дорога, по которой постоянно могут поступать наши резервы. Не зная направление возможного удара, нет смысла проводить передислокацию войск. Самураи могут провести отвлекающие маневры и провокации в одном месте, а организовать прорыв в другом. Хотя, исходя из общей обстановки, наиболее подходящий для нападения участок — южней и юго-западней города Хайлар.
Впрочем, подготовка к отражению японской агрессии в Монголию началась еще раньше. На забайкальские аэродромы перегнали новейшие двухмоторные бомбардировщики «СБ» со скоростью свыше 400 км/ч. За ними не угонятся лучшие японские истребители. Многие летчики уже освоили новую машину и отзывались о ней с восторгом. По сравнению с привычным тяжелым «ТБ-3» она была не только маневренна, но и удобна, даже комфортна (моторы — в несколько раз менее шумные). В общем, в Забайкалье постепенно концентрировался мощный боевой кулак.
Один японский самолет-разведчик пересек нашу границу и произвел аэрофотосъемку нескольких военных объектов. Сбить его не удалось. Но на обратном пути, не преодолев встречного ветра, он израсходовал все горючее и приземлился на нашей стороне. Летчиков взяли в плен. Правда, никаких секретных сведений они не сообщили, однако по отснятой ими пленке было видно, что японцев очень интересуют районы южней Читы вдоль реки Онон и восточнее у станции Борзя. Границу Монголии они нарушали постоянно. Вопрос лишь в том, насколько серьезны их намерения, решатся ли развязать военный конфликт.
Ситуация стала проясняться в январе—апреле 1939 года: японцы стали часто обстреливать пограничные заставы, небольшими группами на машинах и легких танкетках вторгались на несколько километров вглубь монгольской территории. Это было похоже на разведку боем или на отвлекающие маневры. Наконец в мае, после усиленной боевой разведки, они начали наступление в районе реки Халхин-Гол.
В Генштаб пришло сообщение: в наступлении принимают участие не только японская пехота и конница, но танки и бронемашины при поддержке артиллерии и авиации. Стало ясно, что противник пытается, во всяком случае на первом этапе, отбросить наши пограничные войска на левый западный берег реки. При успехе могут попытаться «отхватить» весь восточный выступ монгольской территории, который вдается в Маньчжурию. Тем более что в том районе близ границы на японской стороне находится город Ханда-гай, куда проведена железная дорога, — прекрасная возможность оперативно доставлять боеприпасы, технику, подкрепления. С монгольской стороны ничего подобного нет. В этом отношении преимущество, очевидно, имеют японцы.
После первых тревожных сообщений 28 мая последовал звонок от командующего округом В.Ф. Яковлева и члена Военсовета Д.А. Гапановича. Они доложили: из района Тамцак-Булака, где расположен штаб 57-го особого корпуса, к месту боев прибыли дополнительные войска, которые отбросили противника.
И все-таки более конкретных сведений узнать не удалось. Оказалось, что никто из руководства округа не знает деталей операции и не может толком объяснить намерения японцев — то ли они нанесли отвлекающий удар, то ли глубокую разведку боем перед решительным наступлением. Следовало направить туда смелого и решительного комкора, способного оценить обстановку и произвести необходимую подготовку к возможному сражению.
Прежде чем сделать доклад Ворошилову, Шапошников со своим заместителем Иваном Васильевичем Смородиновым продумал возможную кандидатуру. В то время Шапошников был занят подготовкой к совещанию военных делегаций Великобритании, Фран-
ции и СССР по вопросам организации совместной обороны против агрессии в Европе. А тут еще — угроза японского вторжения. На Дальнем Востоке необходимо иметь самостоятельного, инициативного и опытного военачальника, способного оперативно командовать моторизованными частями и кавалерией.
Среди кандидатур был назван Георгий Константинович Жуков. Шапошников помнил его умелое руководство 6-м кавалерийским корпусом на крупных маневрах войск Белорусского военного округа осенью 1937 года. Через год Жукова назначили заместителем командующего округом, отвечающего за боевую подготовку конницы и отдельных танковых бригад. И с этой работой он справлялся отлично.
1 июня на совещании у наркома обороны Шапошников, доложив обстановку на Халхин-Голе, подчеркнул, что она остается тревожной и неопределенной. Для оперативного руководства войсками Генеральный штаб предложил кандидатуру Жукова. Ворошилов после недолгого раздумья согласился.
В тот же день, ближе к полуночи, Ворошилов, Шапошников, Кулик, Локтионов, Агальцов были в Кремле у Сталина. Нарком обороны доложил ему о ситуации на Дальнем Востоке и о решении направить туда комкора Жукова. Сталин вновь отметил: необходимо отбить охоту японским оккупантам и их маньчжурским пособникам вступать в бой с Красной Армией. Есть сведения, что они пользуются негласной поддержкой не только США, но и Великобритании. Продолжаются американские поставки стратегических материалов в Японию. По-видимому, правительства Англии и Франции делают все возможное, чтобы Гитлер двинулся на восток, а не на запад.
Сталин напомнил слова Гитлера британскому премьеру Чемберлену перед его отлетом из Мюнхена: «Для нападения на Советский Союз у вас достаточно самолетов, тем более что уже нет опасности базирования советских самолетов на чехословацких аэродромах». Откровенное заявление!
Врагам надо подтолкнуть Японию к нападению на СССР. Ради этого Англия готова пожертвовать своими интересами в Китае. Что касается Японии, то она, как видно, реализует так называемый «Меморандум Танаки», предполагающий завоевание Китая, установление контроля над Маньчжурией и Монголией.
Конфликт на озере Хасан был первой пробой сил. Успокоятся ли на этом японские милитаристы? Есть сведения, что не успокоятся. Более того, некоторые корреспонденты фашистской Германии, а также Италии, военные атташе получили приглашение посетить
Маньчжурию якобы для наблюдения за военными учениями. Что это означает? Это означает, что надо ожидать крупного наступления войск Японии. Что может сказать по этому поводу Генеральный штаб? Достаточно ли имеется сил, чтобы не только отразить нападение, но и наголову разбить противника?
Шапошников ответил: будут подтянуты дополнительные резервы со всеми мерами предосторожности, чтобы противник не предусмотрел возможного контрудара.
Сталин счел нужным еще раз подчеркнуть: нельзя допустить, чтобы противник усомнился в силе Красной Армии. Чем дольше будет длиться конфликт на Дальнем Востоке, тем больше будет у Германии желания напасть на Советский Союз. С другой стороны, у империалистических держав постоянно обостряются внутренние противоречия. В интересах Советского Союза, чтобы такие противоречия, в частности между Японией и США на Дальнем Востоке, еще больше обострялись. Получив отпор в Монголии, Япония может направить свою агрессию на страны Юго-Восточной Азии, где столкнется с интересами не только США, но и Англии и Франции.
Было ясно: неудачи на Дальневосточном фронте быть не должно ни в коем случае. Вопрос лишь в том, какие силы сконцентрировали японцы и не нанесут ли они неожиданный удар в стороне от Халхин-Гола, предприняв какой-либо хитрый маневр. Впрочем, наиболее удобного и хорошо изученного района им не найти.
Утром 2 июня Жуков вошел в кабинет наркома обороны. Узнав от него общую обстановку в районе Халхин-Гола и получив необходимые наставления, он в тот же день с небольшой группой офицеров отбыл к новому месту назначения. В Чите, в штабе округа узнал, что японская авиация проникает далеко на территорию Монгольской Народной Республики. Судя по всему, готовилось серьезное наступление противника.
Однако ни здесь, ни в штабе 57-го особого корпуса, расположенного в поселке Тамцак-Булак, ничего конкретного не было известно: командовали по телефону. Близ района действий не оборудовали командный пункт, не протянули туда линий телефона и телеграфа. Побывав там и оценив на месте обстановку, Жуков сообщил наркому обороны о своих выводах: необходимо укрепить плац-
283
дарм на правом берегу Халхин-Гола, где можно ожидать нападения противника, и одновременно подготовить контрудар из глубины. После недолгого совещания с Шапошниковым, Ворошилов принял эту программу действий, отдав приказ о назначении командиром корпуса Г.К. Жукова вместо Н.В. Фекленко.
В следующей телеграмме наркому Жуков просил усилить авиационные части и артиллерию, а также выдвинуть ближе к границе три стрелковых дивизии и одну танковую бригаду. Ворошилов передал запрос на рассмотрение в Генштаб. Все предложения были приняты. Шапошников не сомневался, что превосходство японцев в воздухе может сыграть решающую роль в предстоящем конфликте. В юго-восточной части Монголии преобладают степные просторы, полупустыня. Любые передвижения наших войск, особенно днем, без труда может контролировать авиация противника, уничтожая людей и технику на марше. А на подходе к границе частям Красной Армии надо форсировать реку, а все переправы японцы смогут беспрепятственно бомбить, если им это позволить. Одной лишь противовоздушной обороной тут не обойдешься.
Учитывая все это, Шапошников распорядился направить в район ожидаемых боев крупные авиационные части, включающие модернизованные И-16 и «Чайки», а также группу опытнейших летчиков, среди которых было более двадцати Героев Советского Союза, отличившихся в сражениях в Испании.
22 июня Жуков сообщил: над монгольской территорией произошел воздушный бой. Появилось более ста японских самолетов. Наши летчики встретили их достойно. Попытка бомбить позиции пограничников и провести глубокую разведку была сорвана. Через день японцы повторили массированный налет и снова были вынуждены бесславно покинуть поле боя.
По-видимому, проходила проверка сил Красной Армии перед крупной наземной операцией. 26 июня северо-восточнее поселка Тамцан-Булак у озера Буир-Нур вновь десятки японских самолетов попытались взять реванш за предыдущие поражения. На этот раз их пилоты были более опытными. Однако успеха и они не добились.
Казалось, на этом участке границы противник должен отказаться от нападения. Но, судя по всему, японское командование решило, что монгольские и советские войска готовятся к обороне, используя лишь истребители для противодействия их авиации. Сведения о передислокации советских войск к ним не поступили. Японцы рассчитывали на слабость монгольских частей, малочисленность по-
граничников и отдаленность Транссибирской магистрали, откуда могли прибыть подкрепления.
В ночь на 3 июля японские войска форсировали Халхин-Гол и с севера, проделав 10-километровый переход, внезапно напали на 6-й монгольский кавалерийский дивизион, занимавший позиции на горе Баин-Цаган. Застигнутые врасплох монгольские части пытались оказать сопротивление. Но подходили все новые японские войска, силы были неравны.
Основная группа советско-монгольских войск находилась южнее и восточнее горы. Однако японцы не рискнули продвигаться дальше. Возможно, они надеялись, что под угрозой окружения начнется отвод наших войск. И стали готовиться к дальнейшему наступлению.
Жуков решил их опередить. Тут-то и пригодились навыки, приобретенные во время оперативных военных игр. Оценив обстановку, он не стал дожидаться указаний из Генштаба: приказал поднять по тревоге все резервы, двинуться к горе, занятой японцами, и атаковать с ходу. Для корректировки огня 185-го артиллерийского полка у горы Баин-Цаган были заранее установлены наблюдательные пункты. Здесь же срочно оборудовали командный пункт, куда прибыл Жуков. Артиллерии, расположенной на другом берегу реки, был дан приказ открыть огонь по противнику.
В 7 часов утра в бой вступила первая группа наших бомбардировщиков и истребителей. Под артобстрелом и ударами с воздуха находилась не только захваченная японцами высота, но и переправа через реку, откуда подходили к ним резервы. Пока преимущество в людях и технике было на стороне врага: около десяти тысяч солдат (у нас — примерно втрое меньше) и сто орудий (против наших пятидесяти). Однако с нашей стороны действовала тяжелая артиллерия, имевшая конкретные цели, тогда как японцы не видели перед собой противника. Их лошади рвались из упряжи, напуганные взрывами и ревом самолетов. Немало солдат было деморализовано. Начальство, рассчитывавшее на эффект внезапности и на растерянность противника, не знало, что предпринять, получив неожиданный отпор.
Тем временем стали подходить наши бронетанковые и моторизованные части. На открытой местности они были заметны издалека. Японцы открыли по ним огонь. Разворачиваться к атаке пришлось под обстрелом. Но и врагам было несладко: вся наша авиация обрушила на них бомбовые удары, пулеметный огонь. В 10 часов 45 минут главные силы танковой бригады двинулись в бой.
285
Японцы отчаянно сопротивлялись. Однако против бронетанковых сил они выстоять не могли. Их окопы и траншеи были оборудованы наспех. К тому же солдаты были измучены и ошеломлены бомбежками и артобстрелами. Хотя и сдаваться они не желали, думая, что русские зверски мучают пленных, прежде чем убить (так убеждала японская пропаганда).
Командующий вторгшейся армией генерал Камацубара в ночь на 4 августа бежал со всем штабом в тыл, на свой берег. После этого мост взорвали японские саперы. Генерал опасался, что советские танки, пробившиеся к переправе, двинутся дальше. Многие японцы бросались в воду и тонули. Склоны горы были усеяны тысячами трупов людей и лошадей, раздавленных танками пулеметов, минометов, орудий, машин. За два дня было сбито 45 японских самолетов.
Генштаб одобрил действия Жукова и предупредил о возможности новых крупных акций со стороны японцев. Группировку советских войск преобразовали в Первую армейскую группу. Непосредственное руководство возлагалось на комкора Г.К. Жукова, дивизионного комиссара М.С. Никишева. А всю фронтовую группу возглавил Герой Советского Союза командарм 2-го ранга Г.М. Штерн.
Шапошников провел в Генштабе обсуждение возможных действий японцев. Предположим, противник решил вновь захватить часть монгольской территории. Что следовало бы сделать в таком случае? Вновь перейти реку? Нет, здесь новая крупная операция обречена на провал: теперь невозможно использовать даже эффект внезапности. Другое дело — прорвать нашу оборону на восточном берегу Халхин-Гола и дойти до реки — естественного рубежа. Для этого придется захватить господствующие высоты и закрепиться там. Правда, территория невелика — около ста квадратных километров. Но даже такое приобретение может на первое время удовлетворить аппетит агрессора. Японское командование непременно попытается взять реванш за разгром у горы Баин-Цаган. Тем более что, как свидетельствуют данные нашей разведки и концентрация крупных авиационных сил японцев, надо ожидать в скором времени нового наступления.
Жукову было дано указание во что бы то ни стало держать оборону на восточном берегу Халхин-Гола и готовить сокрушительный ответный удар с помощью дополнительных сил, направленных к району боевых действий.
Ситуация осложнялась скудностью сведений о противнике. Отчасти поэтому японцам удалось 12 августа после недолгой бомбар-
286
дировки и артобстрела прорвать нашу оборону на южном участке, разгромить 22-й монгольский кавалерийский полк и захватить высоту Большие Пески. Однако развивать наступление они не стали, по-видимому, опасаясь встречного удара нашей бронетехники, уже доказавшей свою мощь. Теперь японцы решили прежде всего укрепиться на достигнутых рубежах, приступить к инженерным оборонительным работам.
По мнению Жукова, у нас для наступательной операции все еще было недостаточно техники и пехоты. Требовалось значительное превосходство над противником, а пока сохранялось примерное равенство сил, если не считать нашего явного перевеса в танках и бронемашинах. Нам было необходимо большое количество снарядов, бомб, горюче-смазочных материалов, продовольствия. Согласно подсчетам, общее количество груза превышало 50 тысяч тонн. Его требовалось доставить по грунтовым дорогам на расстояние в 650 километров. Кроме того, надо было скрытно подвести крупные резервы к району боев.
Судя по всему, японцы полагали, что за короткий срок подобную операцию провести невозможно. Наши части постоянно беспокоили их центральную группу войск. Поэтому именно здесь они особенно тщательно укрепляли свои оборонительные рубежи.
Главная и наиболее трудная задача наших войск — подготовить наступление не только быстро, но и скрытно. Для этого проводили имитацию укрепления обороны, а все передвижения войск тщательно маскировались. Генеральное наступление было назначено на воскресенье 20 августа.
К тому времени соотношение сил по всем родам войск и видам техники (за исключением минометов) было в нашу пользу. Особенно важным было подавляющее преимущество в мобильных бронетанковых подразделениях. Это позволяло осуществлять быструю передислокацию войск и вводить в бой резервы, нанося стремительные неожиданные удары. Так было предусмотрено планом операции. Центральной группе ставилась задача сковывать и отвлекать главные силы противника. Северная и южная группы должны были с флангов проникнуть в глубину японской обороны, расчленить и окружить их войска, а затем уничтожить.
«Гладко было на бумаге», — тревожился Шапошников. Упорные самураи будут сражаться до последнего. Не исключена их подготовка к нашему наступлению именно по такому плану. Тогда они могут скрытно сосредоточить крупные резервы на флангах и отсечь наши наступающие части. Хотя, как показывают данные
аэроразведки, крупных моторизованных бригад у японцев в данном районе нет.
Рано утром 20 августа наша артиллерия обрушила шквал огня на японские позиции, прежде всего по выявленным ранее зенитным частям. Дымовыми снарядами обстреляли объекты, предназначенные для бомбардировки. К этому моменту подошла авиация — около 250 машин.
На японцев накатывались новые и новые огненные валы. С восьми утра артиллерия и минометы всех калибров усилили обстрел до предела. Затем вернулись наши самолеты с новым грузом бомб. В 8 часов 45 минут красные ракеты оповестили о начале общего наступления.
Как позже выяснилось, расчет на внезапность полностью оправдался. На воскресенье многие японские старшие офицеры и генералы отправились отдыхать в ближайшие города и поселки. К тому же почти все командные и наблюдательные пункты противника были повреждены или уничтожены нашим огнем. Японская артиллерия в первые полтора часа молчала. Однако, несмотря ни на что, японские солдаты и офицеры оказали упорнейшее сопротивление. Жуков решил ввести в бой часть резервов.
Прибывший на командный пункт из Читы Г.М. Штерн как более высокий начальник, отвечающий за весь Забайкальский фронт, высказал свои сомнения. Зачем рисковать? Лучше остановиться на достигнутых рубежах. Мы несем большие потери, операция замедлилась. По-видимому, оборона противника более прочная, чем предполагалось. За два-три дня, когда подоспеют дополнительные резервы, можно будет развернуть массированное наступление, окружить, раздробить и уничтожить силы противника. Не надо зарываться, рисковать.
Жуков возразил. По его словам, промедление будет выгодно прежде всего японцам. Они придут в себя, соберутся с силами, укрепят оборону. К ним смогут подтянуться резервы и ударить с флангов по нашим частям, так и не замкнувшим кольцо окружения. А сейчас японцы находятся в замешательстве, они на грани паники. Нельзя давать им опомниться.
Штерн не согласился с его доводами. Он напомнил слова Сталина о людях — ценнейшем нашем достоянии, которое необходимо беречь. Не исключено, что японцы под угрозой окружения запросят мира или попробуют отступить на прежние рубежи.
— Война без потерь не бывает, — отрезал Жуков. — И они через два дня могут возрасти в несколько раз. Японцы — серьезный и
ожесточенный враг, будут сражаться до конца. Надо вводить резервы и атаковать.
— Ты меня не убедил. Излишняя поспешность может сорвать всю операцию. А это чревато серьезнейшими последствиями.
— Если вы мне приказываете, — насупился комдив, — то напишите письменный приказ. Но предупреждаю. Я его опротестую. Пусть тогда решает Москва.
— Приказ я писать не буду. Я не приказываю, а рекомендую. Но ответственность за твои действия брать на себя не собираюсь.
— Вот и хорошо. Войска доверены мне. Вам поручено обеспечивать мне тыловую поддержку.
— Не забывай, что общее руководство Забайкальским фронтом поручено мне!
— А здесь командую я и несу ответственность за свои приказы. Прошу мне не мешать.
Штерн резко повернулся и вышел из комнаты, где они были вдвоем. Жуков вызвал помощника и комиссара, отдал приказ о подготовке к наступлению.
Через некоторое время вернулся Штерн. Он был спокоен:
— Ну что же, пожалуй, ты прав. Я снимаю свои рекомендации.
Штерн успел позвонить в Москву, в Генеральный штаб, и переговорить с Шапошниковым. Борис Михайлович, выслушав его сообщение о разногласиях с Жуковым, подумал, попросил уточнить обстановку и ответил, что в данной ситуации Георгий Константинович остается наиболее компетентным командиром и руководит операцией. Единоначалие — важнейший принцип организации армии и конкретных боевых действий.
Возможно, для Штерна было важно сообщить в Москву о своей рекомендации для того, чтобы в случае провала операции или больших потерь избежать ответственности. Жуков действительно рисковал, сыпучие пески, рытвины и глубокие котловины затрудняли движение танков, да и пехоте и кавалерии приходилось двигаться медленно. Однако преимущество было на нашей стороне не только в числе и технике, но и моральное. Японцы отбивались с отчаянием обреченных.
Через шесть дней после начала операции японская Шестая армия была окружена и разбита на несколько групп. Монгольские кавалерийские дивизии защищали наши фланги. На южном участке японцы, как ожидалось, попытались деблокировать окруженных, но были отброшены нашими мотобригадами.
ЯЯ9
К концу августа все японские войска, вторгшиеся в Монголию, были уничтожены или отступили. На поле боя осталось около 25 тысяч японцев. Наши потери — 9824 человека. Если учесть, что мы были атакующей стороной, соотношение потерь удивительное. Оно показывает, насколько умело, уверенно, собранно, эффективно действовали наши войска, руководимые Г.К. Жуковым. И, конечно же, оперативное руководство Генеральным штабом было отличным.
В начале сентября японцы попытались возобновить сражение, но быстро осознали бесперспективность войны с Красной Армией. Эта победа оказалась как нельзя кстати. Ведь московское совещание военных миссий СССР, Англии и Франции, проходившее в эти дни, закончилось безрезультатно. Советский Союз оставался один против двух самых агрессивных держав мира.
Об отношении к этим переговорам заинтересованных правительств можно судить по рангу представленных лиц. От Англии и Франции — второразрядные военные деятели без каких-либо серьезных полномочий. От СССР — нарком обороны и член Политбюро, а также крупные военачальники.
Примечательна «Инструкция для британской делегации». Это демонстрация изначальных ориентиров на «прощупывание» позиции русских, не раскрывая своих возможностей и намерений; нежелание связывать себя серьезными обязательствами. Все указывает на то, что продвижение Гитлера на восток вплоть до советской границы признается нежелательным главным образом для СССР, но не для Великобритании и Франции.
Итак, вот что, в частности, содержится в первой части документа от 2 августа 1939 года, посвященной общей политике:
«1. В наши намерения входит, чтобы обе делегации работали как единая делегация, хотя они и не называются так. Следует, разумеется, иметь в виду, что делегаты должны действовать лишь как лица, ведущие переговоры, и что окончательное согласие относительно любой военной конвенции должно исходить от правительств Франции и Великобритании. <...>
4. Делегация должна хорошо понимать, что политическое соглашение, так же как и военное соглашение, должно относиться только к Европе и не должно включать Дальний Восток. Любая
290
информация, которую русские дали бы нам по поводу своих планов или намерений в отношении Дальнего Востока, должна тщательно учитываться, однако миссия должна категорически уклоняться от обсуждения или сообщения намерений и планов союзников в этой зоне. <...>
14. Раскрытие русским в начале переговоров технических деталей, касающихся нашего вооружения, представляется невозможным, а обмен мнениями относительно тактической подготовки — если нельзя будет избежать совсем — должен быть ограничен общими местами на начальной стадии переговоров. Раскрытие русским технических деталей вооружения может оказаться необходимым на дальнейшей стадии, однако и тогда каждый вопрос должен тщательно взвешиваться, и, прежде чем раскрывать что-либо, должны быть запрошены инструкции.
15. Британское правительство не желает быть втянутым в какое бы то ни было определенное обязательство, которое могло бы связать нам руки при любых обстоятельствах. Поэтому в отношении военного соглашения следует стремиться к тому, чтобы ограничиваться сколь возможно более общими формулировками. Что-нибудь вроде декларации политического характера, которая была бы одобрена, отвечала бы этим условиям. Это представляется трудным, так как русские не преминут настаивать перед нашей делегацией на получении более подробной информации, и нужно будет запрашивать инструкции в тех случаях, когда возникнет сомнение относительно позиции, которую делегация должна занять.
16. России было бы весьма невыгодно, если бы Германия могла непосредственно достигнуть русской границы или получить доступ к Черному морю, не встретив серьезного сопротивления. Следовательно, в интересах России иметь заранее выработанные планы, с тем чтобы прийти на помощь одновременно Польше и Румынии в случае, если бы эти две страны подверглись вторжению. Если русские потребуют, чтобы французское и британское правительства сделали Польше, Румынии или Прибалтийским государствам предложения, которые повлекли бы за собой сотрудничество с Советским правительством или его Генеральным штабом, делегация не должна брать на себя каких-либо обязательств, а должна доложить об этом в Лондон. Делегация не должна вести переговоры по вопросу обороны Прибалтийских государств, поскольку ни Великобритания, ни Франция не давали гарантий этим государствам, а если этот вопрос будет поставлен перед ней, она должна будет запросить инструкции из Лондона.
291
17. Как это вытекает из части второй, наиболее желательным является, чтобы Россия могла оказать помощь Польше и Румынии путем доставки боеприпасов и сырья. Весьма возможно, что Россия согласится на это при условии, что Франция и Великобритания сделают все необходимое в отношении поляков и румын.
18. Имеются признаки, свидетельствующие о том, что русские действительно желают одновременного заключения как политических, так и военных соглашений».
Фрагменты из части второй «Стратегических замечаний»:
«28. Главным преимуществом, которым располагали бы Франция и Великобритания в результате союза с Румынией и Польшей, явилась бы необходимость для Германии сражаться на двух фронтах. Это преимущество зависело бы, однако, от поддержания солидарности с восточноевропейским фронтом.
29. Как мы видели выше, степень использования русского вооружения и военных материалов должна была бы в начале военных действий обусловить силу и длительность сопротивления этих двух держав. Имея в лице России противника, Германия окажется на востоке перед лицом значительно более трудной ситуации. Глубина фронта возрастет при этом почти до бесконечности, и Германия не сможет надеяться на развязку на востоке в результате одной только оккупации Румынии и значительной части Польши. Чем дальше германские войска будут проникать на территорию противника, тем ближе они окажутся к России и тем более грозными окажутся те силы, против которых им придется сражаться. Прочный союз выгоден ддя России, так как дает ей уверенность в том, что Польша и Румыния будут служить буфером между нею и Германией.
Помимо того, что эти государства представляют естественное препятствие, в связи с чем упрощается проблема обороны России, они в известной мере освобождают ее от постоянного напряжения и от частичной мобилизации, на которые она была бы обречена в случае, если бы германская граница приблизилась к границе Украины».
Перед началом военных переговоров представители деловых кругов Великобритании встречались с Германом Герингом, вторым лицом в иерархии фашистской Германии. В отчете главы этой делегации
Ч. Спенсера были пересказаны некоторые слова Геринга. Из них ясно следует, что фашистское руководство отдает себе отчет о неопределенном и не особенно дружелюбном отношении Англии и Франции к СССР, несмотря на угрозу войны; что оно очень сомневается в желании этих стран прийти на помощь Польше, если на нее нападет Германия:
«На пути в Москву находились военные миссии Великобритании и Франции, но среди них не было ни одного действительно авторитетного военного деятеля. По его мнению, никаких конкретных решений не будет достигнуто.
Фельдмаршал Геринг заявил, что обращение обеих западных держав к Сталину расценивается как нечто унизительное для них. Для Германии все еще открыты двери для переговоров с Россией. Следует помнить, что у Германии до сих пор много друзей в России».
Как видим, Геринг недвусмысленно намекает на возможность мирного договора его страны с СССР. Более того, он дает понять англичанам, что в их интересах поддержать Германию, если она нападет на Россию, ради победы над которой можно пожертвовать независимостью Польши. И далее в отчете Ч. Спенсера сообщалось:
«Опасность, которой чревато поражение Германии для всего мира, является распространение коммунизма и выигрыш Москвы. Британская гарантия Польше может быть осуществлена лишь с трудом. Польша же может быть без труда сокрушена вооруженными силами Германии, и ни Великобритания, ни Франция не смогут оказать ей эффективной помощи ни войсками, ни военными материалами. Польша не рассматривается Германией как “приемлемая” нация. Она оказалась даже неспособной сохранить Вислу судоходной».
В первый же день заседаний военных миссий СССР, Великобритании и Франции — 12 августа 1939 года — К.Е. Ворошилов вынужден был заявить:
— Полномочия, по-моему, необходимы в письменном виде для того, чтобы взаимно было видно, в каких пределах вы уполномочены вести переговоры, каких вопросов вы можете касаться, до каких пределов вы можете обсуждать эти вопросы, и чем эти переговоры могут окончиться. Наши полномочия, как вы видели, всеобъемлющи. Мы можем вести переговоры по вопросам организации обороны Англии, Франции и СССР от агрессивных стран Европы, и мы можем подписать военную конвенцию. Ваши полномочия, изложенные на словах, мне не совсем ясны. Во всяком случае, мне кажется, что этот вопрос непраздный — он в самом начале определяет и порядок, и форму наших переговоров.
Далее последовал краткий диалог:
293
заявляет, что если бы было удобным перенести переговоры в Лондон, то он имел бы все полномочия, но ввиду дальности расстояния от Лондона он не может подписать конвенцию без того, чтобы эту конвенцию не видело его правительство.
Смех смехом, а сам факт отсутствия письменных полномочий очень красноречив.
Французы представили свой прогноз на развитие событий в случае войны: «Если главные силы фашистских войск будут брошены на западную границу, Франция встретит их сильным и непрерывным фронтом и, опираясь на свои укрепления, задержит наступление неприятеля. После того как будет задержан неприятель, французская армия сосредоточит свои войска на выгодных местах для действия танков и артиллерии и перейдет в контратаку. К этому времени французская армия будет подкреплена английскими войсками, численность которых [он], к сожалению, не в состоянии сообщить».
Полный оптимизм! Насколько он искренен, судить трудно, а вот то, что он оказался неоправданным, полностью подтвердили последующие события. Это очень показательный факт. До сих пор продолжаются нападки на советское руководство, Сталина и Генеральный штаб за неподготовку к войне. В действительности подготовка шла до самой последней минуты, и постоянная опасность войны всегда сознавалась. Вот и Франция была к ней готова и предполагала остановить и вскоре разбить врага. На деле оказалось иное: она капитулировала через три недели, несмотря на приблизительное равенство сил с агрессором.
Приведем выступление Б.М. Шапошникова на совещании. Никаких выводов о быстрой победе над врагом он не делал. Но подчеркнул, что обеспечить победу должны совместные усилия всей антигитлеровской коалиции, если, конечно, она будет организована:
294
Согласно просьбе военных миссий Англии и Франции, по поручению военной миссии СССР, я излагаю план развертывания вооруженных сил СССР на его западных границах.
Против агрессии в Европе Красная Армия в европейской части СССР развертывает и выставляет на фронт: 120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5000 тяжелых орудий (сюда входят и пушки и гаубицы), 9—10 тыс. танков, от 5 до 5,5 тыс. боевых самолетов (без вспомогательной авиации), т.е. бомбардировщиков и истребителей.
В это число не входят войсковые части укрепленных районов, части противовоздушной обороны, части охраны побережья, запасные части, отрабатывающие пополнения (депо), части тыла.
Не распространяясь в подробностях об организации Красной Армии, скажу коротко: стрелковая пехотная дивизия состоит из 3 стрелковых полков и 2 артиллерийских полков. Численность дивизии военного времени — 19 000 человек.
Корпус состоит из 3 дивизий, имеет свою артиллерию — 2 полка. (Адмирал Драке в разговоре с генералом Хейвудом интересуется, записывает ли кто-либо из офицеров сообщение командарма Шапошникова, и получает утвердительный ответ.)
Армии различного состава корпусов — от 5 до 8 корпусов — имеют свою артиллерию, авиацию и танки.
Боевая готовность частей укрепленных районов — от 4 до 6 часов по боевой тревоге.
Укрепленные районы СССР имеет вдоль всей своей западной границы от Ледовитого океана до Черного моря.
Сосредоточение армии производится в срок от 8 до 20 дней. Сеть железных дорог позволяет не только сосредоточить армию в указанные сроки к границе, но и произвести маневры вдоль фронта. Мы имеем вдоль западной границы от 3 до 5 рокад на глубину в 300 км.
Мы имеем сейчас достаточное количество мощных больших паровозов и большие грузовые вагоны размером в два раза больше, чем раньше. Наши поездные составы ходят в два раза большими по весу, чем было раньше. Увеличена скорость движения поездов.
Мы имеем значительный автотранспорт и рокады — шоссе, позволяющие произвести сосредоточение автотранспортом вдоль фронта.
Мы выслушали общие соображения о плане действий от главы французской миссии генерала Думенка и ничего конкретного не слышали о плане действий английской армии от генерала Хейвуда. Также ничего не слышали в конкретном изложении о планах действий на море объединенного англо-французского флота.
295
Я сейчас изложу одобренные военной миссией СССР три варианта возможных совместных действий вооруженных сил Англии, Франции и СССР в случае агрессии в Европе.
Первый вариант — это когда блок агрессоров нападет на Англию и Францию. В этом случае СССР выставляет 70 % тех вооруженных сил, которые Англией и Францией будут непосредственно направлены против главного агрессора — Германии. Я поясню. Например, если бы Франция и Англия выставили против Германии непосредственно 90 пехотных дивизий, то СССР выставил бы 63 пехотные дивизии, 6 кавалерийских дивизий с соответствующим количеством артиллерии, танков, самолетов общей численностью около 2 млн человек.
В этом варианте считается обязательным участие в войне Польши, в силу ее договора с Англией и Францией, всеми ее силами. Причем от 40 до 45 пехотных дивизий Польша должна сосредоточить для главного удара на своих западных границах и против Восточной Пруссии.
Правительства Англии и Франции должны добиться от Польши обязательства на пропуск и действия Вооруженных Сил СССР, сухопутных и воздушных, через Виленский коридор и по возможности через Литву — к границам Восточной Пруссии, а также если обстановка потребует, то и через Галицию.
Хотя конкретных планов по действию морских флотов Англии и Франции высказано не было, считаю необходимым привести соображения Генерального штаба Красной Армии, одобренные военной миссией СССР.
Действия объединенного англо-французского флота должны иметь целью:
1. Закрытие Ла-Манша и прорыв сильной эскадры в Балтийское море для действий против флота главного агрессора в Балтике и против его берегов.
2. Англия и Франция должны добиться от Балтийских стран согласия на временное занятие англо-французским флотом Аландских островов, Моонзундского архипелага с его островами (Эзель, Даго, Вормс), портов Ганге, Пернов, Гапсаль, Гайнаш и Либава в целях охраны нейтралитета и независимости этих стран от нападения со стороны Германии.
3. Перерыв подвоза в Германию из Швеции руды и другого сырья.
4. Блокаду берегов главного агрессора в Северном море.
5. Господство в Средиземном море и закрытие Суэцкого канала и Дарданелл.
6. Крейсерские операции у берегов Норвегии и Финляндии, вне их территориальных вод, у Мурманска и Архангельска против подводных лодок и крейсеров флота агрессора.
Северный флот СССР ведет крейсерские операции у берегов Финляндии и Норвегии, вне их территориальных вод, совместно с англо-французской эскадрой.
Что же касается нашего Балтийского флота, то он, в случае благоприятного разрешения вопроса о временном занятии вышеуказанных островов и портов, будет базироваться совместно с объединенным флотом Англии и Франции на Ганге, Аландском и Моо-зундском архипелагах, Гапсаль, Пернов, Гайнаш и Либаве, в целях охраны независимых Балтийских стран.
При этих условиях Балтийский флот СССР может развить свои крейсерские операции, действия подводных лодок и осуществить установку мин у берегов Восточной Пруссии и Померании. Подводные лодки Балтийского флота СССР помешают подвозу промышленного сырья из Швеции для главного агрессора.
(По мере изложения командармом Б.М. Шапошниковым плана действий адмирал Драке и генерал Хейвуд наносят на имеющиеся у них кроки обстановку.)
Второй вариант возникновения военных действий — это когда агрессия будет направлена на Польшу и Румынию. В этом случае Польша и Румыния выставляют на фронт все свои вооруженные силы.
Польша должна защищать Румынию. Польша и Румыния могут быть атакованы не одной только Германией, но и Венгрией. Германия может бросить до 90 дивизий против Польши.
Франция и Англия должны выступить и объявить немедленно войну агрессору.
Участие СССР в войне может быть осуществлено только тогда, когда Франция и Англия договорятся с Польшей и, по возможности, с Литвой, а также с Румынией о пропуске наших войск и их действиях — через Виленский коридор, через Галицию и Румынию.
В этом случае СССР выставляет 100 % тех вооруженных сил, которые выставят Англия и Франция против Германии непосредственно.
Например, если Франция и Англия выставят против Германии 90 пехотных дивизий, то и СССР выставляет 90 пехотных дивизий, 12 кавалерийских дивизий с соответствующей артиллерией, авиацией и танками.
297
Задачи морских флотов Англии и Франции остаются те же, что указаны в первом варианте. Задачи Северного и Балтийского флотов СССР также остаются те же, что и в первом варианте.
На юге Черноморский флот СССР, заградив устье Дуная от проникновения по нему подводных лодок агрессора и других возможных морских сил, закрывает Босфор от проникновения в Черное море надводных эскадр противника и их подводных лодок.
Третий вариант предусматривает случай, когда главный агрессор, используя территорию Финляндии, Эстонии и Латвии, направит свою агрессию против СССР. В этом случае Франция и Англия должны немедленно вступить в войну с агрессором или блоком агрессоров.
Польша, связанная договорами с Англией и Францией, должна обязательно выступить против Германии и пропустить наши войска, по договоренности правительств Англии и Франции с правительством Польши, через Виленский коридор и Галицию.
Выше было указано, что СССР развертывает 120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5 тыс. тяжелых орудий, от 9 до 10 тыс. танков, от 5 до 5,5 тыс. самолетов. Франция и Англия должны в этом случае выставить 70 % от указанных только что сил СССР и начать немедленно активные действия против главного агрессора.
Действия англо-французского военно-морского флота должны проходить, как указано в первом варианте.
Польша должна выставить против Германии не менее 45 пехотных дивизий с соответствующей артиллерией, авиацией и танками.
Если бы в войну была втянута Румыния, то она обязана участвовать в ней всеми своими силами, и правительства Англии и Франции должны добиться согласия от правительства Румынии на пропуск наших сил через территорию Румынии.
Таковы общие соображения по совместным действиям вооруженных сил Англии, Франции и СССР, одобренные военной миссией СССР.
(Общие оживленные переговоры всех членов английской и французской военных миссий.)
Судя по всему, англичане и французы остались удовлетворены переговорами с представителями руководства СССР. Возможно, военные специалисты этих двух стран не догадывались о замыслах своих руководителей. Однако Сталин твердо проводил свой внеш-
298
неполитический курс. Для Советского Союза, продолжавшего быстро наращивать свою экономическую и военную мощь, важно было как можно дольше сохранять мир, сдерживать агрессивные устремления фашистов в Европе и Азии. На восточном направлении нам была обеспечена поддержка Китая и Монголии. На западном — у нас не было союзников, а противостояли два блока: фашистских и капиталистических государств.
Испанская война, в которой СССР встал на сторону законного правительства, избранного демократическим путем, показала: страну социализма и коммунистическое движение одинаково враждебно воспринимают оба этих блока. Разница лишь в том, что фашисты более агрессивны. Следовательно, сдерживать надо именно их. Это можно сделать только в надежном военно-политическом единстве с Англией, Францией, Польшей и их союзниками. Однако первые две державы выжидали, хитрили, вели двойную игру. Тем временем Германия продвигалась на восток. Теперь она «подкрепилась» индустриальной Чехословакией. Способна ли Польша остановить их? Нет. Во всем очевидно преимущество Германии. Преодолеет ли Польша свою традиционную неприязнь к России, сохранившуюся с царского времени? Вряд ли.
Для советского руководства подобная неопределенность была очень опасной. Это отразилось, в частности, в эмоциональном выступлении К.Е. Ворошилова на переговорах военных миссий, когда 17 августа он сказал: «Предугадать намерения Германии и ее руководителей весьма трудно, свидетельством чему может служить хотя бы следующий факт: три дня тому назад уважаемый адмирал Драке сообщил нам о том, что Германия отмобилизовала 2 млн человек и собирается выступить 15 августа.
Если суждено начаться большой европейской войне, а это почти бесспорно, то она возникнет и внезапно, и в пределах и размерах, трудно предугадываемых».
В то время, когда британская делегация затягивала переговоры с представителями советского правительства, не имея полномочий
заключить союзническое соглашение, руководитель внешнеполитической службы Германии А. Розенберг имел откровенный разговор с влиятельным сотрудником министерства авиации Великобритании бароном У. Роппом. В отчете о ней фюреру Розенберг писал 16 августа 1939 года:
«Барон де Ропп сказал мне, что он и его друзья, детально и на протяжении нескольких лет изучавшие Германию и национал-социалистское движение, не верят, чтобы Германия, даже одержав победу на Востоке, помышляла разгромить Англию или Францию. Напротив, он знает, что фюрер и наше движение всегда уважали Британскую империю как целое. Он и его друзья не могут также представить себе, чтобы мы хотели захватить какие-нибудь британские доминионы, что я подтвердил как позицию, которой национал-социалистское движение придерживалось до сих пор.
Возможен вариант, когда Германия быстро покончит с Польшей, и хотя к этому времени война будет объявлена, она в этот период обеими сторонами будет вестись как оборонительная, т.е. артиллерия и другие оборонительные средства возьмут на себя защиту границ, что же касается воздушных бомбардировок незащищенных городов, которые вызвали бы неистребимое чувство ненависти, то они совершаться не будут. На случай быстрого завершения германо-польского конфликта при этих условиях еще имелась бы возможность быстро ликвидировать войну, поскольку из-за государства, которое практически уже перестало бы существовать в своем первоначальном виде, ни Британская империя, ни Германия не поставили бы на карту свое собственное существование. <...>
Де Ропп подчеркнул в конце беседы, что сам он совершенно точно знает, что Германия, укрепившись на Востоке, за что особенно настойчиво выступают как раз его друзья, так как в этом они не только не видят никакого вреда для будущего Англии, но даже усматривают положительный момент, вовсе не думает выступить затем против Британской империи».
Гитлер поступил именно так, как предлагал У. Ропп, идеи которого, как говорится, «витали в воздухе», что понимал, безусловно, Сталин. Отношение советского руководства к союзу с Англией и Францией тем не менее было серьезным. Это отметил в своей телеграмме от 17 августа глава французской военной миссии Ж. Ду-менк в военное министерство Франции:
«4) Нет сомнения в том, что СССР желает заключить военный пакт и что он не хочет, чтобы мы представили ему какой-либо
300
документ, не имеющий конкретного значения; маршал Ворошилов утверждал, что все эти вопросы о помощи, тылах, коммуникациях и т.п. могут быть обсуждены без каких-либо трудностей, как только вопрос, который они называют “кардинальным вопросом”, будет разрешен.
5) Атмосфера всегда была очень сердечной, а советский прием — превосходным».
Наконец, приведем фрагмент беседы на переговорах Ворошилова и Думенка:
После этих событий в Европе, если нужно создавать фронт мира, то его нужно создавать сейчас. Повторяю, что я в Вашем распоряжении и готов работать, когда Вы хотите, как Вы хотите и методами весьма конкретными.
Неудивительно, что переговоры не привели к конструктивным решениям, направленным на сдерживание фашистской агрессии. Когда это стало окончательно ясно, Ворошилов не без раздражения сделал вывод:
— Мы на бесполезную работу не можем тратить время. Когда будет внесена полная ясность и будут получены все ответы, тогда будем работать.
301
Сказано это было 22 августа 1939 года. А на следующий день в Москву прилетел Риббентроп, и уже в два часа ночи был подписан Германо-Советский договор о ненападении на Шлет, известный как Пакт Молотова—Риббентропа. Есть свидетельства о радости Гитлера по этому поводу. Судя по фотографиям, которые были сделаны в Кремле, Сталин тоже был доволен. Кто же из двух вождей оказался в выигрыше?
1939 год оказался чрезмерно щедр на события. По словам Сталина, началась новая империалистическая война, отягощенная кризисными явлениями в крупных капиталистических державах. Германия, Италия и Япония перевели свою промышленность на военный лад, растрачивая валютные ресурсы. Золотые запасы трех этих стран в сумме были меньше, чем у Швейцарии или Бельгии.
Было очевидно: для агрессивных стран необходимо продолжать политику захвата чужих территорий и материальных богатств. В отличие от хищника, наделенного природой острыми клыками и когтями, государство имеет возможность за считанные годы нарастить военный потенциал. Оно из мирного превращается в агрессивного хищника с помощью идеологической обработки масс и соответствующего мировоззрения представителей крупного капитала.
Особенно ярко проявилась такая перемена в Японии и Германии.
Промышленность этих государств после спада в середине 30-х годов стала быстро наверстывать упущенное за счет военного сектора. Старый принцип: пушки вместо масла. В Советском Союзе тоже индустриальное развитие перешло на военные рельсы, но более гармонично. Ставка была сделана на собственные колоссальные природные и социальные ресурсы. По сравнению с 1929 годом за десятилетие объем промышленной продукции в США уменьшился, а в Германии и Японии возрос соответственно на 25 и 65 %. А СССР наглядно доказал преимущество нового строя, планового хозяйства: увеличение — в 4,7 раза!
Шапошникову приходилось проводить подобные сопоставления. На первый взгляд они не имели непосредственного отношения к функциям Генерального штаба. Однако как заместитель наркома обороны он теперь должен был оценивать общую политическую и
30?
экономическую ситуацию в мире. Сталин упорно подчеркивал: необходимо всеми силами и средствами избегать войны. Правда, на последнем партийном съезде он спокойно и уверенно, в своем стиле, произнес:
— Мы не боимся угроз со стороны агрессоров и готовы ответить двойным ударом на удар поджигателей войны, пытающихся нарушить неприкосновенность советских границ.
Так-то оно так, а что будет, если нам нанесут двойной удар — на западе и на востоке? Страна все еще не готова к большой войне. Нет в необходимом количестве современной техники, нет подготовленных к ее использованию кадров. Не случайно же Сталин завершил свой доклад о внешней политике призывами:
— Соблюдать осторожность и не дать втянуть в конфликты нашу страну провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками.
Нетрудно догадаться, кто эти провокаторы: Англия, Франция, США. Они поощряют агрессоров и на западе, и на востоке СССР.
Летом 1939 года пришла пора определиться, с кем заключать военный договор. С теми, кого Сталин назвал неагрессивными государствами (намекая, что они — поджигатели войны)? Или попытаться договориться мирно с агрессорами? Обсуждая этот вопрос с Ворошиловым, Шапошников склонялся к мнению, что японская армия, завязшая в многомиллионном и враждебно настроенном Китае, не рискнет начать полномасштабную войну с Советским Союзом без Германии. А последняя в свою очередь все еще находится далеко от нашей границы. Она должна сначала захватить Польшу. Сделать это нелегко. Польская армия, хотя и уступает почти во всем германской, защищает свою родину. Это очень важный моральный стимул. А главное, Польшу поддерживают Англия и Франция. Совместными усилиями им нетрудно пресечь германскую агрессию.
Ворошилов напомнил: 17—19 июля в Польше находился генеральный инспектор заморских войск Великобритании генерал Айрон-сайд. Он обсуждал с местным генеральным штабом военную ситуацию в регионе и возможности польской армии противостоять немцам. Судя по всему, выводы его были неутешительными. Он высоко оценил лишь подготовку местных военных кадров. Это, пожалуй, дипломатия, комплименты. Более существенно другое — материально-техническое состояние их вооруженных сил, сказал Айронсайд, было неудовлетворительное.
303
Шапошников знал и об этом визите, и о слабостях польской армии. Но помнил, как разительно отличалась она, воюя на территории недружественной Белоруссии, и у себя, отстаивая Варшаву. Немцы тоже должны учитывать фактор польского патриотизма, а потому не спешить ввязываться в войну. Тем более что Англия и Франция готовы прийти ей на помощь или будут делать вид, что нападут на Германию непременно.
— По мнению товарища Сталина, — сказал Ворошилов, — Гитлер настроен решительно. Уступки со стороны западных государств разжигают его аппетит.
— Но ведь премьер Чемберлен объявил недавно об англо-французских гарантиях для Польши.
— На словах, Борис Михайлович, на словах. Как реагировала Англия на захват Данцига? Немцы быстро оккупировали Чехию и Моравию, установили, в сущности, контроль над Словакией. Это что? Товарищ Сталин считает, что Англия и Франция открывают Германии путь на восток. Наша задача — определить, чем мы можем ответить на это.
— Насколько я могу судить, Климент Ефремович, германский генеральный штаб не склонен к сомнительным авантюрам. А нападение на Советский Союз без поддержки, прежде всего Японии — чистая авантюра.
— Вопрос прежде всего в том, может ли Германия разгромить Польскую армию и быстро оккупировать Польшу. Мы знаем, что может. Другой вопрос: как помешать Гитлеру напасть на нас. Это будет решать не германский штаб, а он.
— Совершенно верно. Но мы начинаем обсуждать проблемы, которые относятся к компетенции высшего руководства.
— Я высказываю мнение Политбюро, а не свое личное. Угроза войны неуклонно возрастает. Нам поручено вести переговоры о сотрудничестве с представителями Англии и Франции. Вам предстоит сделать доклад о наших планах развертывания вооруженных сил на случай войны.
— Климент Ефремович, хотелось бы уточнить, насколько серьезно надо относиться к предстоящим переговорам. С их стороны предполагаются третьеразрядные деятели. Вряд ли они уполномочены заключить какое-либо серьезное соглашение. Следовательно, их задача — выяснить наши возможности. Вполне возможно, эти сведения вскоре окажутся у германского командования и будут использованы для нападения на СССР.
304
— Обо всем этом мы должны узнать от товарища Сталина.
И на этот раз Иосиф Виссарионович продемонстрировал свою осведомленность. Он сказал, что в июне состоялась беседа посла Польши в Японии Ромера с министром иностранных дел Японии Аритой. Ромер успокоил Ариту, заверив его, что Англия и Франция на переговорах с СССР не коснутся вопросов, связанных с ситуацией на Дальнем Востоке. Тем самым японцам предоставлялась свобода действий против Монгольской Народной Республики. Этим агрессор не замедлил воспользоваться. С другой стороны, англичане пояснили польскому правительству, что постараются не допустить германо-советского сближения. Как расценить такое стремление? Оно показывает, что Германия готова установить мирные отношения с Советским Союзом. Англия и Франция боятся этого, они намерены и впредь натравливать Германию на СССР.
Не менее интересно еще одно высказывание Ариты: заключение каким-либо государством союза с Советами японское правительство расценит как акт, нарушающий жизненные интересы их страны. Это означает, что если удастся заключить мирный договор с Германией, Япония не посмеет затеять крупную военную авантюру против Монголии и СССР.
Шапошников попросил уточнить, какой должна быть политическая линия советской делегации на переговорах военных миссий и насколько точные сведения следует предоставить делегациям Великобритании и Франции.
— Нарком обороны, — ответил Сталин, — знает, какой политической линии придерживаться. Нам нет необходимости преуменьшать возможности своих вооруженных сил. Напротив, наши партнеры, будь то Англия и Франция или Германия, должны знать о могуществе СССР, уважать нас и стремиться установить с нами мирные отношения. На дружбу с империалистическими державами рассчитывать не приходится. Если Гитлер продолжает раздумывать, куда ему двинуть свою армию — на запад или на восток, то нам надо помочь ему выбрать правильное направление. Нет сомнений, что Англия и Франция со своей стороны сделают все возможное, чтобы он выбрал противоположное, восточное направление.
Какой вариант лучше для Советского Союза? Выгодно ли нам натравливать агрессивное и сильное в военном отношении фашистское государство на западные империалистические державы? Нет,
305
не выгодно. Почему? Разве мы тогда не получим необходимую нам передышку по крайней мере на два года? Разве не сумеем за этот срок значительно увеличить свой промышленный и оборонный потенциал?
Но что может произойти в результате? Англия и Франция будут заинтересованы в мирном договоре с Германией и пойдут на уступки. Они предоставят ей полную свободу в Европе. И тогда Гитлер получит возможность осуществить свой давний замысел, изложенный в «Майн Кампф», — поработить славянские страны Восточной Европы. В этом ему не будут препятствовать или даже постараются помочь все крупные империалистические державы. Они по-прежнему ненавидят первое в мире государство рабочих и крестьян. Их классовая ненависть может оказаться сильнее, чем противоречия в борьбе за сферы влияния и рынки сбыта.
Таким образом, Советский Союз не на словах, а на деле заинтересован в установлении мирных отношений со всеми странами, включая Германию и Японию. Последняя, если получит суровый урок на Халхин-Голе, переориентирует свои интересы на Юго-Восточную Азию.Здесь она столкнется с США. Сдержать агрессивные устремления Гитлера могут только совместные усилия Англии, Франции, Польши, СССР. Но такое единство организовать вряд ли удастся по вине западных стран. Следовательно, ведя с ними переговоры, надо иметь в виду возможность заключения мирного соглашения с Германией.
Как всегда, мысли Сталина были изложены просто и логично.
В Генеральном штабе подготовили план развертывания вооруженных сил во время войны. Оставалось только получить одобрение Сталина на ознакомление с этими сведениями возможных, хотя и весьма сомнительных союзников. Если надо предоставить оптимистичный вариант, не следует уточнять количество неукомплектованных дивизий, отсутствующей или устаревшей техники. Немецкое командование должно опасаться военного столкновения с Советским Союзом, а на длительную войну они вряд ли могут рассчитывать.
Казалось бы, все стало ясно, и пора покинуть кабинет Сталина. Однако он не торопился, несмотря на позднее время, задавал вопросы о делах на Дальнем Востоке, посоветовав обеспечить Жукова дополнительными резервами, чтобы наголову разгромить японцев. Шапошников ответил, что главная проблема — переброска грузов через Монголию, и с ней пока удается справляться.
306
Наконец, Сталин, словно приняв окончательное решение, сообщил им неожиданную новость: имеются сведения, заслуживающие доверия. Гитлер уже в этом году нападет на Польшу. Это может случиться в ближайшее время. На предстоящем совещании Англия и Франция не примут никаких серьезных решений.
Гитлеру не обязательно торопиться. Надо полагать, Польшу ему предоставляют Англия и Франция только для того, чтобы его армии вплотную подошли к границе Советского Союза. Борису Михайловичу надо иметь это в виду. В таких условиях действия на Дальнем Востоке приобретают особое значение. А германскому генеральному штабу надо показать, что даже сейчас, в мирное время, Красная Армия готова отразить нападение и ответить сокрушительным ударом.
— Надо ли планировать дополнительные рубежи обороны? — спросил Шапошников.
— Можно начать подтягивать войска к границе, — предложил Ворошилов.
— Никаких действий предпринимать не следует. Нельзя давать повода для подозрений, что мы готовимся к войне с Германией.
— Разве это секрет? — возразил Ворошилов. — Пусть враги знают, что мы готовы дать им отпор. Об этом у нас и в газетах пишут, и в песнях поют.
— Пропаганда, Климент Ефремович, пропаганда. Немцы тоже пишут о нас в том же духе. Но германские дипломаты не прочь завязать с нами переговоры относительно мирного соглашения. Ваша задача на предстоящем совещании показать, что мы делаем все возможное для установления союзнических отношений с Англией и Францией. Это заставит германское руководство поторопиться. Они захотят перехватить инициативу, чтобы избежать войны на два фронта.
Шапошников не привык оспаривать указания Сталина. Существует неукоснительный закон военной дисциплины: надо довести до сведения начальника имеющиеся в твоем распоряжении сведения и высказать свои соображения. Окончательное решение принимает тот, кто обладает всем объемом информации. По линии военной разведки далеко не все можно узнать о намерениях потенциального противника.
Он понимал: вряд ли удастся избежать войны с фашистами. Следовало бы незамедлительно готовить оборонительные рубежи на западной границе. Сам по себе захват Польши вряд ли представ-
307
ляет большой экономический интерес для Германии. В политическом аспекте акция определенно не выгодная. Другое дело, если существует общий стратегический замысел продвигаться дальше на восток.
Тогда возникает другой вопрос: в каком направлении ожидать главный удар врага? С точки зрения экономической наиболее целесообразно захватить в первую очередь юг Европейской России, включая нефтепромыслы Северного Кавказа и Азербайджана. Но в политическом плане и для деморализации противника предпочтительней постараться максимально быстро захватить Москву и Ленинград, свергнуть советскую власть или по крайней мере отбросить Красную Армию к Уралу. Какое решение примет Гитлер? На каком направлении сосредоточить нашу оборону?
Генштаб должен представить Ворошилову и Сталину свой вариант. Создается впечатление, что, захватив Белоруссию и выйдя почти вплотную к Минску, гитлеровцы захотят нанести отсюда удар по Москве. Финская граница вплотную подходит к Ленинграду. Воспользовавшись этим, можно попытаться блокировать и захватить второй по значению город СССР.
Есть и другое соображение. Германский генштаб наверняка учтет, что российское руководство будет ожидать главный удар в южном направлении. Значит, они, исходя из этого, должны предпочесть центральное и северное. Конечно, окончательное решение остается за Гитлером.
Наиболее авантюрный вариант: стремительным наступлением захватить столицу СССР, заключить мирное соглашение с советским правительством на своих условиях; установить свое полное господство на континентальной Европе.
Оккупация юга России чревата затяжной войной. Тогда Англия и Франция, дождавшись ослабления Германии и России, смогут претендовать на гегемонию. Гитлеру будет нелегко удерживать контроль над обширными пространствами Центральной и Восточной Европы. Поэтому ему действительно есть смысл заключить как можно скорее мирный договор с Советским Союзом.
Примерно так рассуждал Шапошников, завершая подготовку доклада на совещании военных миссий. Для него и Ворошилова задача на ближайшие дни была ясна. Значительно туманней выглядели перспективы на осень 1939 года. Слишком многое тут зависело от воли и замыслов двух главных игроков на мировой арене — Сталина и Гитлера.
308
Маленькая страна на севере Европы — Финляндия — оказала значительное влияние на нашу историю. Именно из-за той парадоксальной ситуации, которая создалась после поражения финляндской революции 1918 года. Второй крупнейший город СССР — Ленинград — оказался почти вплотную примыкающим к финской границе. Так, безопасность великого города на Неве, недавно еще бывшего столицей России, фактически зависела от того, как сложится международная обстановка и какую позицию при этом займут Хельсинки. А в том, что она будет враждебной Советскому Союзу, сомневаться не приходилось. Ведь по признанию английской печати, «некоронованным королем Финляндии» являлся Карл Густав Маннергейм.
Во время Гражданской войны в России он попытался «навести порядок» в Карелии, Эстонии. Окрепшая Красная Армия дала отпор белофиннам. Маннергейм и после того, как был заключен мирный договор Финляндии с Советским Союзом, продолжал поддерживать тесные отношения с военными кругами Германии, Великобритании, США. Он организовал мощную оборонительную линию (называемую его именем) в непосредственной близости от Ленинграда на Карельском перешейке, понимая, что этот район чрезвычайно важен в стратегическом отношении для СССР.
Именно Маннергейм был главным сторонником сближения Финляндии с Германией, после установления там нацистского режима. Это вызывало растущее беспокойство Сталина.
В 30-х годах у Москвы не было сил и средств укрепить советскую северо-западную границу и надежно прикрыть Ленинград. С 12 октября по 9 ноября 1939 года состоялись советско-финские переговоры. Советскую делегацию возглавил Сталин. Он предложил финнам отодвинуть свою границу от Ленинграда, предоставив Советскому Союзу территорию площадью 2,8 тысячи кв. километров. Взамен Финляндии выделялась часть Советской Карелии (5,5 тысяч кв. км). Эти предложения были отвергнуты. Маннергейм начал военные приготовления.
Крупный политический и государственный деятель Финляндии Н.К. Паасикиви писал: «Сталин, так же как и Молотов, хотел избежать войны. Мы совершили большую политическую ошибку, сделали глупость, не согласившись на предложение Сталина». В свою
309
очередь советская сторона не исчерпала всех возможностей для мирных переговоров.
Описывая финско-советские переговоры, авторы книги «Зимняя война 1939—1940» Вехвиляйнен и Барышников отмечали: «Финская делегация считала, что Сталин стремился найти путь к компромиссу с Финляндией... В течение осени 1939 г. решения Сталина, естественно, зависели от развития обстановки в мире... Многие его компромиссные предложения показывают, что он длительное время стремился избежать войны. К решению применить оружие его привела не только неуступчивость Финляндии. Повлияло также изменение международного положения».
Итак, советско-финская война, которой вполне могло не быть, началась 30 ноября 1939 года. Отчасти сказалось то, что Сталин был дезинформирован работниками советской разведки в Финляндии, где резидентом был бывший вожак Кронштадтского мятежа С.М. Петриченко. Из Хельсинки в Москву поступали донесения, что якобы в Финляндии созрела революционная ситуация, трудящиеся готовы с оружием в руках выступить против буржуазного правительства и радостно встретят Красную Армию.
На ошибку внешней агентуры наложилась еще одна, не менее важная: военная разведка недооценила оборонные возможности «линии Маннергейма». Вдобавок, были переоценены силы Ленинградского военного округа, брошенного на финские укрепления. Сказались и неблагоприятные условия зимы для наступательных операций, когда короткий световой день ограничивал действия авиации. Правда, все это, как выяснилось чуть позже, стало жестоким, но очень полезным уроком для руководства Красной Армии и государства.
Поводом для начала боевых действий послужил инцидент у поселка Майнила, где, как сообщили 27 ноября «Известия», после артобстрела финнов были убиты и ранены 9 советских военнослужащих. До сих пор происшедшее расценивается по-разному (есть мнение, что его вообще не было). Одно ясно: нашему правительству требовалось силой добиться того, чего не удалось достичь мирными переговорами. В подобных случаях найти (или организовать) повод не составляет большого труда. С нашей стороны война была агрессивной, но оправданной. Требовалось подготовиться к нападению фашистской Германии, отодвинуть государственную границу от Ленинграда. Показательно, что после капитуляции Финляндии никаких кабальных уступок от нее не потребовали.
310
Как вспоминал маршал Советского Союза А.М. Василевский: «Главный военный совет РККА рассмотрел вопросы боеготовности Советских Вооруженных Сил на случай возникновения спровоцированного Финляндией военного конфликта». Не совсем ясно, зачем небольшой стране нападать на значительно более мощную державу. Безусловно, и СССР не нужна была война. Однако существовала необходимость отобрать силой часть территории соседа ради своей безопасности. Акцию поэтому спланировали заранее. И хотя
А.М. Василевский назвал ее «отражением агрессии», в этом можно усомниться.
«При разработке этого плана, — писал он, — Генеральный штаб исходил из имевшихся в его распоряжении данных о составе и боевой готовности финляндской армии, о природных особенностях советско-финского театра военных действий, о системе инженерных укреплений на нем, о мобилизационных возможностях Финляндии и о той помощи, которую она могла бы получить от империалистических держав. Правда, как обнаружилось в дальнейшем, некоторые из данных особой точностью не отличались. Более серьезным оказалось то, что в наших войсках недостаточно знали особенности организации, вооружение и тактические приемы борьбы финляндской армии.
По долгу службы я тоже имел прямое отношение к разработке плана контрудара. Его основные идеи и главное содержание были определены Б.М. Шапошниковым.
Докладывая план Главному военному совету, Б.М. Шапошников подчеркнул, что сложившаяся международная обстановка требует, чтобы ответные военные действия были проведены и закончены в предельно сжатые сроки, ибо в противном случае Финляндия получит извне серьезную помощь, конфликт затянется. Однако Главный военный совет не принял этого плана и дал командующему войсками Ленинградского военного округа (ЛВО) командарму 2-го ранга К.А. Мерецкову указание разработать новый вариант плана прикрытия границы при возникновении конфликта.
Разработанный командованием и штабом Ленинградского военного округа вариант контрудара был представлен в указанный И.В. Сталиным срок и утвержден. По этому варианту основные войска округа объединялись в 7-ю армию двухкорпусного состава (19-й и 50-й корпуса), на которую и возлагалась задача прорвать в случае агрессии на Карельском перешейке “линию Маннергейма” и разгромить здесь главные силы финляндской армии. Непосред-
ственное командование войсками 7-й армии было возложено на К.А. Мерецкова. А севернее, на огромном фронте протяженностью около 1500 км, предусматривались действия крайне слабых по своему составу 8-й армии комдива И.Н. Хабарова, 9-й армии комкора
В.И. Чуйкова и 14-й армии комдива В.А. Фролова, которые не были полностью укомплектованы».
К.А. Мерецков сообщил о другом варианте нанесения удара по Финляндии так: «...Я могу судить достаточно ясно только об одной из этих разработок, позднее упоминавшейся в нашей литературе под названием “план Шапошникова”. Борис Михайлович считал контрудар по Финляндии далеко не простым делом и полагал, что он потребует не менее нескольких месяцев напряженной и трудной войны даже в том случае, если крупные империалистические державы не ввяжутся прямо в столкновение. Эта точка зрения еще раз свидетельствует о трезвом уме и военной дальновидности Б.М. Шапошникова».
К сожалению, о подробностях военной операции, предложенной Шапошниковым, насколько мне известно, нет сведений. По всей вероятности предполагалось не торопиться с нападением: подтянуть к границе наиболее боеспособные части, тяжелую артиллерию; основательней провести разведку огневых точек противника, дождаться более светлых дней, а за это время попытаться возобновить дипломатические переговоры. Для финнов наше недостаточно подготовленное наступление наруку, они смогут отразить первые атаки, затянуть боевые действия и получить помощь извне, заручившись моральной поддержкой большинства стран мира.
На этот раз Сталин пренебрег рекомендациями Бориса Михайловича. Возможно, решил, что с возрастом тот стал чересчур осторожным. А ведь пример Гитлера показал, что нетрудно быстро захватывать целые страны, даже такие сильные, как Чехословакия и Польша. Неужели Красная Армия менее боеспособна, чем вермахт? Или наши полководцы бездарнее немецких? Один лишь наш Ленинградский военный округ превосходит всю финскую армию по числу военных, количеству и качеству техники. А ведь за Красной Армией — могучий гигант Советский Союз, имеющий мирный договор с Германией. Пока буржуазная печать и дипломаты поднимут шум по поводу нападения СССР на Финляндию, все будет кончено. Финский народ не пожелает вступать в настоящую кровопролитную войну с Советским Союзом, ибо
31?,
непременно ее проиграет. Разве не были присоединены к СССР — практически без сопротивления! — обширные территории Западной Белоруссии и Украины? А тут — буквально клочок финской земли, пусть даже и превращенный в прочный оборонительный район.
(В сентябре 1939 года при военных действиях погибли в названных приграничных регионах 1139 красноармейцев, а в Эстонии, Латвии и Литве — ни одного.)
Примерно таким, по-видимому, был ход рассуждений Иосифа Виссарионовича. А потому он принял доктрину «сокрушения». Как тут не вспомнить Тухачевского. Вновь этот военачальник, точнее его тень, военная идеология показались Сталину привлекательней, целесообразней в данной ситуации, чем осторожная, осмотрительная стратегия Шапошникова. На этот раз взаимопонимания с Борисом Михайловичем не было.
Командующий Ленинградским военным округом К.А. Мерецков — молодой, энергичный, решительный, прошедший горнило гражданской войны в Испании — согласился, хотя и с некоторыми оговорками, возглавить операцию. План Шапошникова был отвергнут.
«Видя, что его доводы не встречают поддержки, — писал присутствовавший на совещании Василевский, — Борис Михайлович по своему обыкновению не стал спорить, но и не отказывался от них. Сталин обратил на это внимание и объяснил переутомлением Шапошникова.
— Борис Михайлович, надо вам позаботиться о своем здоровье, — сказал он. — Поезжайте в Сочи, подлечитесь и отдохните.
И Шапошников отправился в Сочи».
...Есть теперь «кухонные стратеги», одни из которых называют Шапошникова безвольным, ибо он не захотел отстаивать свое мнение, а другие полагают, будто его план ничем существенным не отличался от того, который предложил Мерецков.
Во-первых, спорить по вопросу выбора плана с начальником, принимающим окончательное решение, — нарушение дисциплины и (учитывая характер Сталина) глупое бесполезное занятие. Оба военачальника обосновали свои планы, ответили на вопросы. Пожалуй, вариант Шапошникова был подготовлен серьезней. Но Сталина, возможно, раздосадовало упрямство финнов, оскорбительное для вождя великой державы. Он полагал, что враг будет сломлен быстро. Как в случае с японцами, получит жестокий урок.
313
Отличались ли существенно планы Шапошникова и Мерецкова? Безусловно. В противном случае Сталин распорядился бы скорректировать оба варианта в Генеральном штабе и не стал бы отстранять Бориса Михайловича от этой важной работы.
В книге Б.В. Соколова «Тайны финской войны» домысливается план Шапошникова. Автор полагает, будто имелось в виду «использование большего числа соединений», чем по плану Мерецкова, но для этого «все равно не было возможности из-за малой протяженности фронта». Характерный пример рассуждений современных «аналитиков». Словно Шапошников и другие работники Генштаба не знали о протяженности фронта на Карельском перешейке! Удивительнейшее самодовольство. Тот же проницательный мыслитель догадался: Сталин «и руководители Красной Армии думали, что войска будут маршировать в колоннах победным маршем до Хельсинки и Ботнического залива, не встречая серьезного сопротивления».
Между прочим, две-три недели, отведенные Сталиным для прорыва на Карельском перешейке, вполне реальный срок. Планировалось среднее продвижение войск 10—12 км в сутки (быстрым его не назовешь). Гитлер за такое время собирался разгромить Красную Армию, захватить Москву и Ленинград. В финскую кампанию советское руководство имело целью отодвинуть границу на запад примерно на 100—150 км. Именно такую задачу решал Генеральный штаб. Она была выполнена примерно за срок, предполагавшийся по плану Шапошникова. Наступление, начавшееся без серьезной подготовки — «на ура!» — захлебнулось, прежде всего, из-за слабой артиллерийской и авиационной поддержки. Сказалась, в частности, и плохая экипировка красноармейцев (многие выбывали из строя из-за обморожения и болезней).
Конечно же, Шапошников вовсе не собирался значительно увеличивать на пятачке Карельского перешейка численность наших войск. Требовалось совсем другое: обеспечить армию техническими средствами для уничтожения долговременных огневых сооружений или точек (ДОС или ДОТ) противника, уточнив их положение для прицельного артиллерийского обстрела и бомбометания, и т.д.
«Линия Маннергейма» сооружалась без малого десять лет по всем правилам фортификации. Учтем, что она пересекает Карельский
314
перешеек, ширина которого всего 60—120 км, а лесистая местность изобилует болотами, озерами, речками и ручьями. Удобных для наступления путей здесь немного, они сравнительно узки.
Подобные участки были заминированы, там установили противотанковые заграждения под «контролем» ДОС или ДОТ. Линия состояла из трех оборонительных полос и Выборгского укрепленного района. Каждый населенный пункт был превращен, по существу, в крепость.
Таким образом, задача финнов предельно упрощалась: требовалось сдерживать натиск врага на очень ограниченном участке, хорошо им знакомом и подготовленном к обороне. А значит, атакующим ни в коем случае не следует идти «в лоб», пытаться штурмовать позиции неприятеля без основательной и всесторонней подготовки.
Сталин как руководитель Коминтерна оказался в плену устоявшихся там традиций. Они соответствовали реалиям, но только 1917—1919 годов, и были основаны на переоценке интернациональной солидарности трудящихся и недооценке патриотизма и национализма. Действительно, в 1917—1919 годах Советская Россия была спасена во многом благодаря поддержке рабочих и значительной части интеллигенции Запада под лозунгом «Руки прочь от Советской России!».
Но прошедшее десятилетие серьезно изменило обстановку. Великий кризис конца 20-х годов дал основание для развития мощного национального и патриотического самосознания. На нем паразитировали Гитлер и Муссолини, Хорти в Венгрии и Франко в Испании, Пилсудский в Польше и другие диктаторы крайне правого толка.
Маннергейм был из их числа. Ему удалось сплотить финскую нацию. И она дала отпор военной машине Красной Армии. Крошечная Финляндия заставила напрячься гигантский СССР. Такова сила патриотизма! И Сталин вскоре понял это, получив жестокий урок. Руководство Красной Армии не смогло должным образом организовать наступление, переоценив свои силы. Танки, затонувшие в финских болотах и в противотанковых рвах, множество трупов красноармейцев перед дотами «линии Маннергейма»... Госпитали Ленинграда были заполнены обмороженными и ранеными. (Когда два года спустя немцы встали у ворот Москвы, их остановила, а затем сокрушила победная мощь русского патриотизма. Сталин умел извлекать уроки из своих ошибок. И в этом сила гениев, к которым он по праву принадлежит.)
315
Подтянув дополнительные войска, используя артиллерию и авиацию, Красная Армия прорвала глубоко эшелонированную оборону противника, захватив почти весь Карельский перешеек. Гитлер не счел нужным как-то противодействовать этому. Для него те огромные трудности, с которыми столкнулись, воюя, советские вооруженные силы, были наглядным подтверждением того, что СССР — колосс на глиняных ногах, который рухнет после нескольких сильных ударов.
Людские и территориальные потери Финляндии были сравнительно небольшими. Никаких дополнительных условий, кроме прежних, советская сторона не выдвинула, несмотря на свою победу. Мирные переговоры состоялись в марте 1940 года. О них авторы совместного труда историков России и Финляндии «Зимняя война 1939—1940» Вехвиляйнен и Барышников писали:
«Финны с начала переговоров испытывали разочарование. Сталин не появлялся... На переговорах осенью Сталин произвел хорошее впечатление на финнов своей деловитостью... Посол США в Москве заявил в доверительной беседе финской делегации, что Сталин никогда не хотел войны с Финляндией. Его подтолкнули на это военные круги Ленинграда, прежде всего А.А. Жданов и К.А. Мерецков».
Маннергейм во время «Зимней войны» высоко оценивал боевые качества Красной Армии. Он писал: «Русский командный состав представлял собой людей смелых, с самообладанием», а «русский пехотинец был храбрым, стойким и малоприхотливым». Один из его соратников отмечал: «Вскоре мы поняли, что советские солдаты имели иммунитет к нашей пропаганде. Они сражались до последнего. И даже, оказавшись в безнадежном положении, они отказывались сдаться».
...Хотелось бы сделать одно замечание. Принято считать, что зимой 1939—1940 годов проходила советско-финская война. Это неточная формулировка. Две страны не воевали, в противном случае СССР мог бы осуществить полномасштабную агрессию, и уж конечно, не стараясь во что бы то ни стало форсировать «линию Ман-нергейма».
Произошел тяжелый, трехмесячный, но все-таки локальный вооруженный конфликт. Потерпев поражение, Финляндия не была принуждена к капитуляции, а лишь признала правомерность советских предложений по территориальной проблеме. Упорное сопротивление финских войск и значительные потери — 126 875 человек — Красной Армии (которая была плохо подготовлена к зимней
316
кампании, что было учтено сразу же) подняли авторитет Маннер-гейма — главнокомандующего войсками и фактически диктатора Финляндии.
...Уроки финской кампании оказались не только жестокими, но и полезными для руководителей СССР и Красной Армии. Шапошников, отлично знавший уровень боевой подготовки и возможности Ленинградского военного округа, а также природные условия региона, был прав в своих прогнозах на ход сражений.
В судьбе Бориса Михайловича Шапошникова произошли изменения едва ли не единственные в истории полководцев всех времен и народов. Во время боев в Финляндии, когда первоначальное наступление советских войск затормозилось, его — руководителя Генерального штаба — наградили орденом Ленина за успешную работу по управлению оперативной деятельностью Красной Армии. Через полгода, в мае 1940 года, присвоили звание маршала Советского Союза.
Судя по всему, так Сталин выразил доверие стратегическим талантам Бориса Михайловича, признав его правоту в предварительном анализе военных действий как на Восточном, так и на Северо-Западном фронтах. Действительно, с опозданием на два месяца был все-таки принят план Шапошникова. Теперь на пост командующего действующей армией назначили С.К. Тимошенко вместо К.А. Мерецкова. На последнего не наложили взыскания за неудачу. Сталин понимал, что главным виновником поспешного наступления был он сам.
Согласно указаниям Шапошникова, подготовка к решительному наступлению проходила по всем правилам военной науки с учетом современной техники. Аэрофотографии, сделанные с самоле-тов-разведчиков, позволили точно установить расположение оборонительных сооружений противника. Уточнения проводила наземная разведка. К линии фронта доставили орудия среднего и крупного калибра. Они, вопреки уставу, били по бетонированным дотам прямой наводкой, тогда как другие орудия подавляли ответные залпы финских батарей.
Генеральное наступление советских войск на «линию Маннер-гейма» началось 11 февраля, а через месяц наши войска разгромили ее полностью и вошли в город Выборг. Финляндия капитули-
317
ровала. Почему она вообще решила воевать с Советским Союзом? В начале марта 1940 года шведский дипломат С. Хедин встретился с Гитлером, желая подбить Германию на помощь Финляндии. И услышал резонный ответ: «Сталин не хотел этой войны. Его требования были умеренными и вполне естественными. Ведь речь идет о территориях, которые прежде принадлежали русским, да и то не обо всех. Судьба Финляндии теперь решена, и в этом она должна винить только себя».
Итак, по-видимому, финские руководители, прежде всего Ман-нергейм, сильно просчитались, полагаясь на неприступность своей оборонительной полосы и активную помощь западных держав (причем враждующих — Германии и Великобритании), на слабость Красной Армии. Просчеты Сталина были исправлены, Маннергейм проиграл по всем статьям, несмотря на то, что потери финнов были примерно втрое меньше, чем наши. Но ведь атакующие войска всегда несут больший урон.
«Видя неизбежность краха своих замыслов, — писал А.М. Василевский, — правительство Финляндии обратилось к Советскому Союзу с просьбой о заключении мира. В Москву прибыла финляндская правительственная делегация во главе с премьер-министром Р. Рюти. Начались мирные переговоры. В состав советской делегации вошел и я. После общих указаний И.В. Сталина мне под руководством В.М. Молотова и Б.М. Шапошникова пришлось готовить все предложения относительно новых границ, которые и выносились на обсуждение при переговорах».
Окончание военных действий на северо-западе не уменьшило, а увеличило опасность большой войны. Гитлер смог убедиться в слабости Красной Армии. В финской и западноевропейской печати распространялись сведения о низком моральном уровне пленных солдат. Бежавший ранее из СССР помощник Сталина Б.Г. Бажанов (предатель, представлявшийся идейным «борцом за свободу») завербовал из советских военнопленных нечто вроде батальона, правда, так и не выступившего против своих. По словам Бажанова, «все они были врагами коммунизма».
У Гитлера в 1940 году началось — используем сталинское выражение — «головокружение от успехов». 1 сентября 1939 года германские войска вошли в Польшу. Через два дня Великобритания и Франция объявили войну Германии, что не помешало последней за три недели разгромить польскую армию. 27 сентября Варшава капитулировала. За нападение на Финляндию Советский Союз исклю-
318
чили из Лиги Наций. Весной 1940 года германские войска оккупировали Данию, а следом, в начале лета, Норвегию.
Вермахт двинулся на Запад, в мае захватив Бельгию, Люксембург и Нидерланды. Крупный британский экспедиционный корпус (треть миллиона человек), окруженный в Дюнкерке, поспешно эвакуировался через Ла-Манш, бросая технику. Судя по всему, Гитлер не пожелал разгромить эти части, чтобы не обострять окончательно и бесповоротно возможность мирного соглашения с Англией. В июне после недолгих боев сдалась Франция, имеющая такую же армию, что и Германия. Стремительные удары броневого танкового кулака вермахта полностью деморализовали французское правительство и военное руководство.
В середине сентября германские военно-воздушные силы обрушили бомбовые удары на города Великобритании. Возможно, сказалась эйфория фюрера, решившего силой принудить английское правительство, подобно французскому, к капитуляции. Однако напасть на островное государство, обладающее мощным военно-морским флотом, сухопутными войсками оказалось непосильной задачей. Несмотря на значительные потери, английские летчики отважно поднимались в небо навстречу асам люфтваффе, хотя Геринг убеждал Гитлера, что с военно-воздушными силами противника покончено.
Пришлось покорение Великобритании отложить на неопределенный срок. С этого времени агрессивные устремления фюрера направились на Восток. 27 сентября 1940 года Германия, Италия и Япония заключили военный союз. СССР отверг предложение присоединиться к этому пакту. В феврале 1941 года германская экспедиционная армия под командованием генерала-фельдмаршала Э. Роммеля в Северной Африке пришла на помощь итальянцам, не способным противостоять британцам, защищавшим свои колониальные владения. В апреле германские войска захватили Югославию и Грецию.
Аппетиты руководства Германии росли по мере захвата все новых обширных территорий. На этом фоне политика Советского Союза выглядела робкой. 1 сентября 1939 года был принят закон о всеобщей воинской повинности. Затем Красная Армия оккупировала ранее принадлежавшие России западные земли Украины и Белоруссии, но показала свою слабость в вооруженном конфликте с Финляндией. Правда, в июне—августе 1940 года к СССР присоединились Литва, Латвия, Эстония. Советские войска вош-
319
ли в Бесарабию и Буковину. Но и эти территории прежде были российскими. Назвать подобную политику агрессивной никак нельзя.
Какая роль в этот период было определена Шапошникову? Она менялась со временем. Сталин не был сторонником стратегии «сокрушения». Однако по мере роста экономической мощи Советского Союза и укрепления Красной Армии, побед над японцами, а также успехов агрессивной гитлеровской политики у него, как показали события в Финляндии, прибавилось уверенности в военных возможностях СССР.
Борис Михайлович всегда оставался непоколебимым приверженцем оборонной стратегии. А к грядущей большой войне, в неизбежности которой никто не сомневался, он по указанию Сталина готовился еще весной 1938 года. Вот что вспоминал М.В. Захаров:
«К моменту моего перехода в мае 1938 года на работу в Генеральный штаб помощником Б.М. Шапошникова Генеральный штаб еще не являлся подлинным “мозгом армии”. Мне пришлось вплотную наблюдать, как стараниями Б.М. Шапошникова он... все шире охватывал своим влиянием подготовку вооруженных сил.
Позиция и авторитет Бориса Михайловича стали несомненно крепкими. Он был введен в состав Главного военного совета, образованного постановлением Совнаркома при Наркомате обороны на правах его коллегии в марте 1938 года. Начальник Генштаба таким образом получил возможность непосредственно влиять на принятие важнейших решений.
24 марта 1938 года Б.М. Шапошников представил К.Е. Ворошилову тщательно отработанный доклад на 30 страницах по вопросам стратегического развертывания РККА. Суть его по Западному и Восточному театрам войны была изложена 13 ноября 1938 года на Главном военном совете. Соображения эти получили в основном одобрение. Доклад состоял из следующих разделов: наиболее вероятные противники; их вооруженные силы и возможные оперативные планы; основы нашего стратегического развертывания на Западе и на Востоке.
Документ этот произвел на меня большое впечатление. Сделанные в нем прогнозы в последующем были с небольшими поправками подтверждены всем ходом событий, хотя надо иметь в виду, что наш Генеральный штаб в тот период не располагал документальными данными об оперативных планах противника».
После успешного завершения военного конфликта с Финляндией весной 1940 года наркомом обороны стал маршал С. К. Тимо-
320
шенко. Ворошилов возглавил Комитет обороны при Совнаркоме СССР. В Генеральном штабе шла активнейшая подготовка к войне. Как писал А.В. Василевский, работавший под начальством Шапошникова:
«Оперплан занимал в те месяцы все наши мысли. Наиболее вероятным противником в нем называлась гитлеровская Германия. Предполагалось, что на ее стороне может выступить Италия, но она, как отмечалось в плане, скорее всего, ограничится боевыми действиями на Балканах, созданием косвенной угрозы нашим государственным границам. По всей видимости, на стороне Германии могут выступить Финляндия (чьи руководители после разгрома Франции и краха английских войск под Дюнкерком взяли ориентацию на Берлин), Румыния (типичный “сырьевой придаток” Германии с 1939 года, а летом следующего года вообще отказавшаяся от нейтралитета в пользу фашистского блока) и Венгрия (в то время уже участник “Антикоминтерновского пакта”).
Б.М. Шапошников считал, что военный конфликт может ограничиться западными границами СССР. На этот случай оперплан предусматривал концентрирование основных сил страны именно здесь. Не исключая нападения Японии на наш Дальний Восток, он предлагал сосредоточить там такие силы, которые гарантировали бы нам устойчивое положение.
Говоря далее о предполагаемом направлении главного удара противника, Борис Михайлович считал, что самым выгодным для Германии, а следовательно, наиболее вероятным является развертывание основных сил немецко-фашистской армии к северу от устья реки Сан. Соответственно, в плане предполагалось развернуть и наши главные силы в полосе от побережья Балтийского моря до Полесья, то есть на участке Северо-Западного и Западного фронтов. Обеспечить южное направление должны были согласно плану также два фронта, но с меньшим количеством сил и средств. В целом предусматривалось, что Германии потребуется для развертывания сил на наших западных границах 10—15 дней от начала их сосредоточения. О возможных сроках начала войны в докладе ничего не говорилось. Таковы его общие контуры.
Проект и план стратегического развертывания войск Красной Армии в сентябре 1940 года был доложен И.В. Сталину в присутствии некоторых членов Политбюро ЦК партии. К великому нашему сожалению, в представлении ЦК партии этого важнейшего оперативного документа не участвовал один из его основных составителей и автор главных его идей, Борис Михайлович Шапош-
321
ников. Дело в том, что в августе 1940 года на должность начальника Генерального штаба вместо него был назначен генерал армии К.А. Мерецков. Таким образом, от Наркомата обороны план представляли нарком С.К. Тимошенко, новый начальник Генерального штаба К.А. Мерецков и его первый заместитель Н.Ф. Ватутин».
В начале августа Сталин пригласил Шапошникова для того, чтобы сообщить ему о предстоящем перемещении по службе. Разговор происходил примерно так.
— Борис Михайлович, — сказал Сталин, приветливо поздоровавшись с вошедшим маршалом и предложив ему сесть, — вооруженный конфликт с Финляндией, как вам известно, несколько пошатнул авторитет нашей страны и армии. Пришлось назначить нового наркома обороны. Мы вынуждены считаться с международным общественным мнением. Особенно это важно в сложной нынешней обстановке. Мир должен знать, что уроки конфликта с Финляндией нами полностью учтены. Но нас вряд ли поймут, если мы ограничимся перемещением только одного народного комиссара. Вы с этим согласны?
— Согласен, товарищ Сталин, — ответил Шапошников, понимая, о чем пойдет речь.
— Мы должны произвести должное впечатление на наших врагов, охладить горячие головы империалистов и исполнителей их воли. Пусть они решат, что нами принят курс на активную милитаризацию страны. А вас, как известно, знают как поборника оборонной стратегии измора. Поэтому рассматривается вопрос о вашем перемещении с поста начальника Генерального штаба и назначении заместителем народного комиссара обороны. А каково ваше мнение?
— Готов служить родине на любом посту, товарищ Сталин.
— Я не сомневаюсь. Мы с вами, Борис Михайлович, сотрудничаем много лет, и, думаю, неплохо знаем друг друга. Должен признать: относительно Финляндии вы оказались совершенно правы. Обстоятельства сложились так, как предполагали вы. Но об этом знают немногие. Между тем всем понятно, что нарком и начальник Генштаба трудятся сообща и вместе несут ответственность за неудачи, пусть даже временные. Не так ли?
— Безусловно, так. Иначе сложится впечатление, что в руководстве Красной Армии существуют серьезные разногласия по важным вопросам.
— Имеется еще одно соображение. В Генеральном штабе прочно утвердились ваши ученики. Можно сказать, укоренилась школа
322
Шапошникова. Не пора ли им выйти из-под вашей опеки и проявить полную самостоятельность? Кстати сказать, вы по-прежнему продолжаете кашлять. Не пора ли вам бросить курить? Не берите дурного примера с Генерального секретаря...
Можно предположить, что разговор коснулся и подготовки к войне с Германией. Шапошникову предстояло руководить деятельностью Главного военно-инженерного управления и Управления строительством укрепленных районов. Требовалось в максимально короткие сроки оборудовать оборонительные сооружения на западных рубежах СССР.
На какой участок протяженнейшей границы следовало бы обратить основное внимание? Каким будет направление главного удара фашистов?
Мнение Бориса Михайловича о цели Гитлера, достижение которой тот потребует от своего генштаба, осталось прежним: враг стремительно двинется на Москву и Ленинград, чтобы захватить их в кратчайшие сроки и добиться капитуляции СССР.
Как выяснилось позже, именно так предполагал фюрер.
Глава 8
ВЕЛИКАЯ ОТЕЧЕСТВЕННАЯ
В. Лебедев-Кумач
С хрущевских времен настойчиво утверждается: Сталин перед войной уничтожил лучших военачальников Красной Армии — потому, мол, она оказалась беспомощной в первые два года войны. Лучшим из лучших называют Тухачевского, антипода Шапошникова. Поэтому есть смысл привести соображения Михаила Николаевича (фрагментарно), изложенные им во время следствия по делу о заговоре и опубликованные в 1991 году в «Военно-историческом журнале»:
«Вряд ли можно допустить, чтобы Гитлер мог серьезно надеяться на разгром СССР. Максимум, на что Гитлер может надеяться, это на отторжение от СССР отдельных территорий. И такая задача очень трудна».
«Белорусский театр военных действий только в том случае получает для Германии решающее значение, если Гитлер поставит перед собой задачу полного разгрома СССР с походом на Москву. Однако я считаю такую задачу совершенно фантастической».
«Вопрос заключается в том, является ли захват Ленинграда, Ленинградской и Калининской областей действительным решением политической и экономической задачи по подысканию сырьевой базы. На этот последний вопрос приходится ответить отрицательно. Ничего, кроме дополнительных хозяйственных хлопот, захват всех этих территорий Германии не даст. Многомиллионный город Ле-
Я?,4
нинград с хозяйственной точки зрения является большим потребителем. Единственно, что дал бы Германии подобный территориальный захват, — это владение всем юго-восточным побережьем Балтийского моря и устранение соперничества с СССР в военно-морском флоте. Таким образом, с военной точки зрения результат был бы большой, зато с экономической — ничтожный».
«Итак, территорией, за которую Германия, вероятнее всего, будет драться, является Украина. Следовательно, на этом театре войны наиболее вероятно появление главных сил германских армий».
Конечно, Тухачевский мог дезинформировать советское руководство ради победы Германии. К такому мнению склоняется, например, историк В.А. Лесков в книге «Сталин и заговор Тухачевского» (из нее взяты приведенные выше выдержки). Однако в рассуждениях Михаила Николаевича о действия германского руководства логика присутствует, их не назовешь глупыми или нарочито лживыми. Просто, в подобных вопросах квалификация и знания Шапошникова находились на более высоком уровне. Доверие Сталина к Борису Михайловичу было абсолютно оправданно.
Необходимо учитывать особенности предвоенной обстановки. Фашистская Германия была полностью ориентирована на агрессию. Идея мирового господства обуревала фюрера. Для ее реализации требовалась мощная всесокрушающая армия. Его государство превратилось в хищника, готового наброситься на любую слабую жертву, поглотить ее. (В наше время глобальным хищником являются США.)
Казалось бы, понимая все это, Шапошников должен был доказывать Сталину необходимость более активной милитаризации СССР, как предлагал Тухачевский. Почему бы в преддверии войны не взять пример с Германии, действуя по принципу «пушки вместо масла»? В 1939—1940 годах Шапошников был наиболее квалифицированным военным советником Сталина, проверенным за многие годы сотрудничества. Казалось бы, оборонная стратегия Бориса Михайловича в данной конкретной ситуации была неразумной, что показали первые месяцы войны.
Да, в таком суждении есть доля истины. Однако Россия традиционно не была «хищным» государством типа Великобритании, а уж тем более — Третьего рейха, где насаждалась идеология порабощения и расизма.
Концепция «мировой революции» не прижилась на русской почве. Но даже у этой идеи был нравственный стержень: справедливость, свержение власти паразитирующих элементов, плодящих в
325
мире бедность, неравенство, страдания. Это совсем не то, что подавление, порабощение, эксплуатация других стран и народов.
Шапошников не был революционером по складу характера и ума, по убеждениям. Агрессивность была ему чужда. Он всегда оставался русским военным интеллигентом. Но и не пацифистом. Он трезво оценивал реальную ситуацию в мире, не сомневаясь в скорой войне СССР с Германией. Вопрос был лишь в том, как готовиться к отражению агрессии. Надо ли, по примеру Гитлера, лихорадочно укреплять вооруженные силы, рассчитывать только на их мощь? Или следует, прежде всего, усиливать всю государственную систему, весь общественный организм и армию как его часть?
Для скоротечных войн оправдана первая стратегия. Но если война затяжная и после нее предполагается мирное строительство, то предпочтение надо отдать второй. Об этом Шапошников писал в своих научных трудах. Сейчас его теоретические положения проверялись на практике.
...Вторая мировая война втягивала в свою мясорубку все новые и новые страны. В СССР все более отчетливо чувствовалось скорое столкновение с фашистской коалицией. Так приближающиеся зарницы, а затем отдаленные раскаты грома свидетельствуют о надвигающейся грозе.
СССР загодя готовился к большой войне. Постановлением СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 24 июля 1940 года в состав Главного военного совета (ГВС) РККА вошли С.К. Тимошенко (председатель), А.А. Жданов, Г.И. Кулик, Б.М. Шапошников, С.М. Будённый, К.А. Мерецков, Г.М. Маленков, Л.З. Мехлис, Я.В. Смушке-вич, Г.К. Жуков, Д.Г. Павлов. Этот орган был призван подготовить страну к отпору гитлеровской агрессии.
Почему Совет не возглавил И.В. Сталин? По-видимому, он исходил из предположения, что в ближайшем будущем СССР не ввяжется в мировую войну. Нападение на Германию не планировалось, а ее переориентация на восток считалась маловероятной. В противном случае вождю Советского Союза надо было бы последовать примеру Гитлера и взять в свои руки все рычаги управления государством, партией, вооруженными силами. Своевременно не сделав этого, Сталин предопределил дезорганизованность наших вооруженных сил в первые месяцы войны. Как пишут авторы фундаментального труда «Великая Отечественная война 1941 — 1945». Кн. 1. 1998: «Структура советского стратегического руководства оказалась неприспособленной к управлению обороной Советского Союза. Уже 23 июня 1941 г. Главный военный совет был упразднен».
326
Выходит, Сталин в страшной суматохе первых часов внезапно начавшейся войны вдруг понял и исправил допущенную ранее стратегическую ошибку? Трудно в это поверить. Имея такого советника, как Б.М. Шапошников, прекрасно понимая, что в современной войне сражаются не только армии, но государства в целом, и необходимо единое руководство страной и армией, — зная такие азбучные истины, Иосиф Виссарионович не сомневался, что ГВС РККА — временный орган, который придется упразднить. Но почему он не сделал этого хотя бы в начале 1941 года?
На мой взгляд, наиболее разумное объяснение: он демонстрировал Западу свои мирные намерения; старался не дать ни малейшего повода заподозрить, что его страна готовится к агрессии. Он шел на риск. В тот период риск был оправдан. Германия воевала с Великобританией и, казалось бы, не была заинтересована в создании второго фронта на востоке.
Совершенно нелепо выглядит версия о подготовке Советским Союзом вероломного нападения на Германию. Такую акцию якобы предвидел и опередил Гитлер. На этот счет высказались отрицательно даже авторы упомянутого труда, настроенные антисталински:
«...Представляется некорректным без анализа широкой совокупности взглядов, событий и условий того времени утверждать, что Сталин был намерен и готов нападением на гитлеровскую Германию реализовать большевистскую мечту о мировом коммунизме.
Непредвзятый расчет говорит, что в таком случае вполне вероятным союзником Гитлера становилась прежде всего Англия. СССР немедленно получал три фронта — на западе, юге, востоке. Закономерно терпел поражение в войне, терял национально-государственную независимость, расчленялся коалицией противника на части. Очевидно, для трудной, но возможной военной и политической победы Сталину была необходима агрессия Германии на Советский Союз».
Не только Шапошников и ряд военных теоретиков признавали главенство политики над генштабами. Учитывал этот постулат и Сталин. В результате он проиграл Гитлеру весь начальный период войны, одержав в итоге полную победу. Более того, страна после тяжелейшей войны восстановилась невероятно быстро. Это тоже было результатом верной — в основе — политики 1930—1940-х годов.
Мог ли Шапошников в такой ситуации лучше, чем это было сделано, укрепить оборону нашей Родины? В принципе, пожалуй, у него были определенные недоработки. Ведь он руководил проектированием и строительством оборонительных сооружений на но-
327
вой западной границе СССР. А результаты оказались неудовлетворительными. В директиве Генерального штаба от 14 апреля 1941 года говорилось: «Несмотря на ряд указаний... монтаж казематного вооружения и приведение сооружений в боевую готовность производится недопустимо медленными темпами».
Бориса Михайловича отчасти оправдывает то, что оставалось слишком мало времени на выполнение столь сложных масштабных работ (учитывая огромную протяженность наших западных границ); сказывалось и недостаточное количество орудий и снарядов. Вдобавок ко всему он все чаще болел и не мог оперативно лично контролировать строительство оборонительных сооружений. Вот свидетельство М.В. Захарова:
«Передо мной медицинский документ о состоянии здоровья Шапошникова. Врачебная комиссия в составе профессоров В.Л. Эй-ниса и М.С. Вовси, проведя всестороннее обследование Бориса Михайловича, констатировала отклонение от нормы чуть ли не каждого жизненного органа: сердце — тоны глухие, претабиальная отечность; легкие — эмфизематозность с мелкими влажными хрипами; печень — увеличена... Отсюда «постоянная одышка, недомогание, слабость».
Определив, что «в данный момент речь идет о недостаточности кровообращения», врачи предписали «полное прекращение работы на 5—6 дней и специальное лечение». Но мог ли он позволить себе такой перерыв, когда ждут неотложные дела? И продолжал трудиться».
И все-таки главная причина наших первоначальных неудач заключалась в недооценке возможностей вермахта. Впервые в истории войн фашисты начали стремительное наступление на всем протяженнейшем фронте. Им удалось сконцентрировать превосходящие силы вблизи советской границы так, что наша разведка значительно преуменьшила их количество и мощь. Как признал Г.К. Жуков:
«Нарком обороны, Генеральный штаб и я в том числе считали необходимым в условиях надвигающейся войны подтянуть материально-технические средства ближе к войскам. Казалось бы, это было правильное решение, но ход военных событий первых недель войны показал, что мы допустили в этом вопросе ошибку. Врагу удалось быстро прорвать фронт нашей обороны и в короткий срок захватить материально-технические запасы округов, что резко осложнило снабжение войск и мероприятия по формированию резервов.
3?,8
При переработке оперативных планов весной 1941 года практически не были полностью учтены особенности ведения современной войны в ее начальном периоде. Нарком обороны и Генштаб считали, что война между такими крупными державами, как Германия и Советский Союз, должна начаться по ранее существовавшей схеме: главные силы вступают в сражение через несколько дней после приграничных сражений. Фашистская Германия в отношении сроков сосредоточения и развертывания ставилась в одинаковые условия с нами. На самом деле и силы и условия были далеко не равными».
За тот период, когда Шапошников был начальником Генштаба и главным военным советником Сталина, численность советских вооруженных сил возросла в 2,8 раза, достигнув 4,2 миллиона человек. Было сформировано 185 новых дивизий. Только вот уровень боевой подготовки был невысок, а техническое оснащение оставляло желать лучшего.
У немцев армия за два года войны превратилась в отлично отлаженный механизм. Легкие победы воодушевили солдат и офицеров. Они уверовали в свое превосходство над любым противником. Солдаты вермахта, преимущественно выходцы из рабочей среды, хорошо освоили технику. Советские солдаты были главным образом «от сохи», нередко малограмотные.
Еще раз повторю: в неизбежности войны никто не сомневался. В книге В. Вахания «Личная секретная служба И.В. Сталина» приведен ряд документов, свидетельствующих о его немалой осведомленности по поводу приготовлений Германии к войне. Например, ему сообщили, что начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал-полковник Гальдер разрабатывает план наступления на Восток (хотя название «Барбаросса» не было упомянуто). Доложили Сталину и о записи Геббельса: «Фюрер подробно объясняет мне положение. Наступление на Россию начнется, как только закончится развертывание наших сил. Русские сосредоточились как раз на границе. Самое лучшее, на что мы можем рассчитывать; если бы они эшелонировались вглубь, то представляли бы большую опасность. Они располагают 150—200 дивизиями, может быть, немного меньше, но, во всяком случае, примерно столько же, сколько у нас. Но в отношении материальной силы они с нами вообще не могут сравниться. Мы не полемизируем в прессе, сохраняем полное молчание и в один прекрасный день просто наносим удар».
329
Однако было неясно, когда намечено нанести удар по СССР, какими силами, а главное, не подбрасывает ли немецкая разведка дезинформацию с целью обмануть англичан и форсировать Ла-Манш.
Сталин находился в безнадежной ситуации. Открыто подтягивать свои войска к западным границам, объявлять военное положение при наличии мирного договора с Германией явилось бы поводом для развязывания войны. В таком случае наиболее целесообразен опережающий удар по немцам. Однако тогда военное преимущество — временное — стало бы крупным политическим поражением. Страна социализма в глазах мировой общественности предстала бы захватчиком и поджигателем мировой революции. Да и многое ли удалось бы сделать за две-три недели до предполагаемого вторжения? Очень немного.
Наконец, нельзя требовать от Сталина какой-то сверхчеловеческой проницательности. У него были руководители разведок, Генеральный штаб, Министерство иностранных дел. Он обязан был основывать свои решения на их рекомендациях и докладах. Если он допускал отдельные промахи и ошибки, ничего странного в этом нет. Нельзя же считать его гением из гениев!
Войну нередко сравнивают с боксерским поединком. В такой аналогии есть свой резон. Сталкиваются в жестокой схватке два противника. Обычно этому предшествуют взаимные претензии, после чего следует объявление войны. Начинать ее принято разведкой боем, после чего в ход идут главные силы.
Нападая на СССР, Гитлер действовал иначе. Произошло, условно говоря, так. Один супертяжеловес подошел к другому, словно бы с мирными намерениями, и коварно нанес неожиданный мощнейший удар. Противник оказался в тяжелом нокдауне.
Такова примитивная схема, в некоторой степени отражающая реальность. Существенное уточнение: определились две коалиции. Произошла, как предполагал Шапошников в труде «Мозг армии», коалиционная война. Началась она раньше Великой Отечественной. СССР два года сохранял нейтралитет, участвуя лишь в локальных конфликтах с Японией и Финляндией. Гигантская страна заняла выжидательную позицию.
В тревожном ожидании возможного германского удара прошел май 1941 года, а там и половина июня. Создалось впечатление, что
-"ззо"- войну удалось отдалить до следующей весны. Было, возможно, искушение нанести противнику превентивный удар. Такой вариант, по всей вероятности, обсуждался. Какого мнения мог придерживаться Шапошников? Догадаться нетрудно.
С точки зрения военной стратегии опережающий удар дает серьезные преимущества. Противник будет вынужден отступать. Если он планировал агрессию, то его оборонительные рубежи окажутся слабыми. Отступление перейдет в паническое бегство или массовую сдачу в плен. Управление войсками будет дезорганизовано. Танковые армии и моторизованные части при поддержке авиации могут в считанные дни вклиниться на сто или двести километров в расположение врага, не давая ему опомниться. Ведь происходит не рукопашная схватка, как было до XX века, а «борьба моторов» и невиданной огневой мощи.
Примерно такими были — в самом общем виде — соображения Гитлера, решившего напасть на СССР. Фюрер, надо признать, находился в трудном положении. Затягивался военный конфликт с Великобританией, покоренные страны не были надежной опорой, а тотальная милитаризация Германии вынуждала вести агрессивную политику. По всем расчетам, к 1942 году Советский Союз мог значительно увеличить свою боеспособность, тогда как Германия уже подошла к пределу своих военных возможностей.
Но превентивный удар, целесообразный с позиций Генштаба, в политическом аспекте чреват большими осложнениями. Государство, вероломно нарушившее мирный договор, ставит себя вне закона. Фашистская коалиция, напав на СССР, еще раз показала, что не признает никаких соглашений. И хотя в Америке и Англии раздавались голоса, призывающие к окончательному «крестовому походу» против коммунистов, трезвые политики, обладавшие реальной властью, думали иначе.
Вечером 22 июня Уинстон Черчилль в радиообращении к английскому народу сказал:
«Никто не был более упорным противником коммунизма, чем я, в течение последних 25 лет. Я не возьму назад ни одного из сказанных мною слов, но сейчас все это отступает на второй план перед лицом разворачивающихся событий. Опасность, угрожающая России, — это опасность, угрожающая нам и Соединенным Штатам, точно так же, как дело каждого русского, сражающегося за свой очаг и свой дом, — это дело свободных людей и свободных народов во всех частях земного шара».
331
Через день президент США Франклин Рузвельт заявил: «Разумеется, мы собираемся предоставить России всю ту помощь, какую мы сможем». В газете «Нью-Йорк тайме» от 26 июня утверждалось: «Пусть не будет никаких заблуждений относительно того, что скорая и полная германская победа в России явилась бы величайшей катастрофой для Англии и Америки».
Коалиционная война складывалась явно в пользу СССР, ибо у гитлеровской Германии не было таких сильных союзников, если не считать далекой Японии, предпочитавшей сохранять нейтралитет с Россией. Гитлеру оставалось лишь одно: сокрушить Советский Союз серией стремительных ударов.
Как известно, поздно вечером 21 июня передовым частям Красной Армии была отдана директива Генштаба занять боевые рубежи. Все работники Генштаба и Наркомата обороны оставались на своих постах. Вопреки высказываниям многих историков нападение фашистов не было совершенно неожиданным для нас. Дело не в этом. Главное — враг оказался значительно сильнее, чем мы предполагали.
Почему немцы так легко прошли полосы оборонительных сооружений, которые создавались под эгидой Шапошникова? Причин несколько. Пределы СССР сдвинулись на запад, а потому приходилось обустраивать новые районы. Сделать это в полной мере не удалось: протяженность границ была слишком велика. Не хватило времени, хотя трудились десятки тысяч человек. А полосу обороны на старой границе не успели переоборудовать. Она была оснащена устаревшими орудиями и главным образом пулеметами — бесполезными при танковых атаках.
Скорость немецкого наступления оказалась так велика, что отступавшие части не успевали закрепиться на оборонительных рубежах, оказываясь в окружении. Наконец, немецкое командование неплохо знало расположение наших частей и огневых узлов благодаря агентурным данным.
И все-таки главной, основной причиной наших первоначальных поражений была уверенность руководителей страны, армии, разведки в том, что после середины июня 1941 года германское вторжение нам не угрожает. Как писал Г.К. Жуков: «Ни нарком, ни я, ни мои предшественники Б.М. Шапошников, К.А. Мерецков и руководящий состав Генерального штаба не рассчитывали, что противник сосредоточит такую массу бронетанковых и моторизованных войск и бросит их в первый же день мощными компактными группировками на всех стратегических направлениях с целью нанесения сокрушительных рассекающих ударов».
332
И еще. Согласно данным разведки, считалось, что Гитлер сосредоточил на востоке лишь треть своих вооруженных сил, а потому здесь превосходство в людях и технике на нашей стороне. В таких условиях наступление граничит с самоубийством. В действительности вермахт подтянул к границам СССР 2/3 своих наиболее боеспособных дивизий, укомплектованных по штату военного времени (у нас этого не было).
Правда, весной 1941 года начальник Разведывательного управления генерал Ф.И. Голиков, а позже — адмирал Н.Г. Кузнецов сообщали Сталину о подготовке Германии к нападению на СССР. Но они же делали вывод: данные сведения «являются ложными» (Кузнецов); «слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать как дезинформацию, исходящую от английской и даже, может быть, германской разведки» (Голиков).
За неделю до начала войны ее дату назвал известный разведчик Рихард Зорге. Но, во-первых, он прежде доносил, что нападение намечено на май. Во-вторых, ничего радикального за неделю до начала войны предпринять невозможно из-за краткости срока. В-третьих, почему бы и это сообщение не считать дезинформацией?
Итак, сделаем общий вывод. В международной и военной ситуации, сложившейся к лету 1941 года, и Гитлер, и Сталин выбирали наиболее верную стратегию. Первому это позволило добиться поначалу значительных успехов, второму — одержать окончательную победу. То, что, несмотря на тяжелейшие потери, СССР выстоял, неопровержимо доказывает необычайную прочность советской державы, высочайший духовный уровень советского народа и патриотизм, стремление отстоять независимость Родины и социалистический строй, достоинства которого для народа стали очевидны в конце 1930-х годов. Вот, например, свидетельство Г. К. Жукова: «Каждое мирное время имеет свои черты, свой колорит и свою прелесть. Но мне хочется сказать доброе слово о времени предвоенном. Оно отличалось неповторимым, своеобразным подъемом настроения, оптимизмом, какой-то одухотворенностью и в то же время деловитостью, скромностью и простотой в общении людей. Хорошо, очень хорошо мы начинали жить!»
Повторю: именно поражения Красной Армии в первые полтора года войны неопровержимо доказывают величайшие достижения сталинского СССР не только в гражданском строительстве и укреплении государства.
333
Обратимся снова к компетентному мнению Г. К. Жукова: «Думается мне, что дело обороны страны в своих основных главных чертах и направлениях велось правильно...
То обстоятельство, что, несмотря на огромные трудности и потери за четыре года войны, советская промышленность в ходе войны произвела колоссальное количество вооружений — почти 490 тыс. орудий и минометов, более 102 тысяч танков и самоходных орудий, более 137 тыс. боевых самолетов, говорит о том, что основы экономики страны с военной, оборонной точки зрения были заложены правильно, прочно и своевременно... Период же с 1939 до середины 1941 года характеризуется в целом такими преобразованиями, которые дали Советской стране блестящую армию и подготовили ее к обороне».
Быть может, самое главное — сформировался советский человек, обладающий замечательной стойкостью, готовый ценой своей жизни защищать Отечество, достижения социализма. В этом очень быстро убедились немецкие оккупанты, буквально обескураженные сопротивлением Красной Армии. Уже к осени 1941 года моральное превосходство советских людей над нацистами стало очевидным, несмотря на то, что военное превосходство еще оставалось за последними, а более миллиона наших солдат попало в плен.
...Летом 1941 года и отчасти в следующем году наша страна не раз побывала в тяжелых нокдаунах. Порой казалось, что она повержена. Но вновь и вновь народ поднимался навстречу врагу и в конце концов заставил его дрогнуть, попятиться, а там и признать полное и окончательное поражение. На приеме в честь командующих войсками Красной Армии (увешанных множеством орденов и медалей) Сталин (с единственной наградой — звездой Героя Социалистического Труда) в последнем тосте сказал:
«У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения... Иной народ мог бы уже сказать правительству: вы не оправдали моих ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это... Спасибо ему, русскому народу, за это доверие!»
Никто ни до, ни после него не говорил таких слов благодарности. И сказано это было не в публичном выступлении перед миллионными массами, как принято у демагогов, и не по бумажке, подготовленной советниками. Сказано просто и честно, как говорится, от ясного ума и чистого сердца.
334
В мае 1945 года Сталину не было никакой надобности заискивать перед народом (он и прежде этого себе не позволял). Он стоял на вершине мировой славы, но ни в одном высказывании не найдешь у него признаков самодовольства, гордыни. И когда некие деятели и писатели повторяют, будто Сталин простых людей называл уничижительно «винтиками», то это либо глупость, либо преднамеренная ложь. Обратимся к первоисточнику.
В июне 1945-го, принимая участников Парада Победы, Сталин произнес: «Не думайте, что я скажу что-нибудь необычайное. У меня самый простой, обыкновенный тост. Я бы хотел выпить за здоровье людей, у которых чинов мало и звание незавидное. За людей, которых считают “винтиками” великого государственного механизма, но без которых мы все — маршалы и командующие фронтами и армиями, говоря грубо, ни черта не стоим».
Он прекрасно понимал, что бедствия войны и послевоенной разрухи ложатся главным образом на народные массы, а почести и блага достаются тем, у кого много чинов и высокие звания. Увы, столь простая мысль не укладывается в головы современных правителей, состоящих на службе у олигархов. При социализме привилегии у трудящихся, при капитализме — у имущих власть и капиталы. Переход к капитализму в СССР подготавливался со времен хруще-визма (в народе этого правителя звали «туристом», «кукурузником», «хрущом»). Партийная номенклатура, добившись абсолютной власти, устроила государственный переворот сначала горбачевский, а затем ельцинский...
Согласно документам и свидетельствам очевидцев, около 4 часов утра 22 июня 1941 года в Кремле собрались все члены Политбюро. Вел заседание Сталин. Были вызваны Тимошенко и Жуков. Молотов сообщил, что германское правительство объявило нам войну. Было решено дать новую директиву войскам — уничтожить врага. Но силы были неравными. Да и директива дошла до немногих наших частей. Оказывается, по свидетельству Г.К. Жукова, «перед рассветом 22 июня во всех западных приграничных округах была нарушена проводная связь с войсками, и штабы округов и армий не имели возможности быстро передать свои распоряжения. Заброшенные ранее немцами на нашу территорию диверсионные группы в ряде мест разрушили проволочную связь. Они убивали делегатов связи, нападали на командиров. Радиосредствами... значительная часть войск приграничных округов не была обеспечена. Поэтому связь с войсками осуществлялась по воздушно-проволочным средствам связи.
335
В штабы округов из различных источников начали поступать самые противоречивые сведения, зачастую провокационного характера».
В тот же роковой первый день войны Сталин вызвал Шапошникова. Об их разговоре сведений нет. Вряд ли можно сомневаться, что речь шла о возможном направлении главного немецкого удара. Сбивчивые, скудные, порой противоречивые сведения не позволяли сделать точных выводов. Но Борис Михайлович по-прежнему считал, что генеральное наступление идет на Москву. Вероломное нападение оправдано лишь в расчете на быстрейший разгром Красной Армии, захват столицы и капитуляцию советского правительства.
Судя по всему, Сталину и на этот раз, как в случае конфликта с Финляндией, пришлось если не сразу, то чуть позже осознать свой просчет и верность плана Шапошникова. Дело в том, что в последние месяцы пребывания Бориса Михайловича на посту начальника Генерального штаба под его руководством был составлен оперативный план развертывания Вооруженных Сил на случай войны, отражения агрессии фашистской коалиции. Предполагалось направление главного удара врага на Минск—Смоленск—Москву.
Докладывали этот план Сталину 5 октября 1940 года новые руководители Красной Армии: нарком обороны С.К. Тимошенко и начальник Генштаба К.А. Мерецков. При обсуждении они согласились с мнением Сталина, что Германии целесообразно направить основные усилия на юго-запад, чтобы захватить наиболее богатые сельскохозяйственные, промышленные и сырьевые — прежде всего нефтяные — районы СССР. Суждение было логичное, оспаривать его ни Тимошенко, ни Мерецков не стали. Не учтено было то, что понимал Шапошников: в германском генштабе должны были предвидеть такой ход мысли противника, а потому выбрать другое главное направление. Гитлер рассчитывал на молниеносную войну, как во Франции. Его должен был устраивать вариант скорейшего взятия Москвы.
Однако на обсуждение оперативного плана Шапошникова не пригласили. Приняли вариант, предложенный Сталиным. В результате было решено сосредоточить основную группировку советских войск не на западном, как предусматривал Шапошников, а на юго-западном направлении. (Этот просчет сказался на ходе первых месяцев боев и облегчил немцам путь на Москву.)
На Западном фронте, судя по тревожным, если не паническим сообщениям командования, дела обстояли скверно. Сталин немед-
ленно направил в штаб фронта вместе с Шапошниковым маршала Кулика как представителей Ставки Главного командования. Вскоре туда прибыл и нарком обороны Тимошенко. Наиболее мощный бронированный кулак врага находился в группе армий «Центр». В нашей обороне сразу же образовались глубокие прораны. Сказалось значительное превосходство противника в живой силе и технике.
Как писал генерал армии, работник Генштаба С.М. Штеменко: «Просчеты и упущения в подготовке войск к отражению первого удара немецко-фашистских захватчиков, бесспорно, осложнили наше положение при вступлении в единоборство с колоссальной милитаристской машиной гитлеровской Германии, опиравшейся на экономические и военные ресурсы многих стран Европы. Но при всем при том фашистская армия сразу стала нести огромный урон, а через полгода отборные ее корпуса и дивизии были наголову разбиты под Москвой. Здесь начался коренной поворот в ходе войны».
Но прежде было одно из первых — на равных! — Смоленское сражение. О нем стоит сказать особо.
К исходу четвертого дня войны немецкие танковые соединения группы «Центр» продвинулись на восток до 200 км. События, происходившие здесь, на главном направлении, точно восстановить вряд ли возможно. Командовал Западным фронтом Герой Советского Союза генерал армии Д.Г. Павлов (отличившийся на войне в Испании). С некоторыми своими дивизиями он не имел надежной связи, а потому отчасти потерял управление армиями. Один из его просчетов оказался роковым: он с опозданием выполнил распоряжение Москвы о выводе трех дивизий из Бреста, и потому они на выходе из города были разгромлены противником.
Павлова арестовали 4 июля 1941 года. Командовать Западным фронтом стал Тимошенко. Обязанности начальника штаба исполнял, по существу, Шапошников. Однако такие кардинальные перемены в руководстве к принципиальным улучшениям не привели: немцы продолжали наступление; наши части не могли им противостоять.
Суд над Павловым был скорый и отчасти несправедливый. 22 июля вместе с ним приговорили к расстрелу генералов В.Е. Кли-мовских (начальника штаба фронта), А.Т. Григорьева (начальника связи), А.А. Коробкова (командующего 4-й армией). Их признали
337
виновными в трусости, бездействии, развале управления войсками и т.п. По признанию Павлова: «Мы в данное время сидим на скамье подсудимых не потому, что совершили преступления в период боевых действий, а потому, что недостаточно готовились в мирное время к этой войне». Он совершенно верно отметил: «Основной причиной всех бед считаю огромное превосходство танков противника и его новой материальной части и огромное превосходство авиации противника». На заключительном заседании подтвердил свое прежнее показание: «Вторая причина поражения заключается в том, что работники штаба фронта, в том числе и я, и командиры отдельных соединений преступно халатно относились к своим обязанностям, как до начала военных действий, так и во время войны».
Между прочим, на следствии Павлову предъявили обвинение и в государственной измене, участии под руководством Уборевича в заговоре с целью свергнуть Сталина. Оказывается, было известно, что соответствующие разговоры вел с ним Мерецков, когда они были в Испании. Кроме того, Павлов был поклонником военного таланта Уборевича. И первое, и второе Павлов признал, но участие в каком-либо заговоре и тем более действия в пользу Германии категорически отверг. В приговоре такое обвинение было опущено.
Напрашивается вывод: Мерецков специально вел подстрекательские разговоры с Павловым, проверяя его отношение к Сталину, советской власти. Об этой «работе» он, судя по всему, докладывал вождю. Результаты такой проверки были сочтены удовлетворительными; Павлов получил высшую награду страны и повышение по службе. Однако он умолчал о предосудительных высказываниях Мерецкова, а потому остался в числе не вполне благонадежных. Прошлые «прегрешения» припомнили, присовокупив к обвинениям в крупных просчетах во время начавшейся войны.
Закрытый суд над этими командирами был отчасти показательным. И хотя вина их была немалая, все-таки наши поражения были вызваны в первую очередь объективными обстоятельствами, во-вторых, недостатками разведданных и, в-третьих, непредусмотрительностью руководства (главным образом Сталина), ожидавшего основной удар гитлеровцев на южном фронте.
В общем, все произошло так, как планировали Гитлер и его Генштаб. В дневнике генерал-полковника Ф. Гальдера от 5 декабря 1940 года приведены замыслы фюрера: «С самого начала наше наступление должно быть таким, чтобы раздробить русскую армию на отдельные группы и задушить их в “мешках”... Начиная с определенного момента, как это было в Польше, из строя выйдут транс-
338
порт, связь... и наступит полная дезорганизация... Предполагаемый срок начала — конец мая».
...Огневой шквал, который обрушили немцы на наши позиции, лавины танков, сметающие все на своем пути, рев моторов на земле и в воздухе, грохот взрывов... Немногие необстрелянные солдаты и офицеры способны выдержать такое, не поддаваясь растерянности и панике. Врагов было в 3—4 раза больше, а техника у них была лучше нашей. К тому же, как признал Павлов, из 600 огневых точек было вооружено, и то не полностью, 189. И еще. Как показал этот генерал: «Боеприпасы были, кроме бронебойных. Последние находились от войсковых частей на расстоянии 100 км. В этом я виновен, так как мною не был поставлен вопрос о передаче складов в наше распоряжение».
На присоединенной в 1939 году территории Западной Белоруссии и Украины, в Прибалтике было немало немецких шпионов и сочувствующих фашистам. Сюда были заброшены диверсанты. Германский генштаб был хорошо осведомлен о наших недостроенных оборонительных сооружениях, о расположении частей и т.п. А за несколько дней вермахт прошел и прежние, на старой границе, оборонительные редуты. Их чаще всего даже не успевали привести в боеготовность. И хотя действиями Западного фронта руководили знающие и опытные Тимошенко и Шапошников, выправить катастрофическое положение они не смогли. И неудивительно. «На всех направлениях своих главных ударов, — свидетельствует Г.К. Жуков, — немецкие войска создали 5—6-кратное превосходство». 25 июня Шапошников просил Ставку разрешить отвод войск на линию старых укрепрайонов. Пока из Москвы пришло разрешение, а в штабе фронта составили директиву, гитлеровцы успели прорвать оборону и стиснуть наши части в «клещах».
26 июня враг подошел к Минскому укрепленному району. Немецкая авиация бомбила город и полосу нашей обороны. С юго-запада к столице Белоруссии подошел 47-й моторизованный корпус танковой группы Гудериана. Положение наших войск стало критическим. Тем более что командующий фронтом Павлов был в растерянности, а Шапошников, не выдержав напряжения, слег с приступами осложнившихся болезней сердца, легких, печени... 28 июня наши войска оставили горящий Минск. Несмотря на отчаянное, поистине героическое сопротивление превосходящим силам противника, отступление продолжалось.
Становилось ясно, что организовать надежную линию обороны в Белоруссии вряд ли удастся. Требовалось организованно подтянуть
339
резервы, развернуть их в боевые порядки, обеспечить всем необходимым. Как писал А.М. Василевский: «В конце июня Главное командование попыталось использовать выдвигаемые из глубины страны стратегические резервы для развертывания их на рубежах рек Западная Двина и Днепр. Однако подвижные крупные группировки врага опередили нас».
...Каков был вклад Шапошникова в организацию действий Западного фронта? В воспоминаниях крупных советских военачальников отражена главным образом их роль. Да и не следует преувеличивать значение тех или иных отдельных руководителей. Это архаизм, сохранившийся со времен Суворова, Наполеона, Кутузова и более ранних полководцев. Военные операции XX века разрабатывались и проводились коллегиально, хотя и по принципу единоначалия (ведь кто-то должен нести персональную ответственность за принятые решения и их выполнение). В Великую Отечественную было лишь два человека, отвечавших за общий ход сражений: Гитлер и Сталин. В конечном счете их мнение было решающим.
Но все-таки кто же в первые две-три недели боев реально организовывал оборону и планировал действия наших войск на Западном фронте? Д.Г. Павлов и В.Е. Климовских находились в подавленном состоянии, не успевая справляться с текущими делами, ориентироваться в постоянно меняющейся обстановке. От маршала Кулика в Москву не поступало сведений (возможно, он был деморализован не меньше Павлова и Климовских). Тимошенко через несколько дней после начала войны был отозван в Ставку Верховного Командования (командующим фронтом он стал 1 июля). Выходит, продумывать наши оборонительные операции приходилось главным образом Шапошникову, находившемуся в штабе фронта. Не случайно, когда он заболел, Сталин 26 июня вызвал в Москву с Юго-Западного фронта Жукова, предложив ему вместе с наркомом обороны Тимошенко и его заместителем Н.Ф. Ватутиным обсудить необходимые мероприятия на Западном фронте в сложившейся обстановке. Значит, до сих пор эта обязанность лежала на Шапошникове.
Потеря Белоруссии и Прибалтики показала, что Гитлер намерен в первую очередь захватить Москву и Ленинград. Надо было любой ценой остановить продвижение вермахта. Каким образом? И что происходит на Западном фронте? В Москве этого не знали. Как вспоминал А.И. Микоян: «29 июня вечером у Сталина в Кремле собрались Молотов, Маленков, я и Берия... Сталин позвонил в Наркомат обороны Тимошенко. Но тот ничего путного о положении на
340
Западном направлении сказать не мог... Сталин предложил всем нам поехать в Наркомат обороны... В Наркомате были Тимошенко, Жуков, Ватутин. Сталин держался спокойно, спрашивал, где командование Белорусским военным округом, какая имеется связь. Жуков докладывал, что связь потеряна...
Около получаса поговорили, довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: что за Генеральный штаб, что за начальник штаба, который так растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует... Жуков... этот мужественный человек, разрыдался, как баба, и выбежал в другую комнату...»
Скверное сравнение употребил Микоян по отношению к человеку, в отличие от него не раз рисковавшему жизнью и доказавшему в боях свою выдержку, решительность, храбрость. Но уж если у Жукова не выдержали нервы, то можно себе представить, в каком напряжении приходилось работать. А в это время на Западном фронте наше отступление было в значительной степени организованно. Порой наши части, усиленные подошедшими резервами, атаковали противника, заставляя его обороняться, а то и отходить. Немцы стали осознавать, что перед ними какой-то иной народ, не похожий на тех, кого они прежде побеждали без особого напряжения, почти без потерь.
Вот записи из дневника Гальдера 24 июня: «Следует отметить упорство отдельных русских соединений в бою. Имели место случаи, когда гарнизоны дотов взрывали себя вместе с дотами, не желая сдаваться в плен». Офицер немецкой танковой дивизии сообщает: «Несмотря на то, что мы продвигаемся на значительные расстояния, нет чувства, что мы вступили в побежденную страну, которое мы испытывали во Франции. Вместо этого — сопротивление, постоянное сопротивление, каким бы безнадежным оно ни было. Отдельное орудие, группа людей с винтовками... человек, выскочивший из избы на обочине дороги с двумя гранатами в руках...»
Гальдер сообщает 29 июня: «Упорное сопротивление русских заставляет нас вести бой по всем правилам наших боевых уставов. В Польше и на Западе мы могли позволить себе известные вольности и отступления от уставных принципов; теперь это уже недопустимо».
Выходит, противостояли вермахту не только самоотверженные мужественные бойцы, но и квалифицированные военачальники. Кроме того, мощные танковые армии немцев, рассекая наши части и совершая далекие рейды, отрывались от основных сил своей пе-
341
хоты. Советские войска продолжали сражаться и в окружении, нередко прорывали его, или пробирались отдельными группами в леса, где переходили к партизанским действиям. Иногда крупные подразделения вели бои в тылу у немцев. Передовые армии вермахта вторгались все дальше на восток, но за ними оставались непокоренные советские люди (предателей, особенно в Белоруссии и Западной России, было очень мало).
Как пишет, опираясь на документальные свидетельства, английский историк Алан Кларк: «Главное командование сухопутных войск (ОКХ) и верховное главнокомандование вооруженных сил (ОКБ) были поражены неистощимой мощью русских армий... Для генералов в штаб-квартирах... неестественные изгибы линии фронта, донесения о боях в глубоком тылу вклинившихся немецких армий, нарастающее партизанское движение выглядели не только чем-то необычным, но и опасным. Группа армий «Центр» была значительно сильнее остальных групп, и ей полагалось расколоть советский фронт на две части. Однако, несмотря на ее стремительное продвижение и успешное завершение операций по окружению, противник сохранил координированное управление войсками и оказывал столь же упорное сопротивление, как и в начале кампании».
Вряд ли можно сомневаться, что главная заслуга в организации обороны и контратак на Западном фронте принадлежит Борису Михайловичу Шапошникову. Здесь ему пришлось почти постоянно координировать действия наших войск в первые недели войны. В результате, как говорилось в одном из немецких донесений: «Русские... ищут любую удобную возможность, чтобы ударить по флангам наших танковых прорывов, которые в силу необходимости оказываются растянутыми и относительно слабыми... Особенно настойчиво они пытаются отсечь наши танки от наступающей за ними пехоты. При этом русские, в свою очередь, нередко оказываются в окружении. Положение подчас становится таким запутанным, что мы, со своей стороны, не понимаем: то ли мы окружаем противника, то ли он окружил нас».
Наиболее жестокие стратегически важные сражения того периода связаны с так называемой Смоленской оборонительной операцией, проведенной под командованием Тимошенко и разработанной под руководством Шапошникова.
Противник наступал по трем главным направлениям. Группа армий «Север» от Дриссы пошла на Невель. По-видимому, это было сделано, чтобы не дать нашим частям из района Полоцка и Городка ударить с фланга и тыла по наступающему южнее Витебска на
34
?,
Ярцево танковому корпусу; он обходил Смоленск с севера. С юга, из района Шклова, также в обход двинулись два танковых корпуса. Южнее Могилева еще один танковый корпус продвигался на запад по направлению к Кричеву и Могилеву.
Немцы на некоторых направлениях глубоко вклинились в нашу оборону. Навстречу им были выдвинуты резервы, подошедшие из глубины страны. На юге они нанесли врагу мощные контрудары. Весь август и первые числа сентября основные силы группы «Центр» были вынуждены вести позиционные бои. В районе Ельни советские войска разгромили восемь дивизий противника. И хотя потери немцев были велики, наши — значительно больше: ведь в бой нередко вступали прямо «с марша», без подготовки. Жертвы были во имя того, чтобы остановить танковые лавины, двигавшиеся на столицу. И цель была достигнута.
4 августа в Борисове фюрер провел крупное совещание. Он опрашивал командующих и поодиночке, и группами, выясняя сложившуюся ситуацию. По-видимому, он был разочарован. Скоропалительный штурм Москвы сорвался. Гитлер поступил по принципу «а я и не очень-то хотел». Выступив с большой речью, сказал: теперь главная цель — взять Ленинград, после чего будет решено, двигаться на Москву или на Украину.
К этому времени маршала Шапошникова Сталин отозвал в Москву. В ночь на 30 июля он был назначен начальником Генерального штаба. По словам А.М. Василевского: «И.В. Сталин предпочел использовать командный опыт Г. К. Жукова непосредственно в войсках. Во главе всего штабного аппарата встал тот, кто в те месяцы мог, пожалуй, лучше, чем кто-либо обеспечить бесперебойное и организованное его функционирование.<...>
С начала августа 1941 года я, сопровождая Б.М. Шапошникова, ежедневно, а иногда и по нескольку раз в сутки бывал у Верховного Главнокомандующего. В августовские и сентябрьские дни 1941 года эти встречи, как правило, происходили в Кремле, в кабинете И.В. Сталина. Одним из основных вопросов, который тогда решался, было формирование и место сосредоточения наших главных резервов».
Смоленск нашим войскам пришлось оставить. Однако удалось изрядно измотать основные группировки врага и задержать их наступление. Это был наш первый крупный стратегический успех. «Советское командование, — писал Василевский, — получило дополнительное время, как для создания новых мощных резервов, так и для укрепления Москвы».
343
...Прошу меня простить за отступление по личным мотивам. Дело в том, что война застала меня, семилетнего мальчишку, в Смоленске. Мой отчим, Константин Алексеевич, подполковник медицинской службы, был начальником госпиталя. Немцы часто бомбили город. Мы с матерью оставались здесь до последней возможности (она верила в нашу скорую победу). Вывезли нас на военной «полуторке» — с одним чемоданом, в летней одежде. Ехали целый день. Ночевали в деревенской избе, на полу. Ночью меня разбудили голоса, топот ног. Все выбежали, и я с ними.
Вдали багровело неровное зарево. Вспыхивали отдельные огоньки. Звуки до нас не доносились. «Смоленск горит!»
В городе оставался и мой отчим. (Ему, как многим защитникам Смоленска, удалось вырваться из окружения.) Я понял: там идет бой. Только теперь мне по-настоящему стало понятно, что такое война. Пылал город, в котором я еще недавно жил. Зарево разгоралось, словно там вот-вот взойдет солнце...
Последнее яркое воспоминание о тех днях. Вечер. Вокзал Ярцево. Сижу в здании, вздрагивающем от недалеких взрывов. Звон стекол. Нарастающий пронзительный свист падающих бомб. Порой здание сотрясается, как будто живое. Я прижался к деревянной скамейке. От истощения и усталости меня бил озноб (позже, в поезде, потерял сознание). Казалось, я один на целом свете, и бомбы летят в меня. В первый и, надеюсь, в последний раз я испытал ужас...
Выжить мне удалось только потому, что нам помогли родные советские русские люди. А о том зареве над Смоленском я вспомнил 9 мая 1945 года, когда с приятелями вечером сидел на крыше дома в подмосковном Монино и смотрел на зарево салюта Победы над Москвой.
На совещании в Борисове Гудериан просил фюрера прислать ему новые танки, чтобы его танковая группа была готова 15 августа начать новое наступление. И тут Гитлер неожиданно посетовал: «Если бы я знал, что приведенные в вашей книге данные о мощи русских бронетанковых сил соответствовали действительности, я думаю, что никогда не начал бы эту войну».
Тем не менее война шла не только на полях сражений. Был у нее и незримый — информационный — фронт. Германская военная разведка продемонстрировала осведомленность: назначение нового на-
344
чальника Генерального штаба советской армии не осталось секретом для фашистов. 7 августа в радиопередаче на русском языке из Хельсинки прозвучало обращение лично к Борису Михайловичу Шапошникову. Он его не слышал, но текст ему предоставили. Неизвестный «доброжелатель» напоминал, что он, Шапошников, царский офицер, вынужденный по малодушию перейти на службу к большевикам. Якобы презирая и ненавидя их, он двадцать три года «томился раскаянием». Теперь «господин полковник» получил возможность искупить свою вину «перед совестью и историей», «обратить оружие против кремлевских заправил».
Конечно, авторы этой агитки не рассчитывали на то, что Шапошников оставит Генштаб и попытается перейти линию фронта к представителям «западной цивилизации» или попытается «убрать Сталина». Они умышленно хотели внести недоверие и разлад в работу высшего советского командования, а в результате — добиться смещения Бориса Михайловича с занимаемого поста.
Пожалуй, такова была невольная высокая оценка врагом его таланта как руководителя Генерального штаба. Действительно, вряд ли кто-нибудь другой из наших военачальников мог сравниться с Шапошниковым в знании всех аспектов работы Генштаба, умением предугадывать намерения противника и детально планировать крупные боевые операции. Очень не хотелось немецкому командованию иметь такого противника.
...Поход на Ленинград, начавшийся 8 августа, проходил с переменным успехом, но штурм города не удался. Маннергейм не спешил помочь германским союзникам. Замкнув кольцо окружения вокруг города, немецкое командование решило задушить его блокадой, а это стратегическое направление считать второстепенным. Отсюда танковая и моторизованная дивизии были передислоцированы на юг. Умело маневрируя, используя промахи советского командования (в том числе и Сталина), немцы окружили четыре армии Юго-Западного фронта в «Киевском котле».
Положение Красной Армии было отчаянное. На конец сентября 1941 года она потеряла, по германским подсчетам, 2,5 миллиона человек, 22 тысячи орудий, 18 тысяч танков, 14 тысяч самолетов. Казалось, война близится к концу. В Берлине составляли планы оккупации и эксплуатации европейской части СССР; в генштабе разработали операцию «Тайфун», завершающую кампанию 1941 года с конечной целью — захватом Москвы. В «Тайфуне» предполагалось участие в до 3/4 всех германских вооруженных сил Восточного фронта. На 1 октября группа армий «Центр» имела в своем составе 1,8 млн человек, более 14 тысяч орудий и минометов, 1700 танков, 1390 самолетов. Противостояли им на трех наших фронтах около 1,25 млн человек, 7600 орудий и минометов, 990 танков (преимущественно легких), 677 самолетов, в основном устаревших типов.
Однако были свои преимущества и у нашей стороны. Главное: оккупанты находились на чужой территории; у них в тылу было враждебное по отношению к ним население. Многочисленные партизанские отряды порой представляли собой крупные воинские подразделения. Они не только совершали диверсии, нападения на отдельные группы гитлеровцев и полицаев, но и сообщали разведданные за линию фронта. Теперь наш Генштаб имел более точные сведения о перемещениях войск противника. Это позволяло командованию точнее планировать операции.
Красная Армия постепенно восстанавливалась после первых сокрушительных ударов вермахта, налаживалось управление войсками, работа Генерального штаба.
«Полный оптимизма и душевной твердости, — вспоминал М.В. Захаров, — трудился Борис Михайлович на своем ответственном посту.
Ставка Верховного Главнокомандования и Генеральный штаб из-за интенсивных налетов вражеской авиации на Москву разместились тогда временно в здании на улице Кирова (ныне Мясницкая. —
Работая в непосредственном контакте с Верховным главнокомандующим, начальник Генштаба ежедневно, а то и несколько раз в сутки бывал у него с докладами. И.В. Сталин высоко ценил рекомендации Б.М. Шапошникова, всегда деловые, конкретные и обоснованные, учитывающие действительную, без прикрас, фронтовую обстановку. Постепенно сложилось так, что без предварительного доклада соображений начальника Генерального штаба не принимались никакие ответственные военные решения...
346
Все операции большого масштаба в начальный период войны разрабатывались при его прямом участии. В эти тяжелые для нашей Родины дни с особой силой проявились полководческий талант Бориса Михайловича, его непреклонная воля к победе и безмерная вера в правоту нашего дела».
Однако ситуация под Москвой, несмотря на все наши усилия сдержать гитлеровцев, продолжала ухудшаться. В начале октября группа армий фон Бока получила дополнительные войска. Началось Вяземско-Брянское сражение. Концентрация танковых и моторизованных дивизий на этот раз была еще более мощной, чем в первые дни «Барбароссы». Выстоять против такого удара превосходящих сил противника нам не удалось.
В центре танковая группа генерала Гепнера, усиленная дивизиями СС «Рейх» и «Великая Германия» раскололи надвое фронт обороны. С севера и юга вклинились армии фон Клюге и Штрауса, танковые дивизии Гота. 3 октября немецкие бронированные чудовища ворвались в Орел, где по улицам еще ходили трамваи. На участках прорыва немцы имели 5—6-кратный перевес в людях и в технике. Они замкнули два кольца окружения, где оказались 4 армии: 19-я и 20-я Западного, 24-я и 32-я— Резервного фронтов. В «мешках» продолжали отчаянно сопротивляться более полумиллиона наших солдат и офицеров; 28 немецких дивизий вынуждены были сражаться с ними, постепенно сжимая тиски окружения.
Казалось бы, находясь практически в безвыходной ситуации, когда остается только сдаться в плен (как поступали «цивилизованные» военные Запада), русские продолжали отбиваться из последних сил, до последнего патрона. Да, конечно, и немцы, находясь в окружении, нередко отбивались упорно. Отчасти так проявлялась их вера в свое расовое превосходство, в нацистскую идею. Но чаще всего (если не всегда) объяснение было простое и более реальное: они боялись плена. Понимали: за ними остались разрушенные русские города, убитые мирные жители, женщины и дети, сожженные деревни. Гитлеровцы разрушали, убивали, мучили, насиловали, грабили как захватчики, ворвавшиеся в чужую страну и желающие превратить ее жителей в рабов. Они были уверены, что в плену придется отвечать если и не за себя, то за соучастие в страшном преступлении.
Русские не сдавались, потому что любили Родину, ненавидели оккупантов и не желали становиться рабами. Но вот что еще показывает колоссальную разницу между теми «старыми» русскими, настоящими (в отличие от нынешних «новых» русских), и западны-
347
ми «цивилизаторами». Большинство наших военнопленных погибли в германских концлагерях от голода, пыток, болезней. А подавляющее большинство немецких военнопленных остались в живых, отработали срок заключения на стройках и вернулись домой...
Итак, геройское сопротивление советских армий, попавших в окружение, задержало немецкое наступление на Москву в тот момент, когда наш фронт был расколот и прорван, а путь к столице преграждали только ослабленные разрозненные воинские части.
В Берлине Геббельс устроил пресс-конференцию для иностранных журналистов. Он заявил, что значительная часть Европейской России освобождена от большевистского гнета, а «уничтожение армий Тимошенко, безусловно, привело войну к завершению... Я говорю об этом только сегодня, потому что сегодня могу совершенно определенно заявить: противник разгромлен и больше никогда не поднимется».
Действительно, стратегический план, разработанный германским генштабом по указаниям Гитлера, выполнялся почти безупречно. 2 октября Гальдер выразил свои чувства в частном письме: «Сегодня мои солдаты перешли в решающее наступление на Москву. Наступление фронтом в 500 километров! За эту операцию я боролся и дрался. Я привязался к ней как к ребенку, за которого немало пострадал. Дело не в самой Москве, я не придаю большого значения крупным городам. Зато важно ядро вражеских сил, стоящее между нами и Москвой. Оно должно быть разгромлено... Эта операция должна сломать противнику хребет».
9 октября имперский пресс-шеф Дитрих объявил, что «русский фронт разгромлен», война выиграна. В берлинских газетах появились крупные заголовки: «Великий час пробил: исход восточной кампании решен»; «Военный конец большевизма...»; «Последние боеспособные советские дивизии принесены в жертву».
Тем не менее в своем дневнике фон Бок отметил, что позвонил главнокомандующему сухопутными силами Вальтеру фон Браухичу и сказал:
— Разве вы не знаете, каково действительное положение дел? Ни Брянский, ни Вяземский котлы еще не ликвидированы. Конечно, они будут ликвидированы. Однако будьте любезны воздержаться от победных реляций!
Ответ фон Браухича был уклончив, но с намеком:
— Фюрер спрашивает, намерены ли вы продолжать наступление?
— Да, наступление будет продолжено.
348
— Разрешите напомнить: приближается срок полного разгрома противника и окружения Москвы — 7 ноября. Из ОКВ (верховного главнокомандования вооруженными силами. —
Фон Бок, убедившийся в необычайной стойкости советских войск, воздержался от точного ответа:
— Дату сообщу позже.
Пожалуй, уже тогда фон Бок стал сомневаться в успехе предпринятого наступления. Русские армии напоминали ему мифическую гидру, у которой взамен одной отсеченной головы возникает новая, а разрубленное тело срастается вновь и вновь. Так произошло, казалось бы, с полностью разгромленными тремя советскими фронтами.
Однако укрепляют фронт не только действующие части, но и командование. И потому из Ленинграда, где обстановка стабилизировалась, в Москву вызвали Г. К. Жукова. Он вспоминал:
«Простившись с Верховным, я отправился к начальнику Генерального штаба Борису Михайловичу Шапошникову и подробно изложил ему обстановку, сложившуюся на 6 октября в районе Ленинграда.
— Только что звонил Верховный, — сказал он, — приказал подготовить для вас карту западного направления. Карта сейчас будет. Командование Западного фронта находится там же, где был штаб Резервного фронта в августе, во время Ельнинской операции.
Борис Михайлович познакомил меня в деталях с обстановкой на московском направлении. В распоряжении Ставки, которое он мне передал, было сказано:
“Командующему Резервным фронтом.
Командующему Западным фронтом.
Распоряжением Ставки Верховного Главнокомандования в район действий Резервного фронта командирован генерал армии тов. Жуков в качестве представителя Ставки.
Ставка предлагает ознакомить тов. Жукова с обстановкой. Все решения тов. Жукова в дальнейшем, связанные с использованием войск фронтов и по вопросам управления, обязательны для выполнения.
По поручению Ставки Верховного Главнокомандования начальник Генерального штаба Шапошников.
6 октября 1941 г. 19 ч. 30 м.
№ 2684”».
349
Такое переформирование и назначение произошли при непосредственном участии Б.М. Шапошникова. Однако если подобные решения оставались прерогативой Сталина, то над замыслами противника приходилось ломать голову в первую очередь начальнику Генерального штаба, планирующего действия наших войск не только на данном направлении, с учетом того, что происходит в нашем и вражеском тылу, какие ожидаются резервы и т.п.
А разобраться во всем этом было очень непросто. Куда теперь двинутся немецкие танковые дивизии? Они могут повернуть на Калугу, чтобы ударить по нашим частям, противостоящим Гуде-риану. Есть и другой вариант: через Малоярославец устремиться к Москве. Или более сложный маневр: сначала направиться на север, соединиться с 3-й танковой группой Гота, разгромить наш правый фланг и тем самым открыть путь к столице с северо-запада.
Как пишет А. Кларк: «Прямой путь к Москве танкам Гепнера преграждали три стрелковые дивизии ослабленного состава, без танков и почти без артиллерии, а также кавалерийские части, вырвавшиеся с боями из окружения, численностью около бригады. Севернее в районе Гжатска другая небольшая группа советских войск, с трудом отражая атаки танковых дивизий Гота, отходила в направлении Волоколамска.
Сплошного фронта не было, и от стойкости этих разрозненных групп — назвать их армиями было бы преувеличением — зависела своевременная организация обороны на новом рубеже перед Москвой. Даже с учетом советских соединений, противостоящих Гудери-ану на южном фланге и Готу в верховьях Волги, численное превосходство немцев было подавляющим, особенно в боевой технике. На всем Западном фронте русские имели 824 танка, из которых едва ли половина была полностью боеспособной, да и из нее лишь небольшую часть составляли КВ и Т-34».
По уточненным данным, у нас было 782 танка, из них средних и тяжелых 141. Создавались отряды народного ополчения; но вооружены они были плохо при слабой выучке, хотя и намерены были с героической решимостью защитить Родину. Западный фронт вынужден был отойти на Можайскую линию обороны. На усиление войск Ставка дополнительно направила 14 стрелковых дивизий, 16 танковых бригад, 40 артиллерийских полков. Немецкое наступление задерживалось. И все-таки 14 октября танковая группа Гота ворвалась в Калинин (Тверь). Создалась реальная угроза продвижения врага на юго-восток, в направлении Клина. А от Тулы, стискивая
360
клещи, должна была продвигаться южная группа немецких войск — на Каширу, Коломну.
Среди жителей столицы, где оставались в основном старики, больные, женщины и дети, началась паника; из города потянулись толпы беженцев (а кое-кто, как теперь признаются некоторые, готов был встречать оккупантов с цветами, а не бутылками с зажигательной смесью, «коктейлем Молотова»). 19 октября в Москве ввели осадное положение.
Еще значительно раньше, 29 июня 1941 года, под грифом «строго секретно» вышло постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) о переводе 18 наркоматов и главных управлений из столицы в восточные регионы. Значит, уже тогда Сталин понял, что фронт будет быстро приближаться к столице. Теперь западнее Москвы немецкие войска находились в 120—150 км от Кремля. Такое расстояние танки могли бы преодолеть за несколько часов, если бы... на их пути не стояли насмерть русские солдаты.
Однако в тревожном напряжении тех дней порой разрозненные советские воинские части оставляли — вынужденно — немалые бреши в своей обороне.
Об одном таком случае рассказал генерал К.Ф. Телегин в книге «Войны несчитанные вёрсты».
Утром 5 октября авиаразведка на Западном направлении каких-либо существенных изменений в обстановке не отметила. Только на дороге, идущей из Спас-Деменска через Юхнов на Медынь, обнаружили движение отдельных групп военных и гражданских автомашин, повозок, а также колонны артиллерии численностью до полка.
Для уточнения направили туда два-три самолета, чтобы осмотреть дороги в районах Юхнова, Спас-Деменска, Рославля и Сухи-ничей.
Около полудня Телегину позвонил полковник Н.А. Сбытое, командующий ВВС МВО, и взволнованно сообщил:
— Товарищ член Военного совета! Вылетавшие на задание летчики только что приземлились в Люберцах и доложили, что ими обнаружено движение большой колонны танков противника со стороны Спас-Деменска на Юхнов!
Воздушную разведку выполняли летчики 120-го истребительного авиаполка Дружков и Серов — люди мужественные и опытные, заслуживающие всяческого доверия. Они обнаружили колонны вражеской техники, растянувшиеся почти на двадцать пять километров. Летчики прошли над ней на небольшой высоте, ясно
351
видели кресты на танках и были обстреляны из зенитных пулеметов и малокалиберной зенитной артиллерии. Враг движется на Юхнов!
По «кремлевской» связи Телегин набрал номер Б.М. Шапошникова. Ответил дежурный генерал. По его словам, от штабов Западного и Резервного фронтов новых данных не поступало.
Телегин попросил соединить его с маршалом Шапошниковым. Доложив ему обо всем, что сделано во исполнение срочных заданий Генштаба, осторожно поинтересовался положением дел на Западном фронте.
— Ничего, голубчик! Ничего тревожного пока нет. Все спокойно, если под спокойствием понимать войну.
Опасаясь поднять в столь напряженное время ложную тревогу, чреватую труднопредсказуемыми последствиями, Телегин приказал Сбытову немедленно послать на повторную разведку еще двух надежных летчиков, чтобы они снизились до бреющего, прошли над колонной, определили ее состав, примерную численность техники и направление движения.
Из войск, непосредственно подчиненных округу, в повышенной боевой готовности находились только военные учебные заведения, два-три полка артиллерии и части ПВО. Правда, в районе Москвы формировались 14 танковых бригад, но их боеготовность была очень низкой, личным составом они были укомплектованы только частично, боевой техники не имели. Прямо скажем, немного. Такими силами танковые соединения врага не остановишь.
Наконец около 14 часов в кабинет Телегина вошел Сбытое и, с трудом скрывая обиду за проявленное к его летчикам недоверие, доложил:
— Летало три боевых экипажа. Прошли над колонной бреющим полетом под сильным зенитным огнем, имеют пробоины. При снижении самолетов пехота выскакивала из машин и укрывалась в придорожных кюветах. В момент разведки — голова колонны в пятнадцати-двадцати километрах от Юхнова. Сомнений не может быть — это враг, фашисты.
Теперь излишняя осторожность могла обернуться непоправимой бедой.
Вновь Телегин связался по телефону с Шапошниковым:
— Борис Михайлович, не поступило ли к вам каких-нибудь новых данных о положении на Западном фронте?
Последовала напряженная пауза. Возможно, обращение было воспринято с неудовольствием или недоумением. Борис Михайло-
352
вич, сдержав эмоции, почти дословно повторил свой первый ответ. Прозвучали сигналы отбоя.
По словам генерала, в первые дни войны бывали нередкими случаи, когда выяснить положение на фронтах удавалось с большим трудом, а порой и вообще не удавалось. Но после начала Смоленского сражения руководство было достаточно полно и своевременно информировано обо всем, что происходило на всех фронтах. Вот почему трудно было даже допустить мысль, что все виды разведки могли просмотреть появление на ближних подступах к Москве вражеской танковой колонны столь внушительной протяженности. И при всем понимании того, что в войне с применением высокоманевренных танковых, механизированных и воздушно-десантных войск неожиданности разного рода не исключены и даже в известной мере неизбежны, в данном случае неосведомленность Генерального штаба, располагавшего достаточным количеством средств для своевременного вскрытия передвижения вражеских войск и даже замыслов противника, казалась слишком маловероятной. У Телегина было больше оснований полагать, что ошиблись воздушные разведчики, попавшие в плен показавшейся им наиболее убедительной версии. Но ведь породить ее могло и какое-то стечение обстоятельств! А доклад в Генштаб об этом, как об установленном факте, мог вызвать принятие срочных мер на государственном уровне, отвлечь силы и средства от участков действительно в этом нуждавшихся. Вот в таком случае последствия безответственной поспешности могли оказаться весьма тяжелыми.
В третий раз были подняты в воздух самолеты. Их теперь пилотировали командиры эскадрилий. Они несколько раз прошли над разными участками колонны, были также встречены массированным огнем, на что ответили бомбометанием. Опытные авиаторы не только рассмотрели на бортах танков кресты, но и определили их типы: Т-3 и Т-4. Только после этого они вернулись на аэродром.
Еще не получив результатов последнего полета, Телегин приказал комбригу Елисееву и начальникам подольского пехотного и артиллерийского училищ выступить, занять оборону на рубеже Ма-лоярославецкого укрепленного района, надежно перекрыть Варшавское шоссе, выслав вперед на автомашинах передовой отряд пехотного училища, усиленный батареей или дивизионом артиллерийского училища, с задачей двигаться в сторону Юхнова и в случае появления противника удерживать рубеж до подхода подкреплений. Если же противника не окажется, курсанты проведут этот марш по тревоге как учебный.
В 15 часов Сбытое доложил:
— Товарищ член Военного совета! Данные полностью подтвердились. Это фашистские войска. Голова танковой колонны уже вошла в Юхнов. Летчики были обстреляны, среди них есть раненые.
Срочно пришлось звонить Шапошникову все с тем же вопросом о положении на Западном фронте, чтобы выяснить, осведомлен ли Генштаб о немецкой бронеколонне в Юхнове:
— Послушайте, товарищ Телегин, — сухо произнес Борис Михайлович. — Что значат ваши звонки и один и тот же вопрос? Не понимаю, чем это вызвано?
Прослушав доклад о результатах авиаразведки, маршал после паузы спросил:
— Верите ли вы этим данным, не ошиблись ли ваши летчики?
— Нет, не ошиблись. За достоверность сведений отвечаю, за летчиков ручаюсь...
— Мы таких данных не имеем... это невероятно... — озабоченно произнес Б.М. Шапошников и положил трубку...
Через три-четыре минуты раздался звонок «кремлевки». Сняв трубку, Телегин услышал хорошо поставленный голос:
— Говорит Поскребышев. Соединяю вас с товарищем Сталиным.
— Телегин?
— Так точно, товарищ Сталин.
— Вы только что докладывали Шапошникову о прорыве немцев в Юхнов?
— Да, я, товарищ Сталин!
— Откуда у вас эти сведения и можно ли им доверять?
— Сведения доставлены лучшими боевыми летчиками, дважды перепроверены и достоверны...
— Что вы предприняли?
Подробно доложил и об этом.
Сталин внимательно выслушал, одобрил и спросил, где Артемьев (командующий МВО, генерал-лейтенант).
— Артемьев в Туле, организует оборону города, — ответил я.
— Разыщите его и пусть он немедленно возвращается в Москву. Действуйте решительно. Собирайте все, что есть годного, для боя. На ответственность командования округа возлагаю задачу во что бы то ни стало задержать противника на пять-семь дней на рубеже Можайской линии обороны. За это время мы подведем резервы. Об обстановке своевременно докладывайте мне через Шапошникова!
354
Как писал Телегин: «Сознание того, что сигнал тревоги воспринят Верховным Главнокомандующим, сняло первое нервное напряжение, но физически я на минуту почувствовал себя совершенно разбитым.
Да, все сразу завязалось в предельно тугой узел, но это было лучше, чем томительная неизвестность. Тут же приказал послать в Тулу за П.А. Артемьевым самолет У-2, позвонил В.Г. Жаворонкову, попросил его помощи в розыске командующего и собрал начальников управлений и отделом штаба округа.
Сообщив об указаниях Верховного Главнокомандующего, предложил всем собравшимся принять самые неотложные, а если понадобится, то и крайние меры для сбора сил и вывода их в район Юхнова, не считаясь теперь ни с какими ведомственными интересами. Совещание продолжалось 15—20 минут, все присутствовавшие на нем немедленно приступили к выполнению приказа. Все центральные управления Наркомата обороны буквально без минутной задержки начали выполнять наши, Московского военного округа, заявки по вооружению и экипировке формируемых частей и подразделений. Командования военных академий выделили максимально возможное для них количество хорошо подготовленных командиров и политработников».
К 17 часам передовые танковые отряды врага двинулись из Юхнова в направлении реки Угра. Летчики постоянно вели разведку. Артемьев вскоре был вызван к Верховному Главнокомандующему и привез приказ привести в боевую готовность все части на Можайском рубеже, перекрыть подступы к нему инженерными заграждениями, дороги заминировать, мосты и перемычки противотанковых рвов подготовить к взрыву — словом, сделать все возможное, чтобы выиграть хотя бы пять суток, необходимых для переброски сюда резервов Ставки...
Позвольте сделать небольшое отступление. Приведенный выше фрагмент из воспоминаний Телегина посоветовал мне включить в книгу один знакомый москвич. Юношей он участвовал в сооружении оборонительных позиций в Подмосковье, а теперь уверял, будто только случайность не позволила немецким танковым колоннам ворваться в столицу.
Действительно, такое впечатление может возникнуть, когда выясняется, какие происходили события. А вдруг авиаразведка не обнаружила бы немецкую дивизию, беспрепятственно продвигавшуюся к Москве? Ни командующий фронтом, ни Шапошников не знали об этом. Выходит, для врага путь был открыт?
355
Конечно же, не так все просто. Одной дивизией огромный укрепленный город не захватишь. А на месте командования наступающих немецких частей было бы большой оплошностью продвигаться все дальше и дальше под постоянной угрозой очутиться в ловушке, в окружении. Так что никакой серьезной катастрофы не могло произойти, даже если бы о грозящей опасности Телегин, а затем Шапошников и Сталин узнали чуть позже.
В связи с этим вспоминается мне такой случай. Весной 1956 года в Московском геологоразведочном институте, который я тогда заканчивал, неожиданно отменили лекцию по марксизму-ленинизму. Студенты высыпали из аудитории. Мимо меня прошли, разговаривая, два преподавателя с этой кафедры. Один говорил другому:
— Ну вот, раньше была активная оборона, а теперь — неизвестно, что говорить.
Ныне выясняется, что в начале войны в наших войсках и в руководстве была порой растерянность. Но в то же время шла и активная оборона. Иначе враг добился бы своих целей.
Замешательство преподавателей объяснялось докладом Н.С. Хрущева на закрытом заседании XX съезда КПСС 25 февраля 1956 года, разоблачившего культ личности Сталина. Показательно, что доклад, считавшийся секретным, был уже через три месяца опубликован на Западе в англоязычной прессе. В СССР его зачитывали на закрытых партийных и комсомольских собраниях, так и не опубликовав официально.
Факт красноречивый. Партийное руководство определило советскому народу роль безмолвствующей толпы, вынужденной довольствоваться слухами, пересказами важнейшего документа, отчасти определявшего их судьбу. Получалось, будто нашим гражданам не положено знать даже то, о чем широко вещают на Западе.
Так партийная верхушка невольно подчеркнула свое абсолютное господство над народом. Остается только удивляться, каким образом ошеломляющий доклад Хрущева, во многом лицемерный и лживый, рассчитанный на резкий перелом идеологического курса партии, не вызвал протеста у делегатов съезда. В частности, Хрущев утверждал, будто Сталин руководил Красной Армией по глобусу. А ведь в зале сидели маршалы и генералы, которые знали, что это явная клевета. Между прочим, и приведенное выше свидетельство К.Ф. Телегина красноречиво показывает, как все было в действительности.
356
Против войск Западного фронта сконцентрировалась 51-я дивизия. Они были хорошо укомплектованы.
У нас преобладали ослабленные части, и было лишь одно самостоятельное танковое подразделение — бригада полковника Катукова, недавно оснащенная великолепными танками Т-34. По приказу Верховного Главнокомандующего (операцию разрабатывали под руководством Шапошникова) бригада нанесла внезапный удар по 4-й немецкой танковой дивизии, входившей в армию Гудериана, который позже записал в дневнике: «Это был первый случай, когда огромное превосходство Т-34 над нашими танками стало совершенно очевидным... От стремительного наступления на Тулу, запланированного нами, временно пришлось отказаться».
Катуков, не развивая успеха, отступил, чтобы не угодить под мощный контрудар значительно превосходящих сил гитлеровцев. По-видимому, этот маневр тоже был согласован с начальником Генерального штаба.
Атакованная Катуковым дивизия вновь продолжила движение. Ее передовые части вошли вечером 11 октября в охваченные пожаром предместья Мценска; вся колонна растянулась на много километров, артиллерия и пехота остались далеко позади. И тут вновь появились Т-34 бригады Катукова. Тяжелые немецкие танки T-IV попытались развернуться и встретить противника, но, разворотив вязкую почву, садились на брюхо. Наши более легкие машины с широкими гусеницами двигались быстро и безостановочно.
«Удар русских танкистов был стремительным и свирепым, — писал Алан Кларк. — Немецкая колонна оказалась рассеченной на части, которые затем были методично уничтожены. Башенные стрелки 4-й танковой дивизии, боевой дух которых был надломлен еще в первом столкновении с бригадой Катукова, вновь видели, как их снаряды отскакивают от покатой брони советских танков.
4-я танковая дивизия была, по существу, уничтожена, и защитники Тулы получили важную передышку».
В дневнике Гудериана появились две новые записи: «До настоящего времени мы пользовались превосходством в танках. Но отныне положение радикально изменилось». «Я составил доклад по поводу этой новой для нас ситуации и направил его командованию группы армий. Я описал без обиняков явное превосходство Т-34 над нашим танком T-IV и сделал соответствующие выводы, как это в
357
будущем должно отразиться на производстве наших танков. В заключение я подчеркнул необходимость немедленной присылки на мой участок фронта комиссии, составленной из представителей управления вооружений, конструкторов танков и танкостроительных фирм... которая могла бы осмотреть уничтоженные танки на поле боя... и выслушать советы танкистов, которым приходится пользоваться этими танками, что следует предусмотреть в конструкции наших новых танков. Я также попросил о быстром налаживании производства противотанковых орудий, обладающих достаточной пробивной силой, чтобы вывести из строя Т-34».
Вполне возможно, что уже тогда, на опыте этих контрударов, Шапошников начал обдумывать возможность будущего мощного контрнаступления под Москвой. По-видимому, идея была согласована с Верховным Главнокомандующим. К столице постепенно подтягивались наши войска с востока, из Сибири, и с некоторых других фронтов. Но пока в стане противника сохранялась уверенность в скорой победе. Фон Бок 8 октября отметил в дневнике: «Создается впечатление, что у противника сейчас нет сил, которые он мог бы бросить на отражение наступления группы армий “Центр”». Действительно, 12 октября они вошли в Калугу. Однако два корпуса фельдмаршала Клюге получили сильные удары зашедших с тыла наших частей. Наступление немцев затормозилось. 15 октября фон Бок пунктуально фиксирует в дневнике удивившее его высказывание Клюге: «Наступает самый критический в истории восточной кампании психологический момент». Пожалуй, он имел в виду обещание Гитлера осенью овладеть Москвой, Ленинградом и по меньшей мере Европейской Россией. Солдаты и офицеры были готовы терпеть лишения и опасности, предвкушая теплые осенние квартиры, победу и обещанные блага. Но вот уже холод и слякоть, а русские, казалось бы, не раз уже разбитые вдребезги, уничтоженные в окружении, взятые в плен, возникают вновь и вновь, сражаются не на жизнь, а на смерть. Когда это кончится?
В книге журналиста Льва Безыменского «Укрощение “Тайфуна”» приведены такие выдержки из записей офицера штаба одной из армий фон Бока:
«14 октября авангард 4-й танковой группы дивизии СС «Рейх» подошел к Московской линии обороны, которая протянулась почти на 300 км от Калинина до Калуги... Снова, как в августе 1812 года, противник пытался оградить свою столицу, задержать наступление в 100 км от города. Стремительно, с ходу атаковали сильно укрепленные позиции противника полки “Германия” и “Фю-
358
pep” дивизии СС “Рейх”. При поддержке 4-й танковой дивизии им удалось прорвать московскую оборонительную позицию в самом ее центре, несмотря на то, что в последнюю минуту на участок наступления 40-го танкового корпуса противник перебросил дополнительные свежие силы 32-й сибирской стрелковой дивизии из Владивостока в составе трех полков и двух танковых бригад».
Осведомленность немцев неплохая. Возможно, сведения получены от наших пленных. Однако, как следует из дальнейших записей, московские оборонительные рубежи оборудованы по всем правилам фортификации:
«Дивизии СС и танковая дивизия... преодолевают полосу врытых в землю огнеметов с электрическим зажиганием, противотанковые препятствия всех видов, заболоченную местность, минные поля, проволочные заграждения, систему дотов, эскарпы и непрос-матриваемые позиции в лесах... сильный огонь артиллерии... пулеметов и ракетных установок... [советские] танки были хорошо замаскированы в лесах или в особых подземных ангарах, откуда они неожиданно появляются в виде подвижных дотов, делают несколько выстрелов и исчезают вновь... Своими новыми ракетными установками, которые одним залпом рассеивают на небольшом пространстве 16 снарядов, большевики пытались запугать наступающих. Потери советских войск убитыми во много раз превышают их потери пленными. По ночам еще светятся горящие деревни, окрашивая низкие темные облака в кроваво-красный цвет...»
Чем ближе к советской столице, тем менее доступной она начинает казаться захватчикам. Они ожидали войну такую, как на Западе: после сокрушительных поражений противник прекращал сопротивление. И хотя все еще есть надежда, что победа не за горами, нервы начинают сдавать. Теперь немцам приходится искать наиболее приемлемое оправдание затянувшейся войне. Хочется думать, что главный виновник... погода (словно для русского любая погода во благо): «Падение Москвы кажется близким. 18 октября моторизованные части 40-го корпуса овладевают Можайском, и тут на помощь противнику приходит союзник, которому удается то, чего не в состоянии были сделать русские, несмотря на миллионные жертвы, несмотря на их оборонительные позиции. Уже во время боев у Ельни и Бородино выпал первый снег, и вот начинаются русские осенние дожди и вырывают из рук немецких солдат уже почти завоеванную победу. День и ночь льет дождь, идет снег. Земля, как губка, впитывает влагу, и в жидкой по колено грязи задерживается немецкое наступление».
Вообгце-то, судя по метеосводкам, ничего особенного с подмосковной погодой в ту осень не происходило, если не считать, что осадков выпало меньше среднестатистической «нормы», а воздух был относительно холодней, чем обычно. Скажем, в ноябре выпало влаги всего 13 мм осадков, а среднемесячная температура была примерно на 5 градусов ниже нуля. Если в германском генштабе не предусмотрели возможность подобных метеорологических условий, то лишь потому, что планировали к этому времени завершить войну.
Вот, к примеру, что отметил в своем дневнике (было тогда у них время и желание делать подобные записи!) генерал-квартирмейстер германского генштаба Э. Вагнер 5 октября 1941 года: «В настоящее время идет наступление на Москву... Остается лишь довести танковые армии до их целей. Раньше у многих бы волосы встали дыбом, если бы услыхали про подобные оперативные цели. Ведь мы намечаем цели восточнее Москвы. После этого, как мне кажется, война кончится. И, очевидно, советская система развалится. Я все время удивляюсь, как правильно оценивает фюрер военную обстановку».
14 октября разведотдел группы армий «Центр» докладывал: «Противник в настоящее время не в состоянии противопоставить наступающим на Москву силы, способные оказать длительное сопротивление западнее и юго-западнее Москвы. Все, что осталось от противника после сражения, оттеснено на север или на юг».
В те дни, как вспоминал А.М. Василевский, у него был долгий разговор с Шапошниковым, объяснившим создавшееся опасное положение на Можайском рубеже, куда надо срочно подтянуть подкрепление.
«В изнеможении откинувшись на спинку кресла, — писал Василевский, — Борис Михайлович на минуту задумался, потом вдруг сказал:
— А знаете, Александр Михайлович, почти три десятка лет назад мне довелось делать доклад юбилейного характера для офицерского состава лагерного сбора Туркестанского полка, в котором я проходил цензовое командование ротой. Доклад делал вечером 25 августа 1912 года, и на другой день вся Россия отмечала юбилей — столетие Бородинского сражения. До этого, еще в период учебы в академии, пришлось готовить разработку и по теории военного искусства, связанную с сопоставлением сражений Отечественной войны 1812 года и русско-японской войны. Тема формулировалась так: “Подход к полю сражения и усиленная разведка на основании Бородино и Вафангоу”...
360
Борис Михайлович закончил свое воспоминание:
— Вот уж, голубчик, не думал я тогда, что Бородино снова окажется в поле моего зрения. И отнюдь не в качестве темы юбилейного доклада. В такой войне, как теперь, все обстоит иначе. Но и мы ведь другие. Давайте продолжим...»
Казалось бы, дела в 1941 году обстояли ничуть не лучше, чем тогда, в 1812-м. И все-таки отличие было принципиальное из-за той особенности современной войны, которую упорно подчеркивал в своих теоретических трудах Шапошников: в крупных сражениях при огромном количестве техники, боеприпасов сказывается общее экономическое состояние воюющих стран. На этот счет сведения, полученные по линии внешней разведки, были обнадеживающими. Вот свидетельство генерала П.А. Судоплатова, в ту пору — начальника 4-го (разведывательно-диверсионного) управления НКВД-НКГБ:
«В октябре и ноябре 1941 года мы получили надежную информацию из Берлина о том, что немецкая армия почти исчерпала запасы боеприпасов, нефти и бензина для продолжения активных наступательных операций. Все указывало на приближение неизбежной паузы в немецком наступлении. Эти данные передал Арвид Харнак (кодовое имя «Корсиканец»), антифашист, советник министерства экономики Германии. Член известной семьи писателей и философов, он был привлечен к сотрудничеству во время его визита в СССР в 1932 году и с тех пор целое десятилетие поставлял информацию советской разведке, пока его не разоблачили. В декабре 1942 года его судили и повесили».
Тем не менее до подхода резервов надо было продержаться на ближайших подступах к столице любой ценой. К Шапошникову поступали сообщения со всех фронтов, но главным, решающим был Западный. «Борису Михайловичу нередко приходилось отводить себе лишь два-три часа для сна... — писали А.М. Василевский и М.В. Захаров. — В глубокой тайне, с привлечением лишь двухтрех человек из Оперативного управления, при незатухающих оборонительных боях изыскивались боевые средства и резервы для нанесения ударов по врагу под Ростовом, Тихвином, а затем и под Москвой».
О том, что тогда происходило в столице, можно судить по воспоминаниям очевидцев. Для множества обывателей середина октября представлялась как период неумолимо надвигающейся катастрофы. Панику создавали и слухи, пускаемые врагами, и фашистские листовки с призывами встречать «германских освободителей». Секрет-
361
ный приказ ГКО об эвакуации значительной части учреждений, организаций (в том числе — основной группы Генштаба вместе с Б.М. Шапошниковым) из Москвы на восток не мог остаться в тайне. Тотчас запаниковали бы многие жители, и без того утомленные воздушными тревогами, бомбардировками. Пришлось принимать жесткие меры для подавления вспышек мародерства, бандитизма.
У москвича журналиста Н. Вержбицкого в дневнике было записано, что беженцев нередко стаскивали с автомашин под возгласы: «Бей евреев». Возможно, случалось и такое. Ведь у представителей этого народа были наиболее веские основания для паники: «авангард западной цивилизации», «освободители от сталинского ига» уничтожали евреев как нацию, всех подряд. Неудивительно, что среди убегавших от нацистов могли преобладать евреи, хотя, как известно, немало их вставало на защиту советской родины...
В фашистских агитках аббревиатура СССР использовалась с такой расшифровкой: Смерть Сталина Спасет Россию. Вот какое поистине великое значение придавала верхушка Третьего рейха вождю и Верховному Главнокомандующему! В листовках и слухах, распространяемых гитлеровцами, утверждалось, будто Сталин трусливо бежал со своими сатрапами из столицы, которую приказал заминировать и взорвать.
Первая часть этого заявления была чистой ложью, вторая — полуправдой. П.А. Судоплатов вспоминал: «В октябре 1941 года меня вызвали в кабинет Берии, где находился Маленков, и приказали заминировать наиболее важные сооружения в Москве и на подступах к ней, такие, как главные железнодорожные вокзалы, объекты оборонной промышленности, некоторые жилые здания, некоторые станции метро и стадион «Динамо», взрывчатка должна была быть готова уже через двадцать четыре часа. Мы трудились круглые сутки, чтобы выполнить приказ. А Маленков и Берия в это время без отдыха, спокойно, по-деловому работали в НКВД на Лубянке».
Есть сведения, что на заседании ГКО 15 октября Л.П. Берия настаивал на отъезде Сталина, полагая, что столицу вряд ли удастся отстоять. Однако Иосиф Виссарионович не только отверг это предложение, но и задумал провести на Красной площади традиционный военный парад 7 ноября. И все-таки тогда положение противостоящих армий было таково, что, казалось, вполне могла реализоваться заявленная раньше идея фюрера о шествии его войск через покоренную Москву.
«23 октября, — писали хроникеры-гитлеровцы, — авангард 10-й танковой дивизии вышел к перекрестку дорог на большой авто-
362
страде Москва — Смоленск, между Шелковкой и Дороховом, в 21 км восточнее Можайска. Эта автострада — единственная сквозная дорога с запада на восток, главная артерия Центрального фронта...
25 октября 10-ю танковую дивизию в районе Шел ковки сменила 7-я пехотная дивизия, прибывшая из Вереи. Уже во время смены начался ураганный артиллерийский огонь противника. На следующий день противник начинал одну атаку за другой, ибо 26 октября на этот участок поступил приказ о немедленном овладении перекрестком дорог и прорыве на Можайск. Наша пехота вступила в бой с совершенно свежей большевистской дальневосточной дивизией... Разгорелись жестокие кровавые бои... В районе скрещения дорог непрерывно грохотал ураганный огонь советской артиллерии и ракетных установок. Земля дрожала под тяжестью разрывов. Пехотинцы окапывались в грязи и за развалинами домов, создавая узлы сопротивления. Один за другим вступали в бой советские танки. Всю Шелковку можно сравнить с огромной адской кухней... Только 27 октября натиск противника ослабел».
Добиться решающего успеха наши воины не смогли, но основную задачу выполнили: отбили у немцев желание начать наступление на Москву. На Волоколамском направлении 4-я армия фельдмаршала Клюге при поддержке танков потеснила 16-ю армию генерал-лейтенанта К. К. Рокоссовского. 27 октября пал Волоколамск, но на этом наступление гитлеровцев захлебнулось.
К тому времени Борис Михайлович находился вдали от столицы на запасном пункте управления. По словам его заместителя А.М. Василевского, оставшегося с несколькими сотрудниками при Ставке Верховного Главнокомандования, их работа, «безусловно, облегчалась тем, что в любом случае можно было опереться на совет и поддержку Шапошникова. Хотя в те дни его не было рядом, связь работала надежно, и я ежедневно поддерживал с ним контакт. Да и Сталин при рассмотрении очередных вопросов обычно спрашивал:
— Советовались с Борисом Михайловичем?
— Да, товарищ Сталин.
— Докладывайте...»
В конце октября сила «Тайфуна» стала заметно выдыхаться. И тогда произошли два события, на первый взглядне имеющие прямого отношения к войне. Даже вроде бы неуместные в осажден-
363
ном городе: торжественное заседание, посвященное Октябрьской революции, а затем военный парад на Красной площади. Обратимся к свидетельству очевидца, П.А. Судоплатова:
«Традиционно эти собрания проходили в Большом театре, но на этот раз из соображений безопасности — на платформе станции метро «Маяковская». Мы спустились на эскалаторе и вышли на платформу. С одной стороны стоял электропоезд с открытыми дверями, где были столы с бутербродами и прохладительными напитками. В конце платформы находилась трибуна для членов Политбюро.
Правительство приехало на поезде с другой стороны платформы. Сталин вышел из вагона в сопровождении Берии и Маленкова. Собрание открыл председатель Моссовета Пронин. Сталин выступал примерно в течение получаса. На меня его речь произвела глубокое впечатление: твердость и уверенность вождя убеждали в нашей способности противостоять врагу. На следующий день состоялся традиционный парад на Красной площади, проходивший с огромным энтузиазмом, несмотря на обильный снегопад. На моем пропуске стоял штамп «Проход всюду» — это означало, что я могу пройти и на главную трибуну Мавзолея, где стояли принимавшие парад советские руководители.
Берия и Меркулов предупредили меня, что в случае чрезвычайных происшествий я должен немедленно доложить им, поднявшись на Мавзолей. Ситуация на самом деле была критической: передовые части немцев находились совсем близко от города... Приказ войскам, участвовавшим в параде, был четок: что бы ни случилось, оставаться спокойными и поддерживать дисциплину. Этот парад еще больше укрепил нашу веру в возможность защитить Москву и в конце концов одержать победу над врагом».
Парад 7 ноября 1941 года на Красной площади явился предтечей Парада Победы 9 мая 1945. Это был, в сущности, первый этап решающего наступления наших войск под Москвой и первого серьезного поражения гитлеровцев. Таков был на этот раз действительно гениальный стратегический замысел Сталина: моральный удар по врагу. А тем временем Шапошников с немногими своими сотрудниками разрабатывал предварительный план нашего мощного контрнаступления.
Но была, судя по всему, и предварительная операция нашей военной разведки. О ней не упоминает Судоплатов; есть основания полагать, что она была задумана и реализована под руководством Шапошникова (позже он принял участие в подобной операции «Монастырь», о которой речь впереди).
Обратим внимание на фрагмент из упомянутой выше книги Льва Безыменского. Оценивая ситуацию, сложившуюся поздней осенью, он пишет:
«Чем утешали себя в ставке фюрера? В конце ноября на стол Гитлеру было положено “абсолютно достоверное” донесение немецкой агентурной разведки о речи, якобы произнесенной Маршалом Советского Союза С.К. Тимошенко в ГКО. Немецкий агент доносил, что Тимошенко, во-первых, находил возможной сдачу Москвы, с чем якобы “Ставка считалась еще с октября”, во-вторых, требовал, чтобы контрнаступление советских войск проводилось не под Москвой, а у Ростова; под Москвой же, по его мнению, будто бы следовало наступать через 5—6 месяцев. В дополнение к этому явно высосанному из пальца донесению отдел “Иностранных армий Востока” докладывал, что его источник сведений гарантировал “достоверность, беспристрастность и приличие своих донесений”. Так выглядело “приличие” на нацистский манер: чистый вымысел, лишь бы угодить фюреру!»
Хочется возразить уважаемому автору: какими бы подлыми методами ни пользовались фашисты в своей пропаганде, агентурная работа у них была поставлена неплохо. Фальсифицировать полученные от агентов сведения или выдумывать фальшивки на потребу начальства ни один здравомыслящий офицер подобного ведомства, а тем более руководство солидного отдела, не решится. Это же сознательная дезинформация, которую легко раскрыть. Ее автору обман будет стоить жизни. Кто решится на такое? Разве только враг фюрера и фашистской Германии. Ведь всего лишь через месяц после этих донесений стало очевидно, что они ложны!
На мой взгляд, в данном случае угадывается «почерк» Б.М. Шапошникова, профессионального разведчика. Немцам была подброшена фальшивка для того, чтобы они, с одной стороны, не отказались от планов захвата имеющимися весьма ослабленными силами Москвы, надеясь на легкую добычу. С другой — опасались русского контрнаступления под Ростовом, а вовсе не на Западном фронте. Если немцы сочли источник сведений вполне надежным, то этот агент должен был иметь выход на члена ГКО. Именно таким военачальником был Борис Михайлович Шапошников, работавший над планом контрнаступления под Москвой, обдумывая все варианты его реализации, а также — что чрезвычайно важно — сохранения их в тайне и дезинформации противника.
Жена Шапошникова Мария Александровна была солисткой оперы Большого театра. А в театральной среде у немцев был осведомитель
365
(или даже два агента?). Об этом знала наша разведка и использовала такой канал для обмана противника. Вот чем можно объяснить те ложные сведения, которые секретная германская служба сочла достойными полного доверия.
Немецкие потери на Московском направлении были значительными. Груйпа армий «Центр» со 2 октября за месяц с небольшим продвинулась на восток на 150 тысяч метров, оставляя на каждом из них в среднем по 2 человека. 300 тысяч трупов легло в чужую землю ради того, чтобы достичь сердца России. В пехотных дивизиях не досчитывалось 35 %, в моторизованных 40 %, в танковых — до 65 % от нормального состава. Ощущалась нехватка в боеприпасах. В тылу хозяйничали партизаны. В таких условиях было практически невозможно организовать крупное наступление. Оставалась надежда на слабость Красной Армии.
Была у немцев возможность остановиться на достигнутых рубежах и создать хорошо укрепленную полосу обороны. Но это бы означало, что все первоначальные планы, даже со временем скорректированные, потерпели крах. Война планировалась против «колосса на глиняных ногах», который рассыплется после первых мощных ударов. А у колосса оказались надежные экономические, социальные и духовные опоры. После прозвучавшего из Москвы на весь мир доклада Сталина в идеологической борьбе первенство захватил Советский Союз. Ответить на этот вызов следовало делом, дабы не ослаблять моральный дух солдат вермахта.
На рискованное наступление толкало и другое обстоятельство. Парадоксальным образом ослабление группы армий «Центр», недостатки в обеспечении техникой, боеприпасами, зимней одеждой ставили под сомнение ее возможность в таких условиях создать надежные оборонительные позиции. Русские могли бы, получив подкрепление, перейти в наступление. Следовательно, имело смысл пойти на оправданный риск. Тем более что, по данным разведки, русские готовы отдать Москву в надежде взять реванш под Ростовом. Сам факт захвата столицы СССР имел бы колоссальное значение для морального подъема в Германии и деморализации противника. Да ведь и была Москва совсем близко!
Генерал-фельдмаршал фон Бок 12 ноября высказался вполне определенно: «В военном и психологическом отношении необходимо взять Москву... Хуже если мы останемся лежать в снегу на открытой местности в 50 км от манящей цели».
Записи военного адъютанта Гитлера Герхарда Энгеля показывают, как резко менялось настроение в ставке фюрера после парада на Красной площади:
366
«12 ноября: Можно только рыдать!.. Обстановка теперь такова, что надо брать и Москву, и Юг... И к тому же становится заметным, что фюрер недостаточно ясно говорит, что хочет...
16 ноября: Безрадостная обстановка. Докладывают о положении с подвозом и ж.-д. транспортом... Фюрер все больше сомневается в том, что правильно выбрал направление главных ударов. Фюрер никогда не был убежден, что взятие Москвы решит исход войны. Браухич озлоблен против Бока, ибо Бок был одержим этой идеей, которую докладывал и фюреру. “Он хочет еще раз въехать победителем, как в Париж”. Все-таки мы до сих пор считаем, что Москва могла бы решить исход войны.
22 ноября: В узком кругу фюрер говорит о том, что его занимает в течение месяцев... Сложившаяся обстановка заставляет его принимать решения, но они, к сожалению, находятся под влиянием тех, от кого он зависит, — партии, “старых борцов”, государства и, наконец, вермахта. Из этого следует, что цели похода не достигнуты. С другой стороны, немецкие успехи не остаются без последствий для престижа в мировой политике. Все войны зависят не от человеческих, а от экономических причин. Без торговцев еще не выигрывалась ни одна война. Торговцы определяют производство пушек, танков, боеприпасов. Он (Гитлер. —
24 ноября: Снова неудовлетворительная, неясная обстановка...
30 ноября: Россия находится перед своей гибелью. В промышленном и военно-промышленном отношении с ней покончено, так как самые ценные и необходимые источники сырья находятся в немецких руках. Направление главного удара — Кавказ, Персидский залив и далее Ближний Восток...»
На чем был основан такой оптимизм? Прежде всего, на катастрофической недооценке силы советского строя. К тому же любой западный специалист, верящий в ценности капитализма, не мог даже вообразить, что при народовластии, при социализме люди способны не только на боевые, но и на трудовые подвиги — небывалые в истории!
И еще раз подчеркну: сыграла свою роль и дезинформация, исходившая из окружения Б.М. Шапошникова о якобы подорванной экономике Советского Союза, плачевном состоянии Красной Армии, планах отдать Москву фашистам. (Между прочим, некоторые горячие головы в Великобритании готовили претендента на
367
русский престол — принца Луи-Фердинанда, женатого на дочери великого князя Кирилла, а в США полагали, что новое русское правительство в Сибири возглавит Керенский.) Врагам России казалось, что уж теперь-то достаточно только толкнуть обессиленного «советского монстра» и он падет к их ногам.
«Уверенность врага в скорейшем захвате Москвы, — писал Вадим Валерианович Кожинов, — ярко выразилась в двух фактах, которые до последнего времени, в сущности, замалчиваются: прорыве колонны немецких мотоциклистов 30 ноября почти в границы Москвы, на мост Москва—Волга (вблизи нынешней станции метро «Речной вокзал»), и осуществленной тогда же, в ночь с 30 ноября на 1 декабря, дерзкой высадке на Воробьевых горах и в Нескучном саду — в четырех километрах от Кремля — авиадесанта, который имел задачу выкрасть Сталина...
Впрочем, гораздо важнее, конечно, тот факт, что к концу ноября сам фронт на северо-западном участке проходил менее чем в 20 (!) км от тогдашней границы Москвы (от нынешней границы — всего в 10 км) и менее чем в 30 км — от стен Кремля! Речь идет прежде всего о поселке вблизи Савеловской железной дороги, недалеко от станции Лобня (26-й километр), Красная Поляна и окрестных деревнях Горки, Киово, Катюшки (ближайшей к Москве)».
В конце ноября Гитлер объявил: «Война в целом уже выиграна» (выходит, он продолжал верить в беспомощность Красной Армии, по крайней мере на центральном фронте). Германский штабной офицер А. Неймген писал своему дядюшке: «Я видел тяжелые пушки, которые к вечеру будут обстреливать Кремль. Я видел полк наших пехотинцев, которые первыми должны пройти по Красной площади. Это конец, дядюшка, Москва наша, Россия наша... Тороплюсь. Зовет начальник штаба. Утром напишу тебе из Москвы...»
В исследовании «Россия. Век XX (1939—1964)» В.В. Кожинов, рассказывая о сражениях под Москвой, особо выделил их символическое значение для советских людей. Он привел выразительный фрагмент из воспоминаний героя этих боев Баурджана Момыш-улы, сподвижника генерала И.В. Панфилова. Батальон Момыш-улы, выйдя из окружения, занял оборону восточнее Крюкова, на 38-м километре Ленинградской (Октябрьской) железной дороге.
Лейтенант Петр Сулима, адъютант Баурджана, принес ему топографическую карту. На ней была нанесена Москва.
«По привычке прежних отступательных боев, — писал Момыш-улы в книге “За нами Москва. Записки офицера”, — я поискал промежуточный рубеж от Крюкова до Москвы, где можно было
368
бы зацепиться, и этого рубежа не нашел. Я представил врага на улицах Москвы... строй гитлеровцев в парадной форме во главе с очкастым сухопарым генералом в белых перчатках и с легкой усмешкой победителя.
— Что с вами, товарищ командир?..
— Дайте мне перочинный нож, — прервал я Сулиму... Я аккуратно разрезал карту и протянул половину ее Сулиме. — Нате, сожгите. Нам больше не понадобится ориентироваться и изучать местность восточнее Крюкова...»
Обратите внимание: казах и украинец, не бывавшие в столице страны, полны решимости отстаивать ее до конца, погибнуть, но закрыть путь врагу. Ибо тогда у всех нас (русских, украинцев, казахов, армян, евреев и многих других) была единая великая Родина — СССР. И Сталин, помнится, говорил: «мы, русские».
Комментируя воспоминания Баурджана, Кожинов сделал вывод: «Убеждение в невозможности, немыслимости сдачи Москвы врагу определялось в данном случае не собственно «русским» сознанием: ведь перед нами — коренной казах, в детстве даже не знавший ни слова по-русски и исключительно высоко ценивший свои национальные традиции. И не «коммунистическим» сознанием... кстати, командир батальона Момыш-улы не был в то время в партии. Но Москва, которую он никогда не видел, тем не менее была для него центром того геополитического мира, в котором он в 1910 году родился, вырос и стал (с 1936 года) профессиональным военным».
Единственно, с чем трудно согласиться, так это с противопоставлением геополитического «евразийского» сознания «коммунистической» идеологии. В действительности одно другому не противоречит. Ибо евразийская идея может основываться на господстве одного народа над другими (к этому стремились тогда нацисты, а ныне того же добиваются американцы). Но она же в Советском Союзе провозглашала равенство и единство всех наций. И этим коммунистические идеалы вполне отвечают учениям и Христа, и Мухаммеда (добавим еще принципы справедливости, взаимопомощи).
В ноябре 1941-го армия Тимошенко нанесла сокрушительный удар по танковым дивизиям Клейста, выбив их из Ростова-на-Дону. Немцы бежали из города в такой спешке, что бросили 40 танков и много другой техники. Такого отступления немецких войск не было с начала мировой войны, с 1939 года! Гитлер снял с должности командующего группой армий «Юг» фон Рундштедта. Но парадоксальным образом эта неудача увеличила решимость фюрера и его военных советников победоносно завершить «Тай-
369
фун». Ведь, казалось бы, полностью подтвердились донесения «надежного агента» о переносе главных операций Красной Армии с центрального на южное направление, а значит, отказе из последних сил оборонять Москву.
Германское наступление началось в середине ноября. С первых же дней проходило оно с немалыми перебоями. Вот один из эпизодов в изложении Алана Кларка:
«18 ноября 112-я пехотная дивизия, прикрывавшая правый фланг танковой дивизии, наступающей на Венёв, была атакована сибирской дивизией из состава 10-й армии и танковой бригадой, только что прибывшей с Дальнего Востока и полностью оснащенной танками Т-34. Немцы обнаружили, что из-за застывшей смазки они могут вести огонь из автоматического оружия только одиночными выстрелами. Снаряды противотанковых орудий 37-мм калибра были неэффективны против советских танков. При виде сибирских стрелков, одетых в белые маскхалаты, вооруженных автоматами и ручными гранатами, сидящих на мчавшихся с пятидесятикилометровой скоростью страшных «тридцатьчетверках», нервы дрожащих от холода и практически беззащитных немецких солдат не выдержали. Дивизия дрогнула и побежала. “Паника, — мрачно отмечается в боевом журнале армии, — охватила немецкие войска вплоть до Бого-родицка. Это первый случай за русскую кампанию, когда произошло нечто подобное, и это служит предостережением, что боеспособность нашей пехоты находится на грани истощения и что от нее нельзя более ожидать выполнения трудных задач”.
Советское Верховное Главнокомандование, судя по всему, решило сковать наступление Гудериана, даже если это повлечет за собой ввод в бой части тщательно оберегаемых свежих резервных войск... В каждом случае советские части участвовали в бою лишь краткое время, а затем отходили в заснеженную глушь к югу от Оки, но их вмешательства было достаточно, чтобы помешать развитию удара 2-й танковой армии, который уже не выглядел на карте как острие копья, а напоминал опухоль, которая вздулась по обеим сторонам неподдающегося шипа — Тульского гарнизона».
И все-таки немецкое наступление продолжалось, хотя силы нападавших были на исходе. Командование Третьего рейха верило, что остается сделать последнее усилие, и русские будут разбиты.
Снова повторю (ибо это не отметили историки Великой Отечественной войны): в дезинформации, «добытой» германской разведкой, равно как в контрнаступлении Тимошенко, ясно усматривается продуманный стратегический замысел начальника советского
Генштаба Б.М. Шапошникова, готовившего план решительного разгрома фашистских войск под Москвой.
О том, как развивались события, написано много книг и статей. Обычно идею зимней московской кампании приписывают Г.К. Жукову. Но совершенно очевидно, что подготавливалась она, по меньшей мере, месяц, за время которого у командующего Западным фронтом и без того текущих, поистине горящих дел было множество. Да и не ведал он ни внешней военной разведкой, не распоряжался резервами Главного Командования, не планировал и не проводил действия наших партизан и войск на других фронтах. Всем этим, кроме Сталина, занимался Шапошников.
По имеющимся данным, в первой половине ноября Западный фронт получил серьезные подкрепления: 300 танков, 2 тысячи орудий, 100 тысяч человек. Кроме того, ему передали 50-ю армию с Брянского и 30-ю — с Калининского фронтов. Как пишет А. Кларк:
«Жуков и начальник Генерального штаба Красной Армии ожидали, что немцы предпримут еще одно усилие. Они также правильно предугадали его форму — возврат к ортодоксальному плану окружения с бронетанковыми силами, сконцентрированными на флангах. Соответственно советское командование также сосредоточило на флангах сильные группировки своих войск. 1-я Ударная армия находилась в районе Загорска (ныне Сергиев Посад. —
А теперь обратимся к свидетельству Г.К. Жукова:
«...В начале ноября нам удалось своевременно установить сосредоточение ударных группировок противника на флангах нашего фронта обороны. В результате было правильно определено направ-
371
ление главных ударов врага. Ударному кулаку противника мы противопоставили глубоко эшелонированную оборону, оснащенную достаточным количеством противотанковых и инженерных средств. Здесь же, на самых опасных направлениях, сосредоточились все наши основные танковые части.
Коммуникации врага, протянувшиеся более чем на тысячу километров, находились под постоянными ударами партизанских отрядов, которые своими героическими действиями регулярно нарушали снабжение войск противника, работу его органов управления.
Большие потери гитлеровских войск, затяжной характер, который приняла операция «тайфун», ожесточенное сопротивление советских воинов — все это резко отразилось на боеспособности немецко-фашистских войск, породило в их рядах растерянность и неверие в успех...
В этих условиях готовилось контрнаступление под Москвой. Сама идея его возникла еще в ноябре. В ходе оборонительных сражений она окончательно сложилась, стала важнейшим и постоянным элементом замыслов и расчетов Ставки Верховного Главнокомандования».
Как видим, Георгий Константинович не приписывает себе идею подготовки краха «Тайфуна».
Поздно вечером 29 ноября ему из Ставки сообщили: принято решение о начале контрнаступления и предложили представить конкретный план операции. И он был представлен буквально на следующий день! Ясно, что это были скорректированные, а не внезапно рожденные полководческим гением документы. Так и пишет маршал Жуков: «Подробностей от нас не требовалось, поскольку все основное было заранее оговорено лично с И.В. Сталиным, Б.М. Шапошниковым и А.М. Василевским».
Как показали все последующие события, «мозг армии» Советского Союза, начиная с середины ноября, оказался значительно проницательнее самоуверенных руководителей германского вермахта и государства. В этом заслуга, мне кажется, прежде всего Шапошникова и его школы, к которой принадлежал А.М. Василевский.
Почему это обстоятельство осталось незамеченным, а точнее, недооцененным серьезными, квалифицированными военными историками? Пожалуй, по той простой причине, что о крупных стратегических замыслах Б.М. Шапошникова знал очень ограниченный круг лиц, а порой — только он и Сталин. Г.К. Жуков, как показала, в частности, разведывательная операция «Монастырь», в некоторых
372
случаях не догадывался о замыслах Верховного Главнокомандующего и начальника Генерального штаба Красной Армии. Этим, безусловно, никак не умаляются заслуги замечательного полководца Великой Отечественной.
Между прочим, Борис Михайлович отмечал как весьма важный аспект боевых действий моральное состояние противника. Показателен такой эпизод. Начальник штаба 20-й армии полковник Л.М. Сандалов, 27 декабря 1941 года произведенный в генералы, вспоминал, как вечером 8 декабря 1941-го ему позвонил маршал Шапошников.
«После моего доклада об обстановке он спросил:
— Правда, что в Красной Поляне сдались в плен сразу одиннадцать немцев?
После моего утвердительного ответа он, как бы для себя, заметил:
— Начали сдаваться в плен группами... Раньше этого не было».
Итак, в начале декабря 1941 года немецкая военная машина под
Москвой начала давать сбои. Ответный удар был рассчитан точно по времени и силе. Вновь предоставим слово Алану Кларку, выступающему у нас в качестве независимого иностранного эксперта:
«В ночь с 4 на 5 декабря перешли в контрнаступление войска Калининского фронта, а 6 декабря — Западного и Юго-Западного фронтов, и армии группы «Центр» подверглись яростному натиску на всем протяжении фронта. Русские бросили в атаку 17 армий (ввиду небольшого размера русских дивизий их армии по своей численности были равны корпусам вермахта), которые возглавило новое поколение советских полководцев — Конев, Говоров, Рокоссовский, Катуков и другие. Их имена будут наводить страх на немецких солдат на протяжении всей войны. Через несколько дней три основные группировки войск фон Бока — танковые соединения Гепнера, армии Клюге и Гудериана потеряли связь друг с другом, и казалось, что вся группа армий «Центр» вот-вот распадется на части. Внезапность перехода от наступления, при котором фланги защищаются поступательным движением всей массы войск, к отчаянной обороне привела к распаду немецких позиций, к тысячам обособленных схваток, которые немецкие части вели изолированно друг от друга с вышедшими из строя боевыми и транспортными машинами, плохо действующим на холоде стрелковым оружием, полупьяные, обмороженные, страдающие дизентерией.
Под двойным воздействием метелей и непрерывных русских атак угроза для существования группы армий «Центр» нарастала с каж-
373
дым днем. Клюге не смел отвести свои дивизии, боясь оставить на флангах бронетанковые соединения в полной изоляции, однако отвод танков оказался, по существу, невозможным; сотни танков были брошены на заснеженных полях и дорогах, и танкисты отступали, сражаясь как пехотинцы. Из четырех танковых дивизий группы Геп-нера только одна сумела сохранить 15 танков. Накануне рождества в войсках под командованием Гудериана осталось всего 40 боеспособных танков. Ежедневные потери немецких войск от русских действий в среднем составляли 3 тысячи человек помимо десятков тысяч обмороженных...»
Совершенно справедливо отметил А. Кларк, что Гитлер своевременно взял командование сухопутными силами вермахта в свои руки. Он категорически запретил отступление, необходимость которого предполагали традиционные принципы ведения боевых действий: «Любая попытка отступить от своих позиций без горючего и пригодных автомашин через покрытые снегом поля со скоростью, которая не могла быть выше 5—9 километров в день, закончилась бы разгромом всей немецкой армии. Лучше было остановиться и принять бой, полагаясь на упорство и дисциплинированность, присущие немецкому солдату».
Возможно, нетривиальное решение Гитлера и впрямь спасло германскую армию от полного разгрома. Но вероятней и существенней другое: у Красной Армии просто не хватало сил для продолжительного наступления. И тут можно полностью согласиться с Аланом Кларком:
«Красная Армия бросила в наступление все, что она имела, — немногочисленные Т-34, которые удалось сберечь, солдат и офицеров, которых можно было без риска перебросить с Дальнего Востока, патроны и снаряды, выпущенные фабриками и заводами. Но она не была достаточно сильной, да и погода не позволяла того, чтобы добиться глубокого прорыва... В немногих случаях, когда русским войскам удавалось окружить противника, им не хватало артиллерии, чтобы подавить его, ни авиации, чтобы помешать люфтваффе снабжать окруженных немцев по воздуху. Возрождение военной мощи русских и их зимнее наступление 1941 года останутся одним из самых выдающихся достижений в военной истории».
...На мой взгляд, до сих пор остается недооцененным значение деятельности в этот период начальника Генерального штаба Красной Армии Бориса Михайловича Шапошникова. Ничего удивительного: она была в тени по объективным обстоятельствам, из-за полнейшей секретности его замыслов, которые он обсуж-
374
дал чаще всего наедине со Сталиным. И только последнему при жизни неуемные льстецы (один из самых бойких — Хрущев) приписывали подобные победы. А после его смерти те же деятели (а громче — на весь мир — Хрущев) осудили «культ личности», стремясь умалить заслуги Сталина в создании Советской державы и разгроме гитлеровцев. Заодно отодвинули на дальний план и фигуру его главного военного советника в два первых военных года — Б.М. Шапошникова.
Случались ли во время войны у Шапошникова ошибки? Да. Иногда он давал неверные рекомендации или приказы отдельным командирам. Но причины были связаны либо с недостатком информации, либо с быстро меняющейся ситуацией на данном участке фронта. Однако в крупных стратегических вопросах он оказывался прав.
Так уж выходило, что когда Сталин поступал вопреки его рекомендациям, нашим войскам приходилось особенно тяжело. Вспомним хотя бы начало советско-финляндского конфликта.
После присоединения Западной Украины и Белоруссии Шапошников предлагал создать мощную оборонительную полосу на старой границе. Тогда под ударами гитлеровцев была бы возможность отойти на эти рубежи и основательно здесь закрепиться. Однако приняли другое решение: строить новые «укрепрайоны» и модернизировать старые. И то и другое сделать вовремя не успели.
Странно, конечно, что руководитель государства, человек штатский, в подобных случаях пренебрегал мнением наиболее квалифицированного представителя «мозга армии». Впрочем, не совсем верно говорить о пренебрежении. Напротив, советы Бориса Михайловича Сталин ценил высоко. По свидетельству Г. К. Жукова: «Относился к членам Ставки Верховный Главнокомандующий далеко не одинаково. Большое уважение он питал, например, к маршалу Советского Союза Борису Михайловичу Шапошникову. Он называл его только по имени и отчеству и в разговоре с ним никогда не повышал голоса, даже если не был согласен с его докладом. Б.М. Шапошников — единственный человек, которому И.В. Сталин разрешал курить в своем рабочем кабинете.
Такое отношение было вполне заслуженным. Борис Михайлович являлся одним из наиболее глубоких военных ученых нашего госу-
375
дарства, сочетавшим знание теории военной науки с большим практическим опытом работы по оперативно-стратегическим вопросам. Освобождение Б.М. Шапошникова от должности начальника Генерального штаба Красной Армии и назначение его заместителем наркома обороны по строительству укрепленных районов, когда уже развернулась Вторая мировая война, лично я считаю ошибкой».
Так в чем же дело? Чем объяснить тот факт, что некоторые важные и, как позже выяснилось, неверные решения Сталин принимал по собственным соображениям, не считаясь с уважаемым Борисом Михайловичем? Наверное, со временем Сталин поверил в свой талант стратега. Основания для этого были. Но все-таки всех тонкостей военного искусства он, конечно, не постиг. Да и слишком много проблем государственной важности, внешней и внутренней политики, даже создания новой техники ему приходилось обдумывать и решать. В отличие от Шапошникова он не мог долго сосредотачиваться на вопросах военной стратегии, учитывая, в частности, соображения противника, фактор времени и т.д.
Вот и в начале 1942 года Сталин, ободренный и обрадованный победой под Москвой, решил, что пришла пора воспользоваться замешательством врага. Вечером 5 января в Ставке Верховного Главнокомандования состоялось совещание. Обсуждался план общего наступления Красной Армии. Б.М. Шапошников проинформировал собравшихся о положении на фронтах и сообщил о проекте плана. Сталин высказал дополнительно свои соображения. Они были логичны, но не учитывали в полной мере наши возможности на тот момент. Сталин полагал, что надо начать наступление как можно быстрее, рассчитывая на подход резервов. Г.К. Жуков и Н.А. Вознесенский усомнились в реальности нашего успеха на всех фронтах. Но Сталин закрыл дискуссию.
Две недели спустя, когда началось наступление, Жукову было приказано оставить 1-ю ударную армию в резерве Ставки. Он просил Иосифа Виссарионовича отменить это решение, ссылаясь на значительную ширину фронта. Сталин не согласился. Жуков позвонил Борису Михайловичу и услышал:
— Ничего не могу сделать, это личное решение Верховного.
Увы, на этот раз Сталин преувеличил наши возможности и недооценил силу фашистского блока. В частности, Венгрия усилила свой мотокавалерийский корпус, создав 2-ю армию. В нее вошла дивизия, оснащенная немецкими танками, кроме того, были сформированы три охранных дивизии. Италия выставила 8-ю армию. Румыния подготовила к летнему наступлению 3-ю и 4-ю армии (15 пехотных, 4 горных, 6 кавалерийских, танковую и охранную дивизии). Словакия предоставила на восточный фронт мотопехотную и охранную дивизии. По-прежнему в распоряжении Гитлера была почти вся мощная индустрия Западной Европы (за исключением Англии).
Советскому Союзу приходилось рассчитывать только на собственные материальные и людские ресурсы, тогда как наиболее развитые и густонаселенные западные регионы страны были или заняты врагом, или опустошены войной.
Ослабленные немецкие части спешно приводились в порядок и готовились к новому решительному наступлению. Теперь им требовалось сконцентрировать основные силы в направлении главного удара.
Цель летней кампании Гитлер изложил еще в начале 1942 года японскому послу: наступать на южном участке фронта, захватить Кавказ, выйти к нефтяным районам Апшерона, а затем Ирака и Ирана. Позже, в «основополагающей директиве» от 5 апреля, он поставил перед вермахтом главную задачу: «Окончательно уничтожить оставшиеся еще в распоряжении Советов силы и лишить их по мере возможности важнейших военно-экономических центров». На центральном московском направлении планировалось удерживать занятые позиции, на севере — захватить Ленинград и объединиться с финнами, а на юге осуществить прорыв на Кавказ, для чего требуется уничтожить советские войска западнее Дона. Генштаб вермахта на основе этой директивы разработал планы ряда последовательных операций. В частности, группы армий «Юг» предполагалось разделить надвое, направив и на Сталинград, и на Северный Кавказ одновременно. Наступление должно было начаться в середине июня.
Шапошников и на этот раз предугадал в общих чертах планы противника. Вот что сказано в 1 томе фундаментального исследования «Великая Отечественная война»:
«В американском журнале “Тайм” от 16 февраля 1942 г. была опубликована довольно любопытная статья, посвященная начальнику Генерального штаба Красной Армии маршалу Шапошникову и его прогнозу развития военных событий в предстоящей летней кампании... При этом неизвестный автор сообщает, что, судя по всему, “Шапошников не испытывает особого оптимизма в отношении весны”; не согласен он и “с благими рассуждениями президента Калинина” о том, что “немцы не могут захватить инициативу...” и допускает такую возможность, несмотря на все противодействия
с советской стороны. Причем он сомневается, что даже если инициатива будет утрачена, то ее снова возможно завоевать и выиграть всю войну». И далее приводится предположительный ход рассуждений самого маршала: «По-видимому, весной и летом Ленинград останется в плотной блокаде. Можно ожидать удара на Москву, но она будет удержана. Скорее всего, немцы нанесут свой главный удар на юге с тем, чтобы оттеснить русских за Дон. На этом рубеже русские постараются удержаться и осенью начнут новое контрнаступление. К этому времени, если Великобритании удастся сохранить за собой Суэц и Средний Восток, Германия начнет ощущать нехватку горючего и людских ресурсов, а у личного состава вряд ли сохранится высокий моральный боевой дух. В конечном итоге зимой 1942/1943 г. развернется великое наступление на рейх, в котором примут участие и западные союзники».
Странное впечатление производят такие откровения начальника Генштаба Советской армии. Ведь он фактически раскрыл военную тайну! Уведомил врага о том, что ему известны их сверхсекреты! И события развивались именно так, как он предсказал. Разве не надо было скрыть от немцев эти сведения, используя их для разгрома врага, не подозревающего о том, что его замыслы раскрыты?
Но в том-то и дело, что Шапошников не имел фактических данных, подтверждающих высказанную версию. Он назвал то направление главного удара вермахта, которое Сталин счел сомнительным. Борис Михайлович предпринял хитрый маневр: когда в германском генштабе узнают о его высказывании, им придется скорректировать свои планы, отказавшись от генерального наступления на юге. В любом случае противник будет в замешательстве.
Возможно, своей цели он отчасти достиг. Однако германское военное руководство со своей стороны тоже пошло на хитрость, разработав и осуществив одну из наиболее успешных дезинформационных операций Второй мировой войны под шифром «Кремль».
Гитлеру приходилось думать о крупном наступлении в надежде одержать общую победу в текущем году. И на этот раз, как в начале войны, сделали ставку на внезапность удара. Операция «Кремль» была призвана скрыть направление главного удара, ввести противника в заблуждение, внушив ему уверенность в том, что немцы планируют новое наступление в московском направлении.
29 мая командующий группой армий «Центр» фельдмаршал Клюге и начальник штаба генерал Велер подписали приказ о наступлении на Москву. Войскам ставилась задача: «Разгромить вражеские войска, находящиеся в районе западнее и южнее столицы противника,
378
прочно овладеть территорией вокруг Москвы, окружив город, тем самым лишить противника возможности оперативного использования этого района». Оставалось лишь сделать так, чтобы данный фальшивый приказ с грифом «Совершенно секретно» самым естественным образом попал в распоряжение советского командования.
Для начала документ составили в 22-х экземплярах (примерно вдвое больше, чем обычно). К нему прилагались карты и частные распоряжения, имитирующие подготовку наступления. Приводились результаты аэрофотосъемок московских оборонительных позиций, окраин столицы, районов городов Владимира, Иванова, Тамбова, Горького, Рыбинска. Дезинформация подкреплялась соответствующими радиосообщениями, переброской большого числа агентов через линию фронта на центральном направлении. Во все штабы дивизий, а то и полков разослали детальные планы Москвы и ряда городов Центральной России. Проводилась имитация перегруппировки войск, штабов, командных пунктов.
Естественно, с советской стороны последовала активизация военной разведки. Вскоре удалось (не без ведома противника) добыть и совершенно секретный приказ командования группы «Центр» и немало сопутствующих документов. Кроме того, эти материалы «случайно» обнаруживались в полевых сумках убитых немецких офицеров. Наконец, захватили «заблудившийся» фашистский самолет с офицером связи. При нем находился целый комплект материалов, свидетельствующих о подготовленном немцами новом наступлении на столицу и центр Европейской России.
К советскому Верховному Главнокомандованию по другим каналам поступала иная информация. В докладе Главного разведывательного управления от 18 марта говорилось: «Центр тяжести весеннего наступления будет перенесен на южный сектор фронта с вспомогательным ударом на севере при одновременной демонстрации на Центральном фронте против Москвы... Наиболее вероятный срок наступления — середина апреля или начало мая». Вскоре эти сведения были подтверждены и дополнены органами госбезопасности. Они сообщили в ГКО: «Главный удар будет нанесен на южном участке с задачей прорваться через Ростов к Сталинграду и на Северный Кавказ, а оттуда по направлению к Каспийскому морю. Этим немцы надеются достигнуть источников кавказской нефти. В случае удачи операции с выходом на Волгу у Сталинграда немцы наметили повести наступление на север вдоль Волги... и предпримут основные операции против Москвы и Ленинграда, так как захват их является для немецкого командования делом престижа».
379
Наконец, 26 марта генералу Василевскому сообщили из Главного разведывательного управления об оценке англичанами перспектив военных действий на лето 1942 года. Военное командование и министерство иностранных дел Великобритании склонялись к мысли, что Германия способна провести крупные операции только на южном крыле восточного фронта, нанося там главный удар с целью захвата кавказской нефти.
Советскому командованию предстояло решить замысловатую задачу: предусмотреть замыслы противника и запланировать контрудары. Надо было трезво оценить возможности двух противоборствующих армий.
Наша разведка существенно преувеличивала потери вермахта, хотя и несколько переоценила его резервы. Но для руководства требовалось решить еще и вопрос о том, какую предпочесть стратегию: оборонительную или наступательную, а также где сосредоточить войска для организации обороны на главном направлении германского летнего удара.
В то же время разведывательный отдел генштаба сухопутных сил вермахта в докладной записке от 28 июня 1942 года дал трезвую оценку обстановки: «Оперативная цель летней кампании хотя и будет в основном достигнута, но не приведет... к полному уничтожению противника перед группой армий “Юг”; группы армий “Центр” и “Юг” не в состоянии проводить операции крупного размаха; в течение лета 1942 года в Советском Союзе не наступит политического и экономического переворота, который имел бы решающее значение для победы. Не наступит “военный крах” Красной Армии».
Для Гитлера и его генштаба летняя кампания 1942 года могла стать решающей. Наступление было абсолютно необходимо. Вести долгую позиционную войну, когда на обширных захваченных территориях преобладает враждебное население и действуют многочисленные партизанские отряды? Это безумие. Тем более что силы России не уменьшаются. Как знать, сколько дополнительных дивизий возникнет, словно из небытия, из неведомых просторов Сибири, Азии? Вот почему на операцию «Кремль» возлагались большие надежды. Оставалась опасность вступления в войну на Западе англо-американских войск. Впрочем, было ясно, что союзники России желают ей победы с наивысшими потерями, максимального ослабления и в конце концов падения большевистского режима. Пока им выгодна позиция наблюдателей за схваткой двух гигантов, истекающих кровью...
380
Гитлер сконцентрировал на Восточном фронте максимум из имевшихся у него войск — 240 дивизий из 256 (179 немецких, 22 румынских, 14 финских, 13 венгерских, 10 итальянских, 1 испанскую и 1 словацкую). Оставалось только умело распорядиться этими гигантскими силами, чтобы мощными ударами окончательно покончить с Красной Армией и СССР. Преимущество в людях и технике было пока еще на стороне фашистского блока.
Соотношение сил весной 1942 года было таково:
СССР
Германия с союзниками
Человек (миллионов)
5,5
6,2
Орудий и минометов
43 642
43 000
Реактивные установки
1223
нет
Танков и самоходных орудий
4065
3230
Самолетов
3164
3400
Замысел Сталина был понятен: не
давая немцам опомниться
гнать их дальше на запад. Однако когда весной зимнее наступление выдохлось, пришлось всерьез задуматься о планах на лето 1942 года. Шапошников, проницательно обдумывая сложившуюся ситуацию, предложил вести оборонительные действия, изматывающие противника. Главным направлением немецкого наступления он по-прежнему считал южное, а не центральное. Однако в ГКО думали несколько иначе. Как писал А.М. Василевский:
«Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин, не считая возможным развернуть в начале лета крупные наступательные операции, был также за активную стратегическую оборону. Но наряду с ней он полагал целесообразным провести частные наступательные операции в Крыму, в районе Харькова, на льговско-курском и смоленском направлениях, а также в районах Ленинграда и Демянска. Начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников стоял на том, чтобы не переходить к широким контрнаступательным действиям до лета. Г.К. Жуков, поддерживая в основном Шапошникова, считал в то же время крайне необходимым разгромить в начале лета ржевско-вяземскую группировку врага».
Быть может, Борис Михайлович проявил слабость характера, не отстаивая до конца своей позиции? Нет, конечно, и на этот раз он не имел права упорствовать, возражая начальству. Более существенно другое: решение Сталина, поддержанное практически все-
381
ми членами ГКО (у Жукова были лишь отдельные критические замечания), имело веские основания. Последующие события со всей определенностью доказали их ошибочность. Но кто тогда мог знать наверняка о полном провале наших мероприятий? Если бы немцы действительно хотели снова нанести удар центральной группой армий, ослабив свою южную группировку, то принятый в ГКО стратегический план оказался бы верным. Победы немецких войск летом 1942 года во многом были предопределены успехом их дезинформационной операции «Кремль». Шапошников, учитывая хитрости военной разведки врага, догадывался о целях этой операции. Однако и он, естественно, не мог быть абсолютно уверенным в своих предположениях. Речь могла идти только о вероятности одного и другого варианта немецкого наступления. А в жизни, как известно, нередко реализуются маловероятные события.
Напряжение зимней кампании 1941 — 1942 годов вконец измотало Шапошникова. Как свидетельствовал работавший под его руководством С.М. Штеменко: «Основная тяжесть руководства Генштабом лежала на плечах Бориса Михайловича Шапошникова. Несмотря на тяжелую болезнь, он успевал выполнять всю необходимую работу в Генштабе и к тому же не малую роль играл в Ставке. Сердце сжималось всякий раз, когда мы видели своего начальника: он непривычно ссутулился, покашливал, но никогда не жаловался. А его умение сохранять выдержку, обходительность просто поражало. Первым помощником Б.М. Шапошникова по должности и значению был начальник нашего Оперативного управления А.М. Василевский, ему под стать: знающий, решительный, доброжелательный».
Как выяснилось позже, Гитлер в директиве № 41 от 5 апреля 1942 года поставил перед своими войсками цель: «В первую очередь все имеющиеся в распоряжении силы должны быть сосредоточены для проведения главной операции на южном участке с целью уничтожить противника западнее Дона, чтобы затем захватить нефтеносные районы на Кавказе и перейти Кавказский хребет».
Об этой директиве, к сожалению, наше Верховное Главнокомандование не узнало. Поэтому соображения Шапошникова о возможности именно такого сценария немецкого наступления не были сочтены убедительными. Иосиф Виссарионович понадеялся на свой стратегический талант... По справедливому заключению Штеменко: «От ошибочного прогноза Ставки относительно главного удара противника логически потянулась нить к недооценке южного направления. Здесь не были размещены резервы Ставки — основное сред-
382
ство влияния стратегического руководства на ход важных операций. Не были и проработаны варианты наших действий на случай резкого изменения обстановки. В свою очередь недооценка роли южного направления повлекла за собой терпимость к промахам командования Юго-Западного и отчасти Южного фронтов».
Общий ход летней кампании 1942 года, по-видимому, замыс-ливался нашим Главнокомандующим «не по Шапошникову». Предполагалось держать крупные силы в центре обороны, чтобы защитить Москву, нанеся при этом три опережающих удара по врагу на северо-западе (чтобы деблокировать в конечном счете Ленинград), в Крыму, где мы существенно превосходили противника в людях и технике, а также на южном украинском направлении, где уже хорошо проявили себя армии Тимошенко.
Увы, все три удара не только не достигли желаемых целей, но и привели, особенно на юге, к нашим крупным поражениям. При этом с самой скверной стороны проявили себя представители Ставки Л.З. Мехлис и Н.С. Хрущев. (Но если первого наказали, понизив в должности, то второму удалось выйти сухим из воды, хотя он за свои оптимистические реляции, определившие в немалой степени разгром наших войск, заслуживал суровой кары.)
Тогда же, весной 1942 года, в Генеральном штабе произошла смена власти. Вот как об этом вспоминал А.М. Василевский: «В конце первой декады мая я в связи с болезнью Б.М. Шапошникова вернулся, по приказу Ставки, в Москву. 11 мая на меня было возложено временное исполнение обязанностей начальника Генерального штаба. В это время усложнилась обстановка в Крыму. 8 мая немецко-фашистские войска нанесли удар на Керченском полуострове вдоль побережья Черного моря, прорвали оборону в полосе 44-й армии и вклинились в глубину на расстояние до восьми километров».
Странно выглядит «смещение» Шапошникова. Конечно, не исключена указанная версия — по болезни. Однако и до этого здоровье маршала оставляло желать лучшего, а он не покидал свой пост. У него же были помощники, на которых можно было переложить основной груз работ, оставив за собой общее руководство. Наступала решающая пора реализации намеченных планов, а начальника Генерального штаба заменяют! Неспроста...
Предположим, таков был хитрый ход: убедить противника, будто вместо оборонной стратегии, приверженцем которой был Борис Михайлович, замышляется решительное наступление по всему фронту. Но вряд ли немцы были столь наивны и так плохо
383
информированы, чтобы поверить в возможность такой гигантской операции Красной Армии.
Остается, как мне представляется, наиболее правдоподобное объяснение: Борис Михайлович, видя безуспешность своих попыток изменить мнение Сталина по поводу намеченной кампании, попросил у него разрешения оставить Генштаб на попечение своего талантливого ученика, сославшись на плохое самочувствие. Иосиф Виссарионович, понимая подтекст просьбы, согласился с ним, обязав тем не менее оставаться советником и членом ГКО.
Косвенным подтверждением данного предположения служат свидетельства тех, кто присутствовал в то время на совещаниях ГКО. На одном из них, состоявшемся в конце марта, выявились некоторые противоречия в стратегических вопросах. Правда, серьезных расхождений у них не было. Иосиф Виссарионович не помышлял о решительном и окончательном общем нашем наступлении. Но когда Борис Михайлович не согласился с планом «частной» наступательной операции, представленным командованием юго-западного направления, его доводы прервал Сталин:
— Не сидеть же нам в обороне сложа руки и ждать, пока немцы нанесут удар первыми! Надо самим нанести ряд упреждающих ударов на широком фронте и прощупать готовность противника. Жуков предлагает развернуть наступление на западном направлении, а на остальных фронтах обороняться. Я думаю, что это полумера.
С.К. Тимошенко поддержал мнение Верховного Главнокомандующего и заверил, что упреждающий удар по немцам в юго-западном направлении расстроит их наступательные планы. Его поддержал К.Е. Ворошилов. Новая попытка Шапошникова возразить им успеха не имела. По словам Василевского: «Командование направления продолжало настаивать на своем предложении и заверило Сталина в полном успехе операции. Он дал разрешение на ее проведение и приказал Генштабу считать операцию внутренним делом направления и ни в какие вопросы по ней не вмешиваться».
Уже в конце апреля первое наше крупное контрнаступление в Крыму окончилось полной неудачей. Борису Михайловичу ввиду несогласия с решениями Верховного Главнокомандующего в такой ситуации следовало подать в отставку. Безусловно, сделать такое заявление он имел право. У него были все основания сослаться на плохое состояние здоровья.
Но, перестав возглавлять Генеральный штаб, он продолжал активно участвовать в разработке крупнейших военных операций, но уже как советник вождя и... как военный разведчик.
384
Все это не означает, что если бы высокий пост продолжал занимать Шапошников, нам удалось бы отразить мощное наступление врага, который дошел до Сталинграда, захватил всю Украину, Крым и Северный Кавказ. Другое дело, если бы ГКО и Верховный Главнокомандующий одобрили план Шапошникова, не поддавшись, в частности, на дезинформацию немецких разведслужб.
Когда-то, еще до Великой Отечественной, Сталин, узнав о напряженной — не менее 10—12 часов — ежедневной работе Бориса Михайловича, сказал, улыбаясь:
— Начальнику Генштаба нужно работать четыре часа. Остальное время вы должны лежать на диване и думать о будущем.
Выполнить такое «указание» начальства Шапошников смог (да и то далеко не в полной мере), когда в мае 1942 года перестал руководить — до полнейшего изнурения! — деятельностью Генерального штаба, связанной ежедневно с десятками важнейших бумаг и сотнями телефонных звонков, постоянными совещаниями и докладами. Он остался заместителем народного комиссара обороны СССР (Сталина). Но теперь, когда вся тяжесть текущих оперативных дел легла на А.М. Василевского, у него действительно находилось время для отдыха и неспешного продумывания ситуации на фронте и в мире.
Лето 1942 года в полной мере доказало, что он был прав в своих стратегических прогнозах. Полный провал двух наших контрударов — на Южном и Юго-Западном фронтах — при концентрации основной массы войск на Западном фронте позволил гитлеровцам развернуть крупнейшее наступление. Разгромив советские войска под Харьковом, немцы повернули на Старый Оскол и Воронеж. Встретив упорное сопротивление, они сменили главную цель (или таков был первоначальный замысел фюрера — создать впечатление, что предполагается вновь напасть на Москву?). Теперь перед ними был Сталинград. Замысел был верным: отсечь и оккупировать всю южную половину европейской части Союза, где хорошо развиты промышленность и сельское хозяйство, находятся все месторождения нефти, а часть населения симпатизирует захватчикам, готова с ним сотрудничать.
На Сталинградском направлении советские войска значительно уступали противнику в численности и техническом оснащении. При-
385
шлось спешно организовывать оборону. 12 июля 1942 года был образован Сталинградский фронт (командующий — генерал-полковник А.И. Еременко). Ускоренно строились оборонительные рубежи, закрывающие подходы к городу. Тем временем продолжалось немецкое наступление на Северном Кавказе. А 23 августа после сильной авиационной и артиллерийской подготовки противник рассек надвое Сталинградский фронт и севернее города вышел к Волге.
По определению германского министерства пропаганды, развернулась «величайшая битва на истощение, которую когда-либо видел мир». Руины Сталинграда превратились в огненную мясорубку, перемалывающую тысячи людей в день. Шла неделя за неделей, все новые гитлеровские части бросались в наступление, но каждый раз если и удавалось продвинуться, то на считанные метры, буквально по трупам своих товарищей. Большой перевес в людях и технике, особенно в самолетах и танках, не мог обеспечить успех насту пающим частям в лабиринтах улиц и разрушенных домов. Тем более что русские защищались не только отчаянно, но и умело, чаще всего побеждая и в рукопашных схватках, и в снайперских поединках.
Чем дольше длились бои, чем больше становились обоюдные потери, тем определеннее Сталинград из точки на карте и стратегической цели германского наступления превращался в символ противостояния фашистской Германии и Советского Союза, Гитлера и Сталина, двух непримиримых идеологий.
Гитлеровские стратеги понимали, что противник подтягивает к Сталинграду резервы, пытаясь его удержать любой ценой. Следовательно, остается только сломить русских. Ведь цель летней операции 1942 года предполагала именно это, а не только захват южных территорий (там немецкое наступление тоже захлебнулось)...
О героической обороне Сталинграда написано много. Окружение 22 гитлеровских дивизий стало решающим моментом в ходе войны. Попавшие в западню 330 тысяч немецких солдат и офицеров испытали немало мучений от голода и холода. Нехватка боеприпасов и срыв обещанного Герингом снабжения по воздуху сделали их положение безнадежным. Как сказал тогда журналистам союзников командующий 2-й гвардейской армией генерал-лейтенант Р.Я. Малиновский: «Сталинград — это лагерь вооруженных военнопленных».
Тем временем в Германии праздновали десятую годовщину Третьего рейха. По радио вместо Гитлера 30 января выступил рейхсмаршал Герман Геринг: «...Мы отобрали у русских уголь и железо, а без них они не могут производить оружие в массовом количе-
386
стве... Над всеми этими гигантскими сражениями как колоссальный монумент высится Сталинград... Настанет день, когда эта битва получит признание как величайшее сражение в нашей истории, битва героев... Это легендарная поэма о героической, не имевшей себе равных борьбе, борьбе Нибелунгов. Они тоже сражались до конца...»
Его выспренные фразы стали признанием страшного поражения вермахта. В сущности, он проводил в «последний путь» недавно еще одну из лучших германских армий. Под Сталинградом фашисты сражались мужественно, из последних сил. Только вот героями назвать их никак нельзя. Разве герои врываются в чужой дом, чтобы грабить и убивать? Настоящими героями были наши советские воины, отстаивавшие свою Родину.
В плен сдалась 91 тысяча немецких солдат и офицеров, 24 генерала. Малодушием этот их поступок назвать нельзя: люди были измотаны и деморализованы. Несмотря на свои заверения, Гитлер бросил их на произвол судьбы. Такова была цена колоссального стратегического просчета германского главнокомандования во главе с фюрером. Как же так получилось, что окружение армии Паулюса застало их врасплох? Неужели подобного поворота событий невозможно было предусмотреть? Почему нельзя было разбить поначалу не очень-то прочное кольцо окружения?
Получить убедительный ответ на такие вопросы удалось сравнительно недавно. И в связи с этим возникает имя еще одного «маршала победы» — Бориса Михайловича Шапошникова. Но в данном случае он выступил не как полководец, а как военный разведчик. Его роль в блестящем завершении Сталинградской операции огромная... Впрочем, таков мой вывод, основанный на анализе всего комплекса сведений о подготовке к окружению группировки противника. И начать надо с битвы на другом направлении. Сошлюсь на нашего замечательного историка и мыслителя В.В. Кожинова:
«В известной энциклопедии “Великая Отечественная война. 1941—1945” каждой из этих трех наступательных операций посвящена специальная статья (правда, последняя операция преподнесена там неверно — как наступление, предпринятое по нашей инициативе, а не преследование отступавшего по своей воле врага). Но, как ни странно, в этой энциклопедии вообще не упоминается еще одна весьма крупная наступательная операция наших войск под Ржевом, имевшая место в декабре 1942 года, — не упоминается, по-видимому, потому, что сама по себе она ни в коей мере не была успешной.
387
Однако в действительности эта операция имела необычайно существенное значение в ходе войны в целом; при этом есть основания полагать, что она и была рассчитана на
Да, Георгий Константинович не знал истинного предназначения наших упорных боев под Ржевом. Ему казалось, что была возможность нанести там поражение противнику с помощью дополнительных одной-двух армий. По его мнению, Верховное Главнокомандование допустило ошибку, не сделав этого, тогда как немцы подтянули сюда “значительное количество дивизий, предназначенных для развития наступления на Сталинградском и кавказском направлениях”.
Вопрос в том, был это просчет с нашей или немецкой стороны? Попытка летнего наступления советских войск, о котором упомянул Жуков, вполне оправдывалась тем, что отвлекла значительную часть вражеских войск от наиболее опасной для нас южной половины фронта.
Ведь именно там, как мы теперь знаем, планировался Гитлером главный удар, и он мог бы достичь цели, не будь отвлекающих боев под Ржевом. Вновь сошлемся на В.В. Кожинова:
«Перед нашим контрнаступлением под Сталинградом, начавшимся 19 ноября 1942 года, было вновь принято решение наступать и под Ржевом, и на этот раз — уж совсем явно не для разгрома там вражеских войск и овладения Ржевом, а для отвлечения сил врага с юга. Ибо, как сообщил в своих воспоминаниях один из тогдашних руководителей разведки, П.А. Судоплатов, враг был заранее информирован нами о готовящемся и начавшемся 8 декабря нашем наступлении!.. “Немцы ждали удара под Ржевом и отразили его. Зато окружение группировки Паулюса под Сталинградом явилось для них полной неожиданностью”. Эта поистине редкостная по своему характеру акция может показаться выдуманной. Однако руководивший наступлением под Ржевом в декабре 1942 года Жуков, говоря о полной его неудаче, отметил прежде всего следующее: “Противник
Итак, обладавший высокой военной мудростью, Г.К. Жуков понял, что враг каким-то образом «разгадал» наш план наступления.
3RR
Но Георгий Константинович, сообщает Судоплатов, «так никогда и не узнал, что немцы были предупреждены о нашем наступлении, поэтому бросили туда такое количество войск». <...>
Естественно предположить, что вождь «обманывал» Георгия Константиновича, ибо оба наступления на Ржев, в августе и декабре, едва ли преследовали цель изгнать врага с Ржевского рубежа.
Показательно следующее. 26 августа 1942 года, после провала наступления на Ржев, Жуков назначается заместителем Верховного Главнокомандующего (это после провала!) и 29 августа отправляется на юг, в район Сталинграда, в качестве руководителя всей операции... Однако 17 ноября — за два дня до начала контрнаступления на юге — Сталин вызывает его в Москву и отправляет в район Ржева, откуда он тем не менее 28—29 ноября передает Сталину и А.М. Василевскому (заменившему на юге Жукова) свои соображения о том, как надо вести наступление под Сталинградом!
К тому времени враг уже хорошо знал, что Жуков командует на главных направлениях, и появление его у Ржева, надо думать, служило дополнительным подтверждением подброшенной врагу нашей разведкой версии».
Почему же тогда Георгий Константинович, даже много позже окончания войны, так и не узнал о замысле Сталинградского окружения, предусматривавшем нашу активность под Ржевом? Не знали этого замысла и А.М. Василевский, и С.М. Штеменко, иначе они упомянули бы о столь успешной дезинформации противника, обеспечившей коренной перелом в ходе Великой Отечественной войны. Как можно объяснить такую неосведомленность и со стороны полководцев (у всех них в воспоминаниях об этом не сказано), ни со стороны руководителей Генштаба?
Едва ли не первым более или менее обстоятельно рассказал о проведенной разведывательной операции под кодовым названием «Монастырь» П.А. Судоплатов, ее руководитель по линии НКВД. Однако его мемуары вышли с большим опозданием, когда уже не было в живых упомянутых военачальников (в хрущевское время его как помощника Берии осудили; 15 лет он провел в тюрьме и был реабилитирован лишь в 1992 году).
«Первоначально операция “Монастырь”, — писал он, — разрабатывалась нашей группой и Секретно-политическим управлением НКВД, а затем... в тесном взаимодействии с ГРУ. Целью операции “Монастырь” являлось наше проникновение в агентурную сеть абвера, действовавшую на территории Советского Союза. Для этого мы быстро создали прогерманскую антисоветскую организацию,
389
ищущую контакты с германским верховным главнокомандованием. Несмотря на основательные чистки 20-х и 30-х годов, многие представители русской аристократии остались в живых; правда, все они были под наблюдением, а некоторые стали нашими важными осведомителями и агентами».
Обратим внимание на то, что не сразу к этой операции присоединилась военная разведка.
Итак, летом 1942 года Сталину стало ясно, что события на фронте разворачиваются так, как предсказал Шапошников. Немцы двинулись на Сталинград и Кавказ. Быстро перебросить туда наши части, сосредоточенные значительно северней, было невозможно. К тому же нельзя было исключить возможности удара вермахта на центральном направлении. Что предпринять в такой ситуации?
Самое лучшее — заставить противника поверить, будто мы намерены развернуть наступление именно в центре, а тем временем организовать оборону на самых опасных в данный момент южных участках фронта. Кто мог предложить Сталину такое решение?
От ГРУ сотрудничал с Судоплатовым Штеменко. Можно подумать, что именно ему принадлежит идея дезинформации врага. Как пишет Павел Анатольевич: «По замыслу Штеменко, важные операции Красной Армии действительно осуществлялись в 1942—1943 годах там, где их “предсказывал для немцев “Гейне”—“Макс”, но они имели отвлекающее, вспомогательное значение.
Дезинформация порой имела стратегическое значение. Так, 4 ноября 1942 года “Гейне”—“Макс” сообщил, что Красная Армия нанесет немцам удар 15 ноября не под Сталинградом, а на Северном Кавказе и под Ржевом...
Не подозревавший об этой радиоигре Жуков заплатил дорогую цену — в наступлении под Ржевом полегли тысячи и тысячи наших солдат, находившихся под его командованием. В своих мемуарах он признает, что исход этой наступательной операции был неудовлетворительным. Но он так никогда и не узнал, что немцы были предупреждены о нашем наступлении на Ржевском направлении, поэтому бросили туда такое количество войск».
Под именем «Гейне» действовал наш разведчик Александр Демьянов. Немцы, назвав его «Максом», считали своим агентом. Вот только очень сомнительна версия о «замысле Штеменко». Ведь сам Судоплатов отмечает: командование вермахта «целиком полагалось на информацию Абвера, полученную от источников из советского Верховного Главнокомандования». Но Штеменко, как мы знаем, об этой блестящей идее даже не обмолвился. Откуда такая сверхскром-
390
ность? Да и мог ли он заниматься столь крупным стратегическим планированием, которое не входило в его обязанности? Текущих насущнейших дел у него было предостаточно. И вообще, начальником Оперативного отдела он стал позже, в 1943 году.
Обдумывая все возможные варианты, приходишь к заключению, что никто, кроме Сталина и кого-то из его ближайшего окружения, не мог знать заранее (прежде начальника Генштаба Василевского!) о наших стратегических планах и тем более замыслить и принять тогда же решение о дезинформации противника. Как начальник Оперативного отдела, Штеменко мог присоединиться к этой операции только в 1943 году, а прежде о ней никто из действующих военачальников не знал.
Мог ли Сталин придумать столь хитроумную и чрезвычайно эффективную операцию ГРУ и НКВД? В принципе, конечно, это не исключено. Только вряд ли у него оставалось время на обдумывание подобных вопросов. В первый год войны, взяв на себя все функции управления армией и страной, он порой не предугадывал замыслы противника. Даже если ему в голову пришла столь непростая мысль, он не имел возможности разработать операцию в деталях и с прицелом на достаточно отдаленное (несколько месяцев) будущее, а уж тем более — активно участвовать в ее осуществлении.
Наконец, обратим внимание на то, что Судоплатов упоминает об «источниках» (во множественном числе) из Ставки Верховного Главнокомандования. Значит, действовал не один агент абвера.
Иначе и быть не могло. Немцы не были так наивны и доверчивы, чтобы не перепроверить ценнейшую информацию, поступающую из Москвы и оказывающую влияние на их стратегические планы. Понимали это и наши разведчики. Потому они позаботились о предельной достоверности сведений, получаемых германскими агентами не только от тех, кто работал на нас, но и не выявленных нами. В противном случае дезинформация, разгаданная немцами, обернулась бы против нашей армии.
«В соответствии с разработанной нами легендой, — пишет Судоплатов, — мы устроили Демьянова на должность младшего офицера связи в Генштаб Красной Армии. По мере того как мы разрабатывали фиктивные источники информации для немцев среди бывших офицеров царской армии, служивших у маршала Шапошникова, вся операция превращалась в важный канал дезинформации».
Вот и названо имя: Шапошников.
И еще одно важное обстоятельство. По инициативе и под руководством НКВД была создана монархическая прогерманская под-
польная организация «Престол», участники которой также поставляли мнимые сведения врагу. И в этом случае советская военная разведка не сразу использовала этот канал дезинформации. По словам Судоплатова: «Мы надеялись таким образом выявить немецких агентов и проникнуть в разведсеть немцев в Советском Союзе. Агентурные дела “Престол” и “Монастырь” быстро разбухали, превращаясь в многотомные. Несмотря на то что эти операции были инициированы и одобрены Берией, Меркуловым, Богданом Кобуловым и другими, впоследствии репрессированными высокопоставленными сотрудниками органов госбезопасности, они остаются классическим примером работы высокого уровня профессионализма, вошли в учебники и преподаются в спецшколах, разумеется, без ссылок на действительные имена задействованных в этой операции агентов и оперативных работников».
В «Престоле» были задействованы главным образом деятели культуры. Возглавлял эту организацию осведомитель НКВД Глебов, бывший предводитель нижегородского дворянства. Жил он на территории Новодевичьего монастыря (отсюда и название операции). В круг его знакомых и активистов «Престола» входили, в частности, скульптор А. Сидоров и бывший придворный поэт Б. Садовский (в июле 1941 года он написал стихотворное послание «брать-ям-освободителям», призванным избавить русский народ от большевистского ига).
Некоторые члены «Престола» были знакомы с Марией Шапошниковой, в доме которой устраивались вечера с домашними концертами — в стиле дореволюционных «журфиксов» (в переводе с французского — «определенный день», когда принимают гостей). Естественно, реальные и мнимые агенты абвера использовали такую прекрасную возможность «информировать» противника непосредственно из собственной квартиры. А немцы, конечно же, воспользовались таким ценным источником получения уникальных сведений о планах нашего командования. Если они совпадали с донесениями «Макса», подтверждалась их достоверность...
Итак, обобщим все сказанное выше с учетом важнейшего стратегического значения операции «Монастырь» и ее сугубой секретности. Не Сталин, а его заместитель и военный советник Шапошников ее продумал и реализовал. Никого другого просто быть не может. Только он оставался доверенным лицом вождя, был выдающимся генштабистом и военным разведчиком, знал стратегические планы Верховного Главнокомандования и, вдобавок ко всему, не был перегружен текущей оперативной работой. Только он и Ста-
392
лин, а отчасти Берия и Судоплатов, знали о том, как используется «Монастырь» в целях обмана абвера, руководства вермахта, а в конечном счете — Г итлера.
За первые двенадцать месяцев войны фюрер, можно сказать, «обыграл» Сталина в политике, вероломно нарушив мирное соглашение, а также в стратегии благодаря успешной дезинформации перед нападением и сохранения в тайне направления главного удара во время летнего наступления и в 1941-м, и в 1942 годах.
Иосиф Виссарионович умел учиться на своих ошибках. Он понял, что напрасно не внял рекомендациям Б.М. Шапошникова. И в критический период летнего немецкого наступления обратился к нему за советом. Борис Михайлович, обдумав ситуацию, принял единственно верное решение. Вся сложность была не в том, чтобы понять, что надо делать (об этом нетрудно было догадаться). Главное — разработать и осуществить разведывательную операцию так, чтобы она повлияла на принятие Гитлером решений, устраивающих нас. Это можно было осуществить при трех обязательных условиях: чтобы сведения поступали в абвер из среды, связанной с высшим советским руководством; чтобы было несколько независимых источников информации; чтобы по меньшей мере один из них был надежно проверен на деле (его прежние важные сообщения подтвердились).
Последнему условию вполне соответствовал А. Демьянов, который еще до войны был завербован чекистами Ленинграда. Он родился в дворянской семье. Его прадед Головатый был атаманом кубанского казачества; отец — царский офицер — погиб в Первой мировой войне; дядя был начальником белогвардейской контрразведки на Северном Кавказе (взятый красными в плен, умер в заключении); мать — из знатного рода — блистала в аристократических салонах Петербурга, а после революции осталась на родине.
Демьянов переехал в Москву и устроился работать инженером-электриком на Мосфильме. Он познакомился со многими артистами, драматургами; подружился с известным режиссером М. Роммом. Демьяновым заинтересовались немецкие дипломаты-разведчики. В начале войны перед отправкой на фронт Демьянов с женой посетили церковь Новодевичьего монастыря. Он получил благословение на борьбу с врагом и «случайно» познакомился с Глебовым, вскоре войдя к нему в полное доверие.
В декабре 1941 года Демьянов перешел к фашистам, представившись членом антисоветской организации «Престол». Однако его появление насторожило немцев: как он смог перейти через минное
393
поле? Не расчистили ли ему проход советские саперы? (Он и не знал о минах, и остался в живых скорее всего потому, что скользил по снегу на лыжах: давление на грунт было слишком слабое, взрыватели не среагировали на него.)
Демьянов выдержал изнурительные допросы, имитацию расстрела, разнообразные проверки. По-видимому, сотрудники абвера навели справки о нем и в эмигрантских кругах Парижа, и в Новодевичьем монастыре. Убедившись, что он «чист», завербовали, обучили шпионскому ремеслу и забросили в район Подмосковья. Он устроился в столице. Жена его, помощник режиссера на Мосфильме, встречалась с деятелями кино и театра; тесть — профессор медицины — был консультантом в кремлевских клиниках, где познакомился с Борисом Михайловичем Шапошниковым. Понятно, подобные действия семьи Демьянова были продуманы и контролировались советской разведкой. Но и абвер, по-видимому, следил за этой семьей, а информацию, полученную от Демьянова, проверяли по другим источникам. О том, что ему стали полностью доверять, свидетельствует красноречивый факт: его наградили «Железным крестом с мечами» (от советского руководства — орден Красной Звезды).
В книге А.П. Ильченко, И.Я. Вагмана и В. В. Голоднюка «50 знаменитых операций спецслужб» сказано:
«Чтобы упрочить положение Демьянова в германской разведке и снабжать немцев через него ложными данными стратегической важности, его “пристроили” офицером связи при начальнике Генерального штаба маршале Шапошникове. Адмирал Канарис, глава абвера, считал своей огромной удачей, что заполучил “источник информации” в столь высоких сферах, он не мог не похвастаться этим успехом перед своим соперником, начальником разведки немецкой службы безопасности бригаденфюрером СС Вальтером Шелленбергом. В написанных после войны в английском плену мемуарах тот с завистью засвидетельствовал, что военная разведка имела “своего человека” возле маршала Шапошникова, от которого поступило много “ценных сведений”».
Что верно то верно. Сведения были необычайно ценные, но только не для немцев, а для русских. Часть долгой операции «Монастырь», непосредственно связанная со стратегическими замыслами советского Верховного Главнокомандования, сорвала германское наступление на южном и юго-восточном направлениях, после чего победоносно завершилась Сталинградская битва. Этот решающий перелом в ходе Великой Отечественной войны произошел в значительной степени благодаря Борису Михайловичу Шапошникову.
394
Когда пишешь о человеке незаурядном, трудно преодолеть искушение наделять его наилучшими качествами и преувеличивать его достижения. Делаешь это невольно, ибо постоянно обдумываешь его жизнь, мысленно общаешься с ним, стараешься понять его поступки. Он становится близким и отчасти родным.
Но со временем начинаешь контролировать себя, охлаждать эмоции, проводить тщательный беспристрастный анализ фактов. На этот счет у меня выработались определенные навыки благодаря работе над книгами о жизни и творчестве В.И. Вернадского, В.В. Докучаева, А.Е. Ферсмана, Н.Н. Миклухо-Маклая, Джордано Бруно, П.А. Кропоткина.
Надеюсь, опыт объективного исследования помог мне более или менее верно осмыслить некоторые очень непростые проблемы новейшей истории. В частности, раскрыть роль Б.М. Шапошникова в победе СССР над фашистской коалицией. Спору нет, из-за недостатка сведений приходится делать предположения, сомневаясь в своей абсолютной правоте; исходить не только из комплекса конкретных фактов, но еще из общих соображений. Тогда удается выстроить непротиворечивую концепцию.
Представьте: с мая 1942-го по июль 1943 года Борис Михайлович находился на посту заместителя наркома обороны СССР. А в чем проявлялась его деятельность на столь высоком посту? Это остается загадкой. В страшное военное время такую должность нельзя занимать, не имея на это веских оснований. Возникает естественное предположение, что он был главным помощником Сталина в деле стратегического планирования наших боевых и разведывательных операций в их взаимосвязи.
Правда, у него был вполне определенный круг обязанностей: наблюдение за деятельностью военных академий, организация сбора материалов для будущей истории войны, разработка новых уставов и наставлений. Под его редакцией был создан Боевой устав, необходимый на фронте. 1 октября 1942 года Сталин у себя в кабинете собрал Уставную комиссию; в обсуждении участвовали боевые командиры, хорошо проявившие себя в сражениях. Их замечания были учтены, и в ноябре документ был утвержден.
Подобные работы Шапошников выполнял аккуратно и квалифицированно. Однако вряд ли они занимали все его время. Согласно указанию ГКО, он был обязан трудиться не более пяти-шести ча-
395
сов в сутки, строго выполняя предписания врачей. Значит, немалую часть времени он имел возможность проводить, как некогда не без иронии рекомендовал Сталин, лежа на диване, размышляя над вопросами стратегии, разгадывая замыслы противника, обдумывая ответные действия.
Обратим внимание на такой интересный факт. В воспоминаниях о Великой Отечественной войне всех наших крупных военачальников имя Шапошникова встречается часто, а порой постоянно, пока он возглавлял Генеральный штаб до мая 1942 года. Позже — словно отрезано, его не упоминают вовсе. Но ведь не мог он сразу отойти от стратегического руководства армией именно в то время, когда подтвердились его прогнозы на ход боевых действий и замыслы руководства вермахта! Такое возможно лишь в том случае, если принять бредовую идею русофобов и антисоветчиков о серьезной психической «болезни» Сталина. Тем более что, по мнению наших авторитетнейших маршалов, Верховный Главнокомандующий со второй половины 1942 года все более успешно руководил советскими вооруженными силами. И если с этого периода Шапошников редко непосредственно общался с военачальниками, то Сталин наверняка продолжал обсуждать с ним наиболее важные проблемы и внимательней, чем прежде, относился к его рекомендациям.
В связи с этим вернемся в то время, когда осенью 1941 года почти весь Генштаб во главе с Шапошниковым эвакуировался из Москвы. Оставшийся в столице его заместитель А.М. Василевский, как было уже отмечено, постоянно общался с ним, а Сталин при рассмотрении очередных вопросов обычно спрашивал, советовался ли он с Борисом Михайловичем.
Косвенным, но веским подтверждением активного участия Шапошникова после 1942 года в планировании военных действий служит награждение его в феврале 1944 года орденом Суворова 1 степени. Интересно, что примерно тогда же ордена Суворова получили руководители операции «Монастырь» по линии НКВД П.А. Судопла-тов и Н.И. Эйтингон. Павел Анатольевич писал: «Как правило, эта высокая награда давалась только командирам фронтовых частей за выигранные сражения, и тот факт, что на сей раз ее вручили офицерам госбезопасности, говорил о многом». Не менее показательно, что этот орден получил маршал, официально никак не причастный в данное время к боевым действиям вовсе. Следовательно, его наградили за тайное участие в них как военного разведчика.
Вообще, во время войны он как начальник Генерального штаба курировал деятельность военной разведки, сотрудничая с ру-
396
ководством НКВД. П.А. Судоплатов, начальник 4-го (разведывательно-диверсионного) управления НКВД-НКГБ, порой докладывал полученные оперативные данные непосредственно ему. По признанию Судоплатова: «Как “наверху” следует вести себя строго по правилам, я узнал от маршала Шапошникова... Шла война, в очень тяжелый период боев под Москвой, учитывая срочность донесений из немецких тылов, я пару раз докладывал материалы непосредственно ему, минуя обычные каналы. И он каждый раз вежливо указывал мне: “Голубчик, важные разведданные вам нужно обязательно отразить в первую очередь в докладах НКВД и политическому руководству страны. Сталин, Берия и одновременно нарком обороны должны быть полностью в курсе нашей совместной работы”».
В 1943 году, по свидетельству Судоплатова, дезинформация, полученная абвером из Москвы, «способствовала также тому, что немцы неоднократно переносили сроки наступления на Курской дуге, а это было на руку Красной Армии». Скорее всего и в данной операции принимал участие Шапошников. К сожалению, сведений об этом нет. Причина и на этот раз не только в том, что действия военной разведки особенно тщательно засекречены. И тогда обсуждали замысел операции всего двое: Сталин и Шапошников.
В 1944 году, как известно, на всем протяжении фронта Советская Армия нанесла противнику поочередно десять сокрушительных ударов. Официальная пропаганда называла их Сталинскими. Под таким названием они вошли и в послевоенную Большую Советскую Энциклопедию (1951 г.).
Но вот что интересно. В отлично изданном фундаментальном «Атласе офицера» (Генеральный штаб Вооруженных Сил Союза ССР), изданном в 1947 году, дано другое название: «Десять сокрушительных ударов Красной Армии». Несомненно, так было сделано после согласования с генералиссимусом Сталиным. Столь же очевидно, что он принял такое решение не из ложной или показной скромности. Во время войны писали о сокрушительных Сталинских ударах. Отчасти это было верно: все-таки он был Верховным Главнокомандующим. В целях пропаганды такое решение тоже имело смысл: имя вождя превратилось в символ, о чем знал и он, и его враги. Однако по сути, которую должны были понимать офицеры, при всей важности общего стратегического замысла, каждая из десяти операций разрабатывалась десятками военных специалистов. И не исключено, что даже общий свой замысел Сталин предварительно обсуждал и корректировал вместе с Шапошниковым.
397
Впрочем, такова догадка, не более того. К 1944 году Иосиф Виссарионович приобрел огромный опыт управления войсками и тылом, многому научился (в частности, у Шапошникова), а потому вполне мог самостоятельно обдумать план военных действий. Но и в этом случае, почти наверняка, он «подстраховался» и решил обсудить замысел с компетентным генштабистом. Ну а если об этом ничего не сказано в мемуарах Василевского, Штеменко или, скажем, Жукова, то таким доверенным человеком был маршал Б.М. Шапошников.
Понятно, что он не принимал непосредственного участия в разработке каждой из этих десяти операций. И без того в нашем военном руководстве сформировались великолепные офицерские кадры, умеющие планировать и наступательные, и оборонительные операции. В этом — тоже заслуга Бориса Михайловича. Недаром, принимая для доклада начальника Генерального штаба А.М. Василевского, Сталин обычно говаривал:
— А что скажет школа Шапошникова?
Эпилог
УРОК ЖИЗНИ
Николай Бердяев
1
В заключение книги принято подводить итоги, делать основные выводы. Хотелось бы, однако, чтобы эту процедуру проделал читатель самостоятельно. Одно остается для меня бесспорно: Борис Михайлович Шапошников прожил достойно, как настоящий патриот, военный и государственный деятель. И хотя не погиб он на поле боя, поистине — на боевом посту, отдав все свои силы и знания нашей Победе.
Урок его жизни каждый воспримет по-своему. Как бы ни старался автор утверждать собственную точку зрения, читатель вправе задать вопрос: «А почему я должен верить ему, а не тем многочисленным журналистам, историкам, писателям, политическим деятелям, которые убеждают меня в ином?»
Действительно, не следует бездумно верить тем или иным утверждениям. Надо постараться самому ознакомиться с фактами, документами. Очень полезно выяснить, кто и почему высказывает данное мнение, с какой явной или потаенной целью, во имя каких интересов.
Но есть еще один, более общий взгляд, в основе которого лежит определенное мировоззрение. Важно суметь отбросить политизированную шелуху, особенно когда это касается «свободного общества», «демократических ценностей», «прав человека». Тут все
399
буквально вывернуто наизнанку. Под понятием «свободное общество» скрывается полицейское государство США, мировой жандарм. Демократические ценности оборачиваются буржуазными, а права человека противопоставляются праву народа на справедливость и достойную жизнь.
Итак, что же это за наиболее общий взгляд на былые и текущие события?
Следует исходить, как я убежден, из стремления понять Природу, ибо она для нас является безусловным олицетворением правды и свободы. (С религиозной позиции — Божественным откровением, воплощенном в материальную форму; как писали мыслители прошлого, например, Ломоносов и Шеллинг, Природа — извечный Ветхий Завет, в отличие от писаных откровений.)
Ведь все мы обитаем в биосфере, области жизни, и за ее счет. Поэтому важно понимать, что с ней происходит и почему. И тогда становится очевидно: современная техническая цивилизация, квинтэссенцией которой является буржуазное общество потребления, подавляет и загрязняет окружающую среду, усугубляя экологический кризис. А если деградирует среда обитания, то же происходит и со всеми высшими организмами. В таких случаях преимущества получают примитивные существа типа бактерий, всяческих паразитов.
Таков наиболее общий закон биосферы, которая все более радикально из среды жизни превращается в область господства техники —
С этой точки зрения, вслед за В.И. Вернадским, можно обозначить столкновение советской и фашистской идеологий как борьбу сторонников биосферного и техногенного мировоззрений. Идеалам свободы и братства противостояло стремление порабощать и господствовать. Тогда, в первой половине XX столетия, победу одержали силы добра. За несколько лет на месте руин и пожарищ воздвигли города и села, восстановили тысячи заводов, фабрик, электростан ций.
Конечно, и при социализме эксплуатировали естественные ресурсы, наносили ущерб окружающей среде. Но делали это не ради наживы, ублажения богачей. Огромные средства выделялись на образование, культуру. После Отечественной войны начали осуществлять грандиозный план возрождения природы (его на-
400
зывали Сталинским). Подобного экологического мероприятия не позволили себе до сих пор богатейшие буржуазные страны. А самое главное, социалистический общественный уклад, ориентированный на сплочение людей, взаимопомощь, высокие нравственные идеалы, соответствовал характеру русского и почти всех народов СССР.
Ценности буржуазной демократии противоречат не только идее коммунизма, но также природе биосферы и человека разумного. Они отвечают техносфере и техногенной личности. Это — ускоренное сползание в пропасть, к экологической катастрофе. Отдельные государства и весьма ограниченные (численно и нравственно) группы, кланы, социальные слои пользуются «радостями комфорта и мещанства» за счет большинства стран и народов, а в конце концов — земной природы.
Безусловно, мы далеко отклонились от главной темы книги и тем более от образа Бориса Михайловича Шапошникова. Но мне хотелось хотя бы кратко изложить основы своей позиции, остающейся в подтексте данного исследования (на эту тему мной написано несколько весьма обстоятельных работ). От общего есть прямой путь к частному, сокровенному. И тем, кто еще сохранил честь и совесть, напомню вещие слова Александра Твардовского из поэмы «Я убит подо Ржевом»:
И еще одно поистине откровение поэта из бессмертного «Василия Тёркина», помогающее понять то главное, что заставляло од-
401
них идти на смерть, других, как Борис Михайлович, служить Отечеству, не жалея здоровья и жизни:
2
Б.М. Шапошников в трудные для Родины годы революционных кризисов и Гражданской войны не покинул ее, сражался на стороне народа, отстаивал независимость СССР — обновленной России — от захватчиков. Он был патриотом. При его жизни и при его участии советская держава добилась величайших побед.
Через полвека после его смерти произошло с нашей страной нечто небывалое за всю историю человечества. То, о чем мечтал Гитлер, свершилось без кровопролитной войны и природных катастроф, явных потрясений.
Конечно, подтачивали основы социалистического государства многочисленные «паразитические организмы» извне и изнутри. Врагов у России всегда было с избытком (если исключить славное послевоенное время). Но только ли в этом дело?
Удивительное явление: возникла поросль всевозможных деятелей прямо противоположных по убеждениям Борису Михайловичу.
У них одно общее: неприязнь к народовластию, ненависть к Сталину и коммунистической идее, жажда личного обогащения (под разными благовидными предлогами). Поэтому они охотно повторяют: «СССР — империя зла, большевики — изверги, Сталин — злодей».
До сих пор у нас продолжаются поиски «русской идеи», государственной идеологии. Об этом в 1920-е годы рассуждали российские эмигранты, оторванные от родимой почвы. В нашей стране тем временем народ создавал могучую державу. Создается впечатление, что ныне господствуют разрушители страны и растлители душ. Но ведь они опираются на поддержку по меньшей мере трети населения России! В чем же дело? Какой ворожбой, какими заклинаниями удалось помутить сознание миллионов?
На мой взгляд, ключевым словом и на этот раз, как во время Великой Отечественной войны, стало название города — Сталинград, имя бывшего вождя.
402
В 1944 году А.Т. Твардовский победу на Волге имел полное основание называть «вещей»:
Произошло чудовищное смещение понятий в умах и сердцах множества граждан. Город, за обладание которым сражались и погибли более миллиона советских воинов и фашистов, который стал символом нашей Победы, переименовали. Человека, прославленного во всем мире как руководителя могучей социалистической державы-победительницы, опозорили, оклеветали и прокляли те, кто еще недавно пел ему хвалебные гимны.
Когда же торжествовала ложь? В годы сталинского правления или позже?
Ответ дала сама история. При Сталине страна дважды возрождалась после страшнейших войн, развивалась небывалыми темпами, превратилась в сверхдержаву. Имела сторонников во всем мире и дружеское окружение. Пользовалась огромным международным авторитетом. А ныне она по рецептам заморских советников превратилась в слаборазвитый сырьевой придаток Запада и Востока.
...Многих читателей может покоробить мое возвращение в современность, тогда как посвящена книга конкретной исторической личности — Борису Михайловичу Шапошникову. И почему автор восхваляет Сталина? Какой в этом смысл?
Ну а какой смысл почитывать книжки о героях, о славном недавнем прошлом, не осознавая современности, не желая понимать, что произошло с твоей Родиной? Последние 20 лет для меня прояснили очень многое в истории XX века. Чем больше документов проходило передо мной, тем определенней складывалось убеждение: Советский Союз обладал гигантским потенциалом, а социалистическая система для народа была наилучшей из реально возможных. Не случайно ее элементы — плановость хозяйства, социальную ориентацию — отчасти восприняли страны буржуазной демократии. Это стало залогом их относительной стабильности.
Слабость СССР заключалась прежде всего в резком обмельча-нии и пошлости, дефиците интеллекта и совести у руководящей партийной элиты. Таким стал результат хрущевского идеологи-
403
ческого переворота, победы партноменклатуры. В подобной среде личности масштаба Шапошникова проявляться и существовать не могли. Даже Г.К. Жуков, поддержавший Хрущева и всерьез покрививший душой, оказался в конечном счете вне правящей верхушки.
Есть правда в простой поговорке: «Рыба тухнет с головы». Но «процесс пошел» и распространился на широкие массы служащих, деятелей культуры и т.д. Значит, для этого имелись и имеются серьезные объективные предпосылки. Ведь и народ принял губительные для себя перестройки, переделы и реформы с унылой покорностью обреченного.
з
Многие люди отстраняются от правды не потому, что не могут, а потому, что не желают ее понять и признать. Нежелание может быть бессознательным. В наше время на все случаи жизни даются установки «свыше», от средств массовой агитации и пропаганды. Противостоять этому напору чрезвычайно трудно.
«Большое видится на расстоянье», — писал Сергей Есенин. Даже профессионалы находятся в плену общепринятых в их среде представлений, привыкли примыкать к мнениям авторитетов.
Техническая цивилизация накладывает свой отпечаток на все виды деятельности и на каждого из нас. Ученые в этом отношении не могут быть исключением. То же самое относится к артистам, художникам, литераторам, журналистам.
Надо стараться оздоровить, очистить от информационного загрязнения психосферу, прояснить сознание людей, выработать и реализовать методы разрушения установок, формирующих стандартного техногенного человека — потребленца и приспособленца.
Современным людям трудновато понять и принять смысл этих простых слов Велемира Хлебникова. Техногенная личность живет иными категориями.
404
Светлый человек Петр Кропоткин предлагал создать в обществе такую атмосферу, чтобы большинство совершало поступки, обеспечивающие благосостояние всех и наивысшее счастье каждому в отдельности.
Как создать эту атмосферу? Вот в чем вопрос. И что делать с руководящим меньшинством, которое умело и упорно совершает действия, обеспечивающие их личное благосостояние и наименьшее счастье для всех вместе взятых? Постоянно увеличиваются контрасты между богатыми странами и бедными, между живущими в роскоши и в нищете. Ничего хорошего это человечеству не сулит.
...В середине XIX века была «опиумная война» Великобритании с Китаем. Причина проста: англичанам было выгодно продавать наркотик, вывозимый из Индии. Правители Поднебесной запретили торговлю губительным зельем, уничтожив около тысячи тонн опиума, принадлежавшего британским «бизнесменам». Пользуясь своим значительным превосходством в военной технике, Великобритания объявила Китаю войну и выиграла ее, захватив Гонконг и получив огромную контрибуцию.
В середине XX столетия началась «электронная война» самых богатых капиталистических держав (кстати, большинство капиталистических стран, как известно, беднейшие в мире) против Советского Союза. Цель: уничтожить конкурентную социалистическую систему и превратить побежденные страны в экологические и экономические колонии. В пропагандистской войне побеждает наиподлейший...
Мне кажется, в современном мире все труднее жить достойно, открыто и честно, не обкрадывая в чем-нибудь остальных, наслаждаться подлинными, а не иллюзорными радостями. Даже те, кто достиг богатства и славы, вынуждены убеждать себя и других, что это и есть счастье.
...Вспомним о герое этой книги — Борисе Михайловиче Шапошникове. Жизнь его была трудной и счастливой. Она завершилась за 44 дня до великой Победы, в которой он не сомневался даже в первые месяцы войны. Он ушел из жизни как настоящий воин с чувством исполненного долга перед народом и Родиной.
Верил ли он в бессмертие души? Вряд ли. Да и что может означать существование бесплотной субстанции вне бытия? Надо при жизни быть достойным бессмертия. Как сказано поэтом-философом Николаем Заболоцким:
405
Вопрос лишь в том, будем ли мы достойны своих замечательных предков, сумеем ли подняться с колен и довершить их жизненный подвиг.
СОДЕРЖАНИЕ
ПРЕДИСЛОВИЕ.
407
Глинн 4
Глава 8
Научно-популярное издание
Баландин Рудольф Константинович
МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ Военный советник вождя
Генеральный директор
ООО «Издательство «Вече 2000»
ЗАО «Издательство «Вече»
ООО «Издательский дом «Вече»
129348, Москва, ул. Красной Сосны, 24.
Гигиенический сертификат № 77.99.02.953.П.001857.12.03 от 08.12.2003 г. E-mail: veche@veche.ru http://www.veche.ru
Подписано в печать 05.07.2005. Формат 60 х 90 У,6. Гарнитура «TimesЕТ». Печать офсетная. Бумага газетная. Печ. л. 26. Тираж 5000 экз. Заказ 0513570.
Отпечатано
в ОАО «Ярославский полиграфкомбинат»
150049, Ярославль, ул. Свободы, 97
|ЯПК|
Маршал Советского Союза Борис Михайлович Шапошников
Семья Шапошниковых, г. Златоуст, 1887 г.
Стоят (слева направо): дядя Бориса Михайловича — В.К. Ледомский, отец — М.П. Шапошников, старший дядя — М.К. Ледомский. Сидят (слева направо): тетя — Л.К. Ледомская, бабушка —ЮН Ледомская, Борис (5 лет), мать —ПК Шапошникова
Борис Шапошников — ученик 5-го класса Красноуфимского промышленного училища.
1897 г.
Поручик Б.М. Шапошников.
1907 г.
Б.М. Шапошников среди солдат. 1914 г.
Н.А. Данилов А.М. Зайончковский
А.А. Незнамов
Б.М. Шапошников. 1914 г.
Подполковник Б.М. Шапошников в оперативном отделе Юго-Западного фронта в годы Первой мировой войны
Сидят (слева направо): главком С.С. Каменев, член РВС Республики С.И. Гусев, командующий войсками ЮЗФ А.И. Егоров, член РСВ 1-й Конной армии К.Е. Ворошилов.
Стоят: начальник Полевого штаба РВС Республики П.П. Лебедев, начальник штаба ЮЗФ Н.Н. Петин, командующий 1-й Конной армией С.М. Буденный, начальник оперативного отдела Полевого штаба РВС Республики Б.М. Шапошников. 1920 г.
Б.М. Шапошников. М.В. Фрунзе, М.Н. Тухачевский. 1922 г.
Б.М. Шапошников. 1924 г.
Б.М. Шапошников, С.М. Киров, О.А. Сааков. 1925 г.
М В Фрунзе, А.К. Бекман (стоит за ним) и Б.М Шапошников среди краснофлотцев эсминца «Карл Маркс». 1925 г
Приезд председателя РВС СССР М.В. Фрунзе в Ленинград. Слева направо: начальник Политуправления округа О.А. Сааков, М.В. Фрунзе, помощник командующего войсками Ленинградского округа Б.М. Шапошников. 1925 г.
Участники совещания командующих войсками округов.
Сидят (слева направо): Г.Д. Базилевич, М.К. Левандовский,
М.Н. Тухачевский, К.Е. Ворошилов, Н.Н. Петин, А.И. Корк, В.М. Орлов. Стоят (слева направо): А.В. Павлов, М.В. Викторов, Б.М. Шапошников, А.К. Бекман, И.П. Уборевич, К.А. Авксентьевский. 1927 г.
Заседание РВС СССР под председательством К.Е. Ворошилова
Командующий войсками Московского военного округа Б.М. Шапошников на военном параде в Москве. Май 1928 года
С.М. Буденный и Б.М. Шапошников
Первый ряд: К.Е. Ворошилов (первый справа),
П.П. Лебедев (второй справа), Б.М. Шапошников (третий справа). Второй ряд: П.Е. Дыбенко (второй справа), П.И. Баранов (третий справа) и другие. На учениях Киевского военного округа. 1930 г.
Б.М. Шапошников среди делегатов XVIII съезда ВКП(б). Март 1938 год
Семья Б.М. Шапошникова: жена Мария Александровна и сын Игорь. 1936 г.
Подписание пакта о ненападении между СССР и Германией (пакт Молотова — Рибентропа) 23 августа 1939 года
МЛ- Бонч-Бруевич. 1940 г.
Б.М. Шапошников на отдыхе. Кисловодск, 1940 г.
Маршал Советского Союза Б.М. Шапошников и генерал армии К.А. Мерецков на трибуне Мавзолея В.И. Ленина на Красной площади в Москве 7 ноября 1940 года
Б.М. Шапошников, К.Е. Ворошилов, Н.Н. Воронов и представитель английском военной миссии (третий слева) на осмотре боевой техники Красной Армии. Подмосковье, 1942 г.
Заместитель наркома обороны СССР Б.М. Шапошников в рабочем кабинете. 1942 г.
Р.К. Баландин
МАРШАЛ ШАПОШНИКОВ
Военный советник вогкдя
Книга Р.К. Баландина рассказывает о Борисе Михаиловиче Шапошникове — Маршале Советского Союза, выдающемся советском военачальнике и военном теоретике.
В конце 1930-х годов Борис Михайлович стал одним из главных советников Сталина по военным вопросам. Б.М. Шапошникова называли патриархом Генерального штаба. Будучи начальником Генерального штаба в самый тяжелый период Великой Отечественной войны, Шапошников принимал непосредственное участие в разработке и осуществлении планов Смоленского сражения, контрнаступления под Москвой и общего наступления войск Красной Армии зимой 1942 года.
Ля
вече