Каким мерилом измерить Россию? Как описать эту загадочную страну? Такими вопросами задавались все путешественники, дипломаты, комментаторы, шпионы и журналисты, которым за последние пятьсот лет доводилось ступать на русскую землю. Но ответ на эти сакраментальные вопросы они так и не нашли.

Русские и сами не в состоянии ответить на этот вопрос, хотя каждое новое поколение сызнова пытается понять: что же такое Россия? Русские себя не жалеют, силясь определить, европейцы они или азиаты. Нет ответа. Некоторые мыслители утверждали, что сердце их принадлежит Западу и что нужно искоренить в душе все пережитки татарщины. Другие, напротив, стремились подчеркнуть свое славянство, уходящее корнями в азиатские степи.

Ни те, ни другие друг друга не убедили. Ни западники, пытавшиеся лизать сапоги Европе, которая их отталкивала. Ни славянофилы и их наследники «евразийцы», продолжающие лелеять миф об исключительной, незамутненной и чистой русской душе. Ни одна, ни другая сторона не могут победить по той простой причине, что их теории однобоки: Россия — и не Европа, и не Азия. Точнее, она и Европа, и Азия одновременно.

Но если Россия не является ни Европой, ни Азией, то разве это повод ненавидеть ее и, как подавляющее большинство западных журналистов и «экспертов», представлять оплотом варварства, деспотизма, мракобесия и территориальной ненасытности? Вы и сами скажете, что нет. И если Россию так трудно понять, то это вовсе не значит, что ее нужно изображать в карикатурном виде и смотреть на нее в кривое зеркало предрассудков и стереотипов антирусской пропаганды, тем более что авторы этой пропаганды предпочитают оставаться в тени.

И все же именно это происходит каждый день в большинстве посольств, периодических изданий и университетов.

Отчего это происходит? Откуда такая злоба, и почему она направлена именно на Россию? Ведь западный мир, как бы он ни упивался собственным превосходством, никогда не позволял себе смотреть с таких позиций, скажем, на Китай. Или даже на Восток, который он достаточно критиковал и высмеивал как враждебный ему источник инаковости[10].

Дело в том, что Россия, в отличие от Китая, Месопотамии или Египта, не является очагом тысячелетней цивилизации, изобретшей письменность задолго до того, как это сделал Запад, и не на этой территории родился Христос и была написана Библия. Напротив, Россия представляется как холодная и дикая бескрайняя равнина, промерзшая и пустынная. Кого еще, как не ее, обвинять в отсталости, бескультурье и варварстве?

Еще одна ловушка в восприятии России — это ее мнимое сходство с Западом. Польский писатель Мариуш Вильк, уже двадцать пять лет живущий в России, в Карелии, заметил: «Нет ничего обманчивей, чем кажущееся сходство России с Европой»[11].

Так что Европа пять веков подряд механически повторяет суждения и заключения, сделанные в XV–XVI веках первыми ступившими на русскую землю европейцами, не пытаясь исправить недоразумения и ошибки[12]. Вильк отмечает, что даже такой умудренный опытом писатель-путешественник, как его соотечественник Рышард Капущинский, не избежал подобных заблуждений[13]. Рассказывая о своих странствиях по советской империи периода 1939–1989 годов, Капущинский то и дело сбивается на туристические очерки, выпячивая одни события и подробности и опуская другие, не соответствующие его замыслу…

Процитирую некоторые из этих расхожих штампов, свидетельствующих о русской «дикости» и унаследованных от первых путешественников, — штампов, без устали повторяемых вплоть до XXI века, несмотря на то, что идея коммунизма вот уже четверть века как изжила себя.

Итак, русские — якобы от природы кровожадны, грубы и свирепы, они выселяют, мучают и уничтожают этнические и религиозные меньшинства (как во время двух последних войн в Чечне).

Что правда, то правда: русские — как, впрочем, и все остальные народы — не слишком щепетильны, если над ними нависает опасность.

Но если подсчитать за последнюю четверть века, сколько невинных жертв замучено в застенках Гуантанамо и сколько мирных жителей перебито в Сомали, Афганистане, Ираке, Ливии и Сирии из-за неточной наводки беспилотных самолетов-истребителей — разве эти цифры с лихвой не перекроют все злодеяния, которые русские могли учинить в Грозном? Почему мы молчим как рыбы, когда речь идет о вышеперечисленных жертвах, и бьем в набат, когда речь идет о России?

Депортация Сталиным целых народов в безводные пустыни Центральной Азии — это, безусловно, страшное преступление. А увод в рабство Испанией, Португалией, Францией и Великобританией 28 миллионов африканцев — это что, увеселительное путешествие, подаренное щедрыми туроператорами?[14] Но Западу и в голову не приходит официально извиниться за все свои преступления против человечества.

Западные журналисты, непрестанно вспоминающие репрессии и гонения русских, почему-то забывают о своем собственном постыдном прошлом. Зато не перестают разоблачать российский экспансионизм, который якобы у русских в крови. Да, конечно, Российская империя росла не за счет продажи черной икры и не благодаря ласковым речам — против фактов не пойдешь. Но разве свист пуль звучал сладкой музыкой в ушах коренного населения Америки, Африки или Австралии? Да, судьбе миллионов крепостных царской России не позавидуешь, мир недаром возмущался, пока Александр II в 1861-м не даровал им свободу. Но разве участь американских черных рабов чем-то лучше? Их угоняли в рабство десятками миллионов — и продолжалось это вплоть до 1865 года. А потом пришлось ждать еще столетие, пока не появился Мартин Лютер Кинг и расовая дискриминация в Соединенных Штатах не пошла на убыль.

Советская империя, наследие российского колониализма предыдущих веков, рухнула в 1991-м, и это был болезненный процесс. Но какая колониальная держава с радостью отказывается от своих колоний? Сколько жителей Конго истребили бельгийцы? А обитателей Мадагаскара и Алжира — французы? А британские войска, сколько они угробили повстанцев «мау-мау» в Кении и сипаев в Индии? А что уж говорить об уничтожении английскими колонистами темнокожего населения Тасмании — его полностью вырезали до последнего аборигена, убитого к 1830 году. А пытка электричеством, применяемая французской армией в алжирских селениях? И это двадцать лет спустя после сталинских чисток! Как это увязывается с культурной и гуманитарной миссией Франции?

России до сих пор не перестают инкриминировать преступления Сталина — в то время как преступления французской армии давно забыты, а Германии прощены ужасы нацизма. При этом никто не хочет помнить, что СССР — единственная империя в истории человечества, которая распустила подвластные ей народы без сопротивления и войны. В 1991-м в течение нескольких месяцев пятнадцать государств обрели свободу и независимость. Где еще мы видели нечто подобное?

Все очень возмущались, когда Москва попыталась защищать русскоязычное население Приднестровья, а также осетинские и абхазские меньшинства — это было расценено как стремление вернуть себе былое величие. Но при этом кого в Европе возмутила расправа, учиненная грузинами над осетинами и абхазами, или перспектива для русских, живущих в Молдавии, оказаться разорванными на куски? А кому-нибудь пришло в голову защитить бакинских и нагорно-карабахских армян от кровавой бойни, мотивируемой этническими причинами? Получается, что защищать от русских малые народы — благородная миссия. Но когда эти же самые народы вырезают в своей стране другие национальные меньшинства или притесняют их и попирают их права, как это было в Прибалтике, — нам что же, надо им аплодировать?

То же самое касается организованной преступности. Об этом пишет французский обозреватель Пьер Конеза[15].

Объективны ли мы и справедливы ли, когда говорим о России?

Нам бы следовало постоянно задавать себе эти вопросы. Задавать не для того, чтобы оправдывать русских, а чтобы понять: они такие же, как мы, не хуже и не лучше. Прежде чем судить других, неплохо бы у себя в доме навести порядок. Умные люди на это справедливо заметят, что нельзя преступление оправдывать преступлением. Но эта книга и не собирается никого оправдывать, она призвана напомнить, что обвинительные процессы, если они не дают возможности послушать защиту и оспорить несправедливый приговор, лишь имитируют правосудие.

Поскольку Запад подходит к России с мерилом своих собственных неблаговидных деяний, хотя отказывается в этом признаваться, он никогда не избавится от штампов и от предвзятого взгляда на Россию. Не желая сделать усилие, чтобы ее понять, Запад подогнал Россию под свои представления — подобно тому, как индейцы хиваро уменьшают до игрушечного размера головы своих врагов. Ненависть к России превратилась в метод анализа, в критерий подхода, в удобную подушку, обеспечивающую тем, кто на ней прикорнул, академические лавры и журналистские успехи. Какой исследователь, какой журналист может сделать на Западе карьеру, разоблачая двойные стандарты и спасая доброе имя России?

Риск тут неслыханный. В теперешней ситуации, в самый разгар украинского кризиса, заставившего ярых защитников «Запада» вконец потерять чувство реальности, оказаться в роли защитника России (или «Putin — Versteher», как говорят в Германии) — вполне достаточно, чтобы получить волчий билет без надежды на реабилитацию. Одно только желание понять, что спровоцировало такую реакцию России, малейшая попытка выслушать другую сторону (audiatur et altera parte) расценивается главными редакторами периодических изданий, представителями интеллектуальных кругов и политиками едва ли не преступлением. Сами же они, едва открыв рот, разражаются гневными Филиппинами в адрес России.

А что, разве нельзя быть одновременно и за Украину, и за Россию? Или нельзя в Ближневосточном конфликте одновременно поддерживать и Израиль, и Палестину? Почему надо обязательно выбирать ту или иную сторону? Или мы должны непременно принять религиозно-фанатичную позицию и разделить мир на хороших и плохих, чтобы затем уничтожить одних и пощадить других? Но ведь мы не с нацизмом имеем дело, когда одна нация требовала полного уничтожения другой, отрицая ее право на жизнь. Ведь сейчас — не этнический конфликт, как это было в 1990-е годы в Югославии.

Если подумать, то государство Израиль имеет столько же прав на существование, сколько независимое Палестинское государство. Но почему же в таком случае отказывать восточной и южной Украине в праве самим решать свою судьбу — в праве, на которое претендует Западная Украина? Тем более, что на карту поставлено существование их языка и их самих (а именно так произошло, когда «майданцы» взяли власть в свои руки).

Есть еще одна опасность, подстерегающая нас на пути изучения ненависти к России — это риск оттолкнуть от себя русофилов, равно как и самих русских. Русским, как и любой другой нации, не слишком нравится, когда их ненавидят. Русофилы с ними в этом солидарны.

Со времен Вольтера и до эпохи де Голля, пройдя через открытие для себя замечательной русской литературы XIX века, через любовь к Сталину — и горячую поддержку диссидентского антикоммунистического движения, те, кто любит Россию, существовали и существуют, и мы относимся к ним с глубочайшим уважением. Любовь к России ничуть не моложе, чем ненависть к ней, но она, к сожалению, реже встречается. Запад (университеты, прессу, представителей литературы и даже иных политиков) время от времени охватывает симпатия к России, но эти периоды всегда кратки: от нескольких десятилетий (как во Франции) до нескольких лет (как в Великобритании).

В Англии приступ любви к русским случался дважды: в 1812–1815 годах и в 1904–1917. Американцы же прониклись к России любовью на четыре года: с 1941 по 1945, когда надо было добивать Японию и фашистскую Германию. В Европе Россию любили приверженцы коммунистической идеи, и было это в период между первой и второй мировыми войнами, а также сразу после победы 1945 года. В XXI веке ситуация заметно ухудшилась. Те, кто к России благосклонен, оказались в катастрофическом меньшинстве. У них нет доступа к ведущим органам прессы и другим массмедиа. Об этом пишет американский советолог Стивен Коэн[17].

Нейтральные и узконаправленные опросы на тему «Как вы относитесь к России?», проведенные в разных странах мира, дают поразительные результаты: чем дальше на юг, чем дальше от зоны влияния Запада, тем менее строго мир взирает на Россию и ее президента. Общественное мнение в этих регионах не столь категорично, как хотелось бы западной прессе[18]. В Латинской Америке, Африке и Азии немало государственных лидеров, опасающихся, как бы конфликт между Западом и Россией не закончился в пользу Запада, потому что в этом случае они останутся с ним один на один.

Многие русофилы относятся к России избирательно и любят в ней только одну какую-то сторону. Кому-то нравится реформаторский дух Петра Великого и просвещенное самодержавие Екатерины Второй; другие ценят глубину и всеохватность русской литературы и искусства, исследовавших человеческую душу; третьи исключительное значение придают социальному эксперименту, опробовавшему на России утопические идеи, увы, оказавшиеся для нее пагубными; четвертые всей душой на стороне тех, кто посмел противостоять этому самому эксперименту и пытался доказать его опасность.

А сколько раз приходилось слышать: «Я ничего не имею против России! Вот если бы не Путин…» Да, многое простилось бы защитникам России, если бы они согласились отступиться от Путина. Им предлагается ситуация Святого Петра, когда стражники взяли Иисуса: «Знаешь ли ты этого человека?» Велик соблазн снять с себя всякую ответственность и ответить «нет». В действительности этот вопрос бессмыслен, потому что за внешней простотой кроется софизм[19].

А случись так, что Путин бы ушел с поста президента, русофобы, послушные своему критическому духу, нашли бы другие причины ненавидеть Россию и нового лидера. Владимир Путин является лицом России 2016 года точно так же, как Барак Обама, со всеми своими достоинствами и недостатками, является лицом Соединенных Штатов. А что говорить о Джордже Буше, которого не любили за пределами Америки, но который являлся олицетворением США в определенный исторический период? Ненавидеть Путина (или Обаму) — это полагать, что без них мир превратился бы в рай.

Но не все норовят слизнуть с торта крем, оставив черствый корж. Есть и другая разновидность любви к России. Приверженцы такого отношения воспринимают Россию как единое целое, со всеми ее пороками и достоинствами, с ее трагической судьбой и художественными и научными прорывами.

Теперь вернемся к русофобии. Ненависть к России — смешанное чувство. Существует ненависть пассивная, которая заключается в стремлении извлечь выгоду из внезапной слабости России, чтобы установить в ней удобный для Запада режим и завладеть ее природными ресурсами (как это случилось в годы правления Ельцина, когда под видом либеральной прививки, придуманной Институтом финансовой и валютной кооперации совместно со Всемирным банком, олигархи попытались присвоить национальные богатства России).

Помимо пассивной существует еще и активная, воинствующая русофобия, оживающая, когда Россия обретает силу. Задачей такой русофобии является не дать России окрепнуть. Мы наблюдали это, когда Путин, сначала поддержав США в борьбе против терроризма после терактов 11 сентября 2001 года, в 2003-м отказался вводить войска в Ирак. Западные русофобы мгновенно оседлали любимого конька, soft power («мягкую власть»), чтобы превратить российского президента в нового Антихриста. Из союзника в борьбе с терроризмом он стал персоной non grata, потому что вздумал противиться вторжению в Ирак и присвоению американскими нефтедилерами залежей российской нефти, когда те собрались было выкупить их за бесценок у компании «Юкос», которой владел Михаил Ходорковский.

Кроме всего прочего, существует просто русофобия как таковая, не зависящая ни от чего. Можно наблюдать всплески антирусских настроений независимо от того, что говорит или делает Россия, — как это было во время Олимпийских игр в Сочи. А ведь Россия взяла на себя огромные расходы, чтобы принять олимпийских гостей. Однако, чтобы ярче горело, надо беспрестанно подливать масла в огонь, и тут уж все средства хороши: и огульные обвинения, и подтасовка фактов — как мы наблюдали в ходе украинского кризиса, когда ведущие западные СМИ утверждали, будто Донбасс захвачен русскими войсками, тогда как их там никто не видел.

Кто же такие русофобы и за что они так ненавидят Россию? Прежде всего, русоненавистники отнюдь не говорят в один голос и вообще не представляют собой однородной и единодушной массы, строящей заговоры против России и ее президента. Тут, как и во всем другом, надо опасаться чересчур глобальных обобщений. Никто всерьез не думает, что все американцы поголовно ненавидят русских и что сами русские все как один боготворят Россию. По правде говоря, самая резкая критика действительно исходит от США, но среди американцев есть и другие критики — те, что критикуют первых, и хотя их статьи не красуются на видном месте в газетах и не превращаются в скрупулезные и убедительные исследования, тем не менее, такие люди существуют.

Более того, в Соединенных Штатах и Великобритании сформировалась даже отдельная, самостоятельная наука: «русофобология». При этом в континентальной Европе, как ни странно, практически отсутствуют серьезные исследования на эту тему. А это значит, что именно в США и Англии существуют военные, бизнесмены, университетские профессора и влиятельные журналисты, настроенные по отношению к России нейтрально. Это реалисты, признающие за Россией право на существование и защиту собственных интересов — в той же мере, в коей их собственные страны имеют на это право. Они считают неразумным, если не сказать самоубийственным, развязывать войну на Украине, которая не является ни их пограничной зоной, ни зоной их влияния.

Продолжая ту же мысль: если ведущая американская пресса девять статей из десяти посвящает критике России и с готовностью предоставляет свои страницы проповедникам Russia Bashing — приверженцам жесткого курса в отношении России, то одну статью она все же посвящает тем, кто думает иначе. Это касается также тех, кто формирует общественное мнение и служит интересам антироссийских группировок. Но этим ситуация не исчерпывается. Кроме слов, есть еще и действия. Так, если в Штатах 400 членов Палаты представителей голосуют за принятие жестких законов против России, мотивируя это тем, что надо, мол, защищать от русских молодое украинское государство, то все же находится пара смельчаков, заявляющих, что такое решение нелепо и недальновидно.

Верный высокому понятию свободы, представитель штата Техас от Республиканской партии Рон Пол охарактеризовал резолюцию № 758, осуждающую Россию, как «один из самых худших законопроектов, когда-либо вынесенных на голосование в Конгрессе», потому что эта резолюция способствует разжиганию войны, столь же бессмысленной и кровавой, как война в Ираке 2003 года. Резолюция «обвиняет Россию в том, что она без всякого на то права вторглась на территорию Украины, и вменяет в вину жителям Донецка и Луганска проведение в ноябре 2014 года нелегальных и фальсифицированных выборов — как если бы право народов на самоопределение не было одним из общепризнанных прав человека».

Резолюция требует «вывода российских войск с Украины, тогда как в действительности нет никаких доказательств, что они там находятся». Резолюция обвиняет пророссийские сепаратистские силы в том, что они сбили самолет Малайзийских авиалиний, в то время как «согласно предварительному сообщению, нет подтверждения, что ракета земля-воздух принадлежала именно сепаратистам». И тем не менее, резолюция получила одобрение подавляющего большинства голосов при десяти голосах против, из которых пять принадлежат демократам и пять — республиканцам[20].

Европа, нужно отметить, ведет себя гораздо более сдержано и противоречиво. Она проводит санкции, но как будто нехотя. Нужно обратиться к крайне левым или к крайне правым, чтобы услышать отдельные голоса, заявляющие, что Евросоюз совершил ошибку, поддержав на Украине восстание против официальной власти и государственный переворот, а также принял раскол страны на два лагеря: прозападников и прорусских.

Итак, вопреки расхожему мнению, нет никакого американского заговора против России. Равно как нет российского заговора против Соединенных Штатов. Заговоры по определению вещь тайная. У американцев же, как и у русских, по отношению друг к другу все как на ладони: и пропаганда, и официальные заявления. Нужно только время и терпение, чтобы прочесть их и во всем разобраться.

Так что версия заговора сразу отметается как с одной, так и с другой стороны. Русофобы нередко стараются дискредитировать русофилов, приклеивая им унизительную этикетку «адептов теории заговора». Но реальность выглядит иначе: я нигде не вижу никаких намеков на заговор, одно лишь стадо овец, покорно следующих за своим вожаком и прячущихся за спины других.

Что касается самих русских, то, как это ни парадоксально, несмотря на свой трепетный патриотизм, многие из них весьма критично настроены по отношению к собственной стране. Особенно это характерно для так называемых «западников». Но не только для них. Что бы ни говорили европейцы, никто нигде не критикует Россию так возмущенно, как в самой России. На эту тему можно было бы написать отдельную книгу…

Ища корни русофобии русских, надо обратиться к эпохе, когда появился сам этот термин. Это слово было впервые употреблено русским поэтом-славянофилом Федором Тютчевым в 1867 году (письмо от 26 сентября, в котором он обращался к своей дочери Анне): «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей — кстати, весьма почитаемых». Так что первыми русофобами были сами русские!

Цитаты, взятые эпиграфом к данной главе, красноречиво свидетельствуют о неизбывной самокритичности русских. Ничто лучше русских шуток и анекдотов не выразит и не высмеет то, что пытается сформулировать осторожный Запад.

Что же такое русофобия? Википедия объясняет: «Русофобия — предвзятое, подозрительное, неприязненное, враждебное отношение к России или к русским, к их обычаям и культуре и даже к русскому языку». Исчерпывающая формулировка. Русофобия, как и все другие фобии, — как антисемитизм, как исламофобия, — проникает во все области. Она поражает сознание до самых глубин.

В одной швейцарской школе — в демократическом и правовом, заметьте, государстве — отказались брать на работу проживающую в Швейцарии русскую — преподавателя русского языка — на том лишь основании, что «принципы-де не позволяют нанимать учителей из стран, которые разжигают гражданские войны и президент которых лжет и не соблюдает правовые нормы». А что касается подобной самодеятельной дискриминации по национальному признаку, по мнению директора школы, «такая уж это штука — санкции, они распространяются и на невиновных»[21]. В этой ситуации нарушены все допустимые границы. С каких это пор наказание невиновных приравнивается к борьбе за справедливость?

Да уж, русофобам все позволено.

Потому что русофобия — не только проявление эмоций. Это в первую очередь выражение отношений силы, принадлежности к власти. Это не пассивная демонстрация своего мнения. Это даже не набор стереотипов, затертых идей и клише. Это еще — и прежде всего — активная, заведомо враждебная позиция, целью которой является если не нанесение прямого ущерба, то по крайней мере стремление ущемить «другого» в его правах. С этой точки зрения русофобия сродни расизму: во что бы то ни стало принизить «другого», чтобы сподручней было над ним властвовать. Именно поэтому русофобия — западное явление. Она оперирует теми же категориями, которые Эдвард Саид[22] выделил в «ориентализме»: подчеркивание разницы, утверждение западного превосходства и использование стереотипов для вынесения суждения[23].

Что касается антирусских языковых клише — они стремятся стать полноценной дисциплиной, которую можно видоизменять и обновлять по усмотрению и на потребу университетских теоретиков, которые стремятся и саму Россию перевести в разряд теоретических схем, чтобы журналистам легче было ее вульгаризировать и доносить до сознания масс.

Дабы оправдать свое предвзятое отношение к России, русофобы выдвигают непреложный с первого взгляда аргумент: нет дыма без огня, и если что-то не так, то значит, русские первые начали. Соответственно, русофобам надо во что бы то ни стало доказать, что огонь есть и что поджигатели — русские, тогда как они сами всего лишь отвечают на провокацию, на захват территории, на ущемления русскими западных демократических свобод. Так, в течение всего 2014 года западные политики и пресса эксплуатировали одну и ту же тему: в том, что произошло на Украине, повинна только Россия. И коррумпированность власти Януковича, и отказ подписывать соглашение с Евросоюзом, и события на Майдане, и «аннексия» Крыма, и крушение малайзийского боинга под Донецком, и восстание в Донбассе — все эти события на совести Москвы. Подразумевается, что США и Евросоюз тут ни сном, ни духом, а украинские националисты и подавно, и все они лишь пытаются потушить раздуваемый Россией пожар.

Хитрый маневр: причина и следствие тут переставлены местами. Запад делает вид, что стрельба Правого сектора по майдановским манифестантам, нарушение соглашения от 21 февраля, государственный переворот 22 февраля, кровавая расправа в Одессе 2 мая, нарушение прав на родной язык и культуру в восточных областях Украины, обещание уступить НАТО военно-морскую базу в Севастополе, кража русского газа украинцами прямо из газопровода, полная неизвестность относительно того, кто выпустил ракету по самолету Малайзийских авиалиний, бомбардировка гражданских районов Донбасса в нарушение Женевской конвенции[24], военная поддержка, оказываемая украинскому режиму Америкой — что все это выдумки, фикция, российская пропаганда. Искусство подтасовки состоит в том, чтобы заставить мир поверить, будто Россия инициирует действия, — в то время как она всего лишь реагирует на события, которых не хотела и предвидеть не могла.

По этой самой причине западные комментаторы и лидеры отказываются признавать, что украинский кризис спровоцирован указом киевского временного правительства, запретившим официальное использование русского языка в русскоязычных районах Украины. Не из-за этого ли указа откололись Крым и Донбасс? Вполне очевидно, что тут не нравится русофобам: объяснить украинский кризис его настоящей причиной значит признать законность отделения районов, но тогда рухнет как карточный домик старательно и ловко выстроенная теория событий на Украине[25]. Как же внушить общественному мнению версию, что единственное объяснение кризиса — это традиционный русский территориальный экспансионизм и мечта Путина восстановить советские имперские границы, а вовсе не политика Украины, поддерживаемая Западом?

Именно так, постепенно переписывая историю по мере того, как меняются концепции, прислушиваясь к специалистам по связям с общественностью, которые консультируют новое украинское правительство и коих пруд пруди в западных правительствах, западная пресса перестала упоминать события, предшествующие марту 2014 года — т. е. референдуму по отделению Крыма.

Потому что если обратиться к февралю 2014 года, то как убедить общественное мнение, что во всем виновата Россия и что референдум в Крыму был противозаконен? Ведь тогда надо признать, что государственный переворот, инициируемый Януковичем, был антиконституционным и что соглашение от 21 февраля, которого потребовали министры иностранных дел Франции, Германии и Польши, было всего лишь фикцией, и что сами украинские выборы были нарушением международного права незаконным правительством, образованным в результате государственного переворота. В Африке, когда какой-нибудь полковник, опираясь на так называемую поддержку улицы, захватывает власть, его быстренько запихивают обратно в казармы. Но с Украиной поступили иначе. Еще бы: ведь на карту поставлены жизненно важные интересы Запада.

А теперь оставим на время Украину, мы вернемся к ней в следующей главе. Мы увидим, что существует масса примеров, когда ненависть к России поднимает в западной прессе и правительственных кругах много дыма, хотя сама Россия далека от того, чтобы разжигать какое бы то ни было пламя. Просто антироссийский условный рефлекс так хорошо отработан, что со стороны России даже не требуется никаких действий, чтобы его спровоцировать.

1 июля 2002 года, в 23 часа 35 минут самолет Ту-154 Башкирских авиалиний столкнулся в воздухе с боингом компании DHL. Столкновение произошло над маленьким южнонемецким городком Юберлингеном, в нескольких километрах от швейцарской границы. Результат: 71 человек погибли, в числе которых 52 ребенка из России, которые летели на каникулы в Испанию.

Эмоциональная реакция была мгновенной. В полночь социальные сети и экстренные сообщения информационных агентств были полны тревоги и выражений соболезнования. Сочувственно отреагировали все — за исключением Швейцарии. Там авиадиспетчеры швейцарской компании Skyguide, которые в непосредственной близости от швейцарской границы «вели» оба разбившихся самолета, еще прежде, чем выразить соболезнования, принялись оправдываться, обвиняя в случившемся российских пилотов, которые якобы не поняли инструкций, даваемых по-английски, и отреагировали слишком поздно. На следующий день, 2 июля, несколько часов спустя после катастрофы, уже вся западная пресса опубликовала новость с антироссийским подтекстом. Заметка «Ассошиэйтед Пресс», перепечатанная «Нью-Йорк таймс», не оставляла сомнений:

Кроме того, в сообщениях подчеркивалось, что, согласно все тем же официальным источникам, пилоты боинга сделали все возможное, чтобы избежать столкновения.

В последующие двое суток практически все СМИ и веб-сайты перепечатывали эти обвинения и недобрым словом поминали российских пилотов, пытаясь обелить пилотов боинга и немецких и швейцарских ответственных лиц. Как отметил впоследствии цюрихский адвокат Карл Экштайн, подавляющая часть статей, освещающих подробности авиакатастрофы, выдала полный набор клише, направленных против России: российский пилот плохо понимал по-английски и не отреагировал на инструкции диспетчерского центра. Российские самолеты — транспорт ненадежный. Они не оснащены системами безопасности и плохо обслуживаются. Из-за недостатка финансирования пилоты не проверяют перед вылетом состояние двигателя и бортовых систем. Профессиональный уровень самих пилотов также не внушает доверия. Получая низкую зарплату, они вынуждены подрабатывать таксистами, в результате чего приходят на работу уставшими и зачастую нетрезвыми. Что касается авиакомпании Башкирские авиалинии, то она была создана для удовлетворения нужд русской мафии.

В действительности все было в точности наоборот: российский пилот высокого класса великолепно говорил по-английски, самолет прошел тщательную проверку и был в отличном рабочем состоянии, а расследование показало, что столкновение произошло из-за целого ряда нарушений в работе воздушного контроля швейцарской компании Skyguide: так, в эту ночь в башне наблюдения находился только один диспетчер, а система STCA (автоматическая система безопасности и оповещения) была отключена для технического обслуживания. «Однако в адрес России прозвучал полный набор традиционных обвинений от халатности и пьянства до мафиозного произвола», — отмечает адвокат[27].

5 июля стало известно содержимое черных ящиков, и последние сомнения рассеялись. Тогда авиакомпания обрушила весь свой гнев на диспетчера. Пытаясь снять с себя вину за дезинформацию, пресса потребовала от швейцарского и немецкого правительств восстановить точные обстоятельства случившегося. Однако два года спустя, в 2004 году, произошла новая трагедия: мужчина, потерявший в катастрофе жену и двоих детей, явился ночью к тому самому «небесному стрелочнику» и убил его ударом ножа. На этот раз пресса поостереглась поднимать шумиху. Теперь, более десяти лет спустя после этих драматических событий, принято считать, что и убийца, и убитый стали жертвами плохой организации безопасности авиаперевозок и трагического стечения обстоятельств. Вследствие всех этих событий порядок проведения судебной экспертизы был изменен с целью избежать разночтения между данными, полученными в диспетчерской вышке, и теми, что зафиксированы бортовой аппаратурой.

Но вернемся в 2002 год: в течение двух дней, последовавших за авиакатастрофой, когда горе родных не знало границ, а неослабное внимание всего мира было приковано к сообщениям массмедиа, большинство СМИ безо всяких на то оснований, опираясь лишь на утверждения швейцарских служб воздушного контроля и на бытующие предрассудки, свалили всю вину на русских, не преминув облить их грязью. Причем они завалили зрителей и читателей беззастенчиво перевранными фактами: это были сотни экстренных сообщений, статей, комментариев — и все против России.

Судебный процесс со всеми его отсрочками и переносами растянулся на несколько лет, и даже теперь, двенадцать лет спустя, когда все уже забыли о случившемся, судопроизводство еще не завершилось — но правда начинает мало-помалу вырисовываться. Много понадобилось времени, чтобы швейцарская компания Skyguide соблаговолила, сквозь зубы, извиниться и восстановить доброе имя российских пилотов…[28]

Единственный положительный результат трагических событий состоит в том, что швейцарское правительство ввиду того, что трагедия коснулась ни в чем не повинных людей, и в том числе детей, пошла на сближение с властями Башкортостана и с российскими федеральными органами. Официальные швейцарские круги, всегда относившиеся к России с подозрением и верившие во все касающиеся России предрассудки, все же позволили себя убедить, что в некоторых областях с Россией можно поддерживать деловые отношения. Так, в 2005 году начался регулярный обмен визитами на уровне правительств и экономических структур. К 2008 году, когда в российско-грузинском конфликте обе стороны выбрали Швейцарию своим дипломатическим представителем, отношения окрепли. А в 2014-м, будучи президентом Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе, Швейцария выступила в роли посредника в украинском кризисе.

Но благие намерения оказались недолговечными и развеялись как дым, едва только обстоятельства изменились. Так, весной 2014 года Федеральный совет принял решение отказаться от традиционного швейцарского нейтралитета и следовать в фарватере европейских санкций. А в сентябре 2014 года, опасаясь недовольства со стороны американцев и европейцев, президент Национального совета Швейцарии Руди Лустенбергер отменил визит в Берн своего российского коллеги, спикера Госдумы Сергея Нарышкина. Более того, известный русский писатель Михаил Шишкин, с 1995 года проживающий в Швейцарии, опубликовал в швейцарских газетах статью-предостережение, озаглавленную «Что Путин, великий мастер лжи, готовит для Европы». Шишкин убеждает, что вскоре мы «вернемся к советским временам тотальной лжи, в которой выросли целые поколения»[29]. Недоверие к России и былые страхи готовы воскреснуть, даже на кончике пера русских писателей.

Резюмируя, скажу, что крушение самолетов над Юберлингеном показало, насколько даже Швейцария, привыкшая гордиться своим нейтралитетом, подвластна европейским настроениям. И грустно сознавать, что нужны трагические события, чтобы заставить людей перешагнуть через стену неприязни к России.

С мая по сентябрь 2004 года в России участились теракты, с каждым разом все более кровавые. 9 мая президент Чеченской Республики Ахмад Кадыров был убит взрывом бомбы во время парада по случаю Дня Победы.

В июне целая серия вооруженных нападений прокатилась по Назрани, столице Ингушетии: 95 жертв. 24 августа: теракты на борту двух самолетов, Ту-154 и Ту-134, упавших один в Тульской области, другой — в Ростовской: 90 трупов. В тот же день — взрыв бомбы на станции «Каширская» московского метро; итог — 12 пострадавших. И наконец, 31 августа взрывное устройство сработало на поясе террористки-смертницы на станции метро «Рижская» опять-таки Московского метрополитена; итог — 10 человек убито и 50 получили ранения. Ответственность за теракты взяли на себя таинственные «Бригады Исламбули», затем один из лидеров чеченских боевиков Шамиль Басаев. В течение пяти лет, последовавших за первыми терактами в 1999 году, разрушившими московские жилые дома, жертвами исламистов в России стали 1005 человек, что составляет треть от общего числа жертв нью-йоркского теракта 11 сентября 2001 года[30].

1 сентября 2004 года, в 9.30 по местному времени, группа из 32 вооруженных боевиков, в числе которых несколько женщин, захватила школу № 1 в Беслане. Большинство террористов прятали лица под маскировочными шлемами, на некоторых был надет пояс со взрывным устройством. В заложники попали работники школы, ученики от 7 до 18 лет, а также их родственники, пришедшие на первосентябрьскую торжественную линейку: в целом более 1300 человек, среди которых большое количество малолетних детей. Пятьдесят человек сумели бежать, воспользовавшись замешательством первых минут.

С самого начала, чтобы парализовать силы правопорядка, захватчики расстреляли около 20 человек. В последующие часы вокруг школы было установлено оцепление, состоявшее из милиции и подразделений спецназа. Избежавшие захвата родственники заложников стали вооружаться кто чем мог, рассчитывая своими силами справиться с террористами.

Тем временем боевики загнали заложников в спортзал и заминировали все школьные постройки. Для поддержания паники они обещали расстреливать по 50 пленных за каждого убитого террориста и по 20 пленных — за каждого раненого. Кроме того, они пригрозили взорвать здание школы при малейшей попытке частей спецназа перейти в наступление. Поначалу правительство пыталось вести переговоры и с этой целью отправило к террористам доктора Леонида Рошаля, в 2002-м уже спасшего многих заложников в театре на Дубровке. Вечером 1 сентября состоялось экстренное заседание Совета Безопасности ООН, в результате которого по отношению к террористам было выдвинуто требование «немедленного и безоговорочного освобождения бесланских заложников».

На следующий день стало очевидно, что переговоры не привели к положительным результатам. Террористы отказались от предложенных им еды и медикаментов и не позволяли даже убрать тела. В спортзале стояла такая жара, что многие заложники, в особенности дети, вынуждены были раздеться. Не в силах терпеть жажду, они пили собственную мочу. Эта подробность шокировала весь мир.

К середине дня в результате переговоров с прибывшим на место событий бывшим президентом Ингушетии Русланом Аушевым террористы согласились выпустить 26 матерей с грудными детьми. В 15.30 в оккупированном здании школы прогремели два взрыва. Позже стало известно, что террористы привели в действие взрывные устройства, чтобы помешать спецназу проникнуть в здание.

Утром 3 сентября захватчики позволили медицинским службам забрать тела двадцати одного убитого заложника, потому что из-за жары и влажности трупы начали разлагаться. Группа спасателей, сформированная из МЧС и спецназа, начала пробираться к школе, но в 13.04 террористы снова открыли огонь и спровоцировали два мощных взрыва. В них погибли два спасателя МЧС. Около 30 заложников попытались бежать через брешь, образовавшуюся во время взрывов, но оказались под перекрестным огнем правительственных войск и террористов.

Перестрелка, новые взрывы — но теперь трудно установить реальную цепь событий. По некоторым свидетельствам, одна из бомб взорвалась случайно, когда к зданию школы с целью забрать трупы подъехал грузовик со спасателями МЧС и террористы открыли по нему шквальный огонь, приведший в действие взрывное устройство. Другая версия — что в ходе перестрелки террористки-смертницы взорвали на себе пояса со взрывчаткой. Местное население предполагает третий вариант: снайпер спецназа попал в террориста, сидевшего на детонаторе.

Так или иначе, взрыв послужил сигналом для стихийного штурма здания школы подразделениями спецназа, регулярной армии и МВД, к которым присоединились самостоятельно вооружившиеся местные жители.

Террористы привели в действие два мощных взрывных устройства, в результате чего к 3 часам пополудни здание спортзала почти полностью было разрушено. Бой, однако, продолжался до 23 часов, когда постройка, в которой укрылись остатки террористов, рухнула под ударами гранатометов.

Число жертв теракта кажется невероятным: 331 человек, в числе которых преподаватели, школьники, их родственники, 11 бойцов спецназа и МЧС, 8 милиционеров, 31 террорист (из тридцати двух) и по меньшей мере один из тех гражданских, что приняли участие в штурме. 17 сентября ответственность за теракт взял на себя Шамиль Басаев, что свидетельствует о причастности к событиям чеченских исламистов[31].

Вот так развивались эти кошмарные события. В течение первых двух дней, как и во время террористических атак 11 сентября в Нью-Йорке, весь мир с замиранием сердца следил за судьбой заложников, и СМИ вели себя вполне объективно. Но едва школу отбили, едва подсохла пролитая кровь, как западная пресса снова ополчилась — но не на кровожадных исламистов, что было бы вполне естественно, а на заложников и их освободителей. Вот ведь парадокс! Под ее стрелы попали российские государственные структуры и силы охраны правопорядка, которых они заподозрили в таких грехах, как манипуляция, устрашение, сокрытие информации, и даже обвинили в том, что они сами устроили резню в Беслане.

Антирусская кампания началась 6 сентября. Радио «Свобода» заявило:

Один западный журналист обратился к молодому и, по всей видимости, сильно травмированному жителю Беслана с вопросом, что тот чувствует. Вот что ответил молодой человек:

Вслед за ним журналист подхватывает:

Несколькими абзацами ниже мы читаем продолжение репортажа, в котором приводятся слова Павла Фельгенгауэра, непременного независимого эксперта, «военного аналитика», оппозиционера и члена Jamestown Foundation[32]. Тот удивительным образом повторяет слово в слово то, что произнес молодой осетин:

Далее — в том же ключе:

В тот же день журналистка Анна Политковская, известная своей антиправительственной позицией и поддержкой непокорных чеченцев, прокомментировала в английской «Гардиан»: «Раболепная российская пресса сильно преувеличила ужасы Беслана». Она рассказала, как по дороге в Осетию, в самолете, летящем в Ростов, ее пытались отравить секретные службы. Потом как русские массмедиа скрывали посредничество бывшего ингушского президента Руслана Аушева, пытавшегося уговорить террористов отпустить заложников. Она описала отчаянье семей, которых держали в полном неведении относительно участи их попавших в плен родных:

Далее в статье идет критика российских средств массовой информации, «рабски послушных» власти. Статья заканчивается следующим образом:

Эти две статьи — лишь отголоски тысячи других, появившихся в американской и европейской прессе в дни, последовавшие за кровавыми событиями, и все они обвиняют российское правительство. Как отмечает Андрей Цыганков в своем исследовании внешней политики Вашингтона и антирусской линии в этой политике, «самая яростная волна обвинений против России и ее правительства, похоже, была порождена событиями в Беслане и не могла не отразиться на официальной позиции Штатов. Американские СМИ, точно сговорившись, выдали шквал статей, требовавших от Кремля переговоров с „умеренными“ и „выделения чеченцам собственной территории[35], а от американских властей — более жесткой политики по отношению к России“».

30 сентября 2004 года PNAC (Project for a New American Century), неправительственная политическая организация «Новый американский век», написала «Открытое письмо, обращенное к главам государств, к правительству Евросоюза и к высшим руководящим органам НАТО» [36], которое подписали 115 известных американских и европейских политиков и интеллектуальных лидеров. Письмо было опубликовано в западной прессе. Его авторы обвиняют Кремль в том, что он использовал Беслан «для наступления на российскую демократию и для принятия новых мер с целью восстановления в России авторитарного режима». Получив поддержку со стороны русских радикальных западников и в полном соответствии с ожиданиями чеченских террористов, антирусское лобби использовало события в Беслане, чтобы выступить против Путина как деспота, отказывающегося от переговоров и жаждущего сломить политическое равновесие в стране. Мало кто из обозревателей сумел пробиться сквозь хор обвинений доминирующих СМИ и заставить услышать свои возражения по поводу интерпретации событий в Беслане. Список бранных статей в адрес российского правительства настолько велик, что невозможно назвать и процитировать все. Андрей Цыганков в своей книге упоминает некоторых авторов, среди которых Роберт Колсон, Ричард Пайпс, Питер Бейкер, Сьюзен Б. Глассер, Майкл Макфол, Хасан Баев, Марк и Збигнев Бжезинский, Ричард Холбрук… Что касается органов печати и вещания, давших трибуну этим голосам, то их список впечатляет не меньше; это: Радио «Свобода», «Вашингтон пост», «Бостон глоуб», «Интернешнл геральд трибьюн», «Лос-Анджелес таймс».

В Европе статьи той же тональности наперебой публиковали государственные печатные органы, подверженные американскому влиянию и в высшей степени враждебные России, такие как «Либерасьон», «Франкфуртер альгемайне цайтунг», «Файнэншл таймс Дойчланд», «Нойе Цюрихер цайтунг» и, конечно же, «Ди Вельт». Названия статей и выступлений говорят сами за себя: «Война с террористами или война с журналистами?» спрашивает Роберт Колсон на Радио «Свобода» 7 сентября 2004 года. В тот же день Ахмед Закаев публикует в «Гардиан» статью под красноречивым заголовком: «Наши убитые и раненые дети. Жестокость в Беслане: в духе российского террора в Чечне». А бывший советник президента Картера Збигнев Бжезинский в своей колонке в «Уолл-стрит джорнал» от 20 сентября 2004 года даже сравнил Путина с Муссолини[37].

Содержание и перечень подписей под Открытым письмом в Евросоюз и в НАТО также свидетельствуют о том, как ловко бесланская трагедия была использована в западных СМИ ненавистниками России — в то время как семьи погибших еще не перестали оплакивать своих родных. Организация антирусской кампании была поручена бывшему президенту Чехословакии Вацлаву Гавелу, сохранившему свои радикальные антирусские воззрения даже после падения советского режима. 115 человек, подписавших письмо, проявили себя гораздо более тонкими и осторожными дипломатами, чем представители прессы, — ведь с европейцами надо действовать аккуратно. Тон письма, начинающегося с выражения соболезнования семьям погибших, поначалу кажется нейтральным и деловым. Но это лишь уловка, чтобы удобней было напасть на российские власти. В третьем абзаце мы читаем:

Теперь, десять лет спустя, надо признать, что Россия, несмотря на все обвинения и прогнозы, не превратилась в диктатуру. И странным образом в этом письме нет ни малейшего упоминания о мерах по ограничению свобод, принятых после терактов 11 сентября 2001 года самими Соединенными Штатами. Эти меры обрели форму так называемого «Патриотического акта» и ничуть не меньше ущемили свободы граждан, чем меры российского правительства против исламистских террористов. А что уж говорить о тюрьме Гуантанамо, про которую в то время еще никто и не слышал? Или о регулярном прослушивании частных разговоров службами АНБ (Агентства национальной безопасности США), о котором стало известно через несколько лет благодаря Джулиану Ассанджу и Эдварду Сноудену?

Кроме того, все эти деятели интеллектуальных сфер и приглашенные эксперты не только разразились в мировой прессе яростной критикой «отклонений» России в сторону авторитаризма, но еще и стали требовать, чтобы она вступила с террористами в переговоры и предоставила их якобы «умеренному» вождю Аслану Масхадову и его помощнику Ильясу Ахмадову независимую территорию на Кавказе. Они даже не вспомнили о той помощи, которую Россия оказала Джорджу Бушу на следующий день после событий 11 сентября, ни о том, что именно русские поделились важной информацией: чеченские исламисты используют те же каналы, что Аль-Каида и магрибские исламисты, и именно они воевали в Боснии, Алжире, а затем в Афганистане, чтобы потом обосноваться в Ираке, Йемене, Ливии и, наконец, в Сирии, где в январе 2011 года готовились арабские выступления. А как бы они возмутились, если бы три недели спустя после взрыва нью-йоркских башен-близнецов, когда страна оплакивала жертв Аль-Каиды, русские эксперты выступили бы в американской прессе и посоветовали бы Вашингтону провести переговоры с бен Ладеном и позволить ему делать все что заблагорассудится на территории Афганистана!

Половина из ста пятнадцати, подписавших Открытое письмо, — это эксперты и бывшие дипломаты из окружения сенатора-консерватора от республиканцев Джона Маккейна, а также бывшего главы ЦРУ, демократа и неоконсерватора Джеймса Вулси. Все они глубоко убеждены в «исключительности» и высоком предназначении Соединенных Штатов, призванных управлять миром и охранять демократию. Вторая половина — деятели интеллектуальной сферы, эксперты и бывшие крупные государственные чиновники как правого, так и левого толка, в основном из стран Северной и Восточной Европы: их объединяла ненависть к России, якобы скатывающейся к диктатуре и пытающейся восстановить свои имперские границы. Среди «подписантов» было пять французов: Паскаль Брюкнер, Андре Глюксманн, Питер Хасснер, Бернар Кушнер и Жак Рюпник.

Чуждые слепой ненависти, от них отмежевались «умеренные» политические комментаторы, близкие к консерваторам, такие как Анатоль Ливен из Фонда Карнеги и Гордон Хан из Гуверского института. Но их довольно быстро заставили замолчать. В «Нью-Йорк Таймс» также прозвучало несколько робких голосов, призывавших к сдержанности по отношению к России[39].

Что же на самом деле произошло в Беслане и можно ли подозревать российское правительство в том, что оно манипулировало террористами, дабы спровоцировать кровопролитие, нужное для оправдания ужесточения диктатуры — версия, явственно проступающая в статьях западной прессы. Некоторые даже писали о «Путинском заговоре» во время московских терактов 1999 года. Как же найти правду в этом дремучем лесу пропаганды и лжи? Теперь, десять лет спустя, когда факты много раз изучены и проанализированы, мне представляется, что самое объективное описание, весьма далекое от того, чтобы его можно было заподозрить в симпатии к российским властям, это доклад, написанный в ноябре 2004 года Хенри Плейтер-Зиберком для Центра исследования конфликтов при военной академии Великобритании[40].

Автор подробно рассказывает и анализирует то, что произошло: последовательность событий, количество убитых и раненых заложников, количество и происхождение террористов, их вооружение, реакция российских сил правопорядка, федеральных и местных властей и т. д. Вот заключения, к которым он приходит:

Далее Плейтер-Зиберк опровергает доводы антиправительственных организаций и борцов за права человека (например, вдовы академика Сахарова Елены Боннэр), которые призывали к переговорам с террористами по «ключевым вопросам» и к «справедливому суду» над ними в том случае, если заложники будут освобождены, а захватчики сдадутся. Автор доклада критически отнесся также к утверждениям Анны Политковской, что Аслан Масхадов мог бы убедить бандитов отпустить детей[41]. Для него здесь нет двух мнений:

Свой анализ Плейтер-Зиберк заканчивает следующим образом:

После событий в Беслане Путин, в сущности, оказался в том же положении, что и Джордж Буш после 11 сентября — с той разницей, что положение Буша было все же более удобным, поскольку он мог опираться на СМИ, целиком преданные его политике. По этой причине он легко затеял войну на чужой территории — в Афганистане, — ужесточил меры по слежению за гражданами и без колебаний прибег к внесудебным арестам[42].

Однако что поражает больше всего и на этот раз, это позиция западных СМИ, которые мгновенно ополчились против России, как и при крушении самолетов над Юберлингеном. Их первым рефлексом было во всем обвинить российское правительство. По прошествии времени такая политика СМИ представляется особенно шокирующей и возмутительной, но с их стороны так ни разу и не прозвучало ни одного критического замечания в собственный адрес. Они ни разу не выразили сочувствия жертвам этого теракта, приберегая добрые слова для восставших чеченцев, к которым так несправедлива Москва, которая на самом деле и виновата в захвате заложников.

И это при том, что бесчинства, творимые чеченскими исламистами (отрубленные головы, выпущенные кишки), абсолютно те же, что и расправы боевиков ИГИЛ, заставившие осенью 2014-го ужаснуться весь западный мир… В придачу западные СМИ ни слова не сказали о том, в каких трудных условиях приходилось работать службам спасения: школа находилась в центре города, в густонаселенном районе, где у каждой семьи кто-нибудь оказался в заложниках, и нет ничего удивительного, что местные жители сами взялись за оружие.

Как и в дни теракта в театре «Норд-Ост», западные СМИ поддались антироссийским настроениям и отдали симпатии чеченским «умеренным» исламистам. Вот только они недооценили решимость вооруженных до зубов террористов, которые заминировали стены и крышу школы и склонны были скорее привести в действие взрывные устройства, чем идти на переговоры и уступки (как это было опять-таки в «Норд-Осте»). И наконец, большинство западных СМИ вообще не заметили либо упомянули вскользь, что хотя в штурме погибло 350 человек, все же 800 детей удалось спасти — детей, которые три дня оставались без еды и питья и находились в крайне тяжелом физическом состоянии.

Сегодня, одиннадцать лет спустя после этих событий и сразу после расстрела редакции «Шарли Эбдо», можно только в онемении развести руками, вспомнив Открытое письмо за 115 подписями и позицию западных журналистов. В поддержку 17 французских жертв терроризма развернулась беспрецедентная кампания солидарности — и ни один голос не прозвучал на Западе, чтобы оплакать 350 взрослых и детей, погибших от рук исламистов-террористов в Беслане.

А как отреагировала бы западная пресса, если бы после «Шарли Эбдо» парижские корреспонденты телекомпаний «Раша тудей» и «Аль-Джазира» потребовали от Франсуа Олланда, чтобы он вступил с убийцами в переговоры и предоставил французским исламистам право свободно перемещаться по Франции? Или если бы зарубежная пресса возложили ответственность за расстрел редакции на президента Французской республики, — как это было сделано в 2004 году по отношению к Путину? Да это был бы скандал!

А как бы себя повела американская пресса, если бы назавтра после 11 сентября все зарубежные СМИ потребовали от Буша, чтобы он предоставил бен Ладену политическое убежище? Или если бы его назвали сообщником террористов по той лишь причине, что в 1993 году он применил к авторам первого теракта против башен-близнецов слишком суровые меры?[43] Меж тем именно так поступили западные журналисты и русские прозападники на следующий день после событий в Беслане.

Зато ни один журналист, ни один западный эксперт ни разу не написал по поводу подавления чеченских исламистов, что оно производилось по западной (или британской) полицейской модели, применяемой против борцов за независимость Ольстера, Страны Басков или Корсики. Репрессивные действия англичан против местного населения в Белфасте, растянувшиеся на десятки лет, абсолютно совпадают с тем, что Россия делала в Грозном. Но разве французская, испанская или английская пресса сказали хоть слово против или потребовали, чтобы английское правительство уступило требованиям экстремистов и предоставило Северной Ирландии независимость? Три перечисленные ситуации очень близки к ситуации в Чечне, при этом агрессия баскских, североирландских и корсиканских экстремистов ни в какое сравнение не идет с кровожадностью выходцев из кавказского эмирата. Более того, что-то никто не слышал, чтобы 115 «подписантов» Открытого письма, выдвинувших Путину ультиматум, выступили против западных лидеров и пожурили их за дурное обращение с баскскими, корсиканскими или северо-ирландскими сепаратистами.

И последнее: после теракта в «Шарли Эбдо» в прокуратуру Парижа было подано 54 иска со стороны правительства и юридических органов в связи с «апологией терроризма» комиком Дьёдонне[44] и другими лицами. Можно себе представить, какой поднялся бы крик, если бы после трагедии в Беслане российское правительство подало иск против Анны Политковской и авторов Открытого письма за апологию чеченско-исламистского терроризма! Да на первых полосах благомыслящих органов печати разразилась бы целая кампания «против вопиющих ущемлений свободы со стороны кагэбистского режима Путина».

Она началась 7 августа 2008 года, в 23.40 на границе между Южной Осетией и Грузией. Большинство глав государств находились в это время в Пекине на открытии Олимпийских игр, и весь мир, изнемогая от жары, приник к экранам телевизоров в ожидании грандиозного зрелища. Поэтому никто не обратил внимания на то, что произошло.

А произошло вот что: продолжавшиеся несколько дней пограничные стычки между силами южноосетинских сепаратистов, сформированных при участии России и ею поддерживаемых (с одной стороны), и грузинскими регулярными войсками (с другой) переросли в открытый вооруженный конфликт. В ночь с 7 на 8 августа грузинские войска начали штурм столицы Южной Осетии Цхинвала; в результате погибло 18 военных ССПМ (смешанных сил по поддержанию мира, в числе которых было много русских), а также более 160 южноосетинских военных. Таковы официальные данные, представленные Россией в конце 2008 года.

В 2004 году президентом Грузии стал прозападнически настроенный лидер Михаил Саакашвили, который постарался вернуть области, стремящиеся к независимости, в состав Грузии. Южная Осетия стала таким образом предметом конфликта, хотя с 1992 года обладала независимостью de facto и сепаратистов на ее территории было большинство, о чем свидетельствуют результаты двух референдумов: 1992 и 2006 годов. Кроме того, жители Южной Осетии желали утвердить свою независимость de jure. Российская Федерация, в силу международного соглашения игравшая в этом конфликте роль посредника-миротворца и базировавшая на южноосетинской территории свои военные подразделения, не предпринимала никаких шагов для разрешения конфликта в пользу той или иной стороны противостояния.

Так, в атмосфере растущего напряжения, 7 августа, в 23.10 правительство Грузии информировало генерала, командующего российскими войсками, о том, что намерено силой восстановить «конституционный порядок». В 23.40 двое русских солдат ССПМ были убиты разорвавшейся гранатой. От начавшегося массивного артобстрела загорелись и обрушились здания, занимаемые в Цхинвале русскими. Российские миротворческие силы, несмотря на отсутствие танков, сумели, тем не менее, противостоять наступавшим, и грузины взяли лишь две трети города. В 23.56 министерство обороны Грузии объявило о начале штурма.

Русские были информированы о готовящемся грузинской стороной штурме приблизительно с 21 часа. Президент Медведев узнал об этом в 22.43 и отдал распоряжение Григорию Карасину, помощнику министра иностранных дел, связаться с Саакашвили. Но Карасину удалось дозвониться только до американского дипломата Дэна Фрида, заверившего его, что американцы пытаются овладеть ситуацией. Тем не менее, начиная с 02.06 усилия по сохранению мира становятся бессмысленны. Через Рокский тоннель, не контролируемый Грузией, в Южную Осетию были направлены подкрепления численностью от 5,5 до 10 тысяч человек, дислоцированные в Северо-Кавказском военном округе[45].

Практически немедленно враждующие стороны вступили в спор: кто первым начал боевые действия. Подключилась пропаганда. Русские заявили, что от обстрела и бомбардировок погибло полторы тысячи человек гражданского населения. Грузины в ответ стали обвинять русских в том, что использование Рокского тоннеля — заранее спланированная акция. И вот уже обе стороны принялись винить друг друга в военных преступлениях и в преступлениях против человечества.

В течение четырех последующих дней российские войска активно продвигаются на новые рубежи и обстреливают несколько грузинских городов. Медведев объявляет, что цель достигнута и что российские подразделения останутся на позициях, установленных соглашением 1992 года. Это соглашение когда-то положило конец войне Грузии против национальных меньшинств, в ходе которой погибло 3 тысячи человек.

16 августа подписано перемирие, военные действия приостановлены, хотя остаются нерешенными судьбы Южной Осетии и Абхазии. 26 августа Российская Федерация официально признает независимость этих двух государств и обязуется «обеспечивать их безопасность».

Через некоторое время была создана независимая международная комиссия для изучения подробностей вооруженного конфликта в Грузии. Инициатором был Евросоюз, а возглавляла комиссию швейцарка Хайди Тальявини, дипломат и представитель Генерального секретаря ООН по Грузии и Абхазии. Помогал ей Уве Шрамм, бывший посол Германии в Грузии. Из отчета, опубликованного 30 сентября 2009 года, явственно следует, что войну развязала Грузия с целью захватить территорию Южной Осетии[46].

Но в августе 2008 года этого отчета еще не существовало и никто толком не знал, какая из сторон первой открыла огонь. Однако, уже начиная с 8 августа пресса набрасывается на Россию, как она это делала после столкновения самолетов над Юберлингеном и в дни теракта в Беслане. После «революции роз» в 2002 году и прихода к власти Саакашвили в 2004 году в стране сформировался прозападный режим. Новый президент когда-то учился в Соединенных Штатах, в Колумбийском университете и университете Джорджа Вашингтона, где завязал прочные связи с правыми консерваторами и сторонниками теории американского превосходства. Он телегеничен, говорит по-английски и по-французски и связан тесными узами с президентами США и Франции — Бушем и Саркози.

Едва заступив на пост президента, Саакашвили заявил о своем намерении примкнуть к Евросоюзу и НАТО. В 2004-м он послал большую партию солдат, прошедших боевую подготовку в США, воевать против Саддама Хусейна. Грузинская армия тренировалась и выполняла некоторые задания вместе с американскими солдатами, и так продолжалось вплоть до лета 2008-го. Все годы своего правления Саакашвили регулярно выступал в западных СМИ, чтобы заработать себе репутацию истинного демократа. Затем, презрев обычные средства коммуникации, он нанял американское пиар-агентство «Аспект-Консалтинг», работавшее также с компаниями Exxon Mobil, Kellogg’s и Procter&Gamble. Агентство представляло грузинского президента как защитника европейских идеалов и «провозвестника демократии», при этом усилия двух российских пиар-агентств, уполномоченных Кремлем, были обречены на поражение. Это мнение авторов исследований о медийном покрытии грузинского конфликта[47].

Итак, все американские, а также многие европейские средства массовой информации безоговорочно обвинили российское руководство в том, что это оно развязало конфликт. «Россия напала на Грузию, пока Запад смотрел телевизор» — так 8 августа заявила в онлайн-журнале «Слейт» радикально настроенная журналистка Анна Аппельбаум, обозреватель газеты «Вашингтон пост»[48]. Ее клич подхватили другие. 11 августа представитель неоконсерваторов Уильям Кристоль поднял тревогу на страницах «Нью-Йорк таймс», а вслед за ним уже весь хор журналистов принялся кричать о «русском нашествии».

Пресса не гнушалась и оскорбительными историческими сравнениями. Так, Збигнев Бжезинский отмечал, что «нападение России на Грузию сродни захвату Финляндии» в 1941-м («Хаффингтон пост»). В других периодических изданиях, включая норвежские («Афтонбладет»), начало войны сравнивали с вводом советских войск в Чехословакию в 1968 году. Третьи вспоминали Судетский кризис 1938 года[49]. Чтобы заклеймить Путина и российскую интервенцию в Грузии, в ход пошло все позорное прошлое планеты от Гитлера до Сталина — и все это, заметим, вопреки очевидным фактам.

Тон, который взяла Европа, чуть менее агрессивен. Журналист «Фигаро», автор книги о «русском реванше» Лора Мандевиль, крайне враждебно настроенная к Путину, считает, что Россия стремится наказать своих бывших субъектов за их стремление сблизиться с Западом. «Монд», со своей стороны, пишет о желании России вернуть энергетические, политические и геостратегические позиции на Южном Кавказе, где пролегают нефте- и газопроводы и перекрещиваются оси Вашингтон — Анкара — Тбилиси и Москва — Ереван — Тегеран. В передовице от 27 августа «Монд» пишет: «Сегодня российский реваншистский национализм питается нефтью и газом, ставя одну единственную цель: возродить распавшуюся империю»[50]. Процитированное мной выше исследование ссылается также на «Хандельсблатт», «Нойе Цюрихер цайтунг» и австрийскую «Штандарт», которые единогласно примкнули к политике большинства и обвинили Россию в территориальной агрессии.

Тем не менее, по мере того как начала проступать изрядно запутанная правда и виновность Грузии мало-помалу стала очевидной, тональность европейских газет тоже начала меняться. К тому же Грузия находилась близко к европейской сцене, в результате чего западная пресса подробно комментировала как растущую коррумпированность, так и авторитарность нового грузинского режима. Военные действия прекратились довольно скоро, и если Россию обвиняли в том, что она, преследуя отступающую грузинскую армию, слишком далеко зашла на грузинскую территорию, то все же оценили, что она, подписав перемирие, немедленно увела свои войска на осетинскую границу. В целом скоротечность войны (пять дней) и осторожность военных действий с российской стороны отчасти смягчили критику.

Разумеется, совсем она не стихла. Споры растянулись на несколько месяцев, все с нетерпением ждали заключения «Комиссии по установлению истины», возглавляемой Хайди Тальявини. Весной 2009 года журнал «Шпигель» опубликовал несколько страниц этого отчета, которые произвели сенсацию. Полная версия отчета вышла в сентябре, недвусмысленно доказав, что первой в наступление все же перешла Грузия.

Однако, как это часто бывает, кроме объективных фактов отчет содержал политические суждения составителей. Некоторые из этих составителей, например, бывший «зеленый» министр иностранных дел Германии Йошка Фишер, были весьма критично настроены по отношению к России и осуждали ее за пусть недолговременное, но все же вторжение на территорию Грузии. Это позволило СМИ, ругавшим Россию в предыдущее лето, быстро перестроиться и обратить свою критику на обе враждующие стороны. Так, «Уолл-стрит джорнал» заявила: «Отчет о войне в Грузии установил обоюдную виновность как Москвы, так и Тбилиси»[51]. Газета «Экономист» также недружелюбна к Москве, хотя не столь прямолинейна: «Русско-грузинская война: кто виноват?». А «Нью-Йорк таймс» написала следующее: «Грузия опровергает данные отчета, согласно которым она открыла огонь первой»[52].

Мы видим, что СМИ, несправедливо обвинявшие Россию в том, что она открыла военные действия с целью захвата Грузии, подобно тому, как это сделал Гитлер в Судетах или Сталин в Финляндии, не изменили стратегии, даже когда отчет Комиссии Тальявини доказал обратное. Кроме того, можно проследить, как под влиянием политических приоритетов переписывается история. Так, например, 30 сентября 2014 года Совет Европы внес поправки в отчет о работе демократических институтов Грузии, изменив его в пользу Саакашвили, которому нынешние власти Грузии вменяют в вину как раз злоупотребление служебным положением. Вкупе с ним иск предъявлен экс-министру обороны, которого Саакашвили успел освободить из-под следствия накануне своей отставки. Это оказалось возможным благодаря поддержке либерально-консервативного большинства в Парламентской ассамблее Совета Европы в Страсбурге. К отчету было добавлено чисто политическое приложение под видом обыкновенного обновления текста документа, при этом факты не проверялись по существу[53].

Совершенно очевидно, что записанная история постоянно меняется и что поправки и дополнения к отчетам, составленным международными комиссиями, должны восприниматься с осторожностью, потому что внесены они с целью изменить и ключевую линию, и выводы. Но пределом журналистского злопыхательства, является, пожалуй, статья корреспондентки «Либерасьон» в Москве. В выпуске газеты за 18 декабря 2014 года мы читаем:

Что это? Умышленная дезинформация? Незнание фактов? Или уже укоренившийся рефлекс: словно бы невзначай представлять события иначе, чем они произошли в действительности, и иначе, чем это было официально подтверждено? Во имя защиты демократических свобод ведущие западные СМИ подчас так искажают реальность, что только диву даешься. Искажения делаются в пользу объекта в том случае, если объект расценивается как друг Запада и демократии. Если же объект расценивается как враг свобод и как «реваншист», жаждущий возродить советскую империю, факты трактуются в противоположную сторону.

В связи с этим необходимо отметить, что хотя большинство СМИ отказались признавать свои заблуждения относительно вооруженного конфликта в августе 2008 года, некоторые все же это сделали, что свидетельствует в их пользу. В передаче от 28 октября 2008 года «Би-би-си» внесла поправки в свою версию событий, подвергнув критике то, как представила их грузинская сторона[55]. «Нью-Йорк таймс» также, спустя неделю, изменила свою позицию, не преминув особо подчеркнуть, что «обе стороны достойны осуждения». Впрочем, как справедливо заметил историк Пол Сандерс, эти отдельные извинения «не изменили представления о России как об агрессоре. Все профессиональные журналисты хорошо знают, что любой контакт начинается с первого впечатления, которое в конечном счете побеждает. Когда образ, созданный массмедиа, утвердится, никакие опровержения уже не изменят того, что отложилось в мозгу и структурировалось в коллективное мнение. Когнитивные фильтры закроются раз и навсегда»[56].

Критика в адрес России достигла наивысшей точки незадолго до зимних Олимпийских игр в Сочи (февраль 2014 год). Это тем более странно, что речь шла о спортивных, мирных мероприятиях, что пятидневная война с Грузией осталась далеко позади (пять лет прошло) и что демонстрации на Майдане еще не превратились в море крови. Крым и Донецк пребывали в мире и подчинялись Украине. Так что в феврале 2014-го не за что было особо ругать Россию — разве что за то, что она собиралась потратить 15 миллиардов долларов на поднятие забуксовавшей украинской экономики и уже потратила астрономические суммы на подготовку Олимпийских игр.

Такая щедрость Западу не понравилась. В течение десяти дней, предшествовавших церемонии открытия, почти все радиостанции, телеканалы и газеты наперебой транслировали репортажи и интервью, выставлявшие Россию и Олимпийские игры с неблаговидной точки зрения. Микрофон давали то сочинскому жителю, не успевшему переехать, то снятому с должности ответственному за горнолыжный подъемник, то мэру города, желавшему привлечь к себе внимание, то «Пусси Райт», дразнившим полицию, чтобы попасть в объективы западных журналистов, то русскому гомосексуалисту, которого безуспешно пытались заставить хоть в чем-нибудь обвинить Путина. Политические оппозиционеры рассказывали о растрате общественных денег и о коррупции; экологи жаловались на неправильное отведение сточных вод; историк вспоминал о сражении, прошедшем когда-то на теперешней лыжной трассе. В общем, постарались ничего не забыть.

В соцсетях также появлялись недовольные отзывы: например, в отеле, где расселили журналистов, не работал кран с горячей водой. А американский сайт mashable.com даже опубликовал «12 сочинских фото, которые русские предпочли бы не показывать». На одной из них — два унитаза в дамском туалете, поставленные рядом без всяких, перегородок. И все это подавалось как сенсации мирового масштаба!

Помимо этих забавных деталей, шквал антирусских публикаций был направлен в два основных русла: западные СМИ всерьез взялись за растраты и коррупцию, связанные с огромными суммами, выделенными на организацию игр, тогда так американцы, в частности Channnel 4, решили осветить «репрессии» против гомосексуалистов, потому что в 2013 году Дума приняла закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма для несовершеннолетних.

Независимые обозреватели меж тем отмечали, что этот закон вполне соответствует уголовному кодексу, принятому во Франции, равно как и аналогичным законам в США. Более того, они напомнили, что некоторые штаты, в частности Аризона, ужесточили законодательство по отношению к гомосексуалистам, и, исходя из этой логики, надо было бы бойкотировать зимние Олимпийские игры в Солт-Лейк-Сити — столице штата Юта, запрещающего гомосексуальные отношения в силу преобладания в штате мормонов. Даже Николай Алексеев, глава российской ассоциации ЛГБТ (лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров), возмутился западной медийной кампанией и призывам бойкотировать Олимпийские игры, поскольку это могло бы лишить миллионы российских граждан потрясающего зрелища.

Волна недоброжелательства превратилась в девятый вал, когда началась церемония открытия — между прочим, прекрасно организованная и невероятно красивая. Но тем, кто был не знаком с русской историей и с русской культурой, шоу не понравилось. Политические комментаторы со своей стороны много рассуждали о возможности терактов, а синоптики — по поводу перепада температур между горами и побережьем (хотя во время предыдущих зимних игр в канадском Ванкувере их это почему-то нимало не беспокоило!).

К счастью, вопреки мрачным предсказаниям, игры прошли идеально с точки зрения организации и без сучка и задоринки для спортсменов, зрителей и журналистов; последним уже и вовсе не к чему было придраться. Даже поезда приходили минута в минуту! Но никто из критически настроенных обозревателей и не подумал опровергнуть все те гадости, что были написаны в преддверии Олимпийских игр. Подробно останавливаться на этих тысячах злопыхательских статеек и передач было бы довольно скучно, тем более что спорт сказал сам за себя.

Я же процитирую трех хорошо осведомленных комментаторов. Начну со спортивной рубрики австралийской газеты «Сидней морнинг геральд». 8 февраля Эндрью Уэбстер пишет: «…многие обозреватели безо всяких к тому оснований попытались принизить сочинские игры, занявшись охотой на ведьм: это даже превратилось в новый вид зимнего спорта». Дальше он рассказывает историю, как один телевизионщик специально снял на курорте «Роза Хутор» валяющиеся в грязи бревна, чтобы продемонстрировать, как плохо сочинцы подготовились к приему гостей. Каково же было его изумление, когда на следующий день он нашел площадь в безупречном состоянии, а десятки довольных россиян ели на ней мороженое![57]

Отреагировали на антисочинскую кампанию и другие органы печати. Например, московский корреспондент немецкого журнала «Шпигель» Беньямин Биддер написал 11 февраля, что «представители Запада с готовностью зубоскалят по поводу каждой мизерной проблемы, возникающей в Сочи» и что «их злопыхательство превосходит все разумные границы». Далее он рассказывает, как порезали и в таком оскопленном виде запустили в социальные сети интервью мэра Сочи Анатолия Пахомова: из его уст прозвучали слова «в Сочи нет геев», тогда как на самом деле он сказал, что на данный момент в Сочи нет активистов гей-ассоциации, а непосредственно перед интервью он сам побеседовал с хозяином сочинского гей-бара.

Еще корреспондент «Шпигель» рассказывает, что учинил на своей странице в «Твиттере» австрийский журналист Саймон Роснер из газеты «Винер цайтунг». В самый разгар кампании по поводу незаконченного строительства олимпийских объектов в Сочи он сфотографировал разбитую улицу Вены и поместил ее на хештег # SochiProblems. С ним немедленно связался редактор сайта «Си-эн-эн» и спросил разрешения использовать эту фотографию в фотогалерее, иллюстрирующей сочинские недоделки… Затем фотографией заинтересовалась самая крупная американская газета «Ю-эс-эй тудей». В целом перепост фотографии был сделан 350 раз. Немного погодя Роснер признался в «Твиттере», что это был розыгрыш и что на самом деле фотография сделана в Вене — но на этот раз перепост никто делать не стал… По этому поводу Роснер написал, что если бы по Сочи ездили такие же старые автобусы, какие ездили по Ванкуверу во время предыдущих Олимпийских игр, то Россию наверняка бы обвинили в том, что она «хранит реликвии Советского Союза»[58].

Что касается закона, принятого в России против сексуальных меньшинств, Марк Беннетс в газете «Гардиан» поставил все точки над «и»:

Еще примеры: альтернативный сайт GBTimes показал в одном репортаже, как некоторые телеканалы искажают факты. Например, американская «Эн-би-си» отказалась транслировать запись церемонии открытия, упирая на то, что пятое олимпийское кольцо так и не зажглось, а виновный в этом на следующее утро был якобы найден мертвым[60]. Доскональный анализ освещения СМИ Олимпийских игр был опубликован на страницах газеты «Нейшн» и принадлежит Стивену Ф. Коэну[61]. В своем исследовании он сделал синтез статей, комментариев и передач американских массмедиа, посвященных России, что вызвало резкую негативную реакцию антироссийских организаций Вашингтона.

Бывший советник президента Джорджа Буша — старшего, специалист по отношениям с СССР, а затем с Россией в Университете Нью-Йорка, Коэн много писал для «Вашингтон пост» и «Нейшн». Цитирую его:

Далее Коэн перечисляет многочисленные «антипутинские» статьи, появившиеся в американской прессе.

Комментарии излишни.

Почему, едва только речь заходит о России и о Путине, западная пресса отказывается от объективности? Откуда этот условный рефлекс? Почему принципы, которыми испокон веков гордились западные журналисты — стремление узнать, понять, докопаться до истины, сравнить точки зрения, а еще готовность к сопереживанию, уважение к другим, — почему эти этические принципы мгновенно забываются?

Разумеется, не все поступают, как ведущий американского телеканала «Фокс ньюс», который во время пятидневной грузинской войны 2008 года пустил в прямой эфир интервью двух женщин, предвкушая, что те начнут ругать Путина, но женщины заявили, что войну развязал Саакашвили… Ведущий быстренько оборвал интервью и запустил рекламу[63].

Или как ведущий французского канала ТФ1, который в июне 2014 года по случаю празднования семидесятилетия высадки союзных войск в Нормандии решил взять интервью у Путина, но остерегся пускать в эфир его ответы, касающиеся событий в Крыму и работы французских СМИ[64].

Похоже, что для наших органов печати и вещания, для наших исследователей и политиков реальность создается не фактами, а мнением тех, кто о них рассказывает. Или именами тех, о ком говорят.

Мое мнение разделяет Анатоль Ливен, бывший корреспондент «Файненшл таймс» и «Таймс», исследователь Фонда Карнеги «За международный мир» и сотрудник Фонда «Новая Америка». Вот что он пишет о волне русофобии во время второй чеченской войны 1999–2000 годов:

Прошло пятнадцать лет, но лучше не стало. Даже наоборот: с началом украинского кризиса антироссийская кампания в прессе набрала силу. Вот «символ веры» антирусской идеологии: Россия — отсталая, варварская страна, стоящая на низкой ступени развития, претендующая на чужие территории, стремящаяся вернуть себе былое господство и воспринимающая как должное деспотизм власти, который является национальной традицией. Соответственно, русские — существа узколобые, склонные к национальному шовинизму, враждебные всему новому — то бишь реакционеры, а кроме всего неотесанные грубияны и алкоголики; правда, временами у них случаются поэтические и художественные прорывы.

Что касается президента России Путина, то вот его портрет: бывший шпион, выкормыш и ставленник КГБ, антидемократ и антилиберал, оголтелый противник европейских и американских идеалов. Сидя за стенами сумрачного Кремля, он лелеет одну единственную мечту: под шумок вернуть державе 25 миллионов подданных, разбросанных по городам и весям бывших советских владений. Будучи достойным преемником самодержавного и коммунистического стиля правления, этот властитель понимает исключительно язык силы. Он человек прошлого, и его надобно воспринимать именно так.

Посмотрим, что пишет французская «Либерасьон» (и она не единственная) 18 декабря 2014 года, накануне пресс-конференции, которой все очень ждали и на которой Путин должен был ответить на вопросы, касающиеся обвала рубля и цен на нефть.

За несколько недель до этого швейцарская газета «Ле Тан» писала приблизительно то же, разве что в более изощренной форме:

Как объяснить тот факт, что как только дело касается России, здравомыслящие, серьезные и опытные журналисты вдруг отрекаются от независимости суждений и примыкают к дружному хору антироссийских обвинений? Почему они так предвзято относятся к Путину, стоящему во главе страны, гораздо более демократичной, чем Китай, и уж тем более никогда не позволяют себе ничего подобного по отношению к президенту США, китайскому лидеру или главе собственного государства?[70]

Больше всего поражает в позиции западных СМИ, гордящихся своей высоконравственной журналистской этикой и клеймящих «пропаганду» других сторон, практическое отсутствие интервью и опросов, которые являются первоосновой журналистской практики. «Да и так все понятно, — как будто говорят они. — Факты налицо, нашими устами глаголит истина, расходитесь, уважаемые господа, представление закончено».

Как закончено?!

А вопросы? Сколько вопросов следует задать сначала другим, а потом и себе! По поводу Украины 2014 года — уж точно! Кризис еще не кончился, драматические события продолжаются, и невозможно пока установить, кто виноват в том, что произошло. А это значит, что нужно задавать вопросы. События далеко не так ясны, как хотят представить наши службы информации и вещания. Точно так же, как и в ситуации с Грузией, подавляющее большинство голосов обвиняют Россию, даже не взяв на себя труд разобраться в фактах и дать слово специалистам, способным проанализировать разносторонние подходы и точки зрения. А уж точек зрения в этом деле хоть отбавляй.

В декабре 2013 года помощник госсекретаря США по делам Европы Виктория Нуланд озвучила, сколько средств Штаты перевели на Украину: с 1991-го они потратили пять миллиардов долларов, чтобы помочь этой стране построить будущее, «которого она достойна», а также поддержать оппозицию, настроенную против президента Януковича. Кроме того, во время февральских событий 2014 года в Киеве Нуланд сказала по телефону Джеффри Пайетту, послу США на Украине, что «Европа может катиться к… матери» и что Кличко (нынешний мэр Киева) лишний в правительстве, потому что «не сработается с Яценюком (нынешним премьер-министром) на этом уровне»[71]. Западной прессе стоило бы на это отреагировать, как она делает всякий раз, когда Путин чем-нибудь задевает Запад. Но, несмотря на вопиющий характер подобных заявлений, западная пресса предпочла все это пропустить мимо ушей.

На что же были потрачены американские миллиарды? Налогоплательщики имеют право знать, куда идут их деньги. Почему европейская пресса никогда не уточняла, что Виктория Нуланд состоит в браке с Робертом Каганом? А Каган меж тем — один из лидеров неоконсерваторов, ультрасионист, ярый враг России и соучредитель, вместе с Уильямом Кристолом, бывшим советником Джорджа У. Буша, экспертного центра PNAC, иначе говоря, проекта «Новый американский век»[72]. В 2010 году этот PNAC превратился в FPI, аналитический центр «Внешнеполитическая инициатива», который, в свою очередь, убедил американское правительство развязать войны в Афганистане и Ираке, а также написать открытое «Письмо 115» — письмо «атлантистов» против Путина[73].

Европейская пресса и глазом не моргнула, когда американка Нуланд по собственному усмотрению назначила новое правительство Украины, тогда как старое было еще у власти. Но ведь это неприкрытая подготовка путча, разве нет? И почему столица Евросоюза не возмущается, когда ее оскорбляют члены американского правительства, и поднимает крик, если что-нибудь не то скажет Путин? И ни один из перечисленных мной вопросов не был поднят в западной прессе!

Перейдем теперь к мятежу на Майдане в феврале 2014-го и к стрельбе «беркутов» президента Януковича по толпе манифестантов. Результат — 80 убитых, что неслыханно. Дальше — путч, свержение правительства, бегство действующего президента и приход к власти новых политиков. Но чем больше времени отделяет нас от тех событий, тем свободнее о них говорят и тем сомнительнее выглядит изначальная версия.

Так, 6 марта 2014 года министерство иностранных дел Эстонии подтвердило, что глава министерства Урмас Паэт вел тайные телефонные переговоры с Кэтрин Эштон, тогдашней главой внешней политики Евросоюза, в ходе которых он отметил, что снайперы, стрелявшие в манифестантов на Майдане, вполне могли выполнять приказ новых украинских лидеров, а не бывшего президента Януковича[74].

10 октября 2014 года агентство Рейтер опубликовало сообщение, в котором говорится о том, что расследования доказывают серьезные расхождения версий. Так, например, командующий «Беркута», подозреваемый в убийствах, исчез из своей камеры, а свидетель, якобы видевший его с оружием в обеих руках, был уличен во лжи, потому что на самом деле подозреваемый имел только одну руку: вторую он потерял за несколько лет до этого в результате взрыва гранаты…[75]

Эти сведения, очень важные для того, чтобы представить себе реальные события на Украине, не заинтересовали западные СМИ, потому что они не вяжутся с враждебными настроениями в отношении России. Можно ли всерьез рассчитывать на то, что журналисты, финансируемые Институтом «Открытое общество», иначе говоря, в высшей степени русофобствующим Джорджем Соросом, начнут объективное расследование?[76]

А теперь о пожаре и кровавой бойне в Одессе. 2 мая 2014 года сорок пророссийских активистов попытались укрыться в Доме профсоюзов, где сгорели заживо в пожаре, учиненном другой стороной. Как и в предыдущем случае, с течением времени начали выясняться подробности событий и проступила очевидная ответственность ультраправых. Это массовое убийство, составившее половину всех жертв, связанных с событиями на Майдане, нисколько не заинтересовало западные СМИ, хотя несколько недель подряд они публиковали репортажи о драматических событиях в Киеве.

Процитируем французский еженедельник «Марианна»:

Комментарии излишни.

Перейдем теперь к референдуму в Крыму, организованному Россией 16 марта 2014 года. Благопристойная пресса с готовностью присоединилась к мнению Белого дома, объявившего, что «референдум о самоопределении Крыма идет вразрез с украинской конституцией и международным правом» и, соответственно, является незаконным[80]. Тот факт, что 95 % жителей Крыма высказались за союз с Россией, никого на Западе не заинтересовал. Если бы наши журналисты добросовестно исполняли свой профессиональный долг, они должны были бы отметить, что данный референдум подтвердил результаты предыдущего, организованного украинскими властями совершенно законно 12 января 1991 года. В том референдуме приняло участие 81,37 % населения и 94,3 % всех голосующих высказались за восстановление независимой крымской республики и подписание ею нового союзного договора, предлагавшегося Горбачевым.

Результаты двух референдумов приблизительно одинаковы. Но в обоих случаях мировая общественность с Соединенными Штатами во главе поспешила объявить, что не признает эти референдумы легитимными. Так, в феврале 1991 года по наущению Джорджа Сороса, украинская Рада пересмотрела принятое решение и в спешном порядке утвердила закон, опровергающий правомочность крымского референдума. Ведь нельзя же выпустить из рук севастопольскую военно-морскую базу и предоставить России свободный выход в Средиземное море. В суете никто не обратил на это внимания, и история как-то сама собой забылась… Но только не крымчанами, которых лишили права на самоопределение[81]. Возьмем Косово: там в 2008 году не проводили двойного референдума, но область однако получила желанную независимость. Кто из журналистов вспомнил и сравнил эти противоречивые факты?[82]

Вот мы и подошли к особенно примечательному событию: крушению самолета рейса МН17 Малайзийских авиалиний, произошедшему 17 июля 2014 года[83]. Ведущие мировые СМИ точно с цепи сорвались: с первых же минут после крушения самолета обвинение легло на Россию и на сепаратистов. Не прошло и нескольких часов, как президент Обама и его госсекретарь Джон Керри уже тыкали в Россию пальцем. Причем доказательств не было никаких. 26 июля, когда Соединенные Штаты утверждали новый пакет санкций против России, официальный представитель Белого дома снова заявил, что, предположительно, «за поражение самолета должен отвечать Владимир Путин»[84].

В течение нескольких недель все западные СМИ муссировали тему крушения самолета, дополняя и подкрепляя уже известную информацию цитатами бесчисленных консультантов и экспертов из брюссельских мозговых центров НАТО и из окружения нового президента Украины Порошенко. Им вторили многочисленные «независимые» эксперты, которых просили прокомментировать события в Донбассе, причем все в том же ключе: в защиту нового украинского режима. И ни разу западная пресса, столь внимательная к отстаиванию прав человека, когда речь идет о «Пусси Райт» или об Алексее Навальном, не отметила, что обстрел украинской армией мирного населения Донецка и Луганска нарушал Женевские конвенции[85] и являлся военным преступлением.

Журналисты также не потрудились сопоставить следующие факты: после крушения самолета малайзийской компании «Эйр Азия» 27 декабря 2014 года понадобилось лишь несколько часов, чтобы найти обломки машины в Целебесском море; и лишь двое суток, чтобы прочесть и прокомментировать содержимое черных ящиков самолета алжирской авиакомпании, упавшего в конце июля того же года на севере Мали. При этом поиски в Индийском океане малайзийского самолета (рейс МН370) были почему-то прерваны и не увенчались успехом; и почему-то понадобился год, чтобы завершить расследование условий крушения рейса МН17. Почему всевидящее американское око, способное читать частные СМС и номера личных машин, ничего не увидело на Украине — территории, контролируемой самолетами системы AWACS и радарами НАТО? И наконец, почему пресса, так любящая задавать вопросы Путину, не обратится с подобными же вопросами к западным военачальникам?

Почему СМИ, так живо реагирующие на жалобы какой-нибудь обиженной украинки, молчат, когда на карту поставлена жизнь многих сотен людей?[86] Почему они с такой готовностью цитируют украинские и американские источники, известно кого поддерживающие, и не цитируют источники российские, мотивируя это тем, что те отстаивают предвзятую точку зрения? Материалы, приводимые российской стороной, ничуть не менее достоверны, чем мутные изображения, скачанные из интернета американцами и украинцами. И наконец, мнимый захват Россией Донбасса, который так и не случился, но которого так ждали и в котором Украина заранее обвиняла Россию. В течение шести месяцев швейцарская газета «Ле Тан» объявила о нем по меньшей мере 36 раз — и в крупных заголовках, и петитом, и средним шрифтом… В конце марта 2015-го весь Запад только того и ждал. Правда, не дождался…

На этом можно остановиться. Обратимся же теперь к пояснениям касательно глубинных причин украинского кризиса, которые западная пресса не пожелала давать. Мы будем ссылаться на работы американских авторов, опубликованные в авторитетных источниках, дабы нас не заподозрили, что мы копаемся в нечистотах интернета.

Первое свидетельство принадлежит Джеку Мэтлоку — младшему, республиканцу, послу Соединенных Штатов в Москве в 1987–1991 годах. Мэтлок стал свидетелем развала Советского Союза и заключения договоров между Бушем и Горбачевым[87]. «Я считаю, что со стороны России, Евросоюза и, в особенности, Соединенных Штатов было величайшей стратегической ошибкой превращать политическую и экономическую реформу на Украине в войну между Востоком и Западом», — написал он в своем блоге 8 февраля 2014 года[88]. Далее Мэтлок касается нескольких важных моментов:

По поводу расширения НАТО: 3 апреля Мэтлок писал в своем блоге, что не было никакого письменного официального двухстороннего договора, который бы обязывал стороны освободить территорию Восточной Германии от постороннего военного присутствия, и что было только устное обещание НАТО не оккупировать страны Восточной Европы:

Дальше Мэтлок расставляет точки над «и»:

А вот по поводу появления Виктории Нуланд и вице-президента Джо Байдена на майданских манифестациях:

Другой критический голос, прозвучавший в американской прессе, принадлежит Джону Дж. Миршаймеру, выпускнику Вест-Пойнтской Военной академии, профессору политических наук в Чикагском университете, специалисту по «ядерному сдерживанию» в холодной войне и автору известной книги «Израильское лобби и внешняя политика США».

В своей статье, опубликованной в американском журнале и вызвавшей большой резонанс, он разоблачает «общепринятую на Западе систему представлений», с точки зрения которой было бы удобно, чтобы «украинский кризис целиком и полностью оправдывался российской агрессией». Автор же совершенно недвусмысленно возлагает ответственность за кризис на Запад. Вот доказательства: расширение НАТО на Восток несколькими волнами: Чехия, Венгрия и Польша в 1999-м; Болгария, Эстония, Латвия, Литва, Румыния, Словакия и Словения в 2004-м; Хорватия и Албания в 2009-м; рассмотрение новых кандидатур — Грузии и Украины — на саммите в Бухаресте в 2008 году. Присоединение этих двух новых стран было приостановлено, потому что Путин недвусмысленно объяснил Бушу, что присоединение Украины к НАТО будет представлять для России прямую угрозу и что в этом случае Украина «перестанет существовать».

В своей речи о безопасности в Европе, произнесенной в Мюнхене в 2007 году, Путин подчеркнул, что для поддержания мира необходимо соблюдать определенные рамки. Но прошло шесть лет, и, прикрываясь европейскими коммерческими переговорами с президентом Януковичем, Европа снова попыталась добиться намеченной цели.

Процитирую также высказывание бывшего американского дипломата Джорджа Ф. Кеннана, инициатора «политики сдерживания» по отношению к Советскому Союзу в период холодной войны. Вот что он пишет о слишком быстром и активном расширении НАТО: «Я думаю, что это трагическая ошибка. Не было никаких причин так действовать. Никто никому не угрожал». А поскольку «западные лидеры продолжают отрицать, что политика Путина объясняется вполне понятными и законными соображениями безопасности, то они, естественно, не меняют свою собственную политику, а вместо этого наказывают Россию за то, что она пытается противостоять их чрезмерной агрессии». На самом деле им следовало бы «отказаться от идеи европеизации Украины и сделать все возможное, чтобы превратить ее в нейтральное государство, в буфер между НАТО и Россией, подобный тому, каким была Австрия в годы холодной войны». Вот так из-за слепоты политиков и при поддержке потакающей им прессы произошел раскол на Украине и вместо дипломатов заговорили пушки.

Третий голос звучит, пожалуй, категоричней всех: это голос Пола Крейга Робертса, бывшего заместителя министра финансов в правительстве Рональда Рейгана и заместителя главного редактора газеты «Уолл-стрит джорнал». Робертс разоблачает американскую милитаристскую политику и стремление США к мировому господству. Он считает, что это противоречит миролюбивой и либеральной Конституции Соединенных Штатов.

Робертс пишет, что «европейские правительства и западные СМИ подвергают мир опасности, позволив увлечь себя агрессивной политикой и пропагандой США против России. Прибегнув к вопиющей лжи, Вашингтон выставил Россию в демонически неприглядном свете, подобно тому, как он выставлял Ирак и Саддама Хусейна, а затем Афганистан и талибов, Сирию и Ассада, Венесуэлу и Чавеса и, наконец, Иран. Теперь Америка утверждает, что во главе России стоит новый Гитлер или новый Сталин».

Робертс приводит возмутительные, по его мнению, слова главы Генштаба США Мартина Димпси на форуме в американском Аспене 24 июля 2014 года: тот сравнил «агрессию Путина на Украине с захватом Польши в 1939-м Гитлером и Сталиным». Кроме того, Димпси заявил, что так называемая российская помощь Украине «является первым после 1939 года случаем, когда одно государство умышленно использует в своих целях военные ресурсы другой независимой страны».

«Вашингтон приписывает себе права избранной нации, подобно тому, как это делают иудеи», и «считает само собой разумеющимся, что американские законы должны главенствовать над государственными законами других стран». В эти сети попала Франция: так, в июне 2014 года банк BNP Paribas оказался обязанным выплатить США штраф размером в 8 миллиардов долларов за то, что послужил посредником при покупке иранской нефти. И Швейцария тоже попалась, когда ее банки вынуждены были выдать своих клиентов американским налоговым органам. «Нетрудно догадаться, что именно Вашингтон устроил на Украине государственный переворот и сверг правительство, избранное законным путем, а теперь проводит репрессии против тех, кто противостоит его власти». Кроме того, Робертс пишет о законопроекте, про который ни словом не обмолвились европейские газеты: это проект сенатского закона 2277, предусматривающего «боевую готовность американских вооруженных подразделений на границах с Россией и присвоение Украине статуса союзника Соединенных Штатов с целью открыть путь американской военной помощи Киеву и выступить против „донбасских террористов“»[92].

Известный политолог, бывший ответственный сотрудник агентства UPI, главный международный аналитик сайтов The Globalist и The American Conservative, ирландец Мартин Сифф считает, что Россия просто-напросто взяла на вооружение старую доктрину Монро о невмешательстве, которую с 1822 года Соединенные Штаты провозглашали как принцип своей внешней политики: иначе говоря, ни одно государство другого континента не в праве вторгаться в непосредственную сферу влияния США. Если шаги, предпринимаемые Путиным, «опасны для мира на планете, то надо также признать, хоть это и неприятно, что они продиктованы естественными опасениями России и вполне законным стремлением обеспечить свою безопасность».

«Русские были вынуждены реагировать на активное расширение НАТО и на поползновения США вмешиваться в российскую сферу влияния. Нравится нам это или нет, у России куда больше оснований претендовать на Крым, который входил в состав Российской империи с 1783 года, и на Украину, чем у Соединенных Штатов»[93].

Стивен Ф. Коэн, бывший советолог из службы президента Джорджа Буша, почетный профессор университетов Нью-Йорка и Принстона, ведущий журналист газеты «Нейшн», обеспокоен тем, что в американской прессе и политике царствует одна единственная точка зрения[94]:

Во Франции также поднимаются голоса против однобокости официальной точки зрения и того, в каком искаженном виде подается информация: невозможно понять, что на самом деле происходит на Украине и почему русские ведут такую политику? Ведь если все объяснять их исконным стремлением к «экспансии» и желанием восстановить советскую империю, то непонятно, зачем они ее развалили? Особо стоит прислушаться к экономисту Жаку Сапиру, к бывшему премьер-министру Доминику де Вильпену, к бывшему министру-социалисту Жан-Пьеру Шевенману, журналу «Монд дипломатик» и еженедельнику «Марианна»; чуть реже и с чуть другой интонацией звучат голоса эссеиста Жака Аттали, академика Элен Каррэр д’Анкосс и бывшего министра иностранных дел Юбера Ведрина.

«Каждый убежден в своей исключительной правоте: Брюсселю представляется совершенно естественным, что Европа стремится распространить на весь мир свои либеральные устои, экологические нормы и „демократические“ идеалы. В отношении Москвы она возобновила Drang nach Osten („Натиск на Восток“), но только натиск этот принял теперь новые формы. Россия же со своей стороны за Евросоюзом видит НАТО. Таким образом, мессианство одних порождает защитный национализм других», — пишет Жан-Пьер Шевенман[96].

Его точку зрения разделяет Юбер Ведрин:

Куда подевались наша любознательность, наше стремление увидеть мир таким, каков он есть, а не каким мы хотим его себе представить? Такие вопросы должны задавать себе интеллектуалы, преподаватели, ученые и исследователи — все те, чья профессия — думать, понимать, объяснять. И журналисты, чья профессия — рассказывать о событиях.

Вероятно, первый вопрос, который мы должны сами себе задать — ведь мы же разумные люди или, во всяком случае, считаем себя таковыми — «Почему мы перестали задавать вопросы?»

Какой смутный страх внушает нам перспектива войти в Зазеркалье и посмотреть, что делается с той стороны? Чего мы так боимся, почему избегаем смущающих разум вопросов и гипотез? Боимся, а вдруг Путин окажется прав? А вдруг он не такой страшный, как его малюют? Есть все же вопросы, которые нужно иметь смелость себе задавать.

Почему в наших газетах, на радио, на телевидении никогда не задают вопросов о законности, об оправданности и, главное, о необходимости военных интервенций Запада? Зато мы без удержу клеймим попытки стран, которые мы считаем второстепенными, защититься от вторжений. Эффективность провозглашена на Западе критерием превосходства, но почему о ней забывают, подводя итоги военных операций за 25 лет? Сомали, Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия, а теперь еще бомбардировки ИГИЛ — а где результаты? Что, эти войны привели к миру? Или, может, «демократические» бомбы, сбрасываемые на головы афганских талибов и малийских исламистов, приносят меньше разрушений и страданий, чем российские бомбы, сброшенные на строптивых чеченцев?

Действительно ли наше представление об окружающем мире настолько объективно, как нам хочется верить? Действительно ли наши действия являются плодом высоких моральных устремлений, а не продиктованы материальными интересами, которые нам неловко демонстрировать? Моральные принципы, на которых зиждется наша внешняя политика, для всех ли они одинаково непоколебимы? Почему в 2014-м границы Украины должны непременно оставаться неизменными, тогда как границы Сербии в 2007-м — нет? Или Чехословакии в 1993-м?

Почему считается, что Россия, проведя референдум в Крыму, попрала международное право, а Европа, санкционировав отделение Косово, — нет? Но ведь в те годы все было совсем иначе, скажете вы. Разве? А можно полюбопытствовать, в чем именно иначе? Когда Россия решила вернуть себе Крым, Евросоюз поднял крик; а когда в 1991-м речь шла о расчленении Югославии — не проронил ни слова. Получается, что русскоязычное население Донбасса и Крыма весит меньше на весах прав человека, чем народы бывшей Югославии? Или возьмите абхазов и южных осетин: у них что ли было меньше права на жизнь, чем у косоваров, когда их вырезали грузины во время погромов 1989 и 1992 годов?[98]

Миллионы, миллиарды долларов потрачены на изготовление осколочных авиабомб и беспилотных самолетов, на оплату услуг частных компаний, поставляющих наемников. Разве не мудрее было бы потратить эти деньги на преодоление нищеты, голода и невежества, являющихся изначальной причиной терроризма? Какая нам польза от вооруженного вмешательства и оккупации Ливии, Афганистана, Ирака, Центрально-Африканской Республики, Мали? Ведь хаоса и несчастий от этого только больше. «Освобожденные» народы, они что, обрели долгожданный мир? Почему-то про это никогда не пишут, зато обвиняют Путина в том, что он поддерживает повстанцев Донбасса.

Почему пресса, столько перьев ломающая в дебатах по поводу свободы слова, никогда не задумается о механизмах отбора и распространения информации? Почему не обсудить, например, книгу немецкого журналиста Удо Ульфкотта? Проработав 17 лет в газете «Франкфуртер Альгемайне цайтунг», собрав материалы и подкрепив свои наблюдения именами и фактами, он показал, как ответственные за ключевые рубрики журналисты ведущих периодических изданий работают на НАТО и как ими манипулируют политические группировки и секретные службы Германии. Его исследование немедленно было подвергнуто критике как «теория заговора», но факты опровергать так никто и не решился. Более того, эти факты подтвердились другим исследованием, проведенным Уве Крюгером, аналитиком из Немецкого института журналистики[99].

Почему журналисты находят правильным брать интервью у главы Комитета солдатских матерей, связанного с неправительственными и антиправительственными организациями, — но при этом обходят вниманием выступления украинских солдатских матерей, которые несколько недель подряд борются в Киеве против того, чтобы их сыновей угоняли воевать и убивать своих соотечественников в Донбасс? Почему политика государства подлежит критике только тогда, когда дело касается России? Почему не критикуют шаги, предпринимаемые Брюсселем, Вашингтоном или Киевом?

Китайские, российские, венесуэльские или иранские журналисты по малейшему подозрению в инакомыслии теряют работу. Но мы-то, западные журналисты, находящиеся в привилегированном положении и работающие в условиях свободы и демократии, почему мы никогда не задумаемся, действительно ли так уж свободны информационные агентства, телевизионные каналы и газеты — которые, кстати, очень даже зависят от прямых и непрямых дотаций государства? В чем Радио «Свобода» или канал «Фокс ньюс» свободней и объективней, чем канал «Россия сегодня»? Или крупные западные информационные агентства, государственные и частные, в чем они объективней, чем российское агентство ИТАР-ТАСС?

Почему западные СМИ, почти все принадлежащие крупным промышленным магнатам или корпорациям, никогда не ставят вопрос о единстве интересов и необходимости разделять идеологию своих владельцев? Работать в газете, финансируемой каким-нибудь банком, военным предприятием или министерством иностранных дел — это ведь накладывает какие-то обязательства. А не оказывают ли спонсоры СМИ на западных журналистов такое же сильное давление, как, скажем, на китайских — китайская компартия?

Пресса никогда не была независимой, журналисты это знают, а объективность существует только в учебниках по этике. Но в последние пятнадцать лет резкое падение рекламных сборов и появление социальных сетей привели традиционные СМИ к кризису, который обострил требования правды и объективности. Для журналистов это запретная тема. Страх потерять работу, задеть рекламодателей и лишить печатный орган поддержки государственных структур привели к тому, что любознательность журналистов заметно поубавилась, зато выросла готовность соответствовать запросам политических и экономических воротил.

Западной прессе можно было бы простить предвзятость ее суждений и отступление от этических принципов, если бы она так не любила поучать других. У нас самих рыльце в пушку, так по какому же праву мы обвиняем в послушности властям московских или пекинских журналистов? По какому праву мы обвиняем телекомпанию «Аль-Джазира» или средства массовой информации Кубы и Венесуэлы в том, что они не распространяют информацию, а занимаются пропагандой?

Красивые слова про демократию и освобождение угнетенных народов Украины и Грузии — на деле фиговые листочки, кое-как прикрывающие извращенные попытки помериться силой и властью, чтобы контролировать потоки энергоресурсов и обеспечить себе прорыв к новым рынкам. К этому можно добавить также торговлю оружием и нефтью, которая должна быть сокрыта от посторонних глаз. Почему же правой неизменно и привычно выставляется только одна сторона? Разве не учили нас не доверять чересчур примитивной очевидности и всегда приводить версию событий противоположного лагеря, дабы читатель, слушатель, телезритель мог составить собственное мнение?

Почему серьезные газеты недели напролет мусолят непроверенные сообщения о предполагаемом движении российских грузовиков к украинской границе и не перестают повторять, что Россия вооружает сепаратистов — но никто ни словом не обмолвится о визитах в Киев вице-президента Соединенных Штатов Джо Байдена с целью снабжения украинской армии нелетальным оружием? Или может, прибытие на Украину нескольких сотен военных консультантов и экспертов по пропаганде — это просто увеселительное путешествие? Не правильнее ли и его назвать «закамуфлированным вторжением», как называют помощь России повстанцам Донбасса?

Почему в насилии и кровопролитии винят исключительно сепаратистов? А украинская армия, она что, забрасывает Донецк и Луганск цветами? Почему так называемая «серьезная» пресса не хочет — или не смеет — признать, что бомбардировки мирного населения нарушают Женевские конвенции? Неужели журналистика настолько деградировала, что мы теперь умеем лишь повторять, как попугаи, сообщения НАТО, не рассматривая мнения противоположной стороны (разве что приткнув их где-то внизу страницы, словно желая спрятать)? Почему выступления Обамы пересказываются, анализируются и пространно комментируются, тогда как выступления российского президента, даже если они представляют исключительную важность, сводятся к нескольким цитатам, вырванным из контекста, так что невозможно понять, что же на самом деле он сказал?

На это можно ответить, что Россия — страна второстепенной важности и ее президент не стоит пристального внимания. Но тогда почему в прессе идет такая лавина статей, фотографий и комментариев даже о самых незначительных выступлениях российской оппозиции? Отчего, например, такой повышенный интерес к дразнящим Путина «Пусси Райт» — но гробовое молчание, когда феминистки оскверняют римскую площадь Святого Петра или собор Парижской Богоматери? И при этом, если надо показать Путина с невыгодной стороны, телевидение не жалеет драгоценного эфирного времени.

А зачем так подробно описывать недовольство Путина во время саммита G-20 в Брисбене в 2014 году? Ведь это «второстепенный персонаж», за что ему столько внимания? А потом вдруг, ни с того ни с сего, на культурном канале (радио «Франс-мюзик») нам рассказывают, что на самом деле Путин — очень воспитанный человек и, несмотря на объявленный ему бойкот, был в высшей степени учтив со всеми: благодарил принимающую сторону, пожимал руки блюстителям порядка и вообще стоически сносил показное презрение других государственных лидеров, в первую очередь премьер-министра Австралии Тони Эботта. Все это, может, и мелочи, но они красноречиво свидетельствуют об умонастроениях западных журналистов, которые, похоже, отказались от независимости суждений и превратились в безропотных прислужников власти и глашатаев ее распоряжений.

Разумеется, вовсе не обязательно любить Россию, каждый журналист имеет право ее критиковать. Но почему ненависть к России носит такой глобальный, такой коллективный характер, почему за последние десятилетия не прозвучало ни одного доброго слова в ее адрес, как будто там никогда не происходило ничего хорошего?

Разве Россия не открыла границы как для иностранцев на въезд, так и для своих граждан на выезд — шаг, которого никто не мог ожидать? Разве не стала она прозрачной — настолько прозрачной, что неправительственные организации и западные корреспонденты не зафиксировали ни одного сколько-нибудь существенного нарушения прав и свобод человека, достойного, чтобы они серьезно занялись бы им? В 1939 году Черчилль сказал о России, что эта страна — «загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки». Сегодня русская загадка разгадана: все доступно, приходи и вникай — стоит только захотеть…

А разве Россия не устранила угрозу, которая с советских времен висела над Западом: ядерные ракеты и танки, ждущие своего часа в Восточной Европе? Разве не отвела она свои войска на две тысячи километров от Берлина, в то время как США, наоборот, ввели свои войска в Польшу, Чехию и Балтийские страны, сохранив свои ракеты в Турции и военно-морские базы по всему миру? А американские военные расходы разве не выросли при этом в несколько раз за 25 лет, прошедшие со времен холодной войны? Какой из двух лагерей стремительно вооружается и тратит на это по 500 миллиардов долларов в год?

Добровольно выведя свои войска из Европы и Центральной Азии, предложив сотрудничество в борьбе за мир (которое Запад отклонил), протянув руку помощи Соединенным Штатам после терактов 11 сентября, разве Россия не доказала, что она отреклась от любой военной агрессии? Как можно писать длинные бредовые статьи о возрождении российского имперского экспансионизма, имея в виду помощь народам Приднестровья, Абхазии, Южной Осетии и даже Донбасса, когда двадцать лет назад при развале СССР на миллионах квадратных километров сотни миллионов людей мирным путем обрели независимость? А разве Москва не переставала предупреждать Запад об опасности, которую таит в себе вооруженное вторжение в Ливию и в Сирию?

Осмелюсь продолжить неприятные замечания. Если придерживаться фактов, то, что бы ни писали в наших газетах и что бы ни говорили с экранов, Россия — в некоторых отношениях — едва ли не более демократична и прогрессивна, чем иные западные страны. Разве de facto не отменила она смертную казнь, тогда как в ряде штатов Америки ее все еще практикуют? Коррупция? А мы чем лучше? Разве во Франции в эпоху предыдущего президента верхушка власти не дала повод для нескольких громких скандалов? А в Японии не одно десятилетие подобные случаи пятнают честь высокопоставленных чиновников — и ничего, европейским СМИ до этого и дела нет! Возьмем равенство полов: в России оно развито едва ли не больше, чем во многих европейских странах. Судопроизводство? Сколько бы его ни критиковали, разве оно менее прозрачно, чем в других государствах? Потайные казематы и пытки, применяемые к узникам Гуантанамо, — гораздо более серьезное преступление, чем приговор, вынесенный какому-нибудь олигарху за уклонение от налогов.

Систематическое прослушивание американским Агентством национальной безопасности (АНБ) частных телефонных разговоров в разных странах мира и травля двух смельчаков (Джулиана Ассанжа и Эдварда Сноудена), не побоявшихся заявить об этих нарушениях демократии, и то не вызывают такого возмущения, как российские ограничения по отношению к некоторым оппозиционным СМИ.

А не пора ли и нам самим проводить серьезные расследования? Например, когда Дик Марти, бывший швейцарский сенатор и депутат Парламентской ассамблеи Совета Европы заявляет, что «лицемерие европейцев кажется [ему] возмутительным» и что «европейские министры и руководители секретных служб вступили в тайный сговор со своими американскими коллегами, нарушив при этом собственное государственное законодательство». Он сказал также, что «США сделали подлый выбор: они нарушают права человека и нисколько не скрывают этого. Европейцы же только и рассуждают о соблюдении прав человека, но на самом деле топчут их ногами, вместо того, чтобы их защищать»[100].

Почему в западной периодике регулярно публикуется информация о нарушениях прав человека в России и ничего — о нелегальном прослушивании американским АНБ частных телефонных разговоров, которое как велось, так и ведется по сей день? Почему не было никаких комментариев по поводу нелепого преследования шведскими властями Джулиана Ассанжа за темную историю с неиспользованием презерватива? Может, пора уже присудить Нобелевскую премию мира отважным разоблачителям служб безопасности, а заодно и российской оппозиционной прессе?

И наконец, еще одна проблема: насколько правовое государство гарантирует права человека. У нас как-то само собой разумеется, что гарантирует, а в России — как правило нарушается. Но что сказать о соблюдении прав в государстве — в Соединенных Штатах в данном случае, — где законы переписывают задним числом, а потом преследуют организации или компании (в данном случае — банк BNP Paribas), которые якобы нарушили эмбарго по отношению к Ирану, хотя в тот момент, когда все происходило, эмбарго еще не было введено. Другой пример: суд, оправдывающий тех, кто спекулирует на долге Аргентины в ущерб гражданам, которых принято считать свободными и независимыми.

Немалая доля ответственности за происходящее в мире лежит на средствах массовой информации, которые должны, во-первых, информировать общество, а во-вторых, формировать общественное мнение. Так что мы имеем полное право обрушивать на них шквал вопросов, подобный граду бомб, летящих на Ирак, Сирию и Ливию. Почему безопасность Евросоюза должна быть важнее, чем безопасность России? Почему в украинском конфликте мнение проевропейски настроенных западных украинцев должно весить больше, чем мнение прорусски настроенных восточных украинцев? Почему интересы Европы должны превалировать над интересами России? Почему деонтологические нормы журналистики (критический подход, изучение противоположной точки зрения) применяются только к Кремлю и никогда — к Киеву?

Почему бы не попытаться понять противоположную сторону, не встать хотя бы на мгновение на место другого, не найти приемлемые для всех решения — вместо того, чтобы беспрерывно подливать масла в огонь? Если и имела место российская агрессия на Украине, то почему бы не вспомнить, что началась она после свержения хоть и коррумпированного, но легитимного режима Януковича? Если бы выборы были проведены в соответствии с соглашениями от 22 февраля, подписанными европейскими лидерами, то Крым, возможно, не перешел бы в другие руки, а в Донбассе не началась бы война.

Можно задать и более конкретные вопросы. Например, почему такая серьезная газета, как «Ле Тан», поет панегирики бывшему председателю Еврокомиссии Жозе Мануэлю Баррозу, утверждая, что «идея западного заговора против России — чистой воды пропаганда» и что на самом деле Путину все «пригрезилось»? Тогда как всем известно, что Баррозу обязан своим продвижением в управление Евросоюзом тому факту, что, будучи еще премьер-министром Португалии, он всячески приветствовал американскую интервенцию в Ирак и, пригласив европейских министров на Азорские острова, пытался добиться от них поддержки американской военной политики[101].

Еще один вопрос: франкоязычное радио Швейцарии (RSR) объявило как-то в утреннем выпуске новостей, что, согласно социальному опросу, 92 % россиян поддерживают Путина; следом оно пустило в эфир интервью одной диссидентки, которая пространно объяснила, почему 8 % россиян не довольны своим правительством. Конечно, страшно интересно знать причины недовольства 8 % населения, но было бы гораздо больше пользы, если бы нам объяснили, почему подавляющее большинство русских поддерживают своего президента…

Украинский кризис, конечно, во многом поспособствовал ухудшению отношения к России: сейчас русофобия достигла такого размаха, что это превосходит всякие разумные границы и поражает воображение. Фраза «Во всем виновата Россия» стала излюбленным клише авторов передовиц, экспертов, политиков и университетских исследователей в Европе и Америке. Она идет в ход, когда нужно объяснить малейшую проблему, возникающую на нашем континенте. Любая неосторожно произнесенная или неудачно сформулированная фраза, любой инцидент, пусть совершенно незначимый, будет искажен и интерпретирован в невыгодную для России сторону. Любая мелочь обрастает небылицами и работает против России.

Даже самые серьезные СМИ не остались в стороне: в 2014-м, в день присуждения Нобелевской премии мира, швейцарское радио транслировало слова двух норвежских «экспертов», поставивших под сомнение единодушие Нобелевского комитета премии мира, если премию не дадут российским диссидентам! Они обвинили председателя Комитета Турбьёрна Ягланда в необъективности, потому что параллельно он занимал пост генерального секретаря Совета Европы и якобы старался угодить российским властям[102].

А не лучше ли задавать вопросы лоббистам, пытавшимся оказать давление на Нобелевский комитет, чтобы премию мира вручили российским оппозиционерам? Спросить, кто их финансирует. На кого они работают. Миллионы женщин в Индии и Пакистане, терпящие издевательства и надругательства, не заслуживают ли они такого же внимания, как читатели российских оппозиционных газет? К счастью, Комитет не поддался давлению, и в 2014-м премию мира получила отважная юная пакистанка Малала Юсуфзай: она стала самым юным лауреатом за всю историю. Вместе с ней премию получил индиец Кайлаш Сатьяртхи. Оба борются против эксплуатации детей и за их право на образование…

Когда на российском форуме «Селигер» 29 августа 2014 года молодая студентка спросила Путина про украинский кризис и его влияние на Казахстан, являющийся партнером России в трехстороннем таможенном союзе, включающем также Белоруссию, Путин ответил, что Казахстан никогда не был независимым, но, в отличие от Украины, сумел построить крепкое и устойчивое государство, существующее уже двадцать лет. Западные СМИ перевели на английский только первую половину фразы, и только она цитировалась потом на казахских националистских сайтах. Вторая половина была умышленно проигнорирована. Для чего? Ради удобства телеэфира? А не для того ли, чтобы убедить общественное мнение, будто президент России хотел принизить Казахстан, дабы потом его легче было бы прибрать к рукам?[103]

Можно привести множество других примеров. Так, в середине сентября 2014 года 75 миллионов россиян приняли участие в выборах своих местных и региональных представителей, но ни одна западная газета не осветила эти выборы. Зато два дня спустя все они отвели душу на информации о домашнем аресте русского олигарха Владимира Евтушенкова (пятнадцатый в списке российских богачей). Неожиданно на страницах прессы нашлось достаточно места и для пространного изложения события, и для комментариев, почему «и без того низкая социальная безопасность россиян снижается еще больше»[104].

Разумеется, благополучно проходящие выборы — это как поезда, приезжающие минута в минуту: их просто не замечаешь. Но что бы началось, если бы на выборах обнаружились фальсификации! Или же если бы вдруг прозападные партии одержали верх над путинской «Единой Россией», а не проиграли ей…

Еще можно было бы поинтересоваться, почему западная пресса и НПО столь трепетно следят за судьбой крымских татар, но нимало не интересуются участью другого притесняемого меньшинства — русскоязычной диаспоры Латвии и Эстонии.

Почему бы не поразмышлять также над смелой позицией Габора Штайнгарта, издателя немецкого журнала «Ханделсблатт»? Он отмечает, что в 2014-м «немецкая пресса за несколько недель утратила свое хладнокровие. Диапазон мнений свелся к минимуму, стал величиной с мишень для снайпера. <…> Одни только заголовки статей могли бы составить лексикон хулигана: „Хватит болтать!“ — одергивает „Тагессшпигель“; „Покажите силу“ — призывает „ФАЗ“; „Теперь или никогда“ — грозит „Зюддойче цайтунг“. <…> Кто же первый начал? Когда разразился кризис? Тогда ли, когда Россия вернула себе Крым или когда Запад приложил усилия, чтобы расшатать ситуацию на Украине?»[105]

Хороший вопрос.

Суть политики западных СМИ в отношении России состоит в том, что, когда поезда приходят вовремя, дежурный по вокзалу подводит стрелки часов вперед, чтобы все думали, будто поезда опаздывают. Если факты не соответствуют антироссийским предубеждениям, органы печати ведут себя подобно газетам Уильяма Рэндольфа Хёрста, родоначальника сенсационной «желтой прессы». Известен эпизод, когда фотограф (Фредерик Ремигтон), отправленный им в Гавану для запечатления сцен войны, попросил разрешения вернуться, потому что никакой войны в Гаване не было. «Нет, останьтесь, — отрезал Хёрст. — Ваше дело — фотографировать, войну сделаю я!» Через несколько месяцев действительно началась война.

Генри Киссинджер подтвердил предвзятость СМИ в немецком журнале «Шпигель»: «Поношение Путина не является политикой: это лишь прикрытие отсутствия политики»[106]. Будучи сначала ярым врагом России, Киссинджер впоследствии поменял точку зрения и заявил: «Нам следует стремиться к примирению, а не к господству». Общая тональность выступлений прессы и НПО в отношении России, нарочитое замалчивание или имитация незнания некоторых фактов создают перекос, искажают реальность.

Российский экспансионизм — это исторический факт. А европейский экспансионизм — разве не факт? Кто больше расширился территориально за последние годы, Евросоюз или Россия? НАТО или Россия? Да, в России действительно есть тенденция к ограничению гражданских свобод и контролю над средствами массовой информации. Но почему не признать тогда, что западные деньги помогают выживать некоторым издательствам, организациям и «мозговым центрам» прозападного и антиправительственного толка? Легально ли подобное финансирование? Если да, то почему оно замалчивается?

Почему мы принимаем как должное, когда кровь льется за правое дело, наше дело, и возмущаемся, когда она льется в ущерб нашим интересам? Эти двойные стандарты нравственности должны были бы заставить нас насторожиться. Сто лет прошло с начала Первой мировой войны… есть, над чем задуматься. Давайте сравним: когда в 1993-м Ельцин подавил бунт легитимного парламента, проголосовавшего за его отставку, — западная пресса это приветствовала. Но в 2014-м та же самая пресса аплодировала украинскому парламенту, скинувшему законного президента Януковича.

Сотни жертв при Ельцине, которому западные СМИ все простили, выходит, значили меньше, чем несколько десятков убитых на Майдане? Вспомним, что писали западные газеты. «Применение силы Борисом Ельциным — это акт общественного блага» (Шарль Ламброшини, «Фигаро», 23.09.1993). «Толпа безумцев и пьяных» (Борис Туманов, «Либр Бельжик», 25.09.1993). «Кровь была пролита в весьма умеренных количествах. <…> В целом все в порядке». (Жерар Дюпюи, «Либерасьон», 05.10.1993). И наконец: «Уничтожив своих врагов при минимальном кровопролитии, Борис Ельцин восстановил в стране порядок и дал россиянам шанс на развитие демократии» (Антуан Боссар, «Журналь дё Женев», 05.10.1993)[107].

Политики ведут себя не лучше СМИ. Обращаясь к своим соотечественникам 1 января 2015 года, президент Франции Франсуа Олланд упустил шанс повысить престиж страны, продемонстрировав независимость суждений: он не решился ни слова сказать против Америки, зато выступил против фундаментализма и исламского терроризма, подчеркнув, что это не касается вопросов религии. Лучше бы он выступил против подогревания украинского кризиса и демонизации России — это больше способствовало бы миру в Европе…

Собственно говоря, вопрос стоит гораздо шире, и проблема коренится глубже: она носит философский характер. Что происходит с нами, наследниками эпохи Просвещения, если мы отрекаемся от доводов разума и от критического подхода к чужим утверждениям, когда дело касается России? Как так получилось, что мы, вскормленные Руссо, Кантом, Марксом, Кьеркегором, Сартром, Ханой Арендт, принимаем самые дремучие предрассудки, самые затертые клише, самые замусоленные формулы — как только речь заходит об этой в прошлом «шестой части суши»? Почему мы с такой готовностью принимаем на веру успокоительные теории Сэмюэла Хантингтона, Фрэнсиса Фукуямы, Бернара-Анри Леви о свободе, демократии и устойчивом развитии? Что случилось с нами, что мы отреклись от великих историков, таких как Фернан Бродель, Жак Ле Гофф, Эрик Хобсбаун, Пол Кеннеди, и обратились к самозванцам, которым платят за то, чтобы они переписывали историю и живописали будущее в соответствии с самыми банальными американскими стандартами?

Ничего нет похвального в том, чтобы упорствовать в своей неправоте. Почему, например, когда дело касается России, мы перестаем испытывать сострадание к жертвам и забываем о благодарности за гостеприимство? Почему почти все массмедиа в один голос клеймят Россию, не удосуживаясь проверить достоверность фактов, сопоставить точки зрения, изучить разные источники?

В своем блоге Сергей Армейсков пишет, что русофобия — это разновидность культурного расизма. С этой точки зрения, «русские — интеллектуально, культурно и даже биологически низшая раса, она уступает другим этническим группам (европейцам, англосаксам, немцам), склонна к неадекватному поведению и создает серьезные проблемы для западного социального порядка, иначе говоря, для всей западной цивилизации»[108].

Американский историк Мартин Малиа, преподававший некогда в Беркли, попытался объяснить эту когнитивную пропасть и тотальное недоверие, разделяющие Европу и ее раскинувшегося на огромной территории неудобного соседа, в своей большой и серьезной книге, озаглавленной по-английски «Russia Under Western Eyes» («Россия глазами Запада»)[109]. Он отмечает, что «в разные исторические периоды Россию то ругали, то превозносили, но не столько из-за роли, которую она играла для Европы, сколько из-за внутриевропейских проблем, страхов и чаяний. Лучший пример такого двойственного отношения к России в результате собственных противоречий и кризисов — это восхищение пополам с отвращением перед Красным призраком, маячившим на Востоке в XX веке».

Иначе говоря, Россия мешает тому представлению, которое Запад имеет о себе самом и об окружающем мире. Противоречие между идеализированным образом себя и реальностью, отраженной в образе России, возможно, является причиной, по которой Запад Россию демонизирует. И наоборот, пребывая во власти сомнений, Запад начинает Россию идеализировать. Для него русские с белой кожей и голубыми глазами, с близкими религией и культурой кажутся похожими на европейцев. Отсюда горькое разочарование, когда оказывается, что у этого народа другое представление о демократии, вере, свободе и капитализме.

Отличия, демонстрируемые Россией, тем более невыносимы для Запада, что их не видно при первом приближении. Это могло бы объяснить, почему Запад терпит диктатуры и нарушения прав человека у своих политических союзников, но не может это простить своему потенциальному сопернику. А с чего вдруг активисты сексуальных меньшинств и западные СМИ подняли шум о притеснениях гомосексуалистов, тогда как в России их никогда не арестовывали? При этом они молчат о судьбе лиц нетрадиционной ориентации в Саудовской Аравии и в Пакистане — странах, где для них по-прежнему узаконена смертная казнь[110].

Это объясняет периодические всплески русофобии и нетерпимость прессы и неправительственных исследовательских институтов по отношению к России — ведь ненавидят обычно близких, подобных, тех, кого хорошо знают или предполагают, что знают. Далекие и чужие могут вызывать страх, но ненависть — никогда.

Возможно, Запад будет себя чувствовать не вполне самим собой без мифа о русском медведе, без образа коммуниста с ножом в зубах, без Путина, мечтающего вернуть имперские территории и мощь Советского Союза. Если смотреть на вещи с этой точки зрения, то становится понятно, как выстраивается легенда, storytelling, которую Запад рассказывает сам себе, едва речь заходит о России.

Постоянно совершенствуя, оттачивая свою анти-российскую риторику, Запад стремится возвыситься в собственных глазах, обрести уверенность в себе за счет принижения России. Тон задают, как правило, высоколобые интеллектуалы, академические верхи. И как только случается какой-нибудь кризис, подобный украинскому, массмедиа, университеты, институты исследования международных отношений извлекают на свет божий допотопные клише и включают воображение, приглашая польских, балтийских, англосаксонских экспертов присоединиться к общему хору. России в этом хоре голоса не дают, даже ради поддержания равновесия. Цепь работает по замкнутой схеме[111].

В 2005 году Швейцарско-Российская торговая палата заказала перекрестное исследование на тему «Швейцария глазами россиян и Россия глазами швейцарцев». Результаты оказались прямо противоположны. Выяснилось, что три четвери россиян смотрят на Швейцарию восторженными глазами, считая эту страну процветающей, доброжелательной, открытой ко всему новому и вполне достойной доверия. Швейцарцы, наоборот, в большинстве своем (75 %) видят в русских потенциальных коммунистов, шпионов и мафиози. За последние десять лет изменилась лексика, выражающая недоверие к русским, но суть отношения и количество ненавистников остались прежними.

Мы видим все тот же условный рефлекс: не доверять России, ругать ее, обвинять — и это не случайно. Ведь есть история, есть объективные причины, есть определенные механизмы и усиливающие их факторы. Это рефлекс, укоренившийся в психике, постоянно поддерживаемый и порой безотчетный. Так и журналисты, случается, воспроизводят этот поведенческий стереотип, сами не вполне сознавая, что делают. В целом можно сказать, что русофобия не является врожденной, она воспитывается, укореняется, впечатывается в коллективное подсознание европейцев. Как? Почему? Об этом мы поговорим в следующих главах.

Как ни парадоксально, русофобия зародилась еще до того, как Россия вышла на арену истории. Чтобы понять ту пропасть предрассудков, которая отделяет современный Запад от России, нужно вернуться к Великому церковному расколу (1054 год) и даже на два века раньше, когда Карл Великий был помазан как император Запада (800 год), начал оспаривать у византийского императора титул преемника Римской империи и внес в порядок христианского богослужения изменения, порицаемые восточными церквями.

Многочисленные религиозные, политические, экономические и культурные причины привели к разладу между двумя крупнейшими ветвями средневекового христианства. Мы расскажем лишь о тех причинах, которые сыграли главную роль в возникновении противостояния между Западом с одной стороны и Византийской империей и Греко-Восточной церковью с другой. Растущая ненависть Запада к Востоку была перенесена на Россию, когда та решила стать преемницей византийского религиозного и политического наследия после падения Константинополя.

Политическое соперничество сыграло не менее важную роль, чем религиозные споры. Оно усугубило нараставшие разногласия между Западом и Востоком, в результате приведшие к расколу, последствия которого не удалось преодолеть и по сей день.

Раскол двух половин христианской церкви перекроил историю континента и до сих пор способствует искаженным представлениям друг о друге, хотя его религиозная подоплека за прошедшие двенадцать веков утратила свою значимость и актуальность.

Если бы князь Владимир решил в 988 году в Херсонесе Таврическом[112] — уже в Крыму! — принять римский католицизм, а не православие, это изменило бы всю европейскую историю, потому что никто ни на Западе, ни на Востоке не посмел бы усомниться в принадлежности России к Европе. Князя одновременно обхаживал и Рим, которому только что удалось обратить в свою веру поляков и венгров, и Византия, но первый в истории русский правитель уверенно выбрал православие.

Для первых правителей русского государства с центром в Киеве выбор в пользу византийского обряда был совершенно естественным и рациональным, особенно в свете того, что византийский император предложил Владимиру в жены свою сестру в обмен на военную поддержку[113]. Византия была ближе в культурном отношении, все еще обладала большим влиянием и сулила намного большие выгоды с точки зрения торговли. Портовый город Константинополь контролировал проход в Средиземное море через черноморские проливы. Этот почти миллионный город представлялся куда более привлекательным, чем далекий Рим с его несколькими десятками тысяч жителей, ютящихся в руинах.

Светоч вселенной, город городов — в IX веке так говорили именно о Константинополе, а не о Риме. Тысячелетнее греческое присутствие в Крыму и на юге современной Украины, а также активная проповедническая деятельность византийских миссионеров окончательно склонили чашу весов в пользу православия и византийского басилевса[114]. К тому же Византия принесла систему письменности (кириллицу), язык богослужения (старославянский) и новые виды искусства (например, иконопись), которые внесли огромный вклад в становление молодой русской нации.

До раскола разница между традициями богослужения казалась незначительной с точки зрения религии. Более того, выбор Владимира был настолько естественным, что получил поддержку со стороны короля Франции несколько десятилетий спустя. В конце 1040-х годов король Генрих I из династии Капетингов овдовел. Наследников у него не было. В поисках новой королевы он обратил взор на незамужнюю княжну Анну из влиятельной Киевской Руси — внучку Владимира и дочь князя Ярослава Мудрого. Король франков отправил своего лучшего епископа, Роже из Шалона, просить руки Анны.

19 мая 1051 года Анна, оставаясь православной, была обвенчана в Реймсе с Генрихом I, королем Франции, католиком римского обряда. Две церкви составляли тогда неделимое целое — раскол произойдет только в 1054 году. Празднества были пышными. Анна правила до 1061 года, исполняя функции регента после смерти мужа. Она окрестила своего старшего сына Филиппом (будущий Филипп I). Ранее неизвестное при французском дворе имя получило широкое распространение. Овдовев, Анна сочеталась вторым браком с графом Валуа, Раулем де Крепи, одним из самых влиятельных феодалов королевства, и умерла в конце 1070-х годов. Образованная и утонченная Анна называла двор короля франков «варварским» и грубым[115]. Ее второй брак считается одним из первых образцов «куртуазной любви».

История Анны Ярославны (Анны Киевской, как ее называют во Франции) наглядно демонстрирует отсутствие в Европе на тот момент каких-либо предрассудков или оценочных суждений о России. Лишь потом раскол оставил свой отпечаток на подавляющем большинстве рассказов европейских путешественников, побывавших в России.

История реймского брака Анны Ярославны доказывает, что до 1054 года европейские монархи не питали предубеждений против России. Напротив, они ставили ее очень высоко, раз готовы были посылать своих епископов за две тысячи километров по разбитым дорогам на поиски супруги.

История княжны Анны также доказывает, что «цивилизация» в то время процветала не на Западе, а на Востоке, хотя впоследствии историографы попытаются всех убедить в обратном. Очевидно, что все отрицательные отзывы европейских путешественников появились лишь после раскола и являются плодом религиозной предубежденности. Эти предрассудки — следствие направленной против православной церкви католической пропаганды, которая последовала за расколом. Позже у нас будет возможность остановиться подробнее на этом вопросе.

Но вернемся к расколу. До сих пор сложно установить, какую роль в возникновении конфликта сыграла религия, а какую — политика. Был ли раскол всего лишь результатом религиозных разногласий? Или же в силу политических амбиций и соперничества империй участники событий стремились укрепить свои позиции за счет религиозных разногласий?

Итак, вернемся к религиозным и политическим событиям, которые привели к расколу и значительно повлияли на западную и российскую историю. С высоты XXI века причины раскола могут показаться пустыми и ничтожными. Десятилетия рационализма, скептицизма и агностицизма, а также отделение церкви от государства с признанием светского характера образования и общественной сферы привели к тому, что разногласия по поводу концепции Троицы и причащения пресным хлебом морально устарели.

Однако если допустить, что в Средневековье религия была важнейшим инструментом «мягкой силы», удастся лучше понять значимость противостояния восточного и западного христианства, Византии и Священной Римской империи.

Спор VIII века из-за упоминания филиокве[116] в «Символе веры» сегодня может вызвать улыбку, хотя когда-то он играл такую же роль в борьбе за власть на территории Европы и Средиземноморья, как непременное упоминание прав человека и демократических выборов в речах представителей Евросоюза и НАТО, обращенных к путинской России. Поэтому полезно будет напомнить суть догматических и обрядовых различий — сегодня мы назвали бы их идеологическими, — спровоцировавших раскол. Напомнить о том, как властолюбие Карла Великого, а затем императоров Священной Римской империи, жажда наживы венецианских купцов (коммерческая предприимчивость, говоря современным языком) и желание пап установить свою абсолютную власть над всей церковью, в том числе и на Востоке, привели к отделению от Восточной христианской церкви и окончательному краху связанной с ней политической силы — Византийской империи.

Итак, после падения Рима в 476 году преемницей Римской империи стала Византия. Она оказалась единственным центром новой Восточной Римской империи и переняла культурное, правовое и в значительной мере религиозное наследие Рима. В то время как бывшая столица империи и европейские провинции погрузились в хаос и анархию (так, Рим потерял девять десятых населения и лежал в руинах), влияние Константинополя неуклонно росло.

Если не считать Китай, столица Византии стала самым густонаселенным и процветающим городом цивилизованного мира. Несмотря на присутствие в Риме папы, а в Антиохии и Александрии — патриархов, равных патриарху византийской церкви или превосходящих его в то время по статусу и полномочиям, Константинополь быстро стал столицей культуры и искусств, крупнейшим религиозным центром христианства.

Арабские завоевания и стремительное развитие исламского мира начиная с VII века значительно ослабили Византию, лишив ее египетских и североафриканских территорий, но не повлияли на ее культурное и политическое превосходство. Решающий удар по ее могуществу был нанесен лишь в 1204 году в результате захвата Константинополя крестоносцами. Несмотря на постоянную угрозу вторжения, Византия продлила существование Римской империи на тысячу лет. В течение по меньшей мере семи веков Константинополь оставался бесспорным светочем Средиземноморья, сосредоточив в своих стенах основную интеллектуальную жизнь того времени.

С 500 по 1200 годы жизнь кипела именно в Константинополе. В нем велись самые оживленные интеллектуальные споры, усердно трудились ученые и богословы, процветали искусства. В это время Рим, Ахен, Париж и Лондон являли собой жалкое зрелище или были всего лишь небольшими городишками с крытыми соломой хижинами и немощеными дорогами. В военном отношении Византия несколько сдала свои позиции, но ее великолепные лучники и искуснейшие дипломаты, способные без труда посеять раздоры среди противников[117], всегда пользовались уважением других государств по отношению к этой сначала великой, а впоследствии региональной державе.

В религиозном плане ключевая роль Константинополя часто становилась причиной конфликта интересов между византийским патриархом и римским епископом. Изначально Вселенская церковь признавала власть папы, но лишь как primus inter pares, первого среди равных, как определил его место святой Петр. Папа был не вправе принимать решения единолично. Он мог лишь созывать церковные соборы и председательствовать на них. С точки зрения организации церковь состояла из патриархатов, возглавляемых пятью равными в правах патриархами — иерусалимским, атиохийским, александрийским, константинопольским и римским. До начала патриаршего служения символ веры каждого из патриархов подлежал утверждению остальными.

Все важные решения должны были приниматься консенсусом на вселенских соборах, на которых присутствовали представители всех составляющих единой христианской церкви. Такой механизм принятия решений можно назвать вполне демократическим, и восточные патриархи, в частности византийский, им очень дорожили.

Именно так, в соответствии с общепринятой процедурой и действовавшим на тот момент каноническим правом, Второй Вселенский собор утвердил в 381 году «Символ веры» (credo). Изначально «Символ веры» торжественно читали в Страстную пятницу люди, которые готовились принять крещение. В версии, утвержденной Собором и признанной всеми христианскими иерархами, указано, что Святой Дух исходит от Бога Отца, без упоминания Сына. Однако в некоторых версиях утверждалось, что Святой Дух исходит от Отца и Сына (по-латыни — Filioque, филиокве). С точки зрения религии это было вполне допустимо. Слова «и сына» добавлялись по желанию и соответствовали догматам.

С VI века чтение «Символа веры» становится неотъемлемой частью литургии и распространяется на Западе, в особенности в Испании, по требованию императора Юстиниана, усматривавшего в нем способ укрепить свое влияние в этой отдаленной части империи[118]. В 589 году Толедский церковный собор, созванный по инициативе короля вестготов Реккареда, постановил, что отныне «Символ веры» следует петь во время богослужения, под страхом предания анафеме упоминая, что Святой Дух исходит от Бога Отца и Сына. По-видимому, король вестготов хотел тем самым подчеркнуть свою верность римской вере и неприятие арианства (доктрины, согласно которой Христос не равен в своей божественности Богу Отцу). Версия, содержащая филиокве, постепенно распространилась среди германских народов. В то время это не вызывало никаких возражений, и каждый мог свободно включать его в текст «Символа веры» или не включать.

Ситуация осложнилась в VIII веке, когда в результате победы Карла Мартелла над арабами в 732 году государство Каролингов стало самым могущественным в Западной Европе. Главной целью каролингских королей — сначала Пипина Короткого, а затем Карла Великого — стало возрождение Западной Римской империи как средство укрепления власти над завоеванными территориями. Они решили упрочить свое пока еще шаткое положение с помощью «мягкой силы», навязав во всех частях новой империи реформу богослужения, григорианское пение, а также «Символ веры», содержащий филиокве.

Современная Европа многим обязана этим гениальным правителям из династии Каролингов. Стремясь заложить надежный фундамент своей власти в форме различных институтов и обосновать ее юридически (с помощью знаменитых капитуляриев Каролингов), они сумели подчинить своим целям и богословие. Благодаря им церковные таинства и обновленная литургия стали своего рода общим языком, идеологическим связующим звеном, объединившим завоеванные народы под знаменем нового императора.

Для реализации своих планов Карл Великий нанял первоклассного помощника, отличавшегося эрудицией и широтой взглядов, гениального пропагандиста — английского монаха Алкуина. Говоря современным языком, Алкуин выполнял обязанности министра внутренних дел, образования и массовых коммуникаций. Методом кнута и пряника, опираясь на германские народы империи — франков, готов, саксов, вестготов, — Алкуин сумел убедить колеблющихся епископов утвердить новый «Символ веры», невзирая на возражения папы и латинских епископов. Последние по-прежнему придерживались старой речитативной версии без филиокве, принятой в Византии и Восточной церкви.

Западным мыслителям нравится представлять Карла Великого как умудренного сединами императора, доброго старика, придумавшего школу. На самом деле он был самодержцем, просвещенным, но авторитарным, своего рода Сталиным, которому удавалось совершенно все. Карл Великий дотошно следил не только за людьми, но и за их умами. Он даже лично писал епископу Амаларию, чтобы «узнать о наставлениях, которые давались священникам по поводу проведения обряда крещения, и получить отчет о принятом в церквях порядке богослужения»[119].

Что касается сферы образования, Алкуин осуществил реформу школы и скрипториев — мастерских, где переписывались старинные книги. Он создал учебники по всем предметам:

Но самым знаменательным событием правления Карла Великого, которое изменило историю Запада, стала его коронация императором на Рождество 800 года. Коронации предшествовал ожесточенный торг с папой. Несколькими годами ранее Карлу уже удалось получить титул защитника Церкви от папы Адриана V. В то время у понтификов были натянутые отношения с местным населением и церковнослужителями. Ситуацию усугубил захват севера Италии лангобардами.

Карл Великий протянул руку помощи папе Льву III в 799 году, когда представители римской знати «напали на него, осыпали ударами, стащили с мула и стянули папское облачение»[121]. Король франков помог папе вернуть престол в обмен на императорскую корону, которую Карл получил на Рождество 800 года. Чтобы окончательно закрепить свое влияние в религиозных кругах, он принял сан священника, что позволило ему объединить в своих руках власть земную и духовную. Тем самым он получил дополнительные преимущества в споре с папой за верховенство над Западом.

Алкуин завуалировал истинную цель предпринятых ухищрений со свойственной ему умозрительной вкрадчивостью. Он сгладил зарождающийся конфликт, разработав теорию «двух мечей», согласно которой папа должен защищать веру, а император — латинский христианский мир. Этот «союз двух клинков», который впоследствии станет «союзом меча и кропила», позволил Церкви возродиться, а Каролингам — упрочить свою власть. Никаким историческим перипетиям не суждено было разорвать этот союз. Как справедливо отмечает Роберт Хит, римская церковь[122] укрепилась именно благодаря поддержке франков:

Эти маневры преследовали двойную цель: с одной стороны, объединить империю вокруг новых обрядов и нового порядка богослужения, вынудив понтификов подчиниться. В то же время необходимо было свести на нет любое византийское влияние в Италии и Западной Европе. Франки начали действовать уже после Седьмого Вселенского собора в Никее в 787 году. Они настаивали, что греков нельзя воспринимать всерьез, поскольку ими правит женщина, императрица Ирина, и папе следует держать их на расстоянии.

После долгих лет теологических споров и созываемых франками синодов и соборов, на которые приглашались находившиеся у них же на службе теологи, Каролинги добились своей цели. Их созидательная инициатива привела к укреплению сотрудничества папы и императора и единению европейских христиан в ущерб единству Церкви в целом.

Действительно, такая политика могла вызвать лишь гнев византийского императора, который расценил коронацию Карла Великого, проведенную без его согласия, как мятеж. Для патриарха греческой православной церкви утверждение «Символа веры», который отныне пелся, а не читался, и содержал филиокве, без решения регулярно созываемого Вселенского собора стало посягательством на традиции и отказом признавать авторитет Отцов Церкви.

Вначале конфликт не выходил за узкие внутрицерковные рамки. Все вели богослужение и читали «Символ веры» в соответствии со своими обычаями. В обмен на усиление своего влияния понтифики отказались от римского обряда богослужения, заменив его в Италии на литургию по франкскому образцу. Но поначалу они оставались верны древней традиции «Символа веры» без филиокве. Папа Лев III ловко сослался на то, что с точки зрения догматов оба варианта допустимы и что одна традиция не мешает существованию другой. Он согласился признать филиокве догматом истиной веры, но отказался включить его в богослужение по латинскому обряду.

После того как Карл Великий включил филиокве в текст богослужения при своем дворе, понтифик в знак протеста прибил на двери римской базилики серебряные скрижали с выгравированным текстом исходного «Символа веры» без филиокве на латинском и греческом языках. Византийцы были намного образованнее жителей Запада. Они привыкли к теологическим противоречиям и интеллектуальным спорам и исповедовали евангельский принцип любви к ближнему, абсолютно чуждый догматической церкви франков. В итоге они смирились с такими полумерами. Распад Каролингской империи через несколько лет после смерти Карла Великого также на некоторое время снизил напряженность.

Конфликт разгорелся с новой силой в конце IX века, когда папа Николай I (858–867) решил продолжить начатое Каролингами и постановил, что византийские императоры, не знающие латыни, не заслуживают своего титула и что истинный император римлян может быть провозглашен только на Западе. Разгорелся спор из-за принятия филиокве болгарской церковью, которую Рим хотел включить в сферу своего влияния, в то время как она находилась под византийским покровительством. Ситуацию усугубило низложение понтификом византийского патриарха Фотия и ответное отлучение папы византийской церковью. Затем конфликт утих почти на столетие, вплоть до создания Священной Римской империи на развалинах государства Каролингов и коронации императора Оттона I в Риме 2 февраля 962 года.

Земли понтификов вновь оказались под угрозой вторжения лангобардов, поскольку их король Беренгар II имел виды на Папскую область. В 962 году папа Иоанн XII — один из худших понтификов за всю историю Церкви, по свидетельствам современников, называвших его развратником и Антихристом, — вновь обратился за помощью к германским правителям. Те не заставили просить себя дважды и воспользовались этим, как и Карл Великий двумя веками ранее, чтобы подобрать имперскую корону, попутно доставив понтифику радость обладания Папской областью.

С этого момента германское влияние тяжким бременем легло на институт папства. Уже в 996 году германские правители добились избрания на престол святого Петра немецкого папы[124], сторонника филиокве и богослужения по франкскому обряду. Итальянские епископы, поддерживавшие Византию и традиции Вселенской церкви, остались ни с чем.

Под влиянием франкского абсолютизма понтифики также не устояли перед соблазном неограниченной власти. На пути к верховенству они использовали две стратегии: усиление влияния на мирские дела и установление окончательного господства над Вселенской церковью. Для достижения поставленных целей и обоснования своих притязаний папы использовали так называемый Константинов дар — фальшивый документ, сфабрикованный в IX веке. Он состоял из двух частей.

В первой части (confessio), подложно датированной четвертым консульством Константина в 315 году, излагаются постулаты веры, которые передал Константину папа Сильвестр I, и рассказывается история исцеления Константина от проказы папой Сильвестром перед крещением императора.

Вторая часть (donatio) содержит перечень территорий и привилегий, дарованных Константином понтифику. Среди них высшая духовная власть над Восточными церквями; Латеранская базилика, базилика Святого Петра и базилика Святого Павла за городскими стенами; имущество в различных провинциях империи; Латеранский дворец; императорские знаки отличия для папы и сенаторские — для его окружения; Рим, Италия и Запад в целом. В заключение император якобы заявляет, что он удаляется на восток, а западную часть империи оставляет под единоличным управлением папы[125].

Правда о происхождении документа была раскрыта лишь в 1430 году. На протяжении пяти веков он считался подлинным и в полной мере оказал нужное влияние. Сегодня о нем практически забыли, однако Константинов дар сыграл важнейшую роль в истории Церкви и формировании Запада. Он позволил оттеснить Византийскую империю от участия в управлении этими территориями, выставив ее узурпатором наследия Римской империи. Он также послужил обоснованием высшей духовной власти понтификов над другими патриархами, в особенности византийским.

С этого момента раскол стал неизбежен, поскольку германские императоры и понтифики отныне стремились к общей цели — полной мирской и духовной власти над Западом. Они не собирались считаться с императором Восточной Римской империи и греко-византийской христианской церковью в лице басилевсов и патриархов Константинополя. Согласно принятой на Западе трактовке, раскол завершился в 1054 году, и две ветви христианства, как и две империи, впоследствии развивались отдельно друг от друга.

В действительности раскол происходил постепенно, и отношения между греческой и латинской цивилизациями долгое время оставались тесными несмотря ни на что. Как отмечает Стивен Рансимен, люди в начале второго тысячелетия могли даже не знать о расколе. Незадолго до падения Константинополя в XV веке последние византийские императоры подчинились власти папы[126]. К 1439 году Византия потеряла все свои территории. Опустевший город осаждали османы, и церковный собор во Флоренции с одобрения византийского императора утвердил подчиненное положение Восточной церкви по отношению к Риму. Последняя запоздалая попытка сближения оказалась бесплодной. Разногласия и взаимная враждебность были настолько сильны, что их не удалось стереть даже под угрозой гибели от рук османов.

Вышеизложенное касалось политической стороны раскола. Остановимся теперь на сути собственно религиозных расхождений, поскольку они оказали определенное влияние на то, что сегодня разделяет Запад и Россию.

Спор вокруг филиокве, «каким бы непомерно раздутым и странным он ни казался сегодня»[127], прекрасно иллюстрирует суть глубоких разногласий, которые легли в основу раскола и продолжают разделять романо-германский католический Запад и греко-русский православный Восток. С теологической точки зрения восточные богословы, столкнувшиеся с несторианской и монофизитской ересью, защищали концепцию Троицы как трех сущностей, обладающих различными функциями, но объединенных в одну ипостась.

В то время как католики в ответ на признанное ересью арианство предпочитали рассматривать Троицу как единую ипостась — Отца, Сына или Святого Духа в зависимости от обстоятельств, — в Восточной церкви важное место отводилось Святому Духу, наполняющему все собрания верующих и действия Церкви. Для западного христианства «единство Господа абсолютно, а Лики Троицы существуют внутри него, в то время как для Восточной церкви каждый из трех Ликов имеет свои собственные функции, но все они объединены в одной ипостаси»[128].

Обе эти концепции были в равной степени справедливы с теологической точки зрения. Спор разгорелся, когда Западная церковь ввела упоминание филиокве в «Символе веры». С точки зрения Восточной церкви оно «разрушало хрупкое равновесие функций внутри Троицы» и ставило Святой Дух в подчиненное положение по отношению к Сыну, тем самым создавая иерархию божественных Ликов. Некоторые папы предлагали говорить, что Святой Дух исходит от Отца через Сына, а не от Отца и Сына. Франки отвергли это предложение, как и предложение не читать вовсе «Символ веры» во время богослужения.

Необходимо отметить, что с религиозной точки зрения споры вызывали и многие другие постулаты, например целибат священников (Восточная церковь разрешала рукоположение женатых мужчин) или использование пресного хлеба в обряде причащения Западной церкви. Именно такой обряд был навязан с IX века жителям Сицилии, придерживавшимся византийского обряда. Для византийцев замена традиционного квасного хлеба на пресный (гостию) — это нонсенс, поскольку тело Христово может «вознести нас к небу, как закваска поднимает и нагревает хлеб». К тому же оно выступает символом радости, а не «страданий и печали, как этот пресный хлеб, похожий на камень или обожженную глину»[129]! Такое эмоциональное обоснование сегодня вызывает улыбку, но служит прекрасной иллюстрацией культурной пропасти между восточными и западными христианами.

Эти вопросы порождали бесконечные яростные споры во время многочисленных синодов и соборов. Дискуссии длились много веков — до тех пор, пока франкам, а затем германским императорам не удалось навязать свою точку зрения понтификам. Последние, как мы видели, постепенно оказались под влиянием императоров в результате давления, которое политики оказывали на кардиналов. Латиняне оставались близки к традициям Греции и Средиземноморья, потому что Византия в течение многих столетий имела владения в Италии, и связь с Восточными церквями не разрывалась. С 1014 года «Символ веры» и литургия по германскому обряду были распространены на всю Западную церковь, и византийский обряд постепенно исчез. В 1054 году, спустя 40 лет, раскол завершился.

Наибольшее возмущение византийцев вызывали не теологические противоречия, а расхождения по вопросам структуры Церкви. Привычные к идейным спорам, гораздо более гибкие в интеллектуальном плане и более терпимые в отношении малозначимых отклонений от нормы, византийцы готовы были приспосабливаться к религиозным различиям, но только до тех пор, пока те не ставили под сомнение догмы, утвержденные на Вселенских соборах. Текст «Символа веры» без филиокве как раз был одобрен Вселенскими соборами в Никее в 325 году и в Константинополе в 381 году.

Представители Восточных церквей признавали законным только решение, обсужденное в соответствии с принципами демократии и подсказанное Святым Духом во время Вселенского собора, который объединял все христианские церкви. Такое решение ни в коем случае не могло быть изменено какой-либо отдельно взятой церковью без его предварительного утверждения на новом Вселенском соборе. Решение добавить филиокве, принятое втихую на поместном соборе в Толедо в 589 году, а затем насильственно включить эту формулировку в «Символ веры», который и сам был «обманным путем» введен в обряд богослужения, было сочтено недопустимой вольностью и попыткой не просто обвести Восточные церкви вокруг пальца, но и подчинить их Западной церкви.

Конфликт из богословского превращался в политический. Причиной крупнейшего раздора между двумя ветвями христианства, очевидно, стало желание франкских, а потом и германских правителей возродить Западную Римскую империю, подчинив Восточную Римскую империю посредством давления на римских понтификов, которые должны были сделать то же самое на уровне религии. Вначале понтифики оказывали сопротивление германскому давлению. Но привлекательность власти и их собственное желание установить верховенство престола святого Петра над другими патриархатами, естественно, оказались сильнее, особенно после того, как титул Папы Римского перешел в руки германцев.

Представителям Восточных церквей, в особенности византийской, эта реформа казалась предательством духа Вселенской церкви, а также воли апостолов и Отцов Церкви. Они продолжали считать, что римский понтифик всего лишь первый среди равных, не имеющий особой власти над остальными, и что любое решение относительно догм и организации Церкви может приниматься исключительно сообща и на основе консенсуса. Абсолютная власть папы и тем более догмат о непогрешимости понтификов в вопросах веры, который был утвержден в XIX веке, абсолютно чужды православной церкви.

На Западе эта жажда верховной власти вскоре вылилась в длительный спор, борьбу за превосходство между папой и императором. Бесконечные опустошительные войны между гвельфами, сторонниками папы, и гибеллинами, сторонниками императора, продолжались в Италии в течение многих веков. Но даже в пылу этих братоубийственных войн понтифики и императоры сходились на том, что они в любом случае стоят выше Востока и что и император Византии, и Восточные церкви должны почтительно им покориться.

Греки и восточные христиане до сих пор вспоминают Четвертый крестовый поход, вероломно направленный венецианцами на Византию. В результате осады и взятия Константинополя крестоносцами в 1204 году была создана Латинская империя, а император Византии был вынужден удалиться в Никею. Гражданская война между латинянами и византийцами поселила в сердцах греков горькую обиду.

С печальной иронией отметим, что это «отклонение от курса» обладает удивительным сходством с событиями 2003 года. Тогда американские правые партии смогли «сбить с курса» «крестовый поход» президента Дж. Буша — младшего против исламского терроризма во главе с бен Ладеном, организовав вторжение в Ирак. Ими руководили экономические соображения, схожие с теми, что двигали венецианцами. С высоты 800 прошедших лет сходство поражает!

Кроме того, когда два века спустя падение Византии под натиском мусульман стало неизбежным, Запад ничем ей не помог и не защитил восточных христиан. Папа прекрасно сознавал, какую потерю понесет христианство в случае бедствия на востоке, и тщетно призывал государей на помощь. Брошенная на произвол судьбы Византия, которую храбро защищала лишь горстка итальянских добровольцев, сгинула при полном бездействии генуэзских войск, расквартированных на другой стороне пролива, в крепости Перы, и европейских правителей, увлеченных междоусобными войнами.

Для Европы падение Константинополя и восхождение на трон басилевсов мусульманского правителя стало большим потрясением. Подобное потрясение вызвал распад Советского Союза в 1991 году. С одной стороны, чувство, охватившее придворные и правительственные круги, было схоже с тем, которое Джордж Буш — старший выразил по окончании холодной войны в своем обращении «О положении страны» в январе 1992 года: «Они проиграли, мы победили». С другой стороны, многие люди, осознававшие масштаб потери, ограничились лишь прозаическим «горе побежденным».

По мнению Стивена Рансимена, падение Византии было воспринято европейцами с некоторым злорадством:

Для греков и восточных христиан уничтожение их империи и победа мусульман-османов оказались величайшей катастрофой. Они не могли поставить в вину Западу падение Константинополя, которое стало результатом внутренних раздоров и продолжавшихся долгое время нападений арабов и турок, ослабивших государство. Однако раскол, который был спровоцирован стремлением Запада управлять и мирскими, и духовными делами, воспринимался на Востоке вполне однозначно.

Как писал в конце XIX века греческий адвокат и историк Кириакос Ламприллос, у жителей восточной империи сложилось впечатление, что они стали жертвой масштабной мистификации со стороны католической церкви и императора Священной Римской империи[131]. Воспользовавшись поражением Византии, последние не только отвергли все, что привнесла греческая византийская цивилизация в христианскую культуру, науки и искусства, признавая лишь вклад античной Греции, но и переписали историю раскола a posteriori, задним числом. Папа и высшие католические сановники уничтожили одни документы и перекроили другие, чтобы обелить Запад и возложить ответственность за раскол на Византию.

Как видно из истории с подложным Константиновым даром, католические переписчики были готовы практически на все, когда речь шла об укреплении верховной власти папы. Так, оказалось, что ответ папы Адриана, который отвергал идею Карла Великого о включении филиокве в «Символ веры», а с ним и кодекс, содержавший письма «провизантийских» понтификов от Иоанна VIII до Льва IX, просто исчезли. Серебряные скрижали с первоначальным текстом «Символа веры», помещенные на двери базилики Святого Петра папой Львом III, также были сняты, а затем уничтожены «прогерманскими» понтификами[132]. В последующие века папские легаты по причине своего невежества или коварства нанесли Восточной церкви величайшее оскорбление, обвинив ее в извращении «Символа веры» — якобы Восточная церковь намеренно убрала из оригинального текста филиокве!

История раскола стала восприниматься по-другому сквозь пыль веков и толстый слой предрассудков. Западные историографы стали говорить о «великом восточном расколе», тогда как в действительности следовало бы говорить о расколе западном. Мистификация оказалась настолько успешной, что все католики латинского обряда и западные атеисты теперь убеждены, что откололась Восточная церковь, хотя все было наоборот. Обман не раскрыт до сих пор. Очень немногие западные историки стремятся восстановить историческую справедливость (Стивен Рансимен — приятное исключение). И в еще меньшей степени в правде заинтересована католическая церковь.

Византийская империя начала слабеть во времена расцвета европейских королевств, что также не пошло на пользу Востоку. У побежденных нет истории — больше нет. Но раскол и искажение фактов растравили раны, которые еще не затянулись. Их яд продолжает отравлять Европу, о чем свидетельствует напряженность отношений Запада и России.

С одной стороны, западных правителей нельзя упрекнуть в том, что они воспользовались своей прибывающей силой, чтобы установить господство над слабеющим Востоком и таким образом взять реванш за падение Рима в 476 году. С другой стороны, нельзя закрыть глаза на переписывание истории и ее фальсификацию, хотя бы в силу того пагубного влияния, которое подобные действия оказывают на процесс становления современной Европы.

Это пагубное влияние проявляется двояко. Во-первых, ожесточенные споры, которые вели представители Запада и Востока в течение семи веков, с 760-х по 1450-е годы, вскоре вышли за пределы исключительно богословских разногласий и выплеснулись в общественную сферу. Именно с этого момента можно говорить о появлении на Западе предрассудков и штампов о Востоке и православии.

В течение многих веков западные богословы прибегали к всевозможным уловкам из области риторики и семантики, чтобы дискредитировать Византию. Они принижали греческую культуру, поскольку она не была основана на латыни; высмеивали любовь византийских интеллектуальных кругов к теологическим спорам, называя их «византинизмом», и неустанно обвиняли греческих христиан в коварстве и враждебности.

Еще одним клише западных историков стал византийский «цезаропапизм». Этот нелестный термин часто выходит из-под пера настроенных против России современных интеллектуалов, разработавших теорию о русском азиатском деспотизме и ставящих знак равенства между Иваном Грозным и Владимиром Путиным! В действительности речь идет об изобретении западных историографов-гуманистов, которые стремились реабилитировать философские ценности античности. Не имея возможности напрямую обвинять догматизм римско-католической церкви, они набросились на византийский «цезаропапизм».

Стереотипы, сложившиеся о «непонятном», «деспотичном», «недоразвитом», «жестоком», «полуварварском» Востоке, пережили века и сегодня переносятся на Россию. Обновилась только терминология. Сейчас, как и прежде, абсолютно все, так или иначе связанное с Византией, имеет отрицательные коннотации в западном лексиконе и представлениях. Даже название «Византия» свидетельствует о желании принизить жителей Востока, которые никогда не использовали это слово. Сами они называли свое государство Восточной Римской империей, себя — ромеями, а свою столицу — Константинополем, по имени римского императора, ее основавшего[134].

Арабы также называли их «римлянами» или «римскими христианами». Это на Западе Константинополь окрестили Византией, желая принизить его значимость. Так назывался маленький греческий рыбацкий поселок, на месте которого Константин возвел свою столицу.

Термины «история Византийской империи» и «византийцы» в отношении Восточной Римской империи и ее жителей после 330 года употребляют со времен немецкого историка Иеронима Вольфа (1557). Представители заинтересованной стороны никогда бы так себя не назвали. Подобная терминология получила широкое распространение в XVII веке и встречается, например, в произведениях Монтескье[135]. К несчастью, эта терминология исказила видение истории, и Византия стала восприниматься как застывшая империя, нетерпимая и развращенная. Ее научное, философское и литературное наследие было полностью приписано арабам, как если бы византийского «золотого моста»[136] никогда не существовало[137].

Теперь обратимся к истории конфликта с Россией. После раскола Рим не прекращал попыток «отобрать» у православия Россию, влияние над которой он утратил.

Уже в 967 году собор в Равенне объявил о необходимости объединения христиан в Восточной Европе. После восшествия на папский престол Григория VII (1073–1085) обращение России в католичество при поддержке немецких феодалов стало основным приоритетом. Именно с этого времени ведет начало Drang nach Osten — «натиск на восток», как его позднее назовут. С переменным успехом он продлится до 1945 года.

В середине XII века, в 1149 году, епископ Матвей Краковский призовет к крестовому походу против русских варваров в письме Бернарду Клервоскому, искавшему возможности отправить миссию к православным в России[138].

В 1200 году миссионеры проникли в прибалтийские регионы. С 1220 года рыцари Тевтонского ордена завоевывали территории вплоть до Ливонии. Это происходило под знаменем балтийских крестовых походов, инициированных папой Иннокентием III, дабы положить конец безобразиям людей, «гнушающихся католической веры». Победа Александра Невского в 1242 году поставила завоевателей на место и глубоко запечатлелась в памяти русского народа[139]. Западные историографы не любят вспоминать о нашествиях тевтонских рыцарей и неудавшихся крестовых походах польских и литовских католиков с XIII века, поскольку это не вписывается в образ агрессивной России. Они предпочитают закрывать глаза на то, что в 1240 году русские воевали на два фронта, защищая западные территории от натиска немцев и поляков, а восточные — от монголо-татарских захватчиков.

В действительности Александр Невский, князь владимирский и новгородский, был вынужден заключить перемирие с Золотой Ордой, чтобы спасти Россию от шведов (Невская битва 15 июля 1240 года) и от рыцарей Тевтонского ордена (Ледовое побоище в апреле 1242 года). Последние закрепились вблизи Чудского озера еще с 1237 года, пытаясь обратить Россию в католичество. Если западные католики позабыли об этих исторических событиях, то русские, напротив, прекрасно о них помнят и до сих пор не простили рыцарей-католиков за попытку воспользоваться нападением монголо-татар и нанести России удар в спину.

Тем временем Священная Римская империя, несмотря на первые успехи, оставалась слабой и разобщенной. Ей так и не удалось установить свое превосходство на всей территории Европы. Французам, англичанам, венграм, полякам и славянским народам Центральной Европы и Балкан удалось избежать ее владычества. Впрочем, не потому, что империя бездействовала:

Имперская идеология, ловко замаскированная под универсалистские идеи, уже работала.

Если посмотреть на современную ситуацию с высоты прошедших лет и с толикой юмора, то в 2015 году планы расширения Европейского союза на восток за счет Украины и Грузии после уже свершившегося присоединения Балкан, Польши и прибалтийских государств по всем пунктам соответствуют притязаниям германских императоров — Карла Великого, Оттона I и Генриха II. Последний официально основал Первый рейх в 1014 году, скрепив союз Империи и Церкви под эгидой папы Бенедикта VIII. В 1157 году Фридрих Барбаросса окончательно оформит союз, объявив свою империю «священной».

Тем временем Киевская Русь разрывалась под натиском междоусобных войн и внешних врагов. С середины XIII века, после нашествия Чингисхана, она оказалась во власти монголо-татар. Тем не менее, впоследствии русским удалось создать стабильное государство, объединив земли вокруг Москвы в XIV веке. Это обирание земель оказалось настолько успешным, что после падения Константинополя русское государство смогло выступить преемником исчезнувшей Византийской империи. Московскому князю Ивану III, правившему с 1462 года, удалось сбросить монголо-татарское иго и добиться статуса правителя всех русских княжеств. Принятый им титул царя (сокращенный вариант слова «цезарь») своим звучанием демонстрирует претензии одновременно на связь с Византией и монголами[141].

После многочисленных попыток завоевания со стороны европейцев и двух столетий тяжелейшего монголо-татарского ига русские ни за что бы не смирились с новой оккупацией. Это отчаянное стремление к независимости и равному статусу с другими государствами сохраняется и по сей день. Из-за своего горького исторического опыта русские готовы на огромные жертвы, лишь бы сохранить свою независимость. В этом на собственной шкуре убедились польские, шведские, французские и немецкие захватчики, которые пытались последовать примеру тевтонских рыцарей и монголо-татар.

В 1520 году псковский старец Филофей подведет православную основу под это политическое решение, заявив что «…яко вся христианская царства приидоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя. <…> Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти. <…> Яко вся христианская царства потопишася от невьрных, токмо единаго государя нашего царство едино благодатию Христовою стоит». Так были заложены основы русского национального самосознания[143].

На Западе этот текст часто использовали для изобличения империализма русских, приписывая им мессианское стремление «захватить» Европу. Тем не менее, это грубая ложь, поскольку попытки Запада обратить русских православных в свою веру начались еще в XII веке, за триста лет до заявления Филофея. В восприятии русских этот тезис лишь подтверждает равенство России с другими государствами и отказ подчиняться сторонней силе, европейской или азиатской. Он имеет то же символическое значение, что и легенда о суассонской чаше[144] или история Жанны д’Арк во французской национальной мифологии — ни больше, ни меньше.

Решив провозгласить себя преемником Византии и защитником православия, Иван III открыл новую эпоху в истории России. Он сделал ее полноправным игроком на европейской сцене. Иван III и его преемник Василий III сыграли важнейшую роль. Благодаря своему решению Иван III de facto стал ровней европейским монархам, заявив, что ему причитаются те же титулы и атрибуты, что и европейским суверенам. Вместе с тем он придал своей власти божественный ореол, присущий королям и императорам Запада.

Кроме того, Иван III открыл Россию для европейских творцов, пригласив в Москву архитекторов из Италии и из нынешнего швейцарского кантона Тичино, в том числе флорентинца швейцарского происхождения Пьетро Солари. Вот почему крепостные стены Кремля, возведенные в 1480 году, напоминают укрепления замков в итальянском Милане и тичинской Беллинцоне.

Впрочем, правы были и те европейские правители эпохи Возрождения, которые принялись оказывать знаки уважения России и направлять туда своих послов и наблюдателей. В данном контексте легко понять отказ Ивана III принять титул короля от германского императора Фридриха III, который хотел заключить союз. Это стало бы символом вассальной зависимости от империи и согласия с ее планами покорения Европы. Ответ Ивана III Фридриху вполне однозначен:

В XVI веке протестантизм перенял свойственное Западу недоверие к православию и не попытался залатать разрыв, расколовший Европу на две части. С момента возрождения российского могущества в XV и XVI веках этот водораздел пролегал не только в умах верующих, но и в культурных и политических вопросах.

В течение пяти веков «демаркационная линия» Север — Юг разделяет две составляющие европейского христианства и практически полностью совпадает с границей между русской и европейской цивилизациями. Она начинается в Финляндии и Швеции, проходит через страны Прибалтики, Польшу, Галицию и всю Западную Украину, а также Молдову.

С восточной стороны румыны и молдаване отчасти составляют исключение из правила. Румынская церковь православная, но автокефальная, а их культура и язык, развившиеся после завоевания Дакии римлянами, имеют латинские корни. В то же время с западной стороны от границы сербы — и в меньшей степени болгары, которые всегда колебались между выбором одной из двух религий после нерешительного обращения в православие — придерживаются православной веры и используют кириллицу. Из всех славян, живущих западнее России, они наиболее близки русским.

Как отмечает французский историк Ален Безансон, специализирующийся на истории католичества, границы Европы совпадают с границей католицизма и готического искусства:

Другими словами, неевропейское варварство. В завершение своей мысли Ален Безансон возлагает вину за этот водораздел на Россию, которая якобы ненавидит католичество:

Это суждение в корне неверно, поскольку на самом деле, как отмечалось выше, для европейцев православие с XI века остается одним из главных факторов, провоцирующих ненависть к России. Польские католики до сих пор продолжают борьбу с православием. В 1596 году польско-литовское королевство заставит подчиниться папе православную церковь нынешней Западной Украины (Брестская уния) и даже захватит Москву в 1612 году. Протестантское королевство Швеция попытается сделать то же самое на севере. Создание униатской греко-католической церкви на Украине станет их единственной победой за тысячу лет. Еще в конце XX века понтифик польского происхождения Иоанн Павел II пытался посылать католических миссионеров на Украину, но безрезультатно.

Во время Крымской войны 1854 года епископ из французского города Тюль писал: «Там живут люди, называющие себя христианами, однако более опасные для Церкви, чем даже язычники». В то же время парижский архиепископ Сибур открыто заявлял: «Истинная причина этой войны — необходимость дать отпор ереси Фотия»[147]. Не будем забывать, что одним из факторов, подтолкнувших Наполеона III к развязыванию войны в Крыму, помимо желания взять реванш за поражение своего дяди, Наполеона I, стали настоятельные требования католических епископов-ультрамонтанов[148]. Они поддерживали польских католиков и грезили новым крестовым походом против православных русских.

В конце XIX века аббат Рорбахер в своей книге «Всемирная история католической церкви» (Histoire universelle de l’Église catholique) все еще настаивал, что «для Рима и всего того, что связано с католической церковью, нет врага опаснее, чем московский самодержец»[149]. Он приводит комментарии французской прессы 1840-х годов по поводу книги де Кюстина:

А вот как описывал русскую отсталость, вызванную православной верой, немецкий историк Пауль Рорбах в начале XX века:

Из недавних событий вспомним фатимские пророчества, которые весьма популярны среди католиков. Утверждается, что Дева Мария явилась возле города Фатима молодой португальской пастушке в 1917 году и объявила о необходимости обращения России в истинную веру во избежание войны еще более ужасной, чем Первая мировая, бушевавшая в то время. В пророчестве ясно говорится: «Чтобы предотвратить это, я пришла просить о посвящении России моему Пренепорочному Сердцу и о причащении в возмещение грехов в первую субботу месяца. Если мои просьбы будут услышаны, Россия обратится и настанет мирное время. Если нет, то она распространит свои ошибки по всему миру, вызывая войны и гонения на Церковь»[152].

Было ли это видение, откровение или суеверие — неважно. Россия названа в нем центральным элементом «Оси Зла» и воплощением Антихриста. Приход к власти коммунистов несколько месяцев спустя придал пророчеству еще больший резонанс.

Напомним также о поддержке, которую церковь оказывала польским католикам во время разделов Польши и польского восстания 1830 года. В 1853 году, во время Крымской войны, полки польских повстанцев с благословения папы воевали на стороне французов и англичан. В 1941–1942 годах власти Независимого государства Хорватия, созданного усташами с согласия Муссолини и Гитлера, помимо массовых убийств сербов заставят около 250 тысяч православных обратиться в католичество, действуя с негласного одобрения Ватикана[153].

Когда в 1991 году разразилась война в Югославии, Ватикан и немецкие христианские демократы во главе с канцлером ФРГ Гельмутом Колем поспешили признать независимость католической Хорватии, приблизив распад Югославии и начало гражданской войны.

Наконец, чтобы перебросить мост в настоящее, процитируем одну из многочисленных газетных статей, в которой изобличается «нечестивый альянс» православной церкви с Путиным:

Положить конец многовековому противостоянию, которое питает антипатию Запада к православию в целом и в особенности к русским, может только одно: установить истину и «перестать укоризненно тыкать пальцем на Восток»[155], по выражению Роберта Хита.

Эти предрассудки сильны и по сей день. Первую главу своей новой книги «Святая Русь»[156] Ален Безансон начинает так: «Искусство лжи старо, как сама Россия. Де Кюстин и Мишле считали его характерной российской чертой». Автор испытывает к православию одновременно отвращение и восхищение. Он стремится доказать, что Россия не перестает лгать чужеземцам посредством языкового манипулирования. Он настаивает, что сторонники идеи Третьего Рима одержимы мессианским экспансионизмом, и утверждает, будто Запад «в общем-то позволил России спокойно существовать в ее лесах»[157].

Ален Безансон сожалеет, что Великое княжество Московское отказалось от «великодушного» предложения Флорентийского собора 1439 года об объединении двух церквей и что царь приказал заточить в темницу московского митрополита Исидора по его возвращении из Флоренции. Он не упоминает жертвы, принесенные Александром Невским, и, по-видимому, считает посягательства шведов и рыцарей Тевтонского ордена увеселительной прогулкой по лесу[158].

Далее автор дает понять, что возникновение униатской церкви якобы связано с тем, «что епископы западных территорий России, придя в ужас от происходящего с церковью в правление Ивана Грозного, приняли власть папы, добившись при этом сохранения православных обычаев и литургии»[159]. Иван Грозный изображается в самых зловещих красках, как любитель богословия, «питавший страсть к жестокости», «образцовое чудовище». В то же время живший на поколение раньше английский король Генрих VIII, женоубийца, упоминается лишь в связи с его приверженностью к доктрине государства[160].

Впрочем, мы охотно допускаем, что Иван Грозный и впрямь не отличался кротким нравом.

Еще больше сомнений вызывает попытка связать униатство с именем этого царя. Напомним, что отделение униатской церкви от православной произошло в 1596 году — через двенадцать лет после смерти Ивана Грозного. Тогда объединенные Польша и Литва, заключившие Люблинскую унию еще в 1569 году, попытались воспользоваться междуцарствием и династической неразберихой в России, чтобы захватить эту страну[161]. Только после этого епископы некоторых метрополий, расположенных на территориях так называемой Рутении[162], решили разорвать отношения с Константинопольской церковью и принять власть Рима. Рутения тогда входила в состав католической Речи Посполитой[163]. При этом о гонениях новой церкви в отношении сохранивших свою веру православных ничего не говорится.

Тезис же о так называемом православном мессианстве, лежащем в основе «русского империализма, возведенного отныне в ранг трансцендентной ценности, предлагаемой русскому народу»[164], не вызывает ничего, кроме улыбки. Не только потому, что католицизм уже тысячу лет — с 1054 года — ведет войну с православием. Но и потому, что со времен Христофора Колумба католическая церковь (а после Реформации и протестанты) неустанно отправляет миссионеров во все уголки мира — Латинскую Америку, Азию, Китай, Африку, — чтобы обратить местное население в свою веру, часто силой оружия. Разве православные миссионеры делали что-то подобное?[165] Где же в таком случае православные индийцы, африканцы, азиаты, американцы? За исключением немногочисленных церквей для иммигрантов-славян «пришлое» православие на этих континентах практически не представлено. Что же касается «мирского» империализма светской власти, достаточно взглянуть на карты России и Европейского союза в 1991 и 2015 годах, чтобы увидеть, кто, Запад или Восток, проводит экспансионистскую политику.

В отношении Византии и средневековой Руси Европа проявила невероятную историческую неблагодарность. Она не только не вернула свой исторический долг, но и увеличила его, беспрестанно очерняя тех, кто спас ее от завоевания турками и монголо-татарами. Во что бы превратилась Европа, если бы Византия многие века не сдерживала натиск арабов и турок? Что бы с ней стало, если бы монгольские ханы и Золотая Орда не захлебнулись собственной агрессией на русской земле?

В то время как южная половина России была порабощена монголо-татарами, а в ее северной половине тлела партизанская война, перемежавшаяся многочисленными перемириями, в то время как византийцы отчаянно боролись с турками, средневековая Европа безмятежно развивалась в культурном и политическом плане, строила соборы, предавалась куртуазной любви и вела утонченные схоластические дискуссии. Если бы, подобно Карлу Мартеллу[166] в Пиренеях, Византия и Русь не встали на пути исламских народов (арабов, а затем турок и монголов), в мечеть превратился бы не только константинопольский собор Святой Софии, но все соборы Европы, а так называемая европейская цивилизация никогда не вступила бы в свой золотой век.

И наконец, если бы Византия не служила перевалочным пунктом между Востоком и Западом благодаря коммерческим и морским преимуществам, предоставленным венецианцам и генуэзцам, сокровища восточной и арабской культуры никогда бы не попали в Европу в таком объеме. Именно Византия, в гораздо большей степени, чем Андалузия, хотя роль последней также была велика, служила мостом между культурами и цивилизациями двух миров. Точно так же Константинополь, город, основанный греками, соединил Европу с античной греческой цивилизацией. Сколько ценнейших рукописей из Александрии и Антиохии, осевших в средневековых монастырях и библиотеках Ватикана, попали в Европу через Византию, преемницу и Римской империи, и Древней Греции?

Не говоря уже о массовой эмиграции византийских интеллектуалов в Италию в XV веке, когда падение Константинополя стало неизбежным. У истоков Ренессанса, таким образом, стояла византийская интеллигенция, нашедшая убежище в Италии после захвата Константинополя крестоносцами и после его падения. Эта волна иммиграции сыграла в средневековой Европе ту же роль, что и русская иммиграция после 1917 и 1945 годов или отъезд евреев и немцев после 1933 года из фашистской Германии в Соединенные Штаты. «Интеллектуальная пустыня», которую представляли собой США со времен революции 1786 года, в буквальном смысле расцвела в результате массового приезда европейских мыслителей, художников и ученых, начиная с 1920-х годов[167]. Так что начало Ренессанса в Италии после захвата Константинополя европейцами, а затем османами неслучайно.

Примечательно, что из-за своей ненависти к православию, возникшей после Великого раскола, Запад предпочел напрочь забыть о заслугах христианской Византии и вывести на первый план культурный вклад мусульманской Андалузии. Такое же поразительное замалчивание характерно и для XIX века. После обретения Грецией независимости в 1830 году было заново открыто древнегреческое материальное и духовное наследие, в то время как огромный культурный вклад христианской Греции продолжали игнорировать. Как мы увидим далее, подобные умонастроения преобладали и в эпоху Большой игры, в которой Россия и Великобритания соперничали на протяжении всего XIX века. Великобритания оказывала постоянную поддержку мусульманской Турции в борьбе с православной Россией и даже объявила России войну в 1853 году.

Не вызывает сомнений, что без Византии не было бы итальянского Возрождения или оно не было бы столь грандиозным. Без Византии и России не существовало бы ни христианской Европы, ни европейской цивилизации. Разве не велик долг современной Европы перед византийскими греками, московитами и новгородцами? Разве не приличествует о нем вспомнить в тот момент, когда весьма богатая Европа и зажиточная Германия упрекают современную Грецию в том, что она не спешит возвращать миллионы, которых требует госпожа Меркель, и обвиняют Россию в возвращении Крыма, который Византия уступила ей еще в 988 году, задолго до его захвата татарами[168] и турками-османами?

Таким образом, византийцы, пусть и невольно, оказали Западу огромную услугу, дав ему возможность оформиться в единое культурное пространство. Именно через свое противостояние с Востоком, в особенности с Византией, Запад обрел духовную и светскую мощь. Средневековая, а впоследствии и современная Европа сформировалась в германских императорских канцеляриях и ризницах католических богословов как противовес Востоку. Не будет преувеличением утверждать, что Византия послужила образцом и зеркалом европейской идентичности.

Карл Великий в своих поисках идеологического связующего звена, общего для разрозненных и враждебных друг другу народов, составлявших его империю, прекрасно понимал суть проблемы. Заставив понтификов и народы империи принять филиокве против воли Византии, он дал подвластным ему территориям, то есть зарождающейся Европе, единую веру и церковный обряд, новую идеологию, а через нее и собственную идентичность, отличную от идентичности исходной Вселенской церкви.

Саксонские императоры и понтифики, которые стали его преемниками, четко осознавали эту необходимость. Можно сказать, что Византия, невольно сыграв роль спарринг-партнера, оказала Западу большую услугу. Запад так и не вернул этот долг. Напротив, он продолжает прибегать к проверенной схеме в своей новой попытке объединения территорий, на этот раз используя Россию в качестве боксерской груши. Европа во времена Карла Великого и в начале второго тысячелетия нуждалась в Востоке как в выгодном фоне для ее становления. Точно так же Европа 2000-х годов нуждается в России, чтобы упрочить свой союз. Роль, которую в прошлом сыграла Византия, ныне отводится России.

Сейчас, когда европейские элиты заговорили о закате Европы, было бы полезно реабилитировать Византию. В то время как множатся исследования о Римской империи, ставящие целью разбор факторов, обеспечивших ей могущество и столь длительное существование, следовало бы более пристально изучить историю Византии. Она продлила существование Римской империи на тысячу лет — неслыханное и ни с чем в истории человечества не сравнимое достижение!

Действительно, в плане долговечности Византия продержалась на тысячу лет дольше, чем Рим, причем в менее благоприятных условиях, поскольку она всегда была форпостом во время нашествий варваров, персов, арабов и турок. Византия должна восприниматься как образец для подражания, а не как всеми презираемые задворки. Так и Европе следовало бы воспринимать современную Россию как партнера, а не выставлять ее в качестве соперника.

Что из этого следует? Во-первых, религиозное противостояние ни на йоту не утратило своей актуальности и продолжает заражать умы теми же направленными против православия предрассудками, что и в 1054 году, хотя сегодня старые обвинения облечены в другие слова и сопровождаются новыми аргументами.

Во-вторых, если и следует говорить о лжи, как утверждает Ален Безансон, со стороны России ее было меньше, чем со стороны Запада. Последний, не стесняясь, фальсифицировал исторические факты, переписывал историю после раскола, чтобы возложить ответственность за него на церковь Востока. Запад искажал слова Филофея, чтобы прикрыть постоянные попытки поляков и шведов завоевать территории Украины и Белоруссии. Если добавить к этому подложный Константинов дар, одной из целей которого было упрочить верховенство папы над церквями Востока, не нужно больше доказательств, что в этом отношении Европа в совершенстве освоила искусство лжи. Во всем, что касается Востока и России, западная историография врет не краснея.

Как показала гнусная фальсификация на тему так называемого оружия массового поражения в руках Саддама Хусейна, которая должна была оправдать вторжение в Ирак в 2003 году (очередной пункт в длинном списке, начинающемся с диверсии на броненосном крейсере Maine перед вторжением на Кубу в 1898 году и так называемого нападения Северного Вьетнама на эсминцы Maddox и Turner Joy в Тонкинском заливе в 1964 году перед высадкой во Вьетнаме), Запад не гнушается никакими методами, чтобы добиться своего.

На самом деле следовало бы пересмотреть всю историю Европы и России, чтобы восстановить нормальные, равноправные и уважительные отношения между двумя столпами христианства и примирить две составляющие Европы — Евросоюз и Россию. Только в этом случае Европа может вернуться в то счастливое время, когда король Франции искал себе супругу в России…

Франция сыграла ключевую роль в формировании мировой русофобии, положив в ее основу две идеи: миф об экспансионизме и миф об азиатском деспотизме. Миф о русском экспансионизме обязан своим появлением фальшивому завещанию Петра Великого, написанному при участии польских аристократов во времена правления Людовика XV. В свою очередь, миф об азиатском деспотизме возник в эпоху Просвещения с подачи Монтескье и затем был подхвачен Дидро и либеральной интеллигенцией периода Реставрации, в частности Гизо и Токвилем.

Во многом развитие двух этих устойчивых представлений происходило под влиянием рассказов первых иностранцев, посетивших Московию XV — конца XVII веков. Следует отметить, что «диковинные московские нравы» воспринимались европейцами через призму собственных религиозных предрассудков. Результатом было непонимание и резкое неприятие обычаев «варваров», живущих под «тиранией» князей.

Эти свидетельства путешественников, безусловно, оказывали влияние на выдающиеся умы Просвещения, которые с начала XVIII века пытались найти компромисс между стремлением к гражданским свободам и абсолютизмом монархии, чтобы определить наилучшие формы правления, и ввели в научный обиход понятия прогресса и цивилизации.

Некоторые философы, в частности Лейбниц и Вольтер, под впечатлением от смелых реформ Петра Великого восхваляли Россию той поры и утверждали, что для общественного прогресса достаточно «отраженного света просвещенного государя». Но большинство деятелей эпохи Просвещения не разделяли эту точку зрения, указывая на недостатки российского общества. Важнейшим среди них было отсутствие аристократической либо буржуазной оппозиции, способной в некоторой степени нивелировать абсолютизм царской власти.

После революционных потрясений во Франции и наполеоновской военной авантюры наибольший отклик в обществе получили либеральные теории. Их горячо поддержали консерваторы, которые увидели новую социалистическую угрозу в формировании сельской общины на почве исконного российского деспотизма.

В конце XIX века Франция и Великобритания перед лицом немецкого противника были вынуждены заключить союз с Российским государством, несмотря на его политику территориальной экспансии. Анатолю Леруа-Больё, наиболее умеренному среди русофобов, принадлежит авторство блестящего суждения о том, что Россия, конечно, деспотична, но это поправимо. Ее потенциал с точки зрения прогресса тем выше, чем более она отстает. Россия вполне может быть союзником республиканской Франции и конституционной имперской монархии Ее Величества Королевы Великобритании — двух мировых столпов цивилизации и свобод. Так в 1914 году началась война между центральными державами (Германская и Османская империи, Австро-Венгрия, Болгарское царство) с одной стороны и французами и англичанами в союзе с Россией (Антанта) с другой.

Такова краткая история зарождения русофобии во Франции. Рассмотрим более подробно, как она развивалась в ходе идейных дискуссий и политических волнений XVIII и XIX веков.

Начнем с мифа об экспансионизме.

По словам американского историка Мартина Малиа, в 1760-х годах французские дипломаты при участии представителей украинских, венгерских и польских политических кругов написали так называемое «Завещание Петра I». В этом сфабрикованном документе раскрывался «великий русский замысел завоевания большей части Европы». Министры наполеоновской эпохи воспринимали этот документ всерьез, и даже президент США Трумэн в начале холодной войны опирался на него, объясняя действия Сталина[170].

Еще за два столетия до «теории сдерживания» Джорджа Кеннана и начала холодной войны Людовик XV выдвинул идею создания союза Франции, Польши, Пруссии и Турции, призванного надежно отгородить Россию от остальной Европы. Основой первой версии фальшивого завещания Петра I, которая появилась в 1756 году, стали путевые заметки посетившего Россию шевалье д’Эона, члена «черного кабинета»[171] Людовика XV. В 1797 году документ, ранее отредактированный польским генералом Михалом Сокольницким, был вновь переработан уже для нужд французской Директории, сменившей монархию. Получился своего рода сборник рецептов для достижения европейской гегемонии.

И так далее, и тому подобное.

В 1812 году, перед началом русской кампании, Наполеон заказал французскому публицисту Шарлю-Луи Лезюру пропагандистскую книгу о России, чтобы Запад узнал об ужасах русской власти, «самой абсолютной и самой неограниченной», «более азиатской, чем европейской». В ней на суд публики было представлено пресловутое фальшивое завещание Петра Великого[173].

Благодаря огромному резонансу, это ловко состряпанное и снабженное документальными «подтверждениями» сочинение считается одной из вершин русофобской литературы. Фальшивому завещанию Петра отведено в книге лишь две страницы из более чем пятисот, но оно, бесспорно, является ее ключевой частью. Успех данного «документа», включающего четырнадцать пунктов, сопоставим с популярностью подложного Дара Константина[174] IX века и сфальсифицированных «Протоколов сионских мудрецов» [175] конца XIX века. Завещание многократно переиздавалось на французском и английском языках вплоть до разоблачения этой мистификации. Впоследствии авторы, ссылавшиеся на документ, для усиления собственной аргументации пересматривали и исправляли его текст, но суть его оставалась неизменной.

В 1876 году французский епископ Гом переписал вступительную часть к завещанию следующим образом:

Фальшивое завещание Петра стало манифестом русофобской мысли XIX века. Ее ярким представителем был духовник Наполеона аббат Доминик Жорж Фредерик де Прадт, написавший несколько книг с целью призвать европейцев «закрыть двери» перед русскими. «Россия развивалась по деспотичной азиатской модели. <…> Европа должна сомкнуть ряды и не вступать ни в какие политические отношения с государствами, которые не имеют с ней непосредственных общих интересов»[177]. Десятилетия спустя маркиз де Кюстин высказался на этот счет еще резче. Именно комментаторы фальшивого завещания Петра первыми выдвинули идею возведения своеобразной «китайской стены», санитарного кордона между Европой и Россией[178].

Даже несмотря на разоблачение обмана в 1879 году, влияние этого документа на последующие поколения политиков было огромным. Известно, например, что президент США Трумэн упоминал его в 1945 году в беседах с отцом «теории сдерживания» Джорджем Кеннаном[179]. Сторонники фальшивого завещания Петра оказали непосредственное влияние на Черчилля, произнесшего в 1946 году знаменитую фразу о железном занавесе[180]. Основная идея этой мистификации по сей день владеет умами журналистов, политиков и западных экспертов по Чечне, Молдавии, странам Балтии, Грузии, Украине… Как только на периферии российской территории разгорается конфликт, ad nauseam[181] звучит тезис о мессианском замысле русских. А раз Россия стремится господствовать в мире, нужно отгородиться от нее.

С 1815 года фальшивое завещание Петра Великого стало невероятно популярно в Великобритании. В то время у англичан развилась практически параноидальная русофобия, подогреваемая страхом перед русской угрозой благополучию их собственной колониальной империи (об этом подробнее в следующей главе). Позднее документ был переведен на русский язык и привезен в Россию националистами и славянофилами, которые восприняли его с таким энтузиазмом, как будто действительно поверили в его подлинность. Западная пропаганда, разумеется, незамедлительно этим воспользовалась. Какой изящный ход — положить восторженное принятие фальшивой идеи в основу разоблачения российского экспансионизма!

На протяжении XIX века эта успешная манипуляция также будет источником вдохновения для авторов бесчисленных карикатур, на которых русский медведь, символ азиатского самодержавия и варварства, готовится сожрать цивилизованную Европу, демократическую и невинную. И, несмотря на доказательства подделки документа, его разрушительный эффект заметен и в наши дни.

Эта мистификация куда больше, чем властолюбие Николая I, послужила укреплению в европейском сознании первой половины XIX века идеи о «варваре у ворот» — о «кровожадном казаке», готовом растерзать европейскую цивилизацию при первой возможности. Страх перед «дикарями с востока» зародился в глубинах европейского коллективного подсознания еще во времена крупных вторжений варваров, под натиском которых пала Римская империя. Благодаря фальсификации завещания Петра Великого и многократному использованию впоследствии этого подложного «документа», отныне этот застарелый страх получает новое воплощение, имя которому — Россия.

Появлению мифа о русском экспансионизме благоприятствовали исторические и культурные обстоятельства. В предыдущей главе подробно описано, как на почве противостояния с православием зарождались предубеждения против России. Постараемся проанализировать, о чем писали первые путешественники, посетившие Московию, и понять, почему эти рассказы столь единодушно очерняют эту страну и есть ли под мнениями гостей-иностранцев хоть какая-то объективная основа.

Правление Ивана III ознаменовано появлением большого количества путевых дневников, поскольку в это время в Россию все чаще приезжают послы, папские легаты и западные путешественники. В 1553 году была организована Московская компания, созданная англичанами для торговли лесом и пушниной. В течение трех веков она будет северным аналогом знаменитой Ост-Индской компании. О Московии, наконец нанесенной на карты, узнали при европейских дворах.

Первое широко известное описание путешествия европейца в Россию принадлежит венецианскому дипломату эпохи Возрождения Амброджо Контарини. Из-за долгов соотечественников Контарини царь ненадолго задержал его на обратном пути из Персии. В рассказе о своем пленении и освобождении Контарини называет московитов «красивыми, но грубыми», а патриарха[182] — слишком покорным великому князю. Но как истинного венецианца, его в первую очередь интересовал коммерческий потенциал Московии, особенно торговля пушниной.

В 1501 году обеспокоенный успехами русских ливонский католик Кристиан Бомховер, впоследствии епископ эстонского Дерпта и торговец индульгенциями, с благословения папы призвал к крестовому походу против русских «схизматиков». Московиты в его представлении — это язычники с жестокими варварскими обычаями, а Иван III — преступный тиран, который заключил тайный альянс с татарами и турками для истребления истинных христиан[183]. Такое понимание противоречит действительности, поскольку именно в начале царствования государя Иван III было сброшено татаро-монгольское иго.

В 1514 году польский король Сигизмунд использовал тот же аргумент, убеждая папу и императора, что Польше и Литве необходима помощь в борьбе с русскими варварами, которые, по его словам, являются не христианами, а жестокими язычниками. Идею Сигизмунда о том, что жители Московии — азиаты, а не европейцы, объединившиеся с татарами и турками против христианского мира, поддерживал папский легат, венгр Якоб Пизо. Он должен был заключить мир между Польшей и Московией для совместной борьбы с турками, но занял пропольскую и антимосковскую позицию. Рассказ Пизо о путешествии в Польшу полон враждебности к русским. В частности, он пишет, что великий князь — жестокий тиран, подвергающий тяжелым страданиям русских католиков, в отношении которых якобы «применяются самые жестокие законы; они рождены в таких условиях и смирились со своим ничтожным положением»[184].

Большинство современников Пизо развивали одни и те же темы. Не стал исключением и самый выдающийся из них, австрийский имперский дипломат Сигизмунд фон Герберштейн, автор «Записок о Московии», написанных во время его неоднократных поездок в Россию с 1517 по 1527 год и опубликованных лишь в 1549 году. Сначала он был направлен на восток австрийским императором Максимилианом для сколачивания альянса против польского короля Сигизмунда. Когда же впоследствии Сигизмунду пришла в голову светлая мысль уступить Габсбургам Венгрию, чтобы снискать их благосклонность, Герберштейну было поручено проведение переговоров о «вечном мире» между Польшей и Россией. «Записки о Московии» Герберштейна, несомненно, наиболее документальный источник своего времени. Считается, что благодаря авторитету автора и многочисленным переизданиям именно эта книга положила начало расхожему мнению о «русской тирании»[185].

Герберштейн выделяет в русском политическом устройстве четыре элемента: 1) абсолютизм: великий князь полностью контролирует все политические, административные и военные органы государства; 2) деспотизм: великий князь полностью контролирует собственность, в частности недвижимое имущество своих подданных; 3) рабство подданных: подданные великого князя являются его рабами; 4) псевдобожественность: подданные великого князя поклоняются ему, как самому Богу[186].

На описание Герберштейна будут ссылаться практически все последующие рассказчики вплоть до XVIII века. Впоследствии оно обрастет конъюнктурными комментариями, резкость которых будет ограничена лишь степенью враждебности того или иного автора по отношению к России. С конца XVI века в Германии было опубликовано множество унизительных для России иллюстрированных памфлетов, особенно популярных в протестантской среде. Ивана IV Грозного в них часто обвиняли в запредельной жестокости по отношению к собственным придворным — мятежным боярам — и изображали беспощадным захватчиком и безбожником, который стремится уничтожить Ливонию и весь христианский мир. Памфлет, изданный в 1561 году в Нюрнберге, приписывал русским невероятную жестокость по отношению к женщинам и детям. И это обвинение еще не раз прозвучит на протяжении следующих веков[187].

В то же время, по рассказам испанских священников о нравах американских индейцев, кровавая конкиста не кажется таким уж преступлением! Уверенные в своем расовом и культурном превосходстве европейцы не скупятся на подобного рода описания «низших» стран, которые они завоевали или просто посетили, от Северной и Южной Америки до Африки и Индии. Россия также не избежала этой участи.

Как отметил Мартин Малиа, «именно в этом чрезвычайно напряженном климате и ковался негативный образ Московии в Западной Европе. Мало того что страну по-прежнему разрывали религиозные противоречия — казалось, она к тому же унаследовала от своих древних татарских властителей деспотизм самого гнетущего толка, связанный с жестокостью и бедностью древних скифов, что в глазах западного христианства считалось азиатской чертой»[188]. Деспотичная, варварская, отсталая — даже во времена президента Путина эти избитые характеристики неизменно составляют основу антирусских выступлений, разве что термины используются более современные.

В замечательной книге Маршалла По приводится подробное исследование текстов авторов, писавших о России до эпохи Просвещения. Их склонность преувеличивать могущество российского самодержца Маршалл объясняет любовью к однозначным черно-белым сравнениям и глубинным желанием противопоставить «деспотичной» России идеализированную европейскую свободу.

Ни один из авторов, пишущих о России, не смог избежать концептуального парадокса: ведь власть является тиранией, только если царь порабощает своих подданных силой, а не в результате добровольного подчинения. Между тем, похоже, именно так происходит в России. Для объяснения этого обстоятельства была высказана идея о том, что русские — варвары, рожденные рабами, и потому обречены на деспотизм в силу своей природы. По современным меркам такое объяснение является расистским или, по меньшей мере, равносильно грубому культурному предубеждению.

Маршалл По выдвигает более убедительные доводы в ответ на критическое замечание о том, что русские добровольно подчиняются власти царя. Первый аргумент носит терминологический характер: при переводе русских слов на европейские языки произошел смысловой сдвиг, который укрепил семантическую оппозицию тирания — рабство.

С точки зрения русского правителя, самодержавие означает, что царь не является ничьим вассалом, не подвержен никаким иностранным влияниям и получает свою власть напрямую от Бога. Иван III принял титул царя («цезаря») после смерти последнего византийского императора, положив конец татаро-монгольскому игу, завоевав северные города-государства и «собрав земли русские». Русский двор изменил церемониал и принял этикет, соответствующий новому положению дел.

Таким образом, великий князь, который прежде был своего рода primus inter pares, принял титул господаря / государя (слово татарского происхождения, означающее «господин», «хозяин», «рабовладелец»). Исходя именно из такого понимания подданные при виде князя кланялись и говорили «холоп твой челом бьет», то есть «почтительно приветствует».

Европейцы делали то же самое при дворе Людовика XIV: кланялись монарху и знати со словами «ваш покорный слуга», хотя и не считали себя рабами. Но при переводе русских текстов вдали от России и с опорой на религиозные и культурные предрассудки возобладал буквальный смысл, хотя очевидно, что данные формулировки нужно понимать метафорически.

Схожей эволюцией можно объяснить значение слова «деспот» в европейских языках. Это славянское название короля постепенно приобрело негативный оттенок «тирана», и славянские правители стали «деспотами». В устах европейца «деспот» — это тиран, мечтающий поработить свой народ. Для русского человека, во всяком случае изначально, это значение несло похвалу. Для западного же человека оно представлялось оскорбительным. Подобная путаница произойдет при буквальном толковании вежливого обращения «месье»[189]. Ведь на Западе никому и в голову не приходит считать собеседника, месье, своим господином, перед которым необходимо почтительно кланяться, и тем более государем.

К этому семантическому заблуждению добавилась неверная интерпретация того, что русские понимают под «рабством» и подчинением князю. Никто из авторов не потрудился изучить данный аспект и уточнить, что в то время как подданные являются «рабами» князя, сам князь есть «раб божий». Он обязан оберегать своих подданных, защищать их жизнь и собственность от многочисленных захватчиков (тевтонских рыцарей, монгольских ханов, католических миссионеров, польских и литовских агрессоров, шведских завоевателей), а также от самих себя, то есть от раскола и разрушительных гражданских войн.

Польскому вельможе Самуилу Маскевичу, который вел с Московией переговоры перед захватом Москвы в 1612 году и призывал объединиться с поляками ради свободы, русские ответили так:

Этот текст — замечательный пример глубокого различия между западной и российской концепциями власти. Если русские — всего лишь безмозглые рабы, как объяснить, что они время от времени восстают против своих правителей? И если они подчиняются вопреки своей воле, чем объяснить многовековое существование самодержавия, которое в Европе считается настоящей тиранией?

На Западе со времен гуманистов Возрождения под влиянием протестантизма принято считать свободу средством достижения совершенства, спасения души (в светском понимании — социальной справедливости), для того Бог и дал ее человеку.

Для русских же свобода — капризная и норовистая стихия, которая стоит на пути человека к спасению и развращает его. Вот почему Бог наделил свободой не простых людей, а князя, который должен обеспечить им мир.

Свобода дана князю на определенных условиях, и он не может использовать ее только в своих интересах, иначе подданные справедливо взбунтуются. Таким образом, воля князя для русских — это воля Божья.

Маршалл По пришел к выводу, что «деспотизм», который правильнее называть патримониальным режимом, стал для русской элиты экономичным способом объединить подданных и поддерживать стабильность на обширных разрозненных территориях.

Русским удалось решить четыре основные проблемы, с которыми сталкивались современные монархии: проблему заговорщиков, проблему процветания, проблему мобилизации ресурсов и проблему разрешения конфликтов, — избежав при этом бесчисленных гражданских войн, которые сопровождали создание централизованных королевств и европейских суверенных государств. И это в условиях ограниченных ресурсов и чудовищной географической разрозненности!

К началу правления Петра Великого стереотип о том, что Россия — тираническая, варварская, рабская страна, уже основательно укоренился в западном сознании. Курс на европеизацию государства, победы над Швецией и строительство новой столицы на берегу Балтийского моря поставили Россию в один ряд с ведущими европейскими державами — Великобританией, Францией, Австрией и Пруссией.

Петровские реформы на время изменили отрицательное отношение европейцев к России. Началась эпоха «просвещенного деспотизма». В 1730-х годах историки швед Страленберг и русский Василий Татищев предложили провести границу между Европой и Азией по Уральским горам. Это решение будет подтверждено в 1815 году Венским конгрессом, собранным с целью на основе точно установленных границ европейских государств распределить завоеванные земли и возместить территориальные потери, допущенные в ходе переговоров после поражения Наполеона.

Войдя через парадный вход в закрытый клуб великих империй и европейских королевств, Россия не только вызовет немало симпатий, но и вернет к жизни застарелую враждебность, особенно со стороны Франции.

Образ России в XVIII веке будет весьма противоречивым. Его привлекательность, подкрепленная влиянием Лейбница, Вольтера и раннего Дидро, будет постепенно сменяться все более отрицательным отношением по мере приближения Великой французской революции и провозглашения идей Руссо, Даламбера, позднего Дидро, астронома-путешественника Шаппа д’Отроша и аббата Мабли.

Растущее влияние философов и мода на «Республику ученых»[191] совпали с выходом на политическую арену талантливейших властителей своего века и самых просвещенных правителей в российской истории — Петра Великого и блистательной Екатерины II. Правление царицы Елизаветы, разделившее их, отличалось сравнительной сдержанностью. О России начали много писать.

Некоторые деятели Просвещения ставили Россию в пример, другие — наоборот. Цари беседовали с философами, чтобы создать образ просвещенных правителей, и у каждого в этой политической сделке был свой расчет.

Противостояние идей приводит к появлению разных представлений о России в глазах иностранцев: для одних она надежда рода человеческого, для других — главная его угроза. На протяжении всех грядущих веков два противоположных лика России будут объектом идеологических баталий в поворотные моменты истории. Либералы и консерваторы будут видеть лишь темную ее сторону, романтики и социалисты — только светлую.

Поставленный в начале XVIII века русский вопрос станет ключевым в европейских политических дебатах благодаря двум концептуальным нововведениям философов-просветителей. В 1740–1760 годах в ответ на все политические, социальные и философские теории появились универсальные понятия прогресса и цивилизации. Каждая теория предлагает собственный способ продвижения человечества по пути прогресса и по-своему располагает различные нации на этой своеобразной лестнице. По этой причине данные идеи следует изучить более подробно.

Идея прогресса впервые прозвучала в процессе противостояния гуманистов и схоластов во времена итальянского Возрождения. Интерес к данной проблематике возобновился в конце XVII века, когда разгорелся спор о «древних» и «новых». «Древние» во главе с Буало утверждали, что хорошая литература держится на подражании античным авторам. Этот тезис основан на идее о том, что превзойти художественное совершенство античной культуры Греции и Рима невозможно.

«Новые» во главе с Шарлем Перро настаивали на достоинствах современных авторов и заявляли, что дальнейшее развитие культуры возможно и необходимо, а литературное творчество нуждается в обновлении. Они ратовали за новые художественные формы и литературу, адаптированную к современности.

Понимание прогресса как глобального линейного развития человечества появилось только в конце XVIII века. Теоретические основы данной концепции были заложены в 1795 году в работе маркиза де Кондорсе «Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума». Именно тогда родилось современное понятие прогресса и появилась убежденность в том, что общество постепенно движется к материальному процветанию, накоплению научно-технических знаний, смягчению нравов, совершенствованию социальных институтов и, следовательно, к развитию человеческого духа.

Слово «цивилизация» в его современном значении впервые употребил Виктор Рикери де Мирабо (отец Оноре де Мирабо). В 1758 году в работе «Друг людей» он пишет: «Несомненно, религия — это наиболее эффективная сила, сдерживающая человечество, и основной двигатель цивилизации». Для Кондорсе идея цивилизации неразрывно связана с успехами человечества в рамках определенного государства, совершившего переход от варварского существования к цивилизованному гражданскому обществу[192].

В то время слово «цивилизация» имело только одно из двух современных значений. Этот неологизм еще не означал уникального набора качеств определенного общественного строя или общества, естественным образом сформировавшегося к XVIII веку в результате исторического развития. Данный термин означал только высокий уровень материального, интеллектуального и морального развития человеческой расы, ставший возможным вследствие перехода из дикого состояния (каковое еще наблюдалось в Новом Свете) через стадию варварства, оставшуюся в прошлом для Европы, но не для Азии (и не для России)[193].

До конца XVII века предпочитали говорить «окультуренный» вместо «цивилизованный», подразумевая, что миссия по развитию цивилизации возлагается на государство, то есть на короля, а не на общество и граждан.

Первым крупным современным философом, указавшим в конце XVII века на особую историческую роль России, стал Готфрид Вильгельм Лейбниц. Отдавая должное реформам Петра Великого, его усилиям по модернизации социальных институтов на основе западной модели и строительству открытой для Европы столицы, Лейбниц первым высказал мысль, что Россия могла бы стать мостом между двумя крупными мировыми цивилизациями — европейской и китайской. Он полагал, что Россия — по сути tabula rasa, чистый лист, на котором рукою Разума можно начертать идеальный социальный порядок[194].

Лейбниц, хотя и повторяет клише о русской тирании и варварстве, но полагает, однако, что просветительская деятельность самодержца, ведомого Разумом (и советами философов, в частности Вольтера), поможет России преодолеть существующую отсталость. А деятельность просвещенного правителя позволит не только построить государство, социально и политически не уступающее западным, но и превзойти европейские страны, стреноженные абсолютизмом и устаревшими средневековыми традициями.

Встреча Лейбница с Петром Великим в 1711 году польстила «Республике ученых» и способствовала выдвижению тезисов о tabula rasa и завидной судьбе просвещенного деспотизма, которые были популярны на протяжении всего XVIII века. Англичанин Иеремия Бентам, физиократ Ле Мерсье де Ла Ривьер и молодой Дидро станут самыми ярыми поборниками этой идеи.

Наиболее блестящим и влиятельным философом Просвещения, который рассматривал Россию как «страну возможностей», был, конечно же, Вольтер[195]. В ряде работ («История Карла XII», 1731; «Анекдоты о царе Петре Великом», 1748; «История Российской Империи в царствование Петра Великого», 1759–1763) он развивает идею о том, что «прогресс невозможен без отказа от прошлого и отмены необоснованных привилегий дворянства и духовенства, а счастье на земле зависит от людей и их стремления менять общество согласно Разуму».

Для Вольтера «восставшая из праха» Россия была прекрасной возможностью применить свои теории на практике. Убежденный в том, что «правда идет с севера» и этой стране уготована роль светоча Разума в Европе, он установит с Екатериной II, «северной Семирамидой», такие же тесные отношения, как Лейбниц с Петром Великим. Тем же путем пойдет и Дидро. Он отправится в путешествие в Санкт-Петербург, где Екатерина II выкупит его библиотеку по хорошей цене.

Представление о России как о tabula rasa, полигоне для уникальных экспериментов, цель которых — догнать и перегнать регрессирующий Запад, будет подхвачено в 1917 году большевиками, которые превратят Россию в «авангард пролетариата, строительную площадку коммунизма». Та же идея о России как tabula rasa в начале 1990-х годов вдохновляла апологетов неолиберального капитализма во время первого президентского срока Бориса Ельцина.

И в XVIII, и в XX веках благодаря такому представлению в сочетании с идеей просвещенного деспотизма Россия некоторое время считалась лидером стран авангарда и была популярна среди интеллектуалов. Но в долгой истории русофобии это была лишь кратковременная интерлюдия. Тезисам Вольтера не было суждено пережить своего автора.

В своей знаменитой книге «О духе законов», опубликованной в Женеве в 1748 году, Монтескье пытался систематизировать классификацию режимов правления по Аристотелю, выявить различия между демократией, монархией и аристократией и отделить их от уродливого вырождения в тиранию и олигархию.

Вслед за Вольтером Монтескье использует Россию для подкрепления своих тезисов, но с совершенно противоположной целью. Опираясь на путевые дневники европейских путешественников прошлых веков и их стереотипные представления о русской тирании и варварстве, он видит Россию воплощением отвратительного деспотизма, который не смогли смягчить даже благие намерения ее правителей. Согласно Монтескье все три режима способны развратиться и переродиться в тиранию: монархия, аристократия и демократия. Лучшей, на его взгляд, является та форма правления, которую можно обуздать, узаконив контрвласть. На этой идее построена знаменитая теория разделения властей Монтескье, основа современных демократий.

Сам Монтескье отдает предпочтение аристократии или монархии, смягченной наличием дворянского сословия, которое служит противовесом абсолютной власти, а худшим вариантом считает тиранию. В качестве примера он приводит русские обычаи, характерные для деспотизма.

Монтескье объясняет существование в Московии равного наказания для воров и убийц тем, что «в деспотических государствах люди так несчастны, что они не столько дорожат жизнью, сколько боятся смерти, поэтому казни там должны быть более жестокими». Монтескье пишет:

Монтескье также является автором антирусского либерально-буржуазного клише о характерном для русского общества отсутствии промежуточного звена, третьего сословия — среднего класса, как сказали бы в наши дни. Его теория вскоре превратится в общее место и станет основанием современной американской русофобии, о чем будет подробно рассказано далее.

Руссо также будет использовать Россию в качестве дурного исторического примера. Критика России и реформ Петра Великого, насаждаемых извне, неестественных и противоречащих сути русского народа и русской души, станет частью его проповеди возврата к природе. К тому же, для Руссо это прекрасная возможность возразить своему сопернику Вольтеру и высказать симпатию к Польше, которая поручила ему отредактировать проект своей конституции («Размышления о правительстве Польши», 1771–1772).

По мнению Руссо, реформы Петра Великого были поверхностны, потому что царь стремился превратить своих соотечественников в немцев или англичан вместо того, чтобы попытаться сделать из них настоящих русских. Новый тезис Руссо о том, что Российская империя якобы задалась целью подчинить себе Европу еще до того, как сама была покорена татарами, станет невероятно популярным среди русофобов и будет растиражирован ad nauseam. Этими словами он берет на себя ответственность за миф о «русском завоевателе», изложенный в 1756 году в первой вер-,сии фальшивого завещания Петра Великого.

В 1770-х годах аббат Мабли разовьет данное суждение Монтескье («О правительстве и законах Польши», 1771–1776). Он посоветует полякам освободить крестьян, чтобы создать «ценный класс людей, известный в других странах как буржуазия или третье сословие. Без этого класса, промежуточного между избыточным богатством правящей верхушки и жалким состоянием бедных, могущего стать носителем духа, коего лишены другие два класса, невозможно развить промышленность» или добиться успеха в торговле[197].

Но полный синтез идей будет по силам только Дидро[198]. Отвергнув возврат к естественному состоянию, провозглашенный Руссо, он соединил либерально-буржуазную точку зрения о необходимости третьего сословия с идеей прогресса цивилизации. Поэтому именно Дидро можно считать основателем современной теории гражданского общества как средства социального баланса (состоятельный класс является противовесом деспотизму и тираническим или олигархическим проявлениям, которые ведут к чрезмерному неравенству). Он также первым высказал мысль о том, что именно буржуазия является носителем политического и социального прогресса (впоследствии Маркс передаст данную функцию пролетариату). Подобная точка зрения отбрасывает Россию к подножию лестницы мировой цивилизации.

В подтверждение концепции Дидро буржуазия действительно сыграет роль двигателя прогресса во время Американской революции. Затем то же произойдет и во Франции, но там революционные события в силу своей радикальности продемонстрируют возможные последствия злоупотребления равенством и вызовут консервативную реакцию, на преодоление которой потребуется время. На протяжении наполеоновского правления буржуазия окрепнет как социальный класс, но не будет признаваться в качестве политической контрвласти. И наконец, Реставрация попытается примирить аристократию, буржуазию и монархию.

Примерно в то же время аббат-астроном Жан Шапп д’Отрош пишет «Путешествие в Сибирь в 1761 году (с описанием Камчатки)». Д’Отрош — типичный образованный интеллектуал эпохи Просвещения. Тем не менее, его взгляды были полностью искажены предрассудками. Д’Отрош отправился в Тобольск для наблюдения за прохождением Венеры по диску Солнца 6 июня 1761 года. Из своего путешествия, научная миссия которого была успешно выполнена, астроном привез крайне негативные впечатления о России, которые были записаны позднее уже во Франции. Как утверждает один из критиков д’Отроша, он «часто ограничивался копированием своих предшественников и говорил о вещах, которых никогда не видел, а о том, что наблюдал сам, писал весьма поверхностно»[199].

В своей книге д’Отрош приводит не только факты и интересные детали, но и делает множество пренебрежительных замечаний. В России, по его словам, все плохо, особенно тяжело положение народа, низведенного до рабского состояния. Создается впечатление, что он сталкивался в России только с жестокостью, пьянством, порками и пытками. Гравюры, иллюстрирующие издание 1768 года, замечательно отражают плохо скрытые восторги автора — современника де Сада, воспевшего русский кнут как орудие пыток. Экзекуции описаны в мельчайших подробностях, а зрителям, похоже, нравится наблюдать, как обнаженных женщин хлещут кнутами в своего рода «варварской порнографической постановке»[200]. Сочинение было прекрасно принято во Франции и удостоилось чести быть опровергнутым самой императрицей Екатериной II, которая сочла его глубоко оскорбительным. В 2003 году Элен Каррер д’Анкос, постоянный (пожизненный) секретарь Французской академии, француженка, среди предков которой были и русские, опубликовала книгу, в которой последовательно рассматриваются оба взгляда на Россию[201]. Такой подход позволяет посмотреть на одно и то же событие с разных сторон.

Антирусская точка зрения д’Отроша не вызывает удивления. Интересно другое: в это же самое время были опубликованы записки капитана японского корабля Дайкокуя Кодаю о Сибири и России эпохи Екатерины II.

Японец увидел в русской земле совсем не то, что «просвещенный» французский ученый[202]. Кодаю рассказывает историю кораблекрушения и высадки вместе с экипажем на один из островов Алеутского архипелага, где губернаторы Камчатки и Якутска подобрали японцев и отправили ко двору Екатерины II. Кодаю много месяцев прожил в Санкт-Петербурге, прежде чем ему разрешили вернуться в Японию. Он выучил русский язык и дважды пересек страну из конца в конец. Его впечатления о России были собраны и записаны ученым писцом Кацурагавой Хосю.

Как утверждает редактор французского послесловия, произведение Кодаю — жемчужина путевой литературы. Автор подробно описывает обычаи, административное устройство, природу, царский двор, народ, политическую жизнь, дома терпимости, кухню, алкоголь, но без каких-либо суждений или предрассудков, с ясностью, абсолютной искренностью и без малейшей предвзятости. А ведь японец проезжал через те же города, переправлялся через те же реки, присутствовал при тех же наказаниях и встречал едва ли не тех же людей, что и француз! Но при сравнении их книг складывается впечатление, что путешественники рассказывают о двух разных мирах — настолько различны эмоции авторов и полученный ими опыт.

У японца нет ни слова о невыносимом деспотизме, ужасном крепостном праве и средневековых пытках, которые постоянно упоминает француз. Кодаю описывает Россию как вполне нормальную страну со своими особенностями и обычаями, отстраненно, но сочувственно, в стиле своеобразного поэтического журнала. В отличие от европейского путешественника, японский капитан не ссылается на чужие рассказы и описывает лишь то, что видел собственными глазами. Чтение двух этих произведений завораживает, поскольку демонстрирует силу предрассудков, довлеющих над писателем (а в случае Кодаю — полное отсутствие такого влияния), и ту одержимость, с которой Западная Европа преувеличивает цивилизационный разрыв между собственной культурой и остальным миром.

До 1820 года Россия остается оплотом просвещенного абсолютизма и вызывает смешанные чувства у европейцев. Англия и германские монархии восхищаются ролью, которую Россия сыграла в освобождении Европы от наполеоновского ига. Выразителем этих настроений была, в частности, активная противница Наполеона мадам де Сталь. Но идеологи политической реакции англичанин Эдмунд Берк и французы Луи де Бональд и Жозеф де Местр по-прежнему настроены критически. Не доверяя русскому просвещенному деспотизму, слишком модернистскому в их глазах, они мечтают вернуться к старому строю с его тремя сословиями и считают, что лишь католическая религия во главе с папой — единственный залог порядка и прогресса. По их мнению, Россия эпохи Александра I — излишне современна и слишком мало прислушивается к духовенству и дворянству.

С 1815 года, когда наполеоновская угроза миновала, Россия перестала быть популярной и в глазах либералов. После революционных потрясений и падения Наполеона тезисы Монтескье и Дидро нашли отклик у нового поколения мыслителей, не принявших Революцию, но благосклонных к либерализму. С их помощью Россия превратится в бельмо на глазу у либеральной Европы и торжествующей буржуазии. Так, уже упоминавшийся аббат Прадт в своей книге «Параллели между английской и русской державами в отношении Европы» 1823 года противопоставляет русское варварство европейской цивилизованности. Он описывает Россию как совершенно «чуждый мир и образец восточного деспотизма, враждебный всем европейским свободам».

В это же время французский писатель и историк Альфонс Рабб в трудах по истории и географии России развенчивает мифы Вольтера и вслед за Руссо клеймит искусственный и поверхностный характер российской цивилизации, не имеющей промежуточного политического звена. Для полноты картины необходимо также упомянуть влиятельного депутата, журналиста и профессора Сорбонны Сен-Марка Жирардена, для которого российская цивилизация, заимствованная и деспотичная, является врагом либеральных преобразований, вдохновленных Великой французской революцией[203].

В Европе же наблюдались консервативные тенденции: полным ходом шла Реставрация. Под руководством Николая I Россия превратилась в «жандарма Европы», приняв участие в подавлении зарубежных либеральных движений и революций для сохранения европейского порядка, зафиксированного Венским конгрессом. Именно на этом фоне миф о просвещенном деспотизме уступит место мифу о деспотизме азиатском. В Париже три теоретика — Гизо, Токвиль и де Кюстин — сыграют ключевую роль по разным, но взаимодополняющим причинам.

Гизо, эссеист и историк, премьер-министр короля Луи-Филиппа, прославился призывом «Обогащайтесь!», обращенным к французской буржуазии. В своей знаменитой «Истории цивилизации в Европе», опубликованной в 1828–1830 годах, Гизо выступает апологетом буржуазии как движущей силы экономического развития и основы стабильного общественного порядка. По его мнению, независимо от политического режима, республиканского или монархического, по-настоящему важна социальная основа правительства, «золотая середина», которая обеспечит обществу стабильность и тем самым гарантирует его прогресс.

Как это ни парадоксально, в отличие от других, Гизо вовсе не упоминает Россию в своей «Истории», а ведь в его время она считалась одной из доминирующих сил в Европе! Это молчание делает его в определенном смысле русофобом. Вероятно, Гизо сознательно не говорит о России, поскольку деспотичный социально-политический режим этой страны противоречит его видению прогресса силами буржуазии, ведь в николаевской России отсутствовал промежуточный класс, гарантирующий, по мнению Гизо, социальный прогресс и политическую стабильность. При этом царский режим того времени, несомненно, был образцом стабильности, что вновь противоречит тезису Гизо. Однако его видение исторической роли промежуточного класса, который вскоре станут называть средним, окажет на его последователей значительное влияние[204].

Немного позже, в 1835 году, Алексис де Токвиль опубликует свою главную книгу, которая станет библией либерализма и современной либеральной демократии, — «Демократию в Америке». Как рафинированного аристократа, Токвиля особенно волнует вопрос тирании, к которой приводит злоупотребление равенством, которое превозносится Великой французской революцией, и разрушение контрвласти, функцию которой при старом строе выполняли три сословия. Он полагает, что ключевую роль в будущем цивилизации будут играть две страны — США и Россия. Предпочтения Токвиля отданы США с их умеренным режимом, при котором «для достижения целей полагаются на личный интерес и дают полный простор силе и разуму человека. Что касается России, то можно сказать, что там вся сила общества сосредоточена в руках одного человека. В Америке в основе деятельности лежит свобода, в России — рабство. У них разные истоки и разные пути, но очень возможно, что Провидение втайне уготовило каждой из них стать хозяйкой половины мира»[205].

По мнению Токвиля, избыток демократического равенства действительно может привести к своего рода демократическому или бюрократическому деспотизму (тоталитаризму, как сказали бы в наши дни). Такого отклонения следует избегать любой ценой с помощью двух главных факторов, которые смогли объединить США. Первым является средний класс, поскольку бесчисленные собственники в действительности являются «естественными врагами любых общественных потрясений» и обеспечивают стабильность общества. Вторым объединяющим фактором выступают ассоциации, поскольку «политическая, промышленная, коммерческая и даже научная или литературная ассоциация всегда будет действовать как образованный и могущественный подданный, который, отстаивая свои собственные права перед лицом власти, спасает всеобщие свободы».

В глазах Токвиля и его друзей-либералов, таких как Бомон, Россия, породившая сельскую общину, — это страна деспотичная и эгалитарная. Он пишет:

Кульминации французская русофобия достигнет в 1843 году с публикацией путевых заметок барона Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году». К концу XX века книга будет переиздана десятки раз и переведена на английский, немецкий, датский, итальянский, русский и другие языки.

В отличие от Токвиля, де Кюстин не был теоретиком. Это консервативный аристократ, который искал в России аргументы против представительной формы правления. Он прочел всю антирусскую литературу и усвоил все ее стереотипы. Столкнувшись с особенностями русских нравов, он превратился в ярого сторонника конституции и русофоба, по мнению которого в России нечего спасать:

Де Кюстин был убежден, что «только обращение России в католичество сможет насадить в царской империи европейскую цивилизацию», от которой в России, по его мнению, лишь «внешний лоск»[207].

В таком духе написана вся книга, а ее заключение — это истинный шедевр русофобской мысли:

К этой теме будут вновь и вновь обращаться русофобы XIX, XX и XXI веков.

Книга де Кюстина тщательно изучена, прокомментирована и неоднократно переиздана. И 150 лет спустя она считается крупнейшим памятником русофобской литературы в Европе и Америке. В ней сквозь изящный стиль изложения проступает реальный масштаб антирусских предрассудков западного человека по вопросам демократии, экспансионизма, варварских нравов, пьянства и взяточничества. Книга изобилует деталями и анекдотами о дворцовом этикете, униформе фельдъегерей и верноподданстве знати, обычаях и таможенных пошлинах. О каждом аспекте русской жизни у автора нашлось по паре слов, достаточных для негативной оценки. Конкретное, красочное, пикантное, сочинение де Кюстина стало универсальной библией русофобов, бесконечным источником их аргументов и кладезем иллюстраций.

Книга имела грандиозный успех сразу после своего появления и вновь стала бестселлером во времена холодной войны, когда ее переиздали в США с предисловием Уолтера Беделла Смита, посла США в Москве в 1946–1949 годах. По его словам, книга «Россия в 1839 году» представляет собой «политические наблюдения столь проницательные и вневременные, что может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе». В 1987 году при очередном переиздании Збигнев Бжезинский закрепил данное мнение, написав в аннотации следующее:

Последний раз книга была переиздана на французском языке в 2005 году издательством Actes Sud [210].

Тем временем для богатых и привилегированных классов появилась другая угроза — социализм. И для либерал-демократов, и для консервативных монархистов она оказалась куда страшнее, чем Россия. С социализмом пришло злоупотребление равенством, которого так опасались со времен Великой французской революции. Этот страх крепко сплотит недавних противников — консерваторов и либералов.

Гизо, Токвиля и де Кюстина осенит гениальная идея противопоставить социализму привлекательную модель буржуазно-либеральной демократии на американский манер. В их распоряжении окажется лучшее пугало, которое только можно себе представить — Россия с ее деспотичным и коллективистским режимом, равноправием крестьян в общине и прямой угрозой частной собственности. В 1840-х годах Европа напоминала бурлящий котел. Благодаря стараниям Маркса, анархистов и социалистов-утопистов в 1848 году ее охватила революция.

Со второй четверти XIX века многие теоретики социализма и анархизма принялись расхваливать русскую общину. Вопреки буржуазным теориям французские общественно-политические деятели Виктор Консидеран и Эрнест Кёрдеруа превозносят казаков-варваров с севера, пришедших чтобы помочь европейским народам устроить революцию. Но их дифирамбы русским, которых вскоре станут называть «старшими братьями социализма»[211], звучат не слишком убедительно.

Немецкий барон Август фон Гакстгаузен вслед за Гердером и немецкими романтиками, заново открывшими добродетели славян в начале века, пропагандирует русскую общину в трех томах своего влиятельного труда «Исследования внутренних отношений народной жизни и в особенности сельских учреждений России», опубликованного в 1847–1852 годах. Он видит в России своего рода утопию: в то время как «во всех западноевропейских странах глашатаи социальной революции ополчились против богатства и собственности, в России такая революция невозможна, так как утопия западноевропейских революционеров получила в этой стране свое полное осуществление»[212].

Крепнущий социализм и сочувствие некоторых интеллектуалов левым силам и российскому аграрному протокоммунизму окажут двойное действие. Во-первых, сплотятся перепуганные консерваторы и либералы. Перед лицом социалистической угрозы первые отказались от иллюзорной надежды обрести в России образец возврата к старому строю, а вторые еще больше поверили в буржуазную демократию американского образца. И те и другие возложили на средний класс миссию по противодействию угрозе социализма в отношении имущества, общества и государства.

Но симпатии утопистов и анархистов к русской форме аграрного социализма, популяризированной Александром Герценом, жившим в изгнании в Швейцарии и Франции в 1840–1850 годах, и другими авторами, например Робером Сиприеном, заведующим кафедрой славянского языка и литературы в Коллеж де Франс, также поспособствовали радикализации немецких левых в антирусском и антиславянском смысле. Маркс и Энгельс крайне резко высказались о славянах и царизме. С их подачи тезис о русской отсталости положил начало русофобии левых и стал ее лейтмотивом, а позднее был подхвачен социал-демократами и европейскими социалистами после разрыва отношений с коммунистическими партиями и революционных событий 1917 года.

Влияние русофобских настроений, несмотря на отказ социалистических партий от марксизма, ощущается и по сей день. Общественные реформы теперь волнуют социал-демократов куда больше, чем защита социальных прав своего электората. Отсталость часто становится аргументом самых радикальных из современных русофобов. Ярким примером стали дебаты по поводу признания прав ЛГБТ в России в начале 2014 года.

В ходе борьбы с анархистами, например с Элизе Реклю, защищавшим идею «русской общины» как модели ассоциации крестьян в своем труде «Новая универсальная география», и особенно с Бакуниным, который призывал к объединению славянских народов для освобождения от иностранного ига (австрийского, османского и немецкого, о котором и писал Бакунин), Маркс и Энгельс долгое время считали славян и, в частности, русских неисправимыми реакционерами:

Удивительно, что тезисы Маркса и Энгельса все еще востребованы в XXI веке, и европейская журналистика с успехом использует их в рассуждениях о Европе и России!

Но вернемся к спорам о демократии и противостоянию между западной либеральной демократией и русским коммунизмом-деспотизмом.

На протяжении всего XIX века не затихает единый интеллектуальный спор. Должно ли равенство быть полным или относительным? Кому должна принадлежать верховная власть: народу, помазаннику божьему или группе людей (среднему классу)? Чтобы избежать «злоупотребления равенством» и ликвидировать угрозу, которую представляет систематическое большинство народа, либеральная демократия призывала учредить институты, необходимые для сдерживания абсолютной власти (нейтрализовать исполнительную власть путем разделения властей) и власти народного большинства (гарантируя таким образом права численного меньшинства). Отсюда вытекает важность ассоциаций и гражданского общества, способных компенсировать возможную «тиранию» большинства населения.

Открытие коммунистического компонента организации русского общества, сопровождающего «восточный деспотизм», предоставило либералам возможность критиковать и российское самодержавие, и российский социализм. Они хотели положить конец соблазну, который исходил от русского самодержавия и искушал ностальгирующих по монархии, и заткнуть рот романтикам и социалистам немарксистского толка, восхвалявшим Россию как «райский уголок равенства и независимости».

Критиковать самодержавие — что может быть проще! Поэтому критики обрушились на русскую общину, которую выставили в качестве источника единообразия и подавления личности государством. На передний план вышла чудовищная власть бюрократии. Как замечательно резюмировал аргентинский историк Эсекьель Адамовский, французские либеральные мыслители уделяли приоритетное внимание человеку. Дискуссия о среднем классе отошла на второй план и уступила место культу личности, в данном случае собственника, как носителя демократии, прогресса и цивилизации перед лицом сил, которые пытаются его сломить (царского деспотизма и эгалитаризма крестьянской общины).

Тем временем Россия, несущая двойную угрозу, стала постепенно вытесняться в западном сознании за пределы Европы и превратилась в особый, восточноевропейский, азиатский мир. В XVIII веке понятие Европы включало Россию, но в 1850-х годах восторжествовала концепция западной цивилизации, в которой для России уже не было места. Данный период совпал с Крымской войной и созданием франко-британской коалиции против России. К тому же французский император Наполеон III, который мечтал взять реванш за унизительное поражение своего венценосного дяди Наполеона I, отнюдь не испытывал к России дружеских чувств.

Только начиная с 1870-х годов тон высказываний в адрес России во Франции изменился. Понадобились отречение Наполеона III от престола, унизительное поражение Франции в войне с Пруссией, объединение Германии, отмена крепостного права в России, чтобы высказывания о русских, пожелавших в глазах Европы присоединиться к цивилизованным странам и встать на путь индустриализации и капитализма, стали более примирительными.

Изоляция Франции и растущая мощь Германии беспокоили лидеров Третьей республики. Начались поиски новых союзников. Эта перемена курса особенно заметна на примере крупных славянофилов и экспертов по России, в частности самых известных из них, братьев Поля и Анатоля Леруа-Больё. Первый заведовал кафедрой экономики в Коллеж де Франс, второй в 1880–1910 годах преподавал современную историю и отношения с Востоком в Институте политических исследований. Оба бывали в России и хорошо знали ее культуру. Основная работа Анатоля Леруа-Больё «Царская империя и русские» (в четырех томах, опубликована в 1881–1889 годах) переведена на множество языков, она не утратила актуальности и по сей день.

Став на словах другом России, Леруа-Больё, тем не менее, использует привычные русофобские клише: «азиатский деспотизм», «неполноценность», «невежество», «фанатизм», «искусственное подражание западной цивилизации», «двойственная натура», «ненормальность». Он называет Россию «страной пробелов», которой многого не хватает, чтобы по праву принадлежать к западной цивилизации.

Несмотря на свою декларируемую прорусскую позицию, Анатоль Леруа-Больё активно эксплуатирует стереотипы, рожденные в ходе либеральных антирусских дискуссий XIX века. Он утверждает, что Россия отличается от прочих стран отсутствием феодализма, который принес понятие права, рыцарство (понятие чести), независимых институтов, таких как Церковь (необходимая для смягчения власти государства), гражданского общества и общественных объединений, среднего класса, личной инициативы и пр. По его мнению, России можно симпатизировать, но это не сделает ее менее отсталой. В этом смысле автор выступает как настоящий представитель европейского прогресса и американской демократии, что неудивительно в разгар колониальной экспансии. В книге Элизе Реклю «Гегемония Европы», опубликованной в 1894 году, автор приветствует всемирную европеизацию и тот факт, что Запад цивилизует Восток и остальную часть мира.

Эсекьель Адамовский искусно демонстрирует сходство работ «Демократия в Америке» Токвиля и «Царская империя и русские» Леруа-Больё с помощью великолепной сравнительной таблицы. Главы двух книг во многом дублируют друг друга, несмотря на различные взгляды авторов, причем Россия постоянно противопоставляется Америке.

Это магистральное противопоставление наблюдается с первых страниц, посвященных у обоих авторов физической географии изучаемых стран. В описании Токвиля климат США разнообразен, география способствует развитию промышленности, а торговля расцвела благодаря усилиям европейских иммигрантов. Россия же, согласно Леруа-Больё, обладает компактной и однородной территорией, которая кардинально отличается от европейской и потому не приспособлена для заселения ее иммигрантами, а местный климат способствует лишь индивидуальной пассивности.

Остальное выдержано в том же духе. Третья глава книги Леруа-Больё посвящена социальному англо-американскому государству, населенному равноправными, независимыми и образованными индивидами-собственниками, в то время как социальная иерархия России демонстрирует пропасть между классами, подавление крестьян деспотизмом и бюрократией, а также коллективную собственность и отсутствие личной инициативы.

Власть народа, демократия и ненасильственное соперничество партий в США Леруа-Больё противопоставляет развитию революционного духа, нигилизму, терроризму и риску революционных событий в России, на протяжении всей книги неоднократно цитируя Токвиля.

Леруа-Больё творит в переломный для русско-французских отношений период. Результатом нового курса на сближение двух стран стало заключение в 1892–1894 годах нескольких соглашений, закрепивших франко-русский союз. В 1907 году две державы объединяются с Великобританией, после многих лет вражды, для создания Антанты — противовеса новому общему сопернику, Германии, и ее союзнику, Австрии. Повторяя антирусские стереотипы, Леруа-Больё должен теперь учитывать новый контекст. В результате родился искусный синтез противоположных положений. В нем прекрасно уживаются и буржуазная демократия, сторонником которой является Токвиль, и царский «деспотизм», и даже российский уравнительный коммунизм.

При этом автор не подвергает опасности новый союз, уходя от полемики с ярой русофобией французских и английских интеллектуалов, разгоревшейся с 1820 года и особенно во время Крымской войны 1850-х годов. Знаменитому профессору удалось натурализовать либеральную критику России в академическом мире и наделить ее моральным и научным авторитетом, который доживет в европейских и американских университетских кругах до наших дней.

Это стало возможным благодаря тщательной работе Леруа-Больё со словом и академическому чутью в отношении нюансов, которые маскируют критические рассуждения и делают их более приемлемыми. Вклад ученого в развитие антирусской либеральной дискуссии невозможно переоценить. В его представлении Россия — отсталая и деспотичная страна, которая полна недостатков, но может измениться под влиянием благотворных западных ценностей — технологии, промышленного прогресса, иностранных инвестиций, развития капитализма, — которые принесут ей собственные институты, право, законы и оригинальную политическую систему.

Россия, безусловно, не является tabula rasa, как считал Лейбниц, но пробелы в ее развитии, по мнению Леруа-Больё, можно заполнить преимуществами западной цивилизации. Великий бельгийский либеральный экономист Густав де Молинари, враждебный к любому государственному вмешательству, уже подверг критике недостаточность реформ и поддержку государственного социализма, а также отсутствие подлинной частной собственности и слабость буржуазии в России.

Леруа-Больё возобновит этот анализ, но с противоположной точки зрения, и выскажет мысль о том, что подобное отставание свидетельствует об огромном потенциале России. Ее отсталость больше не является неизлечимым недугом, это лишь недостаток, который необходимо исправить. Реформы Витте и массовый приток французского и английского капитала уже начали оказывать свое магическое действие, и ничто не помешает России стать союзником Франции и Великобритании.

Либеральная идеология будет использоваться на протяжении всего XX века, то презрительно воротя нос в период скатывания России к коммунизму, то увлекая Россию в союз для борьбы с Гитлером или склоняя русских к экономическому либерализму после распада Советского Союза в начале 1990-х годов.

Ирония истории заключается в том, что именно Франция, которая сегодня считается закостенелой социалистической страной, была в авангарде доктринального осмысления политического либерализма и еще в начале XIX века предоставила современной русофобии часть ее теоретического аппарата.

Франция даже активно способствовала сближению политического и экономического либерализма благодаря физиократам и их теориям о допустимой роскоши, «хорошем» богатстве, которое поддерживает бедных и способствует экономическому росту, хотя эта концептуальная работа в экономическом плане впервые была проделана Адамом Смитом и Давидом Рикардо[215].

Также интересно отметить, что французские либеральные идеологи бичевали деспотизм, крепостное право и рабский русский менталитет самым жестоким образом, но не нашли слов, чтобы осудить рабство, процветавшее в США до тех пор, пока президент Линкольн не отменил его в 1865 году после кровопролитной гражданской войны. Для сравнения: в Пруссии рабство было полностью отменено в 1823 году, в Австрии — в 1848, в Тибете — в 1959.

В этом смысле либеральная демократия действительно выглядит привилегией если не богачей, то, по крайней мере, состоятельных людей европейского происхождения. На остальных же, начиная с негров и заканчивая азиатами, она не распространяется. Аналогично свидетельства русской жестокости, особенно в ходе кавказских войн с имамом Шамилем в 1850-х годах, широко описаны писателями и путешественниками, например Александром Дюма, но никто из теоретиков западной цивилизации не выказал обеспокоенности геноцидом американских индейцев, который происходил у них на глазах в то же самое время.

После революции 1917 года, Второй мировой войны и переноса мирового интеллектуального центра из Европы в США либеральная русофобия стала одной из главных составляющих американской критики России и основой антитоталитарного дискурса.

Понятия прогресса и цивилизации, как их определил Кондорсе в конце XVIII века, привели к появлению теории развития и теории рассеяния. Наиболее распространенная идея заключается в том, что прогресс осуществляется поэтапно. Цивилизация постепенно переходит, например, от рабства к феодализму, а затем к буржуазной демократии (и к социализму, согласно Марксу) или от тирании аристократов к абсолютной монархии, а затем к либеральной демократии, если верить Монтескье и Токвилю (и к избавлению от гнета государства после короткого периода диктатуры пролетариата, согласно Марксу).

Эту теорию постепенного прогресса сопровождает попытка объяснить его распространение в пределах человеческого вида (проблема, которая после Дарвина положит начало иерархизации рас, некоторые из которых будут считаться нижестоящими на шкале прогресса, или адаптации, по версии социал-дарвинистов). В Европе продвижение либеральной модели в противовес автократии и утверждение цивилизации, превозмогающей азиатское варварство, породили теорию о культурном градиенте.

Согласно данной теории, цивилизация будет распространяться с запада на восток от основного очага, расположенного между Парижем и Лондоном, по мере того как будут становиться цивилизованными народы Центральной Европы, затем Восточной Европы и наконец России.

Эта идея развивалась на протяжении всего XIX века. Постепенно романтическая реакция на универсализм Просвещения позволила Германии влиться в общий культурный поток и восполнить существующие пробелы благодаря очагам цивилизации, коими выступали Франция в интеллектуальной сфере и Англия начала промышленной революции в экономике.

Со временем теория становилась все более состоятельной. Когда Александр II в 1861 году отменил крепостное право, мир отметил, что Пруссия приняла аналогичные меры на полвека раньше, в 1807 году. В свою очередь, введение парламентаризма в России после неудачной революции 1905 года последовало спустя десятилетия после первых выборов в германский парламент — рейхстаг.

Премьер-министр Великобритании Генри Палмерстон во второй половине XIX века первым сформулировал «систему двух и трех»: две либеральные морские державы (Франция и Великобритания) противостоят трем северным монархиям, континентальным и автократическим (Пруссии, Австрии и России).

Позже структура градиента становится более тонкой. Срединная Европа, образованная Германией и Австро-Венгрией, считается промежуточным звеном между Францией и Великобританией, стоящих на вершине цивилизации, и Россией, которая, по разным оценкам, находится на низшей ее ступени или даже еще не вступила на цивилизационный путь.

Как отметил Мартин Малиа, «если странные кириллические буквы, которые так забавляли Льюиса Кэрролла, являются первым характерным признаком России и ее главным отличием для западного путешественника, давайте не забывать, что в то же время (и даже в 1950-е годы) немецкая Срединная Европа пользовалась готическим шрифтом, который выглядел довольно странно с точки зрения западноевропейцев, привыкших к латинице. Эти три шрифта (латинский, готический и кириллический) весьма наглядно отражают три части европейского западно-восточного градиента»[216].

Теория культурного градиента любопытна тем, что позволяет включать Россию в европейскую цивилизацию или исключать из нее в угоду конъюнктуре момента. Когда Россия становится полезной, как это было во Франции в 1890-х годах, в Великобритании в 1900-х годах и снова во время Второй мировой войны, ее принимают в цивилизацию, указывая, подобно Леруа-Больё, на ее совместимость с Западом. При этом особо акцентируется, как это происходило совсем недавно, во времена Горбачева или в 2001–2003 годах после нападения на Всемирный торговый центр, сходство русских идеалов с идеалами Запада — плюралистической демократией и либеральной экономикой.

Но когда Россия воспринимается как угроза, как это было в 1815, 1917 и 1945 годах или после взятия экономики под контроль Владимиром Путиным в 2003 году, теория градиента становится полезной, поскольку позволяет исключить Россию из числа цивилизованных стран и ввергнуть в варварство со всем арсеналом привычных клише: авторитаризмом, атавистическим экспансионизмом, этатизмом (государственничеством), ретроградным консерватизмом.

Поэтому неудивительно, что гипотеза о постепенном развитии цивилизации по оси запад — восток, или северо-запад — юго-восток со времен Великой французской революции начисто игнорирует девиации в поведении Запада. Никто не говорит о варварстве европейцев в южноамериканских, африканских и азиатских колониях или о терроре в Китае, развязанном колониальными армиями после Боксерского (Ихэтуаньского) восстания в 1901 году. Завесой молчания покрыто и американское насилие над индейцами, а также тот факт, что рабство в США существовало одновременно с крепостным правом в России, и значит, с точки зрения общечеловеческих ценностей Соединенные Штаты были не более «цивилизованными», чем Россия в тот же период.

Важно отметить, что теория культурного градиента не объясняет сдвиг цивилизации в сторону запада, когда после 1945 года экономическим и культурным центром мира стали США. Она также не объясняет русский экономический расцвет в эпоху сталинизма и в 1960-х годах, когда ось прогресса словно сместилась на восток.

В предвоенные годы и до конца 1960-х годов Советский Союз действительно казался миллионам западноевропейцев и граждан освободившихся от колониальной зависимости стран третьего мира образцом прогресса в сравнении с Западом, увязшим в борьбе за свои бывшие колониальные привилегии.

В течение нескольких десятилетий велась идеологическая борьба за право называться двигателем прогресса. Но с конца 1960-х годов старое деление системы на два лагеря вновь стало актуальным. Оно было выгодно исключительно Западу, центром которого стали США, получившие титул «первого» мира, в то время как за советским блоком закрепилось звание «второго».

Эта второстепенная роль, отводимая России в мировом порядке, довольно долго была постмодернистской формой культурного градиента, пока Советский Союз не распался, уступив место Китаю.

Таким образом, теоретическая концепция культурного градиента нашла практическую реализацию. Приписывая России отставание от западноевропейских моделей, мы, материализуем это отставание, рассматриваем его как абсолютную реальность, превращая в неотъемлемый элемент и дискриминационный абсолют в соответствии с расхожим расистским суждением, что русский — варвар, подобно тому как еврей — скряга, чернокожий — лентяй, а мусульманин — террорист. Отсюда недалеко до причисления России к врагам цивилизации, что, собственно, регулярно делают наиболее радикальные СМИ.

Навязчивая потребность систематизировать, упорядочивать, устанавливать иерархию человеческих обществ, озабоченность классификациями и рейтингами нужна лишь для того, чтобы унять типично западный страх отстать в гонке, необходимость постоянно волноваться из-за темпа, проверять, далеко ли преследователи. С эпохи Просвещения западное общество нуждается в доказательствах того, что оно остается в авангарде прогресса и цивилизации, что его ценности универсальны. Это цена, которую необходимо платить за дух превосходства и стремление к первенству. А Россия, такая близкая и такая непохожая, служит идеальным эталоном.

Французский историк Жорж Соколофф в своей книге «Задержка в развитии России»[217] умело очертил извечные проблемы Запада с наклеиваемой им на Россию этикеткой, которая «слишком легко выходит за рамки экономической и политической и распространяется на культуру и нравы. Задержка [в развитии России] становится отсталостью». Еще в 1960-х годах американский экономист русского происхождения Александр Гершенкрон ответил на упрощенческие либеральные теории американского экономиста Уолта Уитмена Ростоу о пяти этапах экономического развития и возникновении общества потребления одновременно с плюралистической демократией. Он показал, что «отстающие» страны могут перепрыгнуть через несколько этапов развития, воспользовавшись опытом своих предшественников, как это произошло с Россией в 1930-х годах. По вопросу же о том, экономическое ли развитие предшествует политическому, то есть капитализм порождает демократию или наоборот, до сих пор ведутся дискуссии.

«Читатель должен сделать над собой усилие, чтобы признать, что русские крестьяне, даже облаченные в овечьи шкуры, — такие же человеческие существа, как и мы», — писал британский автор Дональд Маккензи Уоллес в 1877 году[218]. Сто сорок лет спустя исчезли звериные шкуры, но не мнение о русских как об отсталых дикарях, упорно пытающихся дотянуться до либеральной экономики и плюралистической демократии — этих великих достижений передовой западной цивилизации.

Значительный вклад в формирование мировой русофобии внесла Великобритания. Русофобия в этой стране зародилась в 1815 году, сразу после свержения Наполеона, и, как и во Франции, развивалась на двух уровнях. С одной стороны, английская русофобия носила геополитический характер, поскольку Великобритания включила Россию в число держав, претендующих на мировое господство, — впервые с начала промышленной революции. Отражением этого неприятия всего русского стала так называемая Большая игра — соперничество Российской и Британской империй в Азии на протяжении XIX века. В то же время посредством английской демократической системы русофобия спустилась с дипломатических небес Большой игры на уровень широкой публики. Для реализации своих имперских амбиций британское правительство и колониальное лобби должны были убедить избирателей, что укрепление позиции России по итогам Венского конгресса угрожает английскому господству в Азии. Пока французские философы бились на идеологическом поле, обсуждали преимущества демократии и оттачивали аргументы против азиатского деспотизма, англичане открывали торговые пути и неустанно завоевывали новые рынки.

Поэтому под английской русофобией нет ни религиозной, ни философской основы. Любые упреки русскому деспотизму были случайны и использовались главным образом в пропаганде, направленной против царя. Критика деспотизма вообще не входила в планы англичан, особенно в свете заключения ими союза против русских с османским султаном — архетипом восточного деспота.

На пике демографического роста в разгар промышленной революции конца XIX века Великобритания была могущественна как никогда. Англичане неустанно расширяли свою империю и спровоцировали столкновения с Россией на Средиземном море и в Центральной Азии. Контроль над бывшими владениями в США был утрачен, поэтому, не считая канадского доминиона, в поисках природных ресурсов и новой рабочей силы Великобритания интересовалась главным образом южными морскими путями и новыми территориями. Внимание англичан было сосредоточено на землях, которые широкой полосой протянулись от Карибских островов до Китая через Африку, Ближний Восток, Индию и Австралию.

Международная обстановка благоприятствовала расцвету британского государства. Пруссия, оккупированная в 1760 году русскими в результате Семилетней войны и позднее разбитая Наполеоном, оставалась всего лишь второстепенной державой. Австрия была поглощена внутренними проблемами и борьбой с вирусом национализма, привитым Наполеоном многочисленным народам, входившим в империю. Франции было необходимо восстановиться после поражения Наполеона и ликвидировать промышленное отставание. Османская империя, ослабленная наступлением русских на севере и борьбой североафриканских территорий за независимость, находилась в упадке уже несколько десятилетий.

В 1815 году после ликвидации наполеоновской угрозы у Великобритании не осталось соперников ни на море, ни на суше. Только могучий бывший союзник мог ей противостоять. Россия одержала победу над Наполеоном в 1812 году и двумя годами позднее оккупировала Париж. Она сыграла ведущую роль на Венском конгрессе и благодаря своим размерам и военной мощи превратилась в европейскую державу первой величины.

Начиная с создания Московской торговой компании в начале XVI века Лондон и Москва всегда поддерживали хорошие отношения. Но триста лет сердечной дружбы сменились периодом напряженности. Меньше чем через три десятилетия бывшие союзники вступили в войну. Несмотря на то, что Россия и Великобритания не имели общих границ или конфликтов интересов, в политике британского правительства и общественном мнении с 1815 года прорусские настроения сменились агрессивной русофобией.

Что послужило причиной такой внезапной и разительной перемены?

Вопрос о том, почему хорошее отношение к России резко сменяется агрессивной русофобией, прозвучал снова в конце 1940-х годов в стенах Гарвардского университета. Уже имевший место феномен повторился вновь: советско-английская коалиция успешно сражалась против нацистской Германии, но по окончании Второй мировой войны бывшие союзники вновь стали врагами — началась так называемая холодная война. Пытаясь разобраться в ее причинах, исследователь Джон Хоус Глисон создал выдающийся труд об истории английской русофобии[220].

Вот первый абзац его книги:

Прекрасные слова, здравые и дальновидные! Они невероятно актуальны спустя шестьдесят пять лет и отлично характеризуют американскую и европейскую русофобию начала XXI века. Трижды спасшая западный мир Россия сейчас не представляет для него угрозы. Так почему же она вызывает столько ненависти и вражды — в правительственных и академических кругах и, конечно, в СМИ?

Первое объяснение английской русофобии, которое приходит в голову, элементарно: столкновение имперских амбиций двух великих держав. До 1815 года они были далеки друг от друга, но оказались соперницами после разгрома Франции. В похожей ситуации оказались Соединенные Штаты Америки и Советский Союз после 1945 года.

Но Глисон не считает эту причину убедительной. Имперскими амбициями нельзя объяснить, с чего вообще началось противостояние союзников. Колониальные интересы России и Великобритании не пересекались: первая вгрызалась в «мягкое подбрюшье» Азии, вторая — в южные земли Индии, Китая, Египта и Африки.

Глисон справедливо замечает, что Великобритания почему-то игнорировала российские возражения и протесты против «провокационной политики Великобритании на Балканах, Кавказе, в Константинополе, Афганистане, Сирии и Египте». Для каждого, кто верит, что история повторяется, очевидно: действия Соединенных Штатов, Европейского союза и НАТО в Восточной Европе и Центральной Азии в 1990–2000 годах очень напоминают британскую политику 1815–1840 годов. Глисон продолжает: «Если бы беспристрастный судья должен был вынести решение, оно, вероятно, было бы в пользу русских»[222].

Согласно второй гипотезе, выдвинутой Глисоном для объяснения вспышки английской русофобии в 1820–1840 годах, «корень проблемы следует искать на стыке политики и общественного мнения». Причина английской русофобии кроется не только в столкновении интересов империй, но и в борьбе английских политических партий за голоса избирателей.

Глисон полагает, что истинную причину следует искать в британской внутриполитической борьбе. Политические партии эксплуатировали страх перед Россией для критики чересчур примирительной политики правительства перед лицом опасности, которую представляло Российское государство для Британской империи, либо, наоборот, для оправдания операций по военному или экономическому захвату новых территорий, которые следовало присоединить до того, как ими силой овладеют русские «варвары» и «деспоты».

Эта же модель поведения как нельзя лучше описывает ситуацию, сложившуюся в Соединенных Штатах в 2015 году. Та же двухпартийная система, те же парламентские блокировки и пустые обещания, то же манипулирование общественным мнением через СМИ и то же раздувание антирусской истерии ради внутриполитических целей. Между Великобританией вигов и тори 1815 года и Соединенными Штатами республиканцев и демократов 2015 года очень мало различий.

В обоих случаях Россия выступает в роли ниспосланного самим провидением пугала, она обречена олицетворять образ врага, которым увязшие в двухпартийной системе политики попрекают друг друга в надежде подчинить себе общественное мнение и получить поддержку электората. Можно также задаться вопросом, не произошло ли зимой 2013–2014 годов то же самое, когда Европейский союз, не сумев определиться с политической позицией в отношении России из-за внутренних разногласий, подлил масла в огонь и безрассудно увеличил давление на Россию в украинском конфликте?

Согласно гипотезе Глисона, английская русофобия стала результатом политики правительства и оппозиционных партий. Они изначально пытались настроить английскую общественность против предполагаемого российского империализма или, наоборот, громко осуждали так называемые уступки правительства в СМИ, которые со временем становились все более влиятельными. Общественные и политические деятели часто поддавались подобному давлению и были склонны «внимательно прислушиваться к бесчисленным голосам общественного хора, явным или тайным, известным или анонимным»[223].

Теории Глисона можно дополнить объяснением антропологического рода о том, что природа не терпит пустоты. Любая держава, став гегемоном, как это случилось с Великобританией в конце наполеоновских войн, стремится удерживать свое превосходство и игнорировать любые протесты до тех пор, пока не столкнется с оппозицией, способной вернуть ей здравый смысл. Это объяснение согласуется с тезисами Монтескье и Токвиля: любая власть без контрвласти стремится стать абсолютной в своих границах либо за их пределами, если не существует других держав, способных ее сдерживать. Международное право редко является достаточной гарантией для предотвращения злоупотреблений.

В отсутствие достойного соперника кандидату в диктаторы всегда удается использовать основной закон в своих интересах. Так же и держава может «истолковать» или переписать международное право в соответствии со своими интересами, если нет сил, способных ей противостоять. Закон в этом случае становится всего лишь фасадом, маскирующим господство сильнейшего.

Давайте посмотрим, как Великобритания превратилась в рассадник русофобии. Первая трещина в англо-российских отношениях пролегла в 1791 году после захвата русскими османской крепости Очаков. Расположенная в устье Днепра и Буга, недалеко от Одессы, эта крепость охраняла доступ к украинским степям. В ответ на падение Очакова в 1788 году британский премьер-министр Питт предложил организовать морскую экспедицию, чтобы вынудить Екатерину II отступить.

Не получив поддержки общественности и депутатов, которые не понимали, какое Великобритании дело до смены хозяина крепости, Питт с позором отказался от своего проекта. Эта первая стычка не получила продолжения. Впоследствии Англия и Россия вместе выступили против революционной Франции и Наполеона.

Однако британские политические лидеры извлекли из случившегося урок. Впервые в истории английской демократии общественное мнение вынудило правительство пойти на попятную в решении важного внешнеполитического вопроса. Отныне перед развязыванием иностранной кампании следовало подготовить общественное мнение, организовать соответствующую поддержку в СМИ, запустить маховик пропаганды и мобилизовать ресурсы «мягкой силы». В этом смысле Глисон совершенно справедливо утверждает, что английскую русофобию породила внутренняя политическая жизнь Великобритании.

В следующий раз напряженность в отношениях возникла в ходе Венского конгресса. Английский и австрийский министры иностранных дел Каслри и Меттерних вместе с Александром I разделяли убеждение, что наилучшей гарантией мира и процветания Европы будет только возвращение старого режима. Однако несогласие Каслри с настойчивым желанием Александра I сделаться королем Польши, объединенной с Россией, возродило противоречия, появившиеся во время Очаковского кризиса. Польша всегда была козырной картой английской политики на материке — рычагом давления на Германию, Австро-Венгрию и Россию. С раздела Речи Посполитой в конце XVIII века и по сей день Польша неизменно могла рассчитывать на поддержку Великобритании, которая менее всего хотела, чтобы Россия обосновалась в самом сердце европейского континента, контролируя Польшу.

Именно в этот период появляются первые статьи с намеками на то, что Наполеон пытался заключить тайный союз с Россией и Персией, чтобы завоевать Британскую Индию. Истинные или ложные, эти утверждения как будто подтверждали тезисы фальшивого завещания Петра Великого[224], которое только что перевели на английский язык. Для британских националистов и империалистов этого было достаточно, чтобы исключить Россию из числа цивилизованных государств. Имперское лобби, чрезвычайно влиятельное в Лондоне, стало злейшим противником России и всего русского.

Английские деловые круги очень пострадали от континентальной блокады Наполеона. Лишившись доступа к европейским портам, они больше не могли доставлять туда свои товары. Это был тяжелый удар для морской державы, которая несет значительные финансовые потери, если в ее распоряжении нет портов. Блокада дала англичанам понять, что господство на море — необходимое, но недостаточное условие их могущества. Для безграничного владычества нужна власть на суше. Новые цели определили перемену политического курса: Россия стала потенциальной помехой.

С 1820-х годов наиболее ревностные поборники имперского могущества начали разжигать дискуссии и распространять в британской прессе тревожные новости о стремлении царей к неограниченной экспансии и об угрозах, которые они представляют для британских интересов на Средиземном море, в Центральной Азии, Индии и Китае. Так началась Большая игра, в которой на протяжении всего XIX века англичане боролись с русскими за контроль над Центральной Азией. Именно это соперничество вынудило англичан развязать две войны в Афганистане ради превентивной защиты своих владений на Индийском субконтиненте — в современных Пакистане, Индии и Бангладеш.

Виги — партия, представляющая аристократическое и наиболее консервативное крыло — высказывались очень радикально. Вот что пишет газета «Морнинг кроникл» 24 октября 1817 года по поводу абсурдного слуха о том, что Испания вступит в союз с Россией, чтобы заручиться ее помощью в Южной Африке в обмен на уступку средиземноморских владений:

«На самом же деле их поступательное территориальное расширение при монархах, которые в течение века занимали трон, ни минуты не оставалось без внимания. Цари-деспоты должны были считаться с преобладающими чертами характера своего народа, особенно со склонностью россиян к территориальному расширению», — продолжает «Морнинг кроникл».

В рамках данного исследования невозможно перечислить все противоречия и подробности кризисных ситуаций, которые питали британскую агрессию по отношению к России после 1815 года и до начала Крымской войны. Для справки напомним только самые важные вехи, которые отмечает Глисон: провозглашение независимости Греции в 1822 году, польская революция 1830 года, кризис 1833 года, дело «Виксена» в 1836–1837 годах, оккупация персидского острова Каррака и афганский кризис 1838 года, кризис на Ближнем Востоке в 1839–1841 годах.

Россия, которую роднит с Грецией православная вера и византийское наследие, не переставала отвоевывать у Турции территории, захваченные татарами и османами со времен Средневековья. К тому же члены греческой диаспоры правили многими княжествами в Молдавии и Валахии (Румыния). Они ощущали свою близость с Россией. В ходе Русско-турецкой войны 1768–1774 годов Россия завоевала обширные территории, а с ними звание защитницы православия от Высокой Порты.

Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 года сделал российского царя защитником православных в Османской империи, что давало ему законные основания вмешиваться для оказания поддержки грекам, если те почувствуют себя в опасности. В 1779 году договор был дополнен новым соглашением, в 1783 году — торговой конвенцией. Греки охотно воспользовались полученной возможностью ходить в Черном и Средиземном морях под российским флагом.

В 1821 году в Греции вспыхнуло восстание. Поначалу царь не решался вмешиваться, желая сохранить статус-кво согласно решениям Венского конгресса, но европейские державы насторожились, не желая, чтобы Россия получила преимущество в сложившейся ситуации.

После многочисленных перипетий конфликт перерос в гражданскую войну, которая закончилась только в 1828 году. Тем временем в 1826 году новый российский царь Николай I решил взять инициативу в свои руки и направил ультиматум османскому султану Махмуду II. Султан уступил. Аккерманская конвенция, заключенная в октябре 1826 года, предоставила русским торговые преимущества на всей территории Османской империи, а также право на защиту Молдавии, Валахии и Сербии.

В ответ на российский успех Соединенное Королевство в июле 1827 года предложило британское, российское и французское посредничество в отношениях между Грецией и Турцией. Греки были не в том положении, чтобы отказываться: под их контролем оставались только Нафплион и Идра. Но султан отклонил предложение. Тогда три державы пригрозили военным вторжением. В результате инцидента в Наваринской бухте турецко-египетский флот был полностью уничтожен соединенной эскадрой.

Тем временем французский экспедиционный корпус высадился в Морее[227]и добился отхода Ибрагим-паши. В августе 1829 года российские войска вторглись в румынские провинции и взяли под свой контроль Эрзурум, восточную часть Турции и Адрианополь на западе. Во избежание захвата Константинополя российскими войсками Соединенное Королевство добилось дипломатического урегулирования. К тому времени султан уже сдался и 14 сентября 1829 года подписал с Россией Адрианопольский мирный договор. Он был окончательно утвержден в феврале 1830 года на Лондонской конференции. Независимость Греции была провозглашена и гарантирована великими державами[228].

История показывает, что во время греческой войны за независимость британские партии и пресса были настроены воинственно и нередко занимали истеричную позицию в отношении России. Вот что пишет «Таймс» по поводу Адрианопольского мирного договора:

Не существует ни одного образованного ума в Европе, который был бы удовлетворен огромной и быстро разрастающейся русской властью.

В 1827 году конкурент «Таймс» — «Морнинг геральд» высказалась столь же непримиримо:

На этом напряженном фоне в конце ноября 1830 года вспыхнуло восстание в Польше. По Венскому договору Варшавское герцогство, разделенное в 1795 году между Пруссией и Австрией, перешло России. Николай I назначил наместником Царства Польского своего брата, великого князя Константина. Тот не был популярен среди местного населения, в итоге начался бунт. Затем последовала война, завершившаяся разгромом поляков в 1831 году, в результате чего поднялось большое волнение во Франции и Англии.

Случившееся приобрело известность благодаря злополучному заявлению французского министра иностранных дел Себастьяни о том, что «в Варшаве царит порядок». Эти слова стали подписью к карикатуре Гранвиля, на которой изображен казак, попирающий трупы поляков. Повторное завоевание Польши и последовавшие репрессии оказали губительное действие на образ России. В результате Николай I утратил лавры «освободителя» Греции, которые давно оспаривали другие державы, и закрепил свою репутацию азиатского деспота.

Данный эпизод, разумеется, значительно упрочил позиции наиболее яростных сторонников британского империализма. Уже в 1828 году полковник Джордж де Ласи Эванс опубликовал подстрекательскую брошюру «Замыслы России», в которой предупреждал Европу и особенно Францию, что «владение самой сильной стратегической позицией в мире [т. е. Константинополем и проливами. — Прим. авт.] делает Россию ipso facto способной захватить господство в Средиземноморье и Центральной Азии и тем самым подорвать торговлю и мощь Франции и Великобритании. С базой в Константинополе Россия окажется в одном шаге от мирового господства»[230].

Такой сценарий развития событий не имел ничего общего с действительностью. Но, как и фальшивое завещание Петра Великого, эта пустая фантазия укрепила уверенность английского общества в агрессивности и опасности Российской державы.

В июле 1833 года между Россией и Великобританией разразился новый кризис, когда вопреки всем ожиданиям Россия заключила Ункяр-Искелесийский договор о мире, дружбе и оборонительном союзе с Османской империей. Турция действительно столкнулась со сложностями, которые угрожали ее владениям в Сирии и Египте и мешали интересам англичан и французов в дельте Нила и на Ближнем Востоке. Российская и Османская империи договорились о взаимопомощи в случае нападения третьего государства. Договор лишь усилил враждебность британского имперского лобби, внимательно следившего за взаимоотношениями России и Турции.

Великобритания и Франция опасались, что по новому договору Турция позволит России отправлять свой флот за пределы Дарданелл. Английская оппозиция и пресса громко осуждали Россию, не сознавая, что последняя не меньше Англии и Франции обеспокоена упадком Османской империи, в результате которого опасность грозила всему югу России.

Новое обострение кризиса произошло в 1836 году в связи с делом «Виксена». По Адрианопольскому договору во владение России перешла Черкесия — гористая местность на черноморском побережье между Крымом и Сочи. Свободолюбивые черкесы не признали нового хозяина. Секретарь британского посольства в Константинополе Дэвид Уркварт решил обойти российское эмбарго на продажу английского и французского оружия черкесам, организовав контрабандную поставку на британской шхуне «Виксен».

Провокация удалась. Русский военный бриг задержал английское судно. К этому моменту с борта шхуны было выгружено 8 пушек, 800 пудов пороха и значительное количество оружия. Конфискация «Виксена» вызвала гнев английской прессы и лицемерные протесты Лондона, который не мог стерпеть подобное покушение на свободу торговли. Тори подняли в парламенте вопрос о законности пребывания Черкесии под юрисдикцией Российской империи, и Россия оказалась под угрозой войны. Русские ответили в том же тоне.

Поскольку Англия не смогла найти континентального союзника для войны с Россией, градус враждебных высказываний снизился. Либеральное английское правительство ответило на запрос тори, что Россия владеет Черкесией законно, по Адрианопольскому мирному договору. Однако это лишь ненадолго отсрочило начало войны.

Едва забылось дело «Виксена», как Уркварт и его друзья вновь пошли в атаку на Россию в Черкесии. В 1837 году Джеймс Белл, сын владельца шхуны «Виксен», и Джон Лонгворт, «внештатный корреспондент „Таймс“», высадились в Черкесии с запасами свинца и пороха, чтобы поднять восстание против России. Они привезли с собой «новейшее изобретение Дэвида Уркварта — флаг».

Для пущего эффекта Уркварт выдал его за санджак-шериф (знамя пророка), торжественно освященное религиозными лидерами Константинополя. Наследие Уркварта пережило века. Сегодня это официальный флаг Адыгеи — одной из автономных республик Российской Федерации[231]. Данная экспедиция не имела продолжения. Политика Лондона изменилась, и черкесы постепенно вошли в состав Российской империи. Даже Крымская война не смогла выбить русских из Черкесии, как не помешала им положить конец чеченскому восстанию и дать возможность имаму Шамилю сдаться на почетных условиях.

В исторической науке период англо-российских отношений, начавшийся в 1830-х годах, получил название Большой игры. Мы обязаны данным термином Артуру Конноли, английскому офицеру, который пытался поднять племена Туркестана на восстание против России и был обезглавлен в Бухаре в 1842 году. Южные границы Российской империи пережили в конце тридцатых годов XIX века еще два крупных конфликта.

Осенью 1837 года нападение персов на афганский город Герат вызвало новую волну истерии английского имперского лобби и подконтрольных ему газет. Они усматривали в этом событии попытку России захватить Индию. В то время в Тегеране находился российский посол граф Симонич. Англичане быстро приняли ответные меры, отдав индийской армии приказ захватить персидский остров Каррак в Персидском заливе.

Затем конфликт переместился в Афганистан. Англичане приняли решение захватить эту страну, чтобы защитить Британскую Индию. Летом 1839 года они взяли Кабул и назначили эмиром своего ставленника. В результате восстания английский гарнизон был уничтожен афганскими повстанцами. Ситуация с трудом нормализовалась к 1842 году. В стране более или менее воцарился мир до начала Второй англо-афганской войны 1878–1880 годов. Но положение в Афганистане всегда было нестабильным, и третий конфликт там разгорелся в 1919 году.

В 1839–1841 годах новый кризис отвлек внимание на Средиземноморский регион. Англичане во главе с премьер-министром русофобом Палмерстоном следовали политике сдерживания России. Они ставили перед собой две задачи: помочь султану удержаться на троне и предотвратить самостоятельные действия России в Турции. Борьба Мухаммеда Али Египетского за независимость Египта приведет султана и европейские государства в боевую готовность.

В 1839 году Египет восстал против османского султана и разгромил турецкие войска. Началась война. Англичане предприняли обычный маневр. Сперва они попытались убедить Францию в стремлении России ослабить Османскую империю. Меттерних предложил свои услуги для продвижения австрийских интересов на Балканах. Тем временем ситуацией воспользовалась Британская Ост-Индская компания. Королевские морские пехотинцы высадились в Адене, захватили побережье и положили конец нападениям пиратов на британские экспедиции в Индию. Итогом конфликта стал договор, подписанный в Лондоне в июле 1840 года.

Великобритания, Пруссия, Россия и Австрия пришли к соглашению о необходимости обуздать амбиции Мухаммеда Али. Он получил наследственную власть в Египте, но номинально оставался под контролем Османской империи. Франция долго сомневалась, поддерживать ли Мухаммеда Али, и в конце концов отказалась. Полное исключение Франции из соглашения вызвало сильный гнев Парижа.

В 1841 году международная конвенция дополнила соглашение предыдущего года, гарантируя нейтралитет проливов в мирное время и запрет на вхождение военных судов в Мраморное море. Россия оказалась в одном лагере с Великобританией. Но это была лишь передышка. Имперское лобби не сидело сложа руки. Его сторонники публиковали многочисленные подстрекательские материалы в лондонской и индийской прессе.

Таким образом, к началу 1840-х годов менее чем за двадцать пять лет британское общественное мнение полностью изменилось. Из привилегированного союзника, который отказался присоединиться к континентальной блокаде и вступил в войну с Наполеоном на стороне англичан, Россия стала врагом Великобритании номер один. Из крупного союзника либеральной Англии царь превратился в деспота, варвара, вероломного захватчика.

Укоренившись в общественном мнении, английская русофобия быстро приведет к открытому противостоянию. Война могла вспыхнуть от одной искры. И этой искрой послужил восточный вопрос.

На протяжении сороковых годов XIX века проблема Востока становилась все более острой[232]. Османская империя, «больной человек Европы», была у всех на устах. Великобритания всегда опасалась продвижения России к Константинополю, которое могло поставить под угрозу торговые пути, связывающие азиатские и европейские территории империи. Франция жаждала международного признания, сокрушалась, что Черное море превратилось в «русское озеро», и пыталась вырвать для себя у Османской империи статус «защитника христиан» на Святой земле.

В 1844 году Николай I отправился в Лондон в надежде найти какое-нибудь решение, но встреча не дала результатов. Пресса не сбавляла обороты, подстрекаемая оголтелыми русофобами во главе с лордом Палмерстоном, который прекрасно понимал могущество СМИ. Палмерстон также станет первым в истории народным политиком, охотно демонстрировавшим в газетах свою любовь к спорту и боксу. Он использует традиционный антирусский прием, представляя войну как «борьбу демократии с тиранией». Палмерстон даже осмелился назвать войну в поддержку мусульманской Турции, возглавляемой деспотом-султаном, «войной за христианские ценности»! Его наглость можно сравнить разве что с беспринципностью современных американских «мозговых центров» think tank, которые в 2004 году представляли чеченских исламистов борцами за свободу.

В то время как православные и католики спорили о контроле над святыми местами, в Париже множились призывы к войне против России. В августе 1853 года неугомонный Дэвид Уркварт осыпал яростными нападками Россию и английских сторонников мира со страниц газеты «Морнинг эдвертайзер»[233]. В начале октября 1853 года Турция объявила войну России. 30 ноября российские корабли разбили турецкий флот при Синопе. Все произошло в рамках правил, но терпение англичан лопнуло. Они расценили Синопское сражение как casus belli и ухватились за него, чтобы получить общественную поддержку, «подобно тому, как срежиссированный инцидент в Тонкинском заливе в 1965 году послужил оправданием американского вторжения во Вьетнам»[234].

Остальное известно. В Крыму высадились французские, английские и сардинские войска. Плохая подготовка и бездарное командование привели к затяжной дорогостоящей войне. Солдаты жили в невыносимых условиях и больше гибли от холеры, холода и лишений, чем от боевых ран.

Крымская война считается первой «современной» войной благодаря использованию нарезного оружия, пароходов, железных дорог, телеграфа, а также активного участия прессы. Именно в Крыму высадились первые военные корреспонденты (Уильям Говард Рассел из «Таймс») и фотографы (Роджер Фентон из «Иллюстрейтед Лондон ньюс»). Масштаб привлеченных ресурсов и массовая пропаганда для сдерживания общественности и сокрытия истинных империалистических амбиций также оказались в новинку для военной истории.

Крымская война во многом предвосхитила современные вооруженные конфликты. Она также велась, согласно официальной версии, по праву гуманитарной интервенции (для защиты христиан в Палестине) и во имя борьбы против тирании. На это можно возразить то же, что и сегодня: дружественная Османская империя была отнюдь не демократическим государством и страдала от гораздо худшей тирании, чем вражеская Россия.

Это была война, впервые в истории объявленная не из династических интересов, а во имя «борьбы добра и зла, цивилизации и варварства». В подтверждение этого Мартин Малиа цитирует британского журналиста, по мнению которого «русские понятия не имели, чем руководствуются нормальные цивилизованные люди»[235].

В 1855 году взятие Малахова кургана и захват Севастополя обеспечивают победу Великобритании над Россией, хотя и дорогой ценой. Россия унижена: мирный договор 1856 года обязывает ее вернуть туркам захваченные территории. Франция занимает желанное место на международной арене, но Великобритания радуется одержанной победе намного меньше, чем ожидалось.

Во второй половине XIX века Великобритания находится на пике территориальной экспансии и могущества. Военный и торговый флот увеличил ее владения на всех континентах: в Китае, в Центральной и Юго-Восточной Азии, в Австралии и Новой Зеландии, в Египте, на Ближнем Востоке и, конечно же, в Африке.

Но в Крыму престиж британской армии пострадал от несостоятельности командования. Общественность была растрогана самоотверженной заботой сестры милосердия Флоренс Найтингейл о раненых солдатах, цинично брошенных офицерами. Стойкость обороны противника также не осталась незамеченной вопреки стараниям пропаганды выставить русских глупыми, коррумпированными и отсталыми. Несмотря на одержанные с 1815 года победы, несовершенства Британской империи были очевидны даже для таких патриотов, как писатели Редьярд Киплинг и Брэм Стокер, автор романа «Дракула».

Британская империя велика, но хрупка. Первая кампания в Афганистане едва не закончилась катастрофой. В Судане разбита армия генерала Гордона. Исход первой войны с бурами в Южной Африке вызывает опасения. В Лондоне империалистический лагерь, от Дэвида Уркварта до Сесиля Родса, сражается на страницах газет и в министерствах за продвижение колониального вопроса. Но сомнения все еще остаются. Если на море превосходство бесспорно, то на суше Британская империя довольно уязвима. В Крыму проявились слабости английской армии, и победа там была одержана только благодаря французам. В Судане Китченеру придется сделать невозможное, чтобы стереть воспоминания о позорном поражении Гордона.

Морская империя без крепкого тыла на суше — империя лишь наполовину, ее власть неустойчива. Говоря словами Бисмарка, разве кит может победить слона? Что может быть опаснее для такой державы, чем гигантская Российская империя, способная подмять под себя богатую и густонаселенную Евразию, которой так стремится завладеть Великобритания?

В эпоху, когда география была царицей наук, а географические общества являлись филиалами министерств иностранных дел и торговли, подобные сомнения и вопросы неизменно тревожили сторонников британского империализма. Лишь на рубеже XIX и XX веков русофобия на время уступила место страху перед Германией.

Тем временем британская пресса продолжала служить рупором имперского лобби, взбудораженного исходом Крымской войны. Английские газеты поднимали крик, стоило России шевельнуть хотя бы пальцем. Они вступали в борьбу при малейшем намеке на поползновения русских в проливах или в Центральной Азии. В восьмидесятых годах XIX века антирусская истерия достигла пика. Вслед за книгой бывшего консула Великобритании в Индии и Персии сэра Генри Роулинсона, который предостерег Англию от «неумолимого продвижения России в Центральную Азию», грозящего войной с Индией, вышло еще несколько публикаций[236].

С началом новой Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, в ходе которой Россия опять продвинулась на юг и приблизилась к проливам, беспокойство англичан достигло предела. Королева Виктория пригрозила отречься от престола, если Россия захватит Константинополь. Она написала премьер-министру Дизраэли: «Если русские возьмут Константинополь, королева будет так оскорблена, что, наверное, сразу отречется от престола». В феврале 1878 года Дизраэли послал английский флот в Дарданеллы и тайно мобилизовал резервы британской армии в Индии, чтобы захватить Кипр, если опасность станет слишком реальной[237].

История покажет, что опасения были преувеличены. Россия всего лишь пыталась взять реванш за поражение в Крыму и не собиралась свергать турецкого султана — гаранта спокойствия на южной границе России. Тем не менее, Великобритания выдвинулась в Средиземное море, а впоследствии, под прикрытием Первой мировой войны, оккупировала Кипр.

Англичане напрасно беспокоились: Бисмарк, главный организатор Берлинского конгресса, в 1878 году положил конец Русско-турецкой войне, обязав русских снова отказаться от завоеванных территорий. Надеясь снискать благосклонность англичан и австрийцев после войны с Францией и создания Германской империи в 1870 году, «железный канцлер» решил переметнуться на другую сторону и предать Россию, давнюю союзницу Пруссии. Кузина кайзера, королева Виктория, могла вздохнуть спокойно. Ей не придется отрекаться от престола.

В 1881 году Эдмунд О’Донован, репортер «Лондон дейли ньюс», описал грабежи и убийства туркменов во время завоевания Мерва русскими с целью вселить ужас в сердца английских обывателей[238]. Подстрекательские статьи посыпались одна за другой. Русские решили построить Транскаспийскую железную дорогу, и туркмены присягнули на верность царю вопреки ожиданиям англичан. В опубликованной в 1994 году книге британского историка и журналиста Питера Хопкирка подробно рассказывается обо всех этапах Большой игры и интенсивной пропаганде, которая их сопровождала[239].

Расцвет английской русофобской литературы пришелся на 1885 год. В это время увидели свет около десятка книг на эту тему. Самым известным и радикальным британским русофобом своего времени был Арминий Вамбери, венгр по происхождению. Завзятый путешественник, Вамбери с начала 1860-х годов бороздил Центральную Азию под видом мусульманина. Как и Уркварт за полвека до него, Вамбери через английские газеты предостерегал соотечественников против русской угрозы. В 1885 году он публикует монографию о своих путешествиях и размышлениях под говорящим названием «Грядущая борьба за Индию: сводка российских посягательств на Центральную Азию и очевидные сложности, которые они несут для Великобритании». Книга имела грандиозный успех[240].

Вамбери, как и другие империалисты, оправдывал английскую политику в Индии, Афганистане и Персии «необходимостью насаждения цивилизации силами Англии и только Англии, поскольку русские доказали свою полную непригодность»[241]. Но Вамбери интересен еще и потому, что именно он послужит источником вдохновения автору «Дракулы» Брэму Стокеру.

Брэм Стокер (1847–1912) родился в Дублине и всю жизнь считал необходимым включить Ирландию в состав Британской империи. Стокер был увлеченным театралом и страстным поклонником актера Генри Ирвинга. Впоследствии он стал близким другом Ирвинга и директором его театра. Стокер был автором нескольких фантастических романов и рассказов. В сходной стилистике написаны «Франкенштейн» Мэри Шелли (1818 год) и «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» Роберта Стивенсона, опубликованная в 1886 году.

Стокер также был знаком с Редьярдом Киплингом, воспевавшим английские колониальные приключения и автором знаменитого романа «Ким» о жизни Кимбола О’Хары, сына ирландского солдата. Осиротевший мальчик стал шпионом на службе английской короны, принял участие в Большой игре и расстроил российский заговор против Британской Индии.

Также большое влияние на Стокера оказал его брат Джордж. Будучи врачом, он добровольно поступил на службу санитаром полевого госпиталя в османскую армию. Джордж Стокер побывал в Болгарии и Турции во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Оттуда он привез карикатурную книгу, в которой изобразил английских союзников турок как героев, а российских союзников болгар как продажных, невежественных и порочных дикарей. В своем сочинении он превратил «в глазах английской публики кровавых палачей [турок], уничтожавших болгар-христиан, в героических бойцов, сопротивляющихся натиску жестокого русского медведя»[242]. Помимо этого, Джордж Стокер жестоко высмеял британских журналистов, которые сообщали о зверствах турок, обвинив их в «оскорблении престижа журналистики».

В столь накаленной империалистской и русофобской обстановке Брэм Стокер приступил к созданию своего великого готического романа. Он обобщил в нем все навязчивые идеи, страхи и сокровенные желания викторианского общества конца XIX века. В романе рассказывается о честолюбивых устремлениях валашского графа Дракулы, опасного и неуравновешенного аристократа. Дракула превратился в вампира, чтобы сосать кровь жертв и получать из нее энергию для завоевания добродетельной и невинной Англии.

Многочисленные исследования романа Стокера показывают, что автор был в значительной степени вдохновлен текущими событиями и предрассудками своего времени. Он наполнил роман аллюзиями на русских и Россию. Господарь Валахии Влад Цепеш, прототип главного персонажа, по сути служил лишь предлогом. Обобщенный анализ данных исследований можно найти в уже упоминавшейся книге Джимми Кейна. Конечно, сегодня румыны активно используют роман для привлечения туристов. Однако бесчисленные детали, выбор места действия романа и расположение замка графа, а также русские имена и анаграммы русских имен, которыми щедро приправлен текст романа, весьма недвусмысленно отсылают читателя к России.

По мнению многих исследователей, Дракула как персонаж вобрал в себя черты злого русского гения. Его рафинированная жестокость непосредственно вдохновлена образом Ивана Грозного. Сам он утверждает, что является потомком русских бояр. Дракула обладает всеми атрибутами русского аристократа. Бездельник и паразит, он не только не работает, но и не приумножает капитал. Он сексуально развращен (укушенная вампиром Люси Вестенра превращается в похотливую «женщину-вамп»). И конечно, он завидует Англии.

Эстонско-американский фольклорист Феликс Ойнас подчеркивает взаимосвязь образа Дракулы с поверьями о вампирах в славянском мире. «Вампиры нередко упоминаются в старинных русских летописях. Термин „упырь“ впервые употребляется в 1407 году по отношению к князю новгородскому», — пишет он. Между тем «существование культа вампиров косвенно подтверждают окружные послания, в которых патриархи порицают жертвоприношения упырям»[243].

Также Ойнас пишет, что согласно славянским источникам «вампиры не подвержены тлену. Днем они покоятся в своих могилах, а в полночь встают, чтобы соблазнять обитателей домов или пить их кровь». Разумеется, это наводило ужас на чопорных англичан конца XIX века!

Самое поразительное в этих исследованиях то, что в 1850-х годах, в разгар Крымской войны, в английских газетах регулярно печатали карикатуры на царя, изображая его с крыльями вампира. В частности, прообраз Дракулы встречается на рисунках в «Панче». Крылатая тень царя кружит над доблестными английскими и французскими борцами за свободу. Храбрый английский лев отгоняет двух орлов и ужасного русского вампира. Николай I поет гимн «Тебя, Бога, хвалим», пряча за спиной крылья летучей мыши…

Конец романа Стокера не оставляет простора для толкований. Отважный агент британской короны Джонатан Харкер спасает мир от чудовищного Носферату.

Другой исследователь, Дэвид Гловер, описывает финальную сцену как голливудский блокбастер:

В финале романа Англия получает в свое распоряжение столь желанный плацдарм на границе Балкан и России.

Великий роман — не единственный вклад Стокера в развитие русофобских идей. В 1904 году едва не разразилась еще одна война между Англией и Россией, когда российский флот, направлявшийся на Дальний Восток, чтобы поддержать свою армию, окруженную японцами, выстрелил по английским кораблям, приняв их за врагов. Стокер развивает эту тему в своем последнем романе «Леди в саване», опубликованном в 1909 году. Действие романа вновь происходит на Балканах, недалеко от Черногории. Противостояние, естественно, закончилось в пользу британцев. На этот раз им удалось основать колонию в сердце Балкан, чтобы отражать атаки немцев, австрийцев и турок и пристально наблюдать за русскими.

С 1904 по 1909 год многое изменилось. Адмиралтейство и британское колониальное лобби были обеспокоены подъемом Германии, которая намеревалась создать флот для соперничества с Англией. Турция с помощью немцев построила большую железную дорогу в Багдад, а Австрия аннексировала Боснию и расширила свое влияние на Балканах. Перед лицом новых угроз Англия, подобно Франции, совершила поворот на сто восемьдесят градусов и сблизилась с бывшим врагом. В 1904 году Англия заключила «сердечное соглашение» с Францией (Антанта), а в 1907 — договорилась с Россией о разграничении зон влияния в Афганистане, Персии и Тибете. Бывший вице-король Индии лорд Керзон и неугомонный Арминий Вамбери кричали об измене. Но их голоса больше не доносились до Вестминстера. Лондонская русофобия на время улеглась.

Так чем же объяснить волну русофобии в Англии, которая поднялась после 1815 года и управляла британской международной политикой на протяжении всего XIX века?

Подытоживая свое исследование, Глисон рассматривает истоки английской русофобии. Соперничество между двумя великими державами эпохи не кажется ему убедительной причиной.

С точки зрения теории морской мощи американца Мэхана и англичанина Маккиндера[247] данное суждение кажется излишне примирительным. Если конфликт был вызван не размерами держав, то чем же? Глисон предлагает несколько объяснений: неизбежную войну идей между либеральным Западом и самодержавным Востоком; преувеличение российской угрозы и такие провокации, как дело «Виксена», осуществленные имперским лобби во главе с Дэвидом Урквартом; губительные последствия антироссийской агитации, развернутой польскими беженцами после подавления восстания 1830 года; негативное влияние крупных промышленников и торговцев, которые стремились расширить рынки сбыта. Вывод, к которому приходит Глисон, вполне достоин добропорядочного англосакса.

Подобное объяснение не кажется нам удовлетворительным. Такого рода недоразумения, усиленные антипатией, недоверием и взаимным осуждением, усугубленные прессой, которая находится под влиянием лобби или просто набивает себе цену, чтобы выделиться среди конкурентов, нередко повторяются в истории. Свежий пример — внезапная эскалация украинского кризиса и резкое ухудшение отношений России и Запада в феврале — августе 2014 года. Перефразируем вопрос. Если дело в накопившихся недоразумениях, почему бы их не разрешить? Если положение не меняется — значит, это кому-то выгодно.

Зарождение английской русофобии в 1815–1840 годах интересно и по другой причине. Мы видим, как Россия — могучая союзница в борьбе против страшного общего врага за несколько лет превратилась в пугало для некогда дружественной нации, хотя ни непосредственным интересам, ни границам, ни внутренней безопасности Великобритании ничто не угрожало. Параллель с зарождением американской русофобии после 1945 года более чем очевидна и заслуживает тщательного изучения. Эпохи, задействованные средства, идеологии, разрушения были разными, но первопричины, развитие и последствия очень похожи.

В 1941–1945 годах Соединенные Штаты и Советский Союз бок о бок боролись против общего грозного врага — нацистской Германии. Война закончилась, безопасности и насущным интересам Соединенных Штатов больше ничто не угрожало. Америка испытала атомную бомбу раньше, чем СССР. США вышли из войны еще более богатыми, чем раньше, в то время как Советский Союз был разорен. Тем не менее, в 1945 году хватило нескольких месяцев, чтобы англосаксонская империя вступила в беспощадную борьбу против бывшего русского союзника и развязала пропагандистскую войну, которая все еще продолжается и семьдесят лет спустя.

Самое удивительное, что ни в 1815, ни в 1945 году Россия не захватывала в одностороннем порядке новые территории. Дележ военных трофеев и зон влияния подолгу обсуждался как на Венском конгрессе в 1815 году, так и в Тегеране, Ялте и Потсдаме в 1943–1945 годах. В обоих случаях Россия тщательно соблюдала условия договоров, подписанных всеми сторонами, участвовавшими в переговорах. Как же объяснить это усиление антирусских настроений соответственно два века и полвека назад?

Среди многочисленных гипотез назывались необходимость контролировать подрывную деятельность коммунистов и свойственную России экспансию, необходимость защищать демократию от русского деспотизма и тоталитаризма и прочие причины. Но это больше оправдания, чем объяснения. Поэтому следует полагать, что, вопреки мнению Глисона, английская и американская русофобия в первую очередь были вызваны имперскими амбициями обеих стран и их неукротимым стремлением к мировому господству. Эти государства были и остаются морскими державами в поисках новых земель. Обе страны пытались — и до сих пор пытаются — навязать свою волю другим нациям. Военные операции с использованием дипломатии канонерок, самолетов В-52 или дронов-беспилотников, экономические меры с насаждением свободы торговли, культурные шаги с мобилизацией ресурсов «мягкой силы» — в ход идут любые средства.

В заключение добавим, что английская русофобия не достигла доктринальных высот французской, но в значительной степени компенсировала свое отставание действенностью и творческим подходом. Выйдя за рамки интеллектуальных кругов, она подчинила себе прессу, проникла в популярнейшие жанры карикатуры и романа и в совершенстве отточила искусство «мягкой силы». Английские журналисты, карикатуристы и писатели намного раньше Голливуда мобилизовали ресурсы индустрии развлечений. Соединенные Штаты по сей день используют эту стратегию для популяризации русофобии.

Следует отметить, что пока Уркварт, Киплинг и Стокер боролись с российским экспансионизмом в своих статьях и романах с 1815 по 1900 год, Британская империя двадцатикратно превзошла размерами саму Англию. Французская колониальная империя не отставала благодаря экспансии в Африке и Индокитае. Королевство Бельгия выросло еще больше, захватив Конго. Соединенные Штаты покоряли Запад, убивая индейцев и обращая в рабство чернокожих. Между тем Россия, которую так порицали за стремление к экспансии, увеличила свою территорию всего на 25 %, округлив свои границы за счет Бессарабии, Кавказа, Туркестана и Маньчжурии. Дифференциальное отношение между скоростью территориальной экспансии России и Запада — один к ста. Что-то не сходится!

Как отметил мусульманский реформатор Джамалуддин аль-Афгани (1837–1897), наблюдая за Большой игрой между Лондоном и Индией, «Англия постепенно разрушает Османскую империю и поглощает ее по частям, медленно, но верно, точно так же, как поглотила Индию»[249].

Египет был подчинен. Настал черед Ирака и Саудовской Аравии благодаря действиям Лоуренса Аравийского во время Первой мировой войны, а в 1953 году — и Ирана в результате свержения демократически избранного премьер-министра Моссадыка.

В 2015 году, много лет спустя, можно лишь восхищаться поразительными успехами английской антироссийской пропаганды, умело подхваченной и преумноженной после 1945 года Соединенными Штатами Америки — бывшей британской колонией, которая стала сверхдержавой. Можно даже согласиться с эссеистом, бывшим ливанским министром Жоржем Кормом: это был полный успех.

Текст Жоржа Корма датируется 2009 годом. С тех пор разразились две новые войны, якобы гражданские, но на деле срежиссированные Западом, — в Сирии и Ливии. Третья война началась в Украине. Крупные западные СМИ никак не нарушили заговор молчания… Впрочем, нет: они, как всегда, во всем обвинили Россию.

Русофобия в Германии появилась лишь в конце XIX века — гораздо позднее, чем в других странах. Но немцы быстро наверстали упущенное: унизительное поражение 1918 года и экономический кризис 1923–1930 годов стали благодатной почвой для становления расистской идеологии нацистского государства. В эти годы русофобия в Германии достигла своего апогея. Согласно национал-социалистской классификации расовых групп, славяне, жившие к востоку от Днепра, находились на одной ступени развития с представителями негроидной расы и евреями, и за это они впоследствии поплатились. Набиравшая обороты расовая борьба усугублялась идеологической кампанией против «иудобольшевизма», воплощением которого национал-социалисты видели коммунистическую Россию во главе со Сталиным. Страшным итогом этих событий стала самая масштабная бойня в человеческой истории: более 25 миллионов советских граждан, в основном евреи и восточные славяне (из которых 14 миллионов русских и 7 миллионов украинцев), погибли по вине нацистов во время Второй мировой войны[253].

Нацистский период подробно изучен, эти факты общеизвестны, поэтому мы не будем на них останавливаться. После долгих лет молчания Германия наконец решилась на раскаяние и принесла пострадавшим странам публичные извинения. Преступления фашизма признаны исключением во всех отношениях (хотя многие отказываются признать таковым события сталинского периода). Оставив Третий рейх за рамками исследования, обратимся к вопросу зарождения русофобии в эпоху Второго рейха и проанализируем формы ее существования в современной Германии.

Отношения германских государств с царской Россией вплоть до объединения Германии в 1870 году были скорее дружественными (за исключением средневековых крестовых походов периода могущества Тевтонского ордена). Екатерина II по происхождению немка. Супруга Николая II Александра Федоровна была принцессой Гессен-Дармштадской. Романовы вообще были связаны тесными семейными узами со многими знатными немецкими династиями. С окончания Тридцатилетней войны в 1648 году и до революций 1848 года Пруссия и Россия практически всегда выступали союзниками, за исключением кратковременного военного противостояния в 1760 году.

Во время правления Габсбургов Россия поддерживала дружественные отношения и с Австрией, неоднократно выступая гарантом ее существования и сохранив в 1848 году династии Габсбургов трон. Но в 50-е годы XIX века из-за Крымской войны ситуация изменилась. Интересы Австро-Венгрии на Балканах вступили в конфликт с политикой России, поддерживавшей борьбу за независимость славянских народов, в частности болгар и сербов, а также румын от Османской империи. Австрия, несмотря на свои обязательства перед Николаем I, решилась на предательство. Воспользовавшись представившейся возможностью, австрийские войска выдвинулись к Дунайской низменности и Балканским горам.

Пруссия стремилась к объединению Германии под своей эгидой, поэтому поначалу сохраняла нейтралитет, чтобы не провоцировать Францию и Англию. Однако прусский король смог бы примерить императорскую корону, только если от нее отказалась бы Австрия. Это, в свою очередь, противоречило бы планам Габсбургов, которые уже неоднократно пытались воплотить в жизнь имперскую идею. В 1866 году в битве при Садове в ходе скоротечной войны Отто фон Бисмарк разбил австрийцев и потребовал лишь одного — отказа Австрии от короны Священной Римской империи германской нации[254]. Четыре года спустя, в 1871 году победой над Наполеоном III Бисмарк завершил начатое и создал Второй рейх, провозгласив в Версале короля Пруссии германским императором — кайзером.

Отныне ничто не мешает стремительному развитию Германии. Индустриализация идет полным ходом, новый рейх по численности населения вдвое превосходит соседние государства. К концу века стране становится тесно в собственных границах. Не успев вовремя присоединиться к завоеванию заморских колоний, Германия в поисках новых территорий обращает свой взор на наиболее доступный и многообещающий регион — необъятную Россию.

Именно на этой благодатной почве после поражения России в Русско-японской войне в 1904 году и революции 1905 года зарождается немецкая русофобия. С одной стороны, царская империя продемонстрировала свою слабость, с другой — ее политика русификации прибалтийских государств была прекрасным предлогом для вмешательства Германии. Быстрое экономическое развитие России в 1905–1914 годах после реформ Витте усугубило ситуацию, поскольку Германии нужно было действовать быстро, пока Россия не укрепила свои позиции. Русский панславизм, которым неустанно пугали немецкое общество, стал поводом для разработки пангерманистами идеологии Lebensraum — «жизненного пространства». Новые экспансионистские устремления обратились на Восток: сначала как Ostforschung — «исследование Востока», а затем и в форме Drang nach Osten — «натиска на Восток».

Интересно рассмотреть процесс формирования этих тенденций.

Русофобия в Германии берет свое начало в особом взгляде на культуру, народ и немецкое национальное государство. Такое видение было постепенно сформулировано в идеях романтизма и идеализма в ответ на сухой, абстрактный универсализм французского Просвещения.

Новые представления вызревали постепенно под влиянием величайшего немецкого философа Иммануила Канта, гениев эпохи романтизма Лессинга, Гердера и в особенности Гёте, Шиллера и Гёльдерлина, а также философов-идеалистов — от Фихте до Гегеля. Именно они стали основоположниками Deutschtum — идеи о национальной самобытности немцев, которая, опираясь на славянофобию, выступит своеобразным катализатором германской политики экспансионизма.

Будучи одновременно и современником Просвещения, и наследником его идей, Кант вознес теоретический разум на небывалые высоты, освободив его от влияния случайностей и материальных и природных «феноменов». Однако в то же время он разрабатывает критику этого «чистого» разума. Признавая ограничения французского и английского рационализма, который приписывал теоретический разум природе, Кант обращается к трансцендентности, возрождая идею разума внутри познающего субъекта. Своей теорией он возвращает субъективизму мыслящего индивида его законное место в философии — вслед за Руссо, сделавшим это в литературе. С высоты лет можно сказать, что идеи Канта окажут определяющее влияние на немецкую, а впоследствии и на мировую философию. В некотором роде Кант вступил в дискуссию с идеями всеобъемлющего универсализма философов французского Просвещения, когда вернул теоретический разум субъекту, оправдав тем самым его своеобразие.

Тем временем представители молодого поколения немецких писателей, находившихся под влиянием французских просветителей, с энтузиазмом восприняли революцию, давшую им возможность почувствовать себя в центре политических событий. В этой интеллектуальной среде росло чувство неудовлетворенности гуманистическими ценностями, которые в виде неосязаемых принципов витали в разреженном воздухе общественной мысли, но странным образом не находили своего воплощения.

Открыв для себя удивительные достоинства немецкого языка (которым, впрочем, они отдали должное на сто лет позже, чем французские классики), молодые литераторы чувствовали потребность зафиксировать эти ощущения и отразить свои духовные и интеллектуальные искания в языке и формах, свойственных немецкому национальному духу. В результате появился образ бунтующего героя, воплотившийся в таких персонажах, как Вильгельм Телль Шиллера или менее политизированные Вильгельм Мейстер и Фауст Гёте. Из тех же устремлений родилось литературное направление немецкого романтизма Sturm und Drang («Буря и натиск»).

В 1795 году Шиллер опубликовал свои размышления о «немецком величии». Теолог Иоганн Готфрид Гердер теоретически обоснует это новое миропонимание, вписав его в ход человеческой истории: волею Божественного провидения каждый народ на определенной стадии своего развития вносит вклад во всеобщий прогресс. И вот на смену французской «цивилизации» приходит великая эпоха немецкой «культуры».

На рубеже XVIII–XIX веков идейные волнения в немецких литературных кругах совпали с необычайным творческим подъемом. В нем участвуют представители всех видов искусства. Бетховен пишет «Героическую симфонию» (1804) и «Девятую симфонию», которая заканчивается «Одой к радости» Шиллера: «Обнимитесь, миллионы… люди — братья меж собой» [255].

Фихте, Шеллинг, Фейербах и в особенности Гегель вслед за Кантом вознесут немецкую философию на непревзойденную высоту. Фихте, как и многие представители немецкого романтизма, был разочарован Великой французской революцией и ее воплощением на императорском троне — Наполеоном, которого он называл «человеком без имени». Фихте выступал против Франции, хотя был сторонником демократии и прогресса. В 1807 году он произносит свои знаменитые «Речи к немецкой нации» («Reden an die deutsche Nation»), которые настроили общественное мнение против Франции. Позднее некоторые будут ошибочно считать их первым проявлением идей пангерманизма.

По мнению Фихте, нация находит свое воплощение в государстве, которое обеспечивает «направление всех индивидуальных сил на цель рода». Но в его концепции государство — двигатель человеческого прогресса: оно должно быть демократичным, обеспечивать свободу гражданина, давать каждому возможность счастливого и благополучного существования, обеспечивая справедливое распределение благ. А человек «должен работать безбоязненно, с охотой и радостью. Ему должно оставаться время для того, чтобы душою и очами возноситься к небу, для созерцания коего он сотворен. Это его право уже потому, что он человек»[256].

Наибольшее влияние на развитие немецкой концепции государства и нации оказали идеи Гегеля. Вооружившись принципами диалектики, он попытается продемонстрировать, что человеческий теоретический разум способен достичь полного самопознания, преодоления трансцендентного, абсолютной идеи и понимания как внутреннего, так и внешнего мира.

Разум, перенесенный Гегелем из метафизики в историю человечества, находит свое воплощение в государстве вообще и в Прусском государстве в частности, чье предназначение — исполнить миссию, доверенную ему историей. Трансформируя идею Гердера о том, что культура воплощается в первую очередь в языке и народе, Гегель отныне связывает культуру не просто с народом, а с государством. А именно — с немецким государством, образцом которого он считал Пруссию. Логическим следствием этого становится идея о том, что именно Прусское государство должно претворить в жизнь романтический идеал немецкой культуры.

Как отмечает Мартин Малиа, в философии Гегеля государства стали «истинным воплощением разума». Однако же «ни один из славянских народов Европы (в которую не входила Россия) больше не имел собственного независимого государства. Поляки, чехи, славяне, жившие на Балканах, как и их соседи венгры, потерпели неудачу в борьбе с более рациональными династическими империями. Так рождалась свойственная исключительно немцам идея о том, что низшие расы, живущие на Востоке, были искони не способны создать государство, вследствие чего ими должны были править другие»[257].

Жаркие споры среди немецких интеллектуалов касались достоинств Zivilisation — французской и английской концепции, объединяющей ценности универсализма и материализма эпохи Просвещения, и концепции Kultur — основанной на ценностях, но также включающей историю, традиции, обычаи, ощущения и эмоции, свойственные определенному народу. Вторая концепция постоянно обогащается благодаря Bildung — совершенствованию разума, который жаждет духовной, интеллектуальной и художественной пищи. Позже социологи вернутся к этой дихотомии в спорах о Gesellschaft и Gemeinschaft — развитом, но разрозненном сосуществовании людей, характерном для цивилизации, в противопоставление более органичной и братской «немецкой» форме человеческого сообщества.

Благодаря изначальным возвышенным устремлениям идеализм впоследствии окажет влияние на просвещенные круги немецкого общества — политиков, историков, ученых, художников. После 1850 года наиболее ярким его представителем станет Вагнер.

После поражения романтических революционных настроений в 1848 году ценности немецкого общества становятся более буржуазными и прагматическими. Более или менее осознанно немцы пожертвовали идеалами свободы и демократии в обмен на объединение и создание национального имперского государства под эгидой Пруссии и ее династии Гогенцоллернов. В результате в 1870 году на руинах ушедшей в прошлое Священной Римской империи германской нации был основан Второй рейх. Гениальным вдохновителем этого компромисса между буржуазией и монархией стал Бисмарк.

С 50-х годов XIX века вплоть до Первой мировой войны усилия немецкой интеллигенции были сконцентрированы в области истории, географии, социологии и естественных наук. Карл Маркс в это время работает в ссылке в Лондоне. С поистине олимпийских высот, на которые писатели и философы начала века подняли представления о немецком государстве и немецком народе, эти возвышенные идеи вновь опустились на грешную землю, чтобы стать предметом гуманитарных исследований и инструментом реализации политических амбиций.

Вслед за Отто Ранке, сделавшим для современной исторической науки столько же, сколько Кант для философии, длинная вереница историков и мыслителей, включая Макса Вебера, углубилась в прошлое немецкого народа и исследовала самые потаенные уголки его духа в надежде найти предназначение молодого национального государства. Даже точные науки подчинились этому культурному императиву после публикации в 1859 году книги Чарльза Дарвина «О происхождении видов». Для многих немецких исследователей того времени характерно привитое с детства почти метафизическое восприятие понятия Kultur.

В таких условиях в 1866 году Эрнст Г. Геккель, медик и биолог по образованию, заложил основы нового учения — экологии. Благодаря его усилиям по популяризации идей эволюционной теории учение Чарльза Дарвина стало известно в Германии. Ему также принадлежит «антропогения» — теория развития человечества. Геккель, рассматривавший политику как вид прикладной биологии, считается одним из основоположников евгеники, хотя разработанная им концепция не имеет с ней ничего общего. Как ученый он верил в прогресс, стремившийся через эволюцию к движению к новым высотам, а не к дегенерации.

Геккель считал экологию наукой о распределении видов в ограниченном пространстве. Оставался всего лишь шаг до того, чтобы применить этот тезис ко всему человечеству и к его части — немецкой нации, и этот шаг был сделан. Великая Германия, расширявшая границы своего Lebensraum, жизненного пространства, постепенно стала восприниматься как особый биотоп. В его рамках германская раса могла (или, как впоследствии скажут пангерманисты, — должна была) жить в симбиозе со своей землей и государством, органически наращивая свое могущество и опираясь на триаду из немецкой культуры, немецкого народа и немецкого государства.

Идея применить положения экологии к человеческому обществу принадлежит Фридриху Ратцелю — фармацевту, ставшему зоологом, а затем географом. В своей фундаментальной работе «Антропогеография», опубликованной в 1882–1891 годах, он излагает системное видение человека и Земли. По мнению Ратцеля, целью антропогеографии является описание разнообразия человеческих сообществ, которому соответствует не меньшее разнообразие естественных сред обитания. Своими исследованиями Ратцель заложил основу современной геополитики. Находясь под влиянием эволюционной теории Дарвина, он абстрагирует ее положения и сравнивает государства с биологическими организмами. Подобно последним, государства в определенные промежутки времени проходят стадии развития и упадка.

По мнению Ратцеля, государство испытывает такие же влияния, что и любой другой живой организм. Оно рождается, живет и умирает. Факторы, влияющие на расселение людей на Земле, определяют размеры их государств. Границы следует воспринимать не иначе как результат органического и неорганического движения. Расселение народа должно позволять ему присваивать территории менее сильных соседей. Данная точка зрения обосновывает немецкий империализм. Таким образом, именно Ратцель стоял у истоков понятия Lebensraum в его первичном значении пространства, связанного с культурой, с цивилизационными ареалами и их взаимодействием с окружающей средой[258]. Позднее эта идея будет значительно искажена пангерманистами и нацистами. Основываясь на сомнительных доводах об историческом расселении германских племен в древности, они будут трактовать жизненное пространство не как средство развития и укрепления цивилизации, а как самоцель и священное право.

Такое видение мира — Weltanschauung — приобрело огромную популярность. В результате политического объединения скорость демографического и экономического роста Германии поражала воображение. В то же время реализация национальных амбиций буксовала из-за невозможности овладеть колониями. Этот конфликт динамичного развития и сдерживания колониальной экспансии станет причиной всеобщего разочарования нации, которое проявлялось все ярче и высказывалось все громче.

В таком специфическом контексте и расцвела немецкая русофобия. Действительно, в сознании народа, живущего в симбиозе со своей землей и национальным государством, нет места другим народам и чуждым культурам. Многонациональная Российская империя с ее нечеткими границами развивалась медленно, словно пятясь после каждого сделанного шага. Этому примеру на рубеже XX века немцы подражать не стремились.

В 2010 году вышла в свет книга Троя Р. Э. Пэддока, профессора Университета Южного Коннектикута, специализирующегося на современной европейской истории. В ней он детально описывает процесс становления идеи «русской угрозы» в Германской империи в 1890–1914 годах[259]. В то время для немцев было свойственно обостренное чувство национального государства. Исследователь показывает, как меньше чем за четверть века под влиянием стереотипов немецкое общество приняло русофобию и было уже морально подготовлено к войне. Основным каналом распространения антирусских настроений стали школы и система образования в целом, пропитанная идеями пангерманизма. В августе 1914 года немецкие газеты открыто говорили о «войне с Россией» — таковы были общественные настроения. Подразумевалось, что Россия при поддержке Франции сама развяжет столь желанную ей войну[260].

Путь постепенного формирования русофобии в немецком общественном сознании наглядно показан на примере истории Ганса Касторпа, героя романа Томаса Манна «Волшебная гора». Из-за своего увлечения русской красавицей Клавдией Шоша он постоянно выслушивает «проповеди» своего итальянского наставника Лодовико Сеттембрини, который учит его отличать хороших русских от плохих, «до известной степени варваров — словом, нецивилизованных».

Именно после такой подготовки герой Томаса Манна, спустившись с гор близ Давоса летом 1914 года, попадает в самое пекло мировой войны.

Идея русского «варварства» прекрасно подходила немцам, поскольку питала их чувство культурного превосходства. Авторитаризм, неэффективная и коррумпированная бюрократическая система, нищая деревня, отсталая экономика, безграмотность — все эти темы были в широком ходу у немецких журналистов до 1914 года. Впрочем, с тех пор мало что изменилось.

Подобно наставнику Ганса Касторпа, учебники географии внушали школьникам, что «благодаря своему интеллектуальному развитию Германский рейх находится впереди других европейских наций» и что, «несмотря на гигантские размеры и густую заселенность России, особенности культуры и недоразвитая система управления ставят ее на один уровень с азиатскими странами, а не западноевропейскими»[262].

В другом учебнике реформы Петра I описываются как неудачные:

В статьях немецких газет от «Кёльнише цайтунг» на западе до «Крейцайтунг» на востоке тиражируются одни и те же клише. Удивительно, но факт: журналисты десятка изученных автором влиятельных изданий ничего толком не знали о России. «Царь, казаки, варвары — вот и все», — заключает известный социолог Норберт Элиас. Он признается, что в студенческие годы перед отправкой на фронт не знал о России «ничего, абсолютно ничего», кроме парочки стереотипов, почерпнутых из школьных учебников и прессы[264].

Наиболее активными пропагандистами русофобии в Германии начала XX века были историки и публицисты. Пятеро из них сыграли особенно заметную роль: Теодор Шиман и Пауль Рорбах, иммигранты из Прибалтики, с самой своей юности боровшиеся с принудительной русификацией, а также трое «либеральных империалистов» — Макс Ленц, Фридрих Мейнеке и Ганс Делбрюк. Периодически им помогали Макс Вебер и Отто Хётч. Большинство из них были учениками Генриха Готарда фон Трейчке, отца националистической немецкой истории.

Трейчке, депутат от Национал-либеральной партии и профессор Берлинского университета, поддерживал политику Бисмарка. Свои взгляды он изложил, в частности, в опубликованной в августе 1870 года работе под названием «Что мы требуем от Франции?» («Was fordern wir von Frankreich?»). Его антисемитские высказывания были очень популярны в Германии. Нацисты впоследствии подхватят известный лозунг Трейчке «Евреи — это наша беда», впервые опубликованный в «Прусском ежегоднике» («Preussische Jahrbücher») в 1879 году. В основе его политической философии лежал тезис «Государство есть сила» (Der Staat ist Macht), превозносящий политику государства с позиции силы (Machtpolitik) на международной арене.

По мнению Трейчке, государства — независимые могущественные объединения на основе союзов народов, которые необходимы для самореализации человека и создаются по воле Провидения. Для того чтобы существовать и демонстрировать свою мощь, одному государству необходимо противостоять другим. Человек может реализовать себя именно на войне, поскольку лишь там его политическая природа и его самые благородные ценности одерживают верх над материалистическими интересами[265].

Теодор Шиман и Пауль Рорбах разделяли такое амбициозное видение Германии как цивилизации-лидера. Они полагали, что благодаря своей непревзойденной культуре Германия способна стать хозяйкой мира наряду с Англией и повторить британский колониальный опыт на территории Восточной Европы. Занимая ведущие позиции в академических кругах и возглавляя редакции авторитетных изданий, эти представители немецкой интеллектуальной элиты оказали решающее влияние на националистическую мысль в Германии.

Так, известный своими русофобскими и украинофильскими взглядами Шиман был приближен к Вильгельму II. Император отмечал: «Моим особым доверием пользовался профессор Шиман, прямолинейный балтиец и передовой борец за германизм в противовес панславизму, проницательный политик и блестящий историк и писатель. Я постоянно привлекал его в качестве советника in rebus politicis и в вопросах, связанных с историей. Ему я обязан многими ценными сведениями, особенно чтобы лучше ориентироваться в восточных делах»[266].

Без сомнения, весьма значительный вклад в идею национальной самобытности немцев Deutschtum внес Фридрих Мейнеке (1862–1954). Этот скромный профессор Страсбургского университета[267], автор диссертации о маршале Германе фон Бойене, в 1908 году опубликовал научный труд «Космополитизм и национальное государство» («Weltbürgerschaft und Nationalstaat»)[268], наделавший в Германии много шума. Название работы было программным. В книге автор доказывает превосходство унитарного национального государства, чья сила заключается в органическом единстве Kultur, народа и государства. За долгую академическую карьеру Мейнеке не раз обвиняли в антисемитизме, не в последнюю очередь за тезис о «животной сущности славян». По его мнению, Россия с ее смешением рас, языков и религий является поистине космополитической империей.

Растущая напряженность в отношениях с Францией и Англией привела к ужесточению нападок на русский панславизм, который эти страны наблюдали в кривом зеркале русификации Курляндии (Эстонии) и прибалтийских стран. Немецкая интеллигенция рассматривала русский национализм сквозь призму национализма немецкого, то есть как законное стремление и неотъемлемую миссию народа. В таком понимании он становился «препятствием на пути достижения европейского единства, вдохновленного немецкой культурой»[269].

Любимым занятием интеллектуальных кругов и немецкой прессы становится бесконечное обсуждение и переиначивание так называемых «панславистских» заявлений, вырванных из контекста — статей российских журналистов и речей политических деятелей. Утрирование и изобличение панславизма было вдвойне на руку немецким националистам, обратившим взоры на бескрайние восточные территории. Под жесткой критикой панславизма и агрессии России было так удобно скрыть собственный пангерманизм, ставший навязчивой идеей, а также отвлечь внимание от союзной Австро-Венгрии, не менее космополитической и многонациональной. Эксплуатация «русской угрозы» позволяла завуалировать все более уродливый немецкий экспансионизм и космополитизм Австро-Венгерской империи, серьезно противоречащий идеалу немецкой национальной самобытности.

«Русский шовинизм также требует господства на Балканском полуострове. Он требует полного контроля над Босфором и Дарданеллами, потому что население Балканского полуострова в большинстве своем — славяне и соплеменники (Stammesbrüder) русских. Русский шовинизм неукротим, потому что эти люди — единоверцы русских», — пишет, например, Ганс Дельбрюк под псевдонимом Vir pacificus («мирный муж») в 1896 году[270].

Действительно, начиная с 1900 года пангерманизм приобретает черты устоявшейся доктрины, а сформулированный Ратцелем термин Lebensraum начинает применяться к Восточной Европе. В 1905 году Йозеф-Людвиг Реймер издает фундаментальный четырехсотстраничный труд «Пангерманизм Германии» («Ein pangermanisches Deutschland»). Перелицовывая историю в интересах пангерманизма, он пытается доказать превосходство Германии через ее культурное и историческое влияние на соседние государства — Францию, Бельгию и Голландию. Значительную часть книги занимают исследования расовых и этнографических аспектов.

В 1911 году Отто Рихард Танненберг изложил схожие взгляды в ключевом для этой доктрины труде «Великая Германия. Предстоящая работа в ходе XX века» («Gross-Deutschland die Arbeit des 20. Jahrhunderts»), который позднее возьмут на вооружение нацисты. В 1912 году Фридрих фон Бернгарди опубликовал книгу «Германия и современная война» («Deutschland und der nächste Krieg»), в которой впервые явно обозначил Восточную Европу как объект столь желанной экспансии.

Неудивительно, что за несколько месяцев до Первой мировой войны, 2 марта 1914 года газета «Кёльнише цайтунг» опубликовала статью «Россия и Германия», написанную ее корреспондентом в Санкт-Петербурге обер-лейтенантом Ульрихом. Журналист вкратце сообщал, что Россия пока еще слишком отстала и не представляет угрозы, но непременно нападет на Германию, как только будет готова к войне, а именно осенью 1917 года.

Статья наделала много шума и была раскритикована газетой «Франкфуртер цайтунг» и другими изданиями. Эта публикация спровоцировала падение французской и российской бирж и наглядно продемонстрировала умонастроения немецкой интеллигенции накануне войны.

Несколькими месяцами ранее рейхсканцлер Бетман-Гольвег, выступая перед рейхстагом, заявил, что Россия, «необъятная империя с неистощимыми природными ресурсами», находится на этапе «поразительного экономического роста, который сопровождается беспрецедентной реорганизацией армии как в количественном отношении, так и по качеству вооружений, организованности и умению быстро перейти от мирной жизни к состоянию войны»[271].

Стоит, однако, отметить, что все эти утверждения, какими бы опасными они ни казались, не содержат ничего расистского. В 1914 году Германия еще придерживалась принципов гуманизма, несмотря на широкое распространение русофобии (а также выраженные антифранцузские и антибританские настроения, хоть и в ином ключе, поскольку обе эти страны якобы находились на одном уровне культурного развития с Германией). Идея непревзойденности немецкой культуры еще не трансформировалась в идею расового превосходства. Германия оправдывала свои амбиции культурой, подобно тому как Франция и Великобритания оправдывали свою экспансию миссией по насаждению цивилизации в колониях. В понимании немцев речь шла о краткосрочной войне — «порядочной», «гуманной», соответствующей высоким ценностям немецкой культуры, как на востоке, так и на западе.

Жестокая реальность траншей и горечь поражения полностью изменили эти умонастроения.

В 1918 году Германия вышла из войны разгромленной и униженной. На этой благоприятной почве пышно расцвели идеи Völkische Bewegung («Народного движения») и национал-социализма. Именно в это время начались Ostforschung. Термин обозначает научные исследования, которые Веймарская республика проводила в Восточной Европе с целью поиска аргументов в пользу пересмотра восточных границ, установленных Версальским мирным договором в 1919 году.

Немцам было сложно признать поражение. На западе союзные войска оккупировали Рейнскую область, на востоке развернули бурную деятельность поляки. В этой обстановке под влиянием историка Германа Аубина, работавшего в Рейнской области, и географа Альбрехта Пенка развилось новое направление научных изысканий. В его основу легла теория Пенка, который проводил различия между языковыми и культурными границами. Это позволяло утверждать, что некоторые территории были германскими с древнейших времен. Так, декларировалось, что немецкие поселенцы оказали влияние на земли Центральной и Восточной Европы, несмотря на отсутствие на этих территориях немецкой речи.

Исследования Ostforschung по времени совпадают с возникновением Volks- und Kulturbodenforschung («исследования национальной и культурной почвы»). Данное направление развивал Stiftung für deutsche Volks- und Kulturbodenforschung (Фонд исследования национальной и культурной почвы), созданный в 1923 году по инициативе министерства внутренних дел. В рамках развиваемой им теории были выделены три концентрические зоны: Reich — территория, контролируемая государством, Volksboden — «этническая территория», на которой проживали германские народности, и Kulturboden — «культурная зона», где ощущалось влияние немецкой культуры. В 1926 году книга Ганса Гримма «Volk ohne Raum» («Народ без пространства») станет классикой, а ее название — девизом нацистской партии.

Параллельно под влиянием этих идей окажется Карл Хаусхофер (1869–1946), один из крупнейших теоретиков германской школы геополитики. Опираясь на идеи Ратцеля, Хаусхофер разрабатывает свою теорию геополитики и в 1924 году основывает «Zeitschrift für Geopolitik» («Геополитический журнал»), который быстро приобрел международную аудиторию. Журнал был ориентирован на широкую публику, но представлял позицию только германской школы геополитики. Гитлер неоднократно встречался с Хаусхофером и широко использовал его теорию «жизненного пространства», которую в искаженном виде включил в свою книгу «Mein Kampf» («Моя борьба»). Хаусхофер никогда не был членом национал-социалистической партии. Напротив, он выступал за союз Германии с Россией и выдвинул идею крупного континентального блока с Японией в противовес англосаксонской стратегии «анаконды», которая стремилась «задушить» континентальные государства «кольцами» морских государств.

В своей книге «Mein Kampf», опубликованной в 1924 году, Гитлер последовательно развивает идею Lebensraum, ограничивая ее исключительно европейской территорией. Через 700 лет после рыцарей Тевтонского ордена он возрождает идею Drang nach Osten («натиск на Восток»), Гитлер особо акцентирует расистские составляющие концепта Lebensraum, который он недвусмысленно связывает с теорией Herrenvolk (расы хозяев, или высшей расы), обозначая этим термином «арийцев» или «германскую расу»:

Затем Гитлер продолжает:

Когда в 1917 году Россия встала на путь коммунизма, адаптировать идею «жизненного пространства» Lebensraum к антиславянской расистской идеологии немецкого государства оказалось совсем нетрудно. Ни прусскую аристократию, ни монархически настроенную немецкую буржуазию, которая могла питать определенные симпатии к царской империи, ничто больше не сдерживало. И вообще, разве большевизм не был также врагом и либеральных демократий, и англосаксонского капитализма? В период между мировыми войнами русофобия отождествляется с антибольшевизмом. Утратив связь с национальной почвой и культурой, традициями и религией, она становится чистой идеологической абстракцией и, следовательно, больше не имеет границ.

По мнению Гитлера, «не государственные дарования славянства дали силу и крепость русскому государству. Всем этим Россия обязана была германским элементам — превосходнейший пример той громадной государственной роли, которую способны играть германские элементы, действуя внутри более низкой расы».

Начиная с 1933 года эта теория будет претворяться в жизнь подразделением Rasse- und Siedlungshauptamt (Главным управлением по вопросам расы и поселения). Гитлер считает жителей Советского Союза и славян в целом «недочеловеками», «низшей расой» и наделяет себя правом завоевать советские земли. Таким образом, перед Второй мировой войной понятие Lebensraum толкуется еще более широко, чем его интерпретировали пангерманисты.

В 1943 году институты, занимавшиеся географическими исследованиями «этнических немцев», перешли в ведение Главного управления имперской безопасности (РСХА), которое подчинялось СС. Они были переименованы в Фонд географических исследований рейха. В их обязанности входили изучение восточных территорий и сбор статистических данных о составе и плотности населения. Географ Вальтер Кристаллер разрабатывал проблему управления Польшей и Generalplan Ost (Генеральный план Ост), а его коллега географ Эмиль Мейнен руководил Бюро рейха по изучению территорий, которое занималось вопросами обустройства завоеванных на Востоке земель[273]. Помимо массовых убийств Генеральный план Ост предусматривал переселение 30 миллионов человек из западной России в Сибирь.

Результат известен. Мистическое восприятие немецкой земли и арийской крови перекинется на территории, никогда не являвшиеся германскими, и приведет к самому большому кровопролитию за всю историю человечества. Его главной жертвой станут «иудобольшевики» (термин, обозначавший русских вообще) и «низшие люди» славянской национальности, населявшие советские территории, к которым следует добавить евреев, цыган и приравненных к ним инвалидов[274].

В 1945 году советская Россия как один из победителей заняла восточную часть территории Германии. В этих условиях немецкая русофобия вынуждена была уйти в глубокое подполье. Но с началом холодной войны в 1946 году и в особенности с 1960-х годов, после строительства Берлинской стены, она вновь активизировалась — теперь в форме антикоммунизма.

Разумеется, антикоммунизм отличался от русофобии во многих отношениях. Но основные темы были позаимствованы именно у нее, изменилась лишь терминология (см. об этом в главе VIII, посвященной американской русофобии). Поэтому антикоммунизм часто служил превосходным поводом бороться против России, «сохраняя лицо». Иначе как объяснить тот факт, что русофобия на Западе вспыхнула с новой силой сразу после того, как в 1991 году коммунизм отошел в историю? Если русофобия продолжает бушевать после падения коммунистического режима, приходится признать, что она связана не с коммунизмом, а с Россией. Попытки установить связь между Путиным и Сталиным и сопоставить подъем в России в 2000 году с возрождением сталинской империи являются одновременно бессмыслицей и анахронизмом.

После 1945 года русофобия в Германии продолжала существовать в обновленных, гораздо более изощренных формах. Самый поразительный пример — это попытка исторического ревизионизма, предпринятая в 1980-е годы историком Эрнстом Нольте.

Нольте родился в 1923 году. Он занимался исследованием политических течений межвоенного периода и фашизма, был профессором Свободного университета Берлина. В своей первой работе «Фашизм в его эпохе» («Der Faschismus in seiner Epoche») он провел аналогии между националистическим французским движением Аксьон Франсез, итальянским фашизмом и немецким национал-социализмом. Нольте был убежден, что все три течения крайне правого толка берут свое начало в антикоммунизме — одной из основных причин появления трех типов фашизма в Европе. Он также интересовался истоками холодной войны и посвятил целую книгу большевизму, который он сравнивал с нацизмом.

В книге «Европейская гражданская война» («Der europäische Bürgerkrieg 1917–1945. Nationalsozialismus und Bolschewismus»), опубликованной в 1989 году, Нольте пишет:

Тезис Нольте заключается в том, что фашизм — это двойная реакция, направленная одновременно против большевистской революции и демократической системы. В фашистских течениях многие элементы позаимствованы из демократии (единство народа и правительства, идея «общей воли») и из коммунизма (тоталитарная система, уничтожение оппозиции, унификация общества)[276]. Нольте напоминает, что Гитлер был антимарксистом еще до того, как стал антисемитом. В своих ранних работах Гитлер пишет об «иудобольшевистском» заговоре из-за обилия евреев в коммунистических организациях.

Нольте отмечает, что как для фашистского, так и для большевистского режима был характерен перенос ответственности за все пороки общества на небольшую группу врагов, которых по причине их неисправимости следует физически истребить. Это дает Нольте основание назвать их «режимами гражданской войны». Будучи сторонником теории тоталитаризма, он также устанавливает причинно-следственную связь между ГУЛАГом и Освенцимом: нацизм — это реакция на большевистский режим. Он пишет: «Нет фашизма, не спровоцированного большевизмом»[277].

Методологический подход Нольте и определение фашизма как «транснационального» европейского феномена вызвали справедливую критику. Особенно громко звучали обвинения в попытках приуменьшить преступления нацистов. В частности, яростными критиками взглядов Нольте стали Юрген Хабермас и другие представители франкфуртской школы. Защищаясь, Нольте утверждал, что его целью была попытка осмыслить национал-социалистический период немецкой истории с позиции философии и социологии. Нольте подчеркивал, что нацисты совершили множество «ужасных преступлений, равных которым не знала мировая история».

Эти споры, известные под названием Historikerstreit («ссоры историков»), начались с публикации 6 июня 1986 года статьи Нольте «Прошлое, которое никак не проходит» в газете «Франкфуртер альгемайне цайтунг». Автор задается вопросом, «не был ли архипелаг ГУЛАГ первичен по отношению к Освенциму», а «убийства классовых врагов большевиками — фактической и логической предтечей убийств представителей „низших рас“ нацистами».

В Италии и Франции взгляды Нольте были приняты благосклонно. В частности, его поддерживал французский историк Франсуа Фюре. Впрочем, Фюре отказался рассматривать итальянский фашизм и национал-социализм как по сути антимарксистские идеологии, возникшие в качестве реакции на большевистский тоталитаризм, копиями которого они якобы являлись.

Такова общая канва, по которой трансформируется немецкая русофобия в работах Нольте. Особенно симптоматичной была попытка автора «Европейской гражданской войны» оправдать нацизм через коммунизм. Сравнивая две тоталитарные идеологии, Нольте возвышает борьбу немецких солдат на Восточном фронте как попытку «спасти всю Европу от натиска восточных орд»[278]. Также создается впечатление, что он стремится представить нападение нацистов в июне 1941 года как реакцию на несоблюдение Сталиным положений пакта Молотова — Риббентропа 1939 года. Нольте утверждает, будто преступления сталинизма были «хуже» преступлений нацизма[279].

«Будучи направленно полным уничтожением всемирного народа, Endlösung [„окончательное решение“] существенно отличается от остальных геноцидов и представляет собой зеркальное отражение намеренно полного уничтожения мирового класса, которое задумал большевизм, и потому оно является измененной в сторону биологизма копией социального оригинала», — пишет он[280]. А копия, как известно, по определению представляет меньшую ценность, чем оригинал, и потому в данном конкретном случае является менее «тяжкой».

Как бы то ни было, несомненно одно: Нольте принижает значение нацизма, превращает его в простое повторение большевистской программы истребления социально чуждых элементов, только осуществленной на биологических основаниях. Тем самым изначальная ответственность за миллионы смертей неявно переносится на большевиков и, следовательно, на Россию. Нельзя не согласиться, что столь изощренная форма русофобии, рассчитанная в первую очередь на западных антикоммунистов, была благосклонно воспринята общественным мнением, подготовленным к ней за десятилетия холодной войны. Однако, как продемонстрировали Солженицын, Зиновьев и многие другие борцы с коммунизмом, вполне можно быть антикоммунистом, не будучи русофобом.

Появление этих идей в 1980-е годы совпало с приходом нового поколения немцев, родившихся после Второй мировой войны и не принимавших в ней участия. Молодежь чувствовала себя менее ответственной за нацистские преступления, чем их родители. Германия в конце концов признала свою вину и принесла пострадавшим странам публичные извинения. Это «наказание» казалось достаточным, а с течением времени необходимость раскаиваться представлялась все менее острой.

Изменение настроений в немецком обществе совпало с переходом к новому этапу создания европейского сообщества. «Образумившаяся» Германия вернулась в круг демократических государств и заняла свое законное место в Европейском союзе, превратившись в движущую силу его создания благодаря союзу со своим заклятым врагом — Францией. Новый статус также способствовал тому, что ужасы нацизма стали восприниматься менее остро. Многие немцы и европейцы охотно ухватились за возможность переложить ответственность за них на тогда еще коммунистическую Россию.

В результате появилось множество исследований, в которых Гитлера ставили на одну доску со Сталиным, и огромное количество книг о лагерях и преступлениях коммунизма. Все они сближали эти два режима и дискредитировали Россию, отождествляя ее с большевизмом. Советские граждане, в особенности русские, понесшие наибольшие потери в войне, имели все основания считать этот ревизионизм оскорбительным, тем более после того, как в 1991 году сами решили положить конец коммунистическому режиму.

Большинство западных русофобов в послевоенный период стремились поставить знак равенства между понятиями «коммунизм» и «Россия». Самые яростные критики коммунизма — русские диссиденты и западные борцы против советского режима времен холодной войны (Анатоль Ливен, Мартин Малиа, Стивен Коэн и многие другие) — как правило, четко разграничивают Россию и коммунизм, нелюбовь к России и борьбу с ненавистным политическим строем.

Но таких меньшинство. Основная масса исследователей и представителей западной интеллигенции, особенно после распада Советского Союза, предпочитали смешивать эти понятия. В странах, получивших независимость, особенно в Польше, прибалтийских государствах и Чешской Республике, интеллигенция была рада обвинить Москву во всех грехах и как можно скорее забыть, что они сами исповедовали коммунистические идеалы под чутким руководством национальных компартий. Практически повсеместно случилось ловкое разделение ответственности: все преступления коммунизма приписывались русским, в то время как прочие народы с готовностью взяли на себя роль несчастных и безвинных жертв.

Однако факты не столь однозначны. Печально известный голодомор 1931–1933 годов, в котором украинцы винят исключительно Сталина, стал результатом действий, проводившихся с одобрения и при активном участии украинских коммунистов, например Хрущева. Украинцы также склонны «забывать» о своем участии в массовых убийствах поляков в ходе Волынской резни 1942–1943 годов и о том, что восточные лагеря смерти — Треблинка, Собибор и Белжец — охранялись в основном украинцами и литовцами, а не немецкими эсэсовцами.

В этом смысле особенно примечательно, что грузинские корни Сталина стыдливо замалчиваются, когда речь идет о возложенной на него справедливой ответственности за тяжелейшие преступления коммунизма. Его неизменно называют «хозяином Кремля» или «красным царем», как будто он был русским. Приписывать коммунистическую жестокость русским кажется настолько логичным, что никто и никогда не задавался вопросом, не оказали ли грузинские корни Сталина столь же определяющее влияние на его поступки, сколь коммунистическая идеология.

Тут уж одно из двух. Либо в преступлениях Сталина виновен коммунизм, и тогда русские к ним вовсе не причастны. Более того, русский народ стал главной их жертвой! Либо дело в национальном, расовом и социальном происхождении коммунистических лидеров той эпохи. В этом случае следует установить происхождение каждого: грузин Сталина и Орджоникидзе, молдаванина Фрунзе, поляка Дзержинского, украинца Хрущева, евреев Троцкого, Свердлова, Зиновьева и Каменева и т. д., но это абсурдно и по большому счету совсем не интересно.

Разве есть разумные основания утверждать, что в преступлениях коммунизма виновны исключительно русские и никто другой? Не является ли это своеобразной формой пока что неназванного расизма, направленного против русских? Этот расизм вступает в противоречие с совершенно справедливыми обвинениями в антисемитизме людей, вслед за Гитлером считающих, будто большевизм «придумали евреи ради мирового господства»[281]. Да, нацизм возрос на немецкой земле. Но коммунизм и его злодеяния — не до такой степени русские изобретения, как утверждают русофобы. Кстати, ни Мао, ни Пол Пот русскими не были. Это убедительно доказывает, что истоки их преступлений — главным образом коммунистическая идеология и тяжелый гнет колониальных и имперских режимов, а этническое происхождение тут совершено ни при чем.

Сопоставление нацизма и русского коммунизма помимо всего прочего стало способом умалить советский вклад в победу над Гитлером. Для русских это кажется особенно несправедливым и неприемлемым, поскольку среди них нет ни одного, кто не потерял в Великой Отечественной войне своих родных. Русские совершенно справедливо воспринимают это приравнивание режимов как попытку обесценить принесенную жертву и украсть у них победу. Сразу после войны западные страны поспешили забыть об огромном вкладе советского народа в победу над фашизмом. «Это все наши поставки оружия и продуктов питания!» — повторяют они на все лады[282].

Все дальше от нас 1945 год, и отрицание национальной памяти становится все очевиднее, по мере того как стираются воспоминания о страданиях военного времени. Люди еще помнят Сталинград, но уже забыли о решающей танковой битве под Курском летом 1943 года. Мы забыли, что высадка союзных войск в Нормандии 6 июня 1944 года увенчалась успехом в первую очередь благодаря маршалу Жукову и операции «Багратион», во время которой десятки тысяч солдат были брошены в атаку на Восточном фронте, чтобы отвлечь немецкие войска и помешать Вермахту переправить тяжелую бронетехнику во Францию.

В 1944 году каждый рядовой «Райан», высадившийся в Нормандии, знал, чем он обязан своему товарищу «Ивану», который отдал за него жизнь в Белоруссии. Союзническая пресса справедливо чествовала Жукова и Сталина. Они оба неоднократно появлялись на первых полосах журнала «Тайм» в 1944 и 1945 годах. Но время шло. С началом холодной войны на смену реальным воспоминаниям о прошедшем пришли пышные празднества по поводу высадки в Нормандии.

Благодаря голливудской киноиндустрии значимость высадки союзников была раздута до масштабов крупнейшей операции этой войны, хотя русские на момент высадки в Нормандии уже добились решающих успехов на востоке. Такими темпами в 2030 году школьникам придется зубрить, что победу во Второй мировой войне одержали американцы и бойцы французского Сопротивления[283]. В последние десятилетия приписываемая им роль неуклонно растет, а вклад СССР и других союзников съеживается, словно шагреневая кожа[284].

Желание переписать историю, чтобы умалить роль России в победе над фашизмом, оказалось настолько сильным, что 27 января 2015 года во время памятных мероприятий по поводу 70-летия освобождения Освенцима Польша даже не сочла необходимым пригласить на церемонию российского президента Владимира Путина. Более того, польскому министру иностранных дел Гжегожу Схетыне хватило наглости утверждать, что концентрационный лагерь Освенцим был освобожден «украинскими военными подразделениями»[285]. Ни один из присутствовавших на мероприятии лидеров европейских стран не решился возразить на этот ревизионистский выпад польского руководства.

Принижая вклад СССР в победу над фашизмом, мы способствуем все большему отрицанию национальной памяти. Эта тенденция на руку тем, кто хочет исключить Россию из числа западных государств и дискредитировать ее за счет сведения противостояния Запад — СССР к борьбе между демократией и коммунизмом. В то же время de facto СССР и коммунизм внесли огромный вклад в дело победы и спасли европейские демократии от порабощения нацистами. Ненависть к советскому режиму, какие бы веские основания она под собой ни имела, не должна привести к замалчиванию роли СССР в победе над фашизмом.

Никакие антикоммунистические убеждения не оправдывают попытки современной русофобии смешать понятия «коммунизм» и «Россия» или поставить, вопреки исторической правде, знак равенства между Россией и нацизмом. А ведь именно для этого используется манипулятивное сравнение Путина со Сталиным или Гитлером вопреки здравому смыслу — излюбленный прием Хиллари Клинтон и некоторых европейских лидеров, в частности польских и прибалтийских, который многократно использовался журналистами при освещении военных событий в Чечне и Грузии, а также украинского кризиса 2014 года.

При рассмотрении исторической роли России в событиях Второй мировой войны вклад русского народа в освобождение Европы обычно отрицается или преуменьшается. В то же время стало привычным вслед за Нольте именно на Россию возлагать ответственность за преступления нацизма, который якобы был порожден революцией 1917 года. Некоторые не столь категоричные голоса указывают, что Россия спровоцировала Первую мировую войну. Когда авторитетный профессор Кембриджского университета Доминик Ливен утверждает, что «Первая мировая война началась вследствие борьбы между германскими государствами и Россией за господство над Восточной Европой и, завершилась, вопреки прогнозам, развалом всех восточноевропейских империй»[286], он недвусмысленно обвиняет в развязывании войны Германию и Россию, тем самым освобождая от ответственности Великобританию и Францию.

Однако если бы Великобритания и Франция умерили имперские амбиции и согласились «потесниться» в Африке или Азии в пользу Германии, как обещали с 1870-х годов, Германской империи не было бы нужды стремиться к захвату территорий на востоке. И если бы Великобритания, испугавшись за свое господство на море из-за стремительного развития немецкого флота, не поторопилась заключить союз с Францией и Россией, тем самым окончательно сжав тиски вокруг Германии, войны 1914 года можно было бы избежать. Как и во времена английской и французской имперской пропаганды XIX века, Россия вновь стала заложницей образа непредсказуемого врага всей Европы, одержимого экспансионизмом и потому опасного.

Параллельно с отрицанием исторической памяти в 1980 году началось своего рода «соревнование жертв» Второй мировой войны. Безусловно, не может не радовать тот факт, что после долгой борьбы еврейские организации наконец добились от Запада признания холокоста уникальным и чудовищным явлением. Это важная победа, и о ней нельзя забывать. Но пока вслед за крупнейшим мемориалом Яд ва-Шем в Иерусалиме во всех крупных городах открываются музеи холокоста и по всему миру проходят мероприятия в память его жертв, растет недовольство других пострадавших во Второй мировой войне.

Во-первых, поскольку музеи холокоста обычно посвящаются исключительно страданиям еврейского народа, у прочих жертв войны есть все основания чувствовать себя оставленными без внимания. Во-вторых, усиливается ощущение, что суть этих памятных церемоний искажена, а сами они стали политическим инструментом, с помощью которого сионистские организации пытаются поддержать израильское государство и оправдать оккупацию Палестины.

После 1990 года многие из оставшихся в живых жертв войны почувствовали в себе желание высказаться. Со своими воспоминаниями выступали жители прибалтийских республик, Польши, Чехии, Венгрии — всех бывших членов советского блока. Желая взять реванш у коммунизма, они объединились против ослабевшего «старшего брата» и стали видеть в России единственный источник ужасного прошлого. В качестве примера приведем лишь несколько фактов. В 1991 году посольство Украины в Париже обратилось во французское министерство иностранных дел с официальным запросом об изменении надписи на надгробной плите Анны Ярославны[287]. Вместо слов «Анна, королева Франции, русская княжна» украинцы предложили высечь «Анна, королева Франции, украинская княжна»[288]. Эстонский кризис 2007 года в связи с переносом Бронзового солдата — памятника павшим советским воинам — возник из-за того же стремления к отрицанию национальной памяти[289].

Эстония провозгласила, что «нет никакой разницы между отрицанием холокоста и отрицанием преступлений советского коммунизма», мотивировала необходимость переноса мемориала тем, что в 1944 году Таллин освободили от фашистов не красноармейцы, а «легитимное эстонское правительство»(?)[290]. Тем самым эстонские власти предали память тысяч советских солдат, погибших во время освобождения страны. Они, очевидно, больше не помнят, что до 1945 года в прибалтийских странах у власти находились профашистские режимы, преследовавшие жителей еврейского происхождения. Именно поэтому союзники не возражали, когда Сталин оккупировал прибалтийские государства в 1939 году, и подтвердили их присоединение к СССР на конференции в Ялте 1945 года.

Литва настолько далеко зашла по пути антирусского национализма, что новый Музей жертв геноцида применяет понятие «геноцид» только к тому, что делали с народами Балтии русские, но не к тому, что творили в отношении евреев нацисты и их местные пособники. Кроме того, некоторые должностные лица прибалтийских государств открыто поддерживали ветеранов СС как борцов за свободу и поощряли возрождение прогитлеровских настроений[291]. Подобных фактов достаточно, но обычно они игнорируются — не только западными средствами массовой информации и академическими кругами, но и еврейскими организациями.

К счастью, существуют архивы. Советские войска задокументировали фашистские зверства в 1941 году и передали пленки союзникам в 1942 году, чтобы убедить их открыть второй фронт. Военные кинооператоры засняли сцены массовых убийств в Эстонии, в Крыму, на Украине и в Польше[292]. Но союзники, стремясь сохранить территории Британской империи в Индии и на Среднем Востоке, а также связь между Лондоном и Нью-Дели, предпочли начать контратаку в Северной Африке и высадились во Франции лишь 6 июня 1944 года.

Сами немцы также присоединились к славословию в адрес героев Восточного фронта и борцов французского Сопротивления. Одновременно с этим историографы и писатели начали обвинять Красную армию в зверствах во время наступления и делать акцент лишь на страданиях немецких женщин, изнасилованных русскими солдатами. Многие предпочли забыть, что именно Красная армия освободила узников концентрационных лагерей и положила конец геноциду евреев.

Возможно, в этом потоке новых публикаций о войне и не ставилась цель реабилитировать нацизм. Тем не менее, авторам удалось опорочить советскую армию и преуменьшить ее вклад в освобождение Европы. Отнесем сюда же гнусные попытки подсчитать, кто уничтожил больше людей, Гитлер или Сталин, предпринятые в конце восьмидесятых — начале девяностых годов. Разумеется, чаша весов склонялась в сторону ГУЛАГа, а не Vernichtungslager (нацистские лагеря смерти)[293].

Отдельные возмущенные голоса не могли всерьез нарушить общеевропейское молчание. Воспоминания о борьбе против фашизма бледнели по мере того, как уходили из жизни бывшие солдаты. Забота о том, чтобы Германия заняла свое место в создании Евросоюза, охлаждала пыл антифашистских выступлений.

Результатом «соревнования» между жертвами войны, среди которых на первом месте стоят жертвы холокоста, стало отрицание гибели 26 миллионов советских граждан и 14 миллионов русских. Этого ли мы хотим на самом деле? Достойно ли это демократической и либеральной Европы XXI века, которой попросту не существовало бы, если бы Гитлер выиграл войну против СССР?

Можно привести и другие примеры того, как переписывается история Второй мировой войны, для того чтобы представить западные страны в выгодном свете и дискредитировать СССР, а через него и современную Россию.

Возьмем, к примеру, Польшу[294]. Многие ли европейцы помнят, что маршал Пилсудский, польский диктатор, находившийся у власти до 1935 года, мечтал о Польше «от моря до моря», то есть хотел присоединить к ней территории Украины и Молдавии? И что во время войны 1921–1922 годов, когда военные действия, казалось, складывались не в пользу большевиков, он предложил своим западным союзникам захватить Москву? Кто помнит, что в 1938 году после аннексии Гитлером Судетской области министр иностранных дел Польши Бек пытался заключить союз с нацистами, чтобы поделить Чехословакию, и что 2 октября 1938 года польские войска оккупировали чешскую часть Силезии? И что до тех пор, пока Гитлер не изменил свои планы весной 1939 года, немцы и поляки вели длительные переговоры о разделе Литвы, Белоруссии и Украины, которые они собирались отобрать у русских в ходе совместной атаки против Сталина?[295]

Еще один пример: на Западе пакт Молотова — Риббентропа считается прелюдией к войне, если не ее причиной. Такое передергивание позволяет без труда снять с западных стран ответственность за трусливый Мюнхенский сговор. Капитуляция перед Гитлером на конференции в Мюнхене в 1938 году давно считается решающим сигналом к началу войны.

Полезно помнить, что после прихода Гитлера к власти в 1933 году Германия и СССР прекратили сотрудничество в экономической и военной сферах, предусмотренное Рапалльским договором 1922 года. Сознавая угрозу, Россия сблизилась с западными демократическими странами, в особенности с Францией, чтобы заключить новый союз по образцу того, что существовал до 1914 года. Но коммунистическая Россия вызывала опасения у буржуазных демократий. Поэтому договор о взаимопомощи, подписанный между Францией и СССР в 1936 году, был лишен практического смысла. После ремилитаризации Рейнской области в 1936 году стало ясно, что Германия собирается атаковать соседние страны как на западе, так и на востоке. Вопрос был лишь в том, кто первый подвергнется нападению. С этого момента все действия ближайших к Германии держав — Франции, Великобритании и СССР — были направлены на то, чтобы отвести от себя первый удар, подставив под него соседа.

Именно в этом контексте следует интерпретировать мюнхенское предательство. Французский и английский премьер-министры Даладье и Чемберлен не были глупцами. Франция, как непосредственный сосед и наиболее очевидная мишень для немецкой атаки, стремилась главным образом обезопасить себя. Ее интересы совпадали с англосаксонской стратегией, целью которой было заставить Гитлера в первую очередь напасть на СССР. Это позволило бы Англии наконец выиграть у России Большую игру XIX века и достичь господства в Евразии[296]. Англичане делали ставку на то, что Германия разгромит СССР, истощив свои силы. Затем, дождавшись благоприятного момента, Великобритания и ее союзники напали бы на Германию и пожали бы плоды немецких завоеваний, избежав разрушений на своей территории. Признав аннексию Судетской области и Чехословакии, Лондон тем самым направил взгляд Гитлера на восток.

В свете этих стратегических ухищрений следует интерпретировать и азиатские события конца 1930-х годов. США и Великобритания пытались свергнуть советскую власть при помощи Японии, зажав СССР в тиски между Японией на востоке и Германией на западе. С конца 1937 года японско-китайская война разгорелась с удвоенной силой. США и Великобритания развязали Японии руки в обмен на мир в своих колониях на Филиппинах и юго-востоке Азии. Почувствовав свободу действий, в мае 1939 года Япония атаковала Советский Союз на реке Халхин-Гол на севере Маньчжурии, чтобы завоевать Сибирь. Первоначальными целями Японии были Китай и СССР. Только потерпев поражение от Жукова, Япония бросит силы на юго-восток Азии и Тихоокеанский регион и решится атаковать США в гавани Перл-Харбор 7 декабря 1941 года.

Сталин прекрасно осознавал, что происходит. Оказавшись в изоляции, понимая, что рассчитывать на ненадежных западных союзников нельзя, СССР предпринял попытку прикрыть тылы и ответить на предательство Англии и Франции. В августе 1939 года СССР и Германия заключили пакт, согласно которому гарантировалось, что в первую очередь Гитлер нападет на запад, а Великобритания не сможет захватить Евразию, воспользовавшись войной. Именно в этом ключе следует трактовать заявление Гитлера от 11 августа 1939 года, за десять дней до подписания пакта Молотова — Риббентропа:

Сталин оказался хитрее, чем представлялось, и англосаксонская стратегия полностью провалилась. Оставалось лишь сделать хорошую мину при плохой игре и возложить на советского лидера всю ответственность за советско-германский пакт и начало войны, как будто Мюнхен и Anschluss (присоединение Австрии к Германии) были не более чем второстепенными деталями.

Неприязнь к русским принимала самые разные обличья на протяжении истории. Особо изощренной формой русофобии стала своеобразная мода на раскаяние, которая распространилась после признания холокоста. Мы уже отмечали, что это ценная победа, которой удалось добиться в ходе длительной борьбы. Но никто не мог предвидеть, что раскаяние превратится в новую светскую религию и что его культ приведет к самоутверждению западного превосходства над остальным миром. Однако именно это мы наблюдаем сейчас.

Процитируем Жоржа Корма:

В Европе такое прагматическое искажение темы холокоста для утверждения культурного превосходства не кажется поразительным. Но эта тенденция вызывает беспокойство в других регионах мира, пусть даже Запад не отдает себе в этом отчет.

В заключение отметим, что Германия, доведя русофобию до ни с чем не сравнимой жестокости во время Второй мировой войны в результате пагубного развития национализма, унаследованного от эпохи романтизма, затем сделала ее инструментом ненавязчивого и постепенного, но весьма эффективного отрицания национальной памяти. Многие западные историки сегодня ведут себя в точности, как папские богословы тысячу лет назад. Старательно переписывая историю, опираясь на спорные источники и «забывая» о неудобных документальных свидетельствах, они смогли вычеркнуть Россию из европейской истории, как богословы стерли память о Византии шестьсот лет назад. Остается лишь возложить ответственность на жителей восточных стран! Очевидцев Второй мировой войны остается все меньше. Если подобная стратегия возымеет успех, со временем цель манипуляций будет достигнута. Память о России как освободительнице от нацизма будет уничтожена, сменившись мифом об освобождении Европы со стороны Атлантики. Ответственность за мировые войны будет возложена на Россию, как ответственность за Великий раскол была приписана Византии.

Как некогда Польша, Германия отнюдь не забыла о своих территориальных амбициях на востоке и желании господствовать в Европе, даже если и не осмеливалась открыто об этом заявлять после поражения в 1945 году, которое положило конец немецкому военному империализму. Давайте посмотрим на карту Европы сегодня. Не удалось ли Германии спустя 70 лет после второго разгромного поражения благодаря гениальному в своей прихотливости политическому курсу исподволь достичь целей, поставленных в XIII веке Первым рейхом, а позднее Вторым и Третьим, а именно господства над балканскими славянами, Центральной Европой, Прибалтикой и Украиной? После того как в 2014 году Украина сместилась на европейскую орбиту, не завладела ли Германия последней недостающей территорией, которую рыцари Тевтонского ордена и сторонники Lebensraum непременно хотели подчинить? Не сместился ли под прикрытием украинского кризиса центр тяжести Европейского Союза на ось Берлин — Варшава вместо традиционной Париж — Берлин?

Достаточно взглянуть на карту, чтобы понять: дело сделано, в 2014 году заветная мечта кайзера сбылась. Перечитаем строки, которые Курт Рицлер, советник рейхсканцлера Германии Бетмана-Гольвега, написал 15 апреля 1915 года, в самый разгар Первой мировой войны:

Это ли не изложенная другими словами программа, разработанная в XIV веке аббатом Энгельбертом Адмонтским?[300] Не является ли Европейский Союз в 2015 году совершенным воплощением этой мечты, гигантским акционерным обществом с держателем контрольного пакета акций — Германией и председателем совета директоров — Ангелой Меркель? А Греция, Испания и Италия? Не низведены ли они, особенно Греция, до уровня сотрудников на временном трудовом договоре, срок действия которого зависит от сохранения валютного союза?

Раздробив Югославию в 1991 году путем признания независимости Словении, Македонии и Хорватии, а затем и Боснии, не исполнил ли Гельмут Коль то, что не удалось ни австрийцам, несмотря на аннексию Боснии в 1908 году, ни усташам, провозгласившим в 1941 году фашистско-католический режим в Хорватии? Не подчинила ли Германия Сербию и балканские народы, расколов сначала Югославию, а затем и саму Сербию через признание независимости Косово в 2008 году, тем самым наконец реализовав в XXI веке давние амбиции Габсбургов?

Позволив Европейскому Союзу и НАТО неспешно, как бы невзначай, продвинуться вглубь прибалтийских республик и бывших членов советского блока (многие из которых были союзниками Германии еще с довоенного времени), не создала ли Германия мирным путем столь желанное Lebensraum, которое она пыталась завоевать в двух кровавых мировых войнах? Стоит ли удивляться, что при таком положении дел Запад обращал мало внимания на поддержку протестующих на Майдане со стороны украинских националистов, последователей пронацистского лидера Бандеры, и их возможную причастность к стрельбе, которая привела к свержению пророссийского правительства? Все будет происходить по схеме бывшей Югославии и Косово. Восстановить правду, раскрыть подделку фотоматериалов и преступления псевдобордов за свободу удастся лишь после того, как политические последствия этих событий станут необратимыми[301].

Немецкий дух укрылся под маской кротости, и мы радуемся этому. Но он по-прежнему стремится к своей цели — железный кулак в бархатной перчатке. Остальные члены Евросоюза попросту одурачены[302]. На крючок попались даже США, которые поспешили поддержать протестующих Майдана в надежде, что знаменитый украинский «геополитический стержень» у них в кармане и что Россию удастся отбросить назад в Сибирь. Ангела Меркель предоставила свободу действий Джо Байдену и Виктории Нуланд. После чего ей оставалось только пожинать плоды, искусно добившись назначения Германии третейским судьей в конфликте между Западом и Россией. Поистине очень, очень сильный ход.

Пострадала лишь Россия, которая стояла на пути этих намерений. Предоставим Эммануэлю Тодду возможность подвести итог:

Что и требовалось доказать.

Не сознавая, что произошло, в один прекрасный день Европа проснулась в эпоху Германии, которая менее чем за четверть века под аплодисменты публики и без единого выстрела отыгралась за обе мировые войны.

Американская русофобия опирается на динамический синтез либерально-демократической французской, империалистической английской и немецкой русофобии. В своем неприятии России и всего русского американцы пошли гораздо дальше французов, немцев и англичан. У Франции Штаты позаимствовали философию и принципы: свободу, демократию и права человека. У англичан — цели: владычество на море и выход на основные континентальные рынки, а также стратегию: военное превосходство благодаря бюджету армии, который превосходит оборонные расходы всех остальных стран мира вместе взятых, и контроль средств связи путем перманентной мобилизации ресурсов «мягкой силы». От немцев же США унаследовали великолепный инструментарий — разработанную нацистами технику массовой пропаганды и идеологический мотив борьбы с могучим противником — советским большевизмом.

История американской русофобии ведет отсчет лишь от 1945 года. Она нарастала в течение всей холодной войны, постепенно превращаясь из грубого маккартизма пятидесятых в весьма продуманные тезисы борьбы с тоталитаризмом восьмидесятых. Сейчас, на рубеже веков, американская русофобия возродилась в русле антипутинской полемики.

Зарождение русофобии в Америке во многом напоминает аналогичные процессы в Великобритании. Союз против общего врага — когда-то наполеоновской Франции, затем гитлеровской Германии — вскоре после одержанной победы превратился в непримиримое противостояние. Подобно Великобритании после 1815 года, Соединенные Штаты внезапно и ожесточенно ополчились против России в 1945 году. В сущности, в тот период страны находились в равном положении: США и Россия вышли из Второй мировой войны победителями, но в нагрузку к этой победе каждая из стран получила «брата по оружию», который в один прекрасный день оказался слишком могучим и от того неудобным союзником. Поэтому вполне ожидаемой была если не открытая борьба между ними, то, по крайней мере, политика сдерживания[303].

До 1945 года у американцев не было серьезных претензий к России. Она без особых колебаний уступила им Аляску в 1867 году, и за всю историю до Второй мировой войны США могли упрекнуть Россию разве что в еврейских погромах 1880–1905 годов. Но в эпоху ярого антисемитизма, охватившего Европу, включая республиканскую Францию и викторианскую Англию, в качестве повода для открытой вражды этого было недостаточно. Во время русской революции американцы надеялись, что Россия вслед за ними будет развивать либеральную демократию. США были уверены, что русские, истерзанные мировой войной, последуют по американскому пути. Однако русские пошли за большевиками. Но даже когда Россия после 1919 года в очередной раз оказалась в политической изоляции, США не видели оснований ни для ненависти, ни для военных действий.

Попробуем разобраться, почему дружба Америки и России в начале сороковых годов XX века резко превратилась в открытую ожесточенную вражду[304].

В конце 1880-х годов Соединенные Штаты оказались в том же положении, что и Германия. Они только что достигли территориального единства. В 1840–1850 годах были захвачены все мексиканские территории между Техасом и Калифорнией, затем началось невиданное по своей жестокости завоевание Запада. Когда бесплатного привозного рабского труда стало уже недостаточно, США начали истребление коренного населения Великих равнин, а уцелевших индейцев загнали в резервации[305]. Благодаря этой, как сказали бы в наши дни, этнической чистке американские территории были очищены от мексиканцев и других краснокожих, чья культура шла вразрез с либертарианским индивидуализмом и потребностями торжествующего капитализма в молодом государстве.

В начале 1880-х годов американцам стало тесно в их новых границах. В 1885 году Джосайя Стронг опубликовал книгу «Наша страна» («Our Country»), которая пользовалась огромным успехом. В ней он объяснил, что англосаксы должны одарить планету такими благами, как демократия, протестантизм и свободное предпринимательство. В 1890 году историк и политический теоретик Фредерик Джексон Тёрнер в полном соответствии с духом эпохи заявил, что закрытие «фронтира»[306] на Западе приведет к обострению стачечного движения и социальной напряженности. Без предохранительного клапана — возможности покидать города и колонизировать бескрайние просторы на западе — американское общество со временем уподобится бурлящему котлу европейских стран.

Соединенные Штаты, подобно Германии в тот же период, устремились на поиски заморских территорий. Центральная Америка и острова Карибского моря превратились в эксклюзивные охотничьи угодья. В 1890 году США захватили острова Мидуэй, затем Гавайский архипелаг, который, вопреки желанию его обитателей, в 1898 году присоединили к своему союзу. В том же году, под предлогом освободительной войны с Испанией, затеянной империалистическим лобби, которое возглавляли Уильям Рэндольф Херст[307] и будущий президент Теодор Рузвельт, тогдашний заместитель министра ВМС, США подчинили Пуэрто-Рико и распространили свой протекторат на Кубу, Филиппины и, наконец, Панаму, занимавшую жизненно важное положение для развития торговли в Тихоокеанском регионе. Панама, Гавайи и Филиппины — США обеспечили себе все необходимые звенья в цепи расширения морского владычества и процветания торговли с Азией.

В отличие от Германии, США со всех сторон окружены водой. Поэтому им нужна была не столько сухопутная армия, сколько сильный флот по образцу английского, который обеспечил бы власть на море. Недаром их главным военным теоретиком и стратегом стал моряк, адмирал Альфред Мэхэн. Именно он сформулировал американскую военно-морскую доктрину и обосновал захватническую политику Соединенных Штатов. Его книга «Влияние морской силы на историю. 1660–1783» («The Influence of Sea Power upon History, 1660–1783»), изданная в 1890 году, стала самым значительным трудом своего времени в области военной стратегии и зарубежной политики.

Под впечатлением от наращивания английского могущества благодаря военно-морским силам Мэхэн настаивал на необходимости создания в США мощного военного флота. Действительно, Британские острова значительно обогатились за счет торговли, поставили на службу коммерции могучий торговый флот, дополнили его военным флотом для охраны английских товаров во всех концах света, построили военно-морские базы для пополнения запасов и ремонта судов и, наконец, создали континентальную империю, которая снабжала промышленность необходимым сырьем и служила рынком для сбыта готовой продукции.

Эти пять элементов Мэхэн считал взаимодополняющими и необходимыми для обеспечения американского могущества и процветания. Без них Соединенные Штаты оказались бы на периферии цивилизации. Поэтому британский опыт стал вдохновляющим примером.

При поддержке министра ВМС Бенджамина Трейси, влиятельного сенатора Генри Кэбота Лоджа и Теодора Рузвельта Мэхэну удалось в рекордные сроки создать внушительный военный флот. В 1898 году, во время испано-американской войны, флот США насчитывал пять броненосцев. В 1900 году он стал по оснащенности третьим в мире, а в 1908 году — вторым. Америка крепко усвоила главный урок Мэхэна:

По окончании Первой мировой войны США оказались в числе ведущих мировых держав. Решение вернуться к изоляционистской политике и кризис 1929 года привели к тому, что Соединенные Штаты двадцать лет довольствовались ролью второго плана. Тем временем честолюбивая Япония наращивала мощь. В США пробудился геополитический интерес к Азии — региону, который непременно должен был оказаться под американским влиянием. И это в то самое время, когда жаждущая реванша Германия вверилась Гитлеру.

В этих условиях Соединенные Штаты вновь почувствовали вкус к геополитике. В начале сороковых годов Америка открыла для себя идеи выдающегося английского геополитика Хэлфорда Маккиндера, которые вдохновляют многих американских политических деятелей и по сей день.

Подобно своему коллеге, немцу Хаусхоферу, Маккиндер был убежден в англосаксонском расовом превосходстве. Он полагал, что Великобритания несет цивилизацию отсталым народам. Окончательному оформлению его доктрины способствовали два исторических события: Англо-бурская война 1899–1902 годов и Русско-японская война 1904 года. Именно в 1904 году Маккиндер опубликовал знаменитую статью «Географическая ось истории» («The Geographical Pivot of History»), в которой обосновал свою теорию Хартленда.

Вслед за Фридрихом Ратцелем Маккиндер считал, что мир следует рассматривать в полярной перспективе (а не в проекции Меркатора). Планету он воспринимает как целое, которое состоит из «мирового острова» Хартленда (то есть 2/12 суши, занятых Евразией и Африкой), Внешних островов (1/12 суши — Америки и Австралии) и Мирового океана, который занимает 9/12 частей планеты.

Чтобы владеть миром, нужно владеть Хартлендом — громадной равниной, что тянется от Центральной Европы до Западной Сибири, образуя полумесяц над Средиземноморьем, Ближним Востоком, Южной Азией и Китаем. В качестве иллюстрации своего тезиса Маккиндер приводит великие нашествия монголов в XIII и XIV веках под предводительством Чингисхана и Тамерлана. По его словам, в те времена украинские равнины представляли собой идеальный плацдарм для стремительных набегов конницы.

Главный закон геополитики Маккиндер сформулировал следующим образом:

Фактически Маккиндер перефразировал девиз великого английского мореплавателя, сэра Уолтера Рэли:

В 1940 году американец Николас Спайкмен адаптировал теорию Маккиндера и разработал собственную концепцию Римленда:

Концепция Спайкмена была изложена в двух книгах: «Американская стратегия в мировой политике» («American Strategy in World Politics»), 1942, и «География мира» («The Geography of the Peace»), 1944, посмертное издание.

Согласно Спайкмену, мир можно поделить на три части: Хартленд, который состоит из Восточной Европы и России и является центром мира; Римленд (или внутренняя дуга), куда входят Западная Европа, Ближний, Средний и Дальний Восток; и заморские континенты (внешняя дуга), или остальной мир, — Великобритания, Япония, Австралия, Южная и Северная Америка и Африка.

Спайкмен «считает идею неуязвимого Хартленда устаревшей из-за развития военно-воздушных сил. Он настаивает на ключевой роли Римленда — промежуточной области между Хартлендом и прибрежными территориями. Именно Римленд становится для Спайкмена той осью, которой Маккиндер считал Хартленд» [309].

Спайкмен считал политически невозможным создание сплоченного мирового сообщества с единой системой ценностей. Достичь мира, по его мнению, можно лишь с помощью эффективной с точки зрения безопасности внешней политики, которая позволяет свести к минимуму риск нападения других стран. «Поскольку в основе безопасности лежит оборонительная мощь государства, не следует распускать вооруженные силы в мирное время, если хочешь оказаться на высоте во время войны», — пишет он.

Подобное видение геополитики ставит во главу угла противостояние морских и сухопутных держав. Именно поэтому Маккиндер и Спайкмен считали опасной Россию, контролирующую Хартленд. Их опасения постепенно превратились в навязчивую идею. С тех пор «военные ястребы» неусыпно следят за Россией.

В долгой истории отношений США и СССР союз против нацистской Германии и Японии выглядит лишь незначительным эпизодом. Что такое четыре года дружбы по сравнению с 75 годами напряженности? Подобно англичанам и французам в преддверии 1914 года, США испугались лишь тогда, когда осознали, что окрепшая Германия может заключить союз с Россией и положить конец англосаксонскому превосходству. Альянс с Россией выглядел несколько оппортунистическим, но из двух зол пришлось выбрать меньшее. В 1941–1945 годах глубинные исторические и географические противоречия двух стран были на время забыты ради более насущных целей.

Тем не менее сразу после окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты, ставшие ведущей мировой державой, обратились против вчерашнего союзника. Ученые полагают, что именно идеи Николаса Спайкмена позднее легли в основу политики сдерживания, сформулированной дипломатом Джорджем Фростом Кеннаном.

До вступления США в войну против Германии Кеннан занимал дипломатический пост в Берлине, а в 1945–1946 годах работал в Москве. В июле 1947 года он опубликовал статью «Истоки советского поведения» («The Sources of Soviet Conduct») в журнале «Форин аффеарс» под псевдонимом X. В ней Кеннан охарактеризовал внешнюю политику Сталина как сочетание марксистско-ленинской идеологии, которая проповедует крах капитализма во всем мире, и желания использовать «капиталистическое окружение» в качестве предлога для закручивания гаек и упрочения своей власти. Кеннан полагал, что Соединенные Штаты должны проводить политику сдерживания советского экспансионизма. Так родился знаменитый принцип сдерживания.

Публикация статьи расколола американские политические круги. Журналист Уолтер Липпман, сторонник раздела Германии, выступил с резкой критикой анализа Кеннана. Он утверждал, что размещение войск на подступах к Советскому Союзу не укрепит безопасность США, а, напротив, подорвет американскую уверенность в себе, передаст инициативу по развязыванию кризисов в руки Советов и окружит Штаты разношерстными союзниками, склонными использовать доктрину сдерживания в собственных целях. Тем временем анонимность Кеннана была раскрыта. Тот факт, что автором статьи оказался глава отдела политического планирования Госдепартамента США, возводил предложенную им доктрину в ранг официальной.

Позднее Кеннан уверял, что не стремился определить будущее политики. Он неоднократно заявлял, что его предостережения вовсе не предполагали всех принятых впоследствии мер по сдерживанию советского экспансионизма.

Кеннан придерживался этой точки зрения до самой своей смерти в 2005 году.

Но зло уже было содеяно. К концу 1940-х годов Соединенные Штаты увеличили количество военных баз в Римленде. Договоры о военном и экономическом сотрудничестве с целью изоляции Советского Союза заключались один за другим. В 1949 году было основано НАТО.

Подобное видение мира господствовало в США на протяжении всей холодной войны. Обретя контроль над странами Римленда (которые вдобавок фонтанировали нефтью и газом), Соединенные Штаты развязали беспощадную идеологическую войну с коммунизмом, как внутри страны, так и за ее пределами. «Красная угроза» пришла на смену «русской угрозе», и начался период охоты на ведьм под эгидой Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC), созданной в 1938 году Палатой представителей.

В 1946 году президент Гарри Трумэн учредил временную комиссию для проверки лояльности федеральных чиновников. Она должна была выявлять подрывные элементы — сторонников чуждых идеологий или режимов, заклейменных американцами как тоталитарные. Спустя пять месяцев административным указом № 9835 программе был присвоен статус постоянной. В 1947 году министерство юстиции обнародовало список «подрывных» организаций. ФБР собирало сведения на подозрительных лиц. В 1950 году на политической арене Соединенных Штатов воцарился Джозеф Маккарти. В 1953–1954 годах возглавляемая этим сенатором комиссия выслеживала коммунистических агентов, активистов и сочувствующих. Особое внимание уделялось интеллигенции, профсоюзным деятелям и творческим работникам, заподозренным в связях с Москвой.

Именно в эти годы формируется идеологическая основа холодной войны: свобода и демократия противопоставляются притеснениям и коммунистической диктатуре. Борцы с коммунизмом стряхнули пыль с «деспотизма» и «тирании», которыми когда-то клеймили Россию. Соединенные Штаты поддерживали организацию государственных переворотов и учреждение военных или консервативных диктатур на большей части контролируемых ими территорий (хунты в Латинской Америке, монархии в странах Персидского залива и Иране, диктаторские режимы в Азии). Поэтому слово «диктатура» постепенно было заменено словом «тоталитаризм», чтобы разграничить дружественные государства и ненавистные социалистические режимы. Данную семантическую подвижку осуществил в 1965 году французский философ Раймон Арон[311]. Корректировка терминологии позволила разработать эффективную коммуникационную стратегию, которая противопоставляла общественное мнение европейских демократических государств авторитарным режимам зависимых стран Римленда.

Холодная война не прекращалась на всем протяжении 1950–60-х годов. Это идеологическое противостояние совпало с периодом деколонизации и расцветом освободительных движений марксистского толка, которые поддерживал Советский Союз. Но в 1975 году, когда вьетнамская война и освобождение от колониального гнета подошли к концу, конфронтация Восток — Запад оказалась в патовой ситуации. В ней не было ни победителей, ни побежденных. Советский Союз сохранил свой блок, образованный в 1945 году. Несмотря на раздробленность, коммунизм немало способствовал деколонизации и утвердился на обширных территориях в Китае и Африке.

Соединенные Штаты, в свою очередь, сохранили контроль над диктаторскими режимами в Латинской Америке, Азии и Южной Африке. В результате государственных переворотов генералов Пиночета и Виделы влияние США распространилось на Чили и Аргентину, пустило корни в основных государствах Римленда, а также в богатых нефтью и газом авторитарных монархиях Ближнего Востока — Иране, Саудовской Аравии и странах Персидского залива.

К середине 1970-х годов обе великие державы устали от сражений, каковы бы ни были их итоги. Поражение во Вьетнаме и массовые протесты против пыток и ссылок противников военных режимов в Чили и Аргентине подорвали доверие к «свободному миру». Советский Союз тем временем увяз в экономических трудностях. Ввод войск в Чехословакию серьезно пошатнул его международный престиж, а благоприятный для СССР процесс деколонизации уже завершился.

Холодная война шла на спад. США и СССР сознавали необходимость диалога, направленного на улучшение отношений. И вот в июле 1975 года начались переговоры, которые 1 августа 1975 года привели к подписанию серии соглашений тридцатью пятью государствами, в том числе двумя сверхдержавами (Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки), Канадой и всеми европейскими странами, за исключением Албании и Андорры. Текст, который не являлся договором в юридическом смысле, стал финальным аккордом первого Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (СБСЕ).

Заключительный акт Совещания содержал десять принципов взаимоотношений между государствами: суверенное равенство, уважение прав, присущих суверенитету; неприменение силы или угрозы силой; нерушимость границ; территориальная целостность; мирное урегулирование споров; невмешательство во внутренние дела; уважение прав человека и основных свобод; равноправие и право народов распоряжаться своей судьбой; сотрудничество между государствами; выполнение международно-правовых обязательств.

Пункт 7 о правах человека и основных свободах придал американской антисоветской пропаганде новый импульс. Именно в 1976 году, после избрания президентом Джимми Картера, появилась новая и последняя форма борьбы с тоталитаризмом под видом отстаивания прав человека. Неправительственные организации появлялись одна за другой. Произведения советских диссидентов все чаще печатали на Западе вслед за сочинениями Александра Солженицына. Борьба за права человека приобрела небывалый размах и эффективность.

Следует отметить, что после подписания упомянутых соглашений Соединенные Штаты учредили группу «Хельсинки вотч» — будущую неправительственную организацию «Хьюман райтс вотч», которая на страже американских интересов активно разоблачает нарушения прав человека в России и других странах, появившихся после распада Советского Союза в 1991 году.

Хельсинкские соглашения предоставили США прекрасную возможность вдохнуть новую жизнь в полемику о свободе и правах человека. Джимми Картер, в отличие от прочих послевоенных президентов, оказался ярким оратором и завоевывал людей своей искренностью. Однако в 1979 году Штаты вновь потерпели неудачу, лишившись одного из ключевых подконтрольных режимов — шахского Ирана. Они рассчитывали подавить революционное движение в Иране, организовав возвращение аятоллы Хомейни из Парижа в Тегеран. США ошибочно полагали, что теократия для них выгоднее левой светской власти, но просчитались.

К счастью для них, в конце того же года Советский Союз совершил еще более грубый просчет, попав в афганскую ловушку, расставленную советником Джимми Картера Збигневым Бжезинским[312]. Вторжение Красной армии в Афганистан окончательно подорвало репутацию Советов в глазах третьего мира и усугубило кризис советской экономики.

В 1980 году ошибки Джимми Картера в Иране привели к избранию Рональда Рейгана. Он не собирался, подобно своему предшественнику, предаваться идеалистическим грезам о «правах человека», предпочитая сугубо утилитарную концепцию свободы в качестве орудия в борьбе с коммунизмом. Появление Маргарет Тэтчер на посту английского премьер-министра оказалось для Рейгана подарком судьбы.

Свобода как средство освобождения личности и наций (в понимании просветителей во главе с Руссо) постепенно лишилась бунтарской подоплеки и свелась исключительно к сфере экономики. Все усилия неолибералов были направлены на то, чтобы выдать экономическую свободу и политику дерегулирования экономики за торжество свободы в универсальном, гуманистическом смысле. Эта ограниченная свобода имела мало общего с понятием, поднятым на щит французскими философами и революционерами в борьбе с тиранией и монополизацией богатств аристократами. Зато она оказалась прекрасным стимулом для антисоветской и антисоциалистической пропаганды в Европе.

Рональд Рейган как истинный голливудский актер, близкий к антикоммунистическим кругам и воспитанный на вестернах, которые превратили кровавое завоевание Запада и геноцид индейцев в великую либертарианскую эпопею, а массовую бойню — в незначительные перегибы, гениально умел налаживать связи, в чем Соединенные Штаты очень нуждались в данный исторический момент. Его пылкие речи в защиту свободы и прав человека в лучших американских традициях благосклонно воспринимались европейской общественностью и не противоречили амбициям крупных предпринимателей и подконтрольных диктаторов авторитарных государств. Последние между тем постепенно смягчались вплоть до полного растворения в либеральной демократии после развала Советского Союза. Диктатуры Латинской Америки и Азии, от Чили до Филиппин, прекратили существование одна за другой. Авторитарные режимы сохранились только в странах Ближнего Востока.

Рейган придал идее свободы некое эсхатологическое, трансцендентальное измерение. Это вызывало усмешки западных интеллектуалов, но позволяло маскировать традиционные геополитические и экономические устремления США. Возвращение сакральных, религиозных элементов в политический контекст под соусом борьбы добра со злом (то есть свободного Запада с Россией, Ираном, Кубой и в некоторой степени с Китаем) придало крестовому походу Штатов особую ауру и идеологическую силу. Откровенно империалистические интонации в духе XIX века для этой цели уже не подходили.

Чем глубже Советский Союз увязал в Афганистане, чем труднее ему было справляться с польской «Солидарностью» и чем сильнее задыхалась советская экономика, тем эффективнее работала американская пропаганда. В конце концов, с точки зрения мирового общественного мнения, СССР оказался по одну сторону баррикад с бывшими колонизаторами, а не с бывшими колониями. Так меньше чем за пять лет, с 1980 по 1985 год, чаша весов качнулась в другую сторону, и Запад во главе с США приобрел бесспорный статус знаменосца свободы и ее защитника.

В конце 1980-х годов под влиянием внутренних противоречий и несостоятельности плановой экономики Советский Союз распался. На протяжении всей холодной войны, то есть с 1945 по 1989 год, Соединенные Штаты весьма успешно мобилизовали свои силы под знаменем антикоммунизма по двум направлениям, указанным еще английскими империалистами, — военно-геополитическая борьба и борьба за свободу и права человека.

Казалось бы, крах коммунизма в 1991 году должен был погасить этот огонь. В этом смысле высказался и советник Михаила Горбачева по внешней политике Георгий Арбатов: «Мы собираемся сделать ужасную вещь… лишить вас врага». Но жизнь рассудила иначе.

После распада Советского Союза в 1991 году защитники свободы, за сорок лет привыкшие сражаться против коммунистического тоталитаризма, вполне разумно рассудили, что их миссия исполнена и можно предоставить молодой демократической России спокойно строить новое общество. Здесь нелишне еще раз процитировать Мартина Малиа, большого знатока России и убежденного антикоммуниста:

Таким в 1990-х годах видели будущее России многие воинствующие антикоммунисты.

Наиболее убежденных из них ждало скорое разочарование. Противникам коммунизма пришлось попрощаться с геополитическим противостоянием: больше ничто не вдохновляло американских «ястребов» стремиться к мировому господству. Во время первого срока Бориса Ельцина, с 1992 по 1996 год, события развивались по предсказуемому сценарию. Экономическая шоковая терапия, навязанная идеологами МВФ, в частности Джеффри Саксом, насаждала в разоренной России свободу неолиберального толка. Приватизация позволила горстке грабителей присвоить национальные богатства под предлогом перехода к капитализму, в то время как западные СМИ аплодировали Ельцину, приказавшему стрелять из танков по законно избранному парламенту[314].

Но все изменилось в январе 1996 года, когда Ельцин, признав несостоятельность заимствованной модели, включил в правительство по-настоящему преданных патриотов, а чуть позже назначил премьером бывшего министра иностранных дел Евгения Примакова. С этого момента американская антироссийская пропаганда вновь расцвела пышным цветом, взяв на вооружение старые темы и прежнюю идеологию, но обратив их против новой России. О привычном разоблачении тоталитаризма, разумеется, речи больше не шло, зато вскоре вновь всплыли забытые с 1917 года обвинения в атавистической склонности России к экспансионизму и деспотизму. Антироссийская пропаганда разворачивалась по привычной схеме: территориальное господство и геополитические амбиции, с одной стороны, проповедь свобод, прогресса и благ глобализации — с другой. Причем второе маскировало первое, поскольку такого удобного предлога, как борьба с коммунизмом, больше не существовало.

Одним из первых приготовился к бою Збигнев Бжезинский — в лучших традициях геоимпериалистов Мэхэна, Маккиндера и Спайкмена, невзирая на возражения о закате территориальных империй и устаревшей западной геополитике. В 1997 году он опубликовал работу «Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы» («The Grand Chessboard: American Primacy and Its Geostrategic Imperatives»)[315], в которой актуализировал концепции своих предшественников в приложении к новой постсоветской реальности. Те же идеи он изложит в 2004 году в книге «Выбор: мировое господство или глобальное лидерство» («The Choice: Global Domination or Global Leadership»), прежде чем выдвинуть в 2012 году новую модель с учетом наращивания мощи Китаем [316].

Книга Бжезинского значительно повлияла на американское восприятие России во время пребывания у власти Клинтона и Буша. Взгляды поляка Бжезинского и прибалтийских националистов и русофобов очень близки. Бывший демократ переметнулся к республиканцам, прежде чем вновь сблизиться с Обамой. Бжезинский отлично знает вашингтонский истэблишмент и обладает крепкими связями во всех американских консервативных, демократических и республиканских аналитических центрах. Аналогичную карьеру сделала госсекретарь Клинтона Мадлен Олбрайт, чешка по происхождению, которая всегда была настроена против России, а во время войны в Югославии — и против сербов. Кроме того, Бжезинский очень близок к вице-президенту Джо Байдену, закоренелому консерватору.

«Евразия, следовательно, является „шахматной доской“, на которой продолжается борьба за мировое господство», — пишет он, отмечая далее, что «целью книги является формулирование всеобъемлющей и последовательной евразийской геостратегии»[317].

Как заметил Габриель Галис[318], «гипотезы и рассуждения [Бжезинского] отличаются подлинно научной строгостью. Ввиду центрального положения Евразии американское присутствие в этом регионе необходимо для мирового господства. Европа является плацдармом демократии в Евразии. НАТО и Евросоюз обязаны сообща расширить свое влияние в Евразии. Соединенные Штаты должны действовать заодно с Германией и Францией (см. карты соответствующих сфер влияния), верными, хотя порой суетными и своенравными союзниками». Украинская «геополитическая ось» находится в разработке уже очень давно:

Двадцать лет спустя можно сказать, что программа Бжезинского почти полностью реализована. Все заинтересованные силы следовали ей неукоснительно, Украина при активной поддержке Польши и прибалтийских стран вышла на западную орбиту. Бжезинский не предвидел лишь того, что жители Восточной Украины сделают другой, неожиданный для него выбор. Они будут стремиться к воссоединению с Россией или обретению независимости, но никак не к сближению с Западом.

Бжезинский выдвинул к России жесткие требования:

Иными словами, России следует убраться в свою конуру, не лаять, не скалить зубы и не выпускать когти (разоружиться в одностороннем порядке).

Но Бжезинский не довольствуется пассивной и нейтрализованной Россией. Он мечтает о большем. Перед его мысленным взором стоит расчлененная Россия, не способная вернуть былое могущество и бессильная в военном отношении против Европы. Он без экивоков объясняет, почему Европе необходимо расширить влияние НАТО на восток и порубить Россию на куски.

На следующей странице он объясняет, отчего Россию ни в коем случае нельзя допускать в НАТО[322]:

И после такой откровенной позиции в Европе еще находятся политики и журналисты, уверяющие, будто это агрессивная Россия отвергает все западные попытки сближения!

Для реализации своей милитаристской программы Бжезинский открыто предлагает разорвать Россию на части:

Что сказали бы американцы, предложи им расчленить Соединенные Штаты на три новых штата — атлантический, испаноязычный и тихоокеанский — в целях более эффективного развития их творческого потенциала? Проповедникам заката классических империй и теоретикам нематериальной (экономической, политической и культурной) власти, которые уверены, что американской сверхдержаве больше не нужно «контролировать территорию», чтобы править, не мешало бы перечитать этот текст Бжезинского.

Тем, кто огульно обвиняют Россию в «возрождении прежних империалистических традиций», когда она встает на защиту интересов русских меньшинств в новых независимых государствах, стоит спросить себя: разве вторжения в Афганистан и Ирак, бомбардировки Ливии и Сирии силами НАТО не являются реализацией старой доброй идеи военного превосходства?

Завершив геополитическую и военную демонстрацию, Бжезинский переходит ко второй части американской стратегии в отношении России — концепции «мягкой силы»:

Вполне логично предположить, что под прикрытием защиты демократии американские НПО и их европейские подразделения испытали свою концепцию сначала в 1999 году в Сербии против президента Милошевича, а затем, начиная с 2003 года, во время цветных революций на Украине, в Грузии и Киргизии.

В результате изобретения Всемирной паутины в начале 1990-х годов, развития новых информационных технологий и относительного неприятия кровавых военных вторжений общественностью Соединенные Штаты, воспользовавшись благоприятным моментом, разработали концепцию беспрецедентной ударной мощи. С подачи Джозефа Ная, бывшего помощника заместителя госсекретаря при Джимми Картере и заместителя министра обороны при Билле Клинтоне, эта концепция получила название «мягкой силы».

Профессор Гарвардского института государственного управления им. Джона Ф. Кеннеди Джозеф Най известен как один из виднейших либеральных мыслителей в области американской внешней политики. Его коллега Сэмюэл Ф. Хантингтон возглавлял ее консервативное крыло.

Оспаривая упаднические взгляды ученого Пола Кеннеди, написавшего книгу «Взлет и падение великих держав: экономические изменения и военные конфликты с 1500 по 2000 гг.» («The Rise and Fall of the Great Powers: Economic Change and Military Conflict from 1500 to 2000»), Най утверждает, что американская держава «и не помышляет о падении, а напротив, станет еще сильнее в ближайшие десятилетия», поскольку само понятие «держава» следует пересмотреть[325]. С одной стороны, Соединенные Штаты были и остаются сильнейшей военной державой, с другой — они располагают сравнительно новым преимуществом, которое позволит им играть все более важную роль в будущем, — способностью увлекать и убеждать другие государства, не прибегая к силе и угрозам. По мнению Джозефа Ная, речь идет о новой форме власти в современной международной политической жизни, которая, отказавшись от кнута и пряника, строится исключительно на убеждении, то есть на внушении другим своих мнений и намерений.

«Мягкая сила», или способность убеждать, базируется на таких нематериальных ресурсах, как положительный имидж или репутация государства, его престиж (часто основанный на экономических или военных показателях), коммуникативные возможности, степень открытости общества, безупречное поведение (во внутренней и внешней политике), привлекательность культуры и идей (религиозных, политических, экономических, философских), научно-техническое развитие, а также членство в международных организациях (способность влиять на содержание повестки дня и решать, какие вопросы достойны обсуждения, а какие нет). Все это позволяет государству удерживать наиболее выгодное соотношение сил.

Най разграничивает приказную власть, то есть способность менять чужие действия с помощью принуждения или поощрения, и власть ассимилирующую, то есть способность менять чужие желания. Последняя основана на умении увлечь или возможности выстроить иерархию политических проблем таким образом, чтобы не дать другим высказать более насущную и убедительную точку зрения.

Благодаря своей «мягкой силе» Соединенные Штаты неизменно оказывались главным действующим лицом на мировой арене. Дополнив традиционную «жесткую силу», «мягкая сила» стала играть первую скрипку, особенно на фоне потрясений, связанных с глобализацией. Ведь в условиях открытия границ и удешевления коммуникаций с такими межнациональными проблемами, как терроризм, глобальное потепление, незаконный оборот наркотиков и вспышки мировых эпидемий, можно справиться лишь сообща.

Согласно Наю, существуют три типа ресурсов: военные, являющиеся основой «жесткой силы» (в данном отношении у США нет соперников); экономические (присущие всем крупным промышленным странам, а также быстро развивающемуся Китаю) и нематериальные, которыми в той или иной мере обладают все правительства, НПО, предприятия и культурные учреждения.

В краткосрочной перспективе Соединенным Штатам необходимо защищать свои универсальные ценности и сохранять привлекательность, опираясь на международные организации, дабы и впредь проводить свою политику и не допускать возникновения антиамериканских настроений. В долгосрочной перспективе развитие новых технологий сократит объем нематериальных ресурсов США и приведет к более сбалансированному распределению сил в мире. Перефразируя Клаузевица[326], «мягкая сила», с точки зрения Ная, есть идеальное продолжение войны иными средствами. Это абсолютное оружие американской демократии, которая, подчиняясь общественному мнению, не хочет и не может вести настоящую войну.

На протяжении 2000-х годов Най оттачивал свою теорию. Он был уверен, что «Америка должна применять „умную силу“ — сочетание „жесткой“ и „мягкой“ силы, как во времена холодной войны». В 2009 году Хиллари Клинтон, на тот момент госсекретарь США, решила взять на вооружение «умную силу» для реализации стратегии администрации Обамы.

Применение «мягкой силы» и различных мобилизуемых ею ресурсов зависит от политического чутья американских президентов. Возможности этой концепции поистине безграничны. Можно использовать то кнут (высадки в Сомали и Афганистане, вторжение в Ирак), то пряник (пропаганда американской модели демократического плюрализма и экономического либерализма). К «мягкой силе» прибегают абсолютно все администрации, поскольку она позволяет не проливать кровь.

Приверженцы более левых взглядов или гуманисты, например политолог Бенджамин Барбер[327], предлагают заменить превентивные войны превентивной демократией, быть скорее «совами», чем «коршунами» и «ястребами». Иными словами, ласковый зверь предпочтительнее свирепого, даже если последний всего лишь осуществляет экспорт «рыночной демократии», то есть капитализма чистой воды.

Тесная связь между военной силой, «демократической» консолидацией и экономическими интересами является неотъемлемой частью стратегии западных завоеваний на окраинах России. По словам Габриеля Галиса, соглашение об ассоциации, предложенное Евросоюзом Украине в 2013 году, «наглядно иллюстрирует стремление воздать должное украинским богатствам (недрам и житницам, а также нефте- и газопроводам) посредством подкупа новой элиты ради свободной и неискаженной конкуренции, мобильности работников и ликвидации или репатриации инвестированных капиталов и любой полученной с их помощью прибыли».

Более радикальные левые ратуют за пресечение глобализации американской империи в прямом смысле слова. Например, французский ученый и политик Сами Наир предлагает проанализировать мировые изменения «с более радикальной точки зрения: хотя Америка сильна, как никогда, лицо мира определяет не сила, а, скорее, образование глобальной рыночной империи, которая обладает собственной динамикой. Эта империя стрижет под одну гребенку политические, культурные и социальные системы. Силой закона или принуждением она насаждает единственную радикальную перемену — расширение власти товаров над людьми».

«Европейское строительство, формирование мировой элиты, трагедия арабо-мусульманского мира, нескончаемый израильско-палестинский конфликт… Безудержная экспансия этой всемирной рыночной империи сеет на своем пути хаос. Сумеет ли она подчинить разнообразие людей и культур единому для всех закону рыночного равенства? Или нас ждет новый подъем наций, самобытных форм гражданского суверенитета и солидарности народов» в борьбе с торговым тоталитаризмом?[330]

Но каковы бы ни были подходы и формы власти — «мягкие» или «жесткие», — власть остается властью во всех областях частной и общественной жизни. И даже если рыночный империализм станет независимой «мировой системой», которая способна сама себя прокормить, национальные аппетиты сохранятся.

«Региональные империи» вроде Соединенных Штатов позиционируют себя как многонациональные корпорации, которые стремятся расширить свою долю рынка за счет конкурентов. И в этом безжалостном соперничестве Россия — лакомый кусок.

Во времена британского империализма властителями умов были писатели — Редьярд Киплинг и Брэм Стокер. Сегодня одним из мощнейших векторов американской «мягкой силы» стало кино. Однако кинематограф — это далеко не единственный ее инструмент. Аналитические центры, политические кружки и эксперты, которые неустанно множатся в разнообразных фондах с громкими названиями, поставляют СМИ материал для комментариев, анализа и горячих интервью. НПО также стали основной силой гражданского общества. Они захватили информационное пространство, вышли на орбиту ООН и подчинили такие влиятельные международные объединения, как Совет Безопасности в Нью-Йорке и Совет по правам человека в Женеве.

С тех пор как Кофи Аннан открыл НПО доступ в ООН, термин «гражданское общество» приобрел дополнительный смысл. Это гражданское подкрепление прекрасно дополняет военизированное крыло американской державы, поскольку большинство неправительственных организаций возглавляют американцы, а финансируют их западные правительства через весьма сомнительную сеть частных фондов. Назовем лишь знаменитый фонд «Открытое общество», учрежденный американским миллиардером венгерского происхождения Джорджем Соросом.

Итак, мы разобрались в сути «мягкой силы». Пора взглянуть на проявления американской русофобии и узнать, что ею движет. Как заметил Анатоль Ливен, «современная русофобия коренится не в идеологических противоречиях, а в прискорбно распространенной национальной розни. В этой архитектонике ненависти выборочные или вовсе подложные исторические „факты“ о „враждебной“ стране, ее культуре и расовой природе вырваны из контекста и встроены в готовые интеллектуальные схемы для предъявления противной стороне обвинений в извечной порочности. При этом любые контраргументы или воспоминания о собственных преступлениях подавляются»[331].

По мнению Ливена, у западной русофобии множество корней. И одним из важнейших факторов является «постоянное влияние тех, кого политолог Майкл Мандельбаум назвал „бывшей элитой“, то есть групп и лиц, которые играли видную роль во времена холодной войны, но в силу недостаточной гибкости не смогли приспособиться к новой реальности. Добавим сюда тех, кто пытается сделать карьеру, отстаивая распространение американского влияния на территориях бывшего Советского Союза в прямой конкуренции с Россией. Многие этнические лобби ненавидят Россию и не доверяют ей в силу исторических причин. Единственный смысл их существования — протолкнуть антироссийскую геополитическую программу действий. И наконец, это те, кому в силу неких коллективных интересов или чисто личных психологических причин необходим образ грозного врага».

Антироссийское лобби в Соединенных Штатах весьма многочисленно, многолико и могущественно, в то время как пророссийски настроенных сил практически не существует, несмотря на миллион русских эмигрантов. Андрей Цыганков делит антироссийское лобби на три категории[332].

Во-первых, «военные ястребы», которые стремятся сделать США державой-гегемоном, а Россию свести до роли государства-сателлита. Они группируются вокруг газет «Уолл-стрит джорнал» и «Евразия дейли монитор», Центра стратегических и международных исследований, Джеймстаунского фонда и фонда «Наследие», Гуверовского института, Гудзонского института и Брукингского института и не устают разоблачать «имперские амбиции», «энергетический шантаж» и «звериную жестокость» русских.

Вторая категория антироссийского лобби — «либеральные ястребы», настроенные против России не меньше «военных ястребов». Они оккупировали полосы «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост». Однако будучи в большинстве своем демократами, они расходятся с консерваторами по некоторым вопросам американской внутренней политики. Их епархия — Фонд Карнеги за международный мир, «Фридом хаус», Национальный фонд демократии, Фонд Сороса, Германский фонд Маршалла. Многие из них были тесно связаны с крайне реакционным проектом «Новый американский век», где заправляли Роберт Каган, Уильям Кристол, сенатор Джон Маккейн и бывший директор ЦРУ Джеймс Вулси.

В Европе более известны другие персонажи — Мадлен Олбрайт, Ричард Холбрук, Ларри Даймонд, Стивен Сестанович и нынешний вице-президент США Джо Байден. Этим антироссийским либеральным кругам привычнее сражаться словом, а не оружием. Они мобилизовали против Москвы ресурсы «мягкой силы» и через многочисленные НПО, созданные специально для этой цели, финансировали цветные революции — Оранжевую революцию (2004) и Евромайдан (2014) на Украине, Революцию роз (2003) в Грузии, Тюльпановую революцию (2005) в Киргизии.

Также не стоит забывать о лагере восточноевропейских националистов — третьей категории антироссийского лобби, — главным образом настроенных против России поляков и прибалтов. Та же Мадлен Олбрайт солидарна с чехами, Пол Гобл — с прибалтами, Том Лантос и Джордж Сорос — с венграми, Пола Добрянски и вездесущий Джордж Сорос — с западными украинцами, Збигнев Бжезинский и Ричард Пайпс — с поляками, а Стивен Сестанович — с сербами. Представители этого лагеря учредили «неделю порабощенных народов», которая ежегодно проводится в июле в Вашингтоне в знак поддержки «миллионов людей, порабощенных российским коммунистическим режимом». Также они вносят немалый вклад в отрицание национальной памяти России[333].

Обладающее мощной ударной силой американское антироссийское лобби может положиться на разветвленную сеть академических экспертов и университетских преподавателей по всей Европе. В частности, восточноевропейские ученые регулярно получают гранты американских университетов и по возвращении на родину учреждают институты и научные центры, передающие эстафету далее. Овладев английским языком, они получают приглашения в американские университеты и на международные конференции, а также печатаются в крупных журналах, входящих в структуру проекта «Синдикат» Джорджа Сороса, в рамках которого их статьи переводятся на все европейские языки и получают широкую известность.

Именно эта структура распространила знаменитое открытое письмо 115 атлантистов после теракта в Беслане в конце сентября 2004 года[334]. Члены центральноевропейского отделения этой сети опубликовали в июле 2009 года антироссийское заявление по инициативе Вацлава Гавела и Леха Валенсы. Эта сеть позиционируется в качестве группы интеллектуалов и бывших политиков, поддерживающих дружеские отношения с США и «глубоко озабоченных будущими взаимоотношениями Соединенных Штатов со странами Центральной Европы» после решения Хиллари Клинтон и Сергея Лаврова заняться «пересмотром» российско-американских отношений[335].

При малейшей попытке российско-американского сближения «военные ястребы» и восточноевропейские националисты объединялись, чтобы сорвать ее. Так было после 2001 и 2009 года. Лобби группы ЦВЕ (Центральная и Восточная Европа), состоящее из популярных на Западе бывших диссидентов и воинствующих антисоветчиков, — козырная карта в игре американских русофобов. Оно успешно манипулирует общественным мнением и СМИ, которые опасаются «ястребов». Группа ЦВЕ обладает рычагами давления как на американских президентов-демократов, которых несложно заподозрить в снисходительном отношении к России, так и на западноевропейские правительства, в том числе французское и немецкое. Последним вменяется в вину готовность пойти на компромисс в попытках наладить диалог с Москвой.

Антироссийское лобби развернуло атаку по нескольким направлениям с середины 1990-х годов, когда из-за прихода Евгения Примакова в высшие эшелоны власти Америка не смогла захватить российские ресурсы руками олигархов, а Россия вознамерилась добиться полной независимости и достойного положения на международной арене.

Поскольку с призраком коммунизма было покончено, американские сторонники нового крестового похода против России стряхнули пыль с доводов XIX века, адаптировав их к образу мыслей холодной войны. Именно в это время Збигнев Бжезинский обновил геополитическое видение России как экспансионистской соперницы Америки.

Однако с началом Второй чеченской войны летом 1999 года у американских русофобов появился более популярный и менее академичный довод. На протяжении двух лет, вплоть до 11 сентября 2001 года, когда общественность перестала открыто симпатизировать исламскому терроризму, эксперты и журналисты, близкие к антироссийскому лобби в Вашингтоне, неустанно клеймили русский «гнет» и «зверства» русской армии в Чечне. Избрание президентом Владимира Путина, бывшего офицера КГБ, было им только на руку в контексте этой пропагандисткой кампании.

После 11 сентября Россия предложила президенту Бушу свою помощь в борьбе с терроризмом. Нападки на Россию поутихли на несколько месяцев, особенно когда она не стала препятствовать вводу войск США и НАТО в Афганистан осенью 2001 года. Однако в 2003 году травля вспыхнула с новой силой, когда Россия отказалась признать борьбой с терроризмом вторжение в Ирак под сомнительным предлогом наличия в руках Саддама Хусейна оружия массового поражения. Арест олигарха Михаила Ходорковского непосредственно перед продажей контрольного пакета акций нефтяной компании «Юкос» техасской корпорации «ЭксонМобил» окончательно разозлил антироссийское лобби, традиционно стоявшее на страже интересов американских нефтяных магнатов.

Борьба американских русофобов за независимость Чечни имела свои причины. Вспомним, как близко к сердцу принимали англичане судьбу черкесов в XIX веке[336]. Спустя 150 лет стратегический и энергетический интерес к Кавказу возродился. Даже действующие лица почти не изменились (черкесы и чеченцы всегда были настроены против России, хотя на Кавказе есть и пророссийски настроенные мусульманские народы). Методы тоже остались прежними (материально-техническая поддержка, секретные операции, информационная война, разоблачение варварства и жестокости русских).

Как англичане поддерживали черкесов в XIX веке, так американские русофобы отстаивали независимость Чечни во главе с бывшим президентом Асланом Масхадовым, который распустил парламент и ввел шариат. Тем временем полевой командир Шамиль Басаев пригласил в Чечню представителей «Аль-Каиды» с целью подготовки мятежа и контроля за размещением сотен иностранных джихадистов[337].

Удивительно, но после 11 сентября никто из прозападных экспертов и журналистов, которые клеймили политику Кремля и зверства, совершенные в Чечне, и не подумал связать чеченских исламистов с «Аль-Каидой» или возразить против коалиционных бомбардировок Афганистана и пыток предполагаемых террористов в Гуантанамо, даже когда некоторые из них были признаны невиновными. Авторы солидных трудов о «зверствах» русских в Чечне и словом не обмолвились о сопоставимых «прегрешениях» союзников в Афганистане и Ираке. Однако исламисты в обоих случаях были одни и те же!

Еще одним углом атаки антироссийского лобби стала «исконная авторитарность» России и посягательства на свободу печати и права человека. По мнению ярого русофоба Брюса Джексона, президента Института переходных демократий и Американского комитета по расширению НАТО, нельзя говорить, что «демократия в России регрессирует», поскольку «она убита»[338]. Недаром корреспондент журнала «Экономист» Энн Эпплбаум, автор книги о новом «железном занавесе» и недавно опубликованной весьма неоднозначной истории ГУЛАГа, всерьез утверждает, что «оглядываясь в прошлое, мы однажды, быть может, увидим год 2004-й как тот год, когда на Европу опустился новый „железный занавес“, разделив этот континент не по центру Германии, но вдоль восточной границы Польши»[339].

Тезис об «авторитарном тиране» был выдвинут специально для оправдания цветных революций против «нового деспота» Путина. Различные российские западники из бывшей команды Ельцина или того же Путина — вроде бывшего экономического советника президента Андрея Илларионова, экс-чемпиона мира по шахматам Гарри Каспарова, бывшего премьер-министра Михаила Касьянова, бывшего вице-премьера Бориса Немцова[340] и провозвестников цветных революций на Украине и в Грузии Юлии Тимошенко, Виктора Ющенко и Михаила Саакашвили — при поддержке вице-президента Дика Чейни, сенатора Джона Маккейна, госсекретаря Хиллари Клинтон и прочих высокопоставленных лиц из администрации Буша всячески стремятся навязать свои планы борьбы за свободу против деспотизма.

В 2005 году Джон Маккейн и Хиллари Клинтон усиленно лоббировали присуждение Нобелевской премии мира Михаилу Саакашвили и Виктору Ющенко, а также учредили почетную медаль Конгресса для ветеранов борьбы с коммунизмом и нынешних борцов с неосоветизмом. На острие этой борьбы всегда находились Международный республиканский институт и Национальный фонд демократии. Антикоммунистические идеи популяризировали многочисленные восточноевропейские НПО, занятые подготовкой оппозиционных кадров (например, «Фридом хаус») и защитой прав человека (например, «Хьюман райтс вотч»).

В 2004 году, а затем во время избрания Дмитрия Медведева в 2008 году американская пресса изобиловала статьями, направленными против Путина и Медведева. Путина сравнивали с Муссолини, Пиночетом, Сталиным и даже Гитлером. Некоторые западные руководители продолжают проводить подобные параллели, например Хиллари Клинтон весной 2014 года. Газета «Вашингтон пост» насмешливо назвала эти выборы «потемкинскими», а «Нью-Йорк таймс» окрестила Медведева «мини-Путиным». При этом ни одно западное периодическое издание не смутило то, что семейство Бушей выдвинуло своего кандидата в президенты США в третий раз за двадцать пять лет, а семейство Клинтонов — во второй раз за пятнадцать лет.

Следующий угол атаки — атавистический, врожденный экспансионизм России. Консервативный журналист Уильям Сафир в 1994 году уверял, что русский экспансионизм угрожает безопасности США, а ведь прошло всего три года с тех пор, как Россия лишилась 40 % территорий и населения! Он усматривал «окно возможностей» для расширения НАТО в Восточную Европу, Прибалтику и Украину, поскольку «Россия, в сущности, авторитарна и по привычке и склонности стремится к экспансии».

Действовать надо было безотлагательно, пока «Россия слаба и всецело занята собственным выживанием, а не позднее, когда такой ход станет провокацией, которую сверхдержава не потерпит». В 2004 году Сафир повторит свое предостережение перед саммитом НАТО: «НАТО не может забывать о своей первоначальной цели — сдерживании российского медведя»[341]. Его наказ был услышан. Спустя четверть века в НАТО осталось принять лишь Украину и Грузию.

Тем временем под предлогом наличия у Саддама Хусейна оружия массового поражения «военные ястребы» сумели избавиться от госсекретаря Колина Пауэлла — последнего голоса разума в администрации Буша. В 2008 году влиятельный сенатор Ричард Лугар поставил на голосование предоставление кредита в десять миллионов долларов на подготовку Грузии к вступлению в НАТО.

В плане гонки вооружений и укрепления армий «военные ястребы» во что бы то ни стало стремятся сохранять американское превосходство в ракетно-ядерном и обычном вооружении. В 2006 году представитель США при НАТО и бывший заместитель советника Дика Чейни Виктория Нуланд (та самая, что посетила в 2014 году майдан Незалежности и получила от Обамы поручение в качестве помощника госсекретаря назначить новое правительство Украины) высказалась за скорейший ввод американских войск повсюду, от Африки до Ближнего Востока и далее[342].

Тем же деятелям удалось убедить администрацию Буша выйти из Договора об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) в 2001 году. В 1990 и 2000 годах именно они активно добивались размещения противоракетного щита, якобы направленного против Ирана, в Польше и других странах Центральной Европы. И эти люди по-прежнему у руля. В марте 2012 года кандидат в президенты от Республиканской партии Митт Ромни заявил: «Россия — наш геополитический враг номер один».

Наконец, последняя тема, которую активно развивают американские русофобы на протяжении последнего десятилетия, а именно энергетический шантаж русских, приобрела особую популярность после ареста Михаила Ходорковского в октябре 2003 года. В начале 2000-х годов Ходорковский сблизился с семейством Буш, группой «Карлайл» и американскими нефтяными корпорациями. Группа «Юкос» вступила в переговоры с американской группой «ЭксонМобил» и «Шеврон-Тексако», которые должны были выкупить контрольный пакет акций «Юкоса» в 2003 году.

Продажа акций «Юкоса» на сумму в 20 миллиардов долларов поставила бы одну из крупнейших российских компаний по эксплуатации природных ресурсов под контроль американских инвесторов. Благодаря своим американским друзьям, которые засыпали газеты статьями, Ходорковский вскоре стал символом свободы, попираемой русскими властями. За десять лет заключения ему были посвящены тысячи статей под весьма недвусмысленными заголовками[343].

Судьба Бориса Березовского — еще одного российского олигарха, который изначально поддерживал избрание Путина в надежде превратить его в марионетку, — типична для олигархов первого поколения, как и судьба Михаила Ходорковского.

Под давлением народа, крайне враждебно настроенного к олигархам, вновь избранный президент вступил в борьбу с коррупцией. Некоторые источники трактуют ее как популизм или «охоту на богачей». С подачи Путина полиция и налоговая служба принялись расследовать деятельность миллиардеров, в недавнем прошлом наживших сомнительные состояния, в том числе Михаила Ходорковского и Бориса Березовского. Последнему российские органы юстиции инкриминировали мошенничество в крупных размерах, в частности незаконную приватизацию российской авиакомпании «Аэрофлот», а также политическую коррупцию.

В июле 2000 года Березовский отказался от депутатского мандата и в октябре 2001 года уехал в Лондон. С тех пор он жил то в британской столице, то на вилле на мысе Антиб на Лазурном берегу. Под давлением российского правительства он продал часть своих активов, в начале 2002 года — лишился долевого участия в телеканале ОРТ, а в мае Кремль взял под контроль еще один канал опального олигарха — ТВ-6.

В июле 2004 года в Москве был убит американский корреспондент журнала «Форбс» Пол Хлебников, который написал ряд статей о предполагаемой преступной деятельности Березовского, а в 2002 году опубликовал книгу «Крестный отец Кремля Борис Березовский, или разграбление России» («Godfather of the Kremlin: Boris Berezovsky and the Looting of Russia»), в которой изобразил миллиардера настоящим мафиози, приложившим руку к разграблению страны. В 2003 году, благодаря связям, установленным в Чечне в ходе расследования деятельности Березовского, Хлебников опубликовал вторую книгу — «Разговор с варваром: беседы с чеченским полевым командиром Хож-Ахмедом Нухаевым о бандитизме и исламе». Кроме того, он подготовил серию статей о муллах-миллионерах и связях исламистов с мафией, но они не имели особого резонанса.

В отместку Березовский из своей лондонской ссылки начал изобличать «авторитарные тенденции» президента Путина с целью отвлечь внимание от инкриминируемых ему преступлений. Западные газеты охотно цитировали Березовского, но молчали о его связях с эмиссаром чеченских сепаратистов Ахмедом Закаевым, хотя в России уже был выдан ордер на арест Закаева по обвинению в организации бандитских отрядов, а также в 302 убийствах и похищениях. Отношения Березовского с бывшим сотрудником российских спецслужб, перебежчиком Александром Литвиненко также стали темой бесчисленных статей в западной прессе.

Когда в конце 2006 года Литвиненко умер от отравления полонием, в печати тут же были высказаны подозрения о мести Кремля, несмотря на отсутствие каких-либо доказательств. Гораздо более правдоподобную версию о мафиозных разборках пресса проигнорировала. Также газеты хранили молчание и по всем пунктам обвинений против Березовского: присвоение корпоративного имущества и незаконный перевод активов «ЛогоВАЗа» на счета швейцарской фирмы «Андава» с головным офисом в Лозанне. В Лозанну стекались и доходы от филиалов «Аэрофлота» под видом весьма существенных комиссионных. В 2000-е годы против Березовского возбудили дела бразильская и французская прокуратуры. В 2013 году олигарх покончил с собой.

Судьба Березовского, равно как и судьба Ходорковского, только в более скандальном варианте, любопытна тем, что иллюстрирует историю России и российских олигархов в 1990-е и 2000-е годы, а также ее трактовку западными СМИ. Последние всецело и громогласно поддерживали оппозиционных Кремлю олигархов и выбирали самые мягкие выражения, когда обойти молчанием факты преступлений становилось уже невозможно.

Весьма характерно, что сообщения об убийстве Хлебникова появились в прессе лишь спустя несколько недель, в отличие от убийства Анны Политковской, которое произошло два года спустя. А ведь Хлебников ничуть не меньше рисковал жизнью, разоблачая чеченскую и западную мафию! Однако его убийство было невозможно приписать Кремлю, и расследование он вел никак не против Путина…

Разочарование американских нефтяных магнатов от провала попытки захватить «Юкос» привело к небывалой активности антироссийского лобби и западных СМИ. Ожесточенная полемика растянулась на целое десятилетие. Журналисты негодовали всякий раз, когда речь заходила о транзите нефти или газа, минуя Украину, — через Каспий, Турцию, Грузию, Болгарию или Балтийское море — или о том, что Украина не желает платить по счетам, а ее олигархи незаконно откачивают транзитный газ.

«Файненшл таймс» назвала возвращение «Юкоса» под государственный контроль «гулаговским синдикатом». Бжезинский окрестил Путина «московским Муссолини», а сайты русофобского лобби поддали жару, обвинив российского президента в авторитаризме и автократизме. Швед Андерс Аслунд — сторонник консерватора Карла Бильдта, подписавший открытое письмо 115 атлантистов после трагедии в Беслане, — развил такую бурную деятельность, что был вынужден покинуть Фонд Карнеги, с которым сотрудничал, и перейти в другой либеральный аналитический центр — Институт Петерсона[344].

Эти попытки давления не оказали никакого влияния на Россию, которая в результате санкций, наложенных на ряд лиц и товаров летом 2014 года в связи с украинским кризисом, решила сотрудничать с Китаем и другими азиатскими странами и отказаться от строительства газопровода «Южный поток». Диверсификация поставок энергоносителей из США за счет сланцевой нефти и снижение цен на нефть в декабре 2014 года временно ослабили напряженность на энергетическом фронте.

Теракты в Париже 7 января 2015 года поневоле должны заставить Соединенные Штаты более внимательно прислушаться к российским предостережениям насчет опасности исламского терроризма. Россия уже два десятилетия борется с чеченскими исламистами, сетью «Аль-Каиды» и другими проектами вроде «Кавказского халифата». Ей не понаслышке известны происки исламских террористов. Отныне Западу будет сложнее убедить общественность, что все эти движения, родственные суннитскому фундаментализму ИГИЛа, объединяют невинных борцов за независимость, которых следует щадить в России, но бомбить в Ираке и Сирии.

В своей замечательной статье, написанной летом 2014-го во время наступления на сектор Газа, Матти Фридман, бывший корреспондент АП в Иерусалиме, объясняет, «как и почему так лживо освещаются израильские события и почему это важно»[345].

Фридман пишет, что на Ближнем Востоке от Алеппо до Багдада немало районов, где свирепствует кризис либо полыхает война, но там нет и намека на израильское присутствие — и тем не менее, западная пресса во всех бедах обвиняет Израиль, как если бы он был не точкой на вулкане, а самим вулканом. Евреи, пишет автор, всегда олицетворяли собой «все, что ни есть плохого. Зайдет ли речь о таком пороке, как алчность — евреи алчны. Трусость? Евреи трусы! Если вы сами — капиталист, то евреи — коммунисты. А если вы коммунист, то евреи — капиталисты».

Далее Фридман пишет, что англичане, возмущенные израильским милитаризмом, похоже, забыли, что вторжение английских войск в Ирак в 2003 году повлекло за собой в три раза больше жертв, чем все израильско-арабские конфликты вместе взятые. Так же и французы, критикующие Израиль за колониализм, забывают о том, что они сами творили в Алжире. Американцы, ругающие израильтян за то, что они вытесняют арабов с принадлежащих им земель, забыли, что территории Манхэттена и Сиэтла тоже изначально принадлежали индейцам, которых они сами же оттуда и выжили. Русские, критикующие израильскую армию за жестокость, забывают о своей собственной жестокости в Чечне. Бельгийцы возмущаются тем, как Израиль обращается с африканцами; а как они сами обращались с коренным населением бельгийского Конго? Несколько лет назад, пишет Фридман, некоторые американские журналисты с негодованием писали о «расовой дискриминации» в автобусах, перевозивших палестинских рабочих. А многие европейские журналисты, симпатизирующие нацизму, возмущаются «геноцидом» арабов со стороны Израиля.

Не нужно быть психологом, чтобы понять: из Израиля умышленно делают козла отпущения, на которого валят все, что ненавидят в себе самом и в собственной стране. И делает это мировая пресса.

Пресса поверхностна, она не дает себе труда ни в чем разобраться. Так, когда в 1991-м распался СССР, это было полной неожиданностью для журналистов, которые оказались не способны сопоставить и проанализировать факты ни в их вертикальном, историческом аспекте, ни в горизонтальном, геополитическом. Летом 2014-го пресса также не потрудилась проанализировать цепь событий в секторе Газа и понять, что же на самом деле произошло между Ираном, Саудовской Аравией, движением «Хезболла», джихадистами и некоторыми радикальными группировками ислама.

Матти Фридман завершает свою статью выводом, что «Израиль — это не идея, не символ, не олицетворение добра или зла, не лакмусовая бумажка на уровень либеральности. Многие на Западе предпочитают старую удобную позицию, состоящую в том, чтобы ругать евреев, потому что это дает чувство превосходства и избавляет от необходимости сталкиваться с неприятной, запутанной реальностью. Это же так просто — убедить себя в том, что все перечисленные проблемы касаются только Израиля и порождены только им. Журналисты же пользуются своим профессиональным положением и готовностью Запада обманываться и создают версию событий, отвечающую ожиданиям читателей. Вот и получается по Оруэллу: мир создает иллюзии, толкающие его к погибели».

Я благодарен моим израильским друзьям за то, что они прислали мне этот внимательный анализ антисемитских предрассудков мировой прессы, тем более, что автор статьи абсолютно прав. В ответ, из склонности к спору и провокации, я посоветовал им вместо слов «Израиль» и «евреи» поставить «Россия» и «русские». Или, пуще того, «Иран».

С этой точки зрения можно проанализировать вообще все, что пишется в западной прессе: любые ситуации, любые события представляются в упрощенном, подчас карикатурном виде; мир делится на «хороших» (Запад) и «плохих» («других», к которыми могут относиться сербы, евреи, русские, арабы, мусульмане). «Другие», независимо от того, виноваты они в чем-то или нет, хороши ли они с объективной точки зрения или нет, всегда будут оцениваться критически, и что бы хорошее они ни сделали, ни объективной оценки, ни похвалы они никогда не дождутся.

По отношению к России «когнитивный остракизм», описанный Фридманом, совершенно тот же, что и по отношению к Израилю, только в десять раз сильнее, поскольку риторика, разработанная западной прессой и академическими кругами для России, формировалась не одно десятилетие. Она тем более враждебна, что у России, в отличие от Израиля, нет в Вашингтоне надежной поддержки в виде симпатизирующих ей периодических изданий. И Путина не зовут с выступлениями в Конгресс, как зовут Беньямина Нетаньяху.

Как же происходит эта когнитивная манипуляция, точнее, когнитивная деформация? Термин «манипуляция» не вполне тут подходит, поскольку он предполагает постоянно, планомерно претворяемый на практике злой умысел, что-то вроде журналистского заговора — тогда как в действительности журналисты просто механически воспроизводят уже существующие клише и стереотипы. Порой они этого даже не сознают — равно как не сознают этого и активисты НПО, уверенные, что борются «за свободу и демократию», в поддержку «этнических меньшинств и российского народа, притесняемых властями».

Анализ риторики испокон веков являлся академической наукой, и существуют многочисленные исследования языка прессы в отношении России. Здесь мы не будем пристально изучать этот вопрос. Наша цель — показать на некоторых примерах, как строится антирусская риторика — в прессе и в академических исследованиях. В академических текстах она в высшей степени туманна и запутанна и представляет собой особый смыслозатемняющий жаргон[346].

Самый простой способ дискредитировать Россию — через тщательно отобранную лексику. Освещая украинский конфликт, можно писать о «воинствующих сепаратистах Донбасса», а можно — об «антиукраинских сопротивленцах». Можно говорить об «аннексии Россией Крыма» — а можно о «возвращении Крыма в лоно России-матушки». А ведь речь идет об одних и тех же людях и событиях. Пресса пишет о «самопровозглашенной Донецкой республике» — и о «легитимном киевском правительстве», о «террористах, вооруженных Россией» — и о «солдатах регулярной украинской армии». То же самое касается «президента Порошенко» и «автократа Путина». Не говоря уже о том, что «жертвы» в прессе всегда украинские, а «агрессоры» всегда российские (ну в крайнем случае пророссийские). Создается впечатление, что все снаряды летят из России и падают на несчастных украинцев.

Итак, выбор лексики является основополагающим, ведь именно он создает ощущение принадлежности к одному и тому же лагерю или, наоборот, порождает недоверие и враждебность. Wording, Sprachregelung, usage contrôlé des mots, тщательный отбор лексики — это первый этап в деформации медийного языка. Занимаются этим профессионалы от коммуникации, это они придумывают формулировки и клише, которые удобно повторять и которые потом прочно войдут в обиход и замелькают на первых страницах периодических изданий. Именно так все и было, когда разразился украинский кризис.

Если проанализировать язык прессы в начале конфликта и проследить за его развитием (это касается любых конфликтов вообще), то нетрудно засечь момент, когда агентства по коммуникации, ответственные за разработку риторики, формируют клише; затем их подхватывают западные СМИ, которые направляют общественное мнение в желаемое русло. В 2014-м, когда разразился украинский кризис, в распоряжение украинского правительства было послано несколько десятков американских специалистов по коммуникации, они-то и разработали антирусский «новояз».

Вплоть до референдума о самоопределении Крыма и до кровопролития в Одессе журналисты еще колебались, пробовали разные формулировки, не могли выбрать между двумя лагерями. Россию уже клеймили, референдум критиковали, но все же не решались полностью дискредитировать народное голосование. Точно так же обстояло дело с трагедией в Одессе: западная пресса подхватила пропаганду украинских националистов, но сбавила обороты, когда стало известно, что заживо сгорели сторонники России. Однако путем тщательной сортировки прилагательных неопределенность вскоре была преодолена и уступила место радикальному делению на «хороших украинцев» и «плохих русских и прорусских боевиков».

Как отмечает Алис Криг-Планк, специалист по формулировкам, «СМИ в этом вопросе принадлежит скорее роль глашатая, распространяющего новость, чем роль создателя клише и застрельщика»[347]. Так кто же застрельщик? Бюро по коммуникациям и пиар-агентства, финансируемые государством и крупными концернами:

Либеральные философы любят говорить о «рынке идей»: так и видишь граждан-потребителей, отоваривающихся на этом рынке, как в супермаркете. Однако, подобно большинству капиталистических рынков, рынок идей не знает свободной конкуренции. В действительности он тщательно изучается и формируется маркетологами, стремящимися усилить позиции «ведущих фирм», утвердить их жесткие формулировки в ущерб менее серьезным конкурентам. Под лощеным фасадом медийной конкуренции и свободы слова скрывается манипуляция, усиливающая позиции хозяев рынка.

В качестве примера «языковых средств», разработанных специалистами по коммуникации на потребу прессы, можно привести «Israel Project 2009. Global Language Dictionary». Израиль, часто представляемый мировой прессой в неприглядном виде, умеет за себя постоять. Евреи составили каталог обвинений и ответов на них для любой ситуации. Какой бы вопрос ни задал иностранный журналист — касательно Палестины, бомбардировки сектора Газа, освоения занятых арабами территории, терактов, мирных переговоров, статуса Иерусалима, стены Плача, — на все в этой книге есть готовый ответ. Там написано даже, как следует обращаться к левым в университетском кампусе и какие выводы следует делать из речей президента Обамы… В целом 25 важнейших правил для ведения политических дебатов. Там даже дается совет, как убедить западную публику: надо выразить симпатию к обоим лагерям и четко разделить палестинский народ и ХАМАС (на сегодняшний день враг номер один).

Словарь рекомендует говорить, что «ошибки совершают все, и Израиль не исключение»; что Израиль «хочет построить счастливое будущее для всех, включая палестинцев». Рекомендуется никогда не говорить, что «Израиль позволяет или не позволяет палестинцам делать то-то и то-то». В главе IV даются рекомендации, как «изолировать ХАМАС, поддерживаемый Ираном, и представить его препятствием делу мира». В главе VI объясняется, как доказать, что «в секторе Газа Израиль стремился лишь отстоять свое право защищать собственные границы».

Точно так же нельзя давать собеседнику говорить о «праве палестинцев вернуться на свои земли»; надобно его поправить и объяснить, что в «1948-м арабские страны конфисковали у евреев их собственность и вынудили их покинуть свои жилища». Касательно израильских палестинцев, изгнанных из своих домов в 1948 году, надобно объяснить, что они «имеют право жить в своем государстве вместе со своим народом. Они имеют право иметь палестинское государство. <…> Идея заключается в том, чтобы было два государства: еврейское государство для евреев и палестинское государство для палестинцев. Но переселение многих тысяч палестинцев в Израиль, в еврейское государство, совершенно недопустимо».

Для каждой ситуации, для каждого каверзного вопроса книга подсказывает, какие аргументы приводить, какие слова произносить, а какие — ни в коем случае. Это просто гениально! Тем более что в этой книге нет ни слова лжи: все факты налицо. Но она учит искусству обойти молчанием, вывернуться, выдвинуть контраргумент, умело сформулировать. Прямо-таки эталон коммуникации! Чтобы убедить, не надо лгать, надо просто правильно представить факты, выстроить аргументацию, подобрать соответствующие слова. Именно так, слово за слово, западной прессой создается лубочная картинка «доброго дяди» и, в противовес ей, страшный образ «злодея».

Так же обстоит дело и с антироссийской риторикой, формировавшейся в 2003-м вместе с арестом Ходорковского, в 2008-м вместе с грузинской войной, потом вместе с Олимпийскими играми в Сочи, с украинским кризисом. Все американские, грузинские, восточноевропейские и украинские официальные выступления были подвергнуты тщательной лингвистической обработке с тем, чтобы убедительней прозвучать в прессе, впечатлить общественное мнение и доказать праведность западной позиции в противовес российской. Пресс-коммюнике, заявления официальных органов печати, интервью официальных лиц, «независимые мнения», подписанные экспертами престижных исследовательских центров и в большом количестве публикуемые влиятельной прессой; наконец, карикатуры известных художников — все работало на кристаллизацию антирусского языка, в котором зафиксирован посыл: Путин — это новый Гитлер, жаждущий захватить территории своих слабых соседей.

Другой очень действенный метод когнитивной деформации — это тщательный отбор источников. Одним источникам отдается предпочтение, другие игнорируются, при этом материал подается якобы с исключительной объективностью. Такой способ позволяет кардинально изменить тональность текста и создать статью, негативно окрашенную по отношению к враждебной стороне или же, наоборот, позитивную по отношению к той стороне, которую надо представить в выгодном свете. Именно в этом ключе пишут о Китае: 90 % статей рассказывают исключительно о проблемах окружающей среды и нарушениях прав человека, в результате чего создается впечатление, что Китай — это клоака, в которой барахтаются полтора миллиарда бесправных китайцев, непрерывно подвергающихся всевозможным унижениям. Но обо всех этих проблемах, о коррупции, о нарушениях прав человека в западной прессе говорят только китайские диссиденты и представители НПО, коих лишь 0,01 % населения. Безусловно, они пишут правду, и их мнение заслуживает внимания. Но как понять Китай, если мы не знаем, что думают остальные 99,99 % китайцев?

Это явление принимает еще более широкий размах, когда дело касается России. Практически все эксперты, которых цитируют применительно к российским событиям — идет ли речь о трагедии в Беслане, выборах, Чечне, войне на Украине или о санкциях и их результатах, — все эти люди работают на американские (европейские) аналитические центры, либо являются главами неправительственных организаций, финансируемых американскими (европейскими) фондами, либо же связаны с украинскими властными структурами, либо являются тайными агентами НАТО, изящно маскирующимися под «Центр за европейские демократию и безопасность» (варианты: «Институт по делам свободы печати и прав человека», «Аналитический центр мира»)[349]. Все эти организации и эксперты занимают солидное положение в Москве, Брюсселе, Берлине, Париже, Лондоне, Вашингтоне, поэтому газеты по любому поводу интересуются их мнением и оценкой, игнорируя другие источники. Эти же не скупятся на репортажи, анализы и многословные комментарии.

Если же вдруг мы найдем где-нибудь ссылку на русского, то это в восьми случаях из десяти будет человек, работающий на какой-нибудь западный фонд и, соответственно, демонстрирующий абсолютно прозападный взгляд на вещи и с этих позиций критикующий политику Кремля. Так, англоязычная, выходящая в Москве «Москоу таймс» в высшей степени тщательно отбирает источники информации. И она не единственная. Даже столь серьезное периодическое издание, как «Нью-Йорк таймс», практикует такую журналистскую стратегию. Как отмечает Стивен Коэн, российская интеллигенция (независимо от национальной принадлежности), разделяющая правительственные взгляды или просто отличающаяся независимостью суждений, обвиняется западными СМИ в «распространении пропаганды» и лишается слова[350].

Если почитать какую-нибудь «достойную доверия» американскую или европейскую газету, то очень быстро становится ясно, что вся информация о войне на Украине поставляется либо украинским правительством, либо западными военными экспертами, близкими к НАТО и к Киеву. Эксперты и комментаторы, которым с готовностью дают слово, все твердят одно и то же — тогда как противоположная, российская версия, если и упоминается, то резюмируется в одной фразе где-нибудь в конце статьи с тем расчетом, что большинство читателей до нее просто не доберется.

Интервью тоже ловко подтасовываются: вопросы задаются исключительно антироссийски настроенным элементам, да и сами вопросы построены таким образом, чтобы выгородить украинскую сторону. Россиянам слово не дают почти никогда.

Добросовестные журналисты должны были бы выбирать разнообразные источники и не скрывать, кто на самом деле стоит за говорящим. Тогда все, что они говорят, приобрело бы совершенно иной смысл. Было бы, например, очень важно знать, что Виктория Нуланд, помощник госсекретаря Соединенных Штатов, поддержавшая мятеж на Майдане и назначившая премьер-министром Арсения Яценюка («Яца», как она его по-свойски называет), является супругой Роберта Кагана, одного из самых ярых антироссийских военных «ястребов» и главы неоконсерваторов[351]. Но пресса не афиширует подобного рода информацию.

В качестве примера можно процитировать статью Джона Лафланда в «Гардиан» от 8 сентября 2004 года, в которой автор стремится показать истинную сущность американского антироссийского лобби. Он отмечает, что в момент бесланских событий антироссийскую пропаганду вела таинственная организация «Американский комитет за мир в Чечне», которая через какое-то время была переименована в «Американский комитет за мир на Кавказе» (АСРС).

Представленные с этой точки зрения борцы за российскую демократию и свободу чеченского народа выглядят немного иначе и вызывают меньше доверия. Вот тут-то и открывается их истинное лицо.

Таким же стыдливым покровом вуалируется все, что касается НПО. Цивилизованное общество и неправительственные организации в наше время так превозносятся, что стало неприличным интересоваться, кто их субсидирует и как они работают. При этом нет ничего более темного и более антидемократического, чем НПО. Пресса проявляет вполне оправданный интерес к финансам политических структур, но НПО обсуждать не принято — ни цели, которые они перед собой ставят, ни источники их финансирования. И тем не менее, большая часть тех, кто борется за права человека и свободу слова, черпает ресурсы из частных и государственных источников вполне определенной направленности. Вот вам и объяснение, почему пресса проявляет такую деликатность по отношению к «друзьям» и «союзникам» и такую нетерпимость по отношению к «противникам», иначе говоря, к Венесуэле, России, Китаю и Ирану.

Это все того же порядка явления, что и обличение неправительственными организациями мнимого нарушения прав сексуальных меньшинств в Сочи — тогда как почему-то никого нимало не интересует, что происходит, к примеру, в Саудовской Аравии. Или другой пример: во время диверсионной атаки, которую вели американские «ястребы» из Брукингского института[354] в начале февраля 2015 года с целью продать Украине американское оружие, ни одна газета не поинтересовалась, какие такие «эксперты» за этим стоят, с кем они ведут дела, почему они опубликовали свой отчет в тот момент, когда, после падения донецкого аэропорта, наступление Украины на сепаратистов зашло в тупик. Не было ли это связано с публикацией несколькими днями раньше в крупных международных газетах позиционной статьи, подсказанной Джорджем Соросом и Бернаром-Анри Леви, призывающих к спасению «новой Украины» и к финансовой помощи Евросоюза новым киевским властям — ведь «проевропейские реформаторы отчаянно нуждаются в средствах для оказания сопротивления российским агрессорам»[355].

Специалист по политическому дискурсу Тён ван Дейк очень хорошо показал, какое влияние выбор тех или иных источников информации может оказать на изображение реальности. Искусство состоит в том, чтобы, не искажая фактов, лишь немного их «подправить». Сделать это можно следующими способами:

Так что не стоит удивляться, что протест матери русского солдата будет выслушан с преувеличенным вниманием и прозвучит по всем западным каналам вещания, тогда как украинские матери могут сколько угодно ругать украинских руководителей, интервью у них брать никто не собирается — ведь надо акцентировать недостатки противника и камуфлировать свои собственные. Недоброжелательных репортажей о действиях «непокорных сепаратистов» сколько угодно, а вот материалов об украинских ультраправых националистских батальонах, оснащенных по последнему слову новых технологий (правда, не оружием), — раз-два и обчелся. Если корреспондент европейской газеты отправляется в Крым, то он едет туда не ради встречи с русскоязычными жителями Крыма, которые составляют 90 % населения полуострова, а чтобы сделать репортаж о «притеснениях крымско-татарского меньшинства». И если он дефилирует вдоль демаркационной линии с одним из генералов, призванных ее охранять по заданию ОБСЕ (Организации по безопасности и сотрудничеству в Европе), то он делает это не с русским, а с украинским генералом[357].

Все вышесказанное касается и экономики, и санкций, и падения цен на нефть, и утечки капиталов, и обвала рубля, и неудачного запуска ракеты с Байконура. Слово дается только тем, кто наверняка выступит с критикой, поскольку сверхзадача — «раздуть неудачи и минимизировать успехи». Это камень в огород журналистов и периодических изданий, слывущих достойными доверия: ведь если клише могут навязываться извне, то выбор источников целиком и полностью зависит от главных редакторов.

Совершенно очевидно, что отбор источников идет по двум критериям: очернить противника и обелить своих. Самое главное — найти для интервью правильного человека и задать ему правильные вопросы. Мы уже видели, как это делалось в интервью Жозе Мануэля Баррозу.

Именно по этой причине успехи противника никогда не упоминаются в статьях. Радар западной прессы выискивает одни только промахи, пороки, изъяны российской системы.

Третий весьма распространенный метод — это искажение реальности: произвольный отбор фактов, их подтасовка, смещение точки отсчета, извращение причинно-следственных связей. Такое передергивание требует от читателя (зрителя, слушателя) досконального знания событий и их последовательности. Оно также играет на забывчивости читателя, занятого будничными делами, не способного переварить ежедневно обновляющуюся лавину информации.

Классический прием, помогающий выгородить одну сторону перед другой, — смещение даты начала конфликта. Это довольно безопасный метод, потому что датирование, как правило, вызывает споры.

Посмотрим на примере Украины. Те, кто следил за событиями, удивились бы, что ведущие антироссийские СМИ датируют украинский конфликт мартом 2014-го, т. е. днями так называемой «аннексии» Крыма. При этом выступления на Майдане вообще перестали датировать, потому что выступления в Крыму и в Донбассе произошли еще в феврале, а значит, надо признать, что новое киевское правительство пришло к власти путем силового захвата и первое, что оно сделало, — запретило преподавание русского языка в школах, хотя 45 % населения Украины говорило по-русски. Вот причина конфликта. Но если точкой отсчета считать аннексию Крыма, то за все в ответе оказывается Россия.

В такого рода искажениях важную роль играет фактор времени. В большинстве приведенных нами примеров (как, например, крушение малайзийского боинга над Украиной) первый, кто успел взять слово, имел больше шансов навязать будущий дискурс. Именно по этой причине уже через несколько часов после падения самолета украинские и американские официальные круги принялись наперебой обвинять Россию, хотя никаких доказательств еще не было. А в период кризиса нехватка информации ощущается так остро, что СМИ готовы публиковать все, что хоть мало-мальски напоминает официальные сообщения, независимо от того, что в них говорится. Те, кто сделал первые заявления, знали что делают. Главное было заявить первым и заявить громко. По этой причине предпочтение всегда отдавалось антироссийским и прозападным по духу заявлениям. Все специалисты по коммуникации знают это правило, потому что оно позволяет быстро сориентировать общественное мнение в нужную сторону. А когда «злодей» уже обозначен и общественное мнение сформировано, развернуть его в обратную сторону очень трудно[358].

Специалисты в области коммуникации понаторели не только в формулировках, но и в быстроте реакции: депеша, пришедшая вперед других, будет многажды цитироваться органами печати, новые же, пусть менее жесткие формулировки, мало что смогут изменить.

Именно по этой причине заявления о предполагаемом вторжении России в Донбасс повторяются с частотой раз в неделю. Пока сепаратисты просыпались и реагировали, антирусская версия пустила корни. Так же и с крушением самолета над Украиной: запущенная умелой рукой версия событий быстро прижилась, и донбасские повстанцы уже ничего не смогли изменить, хотя факты по-прежнему весьма противоречивы. Что касается событий на Майдане, то результаты расследования, проведенного Канадой[359], относительно того, откуда велась стрельба, недвусмысленно переводят стрелки на ультраправые украинские вооруженные группировки, но эта информация была отвергнута средствами массовой информации, потому что поступила слишком поздно и никто не хотел ворошить факты, «о которых все уже давно забыли».

Историческая связь событий тоже иногда становится предметом споров. Ведь можно вспомнить, что с XVIII века Крым принадлежал России — а это то же время, когда Корсика была присоединена к Франции. А Бельгия стала бельгийской и вовсе полвека спустя. Но про это не хотят вспоминать, когда говорят об «аннексии» Крыма Россией в 2014 году. «Оставим историю в покое», — говорят «западники», но они сами же и напоминают, что Крым стал украинским только потому, что в 1991-м подписал с Россией договор. Почему именно события 1991 года стали точкой отсчета в этом месте планеты?

Другой пример подтасовки: исключение Косово из цепи событий. Сепаратистские настроения косоваров, повлекшие за собой кровавые расправы в 90-е годы прошлого века, были представлены западными СМИ как «освободительная» борьба косоваров против притесняющих их сербов, поэтому утверждение независимости Косово не нуждалось в демократическом голосовании Сербии. Эти факты теперь уже никого не интересуют, про них стараются не вспоминать, когда требуют, чтобы Крым был возвращен Украине, исходя из принципа неприкосновенности границ.

Вот вам еще один пример: повышенное внимание к военной ситуации на Украине, обвинения пророссийских сил в неправомочных действиях и «бесчинствах» — и параллельно с этим странное молчание относительно поездки Обамы на похороны короля Саудовской Аравии в январе 2015 года. И в самом деле, как-то неловко объяснять общественному мнению, с чего это вдруг президент США поспешил в Эр-Рияд оплакивать «дорогого друга», который в январе того же года отрубил — публично, на площади! — головы семерым приговоренным (что в три раза больше, чем количество казненных Исламским государством в тот же период). На эти события пресса отреагировала гробовым молчанием — зато, когда отрубили головы двум японским журналистам, обсуждала тему в передовицах целых две недели. А уж какой переполох поднялся, когда в том же месяце в Москве арестовали участниц группы «Пусси Райт»!

Вывод: просьба не путать «дорогого друга», запрещающего женщинам водить машину, объявляющего смертную казнь за гомосексуализм и публично отсекающего головы приговоренным, — с хитрым и изворотливым врагом, защищающим гражданское население Донецка от бомбардировок украинской армии.

В регулярно повторяющихся российско-украинских конфликтах из-за газовых поставок под прицелом всегда оказывается Россия, которая «шантажирует» бедную Украину, перекрывая ей «газовый краник». Одно лишь китайское информационное агентство «Синьхуа» открыто обвинило Украину в энергетическом шантаже — все остальные валят вину на Кремль.

То, что украинские олигархи и страны, враждебные России, воруют транзитный газ из газопровода, не желая платить по счету, это для Запада лишь полуправда, в которую пресса предпочитает не вникать. Точно так же и в деле Ходорковского западная пресса видит лишь стремление коррумпированного правительства завладеть нефтяным бизнесом, а вовсе не желание уберечь природные ресурсы страны от продажи за бесценок американцам (которые, как всем известно, всегда делятся своим богатством с бедняками).

Во время кровавых событий в Беслане западная пресса оказалась зажатой в угол. Если в 1999-м в разрушении московских жилых домов она обвиняла Кремль и, вслед за Анной Политковской, выступала в защиту «непокорных чеченцев, жестоко подавляемых российской армией», то теперь эти самые чеченцы взяли в заложники тысячу детей и начали их убивать. В первые двое суток многие органы печати, пусть и нехотя, но все же поддерживали российские силы правопорядка. Однако по прошествии двух дней все газеты обернулись против России, обвиняя российские власти в жестокости, дезинформации и замалчивании фактов[361].

Другая форма воздействия на читателя состоит в использовании по отношению к врагу дискредитирующих характеристик. В качестве примера процитирую датского исследователя Петера Ульфа Моллера, выделившего восемь таких характеристик-стереотипов: 1) русские сильны и выносливы; 2) они умственно отсталы и невежественны; 3) они суеверны и поверхностно религиозны; 4) они грубы и дурно воспитаны; 5) они покорны и согласны жить в рабстве; 6) они вороваты и лживы; 7) они нечистоплотны и дурно пахнут; 8) у всех русских склонность к алкоголизму[362]. И в самом деле, редко случается, чтобы какая-нибудь из этих черт не бывает приписана русскому. А как же иначе вплести в дискурс тезис о «варваре, стоящем у ворот Европы»?

Еще один пример подтасовки фактов: пресса все время повторяет, что войну с Грузией в августе 2008-го развязала Россия, тогда как расследование показало, что войну начала Грузия, и честные СМИ это признали[363]. Смысл повторов в том, чтобы внушить читателю, будто Россия заведомо и всегда выступает в роли агрессора, что такую же точно политику она ведет на Украине и будет вести во всех других войнах, настоящих и будущих. Таким образом России приписывают еще одно отрицательное свойство: она агрессор.

Эта стратегия западных СМИ особенно заметна в том, как они представляют события на Украине. Они не устают повторять, что «Россия захватила Украину», хотя здравого смысла тут ни на грош. Получается, что Россия захватила Украину в прошлом месяце, захватила в нынешнем… Но если она ее уже захватила, зачем захватывать вновь? Или все, что было опубликовано в прошлом месяце — чистая ложь? Это не помешало западной прессе сорок раз на протяжении года помянуть «вторжение» российских танков и войск на Украину. Вывод: по меньшей мере в тридцати девяти случаях из сорока это была ложь…[364]

Зачем надо все время повторять утверждение, которое, по сути, опровергает предыдущее? Это значит, что смысл не в нем. Согласно западным представлениям, необходимо искажать факты и заявлять о несуществующем российском вторжении[365], дабы оправдать в глазах общественного мнения абсолютно беззаконную войну. И в самом деле, поскольку украинский кризис является результатом путча и предательства (несоблюдение договора от 21 февраля между европейскими министрами и бывшим президентом Януковичем относительно проведения законных выборов через год), украинское правительство так и не решило своих внутренних проблем, обострившихся после поспешных и противозаконных выборов.

Кроме того, поскольку западные демократические законы нуждаются в поддержке общественного мнения, западные государства, прежде чем вступить в войну, должны непременно доказать, что не преследуют в ней корыстных целей. Война оправдана в двух случаях: если речь идет о самозащите и если она ведется за правое дело (мир, демократию, освобождение народов). Иначе говоря, западная война нуждается в благословении со стороны гуманитарных сил.

Прежде монархи, наместники Бога на земле, должны были доказывать, что, развязывая войну, исполняют Божью волю, и звали епископов благословить армию. Сегодня благословение на ведение войны должны дать гуманитарные деятели; они же являются гарантом того, что вмешательство в дела других стран — вынужденная мера, священный долг во имя победы на земле мира и демократии. Традиционное елеопомазание перед боем сменилось елеопомазанием словесным, светским, осуществляемым властителями дум. А заверения империалистов XIX века, что они несут на другие континенты цивилизацию, сменились велеречивыми рассуждениями о правах человека.

С этой точки зрения то и дело повторяемая фраза, что «русские захватили Украину», имеет одну единственную цель: убедить, что агрессором является именно Россия и что легитимное, но слабое украинское правительство остро нуждается в помощи Запада. А иначе как объяснить такое невиданное искажение фактов? Если следовать этой логике становится понятно, зачем передовицы повторяли друг за другом, что Россия развязала войну в Осетии. Главное — не нарушать логическую цепь. Когда украинское правительство назначило министром члена команды бывшего грузинского президента Саакашвили, ориентированного на Запад, тут тоже все было понятно[366].

А вот еще пример использования дискредитирующих формулировок применительно к любой стороне российской действительности. Так, если речь идет о системе образования, то «в ней работает отбор по национальному признаку»; если об иммиграции — то она «жестко регламентирована»; если о религии — то она «враждебна к неправославным»; если о коррупции — то она «не перестает расти»; если о положении гомосексуалистов — то оно «ужасающее»; а если о правовой системе — то она «коррумпирована и плохо работает».

Что касается лжи, то у нее своя диалектика. Лгут все политики и все руководители без исключения. Это имеет даже свое название: «государственные соображения» или «государственные интересы», и большинство граждан с этим в принципе согласно. Другая сторона вопроса — понять, кто лжет больше. Путина регулярно обвиняют в том, что он лжет, нарушает данное слово (можно подумать, главы других государств его держат!). Игра между политиками заключается в тыканье друг в друга пальцем: «Я не лгу, это он лжет!». На этой игре замешана демократия, и выигрывает тот, кто всех перехитрил. Но какая из западных газет решится уличить президента Обаму во лжи, хотя еще в начале своего первого президентского мандата он пообещал закрыть пресловутую тюрьму в Гуантанамо? Меж тем подходит к концу его второй мандат, а тюрьму так и не закрыли. А может, потребовать, чтобы он вернул Нобелевскую премию мира, коль скоро он мучил и убивал людей своими беспилотными самолетами и тем нарушал права человека?

Великое искусство придворного журналиста — потому что существуют придворные журналисты, как существовали когда-то придворные поэты — состоит в том, чтобы выстроить дискурс в соответствии с общепринятой точкой зрения, ловко жонглируя различными искажениями реальности, упоминая или замалчивая те или иные факты, употребляя соответствующие случаю слова; главная задача — вписаться в стереотип, в заданный шаблон, да так, чтобы швы и стыки были незаметны! Подобные деформации чрезвычайно опасны для журналистики и являются одной из причин (наряду с популярностью Интернета), по которой многие читатели не любят читать крупные газеты.

Составление текстового сообщения информагентства или подпись к видеоряду в новостях — это вовсе не холодный и не нейтральный вид деятельности. Напротив, выбор лексических средств, интонации, создание образа, метафор, употребление объединяющего «мы» могут породить ощущение близости, общности, человеческого тепла. Но можно также противопоставить «мы» — и «они». «Они» — это другие, все остальные, кто не входит в круг счастливых избранников.

В своем анализе статьи о событиях в Беслане, опубликованной Джорджем Меллоуном в «Уолл-стрит джорнал»[367], Фелиситас Макгилкрист показывает, как автор, вроде бы выступающий против терроризма, умело разграничивает «мы» (американцы) и «они» (русские). В отрывках, приведенных ниже, видно, как через построение фраз Меллоун дискредитирует российского президента — при том, что формально он выражает сочувствие жертвам теракта[368]:

Этот текстовый анализ показывает, как журналист или автор редакционной статьи, зажатый между молотом и наковальней (в данном случае между необходимостью осудить бесчеловечный теракт и сверхзадачей дискредитировать Россию), прекрасно может справиться с проблемой путем ловкой иерархизации злодеев. Главными злодеями выведены террористы, на втором месте идет Россия, поскольку нельзя позволить американскому читателю проникнуться состраданием к истязаемым российским детям.

К концу статьи у читателя почти не остается сомнений, что жертва и палач друг друга стоят и что всего этого не случилось бы, если бы г-н Путин не обижал чеченских исламистов.

Второй (подсознательный) вывод, который делает читатель статьи, это что «лучше нас никого нет», как говорят швейцарцы; между зверствами террористов и жестокостью русских нет большой разницы, зато «мы лучше всех и нам хорошо жить в нашем цивилизованном мире».

Статьи такого толка появляются довольно часто — всякий раз, как в России случается теракт или катастрофа.

Угол зрения и интенсивность критики могут, разумеется, варьироваться в зависимости от обстоятельств и геополитических нужд момента. Андрей Цыганков очень хорошо показал, как изменилась позиция Соединенных Штатов между 2001-м (нью-йоркский теракт 11 сентября, после которого Россия предложила США свою помощь в борьбе с терроризмом) и 2003 годом (когда Россия выступила против вторжения США в Ирак)[370].

Чтобы убедить, одних слов мало. Если все время повторять одно и то же — об экспансионизме России, о деспотизме российского режима, — то становится скучно. Разработать риторику, выстроить дискурс — безусловно, важно, но и это еще не все. Чтобы вас услышали, и услышали далеко, нужно придумать сюжет, заинтриговать, рассказать историю. Нужно создать миф, который пустит корни в коллективном сознании.

Создание рассказа для дискредитации России — вещь в высшей степени сложная. Как подчеркивают специалисты, это должен быть не просто рассказ, а метарассказ: рассказы в рассказе, истории в истории, они должны продолжать начатую линию, прятаться друг в друге, как русские матрешки… Одно событие вызывает в памяти другое, вплетается в целую цепь событий; одно мнение отсылает к другому, к предыдущим эпохам, к другим культурам, к далеким континентам. Но все эти истории должны быть непременно связаны с тем, что происходило на Западе, в Европе и Соединенных Штатах.

Такая разветвленная сеть историй превращается в сагу, в «гиперфикцию», порождает новую мифологию, главным мифом которой становится кровожадный русский медведь, готовый вырваться из своих дремучих лесов, ввалиться в цивилизованный мир и наброситься на бедную Красную Шапочку. Ведь не может быть сказки без чудовища, без людоеда, без злодея и без невинной жертвы — но мы всякий раз надеемся, что злодей в конце концов погибнет и зло будет наказано. Так что злодей (в данном случае Путин) — непременный атрибут мифа.

Антропологи считают, что назначение мифа — «подменить собой реальность, заглушить страхи, объяснить страшное и непонятное»[386]. В буквальном смысле метарассказ — это «рассказ о реальности, смысл которого в узаконивании прошлого и будущего». Это гипердискурс, «легитимирующий официальную политику и призванный построить общность через единение и коллективную самоидентификацию». Этот «объединяющий дискурс должен вписать новые страницы в систему верований и обозначить общие для всех ориентиры. Речь идет в некотором роде о построении „монументальной“ истории, ежесекундно превращающей настоящее и будущее в прошлое с целью продлить политическую общность (которая на самом деле отжила свой век). Таким образом, метарассказ делает нас соучастниками мифа и ритуалов, через которые политика создает легенды, традиции и символику, необходимые для освобождения граждан от ответственности»[387].

Итак, метарассказ включает в себя множество разных мифов, стремящихся изменить представление о настоящем. Его функция главным образом политическая. Но чтобы изменить настоящее, надо также изменить прошлое, и это объясняет, почему антирусские риторика и дискурс не пренебрегают историей. Их задача — минимизировать роль России в истории Европы, подчинить новую версию истории нуждам настоящего момента: согласно новой версии, Европа всегда была единой и группировалась в рамках сегодняшнего атлантического блока, объединяя Варшаву, Берлин, Брюссель, Париж, Лондон и Вашингтон.

Так же, как во времена Карла Великого и первых романо-германских императоров, поддерживаемых папой, необходимо стереть Москву (а в те времена — Византию) из европейского коллективного сознания. Это дань настоящему и будущему единству Запада. Именно так рассуждают современные идеологи, создающие миф об историческом единстве евро-атлантического блока и противопоставляющие ему миф о страшном русском медведе.

Вот и становится понятно, почему любые шаги, предпринимаемые Россией, интерпретируются как потенциальная угроза Западу. Любое, даже самое ничтожное событие мгновенно находит свое место в антироссийской системе ценностей. Любые слова Путина, случайная пуля сепаратистов, малейшие колебания рубля, неудачный запуск ракеты, встреча греческого премьера с российским послом, нахмуренные брови российского представителя на заседании Совета Безопасности, какой-нибудь безобидный твит симпатизирующего Западу диссидента — все немедленно подвергается самому пристальному анализу, переформатируется, раздувается и мифологизируется, дабы занять определенное место в широкой панораме ужасов, которым Россия намерена подвергнуть евро-атлантический союз, со своей стороны имеющий одну-единственную цель: «обеспечить своим народам мир, демократию и благоденствие».

Понятно, почему Запад старательно камуфлирует свои действия (например, как тихо НАТО подкралось к самым границам России) — ведь можно ненароком разбудить свирепого медведя. Достаточно малейшего недоразумения, какой-нибудь мелочи — и произойдет страшное.

Если бы НАТО проявило агрессию до того, как это сделала России, то система мифов рухнула бы. Иначе говоря, если бы Россия не «захватила» (в сотый раз) Украину, то как пришлось бы объяснять, почему Запад поддерживает Порошенко — ведь Порошенко бомбит Донецк и расстреливает мирных граждан. (То же самое было в кровавые моменты осады Сараево в 1992–1996 годах.) Поэтому СМИ и научно-исследовательские институты, занимающиеся проблемами Евросоюза или озабоченные утверждением американского превосходства, черпают информацию из одних и тех же источников, берут интервью у одних и тех же людей, цитируют одних и тех же экспертов и повторяют один и тот же рефрен: Путин злодей, Россия хочет нас захватить.

Понятно, почему с тех самых пор, как Карл Великий вознамерился построить в Европе романо-германскую империю, и вплоть до настоящего момента все предшественники Путина — к примеру, Иван Грозный, Петр Великий, Николай Первый, Сталин — изображались в самых мрачных тонах, как деспоты и самодуры, жаждущие крови и жертв. Если генеалогию добрых царей принято вести от Бога, то злые все поголовно — исчадия ада. Важна преемственность. Это как во «Властелине колец»: злодей Саурон не может быть одной расы с благородными эльфами, а добрые и простодушные хоббиты ни при каких обстоятельствах не могли бы породить орка. Если перепутать роли, то система мифов рухнет.

А теперь посмотрим, как строятся антирусская метаистория и составляющие ее мифы. Первый миф — о грозном властителе. Мы уже видели, что Запад помнит длинный перечень русских царей, «жестоких деспотов, одержимых идеей восстановления российской империи и захвата чужих земель». В наше время эта роль принадлежит Путину. Подавляющее большинство книг и статей на эту тему без устали описывают ужасы и зверства, которые российские властители совершали против человечества.

Метод «дьяволизации»[388] противника известен испокон веков. Еще в доисторические времена у дикарей был обычай потешаться над вождем враждебного племени и перед боем символически съедать его сердце. И хотя сейчас за окном третье тысячелетие и эпоха высоких технологий, которыми так кичится Запад, здесь по-прежнему прибегают к этому древнему способу.

Вспомним историю Саддама Хусейна. Сначала Запад превозносил его до небес: это когда тот объявил войну Ирану и аятолле Хомейни, который, в свою очередь, в начале 1980-х был главным врагом Соединенных Штатов. Потом Саддам Хусейн сам превратился во врага — когда в 1991-м вознамерился вернуть себе Кувейт (эмират, богатый запасами нефти, бывшая английская колония, основанная на территории, отвоеванной у Ирака в 1914 году). Кончилось тем, что в 2004-м Хусейн проиграл войну, которую вели против него американские спецслужбы под тем предлогом, что Ирак якобы владеет оружием массового поражения, а затем и вовсе был повешен.

История Саддама Хусейна напоминает историю сербского президента Слободана Милошевича, которого в годы войны в Югославии (1992–1999) тоже обвиняли во всех мыслимых и немыслимых грехах. НАТО бомбардировало Югославию, не получив на это санкции ООН, а значит, нарушая международное право. Эти нарушения были, тем не менее, одобрены всеми западными странами, которые оказались гораздо более щепетильными, когда речь зашла о самоопределении Крыма. Как и в случае с Ираком, военное вторжение в Югославию началось с голословных обвинений. Вспомним, к примеру, историю с фотографией боснийца Фикрета Алича, снятого в июле 1992-го голым по пояс за колючей проволокой; эту фотографию сенсационная английская пресса опубликовала под заголовком «Берген-Бельзен 1992», как будто этот мужчина являлся пленником концлагеря[389]. История повторилась зимой 1999-го, когда несколько газет опубликовали фотографию, изображавшую якобы албанских мирных граждан, зверски убитых сербами в деревне Рачак в Косово[390].

По отношению к Путину применяется та же самая методика. Однако, благодаря своему исключительному хладнокровию, российский президент до сих пор ни разу не поддался на провокации и неизменно сохранял спокойствие, а также соблюдал международные нормы взаимоотношений между странами. Что касается экономических санкций США и Европы по отношению к России, то они абсолютно противозаконны.

Чтобы понять, как Запад создает «злодеев», у нас достаточно зайти в любую заштатную книжную лавку: вы найдете несметное количество антипутинской печатной продукции. В феврале 2015 года я обнаружил на прилавке провинциального книжного магазина, на полке самых горячих новинок, по меньшей мере пять книг, посвященных Путину, — одна кошмарнее другой[391].

Авторские права не позволяют нам воспроизвести обложки журналов, посвященных Путину за последние пятнадцать лет. Но достаточно набрать в Интернете по-английски или по-французски «Putin covers» или «Poutine couvertures», чтобы найти сотни обложек весьма удручающего вида. Книжный мир просто кишит антипутинскими публикациями. Даже Джек-потрошитель и самые страшные монстры истории не могли бы похвастаться таким количеством биографий, тем более столь яро-обличительных. «Кошмарный Путин» — самой частое словосочетание, встречающееся на обложках[392].

Рискуя надоесть читателю, процитируем все же названия некоторых книг, наиболее враждебных по отношению к Путину, чтобы дать представление о том, что они собой представляют. Ограничимся книгами на французском и английском. Тем не менее, во всех европейских странах содержание, названия, коллажи на обложках приблизительно одни и те же. Исключение составляют южные страны: Испания, Италия, Греция и Кипр.

Вот эти названия: «Россия по-путински», «Путин: тайная жизнь», «Путин и Евразия», «Загадочное вознесение Путина», «Чины КГБ и крушение „Курска“», «Владимир Бонапарт Путин», «Пленник Путина», «Русские шпионы от Сталина до Путина», «Владимир Путин и путинизм», «Господин Путин, позвольте?», «КГБ у власти», «Система Путина», «Путин: шах и мат», «От Распутина к Путину», «Теневые люди», «Путин, человек без лица», «Призрак Сталина», «Лабиринт Путина. Теневая сторона российского президента», «Антисемитизм в России от Екатерины Второй до Путина», «Путин, крестный отец всея Руси», «Россия от Сталина до Путина», «Путин и Кавказ», «Бескрайняя империя»[393].

Что же пишут в этих книгах? Да приблизительно одно и то же. Процитируем рецензию газеты «Монд» на книгу Мари Мандрас «Изнанка российской власти»:

В реальности же происходит обратный процесс: Путин «планомерно разваливает государственные и общественные структуры». «Мы наблюдаем совершенно очевидный отказ от идеалов свободы, демократии и свободной конкуренции», — пишет Мари Мандрас[394].

По образованию и роду деятельности Путин — шпион, и методы у него шпионские. Его система правления коррумпирована сверху донизу, а либеральные структуры демократического общества и промежуточные властные структуры, столь высоко ценимые Токвилем, Путин либо фальсифицирует, либо уничтожает.

К этому потоку антипутинской литературы следует добавить бесчисленные теле- и радиопередачи и интервью, предъявляющие российскому лидеру все те же обвинения. Пресса — главным образом глянцевые журналы — подкрепляет книжную лавину многочисленными фотографиями, изображающими российского президента в самых неприглядных ракурсах[395].

Обложки с портретом Путина, похоже, соперничают: кто подберет эпитет похлеще, кто придумает фотомонтаж позадиристей. Заголовки, фотографии, обвинения настолько беспардонны, что производят обратный эффект: чем более они агрессивны, тем большей симпатией проникаешься к их жертве.

Возьмем самые серьезные и уважаемые журналы. Со всех обложек российский президент смотрит с угрожающим видом: «человек, который никогда не улыбается», монстр, злодей, второй Гитлер (пририсованы усики). «Шпигель» призывает: «Остановить Путина сейчас!» «Ньюсуик» набирает жирным шрифтом заголовок «Империя», а под ним: «Пария. Бункер, в котором прячется враг № 1 западного мира». А поляки так и вовсе изобразили Путина с безумно блуждающим взором и в смирительной рубашке. «Тайм» предупреждает: «Вторая холодная война. Запад проигрывает в опасной путинской игре», «Как остановить новую холодную войну?». «Экономист» выдает целую серию статей: «Паутина лжи», «Путин как серьезная проблема», «Россия возрождается: как должен реагировать Запад?»; и наконец, 14 февраля 2015 года: «Война, объявленная Путиным Западу». Перечень далеко не исчерпан; «Нью стейтсмэн»: «Воцарение путинского террора»; «Маниуик»: «Путин проиграл»; польская «История»: «Владимир Грозный»; «Дейли мейл»: «Принц Чарльз: Путин ведет себя а-ля Гитлер»; «Курье интернасьональ»: «Путинский реванш», «Путин и Чавес; демократы в кавычках», «Back in the USSR» (название песни «Битлз»), «Император Путин»; «Нувель обсерватёр»; «Что Путин прячет под маской?», «На что решится Путин?»; «Букс»: «Россия: государство-мафия»; «Эдвокэт»: «Персона года» (на обложке Путин в облике Гитлера); «Экспресс»: «Путин не Гитлер, но…»

Список бесконечен и очень однообразен. Особенно любопытны многочисленные примеры «повторения пройденного». Австрийский журнал «Ньюс» опубликовал редакционную статью под заголовком «Владимир Путин — враг человечества» и сопроводил ее фотомонтажом, где Путин представлен в виде Дракулы с окровавленными зубами. Надо заметить, что именно так английские карикатуристы представляли в 1850 году Николая I. Кстати, автор книги «Дракула», английский писатель Брэм Стокер в своем знаменитом персонаже вывел образ именно русского царя[396]. Вот и на карикатурах той эпохи русский царь либо летит над Европой, расправив вампирские крылья и размахивая косой, либо играет на фортепьяно, опять же расправив крылья, чтобы отпраздновать смерть европейца. Его, как теперь Путина (а в начале холодной войны — Сталина), представляли правящим бал вампиров и готовящимся выпить кровь из невинной Европы.

Анализ всех антипутинских книг и статей (их хватит на целую библиотеку) занял бы слишком много места. Так или иначе, они все повторяют одно и то же: Путин — лжец, «кагэбэшник», узурпатор, клептократ, автократ, сексуальный маньяк, хитрец, расчетливый ловкач и шантажист, диктатор, насильник (народов), угнетатель, захватчик, сталинист, фашист, реакционер, консерватор, новый Муссолини (слова Бжезинского), новый Гитлер (слова принца Чарльза, Хиллари Клинтон, президентов Польши и прибалтийских стран); ему не терпится возродить российскую империю и СССР. «Он предлагает Западу подписать Контракт социальной лжи»[397]. «У Путина холодный, остекленевший взгляд»[398]. «У него восковое, лишенное выражения лицо и патологическая страсть к накачиванию мышц и ботексу». Путин одержим «исконной тягой всех русских самодержцев к бесконечному расширению границ империи»[399]. И даже если обвинения подчас противоречат друг другу, то это для обвинителей не имеет никакого значения: лишь бы стрелы попали в цель.

Похоже, что большинство антипутинских авторов — последователи маркиза де Сада, с таким вожделением они пишут о «монстре» и его предполагаемых пороках. Они мучительно ищут ответ на вопрос, что же происходит «в голове российского президента»: по меньшей мере с десяток франкоязычных периодических изданий пытаются завлечь читателя подобным заголовком. Это «Пуэн», «Фигаро», «ТелеОбс», «Экспресс», сайт Atlantico, канадская «Пресс», информационный сайт Mediapart, сайты actu.orange.fr, iTELE, газеты «Репюблик де Пирене», «Эко», радио «Тропик FM» и даже «Филозофи магазин». А в начале 2015 года все СМИ дружно восторгались книгой Мишеля Ельчанинова «В голове Владимира Путина»[400].

Несмотря на бесчисленное количество книг и статей, психология Путина остается загадкой, но это нисколько не смущает авторов, наперебой ставящих диагнозы и выдвигающих гипотезы одна смелее другой. В марте 2014 года, например, Ангела Меркель обронила замечание, которое подхватила и раздула «Нью-Йорк таймс», породив новый шквал догадок: канцлер Германии намекнула, что Путин иррационален, потому что заявил Обаме, что «живет в другом мире»[401]. В результате в свет вышел целый сонм статей о психическом состоянии российского президента.

В феврале 2015 года новая серия статей сообщила западным читателям, что Путин страдает синдромом Аспергера, иначе говоря, одной из форм аутизма.

Идея об умственном расстройстве Путина добавилась ко всем предыдущим обвинениям в его адрес. Комментарии излишни. Ограничимся тем, что отметим: доклад Пентагона был опубликован в 2008 году, после чего его перепечатала «Америка сегодня» / «Юэсэй тудэй», а вслед за ней и вся западная пресса. Отметим также, что, когда он замелькал на страницах периодических изданий, американские правые силы одновременно развернули кампанию в оправдание военной помощи США Украине.

Небезынтересно, что все книги за исключением одной[403] обходят вниманием тексты и заявления самого Путина. В них нет и намека на психологический или политический подход. Выводы делаются на основе случайно оброненных фраз (причем все время одних и тех же, как, например, что надо «мочить террористов в сортире»), Путину приписывают клановость, повадки бывшего шпиона, симпатию к евразийским идеям философа-националиста Александра Дугина (которого представляют едва ли не фашистом). Но в конечном счете никто так и не понял, что же представляет собой Путин и что он на самом деле думает. А массмедиа продолжают задавать все один и тот же ставший риторическим вопрос: чего же все-таки хочет Путин?

Чтобы это понять, достаточно почитать книги и запись публичных выступлений Путина. Там все в высшей степени прозрачно. Речь на конференции по безопасности в Мюнхене в 2007 году очень четко формулирует, чего же Путин хочет для России, как он представляет себе безопасность своей страны, как ему видится будущее мира и как он хотел бы строить отношения с Западом.

Публичное выступление Путина в дискуссионном клубе «Валдай» осенью 2014 года представляет собой блестящий анализ международного положения. Оно было переведено на все языки. Его можно разделять, можно отвергать — но оно, бесспорно, является рациональным и логическим обоснованием позиции большого суверенного государства. Кроме того, в этом выступлении нет ни малейших выпадов против Европы или США — разве некоторые иронические замечания, совершенно безобидные по сравнению с яростными нападками на Россию со стороны Обамы[404]. И в этих доступных всем источниках Путин вовсе не выглядит загадочным и зловещим монстром, каким его хочет представить антироссийская пропаганда.

Цель этой многолетней антипутинской кампании, начатой еще в 1999-м, когда Путин только пришел к власти, и продолжающейся с короткими передышками (в 2001–2003 и в 2009 годах) вплоть до сегодняшнего момента, вполне очевидна: дискредитировать Россию и ее президента, опорочить его в глазах мировой общественности и взвалить на него ответственность за все плохое, что происходит в мире. Надо, чтобы он был в ответе за все, что случилось на Украине, ибо только таким образом можно подготовить и оправдать затяжную европейскую войну наподобие югославской и афганской. Приравнивая Путина к Гитлеру, ставя его на одну доску со Слободаном Милошевичем, Саддамом Хусейном и бен Ладеном, инициаторы этой кампании развязывают себе руки.

Отвечать на все эти нелепости предоставим признанному эксперту, американскому политологу, неоднократно нами цитированному, Джону Миршаймеру:

Что касается утверждения, будто Путин — современное олицетворение Гитлера и будто он жаждет завладеть всей Европой, то этот тезис «не выдерживает никакого серьезного анализа. Если бы Путин намеревался расширить границы великорусского государства, то это проявилось бы задолго до 22 февраля 2014 года».

Анализируя вьетнамский, афганский, иракский и чеченский опыт, «Путин наверняка понял, что пытаться подчинить себе Украину — все равно, что пытаться проглотить ежа. Он ведет в этом регионе не наступательные, а оборонительные действия»[405].

Это было краткое опровержение мифа о злодее. Но нам важно не столько опровергнуть мифы, сколько понять их роль в антироссийском дискурсе, где они служат фоном, на котором предстает главный герой: свирепый медведь. Представление лидера в виде чудовища и злодея — необходимый этап демонизации всей страны. Как смешать с грязью страну — Россию, Иран, Ирак, Венесуэлу, Кубу, Сирию, — если не поиздеваться сперва над ее лидером? Ведь «империя зла» просто не может иметь приятного, харизматичного президента.

Таким образом, сражение должно быть выиграно прежде всего на знаковом уровне, и только потом на политическом и, при известных условиях, на военном. С Сербией, Ираком и Сирией этот номер прошел на ура. Россию проглотить труднее. Первый этап — демонизация президента — меж тем прошел успешно. Все что теперь нужно, это поддерживать созданный образ, дабы общественное мнение не перестало верить в миф. Теперь, когда этот этап преодолен и западное (а заодно и местное) общественное мнение ни в грош не ставит легитимную власть[406], начинается второй этап, на котором к делу подключаются все структуры soft power (неправительственные организации, аналитические центры, полчища интеллектуалов и СМИ). Если не подготовить почву, невозможно будет развязать оранжевую революцию, и миллиарды долларов, вложенные в поддержку местных НПО, не помогут расшатать власть[407].

В одной своей замечательной статье Поль Сандерс, историк и профессор Школы менеджмента в Реймсе, показал, как формируются такие метаистории в рамках университета. Его работа называется «Под воздействием взгляда Запада: как метаистория воздействует на наше восприятие России и почему настало время качественных изменений»[408].

До сих пор мы говорили главным образом о медийном дискурсе, оставив в стороне дискурс академический. Тем не менее, университеты, историки и политологи играют ключевую роль в создании антирусской мифологии: они пользуются в обществе большим уважением, потому что именно в их руках находится такая важная отрасль, как информация и знания; более того, многие их них вносят весомый личный вклад в развитие исторической науки. В этом случае именно они являются авторами метаисторий, которые затем в виде авторских статей перекочевывают в прессу.

Вот как Сандерс анализирует их вклад в формирование антироссийского университетского дискурса в США в последние тридцать лет.

Прежде всего, он выделяет три типа дискурсивных стратегий. Первая стратегия заключается в том, чтобы во всем винить Путина: это он виноват в том, что между Западом и Россией испортились отношения; российский президент настраивает Россию против Запада, а внутри страны ведет антидемократическую политику — в результате Запад вынужден противостоять России. Суть этой стратегии в том, чтобы найти виновного. Подобный аргумент часто приводят в свое самооправдание насильники: «Я не виноват, она сама так себя вела».

Вторая дискурсивная стратегия состоит в том, чтобы причину русофобии искать в постоянно углубляющейся пропасти между Россией и Западом: с тех пор как Путин пришел к власти, Россия сильно деградировала в плане демократии и экономической свободы. Впрочем, эту теорию легко опровергнуть, если исследовать опрос общественного мнения, осуществленный серьезным исследовательским центром «Левада» и университетскими социологами, о чем мы писали в предыдущей главе.

Третий тип дискурсивной стратегии опирается на стереотипы, такие как «новая холодная война» или «антизападные настроения» правящей верхушки и националистических кругов. Составляющие элементы дискурса черпаются в социальной и политической жизни российского общества. Так, один из любимых приемов — бесконечно пересказывать и преувеличивать критические замечания российской интеллигенции и политиков по отношению к Западу; вывод — Россию следует опасаться. В общем, разобраться в этих хитросплетениях непросто. Некоторые исследователи даже утверждают, что русофобия Запада — чистой воды фикция, выдуманная российскими властями для того, чтобы упрочить свои позиции и авторитарные методы правления…[409]

Но это все равно, что о Соединенных Штатах судить по движению Ти-Пати и по сенатору Джону Маккейну, о Франции — по Национальному фронту, об Англии — по Партии независимости, об Италии — по Лиге Севера, а потом обвинять правительства этих стран в потворстве вышеозначенным националистическим и экстремистским партиям и движениям. Обвинять с единственной целью — возложить на них ответственность за все беды и предстать белым и чистым в глазах общественного мнения. Это очень мудреная тактика, она не может применяться долго.

Именно с этих трех позиций после развала Советского Союза Запад исследует то, что происходит в России. Через этот фильтр прошли чеченская война, теракты в Буденновске и в Москве, захваты заложников в «Норд Осте» и в Беслане, спор вокруг Бронзового солдата в Таллине, грузинская война 2008 года. В каждом отдельном случае, будь то трагические события или комический эпизод, из вороха фактов Запад выуживает только те, что работают на официальную концепцию: Россия — это страшный дикий медведь, в лапы которому лучше не попадаться, и ведет этого медведя на поводке коварный тиран, который в придачу не вполне в своем уме.

С 70-х годов прошлого века эта западная псевдоистория строится вокруг двух концептов, сформировавшихся в США в годы холодной войны благодаря soft power: свободы и демократии. Западные «либералы» или «демократы», в лагерь которых записались русские диссиденты, выступают, таким образом, против российских «националистов», против «сторонников восстановления империи», против «неореакционеров-сталинистов», близких к Кремлю и поддерживающих Путина, который, со своей стороны, вознамерился положить конец демократии, свободе слова неправительственных организаций, а заодно и независимости соседних малых народов.

С момента развала СССР этот миф неоднократно изучался и анализировался; одни аспекты привлекали повышенное внимание, другие подвергались сомнению — например, преемственность между властью Ельцина и властью Путина. Члены ельцинского клана утверждают, что преемственности нет, и характеризуют Ельцина как симпатизировавшего Западу демократа.

В первые годы нового тысячелетия сформировалось две диаметрально противоположные теории: одна поддерживала идею «провалившейся демократизации», другая — «демократической эволюции». Первая, по словам Сандерса, доминировала, соединяясь с постулатом о «новой холодной войне». Вторая, более снисходительная к России, предполагала постепенное восстановление пошатнувшейся было демократии, но довольно быстро потерпела поражение. Отказ продать «Юкос» техасским нефтедилерам в 2003 году, споры с Украиной из-за газа в 2006-м, затем грузинская война 2008 года — все эти события укрепили позиции защитников теории «провалившейся демократизации» и способствовали тому, что антироссийский дискурс прочно утвердился в массмедиа, университетах, исследовательских центрах и министерских кабинетах США и Европы.

Почему же критериями суждения о том, что происходит в России, стали понятия свободы и демократии? К тем объяснениям, которые мы привели в предыдущих главах, Сандерс добавляет «стремление Европы позиционировать Россию как „другого“, как „чужака“, приравнивая ее к „Востоку“». Что касается понятия «Восток», то Эдвард Сейд показал, что оно было сформировано Западом для утверждения собственного превосходства над мусульманской культурой.

В этом плане, как пишет Мартин Малиа, «изменения суждений Запада относительно России, особенно в XIX веке, связаны не столько с событиями и процессами, происходившими в России, сколько с внутренними изменениями самого западного общества. Россия служила ему точкой отсчета для интеллектуального развития и одновременно „двойником-антиподом“»[410].

Дэвид Фоглесонг изучил российско-американские отношения, начав с 1914 года, и сделал вывод, что такая позиция США во многом объясняется «мессианским циклом» Америки и неудержимым стремлением вмешиваться во внутренние дела русских, с тем чтобы учить их демократии, то бишь «власти народа»[411]. Когда же этот крестовый поход закончился крахом и торжеством большевистской революции, американские «мессии» вернулись домой и принялись развивать тезис о «культурной несовместимости России с западными демократическими идеалами». Эта идея, как мы видели, постоянно подпитывала американскую русофобию в годы холодной войны. Это также объясняет, почему русофобская книга французского маркиза Астольфа де Кюстина «Россия в 1839 году» выдержала в США столько переизданий.

Провал американского демократического мессианизма отразился на мировоззрении Европы, которая воспринимает Россию как «неуравновешенную» геополитическую единицу, не способную к плавному поступательному развитию. Для нее Россия находится в перманентном состоянии европеизации и ведет себя как «варвар у ворот цивилизованного мира». В более счастливые времена Европа относилась к России как к рассеянному и нерадивому ученику, не способному одолеть премудрости экономической свободы и демократического плюрализма. Как бы Россия ни старалась, она может лишь копировать Запад («имитировать», как говорили в XVIII веке), но в этой области ей никогда не достичь совершенства.

Этот подход для русских не более лестен, чем предыдущие, и своими корнями он уходит глубоко в историю. Стало традицией представлять историю России как сплошную череду деспотических режимов, начиная с Петра Великого — и до Сталина, а потом с 2000 года до настоящего времени, когда у власти оказался Путин. Мы уже видели, как Эрнст Нольте и Франсуа Фюре пытались доказать, что немецкий фашизм и сталинский коммунизм — две стороны одной медали[412].

В Соединенных Штатах антироссийское направление исторической науки представлено двумя школами, которые в чем-то пересекаются, в чем-то расходятся, но, в конечном счете, предлагают одну и ту же версию. Первая школа защищает концепцию, предложенную историком Ричардом Пайпсом: это теория «патримониальности», «вотчинности» (читай патриархальности) российского устройства. История России рассматривается как история тирании; экономическая и политическая власть сосредоточены в руках одного человека, безраздельно властвующего над безответной массой рабов, и не важно кто они, крепостные или красные пролетарии. При коммунизме, как и при царизме, человек ничего не значит, частная собственность практически отсутствует, на все имеет право только властитель. По мнению Пайпса, 1917 год не был разрывом с прошлым, он создал «новое рабство» и означал возврат к древним российским традициям.

В статье, опубликованной в 1996 году в журнале «Комментри»[413], Пайпс проводит мысль, что советский коммунизм является порождением исключительно русским (хотя коммунистов хватало и в Европе, и в Соединенных Штатах), что он порожден тысячелетней российской историей, или «российской политической культурой», если прибегнуть к глубоко укоренившемуся штампу[414]. От Петра до Ленина, от Сталина до Путина ничего не изменилось и никогда не изменится: все то же «вотчинное» устройство, все то же самодержавие; и посткоммунистическая, демократическая Россия на самом деле ничем не отличается от страны красногвардейцев, партийных чисток или, если заглянуть дальше в глубину веков, от Екатерининских времен.

Эта теория имела на Западе бурный успех, медийная и политическая элиты приняли ее безоговорочно, как-то позабыв о том, что в 1991-м Россия добровольно ретировалась из Восточной Европы, а затем позволила мирным путем появиться на карте пятнадцати новым независимым государствам.

Другая школа исходит из постулата path dependency, буквально — «зависимости траектории» или «несвободы выбора», которая мешает России сойти с проторенной колеи и скинуть груз тормозящего ее прошлого. Приняв православие и византийский царско-патриархальный уклад, а вслед за тем пережив нашествие монголов и впитав их влияние, Россия пошла по другому пути, чем Европа, по азиатскому пути, с которого теперь сойти она не в силах.

Российские политические лидеры не обязательно являются автократами-самодержцами, властвующими над скопищем рабов, они вполне вписываются в схему «господин — вассалы», разбирая с высоты своего положения ссоры между враждующими кланами (партиями, группировками), как это было в обычае у монголов. (Так и Сталин сталкивал между собой своих врагов внутри партии большевиков.) Россия, таким образом, идет по пути «архаизирующей модернизации», что в корне отличается от западного пути[415].

На этом фоне в академических кругах, склонных к русофобии, ведутся жаркие споры относительно роли революции 1917 года. Существует ли преемственность между царской охранкой и советской ЧК? Является ли победа большевиков случайностью и результатом Первой мировой войны, во время которой Ленин ловко воспользовался всеобщим недовольством (народным и солдатским)? Или же, напротив, революция является продуктом долгого развития, связанного с разложением монархии и зарождением новых социальных сил?

Падение железного занавеса также вызывает споры: покончила ли Россия в 1991-м со своим советским прошлым или дальнейшая история является его продолжением? Доводы и аргументы сталкиваются и переплетаются. Путин предстает то в роли Гитлера, то в роли Сталина, то он рассматривается как наследник Ельцина, то как его антипод. Но все эти противоречия не столь важны, потому что главное — это что в системе образов и риторике западного общества Путин исправно играет отведенную ему роль злодея.

Еще один предмет споров — роль Первой мировой войны в истории. Кто принес в мир варварские способы уничтожения, Россия или все же Европа? Ведь именно Европа затеяла войну, впервые рассчитанную на тотальное физическое сокрушение противника. И именно эта война привела к формированию новой элиты с новым моральным кодексом. Этот новый моральный кодекс и новый тип оружия предполагают массовую бойню, одновременно позволяя наступающей стороне сохранять свои человеческие ресурсы. Новый тип ведения боевых действий оказал сильное влияние как на победителей, так и на побежденных.[416]

Некоторые англосаксонские историки считают, что именно война 1914–1918 годов повлекла за собой чудовищные изменения менталитета, породившие нацистскую Германию с ее ориентацией на уничтожение «низших» рас. Она в большей степени, нежели коммунистические идеи, виновата в изобретении новых способов уничтожения нежелательных элементов: в сталинских чистках, лагерях и других перегибах. Прежний солдатский моральный кодекс требовал, чтобы к побежденному, равно как и к гражданскому населению относились милосердно. Новый моральный кодекс родился в траншеях под Верденом, а вовсе не в послереволюционной России. Но эту теорию на Западе не любят, потому что она переворачивает все остальные представления с ног на голову…

Историки и экономисты также много спорят относительно российских экономических потрясений 1990 года. Надо ли было подвергать Россию шоковой терапии, чтобы освободить ее от тисков плановой экономики и обязательной социалистической коллективной собственности? Или следовало действовать мягче, сохраняя позитивные аспекты социалистического строя? Этот вопрос разделяет неолибералов, сторонников сильных методов — и «градуалистов», сторонников постепенных реформ. Американский экономист Джозеф Стиглиц даже получил Нобелевскую премию по экономике «за анализ рынков с несимметричной информацией». Этот ученый критикует «рыночных большевиков», которые развалили российскую экономику в 1992–1993 годах, в результате чего производство в стране рухнуло на 40 %. Другие исследователи считают, что причина развала российской экономики кроется в недостатках системы законодательства (например, в отсутствии закона, гарантирующего неприкосновенность частной собственности).

Также у западных ученых вызывает споры роль Путина в российской истории. Кто он, преемник ли «вотчинного» уклада и царского режима или же наследник сталинизма и коллективизма? Или, может, он ультралиберал, расчищающий дорогу олигархам и самому бесцеремонному капитализму? А может, адепт «восточного деспотизма»? Или разумный реформатор, делающий ставку на внутреннее развитие русского общества по его собственным законам и не обращающий внимания на критику со стороны Запада? Или он и впрямь сторонник территориальной экспансии? Но как тогда объяснить, что с момента своего избрания на пост президента он ни разу не претендовал ни на какие чужие территории и даже вывел войска из районов, временно занятых во время войны с Грузией?[417]Объективно, во всех этих версиях есть доля правды. Какой из них отдать предпочтение, зависит от степени враждебности по отношению к Путину или желания во всем разобраться. Так что, в конечном счете, важен подход — дружелюбный или враждебный.

На первый взгляд, антироссийский дискурс представляется весьма противоречивым. Но это несущественно, потому что, как пишет французский философ Мишель Фуко, по каким-то таинственным причинам про одни мифы периодически забывают, а другие превозносят, как будто они больше соответствуют реальности. Эти «привилегированные» мифы узакониваются академическими кругами и входят в политический обиход, как отмечает Сандерс.

Именно это происходит сейчас с антироссийским дискурсом. Версии, которые на данный момент признаны непреложными истинами, взяты на вооружение властями, стали инструментом давления и могут даже влиять на реальность: например, провоцировать революции и перевороты.

«Rossia delenda est», «Россия должна быть уничтожена» — так в духе известной фразы Катона[418] повторяет американский истеблишмент и натовские круги. Но Россию можно только согнуть, сломить ее нельзя. Ее не сломили ни монголы, ни Наполеон, ни Гитлер. И Запад, сколько бы он ни прибегал к понятиям исторической или культурной необходимости, ее не сломит, потому что совершенно упускает из виду географические особенности этой страны. Любые разногласия с Россией принимают геополитический характер. Как сочетаются свободная экономика и капитализм с полярной ночью, вечной мерзлотой и температурой, которая местами в течение трех месяцев не поднимается выше -50 °C?

Эти тяжелые географические и климатические условия имеют еще одно последствие: здесь важна роль государства. На Западе все наоборот: с началом эры неолиберализма под знаком Рейгана и Тэтчер все только и мечтают, чтобы уменьшить вес государства: государство — враг номер один. В России государство также почти всегда было и продолжает оставаться врагом номер один. Но случалось, оно оказывалось другом, причем единственным и незаменимым. Кто, как не государство, построило дороги, транссибирскую магистраль, атомные ледоколы? В таком климате и при таких расстояниях, да еще учитывая низкую плотность населения, никакие капиталовложения не принесут дохода. Капиталистические предприятия обанкротились бы, не успев получить и копейки прибыли, если бы не опирались на поддержку государства. Так что либерализм неизбежно сталкивается в России с необходимостью сильного государства, с Путиным или без него. Именно поэтому русские с привычным недоверием относятся к государству, но с не меньшим недоверием они воспринимают и иностранцев, которые утверждают, что хотят все изменить. В России, как и в Китае, отсутствие государства означает хаос, анархию, голод, гражданскую войну, вражеское нашествие. Государство — пусть несовершенное, пусть воровское и жестокое — все же лучше, чем отсутствие государства вообще, потому что это означало бы конец России. Для либерального западного общества отсутствие государства — мечта. Для России — страшный сон.

Кроме того, все западные теории спотыкаются о российские «загадки» и «черные ящики»: например, здесь совершенно иное, чем на Западе, понимание свободы. Такое же понимание свободы типично для Китая и для большинства бывших колоний. Если для Запада это понятие подразумевает свободу предпринимательства и право голоса, то для вышеперечисленных стран — это прежде всего независимость и самостоятельность.

Для русского, китайца, индийца быть свободным означает, что никакая внешняя сила не будет ему диктовать нормы поведения, указывать, как жить. Они не любят, когда над ними насмехаются, тем более, если это исходит от других государств. Запад, пытающийся военными и экономическими средствами подчинить себе весь мир, навязать всем свои идеалы и культурные ценности и считающий, что имеет на это исключительные права, никак не может понять, почему незападные народы сопротивляются этому.

Кроме того, в России другое отношение к собственности. В стране, растянувшейся на одиннадцать часовых поясов, кадастровое деление не имеет такого значения, как в Лондоне, Женеве или Нью-Йорке. А суровые условия жизни заставляют в большей степени надеяться на своего соседа, чем на правовые отношения. Понятие круговая порука является ключевым для понимания России, но западные эксперты никогда о нем не вспоминают[419]. Круговая порука подразумевает совместную ответственность двух сторон: того, кто помогает, и того, кому помогают. Это понятие связано с функционированием общины, старинной формы общежития на Руси, и опирается на неформальные межличностные отношения, взаимопомощь и материальную поддержку. Такой тип отношений абсолютно чужд западному человеку, живущему в индивидуалистическом обществе, где все социальные отношения строго регламентированы.

Круговая порука как форма социальной защиты гарантирует членам общества безопасность. Если осознать это, можно по-новому взглянуть на такие понятия, как бюрократия и коррупция, столь критикуемые Западом.

Из всего вышесказанного следует, что Россия не является ни Европой, ни Азией и не укладывается ни в какую категорию западной философии или политики. Запад видит в этом вызов и реагирует на него крайне болезненно. При этом Запад не понимает, что не Россия бросает ему вызов, а он России. Запад не сознает, что категории, на которые он привык опираться, непригодны в данном случае и на его однобокое понимание свободы и демократии можно взглянуть иначе.

Пытаясь навязать России свои взгляды, Запад затеял войну, которая длится уже тысячу лет и не закончится, пока он не откажется от идеи властвовать над миром. Миф о свирепом медведе тоже вряд ли умрет, даже если украинский кризис закончится хеппи-эндом. Потому что ни США, ни Евросоюз не намерены отступаться от своих целей.

Их поддерживает, во-первых, уверенность, что они учителя, а Россия — ученик, а во-вторых, активный протест стран Восточной Европы против России. Чешский писатель Милан Кундера первым употребил выражение «похищенный Запад», когда писал о странах Восточной Европы при советском режиме[420]. Эстафету подхватили Вацлав Гавел и польская интеллигенция. Когда упал «железный занавес», поколение, впитавшее с молоком матери ненависть к коммунизму, пришло к власти и встало в оппозицию по отношению к России. Их можно понять: слишком часто советская дружба подкреплялась введением танков; к тому же, когда советский режим рухнул, нужно было искать свой собственный путь[421].

После 1991 года отмежевание стран Центральной Европы от России и крушение понятия «братские страны» помогло им вместе со свободой обрести новую идентичность и быстро вступить в Евросоюз и НАТО. Поиски идентичности, однако, проходили трудно: большинство этих наций не были ни латинянами, ни германцами, как западные европейцы, — это были славяне, но славяне западные, католики и протестанты, не чувствовавшие сопричастности православию. Ощущение промежуточности, половинчатости, неуверенности в своей принадлежности к тому или иному лагерю заставило их примкнуть к лагерю сильных, иначе говоря, к Западу. А чтобы ускорить процесс интеграции в европейский и американский мир, они охотно ссылались на опасность, якобы исходящую от России.

Это в очередной раз противопоставило «цивилизованному» Западу непонятную и еще более далекую Россию, воздвигнув между ними стену враждебности. Берлинская стена, делившая Европу на западную и восточную, неожиданно переместилась на 2000 км к востоку, изолировав Россию и оставив ее в тесной компании с Белоруссией и Украиной — до тех пор, пока последняя не стала в 2004-м, а потом в 2014-м жертвой борьбы за власть. С усилением в Восточной Европе и на Украине национализма отчуждение и неприязнь переросли в неприкрытую ненависть и агрессию. Это вылилось в Эстонии в историю с переносом статуи Бронзового солдата, а на Украине — в донбасское движение сопротивления в ответ на госпереворот в Киеве в феврале 2014 года.

Для Милана Кундеры и Вацлава Гавела Россия — воплощение зла. По их мнению, это она разрушила вековую культуру Миттель-Европы[422] — тогда как на самом деле первым захватил Центральную Европу Гитлер; он установил там диктатуру и уничтожил древние традиции империи Габсбургов. Однако ненависть молодых среднеевропейских и прибалтийских государств к России нужна также для того, чтобы подчеркнуть их принадлежность к Европе и, соответственно, оправдать их членство в Евросоюзе и в НАТО. Россия же давно перестала вмешиваться в их внутренние дела и выступает разве что против притеснения русскоязычных меньшинств там, где они оказываются в положении апатридов, лишенных политических прав.

Отчаянные поиски идентичности странами Центральной Европы даже в книгах таких талантливых писателей, как Милан Кундера и Вацлав Гавел, вписываются в гигантское полотно антирусского дискурса, фабрикуемого Западом. Этот дискурс развивается по двум направлениям: по вертикали (традиционный патриархальный, вотчинный уклад) и по горизонтали (несамостоятельность, невозможность выбора собственного пути развития). К этой основной метаканве приплетаются различные временные мифы и истории, антирусские настроения Центральной Европы, антипутинская риторика, критика автократии. С течением времени основной дискурс слегка меняется, в зависимости от того, каких взглядов придерживается очередной российский правитель — прозападных или национально-патриотических.

Вся эта мифологическая и дискурсивная какофония создает впечатление не просто горячего, но и содержательного спора, поэтому она столь ценится средствами массовой информации. На деле же никакой разницы между мифами нет, и сводятся они к одному: Россией правит президент, «крепко держащийся за власть» и преследующий исключительно «свои собственные цели» в ущерб интересам народа, а Россия — это страна, желающая нам зла.

Вот содержание и суть антирусского мифа. Все остальное не имеет значения.