Наверно, не один из читателей «Гувернантки» (в польском оригинале роман называется «Эстер» — примеч. пер.) задаст себе вопрос: кто же она, эта таинственная Эстер? И недоуменно задумается. В созданном Хвином, казалось бы, «перегруженном» деталями мире, где столько места занимает описание интерьеров, платьев, мелочей, фруктов, так немного сказано о персонажах. Портрет Эстер да и не только ее — скорее эскиз, набросанный несколькими штрихами. Какое-то движение: изгиб шеи, вытянутая рука, приподнятые уголки губ. Связь с вещами, которые нетленны: черепаховый гребень, кольцо, перчатка. Эстер — принадлежность описываемого мира, одновременно реальная и нереальная: беглых штрихов недостаточно, чтобы полностью включить ее существование в систему этого мира. Поразительно, с какой тщательностью рассказчик старается воссоздать давно ушедший мир, с какой нежной любовью его описывает. Параллельно — постоянные попытки разгадать тайну, приближающиеся к правде домыслы и частичные открытия. Бок о бок то, что минуло, и то, что чуть дольше задержалось во времени; тело и вещи; жизнь и смерть.

К Стефану Хвину прилип ярлык любителя детали — это, хотя и верно, однако, пожелай мы таким определением ограничиться, упрощает образ его творчества. Ведь рядом с элегическими описаниями предметов едва ли не более важное место занимают развивающиеся по законам музыкального жанра размышления, касающиеся, хочется сказать, мироощущения, основных проблем бытия. Рефлексии, опирающиеся на детали, вырастающие из них, с ними переплетающиеся; возвращающиеся, будто эхо, с удивительной регулярностью, с частотой, установленной на уровне композиции.

В конструкции прозы Хвина довольно отчетливо просматривается некое правило. Регулярно появляющиеся мотивы сплетаются в главную тему: в романе «Ханеман» это тайна смерти, рассуждения о которой сопровождаются отступлениями, касающимися разных ступеней экзистенциального опыта, в «Гувернантке» — «бегство от жизни» и «возвращение к жизни». Здесь тема развивается по нескольким линиям, завязывающимся в композиционно-смысловые узлы: история Эстер Зиммель; накладывающаяся на эту историю, но несущая свой отдельный смысл ницшеанская линия («радостная весть» о человеке в мире, в котором «умер Бог»); российская линия (напряжение и эсхатологическая тревога). Если добавить, что в своей прозе Хвин охотно позволяет звучать другим голосам (взять, к примеру, парафразы произведений Ницше; в главе «Рассказ о студенте» слышен Достоевский; в повествование вставлены цитаты из Пруса и Свентоховского — не знаю, подлинные или стилизованные апокрифы, да это и не важно: важна сама «открытость» по отношению к чужим текстам), то станет ясно: это многоголосая, палимпсестная, изобилующая разными смыслами проза. Что делать с таким богатством?

Нелегко в сравнительно небольшом предисловии описать созданный Хвином многомерный мир. «Гувернантка» заслуживает обширного исследования, долгого кропотливого анализа, я же сейчас хочу предложить иной подход к чтению романа — не систематический, а, скорее, сводящийся к регистрации впечатлений; впрочем, попытаюсь избежать искушения перескакивать с цветка на цветок. Во избежание недоразумений признаюсь: мне нравится читать Хвина, я рад, что в польской прозе обнаружилась (узнаваемая!) специфическая тональность: деликатное прикосновение к несуществующему, меланхолические описания предметов и людей, странные вопросы, казалось бы, далекие от всех этих чашек, платьев, буфетов.

В особенности эти трудные вопросы! Они не желают укладываться в рамки восприятия, сформированного массовой культурой! Писатель с маниакальной (прошу меня простить за это слово) настойчивостью подталкивает читателя к вопросам, которые обычно предпочитают оставлять назавтра, на послезавтра. В конце концов, мы не смогли бы жить, если б каждый день решали загадки жизни и смерти, если бы постоянно размышляли об иллюзорности бытия, о прочности вещей и непрочности наших тел, сокрушаемых временем с упорством, достойным лучшего применения. Но согласимся, что в мире, где не задаются трудными вопросами, жить не очень-то интересно. Мне хочется подчеркнуть — не новую, впрочем, — мысль, что порой стоит посмотреть по сторонам с позиции кошки в пустой квартире, с позиции предметов, чей срок службы неожиданно удлинился, — всех этих хрупких чашечек, умудряющихся неведомо как переживать войны. В мире Хвина тема «жизни» и «смерти», нестабильности и, по сути, случайности существования людей и вещей ведет «под землю», к глубинным поискам истины. Какой истины?

Отнюдь не однозначной, больше того — нагруженной противоречивыми смыслами, хотя где-то на дне проясняющейся, обещающей в определенных экзистенциальных ситуациях обнажиться до конца. Отсюда мотив самоубийства в «Ханемане», мотив ухода в небытие в «Гувернантке». И все-таки, что же это за истина, может спросить нетерпеливый читатель. Нетерпеливого следует отослать к программам MTV. Я не стану отвечать прямо, поскольку считаю, что прямой ответ подобен удару палкой, когда требуется осторожно забить тоненький гвоздик.

Итак, я возвращаюсь к загадочной Эстер Зиммель. Она внезапно появляется в богатой квартире дома 44 по Новогродской улице, нарушая покой ее обитателей, определяя их дальнейший образ жизни, — но как? Для начала можно сказать, что она помогает осознать, сколь тонка граница между жизнью и смертью. Как же так: красивая, элегантная, образованная, прибывшая из цивилизованного мира — и вдруг убегает от жизни? Почему? Кто в этом «виноват»? Бог (как наивно полагает юный Анджей), Ницше (несущий «радостную весть», которая отравляет желание жить), а может, дьявол (в чем убежден Васильев)? Или, может быть, медицина, не способная победить болезнь? Ответы возможны разные, но ни одному из них не дано стать окончательным. Ясно лишь, что в связи с таинственной болезнью панны Зиммель благополучный мещанский дом утрачивает свою онтологическую стабильность. В конечном счете красивое постельное белье, попорченное горячечным потом, летит в печку. Непонятная болезнь панны Эстер лишает покоя и Александра, чье будущее мостостроителя казалось в высшей степени надежным. Никто и ничто не останется таким, как прежде. Почему?

Можно было бы сказать, что Эстер и попадающие с ней в резонанс персонажи — Ян, Мюллер или советник Мелерс — каждый на свой лад открывают жестокую правду: в мире природы мы отнюдь не занимаем особого положения. Однако вопрос, сколь бы ни разнились ответы на него, один: как жить в мире, в котором «Бог мертв», а природа, заняв освободившееся место, ведет коварную, хотя доступную для понимания игру. Такую игру, которая заставляет рассказчика увидеть в коллекции минералов советника Мелерса потухшие глаза панны Эстер. Амбивалентность «живого» и «мертвого», оспаривающая как божественный порядок, так и систематику Линнея. Когда каждая вещь, каждое существование может в любой момент стать чем-то другим. «Я подумал, что эти едва заметные перемены в затронутом болезнью теле, помутневшие зрачки, потерявшие блеск волосы… все эти едва заметные перемены как будто уже сейчас — при жизни — возвещают о постепенном, но неизбежном превращении тела в песок, в глину, в первичную, несформировавшуюся материю, которая не знает, чем хочет стать, да и станет ли чем-нибудь?»

Куда же бросаться в поисках объяснений, если религия свергнута с трона, который занимала почти два тысячелетия? Есть ли «что-то» за пределами натуралистического опыта? Да. Есть еще, условно говоря, ницшеанский мир. Рядом с «темными» идеями — идеи «светлые». Но нечего и пытаться обнаружить у Хвина ницшеанство в качестве альтернативы. Здесь мысль, если и углубляется в отдаленные области познания, далеко не всегда возвращается с верой в истины, вытекающие из «радостной вести».

Так в чем же, все-таки, причина болезни Эстер? Как я уже говорил, в романе лейтмотивом повторяются рассуждения, связанные с вопросом: «Но в какую минуту наше восприятие жизни дает трещину и то, что прежде радовало, перестает приносить радость?» В поле этого вопроса вписываются судьбы и других персонажей — Марии Вестеры и эрцгерцога Рудольфа, жалкого Мюллера, именующего себя Майерлингом, а также Яна, ксендза Олендского и Александра, от лица которого ведется повествование. Впрочем, не все они во внезапно открывшейся пустоте выберут вариант Эстер или — гораздо более радикальный — вариант любовников из Майерлинга.

Включая такие вопросы в рассказ о тайне жизни и смерти, Хвин фактически не только описывает мир на рубеже веков, но и затрагивает важные проблемы нашего времени. В романе много нарочитой неопределенности и несоответствий реальности (в том, что касается, например, времени действия, возраста героини и т. п.). Кроме того, налицо современная романная методология. В одном месте сталкиваются Достоевский, Ницше, Прус, Свентоховский! Да и Чехова мы услышим, и православных теологов. Думаю, этот прием позволяет избежать соблазна «наивного» чтения, как, скажем, мог бы читаться роман девятнадцатого века, создающий меланхолически-элегический образ несуществующего мира (что не означает, будто хвиновский палимпсест лишен таких черт; напротив, они есть, но используются для создания фона происходящих в сфере духа событий, придавая им конкретность, а вовсе не философскую абстрактность).

Тот мир, подобно нашему, пронизывают цвета «светлый» и «темный». И разные их оттенки. Светлые глаза Эстер Зиммель, затягивающиеся темной пеленой, чтобы впоследствии обрести иной блеск. «Радостная весть» от философа из Базеля — и тьма его безумия. «Светлая комната на Новогродской» тоже посереет. Потускнеет и сверкающий купол костела св. Варвары. Жизнь и смерть — нечеткая граница между ними. Минуты без иллюзий, когда обнажается правда, и иллюзии, без которых невозможно жить.

Я расскажу вам про Эстер, говорит Хвин, а уж вы извлеките из этого рассказа какую хотите пользу. Задумайтесь о тайне панны Эстер, о конце того времени. Поразмыслите об идеях несчастного философа из Базеля. О мире солидных мещанских домов. О бренных телах, рождающих странные помыслы и идеи. Да мало ли о чем еще…

Хвин расскажет нам про Эстер, но и про кого-то очень близкого. Расскажет о своем заветном желании писать, как писал его герой: «будто кончиками пальцев касался ее шеи, чтобы убедиться, что она дышит, ему всегда хотелось превратить слова в ее прикосновение, в мягкость кожи, в пушистость волос на затылке, хотелось окружить ее вещами, которые никогда не исчезают или исчезают медленнее, чем что-либо иное…»

Какой же он был, тот мир…

Поезд отправлялся только вечером, и он, глядя на дома перед вокзалом, подумал, а не пойти ли на Новогродскую, к тому дому, о котором ему столько рассказывала бабушка Целинская. На огромных стендах, расставленных перед Дворцом культуры, знаменитая немецкая манекенщица рекламировала новый французский автомобиль. За стеклом витрины, мимо которой он прошел, польский президент в синем костюме беззвучно вещал с экрана телевизора, обращаясь к фото ковбоя с прилипшей к губе сигаретой «Мальборо». На здании вокзала висели флаги «Солидарности».

Когда он остановился возле почты напротив желтого дома с железными балконами, моросил дождь. Он еще никогда здесь не был, но внезапно эхо минувших времен принесло давние слова и картины. Блеск красного дерева, латуни, хрустальных ваз, шелест платьев из переливающегося шелка. Старая Варшава, Варшава, из которой Целинские после Восстания[2] уехали в город над холодным заливом, где потом он родился… Купеческое собрание, лавка колониальных товаров на Кошиковой, Саксонский сад, «у Херсе», приказчики, швейцары, флигель, комнаты с фасада. Сколько раз он слышал в детстве эти слова! Когда летом, возвращаясь с пляжа в оливскую[3] квартиру, запыхавшийся, счастливый, он бегом поднимался по лестнице, чтобы поделиться со всеми радостью погожего дня, на уме у него были Журавль[4], Собор, Мотлава, Ратуша, он знал каждую полустершуюся надпись на Лабазном острове и на развалинах улицы Брайтгассе, это был его мир: кирпично-красный, с черными готическими контурами, с фахверковыми стенами, увитыми беспокойным плющом, — а в тех словах, с такой нежностью произносимых бабушкой, угадывалось непонятное, потаенное, робкое волнение души, хотевшей, вопреки всему, хотя бы на минуточку, вернуться туда, в ту давнишнюю Варшаву, которая, хоть и безвозвратно исчезла, все еще продолжала источать живой свет, — вернуться в ту минувшую прекрасную жизнь, чьим символом была таинственная «Новогродская улица», где дедушка — как рассказывала бабушка Целинская — по приезде из Одессы купил семикомнатную квартиру в доме номер 44, так как поставки зерна для армии принесли кучу денег и можно было себе позволить все что угодно. Эти слова, прилетавшие из комнаты, из кухни, из сада, услышанные на прогулках, неизменно произносившиеся с такой теплотой, быстро улетучивались из памяти, да и кто бы стал забивать ими голову, когда на дне зрачков Журавль, Собор, Парк, костел цистерцианцев, пляж между Оливой и Сопотом, — однако сейчас, когда, стоя напротив большого дома с номером 44 над подъездом, он смотрел на желтый фасад с железными балконами, слова эти, так легко забывавшиеся, начали оживать, обрастая картинками давних улиц, которые он знал только по названиям, витрин, освещенных газовыми фонарями, пролеток с поднятым верхом, железнодорожных мостов над черной рекой и огромного каменного пространства площади между театром и церковью…

Со стороны Маршалковской доносился шум города. Подъезд дома номер 44 был заперт — он заколебался, не вернуться ли на вокзал, — но тяжелая дверь вдруг приоткрылась, из нее вышли двое — мужчина и женщина — и принялись крепить к фасаду вывеску новой типографии. Пройдя мимо них, он вошел в сводчатый коридор, а оттуда — в глубокий колодец двора и остановился, задрав голову. Тишина; верить не хотелось, что в двух шагах отсюда — перекресток Аллей и Маршалковской. На водосточной трубе ворковали мокрые голуби. К нему подошла женщина: «Вы кого-то ищете?» Он вежливо поклонился: «Нет, не ищу, просто здесь, в этом доме, жили мои родственники». Женщина посмотрела на него — то ли с улыбкой, то ли с сочувствием: «Может быть, хотите посмотреть, как выглядят квартиры? Столько домов сгорело во время Восстания, а тут все, как прежде».

Как прежде?

Потом: высокий вестибюль, мраморная лестница на второй этаж, дубовая дверь с молочными стеклами, тяжелая дверная ручка, яркий свет. В квартире, куда они вошли, была юридическая консультация. Там как раз заканчивали работу. Женщина вернулась к своим занятиям, а он, предоставленный самому себе, чувствуя нарастающее волнение, медленно прошел в глубь коридора. Все, за исключением мебели — новехонькой, трубчато-кожано-никелевой: столы с компьютерами под календарем фирмы «Сони», вертящиеся кресла, — осталось с прежних времен. Пол с мозаикой из дуба и красного дерева. Зеленая кафельная печь. Вокруг люстр венки из гипсовых листочков. Лепные украшения на потолке. Латунные дверные ручки с цветочным орнаментом. Окна с правой стороны выходили на Новогродскую. Над крышами домов напротив виднелся зеленый купол отстроенного после войны костела св. Варвары. Слева — глубокий двор, где он минуту назад стоял.

Значит, та фотография, подумал он, та фотография с тисненой надписью «Фото Атлас — Хожая, 17», которую бабушка Целинская как-то вечером вынула из жестяной коробки от кофе «Эдушо» и положила на покрытый вязаной скатеркой стол… значит, эта маленькая комната справа по коридору, откуда сейчас виден зеленый купол св. Варвары и темное здание почты на противоположной стороне Новогродской, могла быть комнатой той женщины с коричневатой фотографии, женщины, чьи непривычно звучащие имя и фамилия были написаны зелеными чернилами на обороте рядом со словом «Wien» и стершейся датой «Oktober 189…»? Но ведь тогда почты на Новогродской еще не было и название улицы писалось русскими буквами!

А потом он подумал об Александре. В тот вечер бабушка Целинская достала из жестяной коробки от кофе «Эдушо» и положила на покрытый вязаной скатеркой стол, рядом с фотографией женщины с высокой короной волос и перламутровой камеей в вырезе платья, еще одну, темную фотографию с аккуратно обрезанными волнистыми краями: в воде старого пруда в Лазенках[5] отражается солнце, ранняя осень, Александр стоит рядом с дедушкой Чеславом и Анджеем, держа в руке букет сухих каштановых листьев, — юный, веселый…

Какой же это год? 1889? 1900?

В тот день?..

В тот день я вернулся на Новогродскую около пяти. На столе записка. Только одно слово: «Приехала!» Анджей? Его почерк? Ну да, она ведь должна была приехать в пятницу или в субботу, венским поездом в три десять, и могла появиться здесь примерно в половине четвертого — столько времени нужно, чтобы доехать до нас с вокзала!

Сердце забилось быстрее. Она уже наверху? В коридоре на втором этаже ярко горел оконный витраж — светло-синие и карминные цветы. Из-за стекла с Маршалковской доносилось тарахтенье экипажей. Я постучал — ничего, тишина. Кончиками пальцев толкнул белую дверь. Она легко подалась.

Комната была пуста. Полузакрытые жалюзи. Теплые солнечные полоски на спинках стульев. В зеленой нише застеленная вышитым камчатным покрывалом кровать из гнутого дерева, купленная еще у Цельмера на Хожей, утопала в мягкой тени, немного напоминая лодку, ждущую кого-то в тумане. Слышно было, как внизу размеренно тикают часы. Ветер взъерошил листву за окном, жалюзи потемнели, и все в комнате погасло, погрузившись в желтоватый полумрак. Не выпуская дверной ручки, я обвел взглядом стол, стулья, буфет красного дерева. Спустя минуту просеянный планками жалюзи свет снова плавными зигзагами проплыл по ковру, солнечные зайчики, скользнув по спинкам стульев, добрались до зеркала, зеленая ниша осветилась…

Кто-то лежал на кровати, неподвижный темный силуэт…

Я с облегчением вздохнул: то было всего лишь платье, длинное платье из темного крепдешина, небрежно брошенное поперек кровати, черный подол касался пола, левый рукав с узкой манжетой, странно изогнувшись, казалось, тянулся куда-то за подушку. Темная оборка расширялась у горла, как чашечка цветка — раскрытая и пустая. Я подошел ближе, машинально протянул руку, чтобы расправить рукав, но едва коснулся поблескивающей черно-зеленой ткани… внизу хлопнула, распахнувшись, дверь? Мать с Анджеем возвращаются от Дроздовских? Янка с пани Мауэр пришли с базара на Польной? Я быстро прошел в свою комнату. Мамин голос: «Александр! Александр! Ты уже дома?» Откуда-то из-под пола слышен был стук тарелок, плеск воды, звяканье серебра.

Обрывки пролетевших перед глазами воспоминаний. Гейдельберг, холодные залы на вокзале во Франкфурте, потом белая аудитория, в которой профессор Гиммельсфельд читал вступительную лекцию, отец, выходящий из вагона на станции Венской железной дороги, крыша собора св. Стефана, слова Штейнвурцеля: «Послушай, голубчик, отсутствие денег — свидетельство порядочности, понимаешь?», школа Германа Бенни и Анели Хёне, из которой выбегает Янек…

В коридоре шаги. Мать? Когда я открыл дверь, она улыбнулась: «Ах, где ж это видано — проспать целых полдня! Приведи себя в порядок и спускайся. Мы тебя ждем. Надо ведь представиться панне Эстер…»

Значит, ее зовут Эстер? Упоминая о ней в письмах, мать всякий раз называла ее «панна Зиммель». «Мы тут познакомились, — писала она в январе, — с панной Зиммель, знаешь, той молодой особой из Гданьска, про которую нам рассказывала пани Енджеёвская, когда мы гуляли в Пратере. Я сразу подумала: хорошо бы кому-нибудь такому доверить воспитание Анджея. Он нуждается в более твердой и более утонченной руке, чем у пана Вонсовича, чьи педагогические таланты несомненны, а вот манеры оставляют желать лучшего. Так что, встретив ее у Герцев, я решила…»

Я достал из шкафа новый костюм, купленный на Рецштрассе у Аренсов, когда мы с Эрихом бродили по Гейдельбергу в поисках чего-нибудь подходящего для бала студенческой корпорации, и переоделся, аккуратно застегивая пуговицу за пуговицей. Мягкий галстук. Запонки. Шелковый шейный платок. В салоне, будто за плюшевой шторой, постукивали неспешно расставляемые на столе тарелки. Кто-то засмеялся. Потом снова все стихло.

Я спустился по лестнице, выстланной красной дорожкой, — осторожно, чтоб никто не услышал моих шагов. Рука скользила по гладким перилам, потом — свет хрустальной люстры, светлая комната с бледно-зелеными обоями, большой стол. «Ну наконец-то, — мать улыбнулась. — А это, — обратилась она к молодой женщине в платье из синего органди, — это тот самый Александр, который позавчера вернулся из Гейдельберга и, возможно, — я могу на это надеяться, милый? — осчастливит нас своим присутствием дольше, чем в прошлом году».

Она стояла лицом к матери, и я видел только профиль с четко очерченной скулой, волосы, высоко поднятые и собранные в легкую черную корону, черепаховый гребень, узкий, отливающий зеленью, едва заметный в волнах прически. Она обернулась с улыбкой, которая не мне была предназначена, приподнятые уголки губ, вежливое внимание, только в глазах что-то холодное, словно умеряющее блеск, белки ярки, голубоватые. «Значит, это вы, — она протянула руку. — Ваша мама уже успела мне кое-что про вас рассказать». Я задержал ее пальцы: «Мы рады, что вы согласились к нам приехать. Анджей дождаться не мог». Мы посмотрели в глубину комнаты. Анджей, держа в руке перышко, делал вид, будто играет с попугайчиком, бьющим крыльями в клетке. «Иди к нам, — панна Эстер поманила его пальцем. — Ну, не смотри букой. Ты же меня не боишься, верно?» Он замотал головой, приблизился: «А вы правда видели Париж?» Она рассмеялась: «Правда». — «И железную Эйфелеву башню?» — «И башню». — «И собор, в котором жил звонарь?» — «И собор». — «И обо всем мне расскажете?» — «Обо всем, можешь не сомневаться». — «Перестань, Анджей, — вмешалась мать, — надо, наконец, дать панне Эстер передохнуть, она ведь прямо с дороги. О, вот и отец».

На лестнице послышались шаги, стукнула дверь. У отца на плече болтался белый шарф, в петлице — хризантема. Мать покачала головой: «Что у тебя за вид, Чесь…» Но отец только тяжело вздохнул: «Вандуся, пять вагонов от Зальцмана! Ты понимаешь, что это такое — пять вагонов пшеницы из Одессы, красной пшеницы “гольд”, которую Зальцман купил у Игнатова и которая уже стоит на Праге, на запасном пути у Корнбаумов! Золото, а не пшеница, доложу я тебе, жемчуг, янтарь!» Видно было, что отец сильно навеселе: локтем он уперся в дверной косяк, левую ногу в лакированной туфле выставил вперед. «Посиди с нами, — я стянул с него пальто. — Зальцман не убежит». Все стали усаживаться за стол, только Анджей стоял, прижав ладонь ко рту. «А этого что так рассмешило? — Отец разглаживал на груди салфетку. — Как будет genetivus от слова ancilla? А?» — «Ancillae, папа». Анджей не спеша протянул руку к хрустальной вазе за песочным пирожным.

«Браво», — сказала панна Эстер. Лишь в этот момент отец ее заметил: «Стало быть, панна Зиммель уже с нами, — он прищурился, внимательно ее разглядывая. — Как прошло путешествие?» Панна Эстер наклонила голову: «Я приехала немного раньше условленного, но, надеюсь, не доставлю хлопот…»

Как же изменился дом с тех пор, как в нем появилась эта красавица с греческим профилем, чьи платья шелестели, будто летний дождь. Казалось бы, все шло привычным чередом, однако мелкие следы чужого присутствия ненавязчиво нарушали покой прежней жизни, хотя ничего особенного и не происходило. Утром в ванной потянувшаяся за гребешком рука натыкалась на перламутровую щетку с торчащей из нее шпилькой. Вечером на стеклянной полочке под зеркалом поблескивала, как потерявшаяся капелька ртути, сережка с аквамарином и острой медной застежкой. И эти новые запахи, которые внезапно проплывали по коридору, когда панна Эстер в атласном платье проходила из комнаты в гардеробную, чтобы повесить на крючок пальто с пушистой лисой, поправить на проволочных плечиках клетчатую шерстяную пелерину или поставить на полку пурпурную шляпную коробку с серебряными буковками «Urania — Danzig».

В воскресенье около полудня мать приоткрыла дверь: «Может быть, покажешь панне Эстер…» — «Я с вами!» Анджей уже бросился за пальто, но она его остановила: «Не надо. Пускай Александр сначала покажет панне Эстер Старе Място. У тебя еще не раз будет случай…»

Мы вышли без чего-то час. Было тепло, мостовая на Маршалковской еще не просохла после ночного дождя. Подводы и пролетки сворачивали в Злотую. На улице Згоды торговцы апельсинами укладывали оранжевые плоды в ивовые корзины. Под тяжело колышущимися от порывов теплого ветра маркизами мы дошли до каменного обелиска с надписью «Саксонский сад», откуда разбегались усыпанные гравием дорожки. Она рассеянно смотрела по сторонам. «Вы устали?» — спросил я, когда мы миновали фонтан, за которым высились купола церкви. «Ох, нет, — она легонько пожала плечами. — Мне только все еще немножко не хватает Вены».

Мы прошли мимо театра, на который она только взглянула мельком, хотя я, задрав голову перед каменной колоннадой, расхваливал таланты Корацци[6]. Внимательно осмотрела церковь и колокольню. Ее каблуки звонко постукивали по плитам Саксонской площади, когда мы неторопливо обходили огромное здание, разглядывая золотившиеся в лучах теплого солнца на синем фоне купола. Только на Медовой она оживилась. Дома по обеим сторонам улицы показались ей похожими на дрезденские. «Вы бывали в Дрездене?» — «Пан Александр, — она тряхнула мою руку. — Не надоело вам расспрашивать? — Она остановилась. — Как нетрудно догадаться, вы постигаете науки в Гейдельберге?» — «Можно и так сказать. Я занимаюсь в семинаре профессора Гиммельсфельда. Строительство мостов, виадуки, вокзалы, подземная железная дорога». Она с интересом на меня смотрела: «Строительство мостов… Прекрасное занятие. Река, два берега, разделенные водою, а вы их соединяете, как руки расставшихся возлюбленных… — И вдруг резко повернулась: — Посмотрите, сколько тут голубей!» Пробежала несколько шагов, всполошив птиц, которые шумной стаей сорвались с места, потом вынула из сумки сладкую булочку, стала бросать, отщипывая по кусочку. Голуби ее окружили. «Совсем как в Quartier Latin[7]. — Она наклонила голову, придерживая шляпу, к которой серебряной булавкой была приколота вуалетка. — Ну поглядите же, что они вытворяют!» Птицы копошились у нее под ногами, она вынуждена была расталкивать их носком белого ботинка, чтобы проделать узкий проход среди трепещущих крыльев.

Мы спустились по ступенькам к воде. Когда остановились внизу, она подняла камешек. «Красиво, — она посмотрела за реку, — что на том берегу столько деревьев. Это Висла?» Я кивнул. «Я думала, она больше». По мосту шел поезд. Над водной гладью расцвел белый дым. Она протянула руку по направлению к туманному горизонту на другом берегу: «А там, далеко, Петербург?» Я кивнул. Она задержала на мне взгляд: «Вы предпочитаете Парижу свой Гейдельберг?» — «Я не был в Париже». Она кинула камешек в воду. «Жаль. Поезжайте, как только сможете. Стоит». — «Так почему же вы там не остались?» Она смотрела на воду, на которой темнели водовороты. «Иногда уезжаешь, иногда остаешься. А города везде похожи. Как и люди. Днем веселые, счастливые, сильные, а по ночам не могут уснуть…»

Она медленно повернула голову. Глаза у нее были погасшие.

Солнце — низкое, перерезанное узкой темно-синей тучкой — висело над буковым лесом за Собором, близился вечер, тени сосен и елей, растущих на другом берегу пруда, взобрались на белую стену, мы сидели на веранде дома 18 по Ронштрассе, глядя на башни Собора, потом мать, разливая по чашкам кофе из высокого кофейника, начала говорить о доме Зиммелей, а я, возвращаясь мыслями к той минуте, когда увидел в комнате с полузакрытыми жалюзи темное крепдешиновое платье, брошенное поперек кровати, подумал: «Какое же в тот день было солнце…»

Письма? Когда, собственно, я узнал про письма? Когда Ян вернулся из Петербурга? Когда отец приехал из Одессы? А какая была пора? Вечер? Темная комната наверху? Мы тогда стояли у окна?..

Мы тогда стояли у окна в комнате на втором этаже, внизу по мокрой мостовой Новогродской пробегали застигнутые дождем прохожие, небо над куполом св. Варвары, высокое, чистое, с полоской зари на западе, горело холодным красным светом, предвещая прохладный и ветреный день.

«Она каждую пятницу ходит на почту. На Вспульную», — Анджей посмотрел на меня так, будто ему важно было узнать, какое впечатление произведут его слова. «Откуда ты знаешь?» Он пожал плечами: «Знаю». Я покачал головой, не сводя с него глаз: «Следишь за ней?» Он отвернулся к окну: «Неважно». — «Как — неважно? Ты не должен этого делать». С минуту он молчал, глядя на голубей, кружащих над св. Варварой: «Она ходит на Вспульную и всегда спрашивает, нет ли для нее письма». Сердце у меня забилось быстрее: «И письмо есть?» Он поморщился: «Нет, ни разу не было. Когда она спрашивает, пан Кораблев только разводит руками». — «А она тогда что?» — «Ничего. Выходит и возвращается к нам на Новогродскую». Я положил руку ему на плечо: «Ты не должен за ней следить. Не твое это дело». Он опустил голову, так что я не видел его лица: «Но она, когда возвращается, плачет». У меня перехватило дыхание: «Как это — плачет?» — «Я слышал». — «Тебе показалось… — смутившись, я отдернул руку. — И тем не менее обещай, что не будешь за ней следить». Он снова пожал плечами: «Если хочешь, могу пообещать. Но…» — «Но — что?» — «Ничего».

Итак, она ждала письма. Ходила на Вспульную и спрашивала у помощника почтмейстера Кораблева, нет ли для нее письма. Разве она не имела права ждать писем? Я хотел спросить у Анджея, как давно она туда ходит. То, что он следил за ней, было глупо и нехорошо. Но… Но мне тоже хотелось знать про нее все: что она делает по утрам, когда уходит из дома, откуда у нее эта длинная шпилька с серебряной лилией на конце, которую она каждый вечер вынимает из волос и кладет на стеклянную полочку под зеркалом в ванной, в каком городе она купила это светлое платье с вышивкой английской гладью. Ведь из этого складывались дни ее жизни.

По вечерам она спускалась в салон.

«Не скучно вам так, одной?» Отец брал из серебряной коробочки щепотку табака. Она отрывала взгляд от разложенного на столе пасьянса: «Пан Чеслав, ну что за вопрос…» Отец переставал набивать трубку: «Э, да разве я что говорю, но… только учить и учить, и ничего больше?» Она смеялась, но не сердито. Я откладывал книгу. Через приоткрытую дверь салона мне видно было ее плечо и высокая легкая корона волос, в которых поблескивал черепаховый гребень. Отец смотрел на нее, как мальчишка, забравшийся за вишнями к священнику в сад. Совсем не таким он был в залах Собрания, куда по вечерам сбегал от своих сальдо, дебетов и кредитов! Сейчас, подперев кулаком подбородок, он поглядывал на нее с теплой улыбкой: «А Париж очень красивый?» Панне Эстер уже знакомо было такое вступление, но, прикинувшись, будто не знает, что за этим последует, она только кивала. «Значит, говорите, красивый?» — «Красивый». — «И стоит туда съездить?» — «Стоит». — «А платаны над Сеной растут?» — «Растут». — «А женщины?» — «Пан Чеслав, — панна Эстер клала даму червей рядом с трефовым тузом, — женщины там самые красивые». — «Ну да, известное дело, парижанки…» — заканчивал отец, засовывая рыжеватый табачный завиток в осмоленную чашечку трубки. Дым был душистый, крепкий, с вишневой горчинкой, легким запахом оседал на усах. «Вы на свете много чего повидали». Панна Эстер клала короля крестей возле трефовой дамы. «Кое-что повидала. Везде ведь найдется на что посмотреть». — «Разумеется, — соглашался отец. — Но на киевских ярмарках, верно, не бывали». — «Нет. На киевских ярмарках не бывала». — «И Одессу не видели?»

Я знал, что отец уже оседлал своего любимого конька, уже набирает полную грудь воздуха, что слова уже сами рвутся с языка, а рука безошибочно тянется к буфету за хрустальным графином, в котором, отбрасывая рубиновые блики, колышется вишневая наливка. «Ну так выпьем за Одессу!» — отец поднимал зажатую в пальцах рюмку с рубиновой искоркой в стекле. И когда он поднимал эту рюмку с рубиновой искоркой в стекле, когда бросал в воздух это легкое, солнечное, по-южному сочное слово, салон наполнялся штормовым шумом волн, над белыми скалами вставали кипарисы, а внизу, в далеком городе, чьи бульвары омывало Черное море, подводы с киевской пшеницей, тяжелые, накрытые холстиной подводы с кучерами на козлах, катили по центральным улицам в сторону Заречья, а затем исчезали одна за другой в огромных складах Панфилова на Херсонской: от них было рукой подать до вокзала, откуда отходил шнельцуг[8] на Львов. Панна Эстер поднимала рюмку: «За Одессу», — а потом они с отцом дружно разражались смехом — громко, безудержно, как дети, которые, сыграв с кем-то злую шутку, не могут нарадоваться безнаказанной свободе.

Я входил, останавливался на пороге. «Пан Александр, — панна Эстер, увидев меня, отставляла рюмку (красная капелька скатывалась по ножке и гасла на белой скатерти), — идите же к нам». Потом садилась за пианино и, закрыв глаза, начинала играть — Монюшко, Штрауса или Катенина, отец вторил ей своим вкрадчивым баритоном, радуясь, что может попеть, как в прежние времена, когда он был заводилой на маевках Общества гребцов; потом, привлеченные звуками пианино, в дверях появлялись мать с Анджеем, и вот уже мы все собирались тут, в этой большой комнате в бельэтаже, в светлой комнате с розовыми цветами чертополоха на обоях, где в углу возле двери поблескивала зеленоватая кафельная печь с красивой решеткой, а за окном, над кронами деревьев, светлелся зеленый купол костела св. Варвары, куда мы ходили каждое воскресенье.

Я подходил к пианино и, опершись о крышку с золотой надписью «Wilh. Biese Hof. Pianoforte», смотрел, как белые пальцы панны Эстер легко бегают по клавишам, наигрывая то петербургский романс, то рассказ о калине с листом широким, что росла на обрыве над синим потоком, то песню о друзьях, что отправились на охоту, то забавную песенку о форели, а под конец, после нескольких тактов неторопливой мелодии, нежными прикосновениями извлекают из черного лакированного инструмента тоскливый украинский напев, которому панна Эстер научилась у Янки.

Ей достаточно было войти в комнату, как все там менялось. Анджей, борьба которого с латинскими склонениями не всегда завершалась победой и который еще недавно вел нескончаемые — как он говорил — пунические войны с паном Вонсовичем, сейчас постигал римские сентенции под заботливым крылом дружелюбного внимания, хоть и не выходившего за рамки наставнического долга, но наделявшего его верой в собственные силы. В прошлом остались бунты против «Гражданской войны» Цезаря и «Сказок» Перро. Само присутствие панны Эстер, словно воздух летнего дня, снимающий тяжесть с души, превращало занятия геометрией в странствие среди готовых раскрыться тайн. И дело было не в каких-то там новых методах, которые не позволяли бы юной душе впадать в уныние. Хватало одного только кивка, прищура глаз, голоса, обострявшего внимание, самой окраски слов, цвета глаз. А как приятно было смотреть на ее руки, движения которых даже в спешке не утрачивали плавности. Когда Анджей, разгневавшись на загадки французского синтаксиса, бросал на ковер грамматику Мартинсона, панна Эстер пережидала взрыв, а затем клала на его руку свою, и Анджей, умиротворенный этим легким прикосновением теплых пальцев, брался за книгу без обиды и униженности, будто недавних вспышек гнева вовсе не было. То, что она делала, не являлось следствием каких-то решений, да и нравственный закон и добросовестность тут ничего не определяли, — это был особый дар, ощущавшийся в каждом жесте: казалось, яркое, доброе, скрытое глубоко в душе воспоминание о чем-то, до сих пор мне не ведомом, вселяет в нее покой, тот покой, какого — я чувствовал — нам всем недоставало. Любой поступок людей, которых я знал и которыми восхищался, требовал напряжения, стремления разумно распорядиться жизнью, нелегко дающегося согласия с собственной совестью, она же все делала как бы походя, без раздумий, словно неосознанно, но при том каждое ее действие носило необычные, только ей присущие черты. Добро? Ах, ни о каком добре здесь и речи не шло. Панна Эстер — я это чувствовал — знала не столько что такое добро и что такое зло, сколько что важно, а что неважно. Иногда, посчитав забавным какой-нибудь пустяк, она громко, даже чуть нагловато смеялась, глядя на нас из-под полуопущенных ресниц, и хотя в этом смехе, на редкость легком и непринужденном, ощущался темный след давней боли, а может, и еще чего-то похуже, каждое обращенное к нам слово гармонировало с движением руки, будто бы немного отстававшей от голоса и никогда не пытавшейся нетерпеливым жестом заставить кого-либо с излишней поспешностью отвечать на вопросы, которые она, решительно всем интересуясь, предпочитала задавать, нежели без нужды и чересчур много говорить о себе.

А на буфете в своей комнате на втором этаже она поставила несколько снимков далекого города, оправленных в рамки красного дерева. Неизвестный фотограф (датская фамилия «С. S. Bertelssohn», тщательно выписанная зелеными чернилами, виднелась на обороте), должно быть, обожал меланхолические оттенки сепии: на его снимках башни и мосты города, где — как сказала панна Эстер — в доме номер 12 по улице Фрауэнгассе, в двух шагах от большого костела, жила семья Зиммелей, немного походили на парусники в темном тумане.

Об этом далеком городе она любила рассказывать по вечерам. Когда свет лампы оживлял розовые цветы чертополоха на зеленоватых обоях, а в кафельной печке тихонько потрескивали березовые поленья, она вынимала из лаковой шкатулки талию карт со знаком петербургской бумажной фабрики Греча и начинала раскладывать пасьянс. Анджей, подперев кулаком подбородок, водил глазами за рукой, в которой дама червей встречалась с пиковым королем. Вспугнутый кружением ночной бабочки огонек под фарфоровым абажуром дрожал, свет становился то ярче, то тусклее, поленья тихо трещали в печи, а я — голова на плюшевой спинке кресла, на коленях открытая книга, из которой высунулся засушенный лист, — слыша ее доносящийся из-за приотворенной двери теплый голос, не мог защититься от пробуждавшегося во мне, странно болезненного и светлого чувства.

Анджей желал знать все о порте, о парусниках из Бремена, Пиллау и Таллина, подплывавших — по словам панны Эстер — чуть ли не к самым Зеленым Воротам[9]; в тот вечер он спросил про «этот дом на Фрауэнгассе». Панна Эстер осторожно поправила манжету платья, как будто на пепельный шелк сел испуганный мотылек: «Обычный дом, ничего особенного…» Она как-то странно понизила голос, и Анджей, смутившись, быстро добавил: «А башни? Сколько там башен?» — словно хотел картиной возвышающихся над далеким городом башен заслонить темный фасад дома, о котором панна Эстер предпочитала не говорить. «Сколько? О, надо бы сосчитать». — «А что видно с башен?» — «С башен? Да все видно». — «И море тоже?» — «И море». — «И порт?» — «Ну разумеется, и порт тоже, он ведь близко». — «А на самой высокой вы были?» Панна Эстер с улыбкой кивнула: «Была, конечно». — «Она очень высокая?» — «Очень». — «А сколько там ступенек?» — «Ступенек? Тысяч сто, наверно!» Он возмутился: «Вы надо мной смеетесь». — «Ну, потому что ты так спрашиваешь…» А потом, разглаживая скатерть, оторвала взгляд от разложенных веером дам, тузов и девяток: «На башню Ратхауса[10] я поднималась только один раз, летом, в воскресенье, вместе с Лилиенталями. Погода тогда была…»

А когда она начинала рассказывать, как погожим днем вместе с супругами Лилиенталь отправилась на башню Ратуши, когда говорила, по каким улицам можно дойти до Лангермаркт[11], мне казалось, что я вижу руку в нитяной перчатке, легким движением подхватывающую складки платья при подъеме по каменным ступенькам, слышу постукивание каблуков по граниту лестницы, что, слово за словом, шаг за шагом, мы — панна Эстер, Анджей, Лилиентали и я — поднимаемся по узкому готическому коридору на кирпичную башню Ратуши, а внизу под нами красиво сверкают на солнце красные крыши рыночной площади. А когда мы уже были на самом верху и панна Эстер открыла дубовую дверь на галерею, опоясывающую медный шлем башни с золотой статуей короля, все невольно зажмурились от яркого солнечного света — таким ясным было небо над городом…

И вдруг куда-то исчезал пан Лилиенталь, который, вытянув руку, показывал нам свой дом недалеко от костела, исчезала пани Лилиенталь, которая в театральный бинокль высматривала что-то на острове у другого берега реки, — вся эта воскресная компания в белых платьях и соломенных шляпах, взбирающаяся вместе со мной, Анджеем и панной Эстер на башню Ратуши, вдруг в мгновение ока исчезала. Теперь там, высоко, на каменной галерее, я был наедине с панной Эстер — даже Анджей куда-то пропал, — а панна Эстер только кутается в шаль из светло-зеленого расписного шелка, защищая плечи от ветра, дующего с моря, и ничего не говорит — да и что тут говорить, когда все видно…

И когда мы вот так, сверху, смотрели на город, доносящиеся из-за приотворенной двери слова складывались в голландско-готический пейзаж, известный мне по фотографиям. Башня Мариенкирхе[12], мрачная, похожая на человека в капюшоне, отбрасывала длинную тень на крыши домов, обступивших рыночную площадь. Панна Эстер вытягивала руку в направлении предместий, и под ее пальцами, как под пальцами фокусника, начинали одно за другим вырастать далекие кирпично-каменные строения, названия которых были старательно написаны зелеными чернилами на обороте фотографий «Бертельссона». Нагорные Ворота, красно-кирпичные императорские казармы на Бишофсберге, вокзал с крылатым колесом наверху — красивый нидерландский вокзал, откуда можно доехать до Берлина, Торна и Варшавы, и даже еще дальше.

А потом небо над городом, на который мы смотрели с высоты, затянула темная туча, короткий ливень, налетевший со стороны фортов, глазурью облил мостовые, коричневатая, цвета сепии, тень, спускаясь с холмов, накрывала один квартал за другим, меркла теплая червлень крыш, веки тяжелели, дыхание замедлялось, а когда я открывал глаза, было уже около восьми, солнце стояло над зеленым куполом св. Варвары, со стороны Велькой и Маршалковской доносился перестук колес, а в комнате, где Анджей вчера сидел на ковре напротив панны Эстер, хлопотала, постукивая щеткой, Янка, и только на столе, накрытом белой скатертью, как вчера, рядом с вазой со свежесрезанными пионами, лежали разбросанные веером карты из петербургской талии.

А как-то пополудни мы зашли к Херсе.

Высокая дверь с позолоченной надписью. Приказчик, кланяясь, подбежал, взял у нее из рук зонтик: «Извольте минуточку обождать…» А потом месье Лагранд, о котором писали даже в «Клосах», пальцами в перстнях принялся осторожно и ловко доставать из застекленных шкафов все новые и новые платья, словно извлекая из темного колодца на дневной свет поблескивающие водоросли — зеленоватые, лазурные, алые. Она спрашивала меня: «Пан Александр, а что вы думаете об этом? А это? Не слишком темное?» И брала каждое в руки, оценивая тонкость шелка, мягкость органди, скользкую упругость атласа, а энергично встряхиваемые месье Лаграндом платья вспыхивали свежими красками, будто рассыпающиеся невесомым облачком плюмажи. Завороженные ее красотой приказчики бесшумно вертелись вокруг нас, подсовывая белые, золотые и красные круглые коробки с фирменными знаками «Урания», «Астра», «Вена», откуда она не спеша вынимала большие шляпы, похожие на встрепанные хризантемы, а зеркала, расставленные вдоль стен, с пылкой старательностью повторяли каждое ее движение, каждый поворот головы, каждую вспышку задетых вуалеткой серег.

Она нуждалась в моем совете? Здесь, среди этих зеркал, которые ей всё говорили? Темный, усыпанный блестками шелк, который она приложила к груди, разглаживая пальцами кружева и оборки, красиво сочетался с цветом ее глаз, но разве снежная белизна платья из английской тафты хуже подчеркнула бы блеск черных волос, собранных в легкую высокую корону? Совет? Да какие тут давать советы?

А она колебалась, купить ли наконец что-нибудь или, изображая, будто напряженно раздумывает над всеми этими лентами и кружевами, продлить приятную минуту, когда сердце еще не подсказало, что выбрать: невесомый органди или тяжелую ворсистую ткань, скользкий шелк или зернистую парчу, так красиво вспыхивающую, если ее нежно пересыпать между пальцев, как золотой песок! «Я бы порекомендовал прикинуть, не стоит ли…» — с деликатностью закадычного друга дома месье Лагранд подсовывал все новую изумрудную зелень и пушистую белизну, с ловкостью иллюзиониста одним взмахом разворачивая веером складочки и кружева, а платье, подносимое повыше к свету, безропотно поддавалось этим манипуляциям, сверканием вышивки подчеркивая свои достоинства. «Возьму, пожалуй, это…» — панна Эстер встряхивала за краешек вручную расписанную ткань, на которой поблескивали нашитые там и сям бусинки, а я жадно следил за этой игрой безудержного любопытства и вежливо скрываемого разочарования, искрящихся в ее прищуренных глазах. Ах, эти цвета, эти запахи и шелест, с которыми сердце — растерянное и счастливое — не знало, что делать. «Да, — пальцы панны Эстер разглаживали светлую ткань, — именно такое я искала». Платье, на которое пал выбор, переливалось в руках месье Лагранда павлиньими оттенками холодной синевы. Узкие бретельки, у декольте роза, а внизу, по самому краю льющегося скользкими складками шелка, белоснежные кружева.

А вечером…

В доме пусто. Держа в руке полузакрытую книгу, позаимствованную у Яна (Чарлз Дарвин «Происхождение видов»), я стоял у окна в своей комнате на втором этаже, глядя в предвечернее небо, по которому ползли лохматые карминовые облака. На Новогродской ни души. Мокрая мостовая. За стеклом беззвучно трепещет крылышками бабочка. Недвижные деревья. Ни ветерка. Тишина.

Потом стук. Шаги? Я приоткрыл дверь. Первой на лестнице показалась панна Эстер, за ней шли панна Хирш и панна Далковская. В руках круглые картонные коробки, перевязанные лентами. «Так, по вашему мнению, — сказала панна Эстер, когда они поднялись на площадку, — то, что он пишет о Вагнере, несправедливо?» — «Конечно несправедливо, — панна Хирш слегка выпятила губки, — но хватит об этом. Есть вещи поважнее…» И все рассмеялись.

Зайдя в комнату панны Эстер, они неплотно закрыли за собой дверь. Полоса солнечного света пересекла коридор. В светлой щели мечущиеся тени, смех?

Начали примерять платья? Взмахи рук? Поднятая кисть? Белизна обнаженного локтя? Перед круглым зеркалом орехового шкафа они помогали друг дружке отстегивать бретельки, справляться с крючками на спине, расстегивать сзади пуговички, развязывать завязанные бантиком концы шнуровки корсетов, а платья падали с их плеч и бедер на пол, расплываясь светлыми складками на темном ковре.

И этот скользкий шелест сползающего с плеч атласа. И шуршанье стаскиваемого через голову батиста. Почему, думал я со стиснутым горлом, почему они такие, только когда одни? Почему все в них гаснет, едва рядом появляется мужчина? Но сейчас — невидимый, скрытый тенями коридора — я чувствовал, что они подлинные. Сейчас, вертясь перед зеркалом в новых шуршащих платьях от Херсе и Мариани, они существовали сами для себя, ни в каких мужчинах не испытывая нужды, сейчас их радовало, что шелк так хорошо лежит на бедрах, что бусы так подходят к цвету лица, что волосы нужно заколоть повыше, посмотри, так лучше? дай гребень, ох, нет, не этот, а розу приколи чуть ниже, темное тебе очень идет, правда? ну конечно, но снизу надо чуть-чуть подобрать, вот так, теперь хорошо, а туфли какие? белые? нет, возьми те, бордовые, но ведь шнуровка белая?..

Я попятился в комнату, притворил дверь. Я чувствовал: если выйду в коридор, они услышат мои шаги, и все развеется. И потому стоял молча, не выпуская дверной ручки, жадно прислушиваясь к мягкому негромкому шуршанию, с воздушной легкостью заполнявшему ее комнату под взрывы смеха, и мне радостно было приобщаться к чему-то, не предназначенному для посторонних глаз, обладающему целительной силой нераскрытой тайны. Но ведь это не будет продолжаться вечно, сколько можно стоять, держась за дверную ручку, рано или поздно придется открыть дверь и выйти — глупо прятаться, подсматривать и подслушивать, когда они думают, что дома никого нет.

Я приник ухом к двери. Тихо? Спустились вниз? Так бесшумно? Никаких шагов?

Я выглянул посмотреть, что делается в коридоре, а они расхохотались: «Ой, нехорошо, пан Александр, нехорошо, как не стыдно!» Они стояли передо мной, смеющиеся, в огнях и блестках нарядных платьев, такие красивые и свободные, шелестящие тюлем и лентами из тафты, что я, чувствуя, как сердце переполняется радостью, подхватил их под руки и, присоединив свой смех к их смеху, торжественно, будто распорядитель бала в Собрании, повел вниз по лестнице в салон. Не хватало только музыки! Не беда! Мы тихонько запели арию из «Кармен», шутливо раскачиваясь в такт, а там, внизу, стукнула, открываясь, дверь: отец с Анджеем? Итак, я шаг за шагом вел панну Эстер, панну Хирш и панну Далковскую по ступенькам в салон, а отец, даже не сняв пальто, подошел к лестнице и, увидев нас наверху, приветствовал восхищенными возгласами, скрестив на груди руки красивым жестом турецкого паши из оперы Вистари.

А потом — аплодисменты! Это Анджей хлопал в ладоши что было сил, восхищенно щуря глаза, словно смотрел на три приближающихся солнца.

Мир под дождем стыдливо обнажал свои лишаи и шрамы, за оконным стеклом расплывались контуры домов напротив, сквозь застывшие над куполом св. Варвары тучи проглядывало желтоватое солнце, такое слабенькое, будто вот-вот погаснет. В такие часы — безветренные, темные от серой влаги — тщетно обращаешься даже к самым ярким воспоминаниям, перестаешь верить в то, что случившееся в прошлом еще можно исправить. Вокзалы, на которых я пересаживался с поезда на поезд. Темные реки под мостами, на которые я смотрел из окна купе. Мглистые немецкие равнины. Мазовецкие поля, мокнущие под мелким дождичком. Мокрые улицы в Вене. Скользкие каменные плиты площади перед Кельнским собором. Вода, стоящая в канавах при подъезде к Груйцу. Жирно поблескивающая брусчатка перед ратушей в Гейдельберге.

Mitteleuropa…

Как говаривал Ян? «Нас ведь ничто не способно насытить. Возможно, это доказывает, что существует иной мир. Душа всегда рвется туда, где нас нет. Здешний мир ей не по вкусу». Глядя из окна на черные от сырости деревья, на серый фасад дома Есёновских, на мокрую мостовую Новогродской, на неподвижные тучи над куполом св. Варвары, я мечтал только об одном: ничего не чувствовать, не видеть, не слышать, но одновременно — и от этого невозможно было отделаться, — одновременно чувствовал, что этот мир — мир, на который я смотрю из окна, не мог быть придуман лучше, что тут произошло попадание прямо в десятку. Как же все хорошо придумано — говорил во мне один голос, принося обещание покоя. Как же все отвратительно придумано — возражал другой, и два этих голоса, препирающиеся в душе, наполняли ее черной меланхолией.

Я помнил чудесные минуты в детстве, помнил, как утром, опрометью сбежав по ступенькам, потрясенный сверканием высокого неба, игрой теней на песке, стеклянным отражением голубизны в лужах, запыхавшийся, счастливый, смахивая ладонью прохладные капли ночного дождя со склонившихся над дорожкой веток сирени, выбегал из дома на еще пустынную улицу. Но в какую минуту наше восприятие жизни дает трещину и то, что прежде радовало, перестает приносить радость?

«Пан Чеслав, Европа нехорошее место, — говорил отцу юный Эрвин, племянник Зальцмана, зашедший к нам около шести с векселями от Реймица. — Отсюда нужно бежать, и как можно скорее! Нью-Йорк, Чикаго, Канада, — Эрвин загибал пальцы, — вот там — жизнь, а здесь? Вам когда-нибудь доводилось ехать по железной дороге из Берлина в Гамбург? Или из Лодзи в Позен[14]? Помните, что видно из окна? Европа — это песок, кустарник и дождь. Как в такой сырости жить? Истомившаяся душа вопиет: Солнца! Солнца! Солнца!»

За окном салона, где мы сидели, угасал посеревший под завесой дождя мир, темнели в мороси балконы и гипсовые лепные украшения, капли барабанили по подоконнику, и каждый удар подтверждал, что Эрвин прав, тысячу раз прав.

Так было вчера.

Но сейчас?

Сейчас под мокрым небом Центральной Европы рядом со мной шла по Новогродской она, накрапывал дождь, я видел ее окрыленный вуалеткой профиль. На Велькой, куда мы свернули, в окнах новых домов влажно блестело, отражаясь, небо, новехонькие вывески горели золотом и багрянцем, я смотрел на чистые стекла витрин, на гипсовые гирлянды над парадными и знал, что все это — для нее, что все это существует лишь затем, чтобы радовать ее глаз, хотя в Собрании пан Гершон говорил отцу, что в Петербурге золото «дико» подскочило, отчего все, как одержимые, кинулись строиться в Варшаве. Мы шли в сторону почты, потом сворачивали на Вспульную, перебегали мостовую перед фургоном с бочонками вина, а в витрине цветочного магазина на противоположном тротуаре уже бушевали пионы, изумительные белые махровые пионы, которые накануне — я это знал — специально для нее срезали в садах под Рембертовом.

Держа меня под руку, она рассказывала о Вене, со смехом сыпала фамилиями: господин Горовиц с Кертнерштрассе, которому она давала уроки французского; госпожа Гросс, у которой она покупала шляпы; господин Грисхабер, у которого заказывала книги. Мне это ни о чем не говорило, ну и что? — в душе вспыхивала радость, словно я был допущен к величайшим тайнам. Она говорила о Лувре, расхваливала парижские парки, смеялась, вспоминая встречу с приятельницей: по дороге из Франкфурта в Вену неожиданно наткнулась на нее перед ратушей в Гейдельберге. «Видите, как бывает? Мы ведь с вами были в Гейдельберге одновременно. Может даже, в толпе соприкоснулись локтями! Представляете? Это ведь возможно, верно? Подумать только, были рядом и знать ничего не знали!» Отцовские знакомцы, попадавшиеся нам навстречу, приподнимали шляпы, пораженные ее красотой. Разрумянившиеся щеки. Яркие губы. Ниточки бровей. Светлая шея над черными кружевами. «Так вы полагаете, Вагнер чрезмерно растягивает свои увертюры? Но ведь в этом весь смак!»

На Пенкной у Маевского дружно били развешанные в глубине магазина часы, у Розенталя сверкало изысканное серебро, она с забавной, чуточку притворной жадностью рассматривала шляпы из рафии, малахитовые браслеты, янтарные ожерелья, шарфы и ленты, и пока мы так переходили от витрины к витрине, пока смотрели через стекло на золоченые циферблаты часов фирмы «Патек» и бижутерию фирмы «Йенссен», где-то там, далеко, в тумане, под темным северным небом, немецкие броненосцы медленно входили в Каттегат только затем, чтобы индийский хлопок мог спокойно доплыть в трюмах пароходов транспортной компании Аренса до портовой набережной в далеком городе Кенигсберг, где его уже ждали фуры с ткацкой фабрики Шайблера, которые в три часа, доверху загруженные мягкими тюками, отправлялись обратно в Лодзь.

Мы не спеша переходили на другую сторону, вспугивая стайку голубей с газона, со смехом заглядывали в колодец на сквере, где рядом с темными отражениями наших голов покачивалось желто-зеленое солнце, а где-то там, в швейных мастерских Шайблера, Вайрауха, Хаима Менделя Винтера, в жирардовской мануфактуре «Хилле и Дитрих», на складе хлопчатобумажных тканей Зильберштейна, на фабрике шерстяных тканей Мейера, на складах Лингена, Хайнцля, Киндермана, Гайера, платья, ловко подхваченные длинной палкой с раздвоенным концом, одно за другим слетали с высоких вешалок и мягко падали на дно ящика, который затем погружали в поезд с табличкой «Лодзь — Варшава», и уже назавтра эти платья оказывались в магазине на Вильчей, куда панна Эстер любила забегать по средам и пятницам, чтобы потешить пальцы прикосновением новехонькой материи. Мы возвращались на Новогродскую, проходили мимо лавки колониальных товаров, заходили в кондитерскую, а где-то там, под высоким солнцем, на перевалочных станциях в Черемше и Бжозах, поток украинской пшеницы, легкий, дымящийся золотой пылью поток пшеницы «гольд», шуршавший под деревянными лопатами грузчиков, плыл в сторону границы, через мосты и переезды, мимо таможенных постов и товарных платформ, чтобы вдруг, как по мановению волшебной палочки Мерлина, превратиться в хрустящую булочку, которую утром, за завтраком, она разрезала ножом и намазывала на свежий мякиш золотистый грушевый джем.

И этот шелест рублей, марок, фунтов и долларов, эта музыка бирж в Амстердаме и Лондоне, игра курсов в Берлине, Вене и Петербурге, мачты кораблей и железные дверцы сейфов! Мы шли по Новогродской под мокрым небом Центральной Европы, голуби пролетали над балконами, а я знал, что все это — для нее, все стремится в ту комнату на втором этаже дома номер 44 по Новогродской, в светлую комнату с обоями, расписанными цветами ириса, где вчера перед круглым зеркалом орехового шкафа она примеряла белое платье от Херсе, втыкала в волосы черепаховый гребень и стирала пальцем дымку дыхания с холодной гладкой поверхности, если, подкрашивая алой помадой губы, слишком близко придвигала лицо к стеклу.

Вещи кружили вокруг нее, искали подступ к ее пальцам, старались попасться ей на глаза. Сложные экономические расчеты, язвительные дипломатические ноты, кризисы на биржах Вены и Будапешта, тайные сделки, вызывающие отвращение шелестом банкнот и хитрыми маневрами партнеров, — все это начинало искриться и наполняться смыслом, когда утром, около десяти, она спускалась по лестнице, шурша купленным накануне платьем, и только кивала с улыбкой, когда мама, приостановившись в коридоре, одобрительно произносила: «Очень красивое платье, панна Эстер. Не от Херсе ли?» — «Я уже давно его заприметила», — отвечала панна Эстер, и когда она так отвечала, когда, спускаясь по лестнице, бросала эти теплые, небрежные слова, все обретало чудесный смысл: споры в немецком правительстве, тревога за будущее царской династии в Петербурге, пожары и эпидемия в окрестностях Казани, о чем только что сообщил «Курьер», крупная железнодорожная катастрофа под Нантом, в которой, возвращаясь из Лондона, погиб — как писали «Клосы» — сам французский посол, и даже убийство дочерей, совершенное на прошлой неделе Дионисием Конколем в деревне Ручай близ Скерневице. Когда она так спускалась по лестнице, приподнимая пальцами платье, когда подходила ко мне, протягивая руку, когда спрашивала: «Надеюсь, я не заставила вас ждать?» — все обретало чудесный смысл, хотя — как предсказывали петербургские пророки, о которых иногда упоминал Ян, — конец света был уже близок. Даже неизвестный француз Эйфель, про которого писали в «Revue de Deux Mondes», строил железную башню над Сеной лишь затем, чтобы однажды — это должно было произойти во вторник или в пятницу — некая женщина из далекого, лежащего на краю света города на берегу холодного моря, прогуливаясь с белым зонтиком около Лувра, смогла купить у букиниста открытку с изображением стальной конструкции, а потом, подписавшись синими чернилами «Esther Simmel», бросить ее в желтый почтовый ящик на бульваре возле Pont Neuf[15].

«…A вечера? — письмо от Яна пришло на Ронштрассе, 18, в пятницу; штемпель был петербургский: Ян проходил практику в Физиологическом институте на Невском проспекте у самого Керженцева. — Ты спрашиваешь про вечера на Новогродской? Помню ли я их? — Почерк у Яна был ровный, длинные цепочки красиво вились по бумаге с фирменным знаком гостиницы «Колокол». — Господь милосердный! Кто у Вас бывал? Сейчас… Конечно же Зальцманы с дочкой Виолой. Затем: Эрвин Хольцер, племянник Зальцмана. Братья Залевские. Дроздовичи с сыном? Ховзан? Советник Мелерс? Кажется, я никого не забыл?

Перед парадным пролетки, пальто, светлые пелерины с собольим воротником, накидки от Херсе, ну и шляпы, шляпы, перья на шляпах — да какие! И еще эти искусственные вишенки на полях, которыми — помнишь, как мы тогда шутили? — хотела нас очаровать панна Осташевская!

А потом: стол, накрытый белой скатертью, сливовая наливка, севастопольское вино, селедочка, грибочки, кутья из риса, блины и кисель, квас с медом и хреном, клюквенный морс, компот из ревеня, пирожки с яблоками! Ну и эти апельсины с затейливо надрезанной кожурой в фарфоровой ладье, в ивовой корзинке! Бронзовая жирандоль стояла на камине, потому что панна Эстер любила, чтобы огоньки свечей отражались в зеркале. Пианино переместилось из угла подле дверей к окну, потому что панне Эстер нравилось, как надпись “Pianoforte” отливает золотом при дневном свете.

А тот вечер? Ты прав, я пришел немножко раньше времени. Когда я вошел в салон, панна Эстер стояла у окна, держа в руке край шторы. Она обернулась: “Ах, это вы, пан Ян. Александр столько мне о вас рассказывал. Медицина — прекрасное занятие. Очень хорошо, что вы пришли, нам как раз нужна помощь. Пан Александр, попросите нашего гостя помочь чуточку подколоть шторы. Вот так, — она отступила на несколько шагов от окна — проверить, хорошо ли получилось. — Теперь лучше?” И, безо всяких церемоний взяв меня под руку, повела к нише, где стояло пианино: “А может, мы еще и его немножко подвинем? Вон туда, под ту полочку. Как вы думаете? И поправьте эти цветы. Ну-ка! Быстрее! Сейчас все придут!” Мы расставляли полукругом стулья, в камине пылал огонь. Как не запомнить такой вечер? Запах огня, ирисы, крепкий аромат роз. И это платье из светлого шелка; складки, то заслоняющие, то открывающие кончики туфель, светлая шея, серьги, открытые плечи… Глядя на нее, я чувствовал себя так, как после бокала красного “веркорси”.

Около восьми она вышла из комнаты, чтобы поправить прическу, а Ты, стоя у окна с Шубертом в руке, через приоткрытую дверь смотрел, как она подходит к зеркалу в прихожей, наклоняет голову, подбирает левой рукой локон, подкалывает его, вынув изо рта шпильку, затем приглаживает волосы на висках и, послюнив палец, проводит им по бровям, чтобы были темнее. Анджей, ставя свежие цветы в греческую вазу, притворялся, что ничего не видит, а Ты — я хорошо помню! — все смотрел в приоткрытую дверь.

Ох, Александр, Александр! Она отвернулась от зеркала, ваши взгляды на мгновение встретились, она опустила веки, будто догадавшись о чем-то, потом вернулась в комнату с лебединым (ну и словечко!) шелестом белого кружевного платья: “Ну и как вам теперь салон? Нравится? Слыхали, кто сегодня будет?” А Ты? Вид у Тебя был такой, будто Ты мечтал лишь об одном: чтобы она наконец закрыла пианино и, повернувшись к Тебе, сказала: “Ах, пан Александр, мне все это уже надоело. Может, оставим наших милых зануд и пойдем погуляем в Саксонский сад? Видели, какая луна сегодня взошла над Прагой?” Ты с какой-то нежной решительностью взял у нее из рук спички и зажег одну за другой все свечи в жирандоли на камине, заслоняя каждый огонек раскрытой ладонью, словно по салону гулял сибирский ветер!

А потом? Знаешь, всякий раз, когда мне здесь, в Петербурге, худо, я думаю о Вашем доме. Потом старик Эльснер садился за пианино, госпожа Мерль, только что прибывшая прямо из Львова, где у нее был — о чем она, разумеется, не замедлила всем сообщить — бенефис в “Астрее”, пела цыганские романсы. Когда же звуки пианино смолкли, панна Эстер обошла поочередно всех гостей. До чего же ей нравилось — помнишь? — как смущались незнакомцы, вступавшие в разговор со сладкой надеждой, что отныне их уже навсегда свяжут с ней теплые чувства. Она будто видела в этом обещание дружбы помнишь, ведь она сама однажды сказала: отчего бы чему-то хорошему не сбыться? И эти ее слова: “Как я рада, что вы с супругой нашли время…” или: “Как досадно, что мы так давно вас не видели. Обещайте, что это больше не повторится…” Обыкновенные слова, самые что ни на есть обыкновенные — но звучание голоса! Как же быстро она улавливала скрытую напряженность! И всегда выбирала именно тех, между кем кошка пробежала! Деликатно заставляла их обменяться рукопожатием, хотя, вероятно, назавтра, в конторах, банках, магазинах, где — как это у нас принято — ведутся настоящие рублевые и вексельные войны, все возвращалось на круги своя.

А когда она, лавируя среди гостей, смеясь, бросала то здесь, то там приветливое слово, даже те, что вечно враждовали, заключали перемирие — возможно, лишь на четверть часа, на час, — но как же было не радоваться этой особой минуте жизни, когда чужие судьбы вдруг без труда переплетаются, а слова становятся такими послушными, что всегда попадают в цель!

И этот ее шутливо-укоризненный шепот, когда она подошла к Тебе, обмахиваясь веером: “Пан Александр, вы совсем забыли про гостей! Пани Залевская не смеется так, как обычно, — ну-ка, пригласите ее танцевать! Быстро!” И через минуту: “Видите? Пан Кароль сам не свой. Подойдите и скажите ему хоть пару слов”. Ох, этот блеск в глазах, когда она проходила среди гостей (“как дуновение ветерка над Капри”, говаривал — помнишь? — славный старик Эльснер), когда, приподняв платье, усаживалась в кресло и, расправляя складки, ждала, пока гости займут места за круглым столиком у окна, чтобы поговорить о казанских степях и о великой Волге, откуда они только что вернулись, или о Бретани и художнике Сезанне, чьи картины недавно видели в парижском Салоне. “Пан Александр, — взмах веера, — пан Александр, не забывайте, вы же строитель мостов! Ну же, не стойте так. Пан Эрвин сегодня чем-то расстроен, даже не разговаривает с панной Осташевской”.

Но Тебе было не до мостов, которые Ты старательно чертил на бумаге братьев Розенблат из Эрфурта под чутким руководством профессора Гиммельсфельда в зале на третьем этаже Гейдельбергского университета. Мог ли Ты думать об этих хрупких, непрочных стальных сооружениях, которым надлежало соединить — как хотелось профессору Гиммельсфельду — берега Рейна у врат Кельна, восхищая горожан своими великолепными пролетами и опорами, а Тебе — как Ты сам говорил — принести почетное звание “императорского инженера III класса”. Даже эти красивые стальные мосты не шли ни в какое сравнение с теми, что она возводила одним легким движением руки в шелковой перчатке!

А в одиннадцать наступала пора венских вальсов. Ты подходил к ней, она отводила в сторону руку с зажатым в пальцах платочком, наклоняла голову, и Вы принимались кружить по паркету, все быстрее и быстрее — но ее глаза… Видно было, ей все это нравится: поднятая рука, летящая прядка волос, шелест шелкового платочка… видно было, ей доставляет радость это кружение, пульсирование крови в висках, сверкание жемчужного браслета на запястье — но глаза… Заметив Твоего отца, она посылала ему поверх Твоего плеча улыбку, но какую улыбку — рассеянную, мимолетную, будто взгляд сам собой, лишь слегка задевая тех, кто случайно встретился на пути, устремлялся куда-то, неизвестно куда…»

Около часу ночи Янка гасила внизу свет. Ушли последние гости. Еще кто-то — может, отец, а может быть, Анджей — не спеша мыл руки над фарфоровым тазом, кто-то закрывал дверь в конце коридора, кто-то осторожно, чтобы не заскрипели ступеньки, неторопливо спускался по лестнице. Потом в доме воцарялась тишина. Только из комнаты за стеной — лежа навзничь в темноте, я слышал каждый шорох, — только из комнаты, где панна Эстер готовилась ко сну, долетало тихое постукивание переставляемых с места на место безделушек, передвинутого стула, треск спички, звяканье стакана. Эти легкие шорохи, шелест… Мысль, блуждающая в темноте, касалась вещей, которых боялась коснуться днем.

Заснуть. Отгородиться от этих звуков, легких, тихих, будоражащих душу. Наконец заснуть. Я и в детстве не очень-то любил историю о сотворении женщины, хотя библейские гравюры в большом альбоме Густава Доре, которые мне показывала мать, были сказочно чарующими. Сад, змей, сияние, белые плечи Евы, радость Адама… Но сейчас, на пороге ночи, сейчас, когда панна Эстер — я видел это, не размыкая век, — убавляла огонь под фарфоровым абажуром лампы, сейчас, когда она вынимала из волос и раскладывала на столике шпильки, сейчас, когда она поправляла простыню на кровати и стягивала волосы красной лентой, сейчас тот образ, которым меня потчевали в детстве, образ Старца, вытаскивающего из бока мужчины мокрое от крови ребро и превращающего его в обнаженную женщину, вызывал только раздражение.

Если Бог чувствовал себя одиноким, — думал я, ловя легкие шорохи, доносящиеся из соседней комнаты, — если чувствовал себя настолько одиноким, что вынужден был создать кого-то, способного скрасить Ему это беспредельное горькое одиночество, почему же Он не ограничился одним человеком? К чему было плодить множество душ без числа и счета, кому нужны эти запруженные народом улицы, города-муравейники, миллионные скопища мужчин и женщин? Какая же это была бы прекрасная дружба, дружба Бога и единственного на Земле человека — настоящая, крепкая, пылкая и нерушимая! — если бы в первые дни Творения что-то удержало руку Создателя! Озаренные этой дружбой, пустынные пейзажи, являющиеся во снах, превращались бы в райский сад. Великий акт спасения? Согласен! Но при чем тут миллионы душ? Чем хуже было бы спасение только одного человека? Лежа со сплетенными под головой руками, вслушиваясь в долетающие из-за стены шорохи, я рисовал себе картины счастливого одиночества единственного обитателя Рая, одиночества, свободного от страхов и волнения крови, хотя сладость, источаемая лучезарными картинами одинокого счастья, — я это чувствовал — толкала меня обратно к смешным детским переживаниям.

Обрести спасение? На огромной фабрике, работающей без перерыва две тысячи лет? Стать очередным, два миллиарда семьсот миллионов восемьсот пятьдесят тысяч семьдесят девятым спасенным? Не нужно мне было такое спасение, я добивался для себя особых прав, но если бы меня спросили: «Ну хорошо, а о каком же спасении ты мечтаешь?», я бы не нашел что ответить.

Как говорил Ян?

Мы тогда шли по Саксонскому саду к собору. «Помнишь? Сколько нам это вбивали в голову! При жизни надо немножко потерпеть — а потом? О, потом, вот тогда и увидите! Вечное блаженство! Но когда я пытался это блаженство себе представить — не тут-то было. Ничего! Сияние, от которого хочется зажмурить глаза. Облака, сверкающие лучи? Старец вверху? Толпы кардиналов и примасов на залитом солнцем лугу? А чтобы туда попасть, я должен здесь, на Земле, всю жизнь мучиться? Мне внушали, что я буду вечно счастлив. Но слова “вечное счастье” ничего мне не говорили. Я бывал счастлив. Прикосновение руки, запах волос, вкус яблока, мамина ладонь на голове, сад, заснеженные горы. Но там — помнишь, что нам говорил законоучитель Олендский? — там, куда мы попадем после смерти, нас ждет иное, гораздо более подлинное счастье. Но какое? Помнишь? ‘Само пребывание подле Него сделает нас счастливыми’».

Пребывание? Мое? Подле Него? Значит, всю жизнь надо себя обуздывать, чтобы потом сидеть подле Него тысячи лет? И это награда? Я понимал, что в небесах обрету покой. Не буду болеть, не буду голодать, не буду бояться. О, это совсем не мало! Но зачем так уж сразу называть это счастьем? Не лучше ли назвать Вечным Облегчением? Дошло до того, что однажды ночью я подумал: ‘Не нужно мне никакое спасение, даже если Рай существует. Я хочу исчезнуть бесследно’.

«Знаешь, что сказал бы на это ксендз Олендский? — пробормотал я, когда мы дошли до стен собора. — Он бы, вероятно, сказал: это потому, Ян, что в тебе нет любви». Сейчас, лежа в темной комнате, прислушиваясь к доносящимся из-за стены шорохам, я думал, что это было не очень-то умно, но панна Эстер не желала исчезать из-под сомкнутых век — я по-прежнему видел блеск волос, белизну кожи под ключицей, светлую шею в вырезе полотняной сорочки…

Когда мы приблизились к собору, Ян только покачал головой. «Знал бы ты, сколько раз я пытался пробудить в себе любовь к Богу. В детстве стоял, закрыв глаза, на коленях, до боли прикусывал губу, стискивал пальцы в жаркой молитве — и что? И ничего! Я мог бояться Бога, я подсчитывал свои грехи, молил о прощении, сочувствовал Распятому — но любить? Разве можно к чему-то принудить сердце? Знал бы ты, как я завидовал тем, кто способен любить Бога. Но что я мог поделать? Ах, неважно, есть ли Бог. Важно, умеем ли мы Бога любить, даже если Его нет. Но я, как видишь, умею любить только женщин…»

Звезды тонули в черном прямоугольнике окна, часы отбивали время, ветер постукивал ставней, а я мечтал, чтобы наконец что-нибудь случилось, чтобы она исчезла, уехала навсегда. Она ждала писем, ходила на Вспульную, спрашивала одно и то же у Кораблева — пусть исчезнет, пусть развеется без следа. Ее волосы, стянутые красной лентой. Кольцо, которое она, уходя из ванной, оставила на стеклянной полочке. Радужные пузыри на лавандовом мыле, которым она минуту назад мыла руки. Влажное тепло полотенца, которым она вытирала волосы…

Не видеть. Не слышать. Заснуть.

Солнце опускалось за кафедральный собор. Мать медленно, старательно раскладывала на мозаичном столике фотографии с тисненой надписью «Фото Атлас — Хожая, 17», еще теплые от солнечного света, хотя под елками в глубине сада, там, где кончался пруд, в воздухе уже потемнело. «Помнишь, Александр, как мы любили ходить на большой луг за Нововейской, туда, далеко, к высоким березам на Мокотовском поле? А то воскресенье? Какой же прекрасный был день! Когда мы пришли на место, когда Янка расстелила на траве белую скатерть… в корзинке вино, стаканы, белый хлеб от Петровича, пончики от Бликле, апельсины. А солнце в вышине такое, что панна Эстер сразу раскрыла зонтик. У нее на шее была камея, верно? Красивая перламутровая камея на черной бархатке, головка греческой девушки в тонкой серебряной оправе? Видно, она ее купила у Виртов на Медовой, там были самые красивые. Потом она нарвала охапку ромашек и васильков, связала лентой в огромный букет, положила на скатерть — столько цветов! Кто мог тогда предположить… А потом, помнишь? Вы ужасно смеялись, потому что я, когда подъехали эти повозки, хотела уйти…»

Помню ли я? Когда подъехали эти повозки, ты сказала: «Пожалуй, пора возвращаться, как по-твоему?» Отец не склонен был спешить, так что ты не настаивала: «Тогда я пойду, а вы оставайтесь, такое чудесное солнце, жалко терять день». Сидя на траве со стаканами красного вина в руках, мы смотрели на повозки, медленно приближавшиеся со стороны Польной, а ты, уходя, помахала нам рукой в белой перчатке. Дети подбегали к лошадям, позвякивала упряжь. Цыгане отгоняли ребятишек мягкими ударами кнута с красным бантом на конце.

Но это было позже. Отец запомнил ту минуту. «Колокола, — задумчиво проговорил он, когда мать протянула ему одну из фотографий, — уже начали бить колокола Святой Варвары, вероятно, был полдень. Панна Эстер, смеясь, подняла стакан — вот так, обхватив пальцами, высоко, вино крымское, из Таганрога, — сказала что-то забавное, вино внезапно выплеснулось на платье, стакан выпал, красная лужица расползлась по скатерти.

Мы помогли ей встать. Янка посыпала пятна солью: “Не беда, ничего не останется”. Все смеялись. Но панна Эстер была безутешна: “В такой день…” — “Это же хорошая примета, — пошутил я. — Красное вино, разлившееся по скатерти, сулит счастье в любви”. Потом вы пошли к березам. Она рвала цветы, держала букет перед собой, заслоняя испачканное платье. Ты пытался ее рассмешить, она отвечала на твои старания шутками, но как-то рассеянно. Ты тоже заметил? Это было видно, правда?»

Нет, отец, я не заметил. Она смеялась, как всегда, рвала цветы, добавляла один цветок за другим к букету — хотела поставить его в салоне в греческую вазу, ту самую, с морской сценой, которую ты привез из Одессы. Лишь когда мы подошли к березам… Посмотрев на нее, я встревожился: «Вам нехорошо?» Она с закрытыми глазами покачала головой. «Нет, нет, просто я немного устала, не страшно, сейчас пройдет». Я обратил внимание, что она бледнее обычного. Солнечные зайчики, прорвавшиеся сквозь березовую листву, скакали по белой шее, плечам и платью с меркнущими следами вина на шелке.

Мы подошли к расставленным по кругу цыганским кибиткам. Их было десять или двенадцать — красивые крытые повозки из Трансильвании, с позолотой, красные, золотые, зеленые, с ажурными деревянными козырьками, под которыми поблескивали привязанные ведра. Со стороны города группами приближались люди и, остановившись на лугу, издали смотрели, как цыгане распрягают лошадей, сворачивают упряжь, разводят костры. В клетках под повозками сонно трепыхались куры. Собаки шныряли среди детей.

Это зрелище оживило ее, приподняв пальцами платье, чтобы кружева не запутались в полыни, она схватила меня за руку и потащила за собой: «Идемте туда!» Мы побежали по высокой траве. «Последний раз я видела такие повозки около Треппена, хотя нет, те были не такие красивые. Видите, пан Александр, вон та, под березами? Алые поручни, а какой зеленый цвет…» Она спешила, словно хотела убежать от того, что случилось минуту назад. Мы остановились в нескольких шагах от табора. Цыганки, разводившие огонь под закопченным котелком, подняли глаза от костра. Ладони у них были седыми от пепла. Мальчишки таскали сухие ветки из-под деревьев. Из-за синей повозки вышла женщина в кожаном сердаке, обшитом зеленой ниткой, залоснившемся на груди до черноты. Я взял панну Эстер под руку: «Пойдемте, она будет приставать…», но панна Эстер высвободилась: «Подождем. Любопытно, что она скажет». Лицо у цыганки было темное, с более светлым шрамом на виске, все в морщинах, только губы влажные, как у молодой женщины, и живые черные глаза под тонкими бровями. Я достал монету. Цыганка взяла медяк, положила на раскрытую ладонь панны Эстер. «Что хочешь узнать, барышня-красавица?» — «Ты ведь знаешь». Цыганка просияла: «А как же, ясное дело, знаю, — она посмотрела на белую ладонь. — По такой ручке все можно прочитать. У тебя впереди дальняя дорога через моря, через горы, в город, где кто-то ждет. Но спешить не надо. Он денег подсобрать должен, чтобы принять в свой дом. Берегись, барышня, черных коней, не садись в пролетку…» «А много будет этих денег?» — с улыбкой перебила ее панна Эстер. «Ой, много, барышня-красавица, очень много, и дом у тебя будет красивый, с садом, и слуги в позументах, и карета, запряженная четверней, на балы ездить будешь, только не слушай плохих людей. Он ждет, но тебе пока не знаком. Только еще познакомитесь. Ввечеру это будет, над водой». Я пожал плечами и хотел отойти, но панна Эстер удержала меня. Смотрела с минуту на цыганку: «У тебя есть муж?» — «Был, но заболел под Керкемешом». «Умер?» — «Болел сильно». — «Что ты ему наворожила?» Цыганка заколебалась: «Слишком близко, барышня-красавица. Не видать ничего. Я родным не ворожу. Это грех». — «А у меня что видишь?» Она провела пальцем по белой ладони: «Немного, барышня, врать не стану. Заботы ждут». Панна Эстер отдернула руку: «Как всех». — «Нет, — цыганка прищурилась, — не такие, как всех. Ты ангелушка, тебе написаны высокие пути, по каким другие не ходят». Панна Эстер посмотрела на нее внимательнее: «Ты откуда?» — «Я? — цыганка спрятала монету в складках юбки. — Я из-под Хрехрыни, это у венгерской границы, но мы долго жили в Дрогобыче и возле Трускавца. Там горы высокие, лесистые…» — «Так, может, на картах погадаешь?» Черные глаза сверкнули: «И верно. Вон тут, на песочке разложу, — она перетасовала карты с черной рубашкой. — Червонный король ждет даму, это добрый знак, потому как сила у него великая, но она его не хочет, она под властью пикового валета, но пусть не слушает дурное, что о нем говорят…» — «Пойдемте», — я коснулся руки панны Эстер. Панна Эстер поправила волосы: «Дадим ей еще копейку». — «Ой, спасибочки, барышня-красавица. Быть тебе богатой, потому как, если бедному дашь, стократ получишь…» Голос панны Эстер вдруг стал серьезным: «Хорошо. А теперь скажи, что ты на самом деле думаешь». Цыганка подняла глаза от карт: «Чудно спрашиваешь, барышня-красавица. Никто от такой, как я, не желает слышать, что я думаю. — Она засунула карты под кожаный сердак. — Да и что я могу думать? Я только вижу…» — «Ну так говори, что видишь». Цыганка отвела взгляд. Панна Эстер с минуту молчала: «Не много же ты мне сказала». — «А зачем больше? И так лишку наговорила». Панна Эстер взяла у меня цветы и крепко обвязала лентой. Потом, миновав повозки, среди которых курился синеватый дымок, медленно, не оглядываясь, мы через луг вернулись на Нововейскую.

Солнце уже стояло высоко над березами.

Где же я его впервые увидел? Из окна комнаты на втором этаже в тот день, когда мы вернулись с луга на Нововейской? На лестнице в Собрании, куда мы с Яном и панной Эстер отправились в тот же вечер послушать знаменитый оркестр Эльснера, только что вернувшийся с концертов из Петербурга? В конторе на Злотой в ту холодную, дождливую среду, когда отцу, составлявшему контракт с Залевскими, потребовалась — как он выразился — «мудрая помощь в блужданиях по лесу параграфов»?

Советник Мелерс! Свежий, элегантный, лучшее английское сукно, изумрудная булавка в лацкане, шляпа с маленькими полями, трость с серебряным набалдашником в виде свернувшейся ящерицы…

Советник Мелерс любил захаживать к нам по пятницам, часов в семь, когда неторопливо возвращался из библиотеки пани Кляйн (где брал две-три книги, чтобы — как он говаривал — не скучать вечерами) и шел по Новогродской в сторону Велькой, где возле цветочного магазина его ждала коляска с кучером. Панна Эстер очень любила эти визиты, любила слушать его рассказы, потому что, когда советник Мелерс о чем-нибудь рассказывал, трудно было угадать, шутит он или говорит всерьез. «Он такой теплый, круглый, улыбчивый, будто никаких забот не знает», — смеялась она, ставя на стол самовар.

Чего только мы о нем не слыхали! Кажется, уже на девятом году жизни, по вечерам он, просто так, забавы ради, делал выписки из греческих и древнееврейских книг, а пятнадцати лет отроду написал поэму «Die Alpen», за которую впоследствии получил золотую медаль от самого князя Голицына, после чего перед ним распахнулись двери петербургских салонов. На юридическом факультете он блеснул, выступив взамен отсутствующего коллеги с великолепным научным докладом, что открыло ему доступ в канцелярию самого Климушина, о чем большинство студентов могли только мечтать. Потом, начав принимать в собственной канцелярии на Невском проспекте, он снискал такую популярность в лучших (и — как поговаривали — в худших) кругах Петербурга, что брался одновременно за несколько дел, притом чертовски трудных, которые тем не менее с легкостью выигрывал.

Молва гласила, что на Розбрате, в доме, где он поселился по приезде из Петербурга, советник Мелерс держит таинственную «коллекцию», часть которой — и весьма изрядную — он ни с того ни с сего в один прекрасный день великодушно пожертвовал московскому музею Румянцева, а, как было известно, что ни попадя туда не брали. В лекарственных травах он разбирался не хуже, чем, с позволения сказать, шаманы с берегов Енисея. «Анисовка? — щелкал он пальцами, когда в пятницу вечером мы усаживались в кресла, поджидая, пока Янка расставит на столе фарфоровый сервиз. — О, ее надо приправлять бедренцом анисовым, тогда она становится и вправду целительной и вкус лучше некуда. Pimpinella anisum! Шалфей снимает воспаление, а если к нему добавить тимьян, смягчает кашель. Базилик с соком зверобоя незаменим при меланхолии. А раны зашивать можно — как это делали бонифратры[16] — сухожилиями черепахи, вымоченными в отваре из красного вина и розмарина с добавкой розового масла. А календула, омела, тысячелистник, крапива и хмель, если их смешать…»

Письма советнику Мелерсу на Розбрат приходили с печатью Императорской академии наук и даже со штампом Общества исследователей Приамурского края — толстые, перевязанные вощеным шпагатом, а иногда и в надежно зашитом полотняном мешочке, — но что он делал раньше, где побывал? С панной Эстер он любил разговаривать на языке Гете. «Что ж тут удивительного? — пожимал плечами отец. — Он из приволжских немцев, тех, что Екатерина пригласила и поселила в степях. Да и в научных кругах у него большие связи. Зальцман видел однажды на Невском проспекте, как он разговаривал с самим Менделеевым! Запросто, по-дружески, болтали себе перед рестораном Иванова. Хотя… человек он загадочный, — добавлял отец. — Женщин я рядом с ним не замечал».

«Так вы были на Урале?» — панна Эстер наливала чай из самовара. Советник Мелерс брал у нее из рук чашку. «Был. Там все кипит, сударыня! Очень тревожно! Секты множатся, народ предрекает конец света! Полно неплательщиков — не желают люди платить налоги. Лучиновцы до того ненавидят деньги, что признают только один способ освещения изб: лучину, чистую лучину, все остальное считают оскверненным мамоной. И еще штундисты! В Орловской губернии в назначенные часы читают Библию, не пьют, не курят, наказывают держаться одной женщины, хотя крестин и брака не признают. А в Херсонской губернии — духоборы, эти верят только в любовь Божию и землю хотят иметь общую. Ну а народ нашей великой России? Как и положено, пребывает в страхе и ищет спасения у целителей, хотя бы у Васильева, что недавно перебрался в Петербург из Одессы — врачевать загубленные души».

«Васильев? — панна Эстер подавала советнику Мелерсу сахарницу. — Это о нем пишут в “Revues de Deux Mondes”?» — «Да, сударыня, тот самый. А пишут о нем не без оснований».

И без всякого перехода, даже если минуту назад шутил, советник Мелерс начинал говорить очень серьезно, хотя в глазах все еще тлели золотистые искорки добродушной иронии. «Души нынче, голубушка, беспокойные, нетерпеливые, сами не знают, чего хотят. Всякое может случиться. Как тут устережешься! Взять хотя бы эту Засулич. Ведь она — помните, господа? — стреляла в самого градоначальника Трепова. Притом будучи приглашена на аудиенцию! И подумать только: он отдал Богу душу, а ее оправдали, и публика в суде еще аплодировала. В сердцах и умах сущий хаос! В мае барон Хейкинг на улице застрелен нигилистами. Кравчинский стрелял в генерала Мезенцева в самом центре Петербурга. А в феврале убили князя Кропоткина, харьковского губернатора. Мало?»

Слушая советника Мелерса, мы чувствовали, как грозовые тучи сгущаются над Европой, а народы — и большие, и малые, — будто стая вспугнутых дождем куропаток, собираются на распутье, беспомощно высматривая надежду на будущее. Но не на политические темы охотнее всего говорил советник Мелерс, когда вот так вечерами сидел у нас на Новогродской, хотя наверняка немало мог рассказать. Другое его занимало.

«Что такое счастье? — задумчиво произносил он, когда Янка вносила хрустального лебедя с вишневым вареньем. — Вот о чем стоит поразмыслить. Смотрите, сколько людей сегодня гибнет, притом мгновенно, все эти покушения, бомбы, поджоги, а вот императора Господь уберег. Сперва от Каракозова — это раз. Потом от Березовского — два. Явственные знамения! А Соловьев этот? Он же прямо к царю, прогуливавшемуся перед Зимним дворцом, подошел, был от него в двух шагах, пять раз выстрелил, но ни одна пуля не попала в цель. Ни одна! И подумать только: в двух шагах от царя выпустил пять пуль — и ничего! Да что там Соловьев! В восьмидесятом нигилисты с полпуда динамита подложили в императорской столовой, проверка ничего не обнаружила, мощный взрыв разнес залу, десять человек убило, а император? — у государя нашего Александра волос с головы не упал, потому как впервые со дня своей коронации он опоздал к обеду!»

Советник Мелерс брал апельсин, кожуру которого надрезала звездными лучиками панна Эстер. «Ну а впоследствии, — отец пододвигал к нему плоскую хрустальную вазу с золотыми плодами, — ведь потом на Екатерининском канале…» Советник Мелерс сосредоточенно разделял апельсин на дольки: «Да, Чеслав Петрович, вы правы, но — заметьте — тогда, на Екатерининском канале, первая бомба, что Рысаков поначалу бросил, никакого вреда императору не причинила. Никакого! Только когда Гриневский бросил вторую, царь наш, весь израненный, скончался час спустя в Зимнем дворце. А в восемьдесят восьмом разве не повторились знамения? Взять хотя бы тот поезд, что на линии Курск — Харьков слетел с насыпи! Император со всем семейством в нем ехал, и все уцелели, хотя убитых было множество. Нужны ли еще примеры? О, счастье — штука, заслуживающая размышлений. И весьма загадочная».

Советник Мелерс вытирал рот салфеткой, глядя на нас внимательно, словно хотел по нашим лицам прочитать, разделяем ли мы его чувства (неужто после таких речей в наших душах не должны возникнуть быстрые, как пламя, вопросы, на которые нет ответов?), протягивал руку к пододвинутому ему отцом серебряному портсигару за гаванской сигарой, разворачивал позолоченную обертку, машинкой старательно срезал верхушку, закуривал, после чего, выпятив губы, выпускал душистые облачка дыма, шутливо прищуривался, а мы не знали, то ли он по своему обыкновению забавляется нашей растерянностью, то ли со всей серьезностью — всегда тщательно укрытой под веселыми словами — размышляет над темными сторонами жизни, которых бежит в испуге обыкновенное человеческое сердце.

Ночью над Варшавой пронеслась сильная гроза, но в доме и без того никто не спал.

Янка быстро пробегала по коридору с дымящимся полотенцем в руках, сердито мотала головой, отгоняя нас, а если я пытался открыть перед ней дверь в комнату панны Эстер, отстраняла меня локтем, не позволяя заглянуть вовнутрь через ярко светящуюся в темноте щель. Мы с Анджеем обменивались встревоженными взглядами, когда дверь — на секунду приоткрывшись — быстро за нею захлопывалась.

Под вечер, убедившись, что Анджей спит, я подкрадывался к узенькой щелке возле дверного косяка. Вся комната панны Эстер утопала в золотистом сумраке. Облако света вокруг молочно-белого колпака настольной лампы достигало изголовья кровати. Я видел высокую подушку, темные волосы, стянутые красной лентой, но когда переводил взгляд на руки… Руки панны Эстер — всегда с такой нежной ловкостью обхватывающие любой предмет — теперь неподвижно лежали на одеяле. По стене комнаты перемещалась тень: это мать, склонившись над фарфоровым тазом, выжимала полотенце. Плеск капель, брошенные вполголоса слова: «Приподнимите ее». Панна Эстер делала беспомощное движение, словно от чего-то защищаясь, но через минуту пальцы правой руки, сжатые в кулак, разжимались. По стене скользила вторая тень: это доктор Яновский, подсунув ладонь под голову панны Эстер, приподнимал ее выше на подушке. Я стоял, прижавшись щекою к двери, и, глядя сквозь щель на освещенную настольной лампой комнату, чувствовал, как сильно у меня колотится сердце.

Потом кто-то коснулся моего плеча. Анджей? Проснулся? Я приложил палец к губам. Теперь мы уже вместе смотрели из темного коридора через узенькую щелку на погруженную в золотистый сумрак комнату панны Эстер, где длинные тени матери и доктора Яновского то взбирались на стену по зеленым обоям, разрисованным ирисами, то срывались с потолка, как огромные летучие мыши. Заплескалась вода, мы затаили дыхание, доктор Яновский повернул панну Эстер на левый бок, мама откинула одеяло, принялась обтирать полотенцем обнаженные плечи, панна Эстер попыталась заслониться рукой, но смогла только пошевелить пальцами. Она была слаба, как умирающий голубь, которого я когда-то увидел на подоконнике. Под полузакрытыми веками дрожали голубоватые белки.

И снова плеск воды. Мать уголком полотенца смачивала виски панны Эстер; потом, приподняв под мышки, они с доктором положили ее на бок. Она сползала с подушки вниз, в темную впадину постели, как будто позвоночник у нее был из мягкого воска. Вздохнула — глубоко, хрипло, — но после этого не стала дышать ровнее. Тело сместилось на край кровати, рука свесилась до пола, пальцы начали теребить ковер, словно искали крупинки рассыпавшейся соли, кисть руки затряслась, запрокинутая голова, веки, дрожащие губы…

Анджей отстранил меня от двери, вбежал в комнату — я не успел его остановить — и принялся торопливо, какими-то птичьими движениями укутывать панну Эстер скомканным одеялом. В глазах ни слезинки, только где-то на дне зрачков пугающий недобрый блеск. Мать оттащила его от кровати. Заметив, что я стою в дверях, растерянно крикнула: «Почему вы еще не спите?» Доктор Яновский взял Анджея за руку: «Панне Зиммель надо полежать спокойно, ей это просто необходимо, малейшее волнение…», но Анджей с истерической поспешностью оттолкнул доктора Яновского, локтем смахнув с ночного столика пузырьки с лекарствами. Зазвенело стекло. Доктор Яновский пытался его удержать, мать гладила по голове: «Пойми, сейчас панне Эстер ничем нельзя помочь. Ей необходим покой, она должна много спать». Без толку. Не сводя с панны Эстер глаз, он беззвучно заплакал, с трудом глотая слюну, смешанную со слезами, потом вырвался из рук матери и стал кончиками пальцев приглаживать волосы панны Эстер, будто не замечая, что под ее полузакрытыми веками мечется беспомощный, поблескивающий кусочек белка. «Анджей! — я кинулся к нему. — Перестань! Это бессмысленно». Но он хотел, чтобы она села, подпер ее подушкой, поддержал, выше подтянул подушку, однако панна Эстер перекатилась на правый бок, ударившись рукой о край кровати. Только тогда, увидев, как резко дернулась ее голова, он попятился и, наткнувшись спиной на стену, не отрывая от нее глаз, замотал головой, точно кому-то горячо возражая. Мать увела его из комнаты. Он не сопротивлялся. Я взял его за руку: пальцы были горячие и влажные.

И вдруг, как в калейдоскопе, встряхиваемом нетерпеливой мальчишечьей рукой, сложилась новая картина города. То, что прежде было едва заметно, существовало на краю поля зрения, в дальнем уголке памяти, выступило из тени. Новые ориентиры. Новые маршруты. Другие расстояния. Больница св. Лазаря на Ксёнженцей. Больница Преображения Господня возле костела св. Флориана на Праге. Больница Младенца Иисуса около Фильтров. Прежде мимо стен из песчаника и красного кирпича, мимо длинных фасадов с неоготическими эркерами и сотней окон молочного стекла, мимо всех этих великолепных угрюмых зданий с застекленными галереями и козырьками над входом, мостовая перед которыми была вымощена дубовой плиткой, чтобы стук копыт не нарушал сон, мы проходили с вежливым равнодушием — кому хотелось примечать их летним днем, когда столько солнца, а ветер с Вислы выворачивает поля украшенных цветами шляп, но сейчас, на обратном пути из аптечного магазина Эрмлиха, так и лезли в глаза разбросанные по стенам стенах между витрин, парадных, вывесок скромные, небольшие эмалированные таблички, на которых виднелась золотая надпись: имя и фамилия, специальность и лапидарный иероглиф цифр — часы приема.

И, встречая знакомых на улицах и скверах, мы уже не спрашивали, что дают в театре, как спел Черемышев в «Аиде», верно ли, что Турция вооружается, а кокетка из темного атласа и вправду моднее, чем муслиновый кринолин. Сейчас мы спрашивали: «Вы знаете хорошего врача?» Сейчас мы ездили с одного конца города на другой, собирая сведения о безошибочных руках, которые могут принести исцеление. Сейчас нам нужны были хорошие репутации — безупречные репутации, подкрепленные названиями лучших клиник Петербурга, Парижа, Кракова, Берлина.

К дому на Новогродской подкатывали экипажи, из которых выходили солидные господа в пальто из хорошей шерсти, в руке — саквояж с медицинскими инструментами, шляпа из темного фетра, очки в золоченой оправе. Почтительные приветствия, рукопожатия, консилиумы, таинственные обряды в тишине, когда нас выставляли из комнаты панны Эстер, тщательно закрывая дверь, а за дверью — степенная речь, уверенные голоса и минуты молчания, пока домысел обретал форму диагноза; затем спуск по лестнице, надевание пальто в прихожей, брошенные вполголоса замечания, из которых следовало, что «диагноз поставить затруднительно», «рекомендуются укрепляющие препараты», «больше свежего воздуха, но избегать солнца».

Громкие имена, которые прежде можно было услышать только в разговорах в Собрании, эти громкие, с придыханием произносимые в салонах имена вдруг оборачивались живыми персонами. Аркушевский, заведующий клиникой на Церкевной. Шварцман из больницы св. Лазаря. Гильдебранд, который по возвращении с практики у Эберсдорфа в Ганновере открыл кабинет на улице Леопольдина и быстро завоевывал популярность. Ян отыскивал новые адреса. Мы садились в пролетку; потом — парадные роскошных домов, мраморные лестницы, приемные с пальмами и свежим номером «Курьера» на кипарисовом столике, беседы с мужчинами с белыми ухоженными руками. Панна Эстер просыпалась в испуге, когда над ней склонялись, бережно обхватив пальцами узкое запястье. Советовали поменять климат, предлагали подумать насчет Тироля или Ривьеры, потом добавляли, что в таком состоянии… Доктор Климашевский, понизив голос, рекомендовал лечение медом в сочетании с холодными ваннами, поскольку это единственный способ остудить кровь. Доктор Овалов только махал рукой. Холодные ванны! Куда лучше есть средства, надо их только знать! И не бояться! Он обвязывал руку панны Эстер резиновым жгутом, ланцетом надрезал вену на предплечье — выпускал целый таз крови. Панна Эстер бледнела, падала на подушки, с трудом размыкала веки, а он напоследок рекомендовал нежирное мясо, один кусочек в день, немножко творога — с кукушечье яйцо и зубчик чеснока в липовом меде, не больше, упаси Бог!

Ян, вернувшись из Неборова, всплескивал руками: «Метод Бруссе! Да это же напрочь устарело! У него на все был один рецепт: пускать кровь. Франция тогда совсем обезумела. Из Венгрии и Трансильвании начали миллионами привозить пиявки. Целыми вагонами, прямо в Париж! А Бруссе этот? Едва приходил в отделение, первым делом спрашивал: “Сколько у нас сегодня новых больных?” Ему говорят: “Десять”. — “Отлично, приготовьте на завтра триста пиявок”. Неудивительно, что люди выходили от него без кровинки в лице и на лестнице теряли сознание. Этого Овалова близко нельзя подпускать! Пусть лечит своими методами солдат в Цитадели[17]!»

На буфете рядом с темными фотографиями далекого города и картами из петербургской талии Греча, которые мать спрятала в лакированную шкатулку, теперь сверкали на солнце аккуратно уставленные в ряд пузырьки с розоватой и фиолетовой жидкостью, фарфоровые мисочки и эмалированные кюветы. Латынь, прежде звучавшая на воскресной мессе, торжественно и громко выпеваемая прелатом Олендским у подножия алтаря, вьющаяся готическими цепочками букв на средневековых картинах, изображающих Боль, Суд и Наказание, сейчас, старательно выписанная, горела красными буковками на обвязывающих склянки бумажных лентах. Молодые врачи из больницы Младенца Иисуса перешептывались в углу, пока профессор Аркушевский выстукивал пальцами светлую спину панны Эстер, и потом молча расходились.

После третьего или четвертого визита врачи разводили руками и отказывались впредь приезжать. «Надо ждать. Может быть, пройдет само собой. Диагноз поставить трудно. Симптомы противоречивые». Потом при нас остались только Ян и доктор Яновский. Едучи с одного конца города на другой, я не мог избавиться от впечатления, что небо над нами темнеет, хотя солнце стояло в зените.

И возможно, именно тогда, под этим потемневшим в разгар солнечного дня небом, которое плотным, разглаженным ветром куполом накрыло город, отрезая нас от прозрачной ясности, я подумал, что кто-то всерьез вознамерился отнять у нас панну Эстер.

Неужели горстка воздуха, необходимая ей для дыхания, была кражей, которая не может сойти безнаказанно?

Потом тишина клиники на Церкевной. Чепцы монахинь. Огромная лестница, ведущая в отделение св. Цецилии. Железная кровать за белой газовой занавеской.

Ян? Когда в среду к дому подкатила пролетка, я увидел его из окна. Он стоял на тротуаре в расстегнутом пальто и махал рукой: «Быстро спускайся!» Значит, ей хуже? Я сбежал по ступенькам: «Что случилось?» Пролетка тронулась, Ян не отвечал, только набалдашником трости тыкал в спину извозчика: «Быстрее! Ну, быстрее!» Копыта цокали по мостовой. Я схватил его за руку: «Что случилось?» Он высвободился: «Ничего. Сам должен увидеть».

К клинике мы подъехали около двенадцати. Швейцар высунулся из-за молочного стекла: «Куда же вы, господа? Так нельзя…» — но, когда Ян крикнул в ответ: «Профессор Аркушевский уже здесь?», только кивнул. Мы свернули в коридор. Я ни о чем больше не спрашивал. Надо ведь бежать прямо, вверх по лестнице, в отделение св. Цецилии, где на большом пурпурно-синем витраже изображен Пеликан[18], кормящий собственной кровью оголодавших птенцов, — так почему же он тащит меня вниз по этому темному коридору? На высокой белой двери табличка «Аудитория III».

«Подожди». Исчез за дверью. Через минуту вернулся — в белом халате. Протянул мне другой: «Надень». Я машинально набросил халат на плечи. Ян снова приоткрыл дверь, постоял, заглядывая внутрь, потом дал мне знак: можно войти.

Дверь скрипнула, два-три лица повернулись в нашу сторону. Зал был небольшой, скамьи амфитеатром поднимались к круглому потолку молочного стекла. Белый холодный свет, просачиваясь сверху, очерчивал туманный круг посередине деревянного подиума, на котором стояла дубовая кафедра с хрустальным графином. Остальная часть помещения тонула в сумраке. На полукруглых скамьях — кто ниже, кто выше — несколько человек. На пюпитрах листы бумаги, перья, чернильницы. По узким ступенькам мы поднялись наверх. «Никуда не уходи, — шепнул Ян. — Я сейчас вернусь». Спустился на пару рядов, наклонился к какому-то юноше в куртке с костяными пуговицами, они пошептались, потом Ян рукой показал, чтобы я сел. Вернулся ко мне. Тремя рядами ниже мужчина в белом халате поверх светлого тренча из английской шерсти сосредоточенно чинил перочинным ножиком кедровый карандаш, ладонью сметая стружки в бумажный кулек. В самом нижнем ряду шептались. Потом шепот стих. Все смотрели в открытую дверь за кафедрой, где темнело жерло коридора, ведущего в глубь здания.

В эту минуту мимо нас прошли двое. Толстые золотые цепочки часов, запах хороших сигар, подстриженные, тщательно расчесанные бороды, черные сюртуки. Мужчины спустились к кафедре. Ян понизил голос: «Первый — Роттермунд. А второй — Керженцев…» — «Керженцев? Тот самый, из Петербурга?» Ян шепнул: «Он сейчас инспектирует благотворительные заведения, вот его и пригласили». Господа в черном заняли места прямо перед подиумом, на котором стояла кафедра, и, переговариваясь вполголоса, поглядывали в открытую дверь. Керженцев достал синий футляр и переменил очки. Роттермунд открыл оправленный в кожу блокнот, вынул красный карандаш. Ян наклонился ко мне: «Только ни слова. Посторонним здесь нельзя находиться».

Потом в темной глубине коридора — шаги? скрип колес? блеск металла? Эти звуки, манящие смутным обещанием, удвоенные подземным эхом, то затихающие, то снова нарастающие в невидимых переходах под зданием, словно пытающиеся выбраться из лабиринта кирпичных коридоров, я запомнил навсегда и всякий раз, когда томительными ночами пытался призвать сон, тщетно надеясь, что мир соблаговолит хоть на мгновенье выпустить меня из своих крепких объятий, слышал в себе, доносящиеся издалека, будто кто-то слабым колокольным звоном подавал мне знак из тумана… Позвякивая, постукивая, сверкая проволочными спицами на границе света и тени, из широко открытых дверей медленно выкатился узкий длинный возок на высоких колесах, похожий на плоскодонку с никелированными бортами. Его, согнувшись, толкали два служителя в коричневых, наглухо застегнутых форменных куртках.

Профиль, лоб, черные волосы, выбивающиеся из-под белой повязки… Я невольно привстал. Стиснув пальцами край пюпитра, смотрел на укрытую белой простыней женщину в никелированной лодке, а возок на высоких колесах, позвякивая осями, покачавшись на пандусе, как черная гондола на воде венецианского канала, стукнул железной рамой о латунный порожек подиума и, медленно описав дугу возле кафедры, остановился в кругу света. Белое покрывало соскользнуло с никелированных бортиков на пол. Служители подняли его и скрылись в коридоре. Когда их шаги — будто удаляющиеся всплески камней, падающих в глубокую воду, — стихли в темноте, к освещенной молочным светом кафедре подошел мужчина в наброшенном на сюртук белом халате. «Это Милашевский, — шепнул Ян. — Ассистент Вейсмана… Приехал на днях из Вены».

Запонки на манжетах. Гладко зачесанные волосы. Шрам на виске. Холодный блеск осветил серьезное лицо доктора из венской клиники, звучный, спокойный голос которого громко прозвучал в тишине, потому что колокола костела Спасителя, пробив полдень, умолкли и из города не доносилось ни звука.

«Господа! — Доктор Милашевский сплел пальцы, словно хотел приятной обыденностью этого жеста снискать симпатии слушателей. — Недавно в клинике профессора Вейсмана у нас был подобный случай. Молодой человек, чьи жизненные силы — как показывали предшествующие обследования — время от времени иссякали, впал в апатию, отказался принимать пищу и наконец умер во сне. Можно было подумать, что утомленная жизнью психика приказала определенным органам прекратить выполнение своих обязанностей, руководствуясь скрытой потребностью самонаказания, чему мы не могли и, как знать, вероятно, и не должны препятствовать.

Бывает — притом нередко, — что человек намеренно перестает заботиться о своем здоровье, пренебрегает советами врачей, и не потому, что слабая воля мешает ему выполнять их неизбежно строгие предписания. Такое поведение часто вызвано горячим — правда, невысказанным — желанием в корне изменить жизнь. Тогда, подчиняясь отданному мозгом приказу, сердцебиение замедляется, а затем сердце и вовсе останавливается, что приводит к смерти, — иных объяснений ее причины у нас нет. Кто знает, быть может, в каждом из нас живет другой человек, который из укрытия управляет работой сердца, мы же — соблазнившись легкостью объяснений чисто физического свойства — предпочитаем говорить о коллапсе, лишь бы только не вникать в истинные причины катастрофы.

Возможно, свет на это необычное явление отчасти проливает практикуемый на островах Полинезии Selbstvernichtung[19], о котором недавно писал профессор Вейсман. Островитяне, чувствуя, что скоро умрут, или желая смерти, заворачиваются в соломенную циновку, ложатся куда-нибудь в уголок и умирают — да, господа, — в течение нескольких часов умирают.

Итак, мне бы хотелось обратить ваше внимание, — доктор Милашевский сделал паузу, как будто после вступления, которое могло показаться неубедительным, с облегчением переходил к вещам гораздо более определенным, — на что указывает зрачковый рефлекс…»

Керженцев поднял руку. Сверкнул перстень на пальце: «Не хотите ли вы этим сказать, доктор Милашевский, что несчастная, которая перед нами, хоть и без сознания, все время ощущает боль?» Доктор Милашевский наклонил голову: «То, что мы знаем о зрачковом рефлексе, несомненно позволяет так считать. Больная кажется погруженной в сон. Ничего не видит и не слышит. Но некоторые реакции свидетельствуют, что бессознательное состояние ничуть не облегчает ее страданий, а только скрывает их от нас». Керженцев что-то шепнул Роттермунду, после чего встал: «А в этом можно убедиться?» Доктор Милашевский снова слегка поклонился: «Прошу вас, профессор, займите место рядом со мной». Керженцев подошел к никелированному возку, склонился над панной Эстер и осторожно приподнял пальцами ее правое веко. Сверкнул влажный белок. Ян крепко держал меня за руку: «Ни слова, ты меня погубишь!» Я с комом в горле смотрел, как доктор Милашевский достает из железной коробочки иголку, обжигает ее над спиртовкой, потом прикладывает острый конец к руке панны Эстер, втыкает, а Керженцев, наклонившись, придерживая пальцами розовое веко, сосредоточенно вглядывается в открытый глаз…

Я встал. Белые листки разлетелись по полу. Карандаш, постукивая, покатился вниз по ступенькам. Руки у меня дрожали. Керженцев поднял голову, потом посмотрел на Роттермунда, словно спрашивая: «Нервы? Здесь? Почему сюда пускают посторонних?..» Ян схватил меня за локоть: «Ты меня погубишь!» — и, знаками показывая тем, на подиуме, что это всего лишь минутное недомогание одного из младших врачей, потащил меня к двери. Пока мы спускались, Роттермунд внимательно ко мне приглядывался. Я шел к выходу, поддерживаемый Яном, и ноги отказывались повиноваться.

«Прости, — Ян стоял на пороге, держа шляпу в руке, — если бы я знал, что на тебя это так подействует…» Я оттолкнул его от двери. Он пошатнулся, но не двинулся с места. «Поверь, это рутинное обследование. Только таким способом можно установить…» Я с трудом овладел собой: «Заходи».

В салоне мы долго молчали. Ян закурил сигару. За окном покачивались ветки лип. Солнце осветило купол св. Варвары, потом над кронами деревьев появились тучи, в комнате потемнело. Несколько голубей слетели с крыши дома напротив на подоконник, словно привлеченные нашим молчанием. Я взял портсигар: «Есть какие-нибудь новости?» Ян посмотрел в окно: «Аркушевский хочет, чтобы она к вам вернулась». — «К нам?» Он кивнул: «Конечно, будет гарантировано наблюдение, рекомендации…» Я не сводил с него глаз: «Это значит, что…» Он опять кивнул. Струйки сигарного дыма медленно поднимались к потолку. «А диагноз?» Он не смотрел на меня: «Ты же отлично знаешь, что это может быть». Я подошел к окну: «Думаешь?» Вверх по стеклу карабкался коричневый паучок, обрывая нитку паутины. Несколько капель скатились снаружи по стеклу, мелкий дождик мягко постукивал по подоконнику. Все, что меня окружало, вдруг рассыпалось в прах. Тяжесть сдавила грудь: «Ты уверен?» Он посмотрел на меня: «Ни в чем нельзя быть уверенным». Пепел с сигары упал на скатерть. Ян собрал его кончиками пальцев в подставленную ладонь: «Я знаю только, что ее не хотят больше держать в клинике».

Карета «скорой помощи» приехала вечером. Ее осторожно вынесли, закутанную в шотландский плед, и положили на кровать в комнате на втором этаже. С расставленных на буфете коричневатых фотографий на нее смотрел далекий город. Казалось, она спит. Ровное дыхание. Закрытые глаза. «Панна Эстер, — мать коснулась руки, лежащей на одеяле, — вы меня слышите?» Но дыхание не изменилось. Волосы, стянутые узенькой лентой. На шее едва заметная пульсация. «Панна Эстер, — мать наклонилась над кроватью. — Вы меня слышите?» Веки дрогнули. Улыбка? Легкая гримаса в уголках рта? И опять ничего. Она лежала навзничь, голова утопала в подушке.

Хлопнула дверь. Анджей подошел к кровати, долго смотрел. Мать вынула у него из пальцев бело-розовый левкой и поставила в вазу, где уже стояло несколько свежесрезанных ирисов.

Жизнь в доме стихла. Никто не говорил слишком громко даже в дальних комнатах. За завтраком стакан с чаем ставили на блюдце осторожнее, чем обычно, чтоб не звякнул. Ножи и вилки тише постукивали по тарелкам. Пианино молчало. Петербургские романсы и венские вальсы ждали лучших времен под обложками нотных альбомов Катенина и Штрауса. Серебряная стрелка на металлической пирамиде метронома Аренса застыла, наклонясь, как крыло семафора на заброшенной станции. Панна Розвадовская — высокая девушка с Кручей, которую нам порекомендовал профессор Аркушевский, — бесшумно поднималась по лестнице, на ходу снимая влажную пелерину, на которой стыли капельки утреннего тумана. Янка осторожно опускала березовые поленья на пол перед печкой. Убираясь, следила, чтобы не стукнуть щеткой по дверному косяку. Окна закрывала тщательно, до упора поворачивая ручку. По утрам будила Анджея, приложив палец к губам, и уже не сидела у открытого окна, когда лудильщики с Повислья заводили в глубине двора свои песни. Если перед домом останавливался мороженщик в красной рубахе, крича по-русски: «Замороженный сахар! Замороженный сахар!», через стекло показывала ему рукой, чтобы не кричал, а потом — лишь бы поскорее убрался — покупала у него двойную порцию мороженого из кондитерской Кириллова.

Панна Эстер лежала в полусне. Мы не знали, слышит ли она нас. Только когда панна Розвадовская всовывала ей в рот кусочек хлеба, смоченный красным вином, принимала, раздвинув губы, белую, окрашенную каплей пурпура крошку и медленно проглатывала. Поддерживаемая нами с двух сторон, не открывая глаз понемножку пила воду из стакана. Капли скатывались по шее в ямку между ключиц. Потом она опускалась на подушку, дыхание замедлялось, сон казался более глубоким, более спокойным, кожа чуть розовела, так что даже Ян, глядя на нее, начинал верить, что дело идет на лад.

Но четырнадцатого… Когда панна Розвадовская вечером внимательнее пригляделась к рукам панны Эстер, мы немедленно вызвали Яна. Он осмотрел кисти рук, бережно распрямляя палец за пальцем. Ногти не утратили блеска, лишь потемнели, и гуще стал перламутровый оттенок. Ян ближе пододвинул лампу. Ресницы, виски, мягкая тень на щеке. Красивая, может быть, даже красивее обычного, только очень уж красные губы… Глаза удлинились — легкая тень на краю век. Холодная мраморная кожа. Голубые жилки на висках. Дыхание слабенькое, едва заметное. Ян пощупал, ища пульс, потом отложил стетоскоп.

Мы перешли в салон. Ян спрятал стетоскоп в сумку. Не смотрел на меня: «Долго это не протянется». Не успел он договорить, дверь со стуком распахнулась. Мы обернулись. Анджей? В куртке нараспашку? Покрасневшие глаза? Подслушивал? Он подбежал к Яну и вдруг принялся изо всех сил бить его кулаками — по груди, по плечам… Потом, вцепившись ему в рукав, захлебнулся беззвучным плачем. Я хотел оторвать его от Яна, но он оттолкнул меня и выбежал из комнаты, хлопнув дверью. Шаги стихли.

Мы переглянулись. Ян взял пальто, перекинутое через спинку стула. Я проводил его в прихожую. Он снял с вешалки шляпу: «Вам остается только молиться». Я замер: «И это ты говоришь?» Он стряхнул приставшее к шляпе перышко: «Это называется радостная весть». — «Пусть погибают слабые?» — «Дорогой мой, слабые всегда погибают, вовсе не нужно этого хотеть». — «Как ты можешь так думать? Ты ведь врач». Он поморщился: «Мысли никак не связаны с жизнью. То, что позволяет нам жить, и то, что лишает нас жизни, не имеет ничего общего с работой ума. Милашевский говорил о Selbstvernichtung где-то на краю света. Но есть еще, скажем, Бенарес — гораздо ближе. Люди, которые приезжают со всей Индии в дома смерти в Бенаресе, ложатся на соломенные циновки и умирают за две недели. И не могут объяснить, что их заставило туда приехать». Ян медленно надевал пальто. «Наше тело мудрее наших мыслей. Болезнь — острое желание, которое ведет…» Я придержал его за локоть: «Куда ведет?» Он взялся за дверную ручку: «Этого, мой дорогой, не знает даже Керженцев».

Панна Эстер внезапно просыпалась, с минуту, будто отыскивая что-то в памяти, всматривалась прищуренными глазами в кроны лип за окном, говорила что-то о Кораблеве — помощнике почтмейстера, а когда мы успокаивали ее, что письма, которых она ждет, непременно придут, спрашивала, горит ли уже свет в каком-то доме на Фрауэнгассе, повторяла: «Мы можем встретиться на Лангермаркт, только не забудьте, в три…», просила ничего не писать матери, потом, устав, засыпала, сунув руку под мышку, под одеялом, которым ее укрывала панна Розвадовская, забывалась глубоким, тяжким сном, с капельками пота на лбу.

Ян посоветовал прикладывать к груди смоченное настоем трав полотно. Я проводил его до дверей: «Она все время спрашивает про письма». Он обернулся: «Никаких писем. Ей теперь нужен только покой. — Приостановился на пороге. — Хотя…» — «Хотя — что?» — «Хотя, если б мы были уверены, что это хорошие письма… Есть письма, которые исцеляют». — «Ну и что? Вскрывать ее письма? Да ты рехнулся!» — «Как хочешь. Но сейчас лучше ей их не давать. Подержи пока у себя. Может быть, потом прочитает». — «Потом?»

Анджей, приоткрыв дверь, смотрел на нее в щелку, пока панна Розвадовская его не прогнала. Глубоко засунув руки в карманы, он медленно спускался по лестнице. Потом садился, открывал тетрадь, мать гладила его по голове, но он отстранялся. Брал зеленую ручку с пером, однако до грамматики Мартинсона не дотрагивался. Однажды он спросил: «Мама, а зачем я вообще учусь?» Мать подняла брови: «Что за вопрос, милый? Учиться надо, чтобы быть образованным, а потом получить хорошую работу». Он смотрел в стол, вертя ручку в пальцах: «Но зачем?» — «Как — зачем? — улыбнулась мать. — Александр, как только кончит учиться у профессора Гиммельсфельда, будет строить мосты и даже подземные железные дороги, такие, как в Париже, а ты…» Он разглядывал измазанные чернилами пальцы: «Я никаких мостов строить не буду. А он не будет строить никаких железных дорог». Мать коснулась его руки: «Не говори так, не огорчай отца. Ну, пиши. Если в бочку налить 260 галлонов воды и смешать с 25 галлонами зеленого красителя…» Он смотрел на нее так, будто не понимал ни единого слова.

А потом, во вторник, кажется шестнадцатого или семнадцатого…

Когда около десяти зазвонил звонок, я бегом спустился вниз. В дверях стоял посыльный с почты на Вспульной: «Письмо панне Зиммель. Пан Кораблев просил сказать, что пришло вчера». Я выхватил у него голубой конверт. Он заколебался: «Панна Зиммель всегда…» Я мельком посмотрел на штемпель: «Панна Зиммель плохо себя чувствует. Скажи пану Кораблеву, что я ей передам. Ну, ступай». Я дал ему пять копеек. Письмо сунул в нагрудный карман.

Янка выглянула из коридора. «Это кто приходил?» Я одернул куртку: «Посыльный из аптеки Эрмлиха принес лекарство». Она чуть дольше обычного задержала на мне взгляд, потом принялась вытирать пыль с греческой вазы, в которой больше не стояли полевые цветы.

В комнате на втором этаже я повернул за собою ключ. Солнце уже перебралось на крышу дома Есёновских, и купол св. Варвары, возвышающийся над липами, приобрел цвет весеннего золота. Пышные белые облака громоздились над ним, как гигантское воздушное здание, в котором обитает свет.

Голубой конверт был неплотно заклеен, краешек отставал, с минуту я колебался, потом осторожно, чтобы не порвать, отогнул край, потянул, бумага поддалась. Внутри — сложенный листок. Я медленно его развернул.

Листок дрожал у меня в руке. Буквы, дата. Цюрих? Почему Цюрих? Она была в Цюрихе? Чьи это имена? «…Что у меня? — писал кто-то ровным аккуратным почерком на фирменной голубой бумаге гостиницы «Arno» (Rheinstrasse, 13) “Fraulein Esther Simmel”, проживающей в “Warschau” на улице “Nowogrodskaja, 44”. — Вас это вправду интересует? Ну что я могу Вам ответить? Я боюсь. Вы, верно, спросите, чего. Не знаю. Вы ведь хорошо знаете Аннелизе… наша поездка, Фрайбург, все было так лучезарно, солнечно.

Так почему же я несчастлив, если я счастлив?

С. недавно сказал мне, что боится только психического заболевания. Но разве не именно этого мы в глубине души больше всего боимся? Что в мозгу лопнет жилка, на которой все держится, и мы перестанем узнавать даже самых близких?

Ах, сделать жизнь приемлемой! Ведь даже во сне нас настигает то, от чего мы бежим наяву. Так, может быть, лишь расставание с надеждами принесет минуту покоя, о чем все мы мечтаем? Человеческая натура переносит победу хуже, чем поражение. Поверьте мне: те, что утверждают обратное, лгут. Разве когда все рушится — признайтесь, — мы не чувствуем себя как в своей тарелке? Так что же нам остается? Знаю, это трудно. Но… помните, как он говорил? Ни на что не надеяться. Абсолютно ни на что. Быть только здесь, на Земле, и ни на что не рассчитывать.

А он? Как недавно рассказал мне С., его дед был суперинтендентом[20], а отец — пастором в Рёккене, деревушке близ Лютцена, — это многое объясняет! Пастором, а перед тем воспитателем альтенбургских принцесс. А мать? Дочь пастора из Поблеса. Какая же богобоязненная там должна была быть атмосфера! Вы знаете, что такое немецкий приход? Понимаете, что означают слова “протестантский приход в прусской Саксонии”? Его дед написал трактат — но о чем! О защите души от пагубного влияния современных веяний и о высоком долге верноподданства! Прекрасно, ничего не скажешь! И еще эта речь, которую пастор-отец — как мне рассказывали в Лейпциге — якобы произнес при крещении сына: “Благословен месяц октябрь, в котором произошли все величайшие события моей жизни; но то, что я переживаю сегодня, самое великое, самое прекрасное: мне суждено крестить мое дитя!.. Сын мой, Фридрих Вильгельм, так ты должен называться на земле в воспоминание о моем царственном благодетеле, в день рождения которого ты появился на свет”[21].

Ну как тут не содрогнуться? Чем не истинно отеческое приветствие монаршьему отпрыску, появившемуся на свет в сельском приходе, дабы следовать — в этом никто не посмеет усомниться! — высоким путем?

Итак, когда однажды — мне говорила Элизабет — он сказал Хельмуту: “Двенадцати лет от роду я увидел Бога во всем Его блеске” — я в это верю. В такой-то семье? А Шульпфорта[22], куда его заточили на столько лет? Это же было — я сам видел — бывшее аббатство цистерцианцев под Наумбургом! И ко всему еще загадочное размягчение мозга, которое отца довело до смерти, швырнув сына в объятия религиозных теток!

Что он делает теперь — не знаю. Я брожу по Цюриху, ищу “покоя и свободы”, иногда уезжаю в Гильдендорф, потом возвращаюсь, так что самые свежие новости меня минуют.

Кланяюсь Вам с присущей — как говорит Аннелизе — фрайбуржцам сердечностью, которая якобы выгодно отличает нас от жителей Цюриха.

Всегда преданный Вам И. Р.

P.S. Аннелизе обещает в скором времени написать».

Тот рассвет, сколько бы раз мы ни возвращались к нему в разговорах, сколько бы раз ни пытались коснуться его тайн, — всегда горел только чистым обещанием. Разве наша память не сохраняет надолго свет, который сулит лишь погожий день? Сбывшиеся предзнаменования! Открытые глаза, высокое небо, ласточки, солнце. Занавеска, которую всколыхнул ворвавшийся в приотворенное окно ветерок. Оживленное движение перед домом. Шаги на тротуаре.

«Чего это сегодня так много людей?» — спрашивал отец на углу Леопольдины. «Не знаешь? — мать снисходительно качала головой. — Статуя Божьей Матери прибыла из Кальварии». Прохладное ясное утро. Голуби, спорхнувшие с балконов на тротуар, пугаясь наших шагов, с хлопаньем крыльев взлетали на карнизы домов. Брусчатка Новогродской парила на солнце после ночного ливня. Янка осталась дома с панной Эстер.

Перед св. Варварой огромная толпа: шляпы, накидки, платки, медные каски пожарников, трубы оркестра, звяканье тарелок, хоругви, фонари. В руках у приближающихся со стороны Польной женщин в ловичских[23] нарядах покачиваются венки из бумажных цветов, колосьев и лент. На ступенях перед костелом, под растянутыми между колонн гирляндами из еловых веток, взволнованные мальчики в матросских костюмчиках, каждый с горящей толстой свечой, оплетенной веточкой аспарагуса, вытягивают шеи в направлении Вспульной, не слушая замечаний викария Ожеховского. Встают на цыпочки, задирают голову, высматривают, нетерпеливо перешептываются!

Только около десяти в глубине улицы показалась колышущаяся далекая тень. Она медленно приближалась со стороны Вспульной. На мгновение ее заслонили деревья, потом из зеленоватого сумрака под липами — на белом заиграли зеленые тени — выплыла фигура, стоящая в белоснежной ладье, — высокая, в голубом плаще. В следующую минуту она утонула в тучах кадильного дыма, тень листвы замутила цвета, только жестяные звездочки на обруче вокруг склоненной головы статуи поблескивали, прорываясь сквозь серый туман, отраженным холодным светом, льющимся с неба. Зазвенели колокольчики в руках министрантов[24], накрахмаленные стихари расступились перед золотыми ризами, толпа с шуршаньем шагов по сырому гравию уступала дорогу белоснежной ладье, которая, предшествуемая облаком кадильного дыма, то выплывая на солнце, то исчезая в зеленой тени деревьев, по узкому проходу, расчищаемому пожарниками с хоругвью св. Флориана, неторопливо продвигалась к широко распахнутым воротам в ограде, окружающей площадь перед костелом. По обеим сторонам девочки в муслиновых платьях. Руки в нитяных перчатках. Лепестки роз, маков и ноготков, разбрасываемые горстями, рассыпались разноцветными вспышками по каменным плитам. Когда ладья приблизилась к воротам, грянули барабаны и тарелки.

Глядя на колеблющееся дымное облако, на заслоненную легким туманом фигуру, на беспокойную толпу у ворот, я ощущал дрожь — такое же торжественное волнение охватывало меня, когда в сумерки, шаг за шагом, я поднимался по каменным ступенькам на замковую гору над Гейдельбергом, чтобы с обрыва, откуда открывался вид на город и далекие холмы, смотреть на багряное небо над долиной Неккара, на Alte Universitat, на башню с часами на Augustinergasse, на Jesuitengymnasium, на крепостную башню Hexenturm. А ладья, оплетенная бумажными лентами, покачивающаяся над головами толпы на плечах пожарников в медных касках, украшенная бумажными цветами, колосьями, бантами из папиросной бумаги, медленно вплывала через ворота на площадь. Я с болезненной ясностью видел каждую складку голубого плаща, каждую вырезанную из жести звездочку на проволочном обруче вокруг склоненной головы, гладкую белизну краски на кистях рук из дубовой древесины, золотое мерцание бахромы на краю рукавов, растрепанную бумажную розу, воткнутую между наглаженных лент. На лице Женщины в голубом плаще, которая, защищая и оберегая, обратила к нам полураскрытые ладони, не было улыбки.

Сколько же раз в детстве, в сумраке костела Спасителя, всматриваясь в лицо распятого на кресте Бога, я страстно мечтал, чтобы сомкнутые веки деревянного Христа разомкнулись и по запыленной щеке скатилась настоящая слеза — живая и мокрая. Стоя на коленях, я молился, сжимая пальцы, задерживал дыхание, закусывал губу — еще минутка, еще один удар сердца, еще только разок задержать дыхание, и Он откроет глаза и на меня посмотрит! Сейчас, глядя на фигуру в голубом плаще, приближающуюся в облаках кадильного дыма, я чувствовал в душе ту же дрожь ребячьего ожидания, хотя с тех пор прошло столько лет.

Небо над св. Варварой, высокое, ясное, прозрачное, исчертили черными зигзагами ласточки. Солнце еще не поднялось над крышами Вспульной, бодрящая прохлада июньского утра касалась волос, но я, хотя сердце в груди постепенно успокаивалось, внезапно, глядя на голубую фигуру, медленно выплывающую из ворот, увидел темную комнату с опущенными жалюзи, панну Эстер, лежащую навзничь на гладкой, влажной от пота простыне, — скомканная постель, резкий изгиб шеи, дыхание, сглатывание слюны, подрагивание пальцев, а Янка, наклонившись, осторожно обтирает шею панны Эстер уголком влажного полотенца…

Белоснежная ладья медленно-медленно проплыла возле нас, оставляя за собой запах кадила, толпа двинулась за ней, заполняя белые нефы. Мы с трудом пробрались к скамье с медной табличкой «Целинские». Люди забили все проходы, опустились на колени на каменном полу.

Место, к которому подплыла белоснежная ладья, напоминало выдолбленную в камне пещеру. На фоне серой бумажной скалы резко выделялись окаймляющие лицо статуи звездочки из посеребренной жести. Вокруг, в кувшинах, вазах, корзинах, еще зеленые колосья ячменя, овса, пшеницы, желтокожие яблоки и цветы, несметное множество цветов — переливающиеся красным, белым, фиолетовым волны лилий, пионов, примул омывали стопы Пресвятой Девы в голубом плаще, которая, стоя на земном шаре, попирала голову готовящейся ужалить змеи.

И эта разом затихшая толпа. Люди вытягивали шеи, вставали на цыпочки, вертели головами, чтобы в колеблющемся свете свечей, в блеске то меркнущих, то ярко вспыхивающих фонарей выловить из голубоватого облака ладана мягкие очертания фигуры с разведенными ладонями — полуоткрытыми, терпеливыми, подзывающими к себе заботливым охранительным жестом; казалось, темно-голубое одеяние, обшитое по краям звездами, стекающее с женских плеч на мраморные ступени капеллы, незаметно разлилось по всему каменному полу храма, чтобы отныне мы могли ступать по плитам пресвитерия бесстрашно, как Христос без опаски ступал по водам Геннисаретского озера.

Отец молился с очень серьезным лицом, спокойный, словно бы отгородившийся от раздражающей его огромной толпы, запрудившей нефы, мать наклонила голову, сплетя пальцы на пюпитре, только Анджей, выпрямившийся, настороженный, прищуренными глазами жадно впитывал мерцание свеч в глубине уставленной цветами пещеры.

Всматриваясь в белое лицо статуи, он беззвучно что-то шептал, потом, прикусив губу, закрыл глаза и замер, сосредоточившись, опустив голову, ушедший в себя, всему чуждый. Между сложенных ладоней — свежий листок, он спрятал его в горсти, как зеленую бабочку, будто боялся, что она выпорхнет у него из рук и улетит в пещеру. Нахмурился, когда пожарные в медных касках, высокие, молодые, в темных с позолотой мундирах, встали по обеим сторонам пещеры, наклонив огромную хоругвь св. Флориана над головой Богоматери Кальварийской. Зазвучали фанфары, орган повторил аккорд, хор «Лютня» подхватил мелодию, и по длинному проходу, освобожденному толпой, предшествуемый диаконами в белоснежных стихарях, в высокой митре, с золотым посохом в унизанной перстнями руке, в притвор прошествовал епископ Гораздовский, поддерживаемый каноником Холевой и настоятелем прихода св. Варвары прелатом Олендским.

Вечером я услышал доносящиеся из кухни приглушенные голоса. Это Янка с пани Мауэр читали у окна «Хранительницу Веры»[25]. «В мае… крестьянин из-под Кальварии Ян Чечек пахал свою полосу… Вдруг, к его удивлению, волы остановились и даже упали на колени. Ни понукания, ни кнут не помогали. И тут он заметил необычайное сияние, бьющее из земли, и посреди этого сияния белую статую несказанной красоты. Он не сумел понять чудесный знак и просто спрятал статую на дно сундука у себя в доме… Понадобилось, чтобы он и его близкие потеряли зрение. Лишь тогда благочестивая женщина, опекавшая семью Яна, заинтересовалась чудесным запахом и сиянием, бьющим из сундука. И рассказала обо всем приходскому священнику Петру Одинцу. Статую отмыли от праха земли и торжественно перенесли в костел. Водой, оставшейся от омовения, Чечеки протерли глаза свои, и зрение к ним вернулось. В память об этом событии в Кальварии по сей день сохранился обычай омывать святую статую вином. В благоговейной своей убежденности, паломники употребляют вино, оставшееся в сосуде, для омовения в знак веры во всесилие Той, кого называют Исцелительницей Недужных. С тех пор несметные толпы…»

Чем помочь? Панна Розвадовская подносила эфир, и тогда становилось легче, но боль, хоть и приглушенная, не отступала.

Самыми скверными были ночи. Я просыпался в час или в два, услышав из-за стены крик, и долго не мог собраться с мыслями. Кто-то, чье лицо мне не удавалось высмотреть в темноте, отбирал у панны Эстер сон.

Потом появились небольшие покраснения на лопатках и бедрах. Доктор Яновский постучался ко мне во вторник в восемь утра: «Пан Александр, нужна ваша помощь. Нам самим не справиться». Панна Розвадовская начала осторожно разрезать бинты. Мы с доктором Яновским приподняли панну Эстер, панна Розвадовская стянула с нее сорочку и спокойно, аккуратно снимала, одну за другой, длинные, потемневшие от пота ленты. Ярко светила лампа — доктор Яновский снял фарфоровый абажур. Панна Эстер, погруженная в нехороший сон, тяжело дышала; когда мы переворачивали ее на бок, запрокидывала голову; вздернутый подбородок, пересохшие губы; она словно выныривала на миг из воды, чтобы глотнуть воздуха, и проваливалась в скомканную постель, вжималась щекой в подушку, а я, помогая доктору Яновскому, поддерживая ее голову, поднимая руки, подсовывая подушку под затылок, с трепетом смотрел на осторожно высвобождаемую из многослойных влажных повязок, белую и теплую ее наготу, на которой крохотными струйками пота рисовался мудреный иероглиф муки.

Она закусывала губы, словно хотела, преградив путь дыханию, погасить боль, но проходила минута — и возобновлялись эти тяжелые, ритмичные, маслянистые вздохи, тихие стоны, подергивания головой, будто кто-то горящей спичкой касался обнаженной шеи. Стянутые с плечей бинты извивались в изножье кровати. Меня вдруг осеняло, что никогда тело ни одной из женщин, побывавших в моих объятиях, не откликалось с такою силой и так чутко на любовное прикосновение. Мы сворачивали влажные бинты, меняли простыни, протирали мокрым полотенцем бедра и колени, а она, вертя головой во вмятине подушки — то вправо, то влево, — размеренно дышала, будто кто-то…

Эта картина осталась во мне навсегда. Я стоял около кровати, смотрел на ее боль, и приходила страшная мысль: нужно положить этому конец, сейчас, немедленно, ни секунды не мешкая, хватит, какой смысл, да-да, немедленно это пресечь… я стоял над ней, смотрел, грешно так смотреть, я хотел ее защитить, но не мог отвести взгляд, смотрел, как изгибается шея, как смыкаются веки, боль пересыпалась в ней, точно раскаленный песок, наглухо замкнутый под кожей, отгороженный от нас, скрытый, так откуда же это впечатление, будто кто-то, кого мне не дано увидеть, касается ее, причиняя боль, на моих глазах делает с ней, что хочет, дергает за волосы, выкручивает запястья, выламывает пальцы… но ведь никто к ней не прикасался, ей просто больно, вот и все… я так никогда и не избавился от этой картины.

Анджей просыпался среди ночи, выходил в коридор. Я брал его за руку и отводил обратно в кровать: «Ляг и постарайся заснуть. Доктор Яновский говорит, что панна Эстер уже не страдает так, это всего лишь кризис, поверь, дело идет на поправку». Он на меня даже не смотрел. Послушно ложился, укрывшись с головой, съеживался под теплым одеялом, будто хотел, зажмурившись, забраться глубоко под землю, как ящерица, спасающаяся от огня.

Когда под утро панна Розвадовская засыпала от усталости в кресле, я садился у постели и клал ладонь на лоб панны Эстер. В полусне она ощупью находила мою руку. Я поправлял одеяло — мне казалось, что она дрожит от холода.

На рассвете Янка приносила фарфоровый таз с теплой водой. Когда мы с панной Розвадовской начинали греческой губкой промывать розовые пятна на спине и бедрах, панна Эстер недоуменно, будто не узнавая, смотрела на свое тело. Она казалась бледнее, чем ночью: свет занимающегося утра разглаживал лицо, но следы безмерной усталости не исчезали. Потом — улыбка? Благодарность? За то, что боль подарила короткую передышку? Что отступила куда-то под сердце и уснула, утомившаяся не меньше тела, которое она терзала? Я подходил к окну. Ночное небо светлело над крышами. Дыхание панны Эстер выравнивалось. Панна Розвадовская мыла руки, вешала полотенце на спинку стула, затем, поправляя волосы под чепцом, бесшумно спускалась вниз, где у дверей ее уже поджидала Янка с черной пелериной, готовой укутать плечи.

Когда шаги панны Розвадовской стихали, я засыпал в кресле.

Сны были путаные, полные нехороших картин, только перед самым пробуждением их освещал живой блеск.

Мне снилось, что я лежу в постели в маленькой комнате внизу, там, куда обычно, когда я хворал, меня укладывала мать. Доктор Хольцер, собравшийся уходить, приостанавливается на пороге, взявшись за дверную ручку, и заверяет отца, что оснований для беспокойства нет, а отец, обрадовавшись доброй вести, оживленный, сияющий, с благодарностью подает ему эбеновую трость, которая терпеливо ждала окончания визита на подставке в прихожей, и этот жест, ласково-любезный жест, каким отец подавал доктору черную, поблескивающую серебряными украшениями на круглом набалдашнике трость, этот жест передачи черного скипетра уходящему правителю, коему под силу усмирение вихрей лихорадки и пустынного зноя инфлюэнцы, приобретал для меня глубокий смысл: казалось, все самое плохое, одним заклятием загнанное, будто огненный язык в полый стебель тростника, в черное дерево, покидало наш дом навсегда. Дверь за доктором Хольцером беззвучно закрывается. Щурясь от света лампы под розовым абажуром, я чувствую, как прохладная ладонь матери касается моего горячего лба, потом гладит меня по волосам. Я открываю рот, холодная серебряная ложечка с сиропом, сверкнувшая в ее пальцах, сейчас торжественно коснется губ эвкалиптовой сладостью. В доме тишина. Все ходят на цыпочках, словно опасаясь, что малейший шум сдует меня за пределы этого мира. Вырванные из рутины повседневного общения, пробудившиеся от долгого сна, навеянного обыденностью семейного быта, ощутившие внезапный благословенный страх, который, вспыхнув в душе, открыл им глаза на самое важное, домашние вдруг обнаруживают то, что давным-давно известно: как я им нужен.

О, эта радость детской болезни, эта сладкая лихорадка на высоких подушках, чудесная слабость мышц, безвольное, доверчивое подчинение добрым рукам! Горло, обвязанное шарфом, чай с малиной, горячая чашка с золотой каемкой, подаваемая матерью, расцвеченная ее улыбкой. А когда наступает вечер, отец, чтобы Янка могла поменять на ночь пахнущее травами и сном белье, вынимает меня из нагретой постели и, осторожно ступая, как Святой Христофор, бредущий в мелкой воде бурного ручья, переносит через узорчатую реку персидского ковра, кладет на плюшевую кушетку, укрывает ноги ярким шерстяным пледом, после чего, смешно делая вид, будто сердится, что я еще не сплю, произносит шепотом несколько слов, которые наполняют меня сонным блаженством. Лампа освещает наши лица, за окном в черной тьме бесшумно порхают снежинки, и всё, весь мир, чудится, окружил нас своей заботой, потому что даже небольшой жар, заставивший порозоветь мои щеки, превращает усталость и страх в сладостное ожидание чего-то очень-очень хорошего, что наверняка случится…

Меня будил крик. Часы в салоне пробивали восемь раз. Панна Эстер переворачивалась в кровати, ища в скомканной постели мягкую впадинку для пульсирующих болью мест. Прерывистое дыхание. Закрытые глаза. Прикушенная губа.

Опять начинается.

Я вернулся домой около семи. Отец встал из-за стола: «Поди сюда, Александр». Высокий мужчина, которого он мне представил, держал в руке темную шляпу. Загорелое лицо, седые, коротко остриженные волосы, черные лайковые перчатки. «Пан Корнилов». Я протянул руку. Гость рассеянно озирался, роясь в карманах. Потом расстегнул пальто и сел на стул. Отец отозвал меня в сторону: «Это врач из Гусарских казарм. Мне его порекомендовал Зальцман. Займи его. Я на минутку отлучусь». Я взглянул недоверчиво. Корнилов вынул из кожаного футляра толстую сигару, обрезал кривым ножичком конец. Закуривал долго, старательно водя зажженной спичкой.

Я пододвинул ему пепельницу. «Значит, это пан Зальцман вас к нам…» Корнилов кивнул: «Месье Зальцман попросил меня осмотреть больную и что-нибудь порекомендовать». — «Пробовали уже разные способы…» Он затянулся сизым дымом: «Ну да, медицина сейчас охоча до всего нового. Каждый только и норовит подражать Америке, а старинную мудрость ни в грош не ставит». — «Вы давно в Варшаве?» Он стряхнул пепел: «Третий месяц пошел. Я под Полтавой служил, а сейчас меня перевели в Варшаву. Ездишь с места на место, но умных людей везде можно встретить».

Вернулся отец: «Пан Корнилов, ваш Сигалин будет через каких-нибудь полчаса. Сказал, что все готово. Фургон уже к нам едет. Везут столько, сколько требуется». Корнилов дунул на кончик сигары: «Видите ли, господин Целинский, иногда они жадничают и дают слишком мало, а потом начинаются осложнения». Отец посмотрел на часы: «Он уверяет, что Венедиктов дал сколько нужно». — «Но посуда хорошая, луженая?» — «Хорошая». — «С крышками?» — «С крышками, не беспокойтесь».

Только сейчас Корнилов снял пальто. На нем была просторная куртка коричневого сукна с костяными пуговицами, в петлице привядшая гвоздика, на шее кашемировый платок с воткнутой в узел булавкой, но к этому высокие, для верховой езды, сапоги со следами от шпор. Лицо широкое, розовощекое, добродушное. На жилете сверкнула цепочка от часов: «Что он так тянет, Сигалин этот? Я же ему сказал, чтобы был здесь в половине восьмого». — «Будет, будет, — успокаивал его отец. — Садитесь, попробуйте наливки». Он наполнил рюмки. Корнилов выпил не спеша, закрыв глаза. Потом дунул, осушая седеющие усы: «Хороша». — «Как же иначе! — обрадовался отец. Снова наполнил пустые рюмки: — А вы давно знаете Зальцмана?» — «Года два уже. Он по делам заглядывал в Полтаву, там и познакомились. Умный, незаурядный человек!» — «Еще бы! — фыркнул отец. — Полмира повидал!»

Кто-то энергично постучал в дверь. Янка кинулась открывать. Скрежет отпираемого замка. Шаги. Суета. Несколько мужчин? Длинные холщовые фартуки? Извозчичьи форменные фуражки с металлическим номером? Следом молодой рыжеватый русский солдат? Отец встал: «Туда несите, наверх, а потом налево. Осторожно, не запачкайте ковры!» Они быстро пересекли салон, сгибаясь под тяжестью какого-то груза. Луженые ведра с блестящими крышками? Пять? Шесть? Что это? Я посмотрел на отца, но он только махнул рукой: «Подожди здесь». Они с Корниловым быстро поднялись наверх, исчезли в глубине коридора.

Я сел в кресло. Наверху шаги, стук передвигаемых стульев. Приглушенный голос Корнилова? «Сюда поставьте. Осторожно! Только не просыпьте!» Голос отца: «Пан Корнилов, а это не повредит?» Бормотанье Корнилова: «Как может повредить? Это малярия. Значит, надо similia similibus contraris[26]. Потом дадим немного хинной коры». Скрипнула, открываясь, дверь в комнату панны Эстер. Шелест полотна — рвут, обертывают? Стон? Звяканье режущих материю ножниц? Голос отца: «Подержи здесь, Янка. Нужно связать концы, чтобы не разошлись». Потом снова шаги. Вошли в ванную? Голос отца: «Поосторожней кладите, вот сюда! И под голову что-нибудь мягкое». Корнилов бормотал: «Давай, Сигалин, укладывай барышню, ногами к окну. Чтобы видела свет». Голос Сигалина — мягкий, напевный: «Да ведь она спит». — «Не умничай, клади. Она может проснуться — надо, чтоб видела солнце. На больных это хорошо действует. А ведра поставьте ближе. Ну все, можете уже идти». Люди в фартуках сбежали по лестнице. Отец крикнул им сверху: «За деньгами приходите завтра. Знаете, куда?» Они кивнули: «Знаем». Торопливо свернули в прихожую. Отец скрылся в коридоре наверху.

Я встал у подножия лестницы. «Спит?» — донесся сверху голос Корнилова. «Спит, господин поручик», — ответил Сигалин. «Ну, тогда начинай с ног. Только осторожно. И не спеши». Что-то захрустело, посыпалось. Дробное постукивание по твердому? Что-то сыплют в ванну? Грязевая ванна? Ох уж этот отец! Это ведь… «Сигалин, — Корнилов медленно цедил слова, — теперь сюда добавь. Вон с той стороны. — Звякнуло отставленное на пол ведро. — Возьми другое. Только помалу клади, не все сразу. И на грудь тоже». Компрессы ставят? Я пожал плечами. Господи, где Зальцман откопал этого Корнилова? Небось, рублей тридцать сдерет за свои грязевые компрессы. Хоть бы помогли!

Через несколько минут отец спустился в салон. «Он говорит, что система Ханемана — самая лучшая, хотя в клиниках так не считают. Homoion pathos, твердит, allopatia, мол, уже свое отслужила. Кто знает, может, он и прав. Понимаешь, меня бы совесть замучила, если б мы не попробовали. Да и Зальцману я доверяю, он уже прибегал к помощи этого Корнилова, когда у Виолы была инфлюэнца».

На лестнице появился Корнилов. «Больная должна полежать. Терпение, только терпение, господин Целинский. Вы не волнуйтесь. Я уже сотню солдат таким способом вылечил. Медики отказываются верить, ну да и бог с ними. Обыкновенная зависть».

Мы сели в кресла. Корнилов опять взял сигару. Щелкнула спичка. Часы мерно отстукивали минуты. «Барышне следует полежать так по крайней мере полчаса». «Не слишком долго?» — спросил отец. Корнилов не обиделся: «Меньше нет смысла. Да еще осложнения начнутся».

Мне вдруг показалось, что я слышу негромкий стон. Я поднял голову. Отец посмотрел на меня, потом наверх. Стон повторился и как-то странно оборвался, будто стонавшему заткнули рот.

Я вскочил, побежал наверх, толкнул дверь ванной. Луженое ведро перевернулось, звякнуло, ударившись о каменные плитки пола. За окном небо, пересеченное холодной красной полоской зари. Сверкание кафеля. На полу лужи. В ванне по шею обернутая мокрыми полотняными тряпками панна Эстер. Все тело усыпано мелкими кусочками льда — словно ее положили в кучу битого стекла. Сигалин придерживал ее за плечи, а она, отчаянно мотая головой, пыталась высвободиться из тесных витков влажной материи. «О Господи, отпустите меня! — кричала она, так выворачивая шею, что Сигалину не удавалось ладонью закрыть ей рот. — Господи, мне ужасно холодно!» Ее била дрожь. В дверях появился Корнилов. «Сигалин, не слушай несчастную. Держи крепко, тут важно время!» Панна Эстер напряглась, разорвала полотно, высунув мокрую от тающего льда руку, оттолкнула Сигалина. Он пошатнулся. Кусочки льда посыпались из ванны на пол. Наконец она увидела меня: «Пан Александр, спасите! Спасите меня…» Я схватил Сигалина за плечо и оттащил от ванны. Ничего не понимая, он испуганно уставился на Корнилова, тот хотел было кинуться ему на помощь, но отец не позволил. Когда я погрузил руки в толченый лед, у меня мгновенно закоченели пальцы. Тело панны Эстер оцепенело от холода. Мне не удавалось ее поднять. «Отец, помоги! Быстрее!» Я разорвал мокрое полотно на груди, освободил руки. Она ухватилась за мое предплечье, как ребенок, ищущий спасения от огня в материнских объятиях. Лед хрустел под ногами. Мы перенесли ее в комнату, положили на кровать. «Янка! — крикнул отец. — Горячую воду! Много! Быстро!» Янка принесла из кухни дымящийся кувшин, вытолкала нас за дверь, стала стягивать с панны Эстер ледяные тряпки и обкладывать дрожащее обнаженное тело горячими полотенцами.

Корнилов был возмущен: «Это что ж такое? Сперва приглашают, а потом фанаберии? Господин Целинский, что же вы так распустили сына! А процедуру прерывать раньше времени — это смерть! Тут не до сантиментов! Малярию можно одолеть только холодом. Similia similibus!» Отец вытащил бумажник: «Пан Корнилов, тут тридцать рублей, как договаривались. Берите. А про сына я худого слова не позволю сказать. Выбирайте выражения».

Корнилов взял пальто: «Не нужны мне ваши деньги. Что я теперь пану Зальцману скажу? Ведь толку-то никакого не будет! И Венедиктов этот еще! Этакая прорва денег. Сигалин, зови извозчика».

«Успокойтесь, — сказал отец. — Венедиктову я заплачу».

Они ушли. Отец медленно набивал в трубку табак. Пальцы у него дрожали: «Боюсь, ты переусердствовал. Что ты понимаешь в медицине? А Корнилов этот, возможно, прав. Сам знаешь, лечение иногда переносится тяжело, но результаты дает хорошие».

Я молчал. Перед глазами у меня еще было туго спеленутое мокрыми серыми тряпками, скованное тело, червяком извивающееся в хрустящей массе толченого льда, — картина эта потом снилась мне много ночей подряд, не желала уходить из памяти, неизменно живая, вызывающая страх и восхищение, потому что за отчаянными бессильными движениями вдруг открылась ни с чем не считающаяся, неподвластная мысли и слову нелепая надежда, которую ничто — я знал — не могло сломить. И позже, возвращаясь мысленно к той минуте, опять ощущая под пальцами холод рвущегося с треском намокшего полотна, которое я сдирал с ее плеч, я снова убеждался, что поступил так, как следовало поступить, даже если отец был прав.

«Прости, отец, — я вынул трубку из его дрожащей руки и сам затолкал туда табачный завиток, — но это могло ей только повредить».

Я не ошибся: под вечер панна Эстер начала бредить, прерывающимся усталым голосом тихо напевала какую-то немецкую песенку о Хайди и Катарине.

Когда мать по возвращении из Отвоцка услышала, что произошло, она только вздохнула: «Пригласить казарменного врача! Чесь, ты в своем уме?!» Отец кипятился: «Я Зальцману доверяю, Корнилов ему дочку вылечил. Как же я мог отказаться от помощи?»

Анджей, вернувшийся вместе с матерью, стоял на пороге комнаты на втором этаже и молча смотрел на панну Эстер, которая в зеленой нише, на кровати с высокими спинками из гнутого дерева, под горячими полотенцами, укрытая сверху клеенкой, ватным и шерстяным одеялами, хрипло дышала, забывшись тяжелым сном.

Назавтра около девяти утра я услышал голос пани Мауэр. Он доносился с кухни, где пани Мауэр присела, чтобы, торопясь и глотая слова, поделиться с Янкой новостями — такими волнующими, что отец даже поднял голову от «Курьера», а она, наклоняясь к Янке, еще раз повторила, что все это правда, иначе зачем бы прелату Олендскому — как она добавила шепотом — просить об этом помалкивать? «Так что и ты, Янка, не выдавай секрет, и никому, никомушеньки ни слова…»

Но разве могло хоть что-нибудь сдержать волну перешептываний и сдавленных восклицаний, которая все шире разливалась по просыпающемуся городу?

Говорили о том, что случилось в костеле св. Варвары.

«Было около восьми, — пани Мауэр вытирала лоб батистовым платочком. — Перед алтарем никого, костел пустой, Якубовская меняла воду в вазах с цветами, спустилась, а он уже там был, стоял на коленях у передней скамьи…» — «На коленях?» — Отец поднимал брови. «Ну да! — пани Мауэр возмущалась, что ее перебили в самый важный момент. — Делал вид, будто молится, но что-то Якубовскую кольнуло, она обернулась… тут он как размахнется…»

Цепочки слов перетекали из улицы в улицу, как косяки слепых рыб, ощупью отыскивающих дорогу в заросшем камышом озере. Кто-то клялся, что там, у Святой Варвары, без нескольких минут восемь, в темном костеле, где после мессы, которую отслужил викарий Ожеховский, уже были погашены все свечи, у самой капеллы видели невысокого коренастого мужчину, чернявого, со шрамом над бровью, который стоял за колонной, вроде бы кого-то подстерегая.

«И что плетут! — панна Розвадовская, которую отец встретил в пассаже, не скрывала раздражения. — Это был жгучий брюнет, огромный мужик, из тех, что идут в плотогоны». — «Ну да, раз черные волосы, — задумывался пан Малишевский, узнавший об этой истории от Яна, — верно, кто-нибудь из цыган, что ночуют сейчас в кибитках на Мокотовском поле. Безбожие, известное дело, распространяется в первую голову среди людей, не имеющих собственного дома и постоянных занятий. Дом — это святое, формирует человеческую душу».

Панна Осташевская, которой все в подробностях рассказала Юлия Хирш на прогулке в Саксонском саду, только крестилась: «Это наверняка был дьявол, не человек, из тьмы вышел и во тьму вернулся». — «Дьявол! — фыркал пан Залевский, владелец лавки колониальных товаров, когда отец повторял ему эти слова. — Дьявол, пан Чеслав, который зовется Розенкранц или Апфельбаум. Да это, пан Чеслав, как пить дать работа сионистов. Чему тут удивляться! Тот, кто детей на мацу похищает, и на худшее способен». — «Залевский этот — он бы и социалистов с удовольствием приплел, — язвил путейский служащий Мигонь, на которого мы вечером наткнулись около почты, — но у социалистов поважней есть заботы, чем, пускай даже знаменитая, статуя святой — дай-то Бог, чтобы она как можно дольше радовала наш взор».

Но постепенно, с часу на час, картина случившегося вырисовывалась все отчетливее. «Надо бы спросить прелата Олендского, — бормотал отец, раскуривая трубку. — Слишком много свидетелей, клянущихся, что видели все своими глазами». А противоречивые версии множились. Я заметил, как жадно Анджей, когда мы дома обсуждали слухи, ловил каждое слово. То, что случилось у св. Варвары, его изрядно напугало. Да и неудивительно. Это же в нескольких шагах от нас!

А вокруг св. Варвары между тем собирались толпы. Пожарные усилили охрану Богоматери Кальварийской, встали по обеим сторонам в золоченых касках, с топориками за поясом, хотя прелат Олендский уверял, что в этом нет необходимости. Скопище голов колыхалось перед мраморной балюстрадой, отделяющей бумажную пещеру от пресвитерия. Каждый хотел увидеть место, куда угодил камень.

На ступенях капеллы запылали сотни новых свечей и лампад. Дрожание горячего воздуха, пахнущего воском, оживляло белое лицо статуи, нагоняя страх и приводя людей в возбуждение.

Только в среду мы узнали еще кое-что. Пан Малишевский якобы разговаривал с самим Якубом. Из всего услышанного складывалась приблизительная картина произошедшего, хотя полной ясности по-прежнему не было.

Когда на ковре у подножия алтаря среди поломанных свечей нашли небольшой круглый камень, прелат Олендский попросил всех в ризницу: «Произошел несчастный случай, но это не должно бросить тень на святое место. И разглашать подробности нет нужды. Отец Вацлав, — обратился он к викарию Ожеховскому, — приведите все в порядок, поставьте новые свечи. Лампада разбита?» — «Нет, — ответил тот, — только ваза с цветами». — «Хорошо, — прелат спрятал ладони в рукава сутаны, — позаботьтесь, чтобы все было как раньше. А мы, — он кивком указал на диаконов, которые, обеспокоенные доносящимся из пресвитерия шумом, тоже пришли в ризницу, — перейдем в капеллу Святой Варвары и помолимся за этого человека».

Свежие цветы, белые каллы в высоких вазах, перенесенные с главного алтаря, поставили возле статуи, в ризнице нашлась чистая скатерть, с новыми свечами тоже не было хлопот. Только во время уборки… Стряхивая с вышитой скатерти осколки разбитой вазы, Якубовская, женщина с Польной, которую ксендз Олендский недавно взял в плебанию[27] следить за порядком, посмотрела наверх. На правой руке Скорбящей Богоматери Кальварийской виднелся светлый, свежий след от отколовшегося кусочка дерева.

Ксендз Ожеховский осторожно, двумя пальцами взял обломок — дубовая древесина была темная, потрескавшаяся, — затем положил его на золоченый постамент статуи: «Ядвига, приведите Якуба». Якуб держал маленькую мастерскую в доме номер тринадцать на Хожей и был мастер на все руки. Он явился через несколько минут. «Надо починить статую», — сказал ксендз Ожеховский. «Что случилось?» Ожеховский не стал уточнять. Якуб посмотрел вверх. «Сломалась», — нехотя добавила Якубовская, глядя на ксендза Ожеховского. Якуб принес лестницу, протер тряпочкой деревянный обломок и поднялся на несколько ступенек.

Однако, оказавшись на уровне распростертых рук Пресвятой Девы, перекрестился и стал спускаться вниз, не сводя глаз с белого лица статуи. «Что случилось? — ксендз Ожеховский посмотрел на него внимательно: ему показалось, что Якуб дрожит. — Почему ты слезаешь?» Якуб медленно опустился на колени. Ксендз Ожеховский повернулся, ища взглядом Якубовскую: «Подите сюда, Ядвига… Нужна свежая вода. Якубу нехорошо». Но Якуб только замотал головой и, протянув руку в сторону статуи, сказал тихо: «Там кровь».

«Где?» — Ксендз Ожеховский с минуту не мог ничего понять. Но Якуб не отвечал. Ксендз проследил за его взглядом: на покалеченной руке, там, где она высовывалась из-под голубого плаща, он увидел темный след. «Смола», — прошептал. Но Якуб только затряс головой.

Теперь уже стало понятно, что трудно будет найти желающего починить статую. Прелат Олендский, посовещавшись с ксендзом Ожеховским, распорядился: надо прикрыть руку Богоматери плащом, что и было сделано. Однако поздно: весть о случившемся быстро выплеснулась за пределы костела.

Второпях набрасывали на плечи шали, прерывали ужин, откладывали «Курьер», выбегали на улицу; шаги на лестнице, хлопанье дверей. Все больше людей шли к св. Варваре.

Назавтра пан Зальцман остановил отца на лестнице в Собрании: «Ну, пан Чеслав, дело принимает серьезный оборот. Возможно, это безобразие в Святой Варваре учинил какой-нибудь душевнобольной, но прапорщик Меркулов мне сказал, что этой историей занялись в Ратуше, а коли Ратуша вмешалась, как бы и на наших делах худо не отразилось, тут уже попахивает политикой, а политика — штука серьезная». — «Политика? — Отец оперся на трость. — Для политических манифестаций есть другие способы — зачем уродовать святую статую?» — «Правильно. Но Меркулов сказал, — не сдавался пан Зальцман, — что это преступление едва ли не равносильно оскорблению его Величества, как-никак, святыня есть святыня, они хоть и православные и свои церкви чтят больше, однако безбожие и по ним наносит удар. А в городе что творится, пан Чеслав, кошмар. Народ ищет виновных. Дай-то Бог, чтобы поскорее схватили истинного виновника».

В Ратуше, по всей вероятности, решили не раздувать историю — недаром цензор не позволил поместить заметку ни в «Курьере Варшавском», ни в «Курьере Поранном». Только в «Тыгоднике Иллюстрованом» (номер принесла панна Хирш) был напечатан короткий текст Свентоховского, призванный остудить разгоряченные умы: «Мысль, что ищет правду, никогда не прибегает к крайним мерам, но поддерживает даже заблуждающихся, и посему надлежит дать решительный отпор тем, кто в людях, алчущих правды, желает видеть злоумышленников, посягающих на дорогие всем нам святыни. Нет, трижды нет! Нельзя сворачивать с пути, ведущего к правде, под натиском непримиримой лжи, которая обвиняет в злодеянии тех, кто осмелился проявить мудрость».

Однако в «Крае» прозвучали более резкие голоса, бьющие тревогу: «Современный мир нынче склонен поощрять произвол, свободу толкует превратно, в масонском духе: мол, масонство, как-никак, братство вольных каменщиков, — и отравляет душу еврейскими миазмами, а затем и к прискорбным деяниям толкает особ, что, утеряв в сердцах своих буссоль веры предков, словно пресловутые суда без руля и ветрил бороздят океан безбожия. А дух, что нас отравляет, исходит из Вавилона на берегах Сены, в развратных городах Америки рождается и над грязными, как Стикс, водами Лондона распространяет свой яд. Простой же люд, предоставленный сам себе, лишенный поддержки Церкви, нашептываниям нигилистов внимает с охотой, погрязая в трясине греха».

«Ну а вы что думаете о последних событиях?» Отец наливал вишневку советнику Мелерсу, который навестил нас, как обычно, в пятницу. Советник Мелерс помолчал минуту, будто колеблясь, стоит ли подхватывать тему: «Я? Да ведь я среди вас чужак, что может значить мое мнение? Ну, кое-что я слыхал…» Отец не настаивал, но его молчание было столь выразительным, что советник Мелерс отставлял рюмку на стол: «Сердца нынче в смятении. Не только в Варшаве творятся подобные безобразия. В России и в других местах их тоже предостаточно». — «Полагаете, это дело рук нигилистов?» — «Ну, нигилисты народ непредсказуемый, они и на такое способны. Впрочем, не думаю, что это нигилисты». — «Тогда кто же?» — «Господин Целинский, я считаю, причина тут в раненом сердце. И очень одиноком. Нигилисты действуют сообща, если где и швырнут бомбу, все улицы и кафе забросают листовками, в которых еще кичиться станут своим поступком. А тут? Глухое молчание. Это сделал одинокий человек. И найти его будет трудно, потому как тайну свою он хранит в глубине души. И ни с кем ею не делится».

«Будь спокоен! — говорил я Анджею. — Рано или поздно его найдут, ведь такой человек способен и на другие дурные поступки, так что его выследят, увидишь!» — «Разве о нем уже что-то известно?» — не отрываясь от тетради, спрашивал Анджей. «Нет, пока не известно, но погоди, еще немного, и мы будем без опаски выходить на улицу».

«Как я ему завидую, — говорил Ян, когда пополудни мы с ним встретились в Саксонском саду, — как же я ему завидую! Эта поднятая рука, этот камень! А какая вера — горячая, задетая за живое! Какая страстная, рвущая душу потребность в Истине! Завтра такое не будет возможно. Каждый будет верить в то, во что пожелает, ибо по-настоящему никто ни во что верить не будет. Да верь, скажут тебе, во что хочешь! Хочешь в Будду? Пожалуйста. В Иисуса? Еще лучше. В Аллаха? Ну конечно же, верь себе в Аллаха! А как быть с Истиной? — спросишь ты. С Истиной? Государство встанет на защиту всего множества вер, не допуская, чтобы кто-либо с пеной у рта доказывал преимущество одной веры перед другими. Для этого и будет существовать государство, увидишь! Каждый заимеет свою правду, а полицейский будет охранять эту правду от прочих. Всякого, кто всерьез заговорит об Истине, сочтут возмутителем спокойствия. Истинным Богом будет общественная гармония веры во многих богов. Само слово Истина станет неприличным. Истина? Это еще что такое? Какая такая Истина? Ради чего копья ломать? Увидишь, подлинной добродетелью будущего станет равнодушие ко всему, что касается Истины.

А он? Как, верно, колотилось у него сердце, когда он поднимал руку — там, в этом мраке. Можешь себе представить? Темный костел, жуткий страх, аж зубы стучат, ужас, эта поднятая рука, дрожь, тишина… Как я ему завидую… Господи, да это же чудо, что такой человек существует…

Ведь это все равно, как если бы он захотел убить Бога. Страшно! Но сколько более страшных вещей я каждый день вижу в больницах — Иоанна Крестителя, Младенца Иисуса, у Бонифратров. Посмотрел бы ты, как умирает человек! Иногда, когда я возвращаюсь из клиники, мне приходит в голову страшная мысль: если такое возможно, значит, Бог был справедливо распят».

«Знаешь, — отец откладывал очки, когда я вечером входил к нему в кабинет на втором этаже, — скверная эта история, много плохого может за собою повлечь. В Ратуше, очевидно, она пришлась по вкусу, поскольку очерняет всех нас».

Ах, отец, сколько раз я ни вспоминал, о чем мы говорили в тот вечер, столько же раз чувствовал, что тогда… Разве тогда, когда мы сидели и разговаривали у тебя в комнате, в теплом кругу света от лампы, под картиной Герымского «День трубных звуков»[28], на которой черные люди, молящиеся на берегу полноводной реки, склоняют головы перед умирающим солнцем, когда мы говорили о том, что случилось, — разве мы не были тогда объектом чьей-то насмешки?

А под окнами в сторону св. Варвары тянулись толпы. Мы вышли на балкон. Близящаяся ночь показалась мне необыкновенно прекрасной, возможно, прекраснее ночи я в жизни больше не видел. Дрожащие звезды на темнеющем небе над Мокотовом, узенький серп месяца над куполом св. Варвары, улица, заполненная негромкими голосами, торжественная, как в праздник Тела Господня, все еще светилась теплом уходящего дня, хотя дома уже гасли среди неподвижных теней. Никогда еще воздух, словно бы засыпающий на наших волосах, не был так ласков. Мы стояли на балконе — отец, Анджей и я. Тысячи шагов шелестели по брусчатке Новогродской, тихо поскрипывали колеса пролеток, постукивали трости, но в листве деревьев не проснулась ни одна птица и ни одна бабочка не вспорхнула с травы. Ночь над Варшавой была нежная, высокая, а мы стояли на балконе и лишь изредка перебрасывались парой слов, завороженные великим спокойствием, которое медленно окутывало Землю.

В рапорте, представленном комиссии, которая была созвана генерал-губернатором для расследования событий в св. Варваре, пристав Ларионов давал понять, что, хотя неоспоримые доказательства и отсутствуют, история попахивает «иезуитской интригой», а стало быть, требуется раздвинуть рамки рутинной следственной процедуры и копать «глубже». Поэтому в помощь ему дали молодого человека из Петербурга, чья осведомленность в варшавских делах — как вскоре выяснилось — заслуживала всяческого признания. Составленный Ларионовым рапорт, о существовании которого мы узнали однажды вечером от советника Мелерса, сочли образцовым, ибо в нем разумно — таково было мнение офицеров, посетивших в декабре Варшаву, дабы основательнее изучить дело на месте, — сочетались политический такт и холодное уважение к фактам. После разговора с советником Мелерсом отец не на шутку встревожился.

«То, что произошло в костеле св. Варвары в губернском городе Варшава, — писал в своем рапорте Ларионов, — трудно посчитать случайностью, хотя на посторонний взгляд у виновника инцидента вряд ли имелись соучастники. Однако не только обстоятельства самого происшествия, но и его подспудный социальный фон заставляют подозревать, что кому-то было крайне важно бросить тень на императорские полицеские службы. У самого прелата Олендского в биографии есть недостойные страницы, так что произошедшее можно не без оснований связать с его персоной. Во время печально памятных событий польского восстания сей священнослужитель, тогда студент Варшавской главной школы[29], собирал деньги в поддержку некоего Гловацкого Александра, своего однокашника, который после усмирения бунта императорскими войсками оказался в плачевном положении, потеряв здоровье и повредившись рассудком. Вышеупомянутый Олендский собирал средства для семьи Гловацкого, недвусмысленно давая понять соотечественникам, что считает наказание, постигшее оного Гловацкого за участие в мятеже, несправедливым. Религиозные чувства, как это бывает с римскими католиками, у него всегда носили ярко выраженные черты болезненной экзальтации. Установлено, что в беседах со знакомыми Олендский цитировал Евангелие, дабы подчеркнуть “подлость”, якобы “исковеркавшую жизнь” Гловацкого.

Таким образом, статуя из города Кальвария могла быть повреждена самим этим священнослужителем с целью подогреть нездоровые чувства варшавских католиков и римский фанатизм пробудить в сердцах. Посему полицейским органам следует действовать с чрезвычайной осторожностью, ибо дело деликатное, а интрига сплетена искусно.

Физико-химическую экспертизу красной жидкости с правой кисти руки статуи, — рекомендовал Ларионов в дальнейшей части своего донесения, — проводить в настоящий момент не показано, дабы не возбуждать народ, и лучше всего убедить церковные власти распорядиться, чтобы статую из Варшавы перевезли на прежнее место, где ей будут оказываться надлежащие почести. Некая Якубовская, уборщица в костеле, якобы ставшая свидетельницей случившегося, — Ларионов не скрывал раздражения, — в показаниях сама себе противоречит и не способна вразумительно отвечать на вопросы, но за этой путаницей в бесхитростном уме, убежденном в “чуде”, без труда угадывается враждебность по отношению к законной власти и изрядная симпатия к священнослужителю, который эту женщину нанял, выплачивая ей еженедельно скромное жалованье».

Ларионов был прав: убирающаяся в костеле женщина на вопросы отвечала нескладно. То говорила, что человек, бросивший камень, долго молился у подножия алтаря, в другой раз клялась, что он лишь стоял у амвона перед тем, как поднять руку и совершить позорный поступок. Камень же, которым воспользовался преступник, не был найден. Он исчез, упорствовала женщина, что — как подчеркнул в своем рапорте Ларионов — подкрепляет предположение, будто статуя повреждена «с известной целью».

В пятницу Ларионов приказал запереть двери храма после вечернего богослужения, что ксендз Олендский беспрекословно исполнил. Из костела выставили всех, даже самого прелата, желавшего оказать дознавателям содействие, главные врата и дверь в ризницу плотно закрыли, после чего человек из Петербурга, приданный в помощь Ларионову, приступил к выполнению своих обязанностей. Несмотря на эти меры предосторожности, диакону Эугениушу все же удалось взобраться к высокому окошечку над алтарем; впоследствии он доложил ксендзу Олендскому обо всем, что увидел.

Вначале человек из Петербурга достал из кармана округлый, удобно укладывающийся в руке камень и долго взвешивал его на ладони, стоя перед балюстрадой, отделяющей капеллу от пресвитерия, Ларионов же, тщательно измерив веревкой расстояния между точками, обозначенными на плитах возле амвона и аналоя, белым мелом долго чертил на полу прерывистые линии и окружности. Потом — Диакон Эугениуш затаил дыхание — оба поднялись на алтарь и широкой доской заслонили статую. Когда все было готово, человек из Петербурга, убедившись, что в храме никого нет, встал в нарисованный под амвоном круг и бросил в направлении алтаря камень. У диакона Евгения сердце замерло от страха и возмущения. Камень пролетел рядом со статуей и покатился по каменному полу за алтарем. Это подтверждало предположение авторов рапорта: «Сомнительно, чтобы с того места, которое указала убирающаяся в костеле женщина, можно было попасть в статую, стоящую высоко на алтаре, притом в темном помещении, где погашены свечи. На руке статуи остались следы нескольких ударов, так что, вероятно, кто-то повредил ее с близкого расстояния, неоднократно, для достижения желаемого результата, ударив железным орудием, и это доказывает, что “рану” старались углубить, дабы она была хорошо видна всем находящимся у подножия алтаря».

Несмотря на установленные факты, которые склоняли к решительным действиям, комиссия, созванная генерал-губернатором для расследования инцидента в св. Варваре, не рекомендовала полицейским властям задерживать прелата Олендского. Над приходом был установлен строгий надзор, в донесениях скрупулезно отмечался каждый шаг священника, однако делалось это без нарочитой демонстративности.

Еще в воскресенье — хотя пол был вымыт уже в ночь с пятницы на субботу — всякий, кто приближался к мраморной балюстраде перед капеллой, старательно обходил полустертые меловые линии и цифры на каменных плитах, складывавшиеся в загадочный, невнятный рисунок, подобный — как кто-то шепнул — сатанинской пентаграмме.

А в шесть утра в понедельник — эта весть быстро разнеслась по округе — из окон на Польной увидели троих мужчин, которые, не слишком торопясь, вступили на луг за Нововейской, где стояли цыганские повозки. Ларионову, одетому в гражданское, сопутствовал поручик из Ратуши при сабле; третьим же — передавали друг другу с изумлением — был… советник Мелерс.

Когда трое мужчин достигли повозок, им пришлось отступить под березы, поскольку у костра как раз происходила церемония цыганской свадьбы. В свое донесение Ларионов позволил себе вставить несколько прозаизмов, дабы передать — посчитав это необходимым — характер торжества, вызвавшего у него смешанные чувства.

«Свадьба, которую мы увидели, — писал Ларионов, — показалась нам пародией на священный обряд, каковые совершаются в церкви. Никакого попа или ксендза. Просто старый цыган связал руки молодых шалью — вот и все. Жених поблагодарил родителей девушки, а она поблагодарила его родителей, те же окропили “новобрачных” водкой, благословляя их: “Будьте здоровы и счастливы!”

В Надвислянском крае есть такая пословица: “Во что веруешь, цыган? — Во что прикажешь, сударь!” Веры они, в сущности, никакой не исповедуют. Только прикидываются православными или католиками, хотя — как мы увидели при осмотре вышеуказанного места за Нововейской улицей, — крестиков, образков, четок в их кибитках полно, но для них это всего лишь колдовские амулеты, ничего больше. А новорожденных они готовы крестить не по одному разу ради получения подарков и хорошей метрики, хотя охотно совершают паломничества к далеким святым местам».

Сам советник Мелерс во время осмотра цыганского табора ничего не говорил, только, следуя за Ларионовым, внимательно ко всему приглядывался и лишь под конец то ли что-то записал, то ли проверил в своем блокноте. Когда свадебная церемония завершилась, Ларионов задал несколько вопросов старому цыгану. Вопросы были стандартные. Не отлучался ли кто-нибудь из табора в памятный вечер? Вся ли молодежь находилась на месте? Был составлен список фамилий (а вернее, прозвищ), рядом с которыми Ларионов что-то записывал красным карандашом, что-то подчеркивал и обводил кружочком. Цыгане отвечали спокойно, хотя поручик пришел с оружием.

На лугу за Нововейской трое мужчин пробыли недолго. Еще не было семи, когда пролетка увезла их в сторону города.

А назавтра около восьми по всей Новогродской — крик. И тут же быстрые шаги вниз по лестницам, хлопанье дверьми, восклицания. Я приподнял занавеску. Везде — у дома восемнадцать, двадцать, тридцать — люди выходили из парадных, останавливались, задрав голову, перед домом, ладонью заслоняли глаза от солнца.

С крыши, на которую мы поднялись без чего-то девять, видно было это зарево — далекое, мглистое, неяркое зарево в предвечерней дымке, которое то разгоралось, то угасало над крышами домов. Подобное может привидеться только в снах — тревожных снах перед рассветом, когда внезапно ощущаешь, как замершее на мгновенье сердце, спасаясь от холодного сверкания дня, возвращается обратно во мрак ночи; да, то, что мне случалось видеть только во сне, сейчас, когда мы с Анджеем стояли у железного ограждения, маячило перед нами в серости сумерек. Анджей крепко держал меня за руку и лишь изредка, когда тепло июньского вечера касалось волос, спрашивал: «Как ты думаешь, откуда этот свет?»

А внизу, с Велькой, Аллей, Маршалковской, Новогродской в одну сторону шли люди. В окнах домов и на балконах целые семьи: молчащие мужчины с погасшей сигарой в пальцах, дети, уткнувшиеся подбородком в железные перила, женщины в домашней одежде, прижимающие к груди руку с батистовым платочком, а за ними прислуга с тарелкой и кухонным полотенцем, оставившая свои дела, чтобы хоть минутку поглядеть из-за хозяйской спины на небо над городом.

«Как ты думаешь, откуда этот свет?» — спрашивал Анджей, а я, щурясь, вглядывался в туманное, слабое зарево над крышами, не зная, то ли это в предвечерней мгле мерцает далекий свет встающей над Мокотовским полем луны, то ли нагретый воздух над крытыми жестью мансардами Новогродской, медленно остывая после жаркого дня, отдает темноте солнечный блеск полудня. Потом мы услыхали шаги: дворник Маркевич вылез на крышу из лаза около трубы и молча встал с нами рядом.

В тумане над крышами домов светился купол св. Варвары. Свет — дрожащий, смутный, бледно-зеленым ореолом венчающий медную крышу, казалось, усыпанную роем крохотных фосфоресцирующих искр, — то становился ярче, когда прилетающий с Велькой ветер рассеивал туман, то тускнел, когда влажный холодок со стороны Фильтров приносил к костелу прозрачные испарения. Я было подумал, что, может, это отливающая перламутром вечерняя роса на крыше отражает высокое зарево над центром, или последние лучи солнца, уже закатившегося над православным кладбищем, играют на мокрой меди, однако нет — там, над вокзалом, над церковью, над гостиницей на Сребрной, сумрак был гуще, чем здесь. Бледное свечение излучала как будто сама медь.

Мы стояли молча. Город был тише обычного, медленное, почти бесшумное шествие по темным улицам в направлении св. Варвары придавало ему непривычную серьезность. На вывесках и витринах уже не горели знакомые отблески заката. Дома, днем гудевшие от перебранок прислуги, дворников, посыльных, комнаты, гостиные, коридоры, спозаранку до вечера заполненные перестуком шагов, звяканьем кастрюль, криком детей, внезапно затихшие, покинутые теми, кто теперь стоял у окон, на балконах, на верандах, окутала темнота, от этого зеленоватого свечения над крышами казавшаяся иссиня-черной, чернее, чем ночью.

Янка стояла у окна, прижавшись лицом к стеклу. Мы ходили по комнатам осторожно, будто опасаясь нарушить охватившую город великую тишину. «Не зажигай свет, — говорил Анджей. — Не надо, пусть будет темно». Сквозь занавески нам виден был светящийся на фоне черного неба медный купол, окно было приоткрыто, отец раскуривал трубку, чиркнула спичка, темноту салона на миг разорвал беспокойный огонек, потом мрак вновь затопил затихшую комнату, а мы сидели в креслах, ничего не говоря, и только порой поглядывали на зеленоватый силуэт в глубине ночи за окном.

«Пойдем туда», — сказал Анджей.

Набросив на плечи пальто, мы присоединились к людям, идущим к св. Варваре.

За ограждением, окружающим костел, толпа. В руках зажженные свечи. Пахло горячим воском, в глазах отражались сотни колеблющихся огней. У самого входа в храм, на ступенях, яблоку негде было упасть от надгробных лампадок. Мы стояли молча, задрав голову, глядя на медный купол, чей смутный контур то выступал из тени, то утопал в темноте. Когда там, наверху, на медных листах, зеленоватое свечение меняло оттенок, становясь то ярче, то бледнее, по толпе прокатывался вздох, приглушенные восклицания и шепот. Время от времени сорвавшиеся с купола цепочки искр легкими фосфоресцирующими лентами взмывали на мгновение в воздух, плавно огибали крышу, будто намереваясь улететь в небо, но через минуту — усталые, сонные — падали на зеленоватую кровлю, устилая погасшую было поверхность мерцающим налетом.

Эти слабые огоньки, дрожащие в темноте… Лабораторный корпус на Augustinergasse? Alte Universität? Последний вечер в Гейдельберге, когда мы спустились в кирпичное подземелье, где в стеклянной реторте, установленной посреди зала будто хрустальный, окованный никелем ковчежец, с треском вспыхнули, выстраиваясь в светло-зеленую линию, электрические искры? Да, это было такое же свечение, легкое, воздушное — так поблескивают дождевые капли; желанное, близкое и чужое, оно тогда порадовало и испугало душу, но здесь, под открытым небом, ничто не удерживало зеленоватые вспышки, которые нежно искрились на меди, словно непрочный иней ранней осени, и, несмотря на порывы ночного ветра, вовсе не собирались улетать в черную пустоту над куполом.

А народу все прибывало. Толпа, взбухающая в широко распахнутых воротах, наполняющая шарканьем шагов все пространство площади между остановками Крестного пути, бормоча молитвы, устремлялась к лестнице, взбиралась по каменным ступеням к самым дверям костела, тянула руки к железным засовам, но дверь оставалась закрытой, хотя добравшимся до последней ступеньки не терпелось возблагодарить Богоматерь Кальварийскую за то, что было явлено во тьме ночной. Около полуночи напор ослабел, столпившиеся у ворот люди стали подниматься с колен, отряхивали одежду, поправляли шляпы, затягивали под подбородком узлы платков, мужчины брали на руки сонных детей, медленно, на каждом шагу оглядываясь, будто желая навсегда запомнить эту призрачную картину, которую никогда больше не увидят, уходили, и только самые упорные продолжали стоять на коленях на каменных плитах площади, подняв голову, всматриваясь в зеленоватое свечение, перебирая четки.

Когда же стрелка на циферблате часов приблизилась к римской цифре «двенадцать», в слабом мерцании на куполе начали угадываться расплывчатые очертания лица, исполненного достоинства и покоя. Молитва, до сих пор размеренная, подобная то нарастающему, то стихающему шуму моря, превратилась в громкое пение, которое возносилось над площадью; те, что уже вышли на улицу, услыхав эту набирающую мощь мелодию, повернули обратно, глаза, вглядывающиеся в неясную игру пятен, улавливающие всякую перемену на медной кровле, старались распознать контуры мимолетного образа, который медленно проступал из черноты и минуту спустя таял — мглистый, нестойкий, но до боли знакомый каждому, как черты материнского или отцовского лица.

Воздевая руки, люди показывали друг другу светящееся пятно на медных листах, которое, подрагивая под легкими порывами ночного ветра, то гасло, то прояснялось, целовали землю, бросали в чашу для пожертвований последний грош, извлеченный из складок платья, стоя на коленях, горячим шепотом молили об исцелении, по щекам текли слезы, глаза сверкали, а я крепко держал Анджея за руку, чтобы не потеряться в этой толпе, которая, ожив, двинулась процессией вокруг храма от одной остановки Крестного пути к другой с громким пением: «Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный…» А смутные очертания лица или фигуры, складывавшиеся из сверкающих на медном куполе искр, то светлели, то темнели, исчезая во мраке, как волны горячего воздуха, играющие над огнем.

Назавтра день занялся погожий. Я проснулся рано. В лучах утреннего солнца купол — я видел его из окна — выглядел как обычно: зеленый, покрытый ярью-медянкой. Трудно было поверить в то, что происходило на наших глазах ночью. Янка сидела возле панны Эстер. Неотрывно, сосредоточенно следила за каждым движением сомкнутых век, будто само теплое дыхание воздуха, плывущего из окна со стороны св. Варвары, несло в себе обещание скорых перемен. Янкина сосредоточенность ничуть не походила сейчас на простое любопытство, обратившись в тихое и напряженное внимание, словно что-то уже было предрешено и оставалось только ждать, пока ресницы дрогнут, веки поднимутся и в комнате вновь зазвучит веселый легкий смех — как тогда, в то воскресенье на лугу за Нововейской.

Вечером из кухни доносился голос пани Мауэр, заглянувшей к нам будто случайно — а на самом деле разузнать про панну Эстер — и теперь рассказывавшей о том, что произошло утром в Саксонском саду. «Я подошла совсем близко, — говорила она Янке, — но они не улетели! Ни чуточки не испугались!» — «Голуби?» — «Да нет же! — горячо возражала пани Мауэр. — Воробьи!» — «Воробьи?» Янка недоверчиво поднимала брови, но пани Мауэр клялась, что они сели ей на ладони! Виданное ли дело? Что-то случилось в мире, что-то из ряда вон, священное, непонятное, отчего и солнце стало светить по-иному, и даже птицы, которых — это каждый помнит — учил добру сам Святой Франциск, прониклись учением Евангелия и прилетают к людям, как к братьям! «Ах, — вздыхала пани Мауэр, — что за счастье видеть такое…» Она еще ощущала прикосновения коготков, легкие удары клювиков, жадно подбирающих каждую крошку в лодочке раскрытой ладони. Взъерошенные, громко чирикающие, воробьи слетались со всех сторон, садились на плечи, на руки, на шляпу! Пани Мауэр, растроганная воспоминанием о птичьих ласках, чувствовала себя на верху блаженства.

Отец качал головой, но ничего не говорил, поскольку и ему передалась возвышенная серьезность долетавших из-за приоткрытой кухонной двери женских голосов. Только вечером мы развернули на столе «Курьер цодзенны». Сам Прус писал о том, о чем гудела вся Варшава: «Неудивительно, что незаурядные явления вызывают в душах тревогу, однако человеческая мысль, постигающая тайны природы, уже многое способна объяснить, так что поверим скорее ученым, которые беспристрастно и с осторожностью исследуют эти тайны, нежели ошибочным впечатлениям, каковые, правда, радуют наши сердца, но и пробуждают в них необоснованные надежды. Свечение медных предметов после жаркого дня разные может иметь причины. По мнению профессоров, с которыми я беседовал в Агрономическом институте, ночью из темноты могут появляться рои фосфоресцирующих насекомых под названием avis coelis, которые, привлеченные теплом нагревшегося за минувший знойный день металла, ищут убежища от прохлады росы и, сплачиваясь в летучие колонии, металл этот сплошь покрывают, интенсивно излучая свет, ибо тепло усиливает в них инстинкт размножения и побуждает к соединению…»

«Вот оно что: насекомые! Слыхали? — пан Эрвин с ироническим блеском в глазах потрясал «Курьером». — Насекомые! А даже если и насекомые, что с того? — Рука пана Эрвина застывала в жесте адвоката, выступающего по сложному делу. — Почему — прошу обратить внимание — эти насекомые собрались именно здесь, на куполе св. Варвары? Мало, что ли, вокруг других крытых жестью домов, не менее теплых? А Прус? Какие он подбирает слова — будто сам сомневается в истине, которую защищает! Да ведь защищает он ее только по обязанности!»

Ян нетерпеливо махал рукой: «Скажите мне, почему Бог всегда является на окнах, на деревьях, на крышах? Почему не на страницах Евангелия? Подумайте. Разве не так должно быть: читаешь Библию и видишь Его во всем сиянии? Вам известен хоть один случай, когда Он явился бы таким образом? Почему всегда оконное стекло, труба, башня?»

«Потому что, дорогой мой, — заявлял пан Эрвин, — у нас мало кто читает Библию. А ксендз Олендский чем-то встревожен. Вы заметили, пан Александр, с каким сомнением он обо всем этом говорит? А епископ? Набрал в рот воды и ни словечка, хотя и не отрицает, — известное дело, церковь нынче нуждается в чудесах…»

Но назавтра со всех сторон хлынули будоражащие вести. «Даже солнце по-другому заходит, — сообщил нам дворник Маркевич, когда мы снова вышли на крышу, чтобы, стоя у перил, высматривать знамения. — Вон там, — вытягивал он руку, — там, над церковью, вы когда-нибудь видали такие огни?» Мы молча смотрели на небо над православным собором на Саксонской площади, а там — мы могли бы поклясться, — в северной части города среди облаков мерцали как живая ртуть слабые огоньки, переливаясь множеством разных оттенков, обесцвечиваясь и вновь обретая окраску, будто сонное крыло ветра смахивало с лазури сероватые тени, чтобы вызволить из-под облаков светло-розовую подкладку неба.

«Эта иллюзия заразительна», — говорил Ян. Ах, возможно, так оно и было, да что толку, если даже цвет листьев, окраска туч казались более насыщенными, а контуры деревьев более осязаемыми, чем обычно, и весь город, чудилось, утопал в нежном голубином свете, словно в ртутном свечении сумерек мир смягчался, забывая о своей непреложной обязанности убивать. По вечерам над городом проплывали длинные терпеливые зори, каковые — поговаривали — имели право появляться в Петербурге, да и то зимой, над замерзшими каналами Невы, над шпилем Петропавловской крепости, над зданием Адмиралтейства, но ведь не здесь же, над Вислой, над собором св. Иоанна, над Замком, над костелом Сакраменток, вдобавок в разгар лета! Стаи темных птиц прилетали среди ночи на Старе Място и — немые, сонные, похожие на тронутые морозом листья черных буков — обсыпали башни костелов. На куполах церквей св. Троицы и св. Михаила Архистратига медь горела стеклянистым багрянцем, хотя за кладбищем на Воле уже не было видно солнца, а вестфальские колокола сами начинали раскачиваться на колокольнях, хотя ни единое дуновение не тревожило темный воздух. Прислони лицо к оконному стеклу — спящие на подоконниках голуби, разбуженные тобой, и не думали улетать, а только лениво приподнимали желтые веки и через минуту опять засыпали. Ах, мы знали, что это всего лишь свет мечты озаряет город и реку, но счастливая легкость души была куда убедительнее, чем трезвые слова разумных.

Я заходил в комнату панны Эстер около девяти. Раздвигал шторы на окне, чтобы ей видна была эта игра зорь и облаков, громоздившихся над крышами Новогродской подобно белоснежным строениям, в которых царит радостная суета перед свадьбой. Солнечные лучи над православным кладбищем, рубиновые, как вино, освещали предвечернее небо, по которому высоко-высоко носились последние ласточки. Панна Эстер долго смотрела на меркнущий багрянец холодного неба, рассеченного крестом оконной рамы, после чего — как мне казалось — лучше засыпала.

Газеты очнулись. Корреспонденции, до того набиравшиеся петитом, осмотрительно загонявшиеся в угол третьей полосы между новинками парижской моды и изображениями новых сельскохозяйственных машин из Лидса, теперь, набранные жирным корпусом, расцветали под гравюрами ксилографов Левенталя[30]. После ужина мы разворачивали на столе газетные страницы, пахнущие свежей типографской краской. «Беспорядки в сербской Брестнице», — сообщал «Курьер». Склонившись над печатными колонками, опершись руками о дубовую столешницу, мы следили за судьбой маленькой Йованки Ишметец, которой пятого июня в три часа пополудни — как она призналась родителям — явился светлый образ. Прекрасная женщина в голубых одеждах сошла с ветки явора и озарила сиянием весь луг. Толпы, стекающиеся из соседних городов и деревень, прибывающие даже из самого Сараева, простаивают ночи напролет на площади перед собором св. Кирилла, дожидаясь солнца, которое — как уверяют свидетели — около полуночи восходит из лесов на небо и вращается, будто огненный щит. А в Царицыне, — сообщал корреспондент «Края», подписавшийся буквами «К.Л.», — тысячи селян из западных губерний валом валят на площадь св. Михаила, чтобы коснуться одежд Васильева (известного полиции под фамилией Преображенский), который остановился на постоялом дворе и никому не отказывает в помощи. Для обеспечения порядка в город прислан отряд казаков из Заречья, однако толпы напирают со всех сторон, улицы забиты народом, повозки, лошади, дети, все кричат, что Васильев — великий исцелитель, раны зарубцовываются, слепцы, протерев глаза, прозревают, а сам он денег брать не хочет, принимает только плоды земли и благословение страждущих.

А во французском городе Авиньон в каменном гроте девочке Жанне явилась сияющая фигура, призывая молиться за всех живущих в этом мире, ибо конец света уже близок.

А в воскресенье на площадь под липами уже с утра стали свозить коляски с больными и умирающими, хотя прелат Олендский много раз предупреждал в своих проповедях, что лишь искренней молитвой можно испросить исцеление. Но кому под силу было отогнать от переполненных страданием одров невесть откуда взявшихся мужчин в суконных путейских шинелях, которые, обещая за несколько медяков извести зло, с важностью налагали руки на больные спины, головы и груди. По дороге к св. Варваре мы видели душераздирающие сцены. Боль искрилась в полуденном свете блеском скрываемых слез, пугала тишиной немых — «бессимптомных», как говорил Ян, — недугов, причин которых не могли распознать лучшие врачи из больницы Младенца Иисуса. Тела дочерей, сыновей, старых родителей, крестных матерей, до сих пор стыдливо скрываемые в дальних углах, спрятанные за ширмами даже от ближайших соседей, теперь заполнили всю залитую солнцем площадь между железными воротами и костелом.

Куда ни глянь, со всех улиц — с Журавьей, Сребрной, Польной, — как насекомые, устремившиеся к открытой ране, катили кресла-коляски, наемные экипажи, брички с поднятым верхом. Шаг за шагом, медленное безудержное движение, постукивание палок, приглушенный говор.

У ворот мальчики с большими головами и синевато-бледными лицами дремали в глубоких сосново-кожаных гондолах с полотняными козырьками.

Красивые, вслушивающиеся в себя, застывшие в оперных позах девочки с тяжелыми веками и перекрученными, словно корни, руками въезжали в костел на каталках с латунными изголовьями, бормоча что-то, чего никто не мог понять.

Седовласые дамы со свежей горячей завивкой, покачивающиеся, точно водоросли в ленивом течении Вислы, беспокойно вертели головами в поисках тепла, будто самой своей морщинистой кожей хотели высмотреть солнце, но внезапные конвульсии сотрясали прикрытые шотландским пледом руки, стряхивая шерстяную ткань с колен на землю.

Казалось, что под деревьями, где тень листвы давала какую-никакую прохладу, сердце передохнет минутку, но и тут с опущенных на песок носилок на тебя неподвижным взором глядели дети, чьи ноги были стиснуты металлическими обручами и оплетены кожаными ремнями.

Мужчины с тронутыми сединой висками осторожно, кончиками пальцев разглаживали шали на плечах старушек-матерей, навсегда вросших в глубокие кресла, которые со скрежетом ползли по песку на никелированных полозьях, будто парадные сани Снежной королевы.

Подголовники каталок, с холодной заботливостью парикмахерских кресел обнимающие бессильные затылки. Болты под мышками, которые надо вовремя подкрутить, чтобы удержать в правильном положении позвоночник под твердым сафьяновым жилетом. Упроченные китовым усом корсеты, обещающие, что вечной будет недвижность рук и ног. Вся эта замысловатая архитектура боли, обычно со страхом и стыдом скрываемая под рубашкой, под платьем, под пальто, теперь горела на солнце отблесками никеля и меди.

Мы — отец, Анджей и я — шли к дверям костела по узкому проходу между колясками, носилками, креслами на полозьях, нищие протягивали руки с медной кружкой, на дне которой побрякивала одинокая монета, звенели колеса, постукивали палки, гравий хрустел под ногами, а я думал, старался думать о чем угодно, только не об этом. Ах, огромные мосты над Рейном, которыми я хотел одарить далекий Кельн, ах, прекрасная скала Лорелеи, вырастающая из-за излучины темной реки, когда пароход «Германия» проплывал мимо холмов с виноградниками, ах, чудесные леса за Кампиносом[31], по которым мы с отцом и Анджеем, веселые, счастливые, смеющиеся, бродили под летним дождем. Каждой мыслью, каждым ударом сердца я убегал с этой площади, от этого дребезжанья колесных спиц, скрипа полозьев, от успокаивающего шепота, которым гасили боль, и в конце концов моя непослушная мысль, не подчиняющаяся велению сердца, жаждущая передышки, полетела на площадь перед собором св. Стефана, на Грабен, на прекрасную Кертнерштрассе, и когда начала кружить по тротуарам Ринга, когда миновала Burgtheater, когда заглянула в Naturhistorisches Museum, где я побывал однажды осенним днем, я подумал о принце и юной девушке[32], про которых вскоре после приезда из Вены рассказала нам панна Эстер.

Мы сидели тогда в салоне, за окном порошил снег, самовар шумел, мы засыпали панну Эстер вопросами, а в ее голосе дрожало сдерживаемое волнение. «Ей было семнадцать лет, пан Александр, всего семнадцать! Вы понимаете? Какой возраст! Так и тянет петь и танцевать! Весна жизни! И сумей император сдержаться, разве случилось бы то, что случилось? Но он, в своей оскорбленной гордыне отца и правителя, настаивал на разрыве — мог ли кронпринц поступить иначе? При том, сколь велико было его отчаяние. Можно ли удивляться, что этим закончилось, что Рудольф выстрелил в Марию, а затем в себя? А в Гофбурге[33]еще объявили, что вначале она его отравила и лишь потом наложила на себя руки! Какое бессердечие! Ее нашли обнаженной, на кровати, прикрыли кучей одежды, пальто, его мундиром. Пуля пробила голову кронпринца за левым ухом. Ну неужели она могла совершить такое? Она, семнадцатилетняя, в весеннюю пору жизни? А кармелитки эти, — панна Эстер качала головой, не в силах простить сестрам из далекого монастыря слова, которые пересказал ей преподобный Олер, — кармелитки из Майерлинга молились не за двоих, а за троих! За троих! Как они посмели, что за подозрение, низкое, позорящее…

Да, они туда поехали, чтобы умереть. И всё обдумали. Всё. И ушли, как Филемон и Бавкида, которым удалось выпросить у богов одновременную смерть.

А потом, потом, когда баронесса фон Вечера умоляла, чтобы ей отдали тело дочери, эти люди из Гофбурга, эти страшные люди из Гофбурга… Переговоры с графом Таафе[34] — он ведь был всемогущ — ни к чему не привели. Вдобавок еще от баронессы потребовали, чтобы она немедленно, первым же поездом, уехала из Вены в Венецию, потому что — как ей сказал советник Эрмлих — венский люд, обожавший наследника престола, разорвет ее в клочья, если только она отважится выйти на улицу. А императрица, императрица якобы прислала баронессе фотографию того дома в Майерлинге, на которой кто-то пометил крестиком окно комнаты, где они…

Похороны должны были состояться в Хайлигенкройце, но матери запретили туда приехать. Вы можете такое понять? — У панны Эстер от волнения прерывался голос. — Матери нельзя присутствовать на похоронах дочки! Потом Марию одели, и этот императорский врач, Аухенталер, и господин Стокау, поддерживая ее с двух сторон — вы только себе представьте, — повезли в экипаже, ледяную, в голубом платье, глаза открыты, в Хайлигенкройц, на кладбище. Она до сих пор там лежит. Баронесса Вечера поставила близ могилы часовню, очень красивую, из белого мрамора. И там всегда свежие цветы. Ах, пан Александр, гора роз, даже когда все завалено снегом».

Тарахтели колеса, сверкали оси, постукивали палки. Я шел мимо каталок, носилок, кресел на колесиках, на меня смотрели глаза, в которых не было надежды, я видел лица, меркнущие на солнце, будто припорошенные серой пылью, мы с отцом и Анджеем двигались по узкому проходу среди калек к открытым дверям костела св. Варвары, и, проходя между этими шпалерами боли, глядя на протянутые руки, сжимавшие медные кружки с одинокой монетой на дне, я не переставал думать о женщине и мужчине, избравших хорошую, спокойную смерть в далеком городе Майерлинг, покинувших мир, который, как сказала панна Эстер, даже их взгляда не заслуживал.

«Может быть, Охорович?»

«Охорович? — Ян посмотрел на меня. — У него дурная слава. Медицинский совет не желает его признавать». — «А Прус защищает. И Халубинский. Он магнетизирует чуть ли не по сорок человек в день». — «Как хочешь, я могу попробовать с ним связаться через Осталовского…»

Вечером я зашел в комнату к отцу.

«Охорович, говоришь? Что ж, я о нем много слышал, — отец взял трубку, — но, думаю, лучше бы сразу к Васильеву». — «К Васильеву? — я с удивлением посмотрел на отца. — Да ведь Васильев в Петербурге!» — «Вот-вот, все так думают, а он между тем со вчерашнего дня в Варшаве». Я так и подскочил на стуле: «Где?» Отец разминал в пальцах табачный завиток: «В Варшаве. Мне советник Мелерс сказал. Остановился в доме Калужина на Праге, на Петербургской, и носа оттуда не кажет — не хочет огласки. И никого не принимает». — «Тогда что же он здесь делает?» — «Задержался на два-три дня по пути из Киева в Кенигсберг, к самой герцогине Гофштедтер, у которой сын болен гемофилией».

Васильев! В Варшаве! Я не мог опомниться. Отец нахмурился: «Только сохрани эту новость для себя, чтоб не подводить советника Мелерса. Он Васильева знает еще по Одессе и очень уважает. Васильев хоть и не дворянин, однако ж… его принимает в Царском Селе сама великая княгиня — говорят, он избавил от опухоли цесаревича. К нему и генералы, и сановники за советом ездят, слух идет, что он ясновидящий, по глазному дну угадывает будущее и болезни распознает по цвету крови. Надо бы тебе зайти к советнику Мелерсу, может, он поспособствует…»

К дому, где на втором этаже в квартире номер семь жил советник Мелерс, я подъехал без чего-то одиннадцать. Когда пробили часы, слуга советника Игнатьев ввел меня в темную гостиную — большие окна, задернутые плюшевой портьерой, почти не пропускали свет. «Советник Мелерс сейчас спустятся. Но время необычное, так что…» Он замолчал, давая понять, что я явился слишком рано.

Темная комната была перегорожена большим дубовым письменным столом. Слева часы: латунный циферблат с надписью «Gothardt — Zurich», гирьки на цепочках, медленно раскачивающийся маятник… Где же этот Мелерс? Почему заставляет так долго себя ждать? Мне хотелось немедленно изложить суть дела — ведь время не терпит! У дверей, под красивым пейзажем Черного моря кисти Айвазовского, на французской кушетке со спинкой, расписанной цветами гортензии, лежала шелковая шаль, небрежно брошенная на пурпурный плюш. Я посмотрел на стол. На блестящей столешнице бронзовые пресс-папье, маленький судовой колокол со стершимся английским названием, несколько карандашей в стаканчике из слоновой кости, лампа на ящеричной лапе под светлым стеклянным колпаком, набор веленевой почтовой бумаги. Казалось, кто-то минуту назад прервал едва начатую работу. По обеим сторонам комнаты стояли высокие шкафы: красное дерево, хрустальные стекла, на нижних полках тщательно разложенные минералы и раковины, выше — картонные папки с названиями судебных процессов, еще выше — годовые подшивки «Правительственного вестника», а на самом верху — номера «Гражданина» князя Мещерского.

Сколько бы раз мысли мои ни возвращались к той минуте, когда я впервые переступил порог гостиной советника Мелерса и остановился на мягком ковре с бухарским узором, столько раз возвращалось и тогдашнее изумление, смешанное с тревогой и восхищением. Какая же это была гостиная! Она напоминала прячущийся в тени грот. Стало быть, здесь, на Розбрате, в этом ничем не примечательном доме со сдающимися внаем квартирами, который мог самое большее пугать прохожих гипсовым барельефом Медузы на фронтоне, здесь, по соседству с фруктовым оптовым складом, со складами скобяных изделий, где можно было купить луженые ведра, деготь, топоры и свечи, здесь, между дворами доходных домов, откуда доносились крики прислуги, лудильщиков, гранильщиков и старьевщиков, скрывалось это наполненное тишиной, уставленное красным и дубовым деревом помещение, поблескивающее латунью и шлифованным стеклом, заселенное величественными тенями и мятущимися бликами, так непохожее на квартиры на Новогродской? Между тем Игнатьев взял у меня из рук трость с серебряным набалдашником и любезно указал на кушетку.

«Прекрасная коллекция», — сказал я, чтобы нарушить тишину. Он наклонил голову и загадочно улыбнулся: «Да, прекрасная. А вот тут, — он коснулся пальцем застекленной полки, — извольте взглянуть, это всё с Урала, из Богословского округа…» Я посмотрел на обломки темных и светлых камней, разложенные под стеклом, а он негромким, теплым голосом, очень серьезно продолжал: «А тут минералы из Сибири, из-за гор, собирали на Енисее». Мне хотелось, чтобы он напомнил обо мне советнику Мелерсу, но Игнатьев — видимо, полагая, что гостей надлежит развлекать разговором столь же содержательным, сколь и неспешным, — помолчав, добавил: «Такой коллекции вы нигде не найдете». На медных табличках виднелись латинские названия. Я чувствовал, что тембром голоса и внушительной, размеренной речью слуга подражает хозяину. Он старательно выговаривал чужие слова, каждое произнося с петербургским акцентом, будто доводя до моего сведения, что знания, не нуждающиеся в языке тайны, ясные и понятные любому, обладают несравненно меньшей ценностью, нежели знания, доступные лишь немногим.

Я снова подумал о панне Эстер, о Васильеве, о том, что нужно сделать. Да где же этот Мелерс? Почему не появляется? Но Игнатьев только усмехнулся: «Чего беспокоиться? Советник Мелерс сейчас будут», — после чего не спеша подвел меня к узкому, окованному медью сундуку, где на мягкой фиолетовой — цвета адвентовых[35] облачений — ткани лежало несколько обломков камня. Но откуда этот внезапный страх, кольнувший сердце, словно я приблизился к чему-то, от чего мне бы следовало держаться подальше?

Из-за окна доносился приглушенный шум города, голоса, пение, шаги, обычные люди, обычная жизнь — а здесь? В гостиной советника Мелерса все было чужое — и зачаровывающее. Освещение и блеск красного дерева, поразительно похожий на живого заводной пеликан, сверкнувший на солнце медными чешуйками перьев, складная подзорная труба, с помощью которой — как знать — возможно, удалось бы разглядеть не только далекие корабли, но и невидимые глазу созвездия, голландский латунный микроскоп, смахивающий на урну, в каких хранят дорогой прах предков, оправленные в серебро лупы, выпуклые, кристально чистые, как замерзшая капля родниковой воды, глобус с готическими названиями континентов, приглашающий в опасное путешествие за горизонт, и астролябия, на кругах которой тонкими линиями были обозначены золотые траектории комет… Я не мог противиться впечатлению, будто мне открывается нечто, о чьем существовании я давно догадывался и от чего защищался изо всех сил.

А пальцы Игнатьева легонько постучали по стеклянной крышке сундука, словно хотели разбудить то, что покоилось на темном плюше. «Видите ли, мы изрядную часть Сибири исходили, чтобы все это отыскать… И не ради рублей, — в его голосе — я не ошибся! — прозвучала гордость, — не ради рублей, Александр Чеславович, а для размышлений». Потом так и посыпалось: «источник знаний», «светоч мудрости», «человеческий разум». Я не сумел сдержать улыбки, слыша эти возвышенные слова из уст слуги. Игнатьев был на голову выше меня, светловолосый, еще очень красивый, темные, почти девичьи губы едва приоткрывались, когда он неторопливо, понизив голос, рассказывал о сокровищах, лежащих под стеклом.

Но где же советник Мелерс? Почему задерживается? Неужели — именно так я подумал много-много дней спустя, когда, возвращаясь воспоминаниями к первому посещению дома на Розбрате, мысленным взором вновь увидел обставленную красным деревом гостиную, — неужели своим долгим отсутствием советник Мелерс давал мне время освоиться с близкими его сердцу тайнами, которые он скрывал здесь от посторонних глаз: ведь чем иным, если не хранилищем этих тайн, была затемненная комната, где на нижних полках лежали минералы и раковины с разных концов света, над ними выстроились тома правительственных указов с позолоченными кожаными корешками, а еще выше, под потолком топорщили перья коричневые и черные чучела птиц из Якутии и с Алтая?

А под стеклом? На фиолетовом плюше возле раковин Nautilusa, раковин-жемчужниц, раковин Strombus покоились раковины Goliath и раковины Meleagrina. А дальше — белые скелеты рыб, розовые крабы и морские звезды. Рядом с заключенными в стеклянные ампулы сверчками, жуками и скорпионами — радужных расцветок бабочки на булавках, больше похожие на античные броши и амулеты из драгоценных металлов, чем на некогда живых насекомых. Потом мы подошли к витрине со стальной окантовкой, и глаза Игнатьева потеплели: «А тут у нас образцы золота из Кремницы и Семипалатинска». Здесь же на фиолетовом плюше лежали три якутских алмаза, поблескивающие в толще серого камня, — вероятно, трофеи, привезенные из какой-то сибирской экспедиции, поскольку Игнатьев только щелкнул пальцами: «Из Билимбая и Нижнего Тагила! А это гольдклюмпен[36] из Александровского Завода, подарок самого графа Демидова».

Потом Игнатьев с важностью произнес: «Вы, вероятно, спросите, по какому принципу все это собиралось. Охотно отвечу. Главное тут — вы, должно быть, уже догадываетесь — загадка сходства. Будьте любезны взглянуть вон туда, — Игнатьев приоткрыл стеклянную крышку, чтобы я мог лучше рассмотреть чудесные формы на фиолетовом плюше. — Что это? Как вы думаете?» Я неуверенно наклонился: «Какое-то растение?» Игнатьев шутливо покачал головой: «Посмотрите, пожалуйста, внимательнее». Я наклонился еще ниже: листья? побеги? корни? «Редкостное наскальное растение?» Игнатьев усмехнулся: «Нет, никакое не растение. Это минерал. Халькантит». Значит, эти листья, растущие, изгибаясь, из розовой скалы, эти живые побеги?.. А Игнатьев только кивнул, предлагая их потрогать: пальцы ощутили холодную твердость камня.

Минералы, поразительно похожие на растения, и растения, поразительно похожие на минералы? Так вот чем увлекался в свободное время советник Мелерс? Вот что такое таинственная «коллекция», о которой столько говорили? Подземный мир, чьи формы вводили в заблуждение всякого, кто пытался руководствоваться простыми представлениями об аналогии? Значит, эти сахарные кусты, эти зеленоватые пушистости… мертвы? А Игнатьев между тем приоткрыл крышку сундука с растениями коралловых рифов, но и тут я не сумел различить, где кончается жизнь и начинается смерть, что здоровое, а что больное, ибо изумительная горгония с тасманских рифов была так похожа на ветви арагонита, что я никогда бы ее не принял за живое растение. Ну а дальше? Живой перламутр опалов, минералы, похожие на трутовики и сизую плесень, кальциты, красотой не уступающие листьям клена, сколезиты, выглядевшие, как колония опят, антимониты, смахивающие на ежей, «Steinsalz», подобная всклокоченной седой шевелюре, радужный, как павлиний хвост, «irisquartz», кишкообразные извивы малахита, а в стеклянном шаре, в котором сверкнуло, отразившись, солнце, на адвентовом плюше влажно поблескивал округлый «augenagat», словно вынутый из глазницы скользкий человеческий глаз с черным зрачком!

Боже милостивый! Я помню ту минуту тишины над стеклянной поверхностью. Живое и мертвое. Страх, зачарованность, смех. Кто-то играет со мной в угадайку? Но кто и зачем? Я почувствовал себя так же, как в венском Naturhistorisches Museum, куда однажды зашел, но там все чудеса Земли были аккуратно разложены в дубовых витринах, иллюстрируя мировой порядок, здесь же, в домашней обстановке, прихотливо перемешанные, окрашенные радостью личного открытия, они нарушали покой, напрямую сталкивая тебя с тайной, которая в другом месте существовала где-то на обочине, то есть душе была безразлична. Кто бы стал по собственной воле заглядывать в темные подземные бездны, в гроты и пещеры, где то, что рождается в жидком чреве Земли, еще не зная, чем желает быть, ищет свою форму ощупью, вслепую, а значит, может стать чем угодно? Душа норовит держаться подальше от подобных мест — и она права!

Пока я разглядывал заботливо разложенные на адвентовом плюше минералы, мне вдруг вспомнились потухшие глаза панны Эстер. Голубоватая кожа в углублении ключицы? Потемневшие ногти? Я подумал, что эти едва заметные перемены в затронутом болезнью теле, помутневшие зрачки, потерявшие блеск волосы… все эти едва заметные перемены как будто уже сейчас — при жизни — возвещают о постепенном, но неизбежном превращении тела в песок, в глину, в первичную, несформировавшуюся материю, которая не знает, чем хочет стать, да и станет ли чем-нибудь?

За окном громыхали по брусчатке подводы с пивными бочками, женщина кричала что-то проходящим мимо солдатам из Цитадели, зазывая их заглянуть «на огонек»; тарахтели тележки с овощами; прислуги с безудержной радостью переругивались с молоденьким лудильщиком, который, вызывающе счастливый, отвечал на их зацепки глуповатыми взрывами смеха; прапорщик из казацкого патруля, проезжавшего посреди мостовой, лениво сыпал замысловатыми азиатскими проклятиями; привычные отголоски города, пение, шаги, жизнь, не осознающая, что она жизнь; а здесь, в тишине полутемной комнаты, среди сверкания стекла, латуни и красного дерева, среди радужных отблесков солнечных лучей, преломляемых разложенными под стеклом кристаллами, мне открывалась какая-то потаенная сторона вещей, которую советник Мелерс хотел познать до конца — но, собственно, зачем?

Что тянуло его под землю, во мрак сибирских рудников, в дикий мир кристаллов и руд? Надежда, что там, в глубине Земли, в первобытной сфере, которую Бог от нас укрыл, чудо — явление столь же обычное, как и то, что солнце каждое утро встает над Прагой, а заходит над православным кладбищем на Воле?

Что же получается — что каждый предмет в обставленной красным деревом гостиной советника Мелерса намекает, будто собою он стал просто так, на пробу, и в любой момент — если только пожелает — может стать чем-то другим? И упрятанная под стекло природа, пренебрегая пристрастием человека к четким границам, демонстрирует свое капризное обличье, словно желая нас убедить, что забавы ради может все перевернуть, жизнь превращая в смерть, а смерть — снова в жизнь?

И еще эти толстостенные стеклянные сосуды… Значит, подлинная «коллекция» советника Мелерса, о которой столько говорят, именно это, а каменные цветы, минералы и металлические насекомые, которые мне показывал Игнатьев, лишь подземная увертюра к настоящей тайне?

Некто, расставивший на полках эти сосуды, самозабвенно вел ожесточенный спор с классификацией видов Линнея, точно хотел убедить себя, что «вид» — это ерунда, что все формы, которые мы снабжаем солидными латинскими названиями, веря, будто прозрачная иерархия понятий отражает устойчивую структуру мира, — что все эти формы временны, что каждая из них может «почковаться», «разбухать», «выходить за собственные пределы», стремясь… вот-вот, а к чему стремясь?

За стеклом в прозрачном сосуде красивая светло-зеленая ящерица, наплевав на Линнея, широко раскинула зеленые крылья — вероятно, при жизни она перелетала с дерева на дерево с дерзкой легкостью черной ласточки. Чешуйчатые плавники рыб, носящих название Latimeria chalumnae, немногим отличались от куриных лапок. Из крапчатого птичьего яйца, до упаду смеясь над Линнеевой системой, вылезало маленькое мохнатое австралийское млекопитающее с плоским утиным клювом, а дальше, в банке из толстого голубого стекла, лежал, весь в красных прожилках, похожий на большую фасолину человеческий зародыш, чьи крохотные соединенные пленкой пальчики напоминали крылышки розовой летучей мыши…

«Я вижу в ваших глазах тревогу, — голос советника Мелерса прозвучал так неожиданно… — Учась в Петербурге, я иногда посещал знаменитый семинар Керженцева в Физиологическом институте, вот откуда все это. Давние реликвии, Александр Чеславович. — Советник Мелерс жестом пригласил меня сесть на кушетку. Одет он был в турецкий шлафрок. — Видите, — он указал на застекленные полки с минералами, — здесь, внизу, у нас истинное царство случая, или, если угодно, царство своеволия, где ничто не предопределено и все возможно. А там, выше, — он кивнул в сторону полок, на которых ровными рядами выстроились переплетенные в коленкор ежегодники правительственных указов, — там, выше, Александр Чеславович, нерушимый мир права, в котором нет места исключениям, а все исполняет прекрасную симфонию Закона.

Вот, возьмем, к примеру, — советник Мелерс стукнул пальцем по банке голубого стекла, в которой был заключен крошечный розовый мальчик. — Ведь этот младенец, преждевременно извлеченный из чрева одной женщины из-под Казани, мог стать коллежским асессором в Туле, тайным советником первого класса в Самаре, кавалером ордена Святого Владимира в Петербурге. Сколько должностей были ему приуготовлены! Однако он здесь, за стеклом, обреченный на вечную неподвижность, с меланхолической покорностью размышляет о начертанных судьбой путях, которые, увы, закрыты перед ним навечно. Когда бы у меня ни случилась неприятность — а в них, как вы знаете, никогда нет недостатка, — я говорю ему: Афанасий Иванович, и чего же ты печалишься, будто жалеешь о жизни, на пороге которой тебя остановили? Радуйся в своей банке, что не пережил того, что пережил я. А он только укоризненным взглядом напоминает мне, чтобы я не бросался словами».

Советник Мелерс приподнял графин: «Может быть, вина?»

Я покачал головой. Мелерс, кажется, всерьез огорчился: «Нет? Ни капли? Это севастопольское, играет на солнышке, как рубин». Я не смог сдержать улыбки. Ну что за человек этот Мелерс! А советник посмотрел на красную жидкость на свет: «Я догадываюсь, что вас ко мне привело». Я кивнул: «Не сомневаюсь. И тем не менее спрошу, не согласитесь ли вы…» — «Ну что вы, пан Александр, — рюмка из рук советника Мелерса переместилась на письменный стол, — разумеется, соглашусь, притом с удовольствием. Тотчас же и черкну пару слов», — рука с перстнем потянулась за веленевой бумагой. С минуту он писал, потом посыпал бумагу песком, подул, сложил листок и засунул в конверт. На конверте вывел крупными буквами: «А.Г. Васильеву от советника И.Г. Мелерса».

И протянул мне письмо. Я хотел встать, но он жестом меня удержал. «Не успели заглянуть в мое гнездышко и уже убегаете? Красиво это?» Я рассмеялся: «Я думал, дело срочное». Советник Мелерс смочил губы в вине: «Срочное, конечно. Но Васильев принимает только ночью». «Ночью? Ведь в Царицыне в самый полдень…» Мелерс не дал мне договорить: «Царицын — это было давно. Теперь он избегает солнца. Передвигается исключительно ночью, дома окна зашторены, целый день горят свечи, даже зеркала он завешивает. — И, помолчав, добавил: — Панна Зиммель особа впечатлительная, а он обладает нешуточной силой, каковая может разбередить душу и вселить страх. Вам об этом известно?» — «Известно, но даже Керженцев…» — «Да, я слыхал, что даже Керженцев не очень-то помог. Он высоко ценит учение Ивана Сеченова, который движения души объясняет посредством физиологии и изучает условные рефлексы Павлова, но этого решительно недостаточно…»

Я напряженно ловил каждое слово. Что отец вчера говорил о советнике Мелерсе? «Спрашиваешь, где я с ним познакомился? Да в Питере, в гостинице “Астория”, где он остановился проездом в Таллин. У него в Москве была канцелярия, но захотелось поближе обосноваться, вот он и купил квартиру на Невском близ Фонтанки, большую, светлую, с балконами. А в делах мне очень помог, когда я — помнишь? — судился с Барышниковым из-за того зерна из Калуги. Видел бы ты, как он расправился с Мержановым из прокуратории[37], который задолжал мне четыре тысячи! Он чрезвычайно умен. С медалью закончил в Петербурге юридический факультет. А потом много путешествовал».

«Вы меня слушаете? — советник Мелерс коснулся моей руки. — Васильев этот — прелюбопытная личность. Говорят, он из штундистов[38], трижды в день — в три, пять и десять — читает Библию, откуда и черпает силу. Вы знаете, кто такие штундисты? — Я кивнул. Советник Мелерс отхлебнул вина. — Но, наверное, вам известно весьма немного. Они своих секретов не выдают. Я их встречал на Урале. Мы там минералы искали для компании Кнакельсона, приходилось заглядывать в деревни, где сплошь и рядом дома штундистов. Доктор Лебядников, с которым мы прошагали не одну версту, записывал все в блокнот; он был большой скептик, но вещи мы наблюдали поистине поразительные, как будто — с позволения сказать — много веков назад заглянули в Вифанию и своими глазами увидели, что случилось с Лазарем…

Был там некий Семенов, солдат, инвалид Крымской войны, поджарый, огненно-рыжий, на руках синие жилы, глаз зеленый, как вода, ни о каком Месмере[39] и не слыхивал, но, пан Александр, семилетнюю девочку излечил наложением рук. У нее плечи тряслись, спать не могла, а он положил ей руки на грудь, подержал несколько минут, молясь, и дрожи как не бывало. Доктор Лебядников верить отказывался, да что поделаешь — сам в двух шагах стоял! Он это называет самовнушением, однако не все ли равно, как назвать? Что такое слово? Звук, дуновение, ничто. А тут девочка перестала страдать, и вот это важно».

Мне уже не терпелось уйти, чтобы рассказать Яну про свой визит на Розбрат, и нужно ведь управиться до десяти, понадобится хороший экипаж, я беспокоился, как панна Эстер перенесет долгую поездку на Петербургскую, но советник Мелерс разоружил меня одной фразой: «Я ведь сказал, он принимает только ночью. Садитесь, не нервничайте». Ну и мы сели на кушетку, взявши рюмки, в которых вновь задрожала рубиновая искра, а он помолчал минуту, смакуя севастопольское вино, а потом коснулся пальцем стекла, под которым лежал розовый минерал: «Знаете, что это?» Я усмехнулся: «Растение?» — «Растение? Какое там! — Советник Мелерс прищурился. — Какое там еще растение!» И громко рассмеялся, словно знал обо всем, что произошло в его отсутствие в этой темной комнате, куда теперь потихоньку начало заглядывать полуденное солнце.

На Петербургскую мы приехали около одиннадцати. Панна Эстер, укрытая шотландским пледом, дремала в углу коляски, вжавшись в плюшевую спинку сиденья. Калитка в сад была открыта. На ступеньках веранды заколыхался свет от лампы с фарфоровым абажуром, чья-то большая тень скользнула по белой стене дома, захрустел под чьими-то ногами гравий, и из темноты вышла девушка в рубашке с красной вышивкой по вороту. Смуглолицая, восточный тип красоты, глаза светлые, зеленоватые, с длинными ресницами, пухлые губы, узенькие брови. Свет играл на щеках, покрытых персиковым пушком, над губой темнела родинка, волосы гладкие, две толстых косы вокруг головы. «Заходите, — по-русски сказала она, будто старым знакомым, но равнодушно, без улыбки. Голос у нее был бархатный, звучный. — Афанасий Григорьич ждет, но времени у него немного…» Потом отворила застекленную дверь веранды и ввела нас в гостиную, заслоняя рукой розовый огонек, и когда она так шла впереди с поднятой лампой, рассеивая перед нами мрак, свет, превратившись в легкое облако, окружил ее фигуру молочно-белым ореолом, подобным сиянию, в морозные дни обрамляющему диск луны. Гостиная была большая, темная, с низким потолком, стен в темноте не было видно, только посередине, над столом, куда девушка поставила лампу, образовался светлый круг. Мы осторожно опустили панну Эстер на софу. Ян подложил ей под голову подушку. Она с трудом дышала. Он расстегнул пуговки на воротничке: она вздохнула глубже, но глаз не открыла.

Мы сели в кресла. Девушка прикрутила фитиль в лампе и молча вышла, тщательно закрыв за собой ведущую в глубь квартиры дверь. Дом производил впечатление пустого. Тишина. Ни шороха. Огонек под абажуром стоял неподвижно, как блестящее золотое лезвие. Ян беспокойно шевельнулся: «Ты веришь, что этот Васильев действительно что-то может?» Я посмотрел на него: усталый, покрасневшие глаза, волосы упали на лоб. «Ну, говорят, он многим помог…» Ян откинул волосы: «Деревенский мужик. Растил в огороде капусту и брюкву, что он может…»

Тишина затягивалась. Чего только я не слышал о капризах Васильева, о хамских выходках, которыми он ошеломлял и путал даже саму великую княгиню. Вот и теперь мог взять и передумать. Проходили минуты. Мы сидели в темноте, всматриваясь в огонек лампы. Я начал нервничать: «А что, если он к нам не выйдет?..» Ян прикрыл ноги панны Эстер пледом: «Говорят, он нетерпелив, непредсказуем, а может, представляется таким — народ ведь хочет видеть в нем таинственную силу…» Мы снова замолчали.

«Подите прочь. — Голос раздался так внезапно, что мы вздрогнули. — Нечего вам тут делать. Подождете перед домом». Голос был глубокий, мрачный — впору заупокойную читать, но лишь через минуту мы увидели… Из тени под иконой вышел Васильев. Он сидел там все время, невидимый, а теперь встал. Высокий, грузный, в черном платье церковного покроя. Волосы на круглой голове длинные, влажно поблескивающие, брови густые, губы толстые, потрескавшиеся, полуоткрытые, на лбу глубокая морщина. Из просторных рукавов торчат большие, неестественно белые кисти рук, без единого перстня. Он приблизился: «Вам тут не место». Я хотел что-то сказать, но он отстранил меня и подошел к софе. «Давно она так?» — спросил, жмурясь от света лампы. «Давно», — ответил Ян. «Давали чего-нибудь?» Ян кивнул: «Все, что можно». Васильев льняным платком утер рот: «И что? Эх вы, лекари… Вам бы только микстурами поить». Он подтолкнул нас к двери, потом вытолкал на веранду. «Ждите тут, пока не позову». Мы услыхали, как он изнутри закрыл дверь на засов.

На веранде нас овеял горько пахнущий воздух. Кусты, окружающие дом Калужина, были обсыпаны мелкими белыми цветочками. На небе луна. Из дома не доносилось ни звука. Мы молча стояли у двери. Я приблизил ухо. Пение? Васильев пел, по-видимому расхаживая по комнате, церковные слова перемежались непристойными, будто кто-то перебирал крупинки золота в грязной золе. А потом вдруг тяжелая рука ударила по двери: «Всё слышать хотят, у дверей караулят, прям тебе борзые князя Обезухина, не имеют уважения к слову Божьему!» Мы отошли от двери. Голос за стеной стал тише, пение сменилось монотонным бормотанием, Васильев, вероятно, молился: слова то устремлялись вверх, то опадали. Потом все стихло. Мы переглянулись. По занавескам в окне проплыла огромная тень. Поднятая лампа? Голос? Его? Сдавленный? «И чего ради ты, красавица, убегаешь? У тебя все есть, а рвешься, как из тюрьмы. Открой глаза, не поддавайся смерти, слышишь меня? Ну, говори! Слышишь мои слова?» Потом кто-то крикнул, резко, пронзительно, будто живую кожу прижгли огнем, но чей это был голос: ее или Васильева? чей вскрик — хриплый, краткий, будто и нечеловеческий?.. Кулак стукнул по столу, аж зазвенели чашки. «Эй, красавица, не убегай, открой глаза и погляди сюда… Видишь меня? Слушай: я — Афанасий, сын Григория и Параскевы из Князева, что под Орском, у меня там дом, я хожу в церковь, сею хлеб, как Господь повелел, а ты кто такая, говори! Что тебя со света гонит, от чего бежишь? Ты, я тебе говорю, проснись!»

Прижавшись лицом к занавешенным окнам, мы жадно ловили каждое слово, а Васильев опять закричал: «Проснись! Открой глаза!» Ответом ему была тишина, но потом — да! — шепот, ее шепот? — сонный, ленивый, слова были будто чересчур тяжелы, чтобы вырваться из уст: «Не буди меня… Дай покой душе… Уйди…», но был ли это ее шепот, она ли это говорила, или он от ее имени упорно повторял сочащимся ненавистью шепотом: «Не буди меня, проклятый… Я свой путь знаю… Ты мне его не укажешь…» — «Что? — крикнул Васильев. — Что?! Я из тебя изгоню бесов! Проснись! Тебе говорю, встань! Ты меня паче отца родного будешь слушаться!» Я дернул ручку, но запертая на засов дверь даже не дрогнула, а там, за стеной, заклубились, переплетаясь, два шепота, точно два диких зверя после схватки в темноте жаловались на свои раны. Но ее ли это шепот? Ее ли этот глухой, налитый кровью шепот, в котором так мало человеческого? Русские, немецкие, польские слова мешались, а два этих голоса — мрачный, церковный, разносящийся эхом панихиды и другой, птичий, похожий на крик подстреленного ястреба, — чьи это были голоса? «Откройся! — кричал один голос. — Тайну сердца раскрой божьему человеку!» — «Ничего! Ничего нету! — кричал другой голос. — Тебе до меня не добраться! Ничего нет!», а я с упавшим сердцем дергал дверную ручку, чтобы наконец оборвать эти невнятные приглушенные крики. Потом вдруг все стихло. Мы затаили дыхание. Тишина. Как будто они переместились в глубь дома, как будто захлопнули за собой четыре двери. И внезапно — плач. Тихий. Прерывистый. С громкими всхлипами, как плач забившегося в угол ребенка, бессловесные рыдания… Она? И слова, спокойные, протяжные, напевные: «Ничего ты не можешь… Слишком далеко тебе до меня… Не достанешь, даже если захочешь…» И голос Васильева: «У тебя виски горячие, как огонь… Я тебе говорю: открой глаза. Вот так! Так, хорошо! Видишь меня?» — «Вижу, — хрипло прозвучало в ответ. — Ты тот, кого я жду. Ты меня вылечишь…» — «Да, — шептал Васильев, — это я, не закрывай глаза! Открытыми держи! Смерть уже от тебя убегает! Видишь ее? Она все слабее, а в тебе сила растет, большая сила, ты теперь всегда такой будешь…» Что-то стукнуло, тень на занавеске, свет заколыхался — схлестнулись две птицы, удары крыльев… «Ты теперь сильная, защищайся…» — «Да, я сильная, я и тебя сильнее, — отвечал хриплый шепот. — А Бог неживой, совсем неживой, бездыханный — я видела, — упал на землю и лежит близ города. Бедненький, ниоткуда помощи…»

Дверь внезапно распахнулась. Васильев тяжело дышал, платье на груди было разорвано, серебряный крест покачивался на цепочке. «Забирайте ее! — крикнул он. — Забирайте, проклятую!» Он держал панну Эстер за плечо, как ребенка, пойманного в церковном саду, она стояла безвольная, рассыпавшиеся волосы, размазавшаяся кровь в уголке рта, глаза были открыты, только дыхание она не могла перевести, будто что-то застряло в горле. Ян вытащил из кошелька империал, но Васильев схватил золотую монету двумя пальцами, презрительно швырнул в темноту. «Забирайте! — кричал он, стоя посреди веранды. — Чтоб глаза мои ее не видели!» Мы подхватили панну Эстер под руки, а она разразилась злым сдавленным смехом, мотая головой то вправо, то влево, поблескивали серьги, в неестественно широко раскрытых глазах сверкали белки.

Мы повели ее на улицу, она спотыкалась на дорожке. Больше не смеялась. У дверцы коляски внимательно на нас посмотрела: «Александр? Ты что тут делаешь? Почему так темно? Почему ночь?» Я целовал ей руки с горькой радостью, ведь — пускай и не такие нам хотелось услышать слова — что-то в ней дрогнуло, что-то, несомненно, сломалось, что-то раскрылось. «Все хорошо, не надо ничего говорить». Я укрыл ее пледом.

Коляска тронулась. Дом Калужина остался позади. Краем глаза я посмотрел на отдаляющуюся веранду. Женщина в вышитой рубашке подошла к Васильеву. Поправила разорванное на груди платье, выровняла цепочку с крестом, пригладила волосы. Потом, обняв, повела его в дом. Они скрылись в дверном проеме, который озарился золотистым светом лампы и вдруг погас.

«Значит, вы видели Васильева? — советник Мелерс отложил книгу на кушетку, когда я в среду вечером пришел к нему на Розбрат. — Ну и что о нем думаете? — Я подробно изложил, что произошло в доме на Петербургской, он, выслушав, только погладил бакенбарды: — Жизнь Васильева весьма любопытна и к размышлениям над важными общечеловеческими проблемами склоняет», — когда же мы, усевшись у самовара, попивали чай из чашек, а часы на башнях пробили девять раз, стал рассказывать об этом — как он выразился — «человеке, которого не всегда легко понять, столь далеко его поведение выходит за общепринятые рамки».

«Я много о нем слыхал, Александр Чеславович, у нас в Петербурге он очень известен, можно сказать, знаменит, с князьями водит знакомство и в души людские неизменно вносит смятенье. Взять, к примеру, начало его взрослого существования… Говорят, он уже смолоду вознамерился испытать всякую разновидность жизни, все познать и через все пройти. И первым делом отправился в пустынь под Нижнетагильском, дал в церкви обет молчания, отчего немало натерпелся, ибо даже тяжелейшие унижения вынужден был сносить молча, без единого слова. Потом принялся ходить от деревни к деревне, босиком, в одной рубахе зимою и летом. И с чрезвычайной легкостью проливал слезы. Не раз видели: идет по степной дороге и плачет. Христовы истины возглашать не в монастыре желал, а средь людей, оттого монашеский клобук надевать не стал, хотя вроде как уже был монахом. Позднее с Урала двинулся на запад, ибо было ему видение, будто его ждут в Царицыне, а кто ждет, сам не умел сказать.

А призван он был — как говорили мужики, повстречавшиеся нам с доктором Лебядниковым на реке Косьве, — иконой из церкви в Орске, на каковой увидел святую надпись, что шевелилась, будто из живых букв составленная, и, хоть читать не умел, все понял.

По слухам, он был очень одинок. Ночью плачет, о землю бьет челом, прямо жалость берет. А днем на улицах говорит о Боге. Но как говорит, Александр Чеславович! Перед собором в Орске сел на камень и поучает звучным голосом. А в Торопецком монастыре, куда его монахи пустили на ночлег, влез в горячую хлебную печь и, к ихнему ужасу, крошки стал подъедать, громогласно восклицая при этом, что они дары Божьи губят. Путь страданий избрал. Во имя Христово глумился над миром — и где! — в храме, во время богослужений! Народ со всей округи валом валил, чтобы на него взглянуть, а он на площади перед церковью сперва песни непристойные поет, а затем, без переходу, о Боге вещает. Полиция, ясное дело, установила за ним надзор, именовав «Преображенским», и под таковой кличкой он попал в реестры, но трогать его не трогали, ибо для простого люда он был ровно святой. Хоть и говорили, что с молодицами в постели не прочь позабавиться и иной раз благословлял даже шлюх. Да еще восклицал при том, что церковь красоту всемерно почитает!

Когда мы увидели его в Орске на площади, доктор Лебядников в себя прийти не мог. С одной стороны, крайнее возмущение, а с другой, сам мне говорит: “Иван Григорьевич, я в церкви подобных чувств не испытываю, но когда вижу эти толпы, что к Васильеву тянутся… ведь он же простец, тупой, возможно, и темный, однако у людей глаза так и сияют, будто новое солнце на севере взошло. Он народ в горести веселит, пляшет на площади, богохульствует, непристойно обнажается, а святость в нем такая, что прямо в глаза бьет. Как же так?” А я ему в ответ: “Петр Гаврилович, это святая наша Русь глаголет его устами, Русь, о которой позабыли наши сердца. Он из глубины времен выходит и тайну в себе несет, каковую народ наш сердцем угадывает. Умен очень, хоть и неученый, но невзгоды его ждут серьезнейшие, вот увидите”.

Ведь Васильев, он как: то забавляет людей, то кусает! Над телом своим на глазах у всех измывается, словно посреди пустыни стоит, а не на церковной площади! Одежду сбрасывает, остается в чем мать родила, будто Иов какой, в одной лишь набедренной повязке. Святой и дьявол в одном лице!

Такой вот извилистый путь, господин Александр! Кто же в этом разберется? Мы там, в Орске, с преогромным изумлением на его выходки глядели. Ибо он сперва позволяет толпе побои себе наносить, больше того: распаляет народ, оскорбляет, подзуживает, прямо-таки принуждает себя истязать, камнями, грязью в людей швыряясь, что твой Диоген Синопский, а затем с благодарностью сам принимает удары, встает сияющий, свысока всех прощает да еще смеется весело, будто только что освежился в проточной воде. А те, что осыпали его подзатыльниками, били, плевали в лицо, камнями закидывали, вдруг расступаются с великим почтением и на колена бухаются на землю.

Мы с доктором Лебядниковым не могли опомниться от изумления, на все это взирая. Поистине в голове не укладывалось! Куда там наши университеты! Куда там наша медицина! Куда там сам великий Керженцев! Васильев словно смеясь крестный путь проходил перед нами на замусоренной площади и, средь оскорблений и боли, тело свое превращал в алтарь, принося на нем жертвы, более любезные Господу, нежели Аароновы!

“Да такого лечить надо! — кричит мне доктор Лебядников. — Он бессчетно вреда принесет!” А потом умолкает и только глядит, как Васильев зычным голосом болезни отгоняет от собравшегося на площади люда. И в глазах у него такая радость, как, уж вы не обессудьте, Александр Чеславович, у вашего святого Франциска, что людей и птиц благословлял в итальянском Ассизи! Вымокший под дождем, иззябший, голодный — и счастливый! Такое счастье бьет из глаз — большего я у счастливейшей из невест не видывал! “Он безумец, — шепчет Лебядников. — Полицию надо привести, чтоб народ не дурил!” — а потом умолкает и только смотрит, как Васильев к страдающим пляской святого Витта прикасается и одним своим дыханием их боль умеряет. “Хитрая шельма, — дергает меня за рукав Лебядников, — хитрющий, коварный, такого надобно сразу за Можай…”, а потом умолкает и только смотрит, как Васильев хроменькую девушку из деревянного возка вынимает, на землю ставит и велит идти на здоровых ногах. А народ к нему жмется, булки, ватрушки к ногам кладет, потрясенный, плачет! А он смеется! И потом ночью молится за тех, что его унижали, пинали и били, упрашивает Господа простить им зло, ибо не ведали они, что творят. От деревни к деревне ходит, всем чужой, и рубаха на нем — нет чтобы из цельного куска, всегда из разноцветных лоскутов пошита, ни дать ни взять центон древнего римлянина. Он об одежде и наружности ничуть не заботился. Подобно Тертуллиану, уверовал, что Христос был увечным и лицо имел безобразное, в чем святость Божия наиполнейше проявилась. Входя в деревню, первым делом вопил страшным голосом: “Господи, дай убежище душе раба Твоего, где нет ни болезни, ни тоски, ни печали!”

Мы, Александр Чеславович, были в полной растерянности! Вот он, целитель, позор нашему времени!

Ну а теперь-то он совсем другой. Когда в Одессу поехал, к генерал-губернатору, искавшему для больной сестры избавления, откуда бы оно ни пришло, надел черное пальто из добротной шерсти, сапоги высокие, жилет и вышитую рубаху. Позже, когда купцы и фабриканты стали его к себе домой приглашать да потчевать французским вином и шампанским, он — это надо признать — ужасные дебоши устраивал, обзывая хозяев сатанинским отродьем. Купец Телешин — богатей, владелец не менее сотни лесопилок! — трижды ему чару посылал через стол, а он трижды вино выплескивал за окошко! Но слава его росла, и в марте не откуда-нибудь — из Царского Села пришла просьба, а вернее, требование: Васильеву явиться к самой великой княгине…»

Мы сидим в темной гостиной, Игнатьев вносит зажженную лампу, самовар шумит, под стеклом в розоватом свете поблескивают раковины, минералы и цветы из светлого камня, их нежное фосфорическое свечение дрожит, будто бледный лунный свет, пробивающийся со дна морского, старинные буквы на корешках правительственных указов отливают золотом, словно торжественные, на забытом языке, надписи на иконах, а советник Мелерс рассказывает мне о Васильеве. За окном колокола пробили десять раз, небо над Варшавой багровеет, хотя солнце еще не совсем закатилось, тишина на город опускается такая, что слышны последние крики ласточек высоко в небе, а я с любопытством смотрю на советника Мелерса, ловлю в его глазах всегдашние огоньки добродушной иронии и уже сам не знаю, рассказывает ли он мне о человеке, которого я увидел воочию в доме Калужина на Петербургской, или, скорее, о герое старинного русского предания — разве все это похоже на правду?

А в среду около девяти всколыхнулась вся улица.

«Горит за Фильтрами!»

Пани Мауэр прибежала к Янке, едва переводя дух: «Там такое творится, беготня, не разберешь, что и как». — «Но когда загорелись кибитки?» — спрашивал отец. «Когда? Я подошла к окну, люди бегут, а потом дым и дым, и дети кричат».

У Яна обгорела одежда. Он пришел в начале двенадцатого.

«Это правда: били, — говорил он, надевая суконную куртку, которую Янка достала из гардероба. — Ты когда-нибудь видел, как выглядит горящая повозка в ночном мраке? И еще это лошадиное ржанье, треск рвущейся упряжи, шипение воды, которой заливают огонь. Ну да, кричали: “За то, что рука поднялась… бросила камень…”, но эти, которые сразу кинулись к возам за мисками, кастрюлями, сковородками, кувшинами, им плевать было на какой-то брошенный камень! Ночь сделалась светлая, красная, зарево взметнулось над всем Мокотовским полем, тени от деревьев огромные, мечутся по траве. Я бегу в сторону огня, кричу: “Люди, вы что, рехнулись?!” Кто-то меня толкнул, я упал, из нагрудного кармана мигом вытащили бумажник, я ничего не мог сделать — они побежали дальше, прямо к повозкам, что стояли под березами. И сразу — снег! Тучи перьев! Ножами вспарывали подушки, кололи перины, сдирали попоны… Несколько человек уперлись плечами в кибитку, лица багровые от усилий, на лбу жилы, треснуло дышло, перевернули вверх дном, бутылки, должно быть, с венгерским вином, раскатились по траве, к счастью, там было только вино — цыганки с детьми успели убежать в ивняк и спрятаться за ольхами около конюшни Кнакельсона. Я лежал в истоптанной траве, одежда разорвана, все болит. Оперся на локоть и смотрю на огонь под березами, что твой Нерон на горящий Рим!

Вижу: за опрокинутой кибиткой несколько цыган, обороняются, из толпы полетели камни, угодили в фонарь, из разбитого колпака хлещет керосин, огонь на песке, голубоватый, быстрый, расползающийся, потом сверкнуло около венецианской карусели, загорелись малиновые кони, посеребренные лебеди, золотые петухи. Лак смердит, искры! Когда я подбежал к березам, огонь уже добрался до высоких веток. Горели пять или шесть повозок…»

«Да, это было под березами, — пан Ярош, которого мы встретили в субботу на Вспульной, не мог сдержать возмущения. — Дети бегали с палками: “Вон он, цыган! Здесь! Здесь! Идите сюда!” Выследили! Он сидел на суку, притаился за стволом, в руке нож, короткий, кривой, для прививки яблонь. У них были багры, они зацепили его за ногу, рванули, он упал, ударившись плечом о перевернутую кибитку, покатился по песку, вскочил, пригнулся, выставил вперед нож. Они только расхохотались, багры длинные, с крюками, кто-то жердью ударил его по макушке, кровь изо рта, он упал, они побежали дальше, стали рыться в валяющихся на земле сундуках, коробках, бочках. И эти вопли: “Феликс, видишь кого-нибудь?” — “Да нет, попрятались куда-то, гады!” Когда в кустах нашли цыганенка, его даже не били, сразу отдали мальчишкам. Господи Боже, пан Чеслав! — Пан Ярош сплетал и расплетал пальцы. — На что способны дети — поверить трудно. Как будто с куклой забавлялись. Рвали уши, выкручивали руки. Пинали, в живот, промеж ног, и этот смех, этот страшный смех. Вот что ночь творит с людьми, пан Чеслав. Будь оно днем… Все из-за этой ночи, темно, они не видели своих лиц, оттого и…

Господи Боже, пан Чеслав, что я там видел… Бегу к шлагбауму у ворот, туда, где стоят черкесы, — пан Ярош красным платком утирал лоб, — кричу по-русски: “Господин прапорщик, господин прапорщик, там людей убивают, езжайте туда!” А черкес в черной папахе с красным верхом, верно из Гусарских казарм — на бекеше такие черные нашивки, — натянул поводья и только махнул лениво нагайкой: “Ничего. Уходи! Ну! Уходи!” А ведь, — почти кричал пан Ярош, — Мокотовский полигон в двух шагах!»

«Эка чего вздумали, — негодовал пан Корус, который присоединился к нам на углу Новогродской. — На своих звать черкесов? Не стыдно?» — «Каких еще своих?! — вскипел пан Ярош. — Это что же за свои, которые поджигают и бьют?» Пан Корус кривился: «Не всякого бьют, пан Ярош, не всякого, а иной раз и не мешало бы. Работать не желают, воруют, это и малые дети знают». — «Но жечь?» — «Ах, какой вы чувствительный! Огонь — это святое. Его нам Прометей дал. Мир очищает. Вы же, кажется, закончили классическую гимназию. Верно?»

Черкесы явились на луг под березами около одиннадцати, но не потому, что вняли призыву пана Яроша, а потому лишь, что огонь очень уж близко подобрался к складам Кнакельсона, на которых хранилась грузинская мануфактура. Люди, рывшиеся в перевернутых кибитках, где, кроме какой-то медной посуды, брать уже было нечего, при виде конного отряда прыснули в заросли ивняка. Пан Ярош видел из окна, как всадники в бурках, даже не пришпоривая лошадей, не спеша приближаются со стороны полигона. Только когда прапорщик в меховой папахе поднял нагайку с серебряной рукояткой, отряд перешел на рысь. Сверкнули сабли: били плашмя по головам и спинам, но лениво, тяжелыми взмахами. Кого-то схватили и погнали гасить огонь, но что там было гасить? Только у самой стены склада, где занялась трава, понадобилось затоптать пламя. Потом под кривой березой нашли тело убитого цыгана. Обгоревший труп завернули в дерюгу и положили на уцелевшую повозку. За лошадьми, которые принюхивались к гари, беспокойно поводя головами, на коротких арканах вели нескольких человек. Иногда кто-нибудь из всадников дергал веревку, чтобы удостовериться, крепко ли держит петля. В тишине позвякивали удила.

Около полуночи под березами появился сам Иван Рудольфович Кнакельсон со своим секретарем. Подъехал в коляске с занавешенными окнами. Цыгане, которым удалось спрятаться на лугах за ивняком в хибарах барочников, промышлявших добычей и продажей песка, сторожко выходили из темноты. Лица их были черны от сажи. Кнакельсон спросил, сколько их, потом, оглядев всех, приказал открыть ворота второго склада, того, что со стороны Нововейской, где держали зерно из Одессы. Женщины, укутав детей в шали, легли на соломе у входа. Для мужчин нашлось место на деревянном помосте под крышей.

Сгорели целиком три повозки, остальные — продырявленные и обгоревшие — лежали на лугу вверх дном. На рассвете, рассказывал пан Ярош, к складу Кнакельсона подъехали казацкий офицер в белой бекеше, поручик из Цитадели, чиновник из Ратуши и — пан Ярош не скрывал удивления — советник Мелерс. Они обменялись парой слов с самым старым цыганом, потом повернули к караульне. Около семи табор съехал с луга на Нововейскую и направился в сторону Гуры Кальварии. На выжженной траве осталось немного обуглившегося мусора, сломанные колеса, растрескавшиеся бортики венецианской карусели. Все без труда убрали к полудню.

За завтраком мы долго молчали. Я передал отцу хлеб: «По-видимому, людей кто-то подстрекал». Отец покачал головой: «Думаешь, надо было подстрекать?» — «Ян слышал, что там, под березами, крутился кто-то из Ратуши». — «Из Ратуши? Наверно, с Воли или Повислья». Мы разговаривали в салоне, дверь была полуоткрыта. Анджей в соседней комнате переписывал в тетрадь что-то из Цицерона, нервно грызя ручку. Чему тут удивляться! Это ведь всего в нескольких кварталах от нас! Такой огонь! В двух шагах! Анджей крепко сжимал в пальцах перо: «Но кто же он был?» — «Кто?» — «Ну, тот, кого видели под березами». — «Ах, этот. Не знаю. Ян говорил, возможно, кто-то из Ратуши». Анджей опустил голову: «Боже, как страшно».

Под вечер отец позвал меня в кабинет. «Знаешь, погромы были не такие. В восемьдесят первом генерал-губернатор Альбединский запретил организовывать гражданскую гвардию, и были избиты две тысячи еврейских семейств! А полиция только наблюдала». — «Думаешь, этим дело не кончится?» — «Вряд ли». — «А та история в Святой Варваре?» — «Ну да, тут возможна некая связь. Хотя, полагаю, для этого не нужна никакая Святая Варвара. На фабриках условия тяжелые. Люди отчаялись. А из России, спасаясь от погромов, понаехало много евреев, и живется им неплохо, а это колет глаз. Надо ли больше?»

Мы молчали. За окном в красных лучах заходящего над православным кладбищем солнца сверкал зеленый купол. Отец взял трубку: «Но я не о том хотел. Я об Анджее». — «Знаю, — я кивнул, — он все это очень сильно переживает». Отец посмотрел на меня: «Ты к нему ближе, приглядывай за мальчиком повнимательнее. Он последнее время плохо спит, Янка мне говорила. Во сне кричит что-то про кровь».

Но что мы могли сделать? Когда часы пробивали одиннадцать, я подходил к дверям Анджея, но нет, ничего, ровное дыхание, спокойный сон, только в субботу, около полуночи, проходя по коридору, я услышал крик. Подбежал к кровати. Анджей дрожал. «Уже все хорошо, — я гладил его по голове. Глаза у него были красные, лоб горел. — Не думай об этом. Все уже прошло. Не бойся». Щурясь, он всматривался в меня, словно не узнавая, потом откинул со лба волосы: «Знаю. Иди уже. Я засну. Иди».

В полдень я зашел к панне Эстер. Она с трудом дышала: «Что случилось той ночью? Янка мне сказала…» Я коснулся ее руки. Рука была горячая. «Ничего, не стоит и говорить. Отдыхайте». Она пошевелила пальцами: «Пан Александр…» Я погладил ее руку: «Молчите. Доктор Яновский не устает повторять, что вам необходим покой. Никаких волнений. Вы должны набираться сил». Она печально улыбнулась. Я не выпускал ее руки: «Анджей очень о вас тревожится. Вы должны поправиться». Она глубоко вздохнула: «Знаю, должна. Но как-то все… Янка говорит, там били, поджигали…» — «Вот и хорошо. От нас это далеко. Не травите душу. Постарайтесь уснуть». Краем влажного полотенца я протер ей виски. Она закрыла глаза: «Я хочу жить, пан Александр, Боже, как я страшно хочу жить». — «Да не думайте вы об этом! Лето ото дня ко дню все краше. Знаете, как цветут липы на Аллеях? А сколько роз в Саксонском саду!» Она не открывала глаз: «Вы так говорите, а я чувствую: что-то неладно». Я покачал головой: «Ерунда, это просто дурные мысли. Увидите, мы с вами еще до Успения поедем на Вислу. Ах, как там сейчас красиво!»

И так, сидя возле кровати с высокой спинкой из гнутого дерева, где лежала с закрытыми глазами панна Эстер, я рассказывал ей об улицах, сбегающих к Висле, о садах, которые минуешь по пути на песчаный берег, но она… она, похоже, не слышала моих слов, потому что снова начала проваливаться в горячечный, тяжкий сон, из которого не всегда возвращаются.

Но что, собственно, на этом лугу среди сожженных повозок делал на рассвете советник Мелерс? И почему пожаловал на цыганскую свадьбу вместе с комиссаром Ларионовым? И зачем записывал что-то в блокнот? Ходил, молчал, приглядывался… Однако, когда я зашел к нему, чтобы еще раз поблагодарить за протекцию и помощь панне Эстер, он и слушать не захотел никаких вопросов, только когда я пересказал ему, как Ян оценивает случившееся на лугу за Нововейской, положил ладонь на мою руку: «Конечно, это все страшно, Александр Чеславович, но чему тут удивляться? Люди защищаются…» — «Да ведь, — вскипел я, — это было явное нападение с грабежом и убийством!» Он покачал головой: «Несомненно… Но все не так просто. Я знаю, что говорю, ибо постиг немало цыганских секретов!»

И, слово за слово, попивая чай из чайной лавки Истомина, грызя колотый сахар из Тулы, советник Мелерс рассказал мне, как в молодости познавал цыганские секреты.

Однажды в лесу под Желяевом, где у Мелерсов было имение, остановились за соснами цыганские кибитки. Все высокие, нарядные, красиво раскрашенные — душе петь хотелось от радости. Да и как тут было не радоваться? Ведь он с малолетства зачитывался Пушкиным и Проспером Мериме, обожал цыганские песни, а поскольку мода была такая — «идти в народ»… короче, когда табор собрался в путь, он вскочил на одну из повозок, Игнатьеву велел сесть рядом, а куда поедут? — да хоть в саму Москву!

Советник Мелерс улыбнулся своим воспоминаниям.

«Степь желтая, Александр Чеславович, залитая солнцем, небо высокое, жаворонки летают над оврагами, а мы с табором едем и только свысока — потому как на возу сидим — на все это поглядываем. Андраш, молодой цыган, смуглый, как грузинский князь, вожжами потряхивает, кнутом стреляет. Сперва Желяево, потом Жирновск, Мелехово, имение Корсаковых, Троицкий монастырь… Город за городом, село за селом, земля благоухает, Россия красивая, солнечная, и что ни стоянка — в таборе новые лошади. “Иван Григорьевич, — говорит мне как-то Игнатьев, — отменных лошадей снова привезли”. Я приподнимаю холщовый верх повозки, дело было утром, смотрю, стоят три: гнедая, в яблоках и вороная — крепкие, откормленные, здоровый блеск в глазу, ну вылитые кобылы Фомича, нашего соседа. Игнатьев спрашивает: “Где же вы купили этих лошадок?” А Андраш ему в ответ: “На ярмарке, сударь”. Игнатьев мне тихонько: “Да ближайшая ярмарка отсюда в двадцати, а то и в тридцати верстах. С этим Андрашом надо держать ухо востро”. — “Брось, — говорю я ему, — мы здесь уже, почитай, свои”, а Андраш, ничего не понимая (потому как мы перешли на французский), берет у нас не чинясь черную бутылку вина и только зубы белоснежные скалит в улыбке, а при темной коже, при живых горящих глазах они так и сверкают!

Веселый был малый, мы даже вроде как подружились. Он нам мир показывает, мы его ни о чем не спрашиваем. Одежда у нас выгорела, лица пылью запорошило, прошла неделя, другая, третья, мы уже почти от него не отличаемся. Умываемся в ручье, из ведра поливаем друг другу спину, фыркаем, как разгоряченные кони, и благодарим Бога, что наделил здоровьем.

Хорошее время — такая молодость!

И тут однажды вечером слышу, как Игнатьев говорит Андрашу: “Не след вам лошадей красть. Навлечете на нас беду”. Андраш только потягивается: “Это ж не людей лошади, а скотов”. — “Да ты что несешь? Как это — не людей? Чушь порешь, а полиция загребет нас в кутузку”. Он упряжь поправляет, вороную похлопывает по холке: “Где там, в кутузку! Мир без краев, губернии большие, им нас не выследить!”

“Это кто же скоты?” — спрашивает его Игнатьев. “Да все, кто не цыгане”. — “И мы, выходит, тоже?” — Игнатьев аж задохнулся от негодования. Андраш в ответ смеется, цигарку с махрой сворачивает, глаза щурит — ни дать ни взять дрозд, что к черешне примеривается.

Потом подошел к концу июль, я и говорю Игнатьеву: “Собирайся. Пора возвращаться в Желяево”. А как красиво прощались! На воронежском тракте весь табор остановился, с повозок счастья-здоровья нам желают, потом в степь сворачивают, скрываются в облаке пыли. А ввечеру мы уже в Желяеве, светлая усадьба за деревьями, отец нас встречает, ужин, все радуются. После ужина идем в конюшню. “А где Раиса?” — спрашиваю, остановившись в воротах (так звали кобылу, на которой я любил ездить). Отец на это: “А ты не знаешь? Пропала на следующий день после того, как ты на цыганский воз уселся”. Игнатьев на меня поглядел и в смех. Я на него смотрю — и тоже расхохотался. И так мы с ним, ровно дети, взявшись за руки, скачем перед конюшней, помирая со смеху! А отец никак в толк не возьмет, что тут смешного? Что любимой лошади нет?

Интересное было путешествие, Александр Чеславович. Множество наблюдений я сделал, множество секретов узнал, а все не переставал дивиться. Так что впоследствии, когда меня попросили написать для Императорской комиссии общественного порядка о цыганских обычаях, подумал: а почему бы нет? Вот так, Александр Чеславович, сделался я экспертом. Потом мне еще попалась в руки знаменитая книга Бильмана[40], который завел в Кенигсберге цыганскую картотеку и почти все родовые группы из Пруссии, с Украины, с венгерских равнин досконально для нужд прусской полиции описал, — с тех пор я и в цыганских родах стал разбираться неплохо.

Ну и когда мы с комиссаром Ларионовым пришли в табор, что стоял за Нововейской, где в тот день играли цыганскую свадьбу, я сразу узнал, что это кэлдэраши.

А этот наш Андраш? Он, подобно другим своим соплеменникам, с которыми я свел знакомство, обмануть всякого, кто не цыган, считал священной моральной обязанностью, но как держать зло на парня, который красив, точно грузинский князь с Кавказских гор? Александр Чеславович, дорогой, они любого нецыгана считали не совсем полноценным человеком, гораздо хуже их самих. Обокрасть такого, обмануть — никакой не грех. Но своего пальцем тронуть? Упаси Бог! А уж дочку выдать за “нечистого” — сущее преступление!

Когда я читал книгу Вильмана, у меня волосы дыбом вставали! Чего только с ними не делали! Изабелла Кастильская, королева католической Испании, повелела их бичевать, заковывать в кандалы и отрезать уши. Англичане вешали даже цыганских детей. В германских краях их пороли, рвали ноздри и уши, выжигали клеймо на лицах. Цыганок с цыганятами, отрезав уши, кнутами гнали до самых границ государства. А рейнские графья на цыганские таборы охоту устраивали, да еще какую — верхом, с охотничьими рогами; нравилось им у себя во дворцах держать коллекции отрезанных цыганских членов. Мол, вот это настоящие охотничьи трофеи! Рьяная католичка Мария Тереза, знаменитая австрийская императрица, приказала у цыган детей отбирать и отдавать на воспитание крестьянам…

И как же им было после такого, Александр Чеславович, не считать себя высшим народом, лучше всех прочих? Гонимый платит гонителю презрением, обычная история. А думаете, люди этого не ощущают, не видят? Всякое презрение ранит. Ну как тут смягчить сердца? Как вынуть из руки нож? Я цыганские обычаи описал, ибо этот прекрасный, хоть и странноватый народ, как все прочее, может кануть в Лету. Жаль, если о ромах забудут. Но скоты? Полагаю, в человеческом языке это не лучшее слово. А кто таковое словцо употребляет, обязан считаться с тем, что рано или поздно накличет себе на голову беду…»

За окнами гостиной на Розбрате садится солнце, день заканчивается, под стеклом сотней оттенков переливаются разложенные на фиолетовом плюше минералы, так что нельзя понять, какова их подлинная окраска, смерть меняется местом с жизнью, я внимательно слушаю рассказ советника Мелерса про цыган — а в душе такое смятение, что я уже сам не разберу, где прямой путь, а где окольный, где свет, а где тень, он же только улыбается над своей чашкой чаю, подкручивает фитиль в лампе, Игнатьеву кричит, чтобы подправил самовар, — и кажется, моя растерянность его забавляет, хотя ведь мы касаемся страшных вещей?

А потом эта встреча в темноте…

Около одиннадцати — да, кажется, без нескольких минут одиннадцать, — когда я возвращался от советника Мелерса, у парадного меня остановил какой-то мужчина. Лица его я не видел. Фонарь на Велькой отбрасывал тень, в которой все тонуло. Он приблизился. «О, пардон, вижу, вы нынче… чего-то…» — щелкнул каблуками, козырнул, приложив широкую ладонь к фуражке с твердым козырьком. Я хотел его обойти, но он заступил мне дорогу: «А у кармелитов что написано? Miser res sacra. Так? Несчастный — святыня. Мудрые, святые слова…» Я чувствовал, что он скорее прикидывается пьяным, чем на самом деле пьян, а он, словно прочитав мои мысли, наставительно поднял палец: «Miser res sacra… то есть простого человека уважить надобно, ибо это, с позволения сказать, — основа основ. Вы, небось, подумали, на вас, прошу прощения, бандюга какой с ножом в кармане, а карманы-то, вот, пожалуйста! — он резким движением вывернул оба кармана, — сами видите, что один, что другой, с позволения сказать, пустые. Ни ножа, ни денег. Полный нуль, значится».

Я не раз видал ему подобных — бывших бухгалтеров, вышвырнутых на улицу за кражу пары рублей, путейцев с Варшавско-Венской железной дороги, уволенных за пьянство, полещуков в суконных куртках, бродящих с протянутой рукой в поисках богатых земляков, владельцев лесопилок и винокурен за Бугом, которые приезжают в Варшаву развлекаться в отдельных кабинетах на Товаровой, — и подумал было, что сейчас он, согнувшись в три погибели, униженно кланяясь, начнет просить скромное вспоможение, но он только снисходительно покачал головой. «Нет, нет, я вспоможения не прошу. Разве я посмею обратиться за подаянием к такому благородному господину…» Явно прикидывается эдакой темной личностью с пользующейся дурной славой городской окраины, но манжеты белоснежные.

«Пропусти». Он улыбнулся в темноте: «Ясное дело, пропущу, почему нет, только не сразу. Я ведь не за подачкой, разве я бы посмел, — он вдруг вынырнул из тени: я увидел гладко выбритое лицо, узкие губы, нос с горбинкой, сощуренные глаза, белый воротничок. — Кто бы рискнул, месье инженер, подачку просить, да еще в такую ночь. Я не за подачкой пришел». Я полез в портмоне. Он остановил меня жестом оперного балетмейстера, но я уже держал банкноту в руке: «Бери рубль и иди отсюда». — «Рубль? — он изобразил обиду. — Рубль? Вы мне, уважаемый, рубль, с позволения сказать, предлагаете? Не спорю, предложение интересное, но я, — он стукнул себя указательным пальцем в грудь, — я не за рублем пришел. Я пришел…» Я сунул ему бумажку в кулак и хотел его обогнуть, но он с неожиданной силой схватил меня за плечо и придвинул свое бритое лицо к моему. «Забирайте, месье инженер, ваш рубль, я не за рублем пришел, — он стиснул мое плечо. — Я пришел за своей… тысячью рублей». Я оттолкнул его, так что он пошатнулся, но не отступил, только, прислонившись спиной к стене, любезно показал рукой, что я могу пройти, однако я не двинулся с места. Смял банкноту и сунул в карман.

«Чего ты хочешь?» — «Вот-вот, это мне нравится, — он кивнул. — Дело говорите, пан инженер, умница. А я пану инженеру только отвечу, что ничего от него не хочу, единственно намерен кое-что сказать». Я с омерзением пожал плечами. Все это кривлянье, позы скверного актеришки из бульварного театра… А с его лица не сходила учтивая улыбка. «Месье инженер не интересуется, что ему имеет сказать простой человек? О чем может сообщить такой важной персоне, такому солидному господину, что лишь твердит “отойди, отойди”, а сам прикидывает, как бы несчастного отправить на каторгу, лучше всего на реку Кару или в Тобольскую губернию, золото на приисках когтями из руды выцарапывать, а дальше… дальше уж бедолаге только папиросы из эвкалиптового листа курить, потому как от легких останется одно воспоминание, верно? — Он немного помолчал. — Я знаю кое-что, о чем пану инженеру тоже любопытно было бы узнать». — «Не паясничай», — бросил я сквозь зубы. Он посмотрел на меня снисходительно, достал из медного портсигара папиросу, закурил. Огонек спички осветил его лицо. Где-то я уже это лицо видел. «Не морочь голову», — пожал я плечами. Он затянулся, выпустил облако дыма. «О, месье инженер, не извольте сомневаться: то, что я знаю, больших денег стоит. Даже очень больших». Мое терпение иссякало. Ему что-то известно о делах отца? Дошли из Гейдельберга какие-то слухи про меня? Я испугался, что он сумеет нанести болезненный удар, но уже решил: никаких сделок. Махнул рукой: «Иди к черту». Но когда поднялся на ступеньку, он крикнул вдогонку: «А я думаю, это может вас заинтересовать. Я даже уверен, что это вас заинтересует. Я знаю, кто там тогда был, там, в Святой Варваре!» Я вернулся и схватил его за лацканы сюртука, но он и не думал защищаться, только рассмеялся. «Ох, не знал, что месье инженер такой нервный, право слово, не знал, хоть убей, не знал. Но сейчас, — голос его помрачнел, — сейчас шуткам конец. Пора перейти к сути. Там в Святой Варваре… — он наклонился ко мне, — был ваш уважаемый брат». Я почувствовал, как у меня слабеют руки. «Да, инженеришка, — он старательно чеканил слова, наслаждаясь производимым эффектом. — Это был ваш братец. А если хочешь… если хотите, — поправился он, — поскольку и уважаемому папаше тоже это не безразлично, стало быть, если хотите, чтобы было тихо, извольте завтра тысячу рублей…»

Я ударил его по лицу. Голова отскочила от стены. Он достал носовой платок, вытер разбитую губу, осмотрел платок и сплюнул на тротуар. С минуту стоял, пошатываясь. Потом поправил воротничок. «Это ты зря, голубчик, — покачал он головой. — Завтра принесешь не тысячу рублей, а тысячу пятьсот. Только обязательно в красивом конверте. — Он поправил манжеты. — Понятно, что серебряные рубли лучше, чем ассигнации, а еще лучше империалы. Но я человек покладистый, я и ассигнациями приму».

Я стиснул зубы: «Ты даже копейки не получишь. А еще раз увижу, застрелю…» Он коротко рассмеялся, но разбитые губы сложились в жалобную гримасу. Коснулся мокрой ранки на губе, потом оглядел палец: «Никого ты не застрелишь, никого. А завтра придешь под Александрийский мост. И заруби у себя на носу: ровно в пять. А сейчас, — он помахал пальцами, — адью. И хорошенько обмозгуй все ночью. Ой, не будешь ты нынче спать, как голубок, ой, не будешь…»

Неверными шагами — скорее притворяясь, чем от боли, он направился в сторону Велькой и скрылся за углом.

У меня ноги вросли в землю. Я понимал, что он говорит глупости, но также понимал, что, если начни он их распространять, никто не станет проверять, глупости это или нет. Люди были возмущены случившимся в св. Варваре, а то, что виновника не нашли, только подливало масла в огонь. Все хотели увидеть лицо Дьявола, так что стоило лишь указать… И он это знал. Выбрал нас, придумал, как ударить. Одно было ясно: Анджею следует немедленно исчезнуть из Варшавы. Сегодня, самое позднее завтра. Нужно… Но в следующую минуту я понял, что этот тип только того и ждет. Нет уж, мы должны остаться тут, на Новогродской, 44, в желтом доме с черными балконами, и продолжать жить так, будто ничего не произошло.

В квартиру я вошел на цыпочках. Лишь сейчас, открывая дверь, почувствовал, как сильно у меня колотится сердце. Отец? Отец не должен ничего знать. Лампа в прихожей, розовые тени на потолке, витраж над дверью ванной, зеленые с цветами чертополоха обои на стенах салона, часы с раскачивающимся латунным маятником — когда я зажег лампу, все это вдруг потемнело, будто дом погрузился под воду. Даже черное небо в окне отливало речной прозеленью.

Я поднялся наверх. Дверь в комнату Анджея была открыта. Он сидел за столиком и что-то писал в тетради. Худенькие склоненные плечи, шея, розовое ухо, пронизанное светом лампы, ресницы… Я встал у него за спиной. Он резко обернулся. В глазах испуг. Я положил руку ему на плечо: «Не бойся, это я». Он покачал головой: «Ты так тихо вошел». — «Не хотел мешать. Что ты делаешь?» Он отложил ручку. Пальцы перепачканы чернилами. «Passé composé и plus-que-parfait[41]». Я посмотрел в тетрадь. Почерк неровный, буквы какие-то рваные, вытянутые, беспокойно разбегающиеся по строчкам. «Пишешь ты не очень-то…» Он пожал плечами: «Рука болит. Растянул, наверно». — «Как?» — я прищурился. «Не скажешь отцу?» — «Не скажу». — «Поклянись». — «Клянусь». — «Съезжал по перилам». — «Где, на черной лестнице?» — «Да. Но ты никому не говори. Обещаешь?» — «Обещаю. Только пиши старательнее…» Он взял ручку и, согнувшись под лампой, начал водить стальным пером по бумаге, время от времени стряхивая чернила на промокашку.

Я стоял в дверях, держась за ручку. Итак, на нем остановил свой выбор этот тип. Рассчитывает получить деньги, понимает, что для отца значит Анджей. В коробке из-под кофе «Колумбия» у меня было пятьсот двадцать три рубля. Завтра дам ему пятьсот. На какое-то время он этим удовлетворится, а потом… Я не знал, что будет потом, но уже знал, что в пять буду под мостом.

Я был там в самом начале пятого. «Мое почтение, — он появился так внезапно, что я не смог бы сказать, с какой стороны он подошел. Похоже, он был не один, но те, что пришли с ним, остались где-то в ивняке. Он грыз соломинку. — Принес рублики?» — «Пятьсот». Он скривился: «Нехорошо. Похоже, месье инженер не отнесся к делу всерьез, а у меня тут еще кое-что есть, для вас небезынтересное…» Он вытащил из нагрудного кармана аккуратно сложенный листок. Это было написанное каллиграфическим почерком синими чернилами на почтовой бумаге донесение о происшествии в костеле св. Варвары, адресованное в Ратушу, полицмейстеру Николаю Клейгельсу. «Ну что ж, — он с притворной растерянностью поднял брови, — властям тоже интересно, так что мой долг сообщить…» Во мне снова всколыхнулась волна отвращения. «Зачем тебе эти деньги?» Он посмотрел на Вислу: «А вам-то зачем знать? Впрочем — почему нет? Любопытный вы, однако. Так вот, матушка моя тяжело больна, на медикаменты нужны деньги. Надо спасать старушку, что произвела меня на свет. У нее нет ни копейки, оттого у меня, как ни погляжу на этот ваш дом на Новогродской, нож в кармане, можно сказать, сам открывается. Пульс в ушах страх как колотится — уж и не знаю, чем унять. Разве что золотом… Золото, оно ведь целительную мощь имеет. Чудеса способно творить».

«Не паясничай, — перебил я его. — Ты негодяй, а изображаешь из себя философа». Он поморщился. «Негодяй? Ладно. Я не обидчив». — «Послушай, — перебил я его. — Получишь сегодня пятьсот и пока ни копейки больше, но мне нужна гарантия…» Он расхохотался. «Стало быть, месье поверил? Поверил, что это братик? Купился? Потрясающе! — наслаждался он произведенным эффектом. — Потрясающе!» — «Послушай, — толкнул я его. — На твою ложь мне плевать. Но я знаю, что ты подлец, и хочу быть уверен, что будешь молчать». Он почесал в затылке: «Видишь ли, инженеришка, мне все меньше нравится, как ты со мной разговариваешь. Гарантий, ясное дело, ты никаких не получишь. А если кто-нибудь, к примеру, листочки по городу разбросает, что, мол, там, в Святой Варваре… вот тогда ты сбавишь тон — соловьем, с позволения сказать, запоешь. А еврейка эта…» У меня упало сердце. «Какая еврейка?» — «Ну, эта… как ее… панна Зиммель». — «Она не еврейка». Он развел руки жестом оперного певца: «Как вам будет угодно. Я не настаиваю. Пусть не еврейка, пожалуйста. Здесь, под Александрийским мостом, место святое, в Крещенье церемония освящения воды производится, так что я не настаиваю, да и зачем? Ну, а евреям, сами знаете, палец в рот не клади…» Он лениво выплюнул соломинку, вынул у меня из пальцев завернутую в пергамент пачку, сунул в нагрудный карман и медленно пошел в сторону моста. Итак, панна Зиммель… Значит, в ней все дело, значит, Анджей — только начало…

В пятницу за обедом я почувствовал на себе пристальный взгляд отца: «У тебя неприятности?» Я постарался, чтобы голос прозвучал как можно естественнее: «Устал немного…» — «Так, может, поедешь на несколько дней к Зальцманам? Артур — я слышал — как раз уехал в Минск, и комната наверху…» — «Нет, нет, — живо возразил я — отец даже поднял брови. — Пройдет, ничего особенного». — «Как хочешь», — отец развернул «Курьер».

Дни. Часы. Выходы в город. Возвращения. Молчание. Незначительные слова. Никто не должен ничего знать. Солнечные лучи шествовали по обоям. Ступеньки на лестнице поскрипывали как всегда. Тихий стук закрываемых дверей. Бренчание кастрюль в кухне. В сумерках в комнате на втором этаже плеск воды: это Янка над фарфоровым тазом обмывала лицо, шею, плечи панны Эстер. Около семи отец старательно заводил часы в салоне, поднимая латунные гири на длинных цепочках. Янка постукивала щеткой в прихожей, метелочкой из петушиных перьев сметала пыль с греческой вазы из Одессы. Блестели протираемые влажной тряпкой оконные стекла. Дом плыл под высокими облаками по морю времени. Вечером проваливался в ночную тьму, утром выныривал на солнце, точно корабль, полный шкафов, столов из темного дуба, палисандровых стульев, кроватей гнутого дерева, кофров, ивовых корзин с постельным бельем и кованых сундуков с фарфором. Каждое утро, сквозь рассветный туман, сквозь дождь, сквозь горячие ветры с востока и холодные с севера, прорывался желтый фасад с черными балконами, словно пытаясь свежим блеском мокрых от росы стекол напомнить городу о своем существовании, но ни о чем не желали знать ни дагерротипы Неаполя, висящие в салоне около зеркала, ни морские раковины на полочке, ни коричневатые фотографии далекого города, которые панна Эстер по приезде из Вены расставила на буфете. Даже книги равнодушно шелестели страницами.

Со стиснутым сердцем я смотрел на отца, на Анджея, на мать. Во вторник, когда мы сели обедать, отец, потянувшись к корзинке с хлебом, спросил: «Ты уже подумываешь об отъезде?» Я заставил себя рассмеяться: «Где же мне будет лучше, чем здесь, с вами! Я люблю Гейдельберг, но вас там нет. И его тоже нет», — я хотел взъерошить Анджею волосы, но он увернулся: «Отстань». — «Мне, конечно, не хватает моих мостов, но хочется побыть с вами как можно дольше. Вот кончится лето…» — «Значит, пока не собираешься уезжать?» — отец вытирал салфеткой губы. «Нет, хотя дел там накопилось много». Отца это не устроило: «Надеюсь, долгов у тебя нет?» — «Нет, долгов нет, но…» — «А, все-таки! — отец с облегчением вздохнул. — Скажи, сколько. Говори, не ломайся, как панна Осташевская». Я тянул время: «Чуть-чуть бы не помешало…» — «Ну, так почему молчишь? — Отец открыл портмоне. — Столько хватит?» — «Наверно», — но сказал я это так, что он добавил еще одну голубоватую бумажку. На душе у меня было отвратительно. Я знал: таких бумажек мне понадобится гораздо больше. В четверг пошел в ломбард. Заложил часы и золотой перстень.

В полдень на Велькой ко мне подошел мальчик в суконной куртке: «С вами хотят поговорить». Я пошел за ним по Вильчей. В доме на Кошиковой, перед которым он остановился, несколько окон были замурованы красным кирпичом. Мальчик остался у парадного: «Шестой этаж. Квартира двенадцать». Витая лестница на железных опорах, черная, узкая, вела к круглой розетте в потолке из молочного стекла. За стеклом скользили безмолвные тени голубей.

Дверь на шестом этаже была приоткрыта. Я увидел темную прихожую, услышал шорох, женщина, прикалывавшая к волосам черную шляпку, отвернулась от зеркала, набросила на плечи атласную шаль и молча прошла мимо меня к лестнице. Из глубины квартиры донесся мужской голос: «Это вы? Безумно рад. Входите». Я узнал голос. Он принадлежал мужчине из-под моста. Я остановился на пороге. Одет он был изысканно: мягкая фланель, золотые запонки, лаковые туфли. Странное зрелище в пустой комнате, единственным украшением которой были портьеры из грязноватого плюша, закрывающие кровать с почерневшей позолотой на спинке. На стенах светлели прямоугольники от снятых картин. Руки мужчины казались тяжелыми от колец и перстней.

При виде женщины с мертвым от румян и белил лицом, которая, не глядя в зеркало, воткнула в черные волосы длинную шпильку, а потом прошла мимо меня, оставляя за собой крепкий запах духов, мне стало тоскливо, но сейчас, заметив загромождающие комнату коробки и кофры, я почувствовал облегчение. Уезжает? «Да не стойте вы так. Садитесь, вот сюда. — Он пододвинул мне стул с вытертой обивкой. — Есть о чем поговорить. Собственно, нам бы следовало подружиться. Нас ведь многое связывает…» Я почувствовал, как во мне закипает гнев. Он полез в шкаф светлого дерева. «О, тут кое-что имеется, — он поднял кверху бутылку. — Французское. Жаль. У Арбузова получше, севастопольское. Знаете эти вина? Кавказский букет, крымская сладость. Будто утренний свет смешался с лунным». Я перебил его: «Деньги понадобились?» — «Ох, — он махнул рукой, — ничего срочного. Дела могут подождать. Это скорей приглашение, желание поговорить по душам, а то и кое в чем признаться». Говорил он мелодично, с певучим акцентом, как купцы из Одессы, которые охотно вставляли в деловые беседы французские слова из «Revue de Deux Monds». «А вы все стоите, сядьте наконец, негоже так». На столе три рюмки зеленоватого стекла. Некоторое время он внимательно меня разглядывал: «Трудные минуты вас ждут». У него были холодные глаза с золотистыми ресницами. Я старался овладеть собой: «Сколько?» Он покачал головой: «Экий вы суровый нынче, человека перед собой не желаете увидеть. А человеческая душа — святая тайна. Заглянули бы в Почаевскую лавру, многое бы поняли. Красивейший белый монастырь над огромным озером. Вдали от мирской грязи. Там можно вглядеться в самую глубь собственной души».

Он подошел к окну. «Спрашиваете, сколько? — он сощурился от солнечного блеска. — У меня есть некие планы, а для этого нужно… — он сделал рукой движение, которое могло обозначать и удар ножом, и торопливое благословение. — Что ж, времени у нас много, можно и поговорить». — «О чем?» — «О чем, о чем… Разумные люди всегда найдут о чем поговорить».

Он дразнил меня, но вряд ли ему это доставляло радость. Лицо живое, подвижное, глаза сощурены, брови насуплены, но руки тяжелые, едва шевелятся, словно он постоянно перемогает сильную усталость. Уселся в кожаное кресло. «Вы нынче суровый, нелюбезный, враждебный, а я даже готов вам кое-что рассказать. Некую историю, которая может вас позабавить». Он наполнил две рюмки и отставил бутылку. Потом принялся медленно водить пальцем по краю пустой рюмки. Стекло тихонько запело.

«Жил да был один студент в Петербурге, славном северном городе, где солнце — как известно — никогда не заходит, блеском своим денно и нощно озаряя небосвод. Прилежно изучал юриспруденцию, дабы не обмануть надежд почтенной своей матушки, офицерской вдовы. Однажды в разгар лета познакомился с девушкой, что сердце свое золотое ему отдала — как пел тенор Еремеев в знаменитой пиесе Кузнецова. А далее? Далее уж совсем банальная история. Она заболела, так что он стал частенько захаживать в церковь и даже заключил уговор с Всевышним. Пускай Господь его приберет, лишь бы ее от этой участи избавить. Ибо Маша — так она звалась — начала харкать кровью. Наилучших врачей приглашали, сам Керженцев пришел, выслушал, прописал лекарства, заверил, что в скором времени произойдет улучшение, только красавице необходим горный воздух. Ну и отец с матерью отправили ее в чудесный город на Кавказе, а студент за ней — как на крыльях. И снова уговорился с Всевышним, что жизнь за жизнь отдаст. А поскольку хотел судьбе подсобить, поскольку дни проходили без толку, оскорбил офицера Преображенского полка, что, ясное дело, не могло не завершиться дуэлью. Эполеты, пистолеты… Когда же они где-то загородом встали в десяти шагах друг от друга — а пистолеты хорошие, бельгийские, нарезные, из города Лейдена, — студент даже рассмеялся тихонечко, потому как руки у него давно дрожали, так что, похоже было, Господь возьмет его сторону. Да и зачем Ему смерть такой красавицы? Неужто мир от этого лучше станет, прекраснее? Выстрелил — и сердце офицера перестало биться. Пришлось студенту бежать — горами, морем, — сел на корабль и в Одессу, а девушка меж тем — что тут долго рассказывать — безвозвратно скончалась. Но он не видел причин нарушать уговор…»

Я перебил его: «Лермонтова начитался». Он обрадовался: «Угадали? Так, сразу? Ох, сударь, экий вы ученый. С умным человеком поговорить и приятно, и пользительно. Но если вам рассказ не по вкусу пришелся, я другой могу».

Я смотрел на его руки, а он пролил вино и стал пальцем водить по столу, рисуя что-то, складывающееся в очертания лица Иисуса. Поднял глаза: «Похож?» Я пожал плечами: «На кого?» Он облизнул губы: «На меня», — потом перечеркнул изображение и размазал контуры. «Бог принял смерть Сына своего, чтобы спасти людей. Жизнь за жизнь взял. А я? Что я? Мой дар он отверг».

Я почувствовал жалость и отвращение, однако не мешал ему говорить, надеясь отвлечь от наихудшего. Пусть болтает, может, о другом помолчит. Или он насмехается над моими пустыми надеждами? «Я не спешу. Да и зачем спешить? Но придет час, распущу слух про братика…» — «Ты этого не сделаешь». Он остановил меня изысканным жестом: «Таковое потрясение душу мальчика углубит, а возможно, и возвысит. Тяжко ему придется, когда все узнают, однако…» Я с трудом сглотнул: «Сколько?» Он пожал плечами: «Вы только о деньгах, а есть более важные вещи». Опять положил палец на край рюмки. Стекло запело высоким птичьим голосом. «Красивая у вас там, на Новогродской, квартира. Роскошная. Со вкусом. Недурно живете. — Он оторвал палец от рюмки. Стекло умолкло. — Но разве эта ваша жизнь — настоящая? — Он лениво потянулся. — Солнце высоко. Бог смотрит на Землю. Но на что тут смотреть? Мелкое зло, мелкое добро. А знаете, — он принялся разглядывать свои ногти, — когда начинается настоящая жизнь? Ну, как вы думаете? Когда? Охотно вам подскажу. Настоящая жизнь начинается в ту минуту, когда мы попадаем в руки подлого человека. Лишь тогда Господь открывает нам глаза. А тебе, сударь, доводилось бывать в руках подлеца?»

Дольше терпеть я не мог. Вытащил голубую банкноту: «Этого должно хватить». Он тотчас схватил бумажку, с притворной поспешностью сунул в карман. Я пошел к двери. Он с подчеркнутой любезностью меня сопровождал. Взялся за дверную ручку: «К чему торопиться? Это ж ничего не изменит, а беседа преинтересная. Позвольте, расскажу еще на прощанье один анекдот, весьма поучительный.

Итак, вхожу я однажды в московскую гостиницу — а там на стене начертано крупными буквами: “Просим не красть”. Вот это обращение! Казалось бы, каждый, кто б ни зашел, должен обидеться и впредь туда ни ногой. Однако заметьте: разве десять заповедей не более оскорбительны? Как же так: Всевышний с тобою сразу на “ты”! “Да не будет у тебя других богов, кроме Меня… Почитай отца твоего… Не убивай… Не кради… Не прелюбодействуй…” Это ведь благородную душу, что полагает свободу священной своей принадлежностью, и отвратить может. Тут потребна большая деликатность — мы уже не те, что раньше, до того, как была разрушена Бастилия! Новые времена-с! Почему бы Господу нашему не обратиться к нам, скажем, так:

Primo. Прошу покорнейше, уважаемые дамы и господа, не заводить иных богов, кроме меня.

Sekundo. Будьте любезны не упоминать имени моего всуе.

Tertio. Было бы преотлично, если б Вы поразмыслили, не стоит ли святить день субботний.

Quatro. Нижайше просим почитать отца и мать.

Quinto. Убедительная просьба: не убивайте ближних своих.

Или еще лучше: господин Мюллер — меня Мюллером звать, — воздержитесь хоть на недолгое время от прелюбодеяний!

О, если бы Господь наш пожелал обратиться ко мне с этими словами, я был бы другой! Но, увы — не пожелал. Оттого я такой».

Я отстранил его от двери: «Уезжаешь?» Он прикинулся удивленным: «Я? А куда? И зачем? Куда направить свои стопы? На берлинскую дорогу? На петербургский тракт? Нет, я тут останусь, а потом…» — «Что — потом?» — «Ничего. Вы будете давать деньги, а я буду жить. Благородный поступок. Мария Андреевна, супруга нашего генерал-губернатора, что своей благотворительностью — как известно — славится, поклонилась бы вам земным поклоном». Я начал спускаться по лестнице. «До свидания. — Стоя в дверях, он помахал мне рукой. — А если станете меня искать, спрашивайте Майерлинга. Я иногда Майерлингом зовусь».

Пятнадцатого мы были на полуденной мессе. Прелат Олендский прочел проповедь о чуде в Кане Галилейской, потом сошел с амвона и благословил всех белой рукой с массивным перстнем на пальце. В костеле было душно. Полно народу. Хотелось побыстрее уйти. Мать молилась по служебнику. Отец сплел пальцы на набалдашнике трости. Анджей сидел, не поднимая головы, наверно, и ему докучала духота. Глядя на него, я подумал о Мюллере. Литургия подходила к концу. Блики на хоругви св. Флориана перед бумажной пещерой, пение, голос органа, обычное воскресенье, подобное любому другому, но все взоры поминутно обращались туда, вверх, к ране на руке святой, которую прикрыли голубым, расшитым звездами плащом. Перед балюстрадой теснились старые женщины с детьми. В глубине капеллы, на мраморных ступенях алтаря недвижным огнем горели сотни свечей, освещая статую Богоматери Кальварийской. Воздух колыхался от жара.

Потом орган мощным аккордом завершил благодарственную песнь, эхо последнего звука погасло в глубине пресвитерия, знаменуя окончание мессы. Министранты скрылись за дверью ризницы. Ризничий принялся латунным колпачком на длинном шесте гасить свечи. Люди поднимались со своих мест, крестились, оправляли сюртуки, одергивали платья.

Когда мы, протиснувшись между рядами скамей, направились к выходу, сзади зашептались, кто-то пробирался сквозь толпу, кто-то угрожающе прошипел: «Пускай побережется!», стук шагов по каменному полу, я оглянулся. Старая женщина? Как же ее зовут? Яроховская? Якубовская? Это о ней говорила пани Мауэр, когда приходила к Янке? Женщина протиснулась к нам и внезапно быстрым движением схватила Анджея за плечо. Я непроизвольно ее оттолкнул. Посмотрел на Анджея: он и не думал вырываться, только побледнел. На нас устремилось множество глаз, кто-то вставал на цыпочки, чтобы лучше видеть. Отец подбежал с другой стороны: «Что это с ней? Отстаньте от мальчика! Вы что себе позволяете? Отпустите его!» Но она не отпускала: пальцы, крепко вцепившиеся в одежду, — и крик: «Это он бросил камень в Пресвятую Деву!»

Мюллер? Подговорил старуху? Но зачем? Сейчас? Он же все потеряет! Что его заставило? Я мало дал? Да ведь повремени он чуть-чуть, получил бы больше! А она, дергая Анджея за рукав, не переставала кричать: «Это он! Это был он!» Деньги? Слишком мало? Да ведь… Это глупо! Боже… Это совершенно бессмысленно… Рука сама поднялась, чтобы заткнуть этот кричащий рот, но я мельком взглянул на лицо брата — и у меня потемнело в глазах. А женщина, видя, что я испугался, оттолкнула меня плечом и, не выпуская Анджея, потянула его за собой к ризнице. Толпа расступилась. Из глубины нефа донеслись чьи-то голоса. Это народ начал с площади возвращаться в костел: «Что случилось? Кого?.. Наверняка!.. Да вы что!.. Мальчишка Целинских? Не может быть… В ризницу…»

Она тащила Анджея за собой, отец что-то ей говорил, я проталкивался за ними, совершенно ошеломленный, мне казалось, что рядом, очень близко, я слышу тихий смех Мюллера. Зачем он это сделал? Чего добивался? Я протискивался в сторону ризницы сквозь напирающую со всех сторон толпу, людей прибывало, все шепотом спрашивали друг у друга, что случилось, поднятая рука, кто-то толкнул Анджея в спину, Анджей пошатнулся, я кинулся к нему, чтобы его заслонить, но чьи-то руки отпихнули меня, шипящий шепот: «Драться еще лезет, видали такого!», я пробивался через людское скопище к дверям ризницы, за которыми скрылись женщина с Анджеем и за ними отец, кто-то взял меня за руку, теплая ладонь, мать? И шепот: «Боже, чего хочет эта женщина? Александр, что она говорит? Не дайте им в обиду Анджея…» Я успокаивал ее: «Не волнуйся, никто его не обидит, мы не позволим, это какая-то ненормальная, прелат Олендский сейчас разберется, не волнуйся, ничего страшного, это недоразумение…»

Мы добрались до ризницы. «Куда лезешь!» — мужчина в белом сюртуке загородил мне дорогу, но, увидев мое лицо, отступил от двери. Мы вошли внутрь.

Сводчатое помещение. Открытые шкафы с ризами. Стихари на вешалке. Позолоченный крест. Якубовская стояла у двери, держась за ручку: «Поспрошайте его, накажите!» — «Слышишь, что я тебе говорю? — викарий Ожеховский с трудом сдерживал возмущение. — Отвечай, почему ты это сделал?» Он держал Анджея за рукав, но тот и не пытался освободиться, только опустил глаза и сжал губы в оскорбительном молчании — именно такое впечатление сложилось у викария Ожеховского, и, теряя самообладание, он дернул Анджея за рукав: «И не стыдно тебе! Как ты мог такое сделать! А может, тебя подговорили? Ну, отвечай! Кто тебе подсказал эту гнусную мысль?» Но у Анджея только глаза заблестели от слез. «Говори! Тогда не постыдился, а сейчас рот на замок? И еще укрываешь сообщников!»

В дверях ризницы со стороны плебании появился прелат Олендский. Красной ризы на нем уже не было. «Отец Вацлав, позвольте на минутку». Этого хватило: задержанный проскользнул под локтем ксендза Ожеховского и одним прыжком подскочил к двери, ведущей в плебанию, после чего, оттолкнув Якубовскую, рванул дверную ручку. Не успел — был схвачен министрантами. Он отчаянно вырывался, но ему заломили руки и потащили к Ожеховскому: «Что? Опять захотел? Опять? Ты!..»

«Оставьте его!» — крикнула мать.

В ризнице стало тихо. Все смотрели на Анджея. Спасаясь от этих взглядов, он подбежал к матери и заплакал, а потом обернулся и посмотрел на викария с беспомощной, отчаянной ненавистью… Хотел что-то сказать, заговорил торопливо, но слова путались: «Я никогда… Я… Я не… Я никогда не хотел…» «Выглядело это некрасиво», — скажет потом ризничий Козиковский.

И в самом деле: выглядело это некрасиво. Мать гладила Анджея по голове, но он захлебывался плачем, не мог перевести дыхание и только рвался к Ожеховскому: «Нет… не поэтому… нет… она… такая слабая… такая… нет…» Прелат Олендский потупился. «Мальчики, — обратился он к министрантам, — выйдите из ризницы и закройте дверь». Люди, собравшиеся в пресвитерии, поняв, что больше не увидят происходящего в ризнице, недовольно загудели, но те, что стояли у входа, попятились, и диакон Эугениуш смог закрыть дверь. Прелат Олендский подошел к матери: «Выйдите с ним через плебанию, диакон Эугениуш покажет дорогу». Якубовская обалдело на все это смотрела.

В коридоре стояло несколько диаконов, живо обсуждая произошедшее. Когда они нас увидели, разговор оборвался и юноши в белых альбах[42] расступились. Все уставились на Анджея, но мать, прижав его к себе, заслонила ему лицо ладонью. И, прильнувшего щекой к ее руке, с закрытыми глазами, повела к выходу.

Перед плебанией было пусто, только из-за расшитой голубями занавески в окне выглянула молодая женщина в полотняном переднике. Люди толпились в пресвитерии, ждали новостей под дверью ризницы, шепотом передавая друг другу самые разные версии случившегося, а здесь было тихо и спокойно. Зеленый купол св. Варвары отливал на солнце стальной голубизной.

Мы шли по саду быстро, словно вот-вот должен был хлынуть проливной дождь.

Когда вернулись домой, говорить было не о чем. Мы сели в салоне. Глаза у Анджея были сухие. Я давно не видел настолько искаженного болью лица. Он сидел на стуле, глядя в пол. Мать вытирала нос платочком. Что тут можно сказать? Я подошел к брату, хотел погладить по волосам, но он уклонился. Мы все еще не могли поверить, что такое произошло именно с нами. Сидели и молчали. В салон вошла Янка с подносом, на котором стоял чайник, но, увидав наши лица, отступила в прихожую, локтем закрывая за собой дверь. Нам хотелось побыть одним. Мать плакала. Отец положил руку Анджею на плечо. Молча качал головой. Анджей спрятал лицо в ладонях и внезапно затрясся от рыданий. Отец обнял его, стал гладить по спине: «Уже все в порядке, не плачь, увидишь, это только сейчас так, потом они всё забудут, увидишь, никто и не вспомнит». Но мы знали, что не забудут, и придется как-то с этим жить.

Мы теперь были на виду. Даже при задернутых шторах мне казалось, что за каждым нашим шагом следят, каждое наше слово слышат и взвешивают на невидимых весах. Да, какое-то время Анджею нельзя появляться на людях. Но как долго?

Вечером я зашел в комнату к отцу. «Ты считаешь, — отец медленно протирал очки, — нам следует поменять квартиру?» — «Я об этом думал. Но, возможно, все выяснится». Отец печально покачал головой: «Что же тут может выясниться… Разве только, что теперь мы чужие». Я смотрел из-за занавески на улицу: «Время лечит и не такие раны». Отец положил очки на стол. Золотая оправа блеснула в свете лампы. «Ты догадываешься, почему он это сделал?» Я смотрел на деревья по другой стороне Новогродской: «Похоже, догадываюсь». Отец опять стал кусочком замши протирать стекла очков: «Кажется, мы думаем об одном и том же». Я не сводил глаз с черных стволов деревьев перед домом Есёновских: «Да, мы думаем об одном и том же». Отец начал было складывать разбросанные по столу листки, но тут же перестал. «Вероятно, ей надо уехать». Я посмотрел на него: «В таком состоянии?..» Он болезненно сощурился: «Понимаешь, я не могу себе простить, что вовремя не заметил…» — «Не грызи себя, — я коснулся его плеча. — Никто не мог знать наперед. Но Анджей умный. Он все понимает». — «Пожалуй, ты прав, только как мы теперь со всем этим будем жить?»

Уведомление пришло в четверг. Отцу надлежало в пятницу явиться в Ратушу по делу, не терпящему проволочек. Когда он явился около одиннадцати, российский поручик, вышедший из-за деревянного барьера, ввел его в кабинет, где уже ждали двое неизвестных мужчин.

Разговор начался в очень неприятном тоне, отец не на шутку испугался, но потом поручик велел ему подписать «обязательство» (вот здесь — указал он длинным пальцем, на котором сверкал офицерский перстень), после чего велел отправляться домой.

Отец ничего не понимал. «Знаешь, — рассказывал он мне вечером, — когда я туда вошел, в эту комнату на втором этаже, с этим огромным письменным столом, картой на стене, черным несгораемым шкафом, я подумал: конец. Больше всего меня испугали двое в штатском. Они заявили, что поступок сына равнозначен государственному преступлению, так что последствия будут самыми суровыми, но потом — уже около двенадцати — стук в дверь. Входит околоточный с письмом в руке.

Конверт, вижу, большой, запечатанный. Поручик ломает печать, достает письмо, а когда начинает читать, прямо-таки меняется в лице. Наконец кладет листок на стол, молчит, будто подыскивая подходящие слова, смотрит на меня, а затем говорит, поглядывая на письмо: “Поступок вашего сына преступен, но не следует спешить с выводами, ибо — как мне сообщают — сын ваш с давних пор страдает нервным расстройством, что меняет суть дела, превращая преступление в медицинский казус. Извольте обратиться к врачам, чтобы мальчик успокоился и горячность свою умерил. Распишитесь вот здесь, что ему будет обеспечено удвоенное внимание”.

И пока он мне это говорит, пока приказывает расписаться, я пару раз бросаю взгляд на письмо, Что лежит на столе, и — глазам своим не верю: узнаю почерк советника Мелерса! Можешь себе представить? Даже если это был не его почерк, так уж, во всяком случае, очень, очень похожий!»

А вечером новые известия. Кто-то утром повстречал в Замке[43] советника Мелерса: тот якобы хотел переговорить с генерал-губернатором (которого знал будто бы еще по Петербургу и Одессе) по крайне безотлагательному делу и даже был принят. А в полдень советника Мелерса видели у епископа Гораздовского на Медовой, хотя, о чем они беседовали, никому не известно.

Не стала ли упомянутая беседа — сколько раз мы об этом впоследствии размышляли! — причиной того, что произошло в воскресенье во время службы в св. Варваре?

Служил сам епископ, месса была пышной, громкой. Накануне прелат Олендский прислал отцу письмо. Это было столь неожиданно, что отец провел над письмом в одиночестве целый вечер. «Дорогой пан Чеслав, — писал прелат Олендский (они с отцом были знакомы еще по Главной школе и иногда после мессы останавливались поговорить у входа в св. Варвару). — Случившаяся беда небезразлична нам всем, и я разделяю как Вашу боль, так и боль мальчика, поскольку его боль — подсказывает мне сердце, — вероятно, поистине непереносима, ибо на столь ужасный поступок подвигла душу.

Посему позволю себе попросить Вас откликнуться на мою просьбу, которая в первую минуту, возможно, покажется странной, однако, полагаю, заслуживает того, чтобы быть исполненной, ибо отвергнуть ее — простите мне эти слова — было бы неразумно: последствия такового шага могут коснуться не только Вашей семьи, но и повлиять на дела более общего свойства, я имею в виду также и те дела, которые занимали наши умы — как Вы, вне всяких сомнений, помните — в те давние времена, когда мы вместе в аудиториях нашей Школы слушали мудрых наставников. Так соизвольте же поразмыслить, не стоит ли, превозмогая опасения…»

Прелат Олендский приглашал нас на главное воскресное богослужение.

Просьба была поразительная — мы не знали, что и подумать, только мать не удивилась и даже вздохнула с облегчением.

Но меня пробрала дрожь. Казалось, ничего ужаснее нас ожидать не может. Все во мне всколыхнулось. На мгновение я увидел себя в освещенной люстрами св. Варваре перед главным алтарем среди прихожан, пришедших на воскресную мессу, и мне стало страшно.

Отец долго разговаривал с Анджеем в своем кабинете наверху. Я понял, что нужно оставить их одних. Когда около девяти они вышли из кабинета, Анджей был бледнее обычного. Отец знаком велел мне его не трогать. В глазах Анджея я увидел боль, решимость, нежелание сдаваться. Взял его за руку: «Помни, я все время буду с тобой». Я знал, что мы должны быть вместе, что сейчас нет ничего важнее.

Назавтра… Я навсегда запомнил свет того утра, цвет солнца, окраску отражающегося в окнах неба, эхо шагов по каменным плитам тротуара, медный блеск приближающегося купола. Все, что только было вокруг, ранило — даже прикосновения ветра, даже листья сирени на углу Леопольдины, неподвижные, серые от пыли…

Проснулся я на рассвете. Дом спал. Но я знал, что Анджей не спит. Я ощущал сквозь стену его хрупкое присутствие, его страдальческую беззащитность — пальцы сами собой сжались в кулак при мысли, что я ничем не могу ему помочь. Что тут можно было сделать? Я знал, что он лежит, подсунув руку под щеку, и, глядя на холодное небо, медленно светлеющее за окном, отмеряет оставшееся до одиннадцати время.

А потом этот час стал приближаться. Мы не притронулись к завтраку, хотя Янка поставила на стол кофе, хрустящие булочки, мед и персиковое варенье… Когда она начала разводить огонь в плите, пробило четверть десятого. Я взял сюртук. Никогда я не одевался так долго и так тщательно. Мне казалось, что нужно вложить всю душу в застегивание каждой пуговицы. С улицы доносились шаги людей, идущих в св. Варвару на утреннюю мессу, но этот отзвук, всегда возвещавший радостное начало воскресного дня, сейчас леденил сердце. Чуть приоткрыв занавеску, я посмотрел на Новогродскую, по которой в сторону св. Варвары не торопясь шли целые семьи. Белые зонтики, накидки и шляпы казались сверху белыми кувшинками на темной реке. Какой покой! Какое беззаботное наслаждение ясностью теплого утра! Неспешная семейная прогулка, дружное постукивание каблуков по влажной брусчатке, воробьи, пролетающие, трепеща крыльями, над мостовой. Солнце заливало светом дома на нашей стороне улицы, отбрасывая золотые прямоугольные отражения окон на темную штукатурку домов напротив.

Перед зеркалом в прихожей мать поправляла Анджею воротничок. У меня похолодело внутри, когда я увидел, с какой нежной тщательностью она разглаживает белое полотно под задранным мальчишеским подбородком, легкими движениями пальцев стряхивает с отворотов куртки невидимую пыль. Он стоял, выпрямившись, уронив руки, безвольный, уже, казалось, готовый подчиниться ходу событий. «Принеси щетку, — говорила мать Янке, — ах нет, не эту! А накидка — накидку ты уже погладила? Утюг не слишком горячий? Лучше проверь, чтобы не получилось так, как с рубашкой… Все в порядке? А щетка? Ну наконец-то…» Говорила она быстро, теплым, чуточку возбужденным голосом, будто спешила словами заполнить недобрую тишину, разлившуюся по пустым комнатам.

Потому что мы молчали. Медленно шнуровали башмаки, одергивали рубашки, ладонью проверяли, все ли пуговицы застегнуты, потом перед зеркалом приглаживали волосы. Все это в тишине, очень старательно, отчего каждое действие непомерно удлинялось, словно руки налиты были свинцом. Отец уже невесть который раз поправлял свою соломенную шляпу, плавными движениями разглаживая поля. Потом мы стояли в дверях, поджидая мать. Она вышла из комнаты в темно-фиолетовом, без единого украшения платье, очень красивом, сшитом у панны Коздро на Злотой, и кивнула, что уже можно идти. Отец взял тросточку красного дерева с серебряным набалдашником и замшевые перчатки, пропустил вперед Анджея, который держался напряженно и был какой-то отсутствующий. Переступая порог, я краем глаза увидел, как мать, на шаг опередившая меня, быстро перекрестилась, а потом глубоко вздохнула, словно в парадном, куда ей сейчас предстояло спуститься, не было воздуха.

Я хорошо запомнил путь по Новогродской к зеленому куполу, который теперь, ясным воскресным утром, вынырнул из-за домов, поблескивая в солнечных лучах медной патиной. Выходя на улицу, я ожидал увидеть сотни устремленных на меня глаз, однако нет, никто на нас не смотрел, и даже супруги Юргелевич, шагавшие по другой стороне улицы, любезно ответили на поклон отца, который, заметив их, вежливо приподнял шляпу. Семьи, которые направлялись к св. Варваре, были заняты собой, матери негромко покрикивали на расшалившихся детей, заслоняясь от солнца ажурными зонтиками, и лишь изредка кто-нибудь оборачивался на нас, но без назойливого любопытства, словно просто хотел припомнить соседей, которых давно не видел. Не происходило ничего такого, что могло бы нарушить душевный покой.

Но в наших душах не было покоя. На углу Леопольдины, когда мы свернули к св. Варваре, Анджей платком вытер вспотевшие ладони. Железная ограда, отделяющая нас от площади, черная, с острыми, как у римских копий, концами, отбрасывала рваную тень на гранитные плиты тротуара. Остановки Крестного пути, внезапно показавшиеся из-за заостренных прутьев, напоминали открытые склепы из пыльного серого камня. На небе не было ласточек. Пустая синева. Мы шли по тротуару к высящемуся перед нами, дрожащему в волнах горячего воздуха куполу, выглядевшему как крытый зеленоватой медью Ковчег Завета, сулящий смутные обещания.

На ступенях перед входом в главный неф стоял викарий Ожеховский. Он подал руку матери и повел нас через боковой неф к пресвитерию. Костел был полон. Только теперь, в этом белом, разделенном на три нефа пространстве, освещенном косыми лучами солнца, в нас вперились сотни глаз. Но что было в этих глазах? Любопытство? Враждебность? Ненависть?

Перешептывания прекратились. В полной тишине мы медленно шли по каменному полу бокового нефа, стараясь ступать как можно осторожнее, но отзвук наших шагов разносился по всему костелу. Прерывались молитвы, откладывались молитвенники, люди привставали со скамей с четками в руках, задирали голову, чтобы разглядеть нас в просветах между колоннами. Те, что заняли места под органом, в притворе, около исповедален, встав на цыпочки, выглядывали из-за спин соседей, щурясь от разноцветных вспышек витражей. Но что все-таки было в этих глазах? Удивление? Холод? Скрытая неприязнь?

Я ни на кого не смотрел — только под ноги. Потом скамья, медная табличка с надписью «Целинские», преклонение колен. Анджей сел на краешек скамьи, замерев, уставился на главный алтарь, словно боялся малейшим движением ранить воздух. Ни разу не поглядел в сторону капеллы, где в освещенной колеблющимися огоньками свечей бумажной пещере стояла статуя в голубом плаще. Проникавшие сквозь овальное витражное окно над боковым алтарем разноцветные лучики рисовали на наших лицах и руках радужное изображение пронзенного стрелами Святого Себастьяна. Зазвенели колокольчики, и началась месса.

Я не мог сосредоточиться. Не переставал думать о тех, что сидели за нами. Я чувствовал, что время от времени они прекращают молиться и смотрят. Мы были ничем не защищены, открыты любопытным взглядам, которые касались наших волос и спин. Я едва ли не ощущал их кожей. За каждым нашим движением внимательно следили. Потом орган умолк, и на амвон взошел прелат Олендский.

Минуту он молчал, поправляя на шее бело-золотую епитрахиль.

Потом заговорил. Начал он с притчи о милосердном самарянине, странном человеке, который в пустынной скалистой местности оказал помощь незнакомцу, и описывал эту сцену скупыми словами, без дешевой чувствительности, как будто считал произошедшее самым что ни на есть обыденным, но то было всего лишь начало, суровое и красивое введение в сияющее пространство Доброй Вести, ибо уже очень скоро прелат Олендский заговорил о тайнах человеческой души, ни единым взглядом не выдавая, что видит нас на скамье перед алтарем. С увитого позолоченными виноградными лозами амвона в форме ладьи с якорем на носу, он поверх наших голов посылал в толпу прихожан спокойные слова, исполненные значительности и силы, а каменное эхо неспешно вторило его голосу, будто белое здание о трех нефах преобразилось в чудесно резонирующий футляр огромной лютни царя Давида, на которой наигрывают только солнечные псалмы.

«Что мы знаем о человеческом сердце? Что мы знаем о тайнах, каковые скрывает в себе человеческая душа? Мудрецы умеют прощать тех, кто познал горечь жизни, но кто поймет душу, которая лишь познает эту горечь? Зло — это прежде всего боль, из живой боли рождается и в боль обращается. То, что нам кажется беспочвенным гневом и враждебностью, продиктованной гордыней, бывает криком души, которая, глубоко раненная, в заблуждениях своих ищет путь в мире и с отчаяния способна поднять руку даже на то, что чистым золотым сиянием озаряет наш мир. Итак, если нам, возмущенным созерцанием зла, придет охота карать, воздержимся, ибо заблудшая душа может алкать помощи, ждать огня любви, а не равнодушия, пусть оно тысячу раз оправдано. А когда изболевшаяся душа вопиет о помощи, когда, стремясь к свету, теряется на темной дороге, наше дело — не отталкивать того, кого настигла боль. Ибо только любовь исцеляет. Никогда не спешите оттолкнуть, даже если справедливое возмущение к тому побуждает…»

Я чувствовал, как от этих слов мое сердце тает, как ослабевают сжимающие грудь тиски. Я понимал, что всем ясно, о чем говорит прелат Олендский. Люди сидели на скамьях не шевелясь. Каменное эхо повторяло слова, несущиеся с амвона. Потом прелат Олендский взял Евангелие, поправил епитрахиль и, склонив голову, не глядя на свою паству, медленно, шаг за шагом спустился с амвона, будто устыдившись, что говорил нескладно и слишком пространно.

Я посмотрел на Анджея, но в его глазах был только холод. Челюсти сжаты, пальцы сплетены на пюпитре так крепко, что побелели ногти.

Когда, возвращаясь на Новогродскую, мы миновали людей, вышедших из костела на площадь, разговоры смолкали, будто холодное дуновение гасило слова и улыбки.

Назавтра те, кто под вечер заглянул в св. Варвару, чтобы поклониться Скорбящей Богоматери, уже не увидели в капелле статуи в голубых одеждах с венком из жестяных звезд над головой. Вероятно — так, по крайней мере, полагал советник Мелерс, навестивший нас во вторник, — епископ Гораздовский счел, что страсти разгорелись сверх меры, пороча доброе имя прихода, и потому приказал вернуть статую в Кальварию.

Но около одиннадцати, когда солнце спряталось за православным кладбищем и закатное зарево догорало над городом, на площади у костела вновь начала собираться толпа, заполняя приглушенным гомоном каменное пространство между остановками Крестного пути и железными воротами.

Ветра почти совсем не было. Воздух стоял над крышами, как вода в прозрачном тазу, — неподвижный, стеклянистый. Низкое, влажное небо затягивали тучи. Пан Милашевский, который в четверг рассказал нам, что увидел в тот вечер, как раз шел вдоль ограды, спеша от Кузнецова к Зальцману с векселями. Поравнявшись с железными воротами, ведущими на площадь перед св. Варварой, он вдруг услышал этот расползающийся по площади шепот, потом плач, крики…

Он остановился: купол, темнеющий на фоне туч, казалось, мерцал в слабых, то вспыхивающих, то гаснущих отблесках ночного света, однако в густом тумане трудно было разглядеть, что происходит на самом деле. Когда со стороны Фильтров прилетел ветер, наверху, там, где медный купол сужался, с влажно поблескивающей жести начали срываться, одна за другой, легкие растрепанные струйки, будто кто-то осторожно сдувал пыль с крыши; потом дрожащее мерцание, подобное далекой лунной дорожке на воде, медленно опустилось на кроны деревьев и рассыпалось в листве тучей крохотных фосфоресцирующих мошек.

Именно тогда пан Милашевский услышал нарастающий шум. Люди на площади словами жаркой молитвы старались задержать сияние, которое стремительно улетало в темноту, хотя должно было остаться тут, на медном куполе, остаться — как им безумно хотелось — навсегда. Склонивши головы, они громко молились, но около двенадцати струйки сверкающей пыли осыпались с края купола и, уносимые ветром, погасли в тумане.

Купол св. Варвары — пан Милашевский с минуту подыскивал подходящие слова — выглядел теперь, как перевернутый бокал из черного железа, сброшенный с небес на темный храм. Люди поднимали вверх свечи и лампады в знак того, что хотят, чтобы сияние осталось с ними, но даже капля вечерней росы не блеснула на черной меди.

«Avis coelis[44]…» — пан Эрвин, стоя у окна своей квартиры на Журавьей, смотрел в черную пустоту над крышами, где только что горел зеленоватый свет.

С Воли надвигалась гроза. Синие вспышки отразились в окнах напротив. Деревья были неподвижны. Ни один листочек не задрожал. Через мгновенье в стены города ударит мягкое крыло ветра.

Субботу мы ждали в напряжении. Около восьми мать начала суетливо поправлять салфетки возле тарелок и разок даже прикрикнула на Янку, чтобы та поставила фрукты поближе к вазе с георгинами, а не около блюда с семгой. Сидя в салоне, мы то и дело посматривали на часы. Анджей остался наверху. Когда я вошел к нему, он даже не повернул головы. Смотрел через занавеску на дома по другой стороне улицы. На темном фасаде дома Есёновских, верхняя часть которого еще была освещена солнцем, лежали неподвижные тени деревьев. Янка на минутку зашла к панне Эстер.

Когда часы пробили восемь, мать заволновалась. «Они правильно идут?» — она посмотрела на латунный циферблат. Отец только кивнул. Мать принялась нервно расхаживать по салону. Когда зазвонил звонок, разгладила складки платья и, подняв подбородок, расправив плечи, быстро пошла в прихожую, знаком приказав Янке привести в порядок кружевной чепчик, из-под которого выбилась прядь волос, но это был всего лишь дворник Маркевич (принес цветы от Залевских, которые — между твердых листочков роз была воткнута записка — не могли прийти из-за болезни маленькой Лизы), так что мать вернулась в салон и села на кушетку. «Ты уверен, что всех пригласил?» Отец вынул из жилетного кармана часы и кончиком пальца постучал по выпуклому стеклышку, под которым дрожала золотая секундная стрелка: «Зигмунт предупредил, что они немного опоздают». — «А остальные?» — «Я даже Фалькевичам послал приглашение».

Стекло и фарфор сверкали в полумраке на камчатной скатерти. Янка зажгла свечи. Георгины в одесской вазе были влажные, с капельками росы на темно-красных лепестках. Мать поправила букет, потом подошла к зеркалу и пригладила волосы.

Звонок прозвенел в четверть девятого. Мы встали. В прихожей Янкины шаги, щелчок отпираемого замка, чей-то голос, белая манишка, черный фрак. Ян? «Как я рада…» Мать подала ему руку. Он вежливо поклонился. «Простите, что опоздал, но сейчас на Маршалковской такое движение…» — «Знаю, знаю, — мать положила ладонь ему на руку. — Что тут удивительного? Все хотят насладиться чудесным вечером».

В половине девятого появились Зальцманы. Виола была восхитительна: в длинном черном платье с белыми кружевами под горлом. «Что это у вас, пан Чеслав, такие постные лица? — Зальцман, смеясь, обнимал отца. — Сегодня мы никому не позволим грустить!» Когда пришел еще советник Мелерс в элегантном сюртуке из темного сукна, со свежей гвоздикой в петлице, будто был приглашен на именины или день рождения, требующие живого запаха сада, мы сели за стол, но разговор вопреки обыкновению не клеился.

Произнеся тост, советник Мелерс отозвал отца в сторонку: «Пан Чеслав, прикажите стереть это с двери». — «Что именно?» — отец посмотрел на него с тревогой. «Пошлите прислугу». Я вышел вместе с Янкой в парадное: на стене возле нашей двери виднелся начерченный мелом остроконечный знак — то ли звезда, то ли треугольник, — но размазавшиеся линии обрывались… Янка несколькими энергичными движениями стерла мел влажной тряпкой. Когда мы возвращались в квартиру, она на меня не смотрела.

Лишь когда разговор зашел о делах, настроение немного улучшилось, и мы почти перестали замечать пустые стулья вокруг стола. Зальцман рассказывал о новой конторе, которую он собирался в будущем году открыть на «Speicher Insel[45]», потому что спрос на зерно хороший и лучше иметь собственные склады поближе к воде, но акции транспортной компании Вестерманов на бирже в Гамбурге продолжают падать, а это ничего доброго не сулит, так что, возможно, лучше подождать, пока перевозки не подешевеют, и нанять фуры у Фризе. Советник Мелерс, который после второго тоста включился в разговор, расспрашивал, каков пай Румянцева и насколько велик риск, не больше ли, чем при сделках с Одессой, где Зальцман недурно заработал на мануфактуре, войдя в долю с торговым домом Герцля. Мама обсуждала с Виолой новые фасоны платьев в последнем номере «Revue de Deux Mondes». Ян, понизив голос, рассказывал о клинике на Церкевной и визите Керженцева, с которым связывал кое-какие надежды. Потом, помолчав минуту, сказал вдруг: «Знаешь, людей можно понять. Вряд ли сразу забудут. Но увидишь, не сегодня, так завтра никто не будет помнить…» Я молча кивал, мысленно подсчитывая тех, кого не было за столом. Позвякивали ножи и вилки. Вино было хорошее, со складов Арбузова, заячий паштет от Юрги, пирожные от Бликле. Около десяти, как никогда рано, гости разошлись, тихо попрощавшись с матерью на пороге.

Кроме этого, ничто не изменилось. Правда, в магазине Коруса на Вспульной приказчик, о котором панна Хирш, надувая губки, иногда говорила: «националист», сказал Янке с любезной безапелляционностью, будто давая добрый совет: «Покупайте где-нибудь в другом месте, не у нас», на что Янка, пожав плечами, взяла с прилавка пустую корзинку и, слегка вызывающим жестом поправляя волосы (он наблюдал за ней через стекло витрины), перешла на другую сторону, к бакалее Мирского, где купила зелень, яблоки и свежий хлеб (пан Юлиуш, видя, что она рассталась с конкурентом, скинул цену на палочку корицы).

Но на Новогродской… Когда она, поднявшись с корзинкой по лестнице, остановилась на площадке под витражом, дверь внизу стукнула и кто-то свистнул в два пальца ей вслед так пронзительно, что у нее сердце упало от страха, но это, верно, была дурацкая шутка кого-нибудь из молодых Маркевичей.

На Новогродской уже зажглись фонари.

Янка подошла к окну: «Чего это в такую пору на улице столько людей?» Я приподнял занавеску. «Где?» — «Ну, там, на той стороне, перед домом Есёновских». — «Иди на кухню. Нету там никого».

Но, похоже, она была права. Кто-то крутился перед домом напротив, человек десять или пятнадцать. Над куполом св. Варвары проплывали облака светлее неба. Моросил дождь. По блестящей брусчатке Новогродской проехала пролетка. Кто-то, постукивая тростью, перешел улицу. Пелерина, поблескивающая от дождя? Высокая шляпа? Советник Мелерс? Возвращается от пани Кляйн? Сегодня? Минуту спустя в доме двадцать зажегся свет и чьи-то тени заколыхались на занавесках цвета чайной розы в окне над парадным.

Я беспокоился, где застрял Анджей. Он поехал к Дроздовичам за «Геометрией» Фельсена и должен был вернуться на извозчике в восемь, но сейчас уже почти половина девятого, а его еще нет. Я выглянул на улицу. На углу Новогродской и Велькой газовщик поправлял огонек под колпаком фонаря. Опять проехала пролетка с поднятым верхом. Извозчик лениво щелкнул кнутом, лошади ускорили шаг, пролетка скрылась под кронами деревьев.

Я протер запотевшее стекло. Кто-то стоял под деревьями возле дома Есёновских, ветер теребил листья. Дюжина папиросных огоньков, картузы с блестящими козырьками. Потом чьи-то шаги. Это прислуга Есёновских с корзиной белья вошла в восемнадцатый дом.

Я посмотрел на часы. Анджею уже пора быть… За деревьями что-то зашевелилось, двое или трое перебежали на нашу сторону, исчезли внизу, перед нашим парадным, чтобы их увидеть, мне пришлось бы высунуться из окна. Тишина. Скрипнула дверь. Это отец: «Может, тебе стоит пойти за Анджеем».

Когда я потянулся за пальто, внизу хлопнула дверь. Анджей? Чьи-то голоса? Дворник Маркевич? «Так нельзя, пошли вон, не то позову…» И другой голос, наглый, оскорбительный: «Кого позовешь? Кого позовешь? Открывай давай…» Стук засова. Потом опять голос Маркевича: «Убирайтесь отсюда. А вы, паныч, быстрей проходите».

Я посмотрел на улицу. Те, что минуту назад перебежали через улицу, теперь возвращались под деревья у дома Есёновских, где стояли остальные, но, переходя мостовую, оглядывались на наши окна. Я отступил за занавеску. На пороге появилась Янка: «Это что за крики внизу?» Я почувствовал, что у меня дрожат руки: «Я уже сказал: иди на кухню». Она скрылась в прихожей.

Потом резкий стук распахнувшейся входной двери — и тишина. Так, будто дверь сама открылась и никто не входил. Я быстро сбежал вниз.

Анджей? Он стоял у стены, странно скорчившись, я не видел его лица. Схватил за плечо: «Что случилось?» Он прятал лицо, но я повернул его к себе. Над правой бровью темное пятно. «Кто тебя так?» Он не открывал глаз. Я машинально протянул руку, чтобы потрогать синяк, но он, закусив губы, отдернул голову. У меня в груди поднялась жаркая волна: «Кто тебя так?» Он рывком сбросил мою руку с плеча: «Оставь меня в покое». — «В покое? С какой стати? Говори, кто это был. Я найду мерзавца». И сразу: Господи, зачем я его мучаю? «Янка, поди сюда! Быстро! Захвати буровскую воду! Быстрее!»

Отец вышел на лестницу: «Чего ты кричишь? Панна Эстер сегодня спит чуточку спокойнее, а ты…» Но когда увидел Анджея, сбежал вниз. Обнял его одной рукой. Посмотрел на меня: «Позови мать». Но в этом не было нужды. Янка уже подбегала с флаконом толстого стекла и полотняной тряпочкой, за ней, поправляя волосы, шла мать. Она была почти спокойна, только прищуренные глаза, чуть дрожащие пальцы… Взяла из рук Янки флакон, смочила материю. «Приложи, вот сюда, над глазом. Надо перевязать голову». Осторожно коснулась влажной тряпочкой синяка: «Как ты?» Но Анджей молчал, безвольно подчиняясь всему, что с ним делали. «Больно?» Он не разжимал губ и не открывал глаз. «Посадите его на софу». Отец взял его под руку и, легонько гладя по волосам, подвел к софе. «Ничего, — шептал он, — ничего, пройдет, увидишь, ничего страшного, подумаешь, синяк, сколько ты уже сажал синяков, помнишь, как в Отвоцке сломался сук и что тогда сделал Каминский…» Но голос у него прерывался. «Посмотри, — бросил он мне, — что на улице».

Я поднялся к себе, погасил лампу и приоткрыл занавеску на окне. Ничего. Пустая улица. Темно. Тихо. Мерцание фонарей. Под липами возле дома Есёновских тени, покачивающиеся ветки, дрожащие листья, кто-то, неторопливо толкая перед собой тачку на железных колесах, свернул в подворотню двадцатого дома. Дождь прекратился. Блики от фонарей на брусчатке. Небо огромное, звездное. Луна над куполом св. Варвары.

Я спустился вниз. Мать заканчивала бинтовать голову Анджея. Отец закрепил конец бинта: «Ну что?» Я пожал плечами: «Ничего. Исчезли». — «Думаешь? — Отец посмотрел на меня потемневшими глазами. — Завтра надо будет что-то сделать». — «Да, завтра надо будет что-то сделать. Только я не уверен, что следует идти в участок». Анджей хотел встать, но мать его удержала: «Сиди. Сейчас перестанет болеть, но пока не дергайся. Может быть, ляжешь и вытянешь ноги? Янка, сними с него туфли». Но Анджей остановил Янку: «Мне нужно выйти». Отец встревожился: «Тебе нехорошо? Сейчас пошлем за доктором Яновским». — «Мне нужно выйти», — повторил Анджей. Я поддержал его, но он отвел мою руку. «Справишься сам?» Он надул губы: «Все в порядке». — «Справишься сам?» Он не ответил и, опершись рукой о столешницу, сделал пару шагов. Вздохнул. Янка пошла за ним, но он нетерпеливым жестом ее отогнал: «Я сам». Мы смотрели, как он скрывается за белой дверью ванной.

Мы сели на софу. Часы мерно тикали. Было без четырнадцати девять. Латунный маятник ходил взад-вперед за хрустальным стеклом — с востока на запад, с запада на восток. Отец молчал, замкнувшись в себе. Мать пододвинулась поближе, взяла его руку, погладила. Янка стояла со своей полотняной тряпицей под дверью ванной. Латунная стрелка перескочила на минуту вперед: без тринадцати девять. Отец смотрел в пол. Я подошел к двери ванной, взялся за ручку. Тишина. Отец поднял голову: «Что ты делаешь?» Дверь была заперта. «Анджей, тебе нехорошо?» Он не отвечал. Отец схватил меня за плечо: «Не глупи. Оставь его в покое». Я дернул ручку: «Анджей, что с тобой? Отзовись!» Дверь не желала поддаваться. «Не валяй дурака, открой. Что там у тебя?» Отец коснулся пальцами двери, словно хотел деликатно постучать по лакированному дереву: «Сынок…»

Мы переглянулись. Внезапно за дверью звон стекла, глухой стук. Я ударил плечом, потом еще раз, треск, дверь распахнулась, переломившаяся задвижка покатилась по полу. Я подбежал к Анджею. Он лежал около умывальника, уткнувшись подбородком в локоть, губы темно-коричневые, ржавая струйка на щеке, возле пораненной руки разбитый флакон, запах йода… Под подошвами захрустели осколки. «Быстро под кран! — Отец приподнял голову Анджея. — Надо прополоскать рот. Быстро!» Раздвинул темные от йода губы, засунув пальцы в рот, ощупал десны: «Господи, детка, что ты задумал… Принесите вату!» Мы сунули голову Анджея под кран. Вода рыжими струйками стекала по лицу. Анджей открыл глаза, захлебнулся, но противиться у него не было сил. Беспомощно повисшие руки. Мокрая рубашка. Отец поддержал его: «Расстегни ему воротничок». Я рванул материю, пуговичка отскочила на пол. «Видишь меня? — Я тряхнул его. — Ты меня узнаешь?» Он закрыл глаза: «Оставьте меня…» — «Как это — оставьте? Ты что натворил? Это глупо! Понимаешь? Глупо, глупо!» Я задохнулся. Мать схватила меня за руку: «Перестань. Не кричи. Надо отнести его наверх и уложить. А потом быстро за доктором Яновским». В лице ни кровинки. Я чувствовал, как у нее дрожат руки.

Осторожно, следя, как бы голова Анджея не ударилась о перила, мы поднялись на второй этаж. Янка зажгла лампу и начала задергивать занавески, но Анджей шепнул: «Не закрывай». Мы положили его на кровать, подсунули под голову подушку. Мать села рядом, потом, закрыв глаза, будто хотела сдержать слезы, крепко обняла Анджея, но он не шелохнулся. Смотрел в окно. Холодный диск луны висел над куполом св. Варвары. Отец погладил Анджея по щеке: «Теперь постарайся заснуть. Мы побудем с тобой. Александр сейчас пойдет за доктором Яновским. Ну, спи».

Я набросил пальто, взял зонт, спустился во двор. Большие ворота были заперты. В дворницкой тускло горела маленькая лампочка. У окошка стоял дворник Маркевич в фуражке с латунным номером. Я махнул ему рукой: «Открывай! Быстро!» Но Маркевич не двинулся с места, только кивком указал на ворота. Я услышал глухой грохот, ворота задрожали — кто-то снаружи сильно ударил в левую створку. Потом голос: «Чего заперся, черт тебя дери! А ну открывай!» Я хотел отодвинуть засов, чтобы увидеть лицо кричавшего, но Маркевич меня удержал: «Сейчас им только открой…» Я отступил от ворот: «Кто такие?» Он хмуро на меня посмотрел: «А шут их разберет. Какие-то». — «Знаешь кого-нибудь?» Он вынул из кармана клетчатый носовой платок и обтер руки: «Чего там знать. Какие-то, и точка». — «С Новогродской?» Он только пожал плечами. Потом ворота опять затряслись от ударов и с улицы кто-то крикнул: «С кем ты там, черт, разговариваешь? Открывай, не то кости переломаю!»

Я уже понимал, что сейчас доктора Яновского мне не привести. Посмотрел на Маркевича: «Возьми-ка ту железяку, дай сюда. Надо подпереть». Мы приставили к воротам пониже засова железную жердь. «С кем ты там разговариваешь?» — снова крикнул кто-то из-за ворот. Я вытер руки от ржавчины. «Вызови околоточного». Маркевич криво усмехнулся: «Околоточного? Хорошо бы ворота выдержали…»

Я вернулся наверх. Мать поправляла Анджею повязку, из-под которой выбились волосы: «Что там за шум внизу? Где Яновский?» Я подошел к окну: «Яновского нет». Несколько фигур перебежало от наших ворот на другую сторону, еще одна исчезла за деревьями. Тишина. Отец не скрывал раздражения: «Как это нет Яновского? Сходи за кем-нибудь другим!» Я смотрел на улицу. За окном пусто. Шаром покати. Никого. Даже под липами.

Стук копыт?

Я прижался лицом к стеклу.

Со стороны Велькой медленно приближался казацкий патруль. Лошади ехали шагом, сонно ударяя подковами о мостовую. Прапорщик в сдвинутой на затылок папахе тупо смотрел перед собой. Они миновали дом Коруса, потом дом Есёновских, скрылись за липами, стук копыт стих. Я вернулся в свою комнату. Выдвинул ящик, вытащил из-под книг жестяную коробку от кофе. Револьвер был похож на сверкающий обломок черного льда. В барабане блеснули патроны. Я положил револьвер обратно в коробку, закрыл крышку, сверху набросал книг.

Осторожно выглянул на пустую улицу. Луна уже миновала купол св. Варвары, краем касалась крон деревьев около дома Есёновских. В окне напротив свет, кто-то задергивал штору. На вывеске лавки колониальных товаров поблескивала темно-красная надпись кириллицей. Туч уже не было. Небо как черная стена, круто вознесшаяся над крышами, звезды как осколочки разбитого стекла. В соседней комнате отец, понизив голос, растягивая каждую фразу, что-то рассказывал Анджею, будто хотел его успокоить плавным журчанием речи. Мать вставляла какие-то шутки, говорила о поездке в Отвоцк, о пляже, реке, солнце, но голос звучал неуверенно, точно она боялась неосторожным словом нарушить тишину.

Янка с охапкой свежих простыней прошла по коридору в комнату панны Эстер. Я видел, как она поправляет подушки и разглаживает одеяло на груди спящей. Панна Эстер лежала навзничь, дышала медленно. Кисти рук на одеяле, неподвижные, бледные с голубыми жилками, без колец и браслетов, совершенно нагие, ничем не защищенные от воздуха.

Я хотел их прикрыть, но Янка, заметив меня, кивком приказала уйти. Уходя, я слышал плеск воды в фарфоровом тазу: Янка греческой губкой обмывала лицо, шею, грудь панны Эстер, а потом методично, по одному, вытирала мягким полотенцем пальцы.

Я вернулся к себе. Наверху на книжном шкафу, под обложкой седьмого тома энциклопедии Мейера, лежало то письмо из Цюриха. В полутьме ласточка на эбеновом барельефе походила на нож с раздвоенным острием. За стеклом в шкафу поблескивали золоченые корешки, белый мраморный слоник, шар из аметиста. Рядом с канделябром из униатской церкви светлели раковины и морские звезды, которые Ян привез нам из Петербурга. Высокая луна рассыпала искры по граням хрустальных стекол. Ее яркое отражение расплывалось, как плавящийся в огне серебряный рубль.

Я подошел к окну. Глядя на лоснящуюся от влаги мостовую Новогродской, я подумал о Гейдельберге, о светлом зале на втором этаже дома на Аугустинергассе, где мы, приколов листы бумаги к чертежным столам, с тщательностью швейцарских часовщиков вычерчивали стрельчатые арки, пролеты мостов и железнодорожных виадуков. Мне захотелось ощутить в руке циркуль, стальную линейку с делениями, никелированные инструменты фирмы «Орион», но из головы не шли голоса за воротами, которые мы подперли железной жердью, я все еще слышал эти голоса без лиц, эти удары по воротам, сотрясавшимся под ладонью…

За окном тишина. И вдруг будто мороз сковал рассеянную в темноте влагу. Откуда-то со стороны Леопольдины донесся прерывистый, повторяемый эхом шорох, словно ветер пробежал по листьям, потом свист, шаги, все ближе, все громче; прижавшись лицом к стеклу, я смотрел на мостовую под деревьями, и вот мелькнула тень, одна, другая, третья, десятая, они вдруг высыпали из темноты с фонарями, бросились бегом по мостовой, свистя в два пальца: расстегнутые куртки, хруст воздуха, свист, переходящий в вой, поблескивающие козырьки картузов, руки поднимаются — взмах — и от бегущей своры вдруг оторвались черные точки, точно стая воробьев вырвалась из рук и устремилась прямо к нашим окнам. Я отскочил: окно разбилось на длинные осколки, звон, стекло посыпалось на стол, на стулья. Камень, разбивший окно, крутился посреди комнаты, как извивающийся от боли зверек. За окном топот, они побежали дальше, добежав до угла, свернули на Велькую, свист утих, топот смолк, они растаяли в темноте.

А потом крик. Это кричала Янка. Я выглянул в коридор. Разбитые лампы погасли. В дверях панна Эстер: подняла странно изогнутую правую руку, будто показывая, что она нашла, — у меня сжалось сердце, — панна Эстер шла к нам, казалось, неся в протянутой руке голубя, но голубь был черный и почему-то блестящий. Мы с Янкой подбежали к ней, взяли под руки и уложили в кровать. Смятая постель, подушка, скомканное одеяло — черные пятна на пододеяльнике? «Бинт! Быстро!» — крикнул я Янке, она выбежала, в окне ветер трепал занавеску, осколки разбитого стекла, ночь, капли влаги. Панна Эстер дрожала, я целовал ее веки, лоб, виски, она что-то мне говорила, я не мог разобрать слов. Коснулся ее руки. Мокрые пальцы? Кровь? Янка вбежала со свернутой полотняной лентой, принялась бинтовать раненую кисть, панна Эстер шептала что-то, но слова обрывались, полотно потемнело, она схватила зубами повязку и начала сдирать темнеющий бинт, я заломил ей руку, Янка схватила за плечи, тряхнула: «Панна Эстер, нельзя так, перестаньте, так нельзя, они уже убежали, их уже нет, перестаньте, ради Бога, перестаньте». Панна Эстер высвободила руку. Взгляд у нее был осмысленный, холодный, сосредоточенный. Я легонько гладил ее по спине. Она дрожала, глядя на забинтованную кисть, будто на спеленутую птицу, пытающуюся вырваться из-под полотна. В глазах живой блеск? Что-то в ней переломилось и сердце стало биться живей, наполняя светом взгляд? Я коснулся ее лба. Лоб был горячий. Янка поднесла ей к губам стакан с водой. Зубы зазвенели о край, капли потекли по шее, она жадно пила. В складках одеяла что-то сверкнуло. Осколки? Я поднял одеяло: «Не шевелитесь». Янка закрыла ладонью рот: «Господь милосердный…» — «Принеси из салона лампу». Мелкие осколки на простыне. Панна Эстер вытянула руку, будто пытаясь оттолкнуть внезапно окружившую ее опасную россыпь острых стекляшек, но тут же, не сводя помутившегося взора с битого стекла, прижала руку к груди и отпрянула к стене. Я осторожно, кончиками пальцев брал запутавшиеся в складках полотна осколки и сбрасывал с кровати. Они со звоном разбивались. Янка внесла лампу. Наши тени, размножившись, заплясали по потолку. Панна Эстер зажмурилась от резкого света. Она дышала уже спокойнее, только то и дело шевелила забинтованной кистью, словно не верила, что это ее собственная рука. Мы усадили ее в кресло, укутали в одеяло, а потом собрали осколки в связанную концами простыню и, точно останки разбившегося черного зеркала в белом саване, вынесли в коридор.

Комната Анджея в конце коридора была пуста. Отец с матерью отвели его вниз, в салон, положили на софу, укрыли пледом. Снизу доносился их тихий торопливый шепот. Я подошел к окну. В домах напротив уже нигде не горел свет. Тишина. Будто все вымерло. По пустой мостовой перед домом Есёновских брел бездомный пес. Ветер пробежал по кронам деревьев. Зашелестела листва. Фонарь над вывеской лавки колониальных товаров покачивал скособочившимся колпаком, похожим на церковный колокол.

Все наши комнаты со стороны улицы выглядели одинаково. Разбитые окна. Развевающиеся занавески. Пол усыпан стеклом. Хрустальные стеклышки в книжном шкафу тоже разбиты. На ковре среди осколков круглые камни — небольшие, удобно помещающиеся в руке.

Я выдвинул ящик, разгреб книжки, приподнял жестяную крышку коробки. Вороненая сталь была холодной и как будто влажной. За спиной захрустело стекло. Отец стоял в дверях. Протянул руку: «Отдай».

К полудню окна застеклили, но прохожие продолжали останавливаться на противоположном тротуаре, высматривая на стене дома следы минувшей ночи. К отцу покой так и не вернулся. Он уезжал ни свет ни заря и возвращался поздно, торопливо вылезал из пролетки с поднятым верхом, будто не желая видеть желтый фасад с черными балконами, на котором — как на исцарапанной колючками коже — светлели мелкие царапины, выделявшиеся на запыленной штукатурке.

Панна Эстер жила теперь в комнате внизу. Спала она уже гораздо спокойнее. О той ночи мало что помнила. Просыпаясь, касалась пальцами темных георгин, которые Янка поставила в одесскую вазу, словно хотела убедиться, что они настоящие, и все еще с удивлением рассматривала забинтованную правую руку. Мы только отодвинули кровать подальше от окна. Теперь она стояла в нише у двери. Впрочем, окно было закрыто жалюзи, потому что — как сказал доктор Яновский — глаза должны по-прежнему избегать света. В комнатах наверху, откуда убрали стекло, камни, битый фарфор, землю из цветочных горшков, поломанные фикусы, папоротник и плющ, нужно было что-то сделать с книгами из разбитого книжного шкафа, и мы с Анджеем принялись укладывать тома в исцарапанных переплетах в ящики и сундуки, чтобы потом снести их вниз, в шкаф красного дерева, который поставили рядом с кроватью.

Эта сосредоточенная проверка названий, сортировка, осторожный спуск по лестнице с охапкой переплетенных в кожу толстых атласов, словарей и нотных тетрадей, а потом раскладывание их на полках, пахнущих старым деревом, — неторопливое, методичное, — отлично успокаивало нервы. Мы работали молча, будто ничего не случилось, только Анджей, зайдя в комнату на втором этаже, невольно обходил стороной окно, из которого была видна мостовая Новогродской. Пятнышки йода на щеке и в уголке рта почти исчезли, и тем не менее, когда Анджей оставался в комнате один, я видел через приоткрытую дверь, как он, приблизив лицо к зеркалу, трет, послюнив платок, едва заметный рыжий след на коже.

В четверг пополудни панна Эстер попросила Анджея почитать ей описание путешествий по Италии из прекрасной книги графа Гуттенберга. Когда Анджей вошел, она спросила, откуда эта повязка на голове. Он усмехнулся: «Пустяк, ерунда. Это я о дверной косяк на чердаке». Панна Эстер сказала, что он читает все лучше. Он высокомерно сощурился, как будто чувствовал себя гораздо старше ее. Отпуская его, она подняла забинтованную руку — в знак, что и ей довелось испытать тайную силу зла.

Когда неделю спустя мы впервые вышли из дома на Новогродскую, нас провожали внимательные взгляды из-за оконных стекол и занавесок.

На Кошиковой нам заступили дорогу. Трое или четверо. Я полез в карман, но они меня отстранили. «Ты тут ни при чем». — «Не надо, — сказал Анджей. — Это мое дело». Отошел с ними в сторону, за кусты сирени. Я видел, как он засучил рукава белой рубашки. Когда они начали его бить, он несколькими ударами отогнал самого сильного. Потом вернулся ко мне. У него была рассечена губа; глаза ясные, спокойные. Платком вытер кровь. Слюна была розоватая, с красными прожилками. Мы смотрели, как они, оглядываясь, уходят по направлению к Вильчей.

Комната панны Эстер на втором этаже опустела. Покалеченную мебель сдвинули к стене. Около двери свисали со стены оборванные обои. Стекло на фотографиях далекого города было разбито. Вечером, когда Анджей уже лег, я сидел в кресле, упрятанном в белый чехол, и просматривал книги панны Эстер, ждавшие своей очереди переселиться в сундук. Там было несколько томиков стихов, латинская грамматика, франко-немецкий словарь с иллюстрациями, пара французских романов, большая карта Шварцвальда, старые карты Данцига и Гейдельберга. Я не переставал думать о том, что произошло в воскресенье. Сидел в кресле и ничего не делал. Брал в руки книгу за книгой, перелистывал, откладывал. В ушах неотступно стоял звон бьющегося стекла, и свист, и топот бегущих по брусчатке людей, и грохот ударов кулаком в деревянные ворота, сотрясавшиеся под моей ладонью.

Около одиннадцати, роясь среди томов с позолоченными кожаными корешками, я наткнулся на книгу в красном коленкоровом переплете. В окне уже темнела ночь. В доме тишина. Розовый свет лампы с фарфоровым абажуром, которую Янка принесла из отцовской комнаты. Запах хорошей бумаги, красивая печать, под пальцами твердая обложка… Я раскрыл книгу: бумага желтоватая, убористый мелкий готический шрифт. Дата? Место издания? На первой странице под готическими буквами заглавия — посвящение? Я пододвинул книжку поближе к лампе:

Значит, она была в Сильсе…

Только когда я выходил с почты, где отдал в окошечко письмо, адресованное Frau Anneliese Binswanger, Zurich, Seestrasse, 365, до меня дошло, что она была в Сильсе. Стало быть, эта книга в красном переплете, этот человек, это посвящение… Я не мог прийти в себя. Значит, она была в Сильсе. И эти написанные синими чернилами буквы: «В память того дня…» И заглавие, набранное фрактурой. Фамилия?.. «Ницше?» Эта фамилия ничего мне не говорила. Я разбирался в стальных мостах, но не в немецких писателях, которые… Я стоял на тротуаре, меня толкали идущие в сторону Кошиковой прохожие. Мысли разбегались, как мокрицы из-под резко отодвинутого камня. Страх? Перед чем? И внезапная уверенность: она не должна получать эти письма. Никогда. Я понимал, что это подло и глупо. Что мне даст, если она их не получит? Но эта уверенность: она никогда их не получит.

Я даже не взглянул на зеленоватый конверт, который Кораблев сунул мне в руку, когда я отходил от окошка: «Возьмите. Кто знает, может, там что-нибудь срочное, пускай панна Зиммель…» Теперь этот конверт был у меня. Письмо? Ей? Откуда? Адрес? Крупные отчетливые буквы? Штемпель? Я уже готов был разорвать пополам эту зеленоватую бумагу, смять и бросить в траву, но вздохнул с облегчением: нет, не из Цюриха. Черная печать в верхнем углу, готические буквы, густая тушь штемпеля, корона с двумя крестами? Значит, оттуда? Дата? Семнадцатое? Ведь она когда-нибудь встанет с постели, зайдет на почту, спросит у Кораблева, были ли письма, а Кораблев…

Сердце не могло успокоиться. Греция? Алкивиад? Молодой человек по имени Гаст? Рейн за окном? Сильс? Что-то тянуло ее туда, в те неведомые края. Что я мог сделать? Играть на промедление? Да ведь это ее мир, — говорил я себе, — раньше или позже она туда вернется. Это ее мир — те люди, те слова, те места.

Но почему я вдруг подумал о Васильеве? Почему подумал о человеке, который швырнул в темноту золотой империал там, перед домом Калужина на Праге, когда мы хотели ему заплатить за то, что он принял панну Эстер? Ведь она не помнила про визит на Петербургскую? Мы везли ее ночью с Праги на Новогродскую, скорчившуюся в углу коляски, без сознания, в жару. Васильев? Чем тут мог помочь Васильев? Чтобы она перестала волноваться, ждать писем из далекого швейцарского города, где эти люди, эта женщина, эта Аннелизе…

Васильев против того человека из Сильса? Он? В этом своем черном, разорванном на груди балахоне, похожем на рясу? С этим крестом на цепи? Что он мог? И еще эта книга в красном коленкоровом переплете, и толпы перед церковью. Царицын и Базель? Ночь в Варшаве и день в Сильсе? Что можно было противопоставить похожей на разломанные скрижали книге в красном переплете, с нагромождениями готических букв? Возносящееся к небесам пение на площади перед церковью в Орске?

Когда я дал ей письмо, она быстро разорвала конверт, но через минуту, щурясь, протянула мне вынутый из конверта листок: «Прочтите, пан Александр. У меня глаза болят». Я пожал плечами: «Ведь это вам письмо». Она снисходительно улыбнулась: «Это от матери. Читайте».

Я расправил листок с идеально ровными краями. Госпожа Ренате Зиммель писала дочери из дома номер 12 по Фрауэнгассе. Название улицы с забавной закорючкой в конце красовалось в верхнем углу под датой.

«Дорогая моя, мы тревожимся, почему от Тебя давно нет писем. Что сказать фрау Грисхабер, которая расспрашивает о Тебе, интересуется, как Тебе живется в русском городе Warschau. А мы только смеемся: “Ох, фрау Грисхабер, она так занята! Но раз обещала вам написать, значит, наверняка напишет! Наберитесь терпения!” Пожалуй, мы немного переборщили, верно? Или ты действительно обещала? Но Бог с ней, с фрау Грисхабер, которую — не поверишь — в последнее время навещает сам полковник Раббе из казарм на Hochstriess, притом иногда в парадном мундире!

В магазине на Breitgasse у нас все больше покупателей. Кашубы берут плуги и бороны, хотя иногда расплачиваются только тем, что привозят из-под Картуз. Дворник Пельц радуется и каждое утро, когда отец выходит, поздравляет “многоуважаемого господина Зиммеля”. Он славный, хотя, на мой вкус, пожалуй, чересчур любопытен.

Дни наши, к счастью, похожи как две капли воды, и наконец-то мы наслаждаемся покоем, которым — как помнишь — судьба нас не баловала. Из банка Хофнера уже перестали присылать векселя, так что все, думаю, сулит безоблачную погоду — даст Бог, надолго. Полковник Роте, знаешь, тот, что женился на Эльзе, кузине фрау Лилиенталь, которую ты учила французскому, кажется, собирается уехать — и куда же? Якуб говорит, представь себе, что в Кенигсберг…»

Когда я кончил читать, панна Эстер вздохнула: «Вот если б получать только такие письма». У меня перехватило дыхание. Ах, если бы она получала только такие письма!

А около полудня…

Ян потирал руки: «Видишь? Видишь? Травы таки помогли!» Помогли, не помогли, какая разница, важно было то, что панна Эстер приподнялась на подушках: она еще избегала света, еще заслоняла прищуренные глаза ладонью — но движения рук, легкость пальцев, цвет лица! Я был вне себя от радости…

Потому что ровно в полдень она потребовала вишен! Ах, Боже! Анджей побежал к Майнлю и принес целую корзинку. «Ну что ты делаешь? Зачем столько? — ворчала Янка, когда он, сияя, вбежал в кухню. — Поставь сюда. Ох, кто же это все съест?» Потом она внесла в комнату полное блюдо вишен с капельками воды на вымытой кожице. Панна Эстер начала есть, сок брызнул на пальцы! Она облизала руку розовым языком, не стыдясь жадности. «Ну же, идите сюда! Что так стоите? Попробуйте!» И перебирала в воздухе фиолетовыми пальцами, будто приманивала стайку кур. «Вы что, думаете: я буду есть одна! Чего ждете? Угощайтесь!» Мы подошли к кровати, а она, смеясь, повесила раздвоенную веточку с двумя вишенками Анджею на правое ухо. Он покраснел до корней волос. Она протянула мне темную вишню: «Ну, пан Александр, закройте глаза и откройте рот!» На кожице чувствовалось тепло ее пальцев. Еще оставались маленькие пятнышки в уголках век, еще кожа во впадинке ключицы не утратила нездоровой серости, еще пульсировали жилки на висках, но я уже знал, уже был уверен, что дело идет на поправку.

И эти едва заметные перемены! Потому что глаза… Исчез матовый налет, застилавший зрачки. Золотая искорка солнца, чистый влажный свет — как раньше. Кисти рук обретали былую живость. Она брада кончиками пальцев мокрые вишни и, оторвав зеленые черенки, подносила ко рту со смехом — и начинало казаться, будто все те страшные дни были сном, который развеялся при свете дня. Ну так что? Значит, выходим из тьмы?

Доктор Яновский сиял: «Только пока никаких волнений, тишина, сон, свежие фрукты». Какое там! Когда колокола св. Варвары и костела Спасителя пробили час, панна Эстер потребовала поднять жалюзи. Янка медлила, но мать кивнула — жалюзи дрогнули, и волна света, теребимого дрожанием листвы растущей за окном липы, залила комнату. Панна Эстер, ощутив на лице теплые лучи, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Воздух с улицы вздул занавеску, как кружевное платье, поднятое ветром. «Да ведь я совершенно забыла, как выглядит солнце!» Она провела ладонью по теплому прямоугольнику света на простыне. На пальце сверкнуло малахитовое колечко.

Но книгу, которую протянул ей Анджей, она отложила. Устала? Ворвавшийся в окно ветерок пронесся по комнате. Анджей открыл толстый том и начал читать.

Панна Эстер слушала, откинувшись на подушки. Пальцы ее были испятнаны фиолетовой сладостью, словно она перепачкалась чернилами, когда писала письмо. Вплывавший в комнату воздух был нежный и мягкий, как голубиное крыло. В нем кружилась меленькая пыльца с цветов липы. Когда ветерок шевелил нам волосы, мы щурили глаза.

Рассказ о несчастной любви Станислава к тоже несчастной, холодной и прекрасной Изабелле[51] в устах Анджея превращался в трогательное повествование о городе, где страдания угасают, как горящий дом, из которого удалось все спасти.

Письмо от Яна пришло во вторник, из Неборова, куда он отправился с профессором Аркушевским и несколькими молодыми врачами, чтобы в клинике лечебных вод доктора Тысевича ознакомиться с новым методом лечения легочных заболеваний по системе Кнайпа.

«…знаешь, кого я тут встретил? Иду в четверг в Елизаветинский павильон, где целебные воды вытекают из-под камня, и вижу: наш прелат Олендский! Каково, а? Я удивился и обрадовался, это же наша юность — он еще учил нас Закону Божьему в костеле Спасителя! Ну, я подхожу, представляюсь, он как будто меня узнаёт (сколько ведь лет прошло!), слово за слово, прогуливаемся по парку, и вдруг оказывается, что он хорошо знает Твоего отца! Они вместе учились в Главной школе. Потом их пути разошлись: он почувствовал, что его призвание — служить Богу, а отец Твой занялся торговлей, но добрую память друг о друге оба сохранили.

Потом мы несколько дней подряд встречались на обеде у мадам Езёрковской, которая кормит по-царски, и погода чудесная, солнечная, но он очень хмур. Все размышляет о последних событиях, в чем-то себя винит. Да и неудивительно. Я ему много про Вас рассказывал, и про панну Эстер, конечно, и про Анджея, в общем, все это не дает бедняге покоя.

Сам я, однако, тоже сильно расстроился, узнав последние новости. Доктор Яновский, который вчера вместе со своим братом приехал в Неборов из Варшавы, говорит, что в св. Варваре люди все ставят и ставят кресты вокруг того места, где стояла статуя, дабы священными символами оградить алтарь от зла, а о каком зле идет речь — понятно. У нас еврей тот, кого назовут евреем. А уж коли так назовут, останешься евреем до конца жизни.

Так что мой Тебе совет: подумай, не стоит ли вам поскорее сменить квартиру, то есть уехать с Новогродской, да куда-нибудь подальше, хотя бы на Новый Свят или на Медовую. Вы с Украины, а может, даже из Трансильвании, все черноволосые, бабушка Твоя была униаткой, стало быть, иной веры, потому бессмысленно кого-либо уверять, что Вы такие же, как все остальные. Короче, подумай, не разумно ли было бы на какое-то время скрыться с глаз людских. Впрочем, кто знает, возможно, все еще само собой утрясется и позабудется.

Я, понимаешь ли, не могу осуждать тех, кто кидал в Ваши окна камни, хоть это и было страшно. Должна пройти целая эпоха, чтобы души изменились, а изменятся они лишь тогда, когда забрезжит заря свободы. Тот, в ком есть сила и воля к власти, яд из своей души не источает. Но откуда — спрашиваю я Тебя — в таких подавленных душах, как наши, взяться воле к власти? Душе надлежит быть сильной, светлой, властной, лучезарной, как полуденное солнце, человек должен обладать жизненной мощью и наслаждаться ею, и ценить себя высоко — вот тогда он ничего не будет бояться и за стол с чужаком усядется без опаски. А сколько этой мощи в наших душах сейчас, после того, что мы пережили? Ну скажи сам.

Как видишь, я сегодня расфилософствовался, но Ты уж не обессудь, все это непросто и обычными словами писать трудно. А над советом моим подумай, ибо душу человеческую за две недели не исцелишь, даже будучи чудотворцем не хуже самого Васильева.

А прелата Олендского — слыхал? — в маленькую деревушку, куда-то под Сандомеж, усылают, как только он поправится! Говорят, по распоряжению самого епископа Гораздовского».

В пятницу я отправился на Котиковую.

Когда я вошел в парадное, время приближалось к девяти, но нигде на лестнице не горел свет. На шестой этаж я взобрался ощупью. За дверью слышался голос, но слов было не разобрать — снизу доносилось громкое пение и проклятия. Я медленно повернул ручку. Комната большая, темная, по сути мансарда, с грубыми обоями в коричневые цветы. Мюллер лежал на кровати в расстегнутой рубашке. Когда я переступил порог, он нисколько не удивился, просто указал рукой на стул со сломанной спинкой: «Стало быть, пришли». Машинально застегнул грязноватый воротник. Я подошел ближе: «Да вот, решил нанести визит». Он рассмеялся, но смех перешел в мучительный кашель. Он вытер рот платком и осмотрел клетчатую ткань. Болезненно поморщился. «Не без причины, полагаю, явился?» — «Я пришел за деньгами». Он фыркнул: «За деньгами? Нет у меня никаких денег. Да мне и не нужно ничего. Я сейчас так… отдыхаю». — «Дворник мне сказал, ты должен отсюда убраться». Он укоризненно погрозил пальцем: «Он сам не знает, что говорит. Я тут останусь». — «И тем же самым будешь заниматься?» — «Наверно, хотя…» Лишь теперь я заметил, что ему трудно дышать. «А вы, с позволения сказать, пришли обратить падшую девушку?» Я пожал плечами: «Я пришел за своими деньгами». Нехотя, словно ему надоело меня слушать, он покачал головой: «И зря. Даже если б и были деньги, я бы тебе не дал». — «А у тебя нет?» — «Угадали. Ни копейки».

Мы молчали. Похоже, он говорил правду. Постель явно давно не стиранная. Он вытянул перед собой руку, пошевелил в воздухе пальцами, как пианист перед концертом: «Красиво дрожит. Это свидетельство тонкой души, а может — как знать, — и таланта». Я пристально смотрел на него, но он не отводил глаз: «Прошу прощения за декор, но Юзефова не соизволила прибраться. Кобенится». Лицо у него было серое. Я посмотрел в окно: «И зачем тебе все это было нужно?» Он притворился обиженным: «Ну уж пардон, занятие не хуже любого другого. Вы тоже не ангел». — «Мне бы надо заявить в участок». Он махнул рукой. «Не заявите. А впрочем, делайте что хотите».

Я подошел к окну. Дома на противоположной стороне улицы серые от пыли, выбитые стекла, почерневшие лепные украшения. Я подумал, что зря теряю время, но что-то удерживало меня в этой грязной темной комнате, хотя следовало бы немедленно выйти на свет, чтобы не пропитаться запахом нищеты и одиночества. «Ты один?» Он прикрыл глаза ладонью: «О, я не ослышался? Сентиментальные нотки? Это хороший знак». — «Не паясничай. Ты один?» Он через силу усмехнулся: «Видите ли, я то червяк, то Господь Бог. Беда в том, что сам не знаю, когда я одно, а когда другое. Разница почему-то стирается. — Он задумался. — А вам известно, что Бог в Библии называется Властелином Мух?» — «Бредишь». Он закрыл глаза: «А может, дьявол так называется… а, какая разница! Чего-то я по этой части все чаще путаюсь. Сосредоточиться не могу, чтобы досконально все обдумать. За грудиной колет. А ты, — глаза его засверкали недобрым светом, — а ты, сударь, такой же, как я».

Я подумал, что надо с этим кончать, но не двинулся с места. Кажется, он заметил мою нерешительность: «Вам нравится слушать мой голос, я ведь не ошибаюсь, правда? Могу даже что-нибудь спеть». Он глубоко вздохнул и, подражая мимике оперного виртуоза, беззвучно что-то пропел; потом на его лице появилась кривая улыбка капризного ребенка: «Угадали, что я спел?» Я не сводил с него глаз: «Ничего ты не спел». — «Как вы догадались? — он изобразил восхищенное удивление. — Как проникли в тайну, которую я прячу в душе ото всех на свете? О, трубы ангельские, вострубите! Седьмая печать сломлена! — Потом посмотрел на меня печально: — Не спеть ничего — это, сударь мой, великое дело. Я уже много лет пытаюсь, а вы с первого взгляда догадались. — Он прищурился: — Странный вы человек. Другой бы дал по роже или костоломов наслал, а вы терпеливо стоите у окошка и слушаете. Поразительно. Я червяк, а беседуем мы, с позволения сказать, как Лютер с Меланхтоном[52]. Я уже там, у вашего парадного, знал, что так все закончится. Юноша нервный, о смерти размышляет, стало быть, и на поступки не скор». Я подбежал к кровати, но он даже не заслонился. Нагнувшись к нему, я прошипел: «Если ты никто, то и будешь лишь жалким актеришкой». Он медленно отвел мою руку: «А зачем быть великим? Кому это нужно? Я человек малых дел. Хожу по земле и приглядываюсь к людям. Как, с позволения сказать, Диоген. И только смотрю, у кого какая слабость. И многое понимаю, может, даже чересчур многое, ибо потом от этого сердце болит».

Он подложил руки под голову, взвешивая в уме какую-то мысль: «Ну, не выгорело с братцем, что тут поделаешь. Видать, судьба по-другому распорядилась. Готов принять со всем моим уважением. Однако, — он повысил голос, — однако есть ведь еще эта… евреечка. А это сильная карта. Очень сильная карта, если меня глаза не обманывают».

Я ударил его в зубы. Он не защищался. Капля крови скатилась из уголка губ на подбородок. Я понял, что это бессмысленно. Он был совершенно беспомощен, в жару. С минуту не открывал глаз. Потом вытер рот пальцем и с трудом улыбнулся: «Если человек один, сударь, ему все дозволено. — Долго рассматривал красное пятнышко на пальце. — А вот ты, — он посмотрел на меня, — ты умеешь быть один? Это большое дело: быть одному. И мало кто способен. Господь Бог один. Люди не могли Ему этого простить, оттого и велели родить Сына. Но вы их не слушайте: Он один. Совершенно один. — И добавил мечтательно: — Видели вы когда-нибудь вырванное половодьем дерево, которое плывет по течению? Оно никогда не вернется на то место, где выросло. А кроме того, — мечтательное выражение сменилось шутовской гримасой, — разве омела безнравственна? Омела? Да это же святое растение! Народ наш чтит ее в День Рождества Господня. А чем эта самая омела занимается? Кровь зеленую сосет из живых деревьев, как, с позволения сказать, граф Дракула. Она кровь сосет, а народ ее благословляет, дом свой ею украсит, в костел понесет в Сочельник, глаза свои тешит и зельем счастья зовет. А вы знаете, — он щелкнул пальцами, словно разгадав строго хранимый секрет, — что туя — дерево смерти, а у нас ее называют жизненным деревом?»

Несколько минут он молча ко мне приглядывался.

«Вы правы, любовь — великая штука. На ней построено счастье мира. Женщина — разумеется, красивая и здоровая — придает жизни смысл.

Взять хотя бы Китай. Там вроде бы есть тридцать шесть способов любви! Я прочитал недавно в книге английского лорда, что жил в Шанхае. “Разматывание шелковой нити”, “утки для мандарина”, “бабочки, трепещущие крыльями”, “бамбук, растущий у алтаря”, “кот и мышь в одной норе”, “рог единорога”!

Да и у нас не хуже. Идешь, к примеру, на Млынарскую. В коридоре очередь, даешь тетушке Маевской тридцать копеек, входишь, а там дощатые выгородки, как в конюшне. В каждой Мадзя, Ядзя или Ядвиня, а лет им по пятнадцать-шестнадцать, свежие, как цветочки, пить с гостями запрещено отказываться, оттого и веселье бьет через край, огурчик, водка, селедочка, чаек из самовара. А по праздникам и в дни солдатской бани на каждую Мадзю с рассвета до заката человек по тридцать приходится.

И даже если ударишь, тебе простится».

Перед отъездом ксендза Олендского из Варшавы в сельский приход под Сандомежом мы получили письмо, которое отец вскрыл с удивлением и тревогой. Ксендз Олендский писал, что хотел бы посмотреть фотографию панны Эстер Зиммель, поскольку до сих пор не видел своими глазами особы, чье пребывание на Новогродской — как ему сказали — связано со столькими прискорбными событиями. Когда мы с отцом в среду зашли в плебанию, чтобы попрощаться с ним и поблагодарить за все, что он для нас сделал, ксендз Олендский осторожно взял фотографию с надписью «Фото Атлас, Хожая, 17» и долго ее разглядывал. Потом, кладя снимок на стол, шепнул: «Очень красивая». Отец, кивнув, подтвердил: «Да, красота редкостная». Они молча смотрели на фотографию молодой женщины в кружевном платье с легкой короной волос на голове.

Потом ксендз Олендский захотел поговорить с Анджеем, но, сев на кушетку, они только долго молчали. На прощание ксендз Олендский деликатно погладил Анджея по плечу. Когда он вышел из комнаты, чтобы подготовиться к вечерней службе, Анджей расплакался. Я не мог его успокоить. Каким страшным может быть плач мальчика! Когда, спускаясь по лестнице, ксендз Олендский услыхал этот плач у себя за спиной, он остановился на площадке и, прижав руку к груди, стоял так минуту, опершись о перила, словно прислушивался к болезненным ударам своего сердца.

Деревня, в которую он приехал в июле, была небольшая, но очень красивая. Когда ксендз Олендский — как он написал впоследствии отцу — прикатил на бричке в плебанию, его встретили очень сердечно. Приходский священник Мельхорский, высокий, крепкий, загорелый, с седым ежиком на голове, был разговорчив и приветлив. Днем они вместе прогуливались по парку за прудом. Душа ксендза Олендского тогда словно бы озарялась светом летнего дня, но вечерами, в мансарде, при свече, вокруг которой кружили ночные бабочки, покой покидал душу. Вечерами ксендз Олендский писал. Он не считал — как сам признался в письме к отцу, — что записи его заслуживают внимания: так, размышления, обрывочные заметки. Однажды ночью ему пришло в голову, что отчаяние — ключ к пониманию человека, но облечь свои мысли в слова он не смог, ибо собственное отчаяние путал с чужим, и потому, опасаясь, что может разминуться с правдой, вычеркнул слово «Камень», которым, как ему показалось, опрометчиво озаглавил свои записки.

Пребывание в Желистове было вполне сносным — и не только потому, что ксендз Мельхорский ни разу не спросил, по какой причине в его приходе появился нахлебник из Варшавы. Их обоих частенько видели за оградою сада, где они в полотняных фартуках переходили от дерева к дереву, прививая яблони, и зрелище это радовало каждого — ведь именно так должны выглядеть истинные врачеватели душ.

«Посмотри, — однажды отец протянул мне голубой конверт. — Опять от прелата Олендского из-под Сандомежа. Я всегда его уважал, но то, что он пишет…» Я взял письмо: черные с зеленым отливом чернила, на желтоватой бумаге неровные ряды скачущих, написанных с сильным нажимом букв.

«…панна Зиммель, кажется, поправляется? Мне говорили, что она сияет, счастлива, глаза блестят, ни следа пережитых страданий! Это правда? Неужто такая перемена? Стало быть, тот камень развеял над нею тучи?

И, Боже мой, что обо всем этом думать?

Мне проповеди читать пока нельзя, епископ Гораздовский выразил такое пожелание, потому я лишь помогаю служить ксендзу Мельхорскому. Деревня маленькая, костел невысокий, вокруг каштаны, утром солнце встает над кладбищем, на крестах искрится роса, ветер носит в воздухе паутинки, на утренней мессе костел полон, народ набожный — но пылу нет никакого! Да это же обыкновенные люди, говорю я себе, чего ты от них хочешь? Что, каждый должен быть Святым Иоанном Крестителем? Молятся, сеют, жнут, живут себе и живут, просто, по-человечески, однако порой я на них смотреть не могу. Эти покорно склоненные головы, эти согбенные плечи! Где же возвышенная жизнь души? Как нам быть: смиренно преклонять колена или отважно глядеть Богу в глаза? А если Он более грешен, чем мы? Для чего Он сотворил смерть? А муку жизни? Плату за Рай взимает страшную, будто Ему для чего-то потребны рубли из слез и крови. А для чего, собственно?

Я Вам пишу, дорогой пан Чеслав, потому как здесь мне словом не с кем перемолвиться, и живу я в великом молчании, хотя иногда беседую с ксендзом Мельхорским, а о чем — сам затрудняюсь сказать.

Ксендз О. пишет мне, что епископ Гораздовский, переведя меня сюда, поступил благоразумно, ибо есть границы милосердию и задача священнослужителя — открыто осуждать зло, в чем я с ним согласен.

Здесь меня иногда навещает местный учитель, которому запретили преподавать в школе. Он то меня утешает (говорит, мол, я, как и он, “сослан” сюда из Варшавы), то надо мной подшучивает, а чаще всего лишь печально качает головой: “Мудрые народы, например французы, давно махнули рукой на религию, только мы, славяне, еще сидим во тьме прошлого. Во Франции в храмах пусто! И везде будет пусто! А в Германии, Америке и России все, у кого хватает ума, верят во что хотят. Зачем мучить себя какими-то религиозными вопросами? Это все уже далекое прошлое! Идут новые времена! Люди начинают на все смотреть открытыми глазами! Вы не слыхали, что недавно один немец объявил, будто Бог умер? Кончен бал! Капут! Шлюс! И что теперь? Некому будет предъявлять претензии. Но жизнь — как знать — возможно, станет интереснее, поскольку решения мы должны будем принимать сами! Капут, ваше преподобие, капут! Ничего не поделаешь! Протянул ноги Всевышний, пора класть его в гроб. И похоронить честь по чести, ибо — как мы знаем из Фейербаха — кое-какие заслуги перед человечеством у него имеются. Пора вздохнуть полной грудью, поскольку небо над нами чистое, чистехонькое! Как пустой лист, на котором поступки свои мы будем записывать!”

Ксендз Мельхорский очень ко мне добр, хочет душу мою излечить посредством прививки яблонь, вот мы с ним и прививаем яблони в саду за плебанией — занятие увлекательное, почти как молитва или церковное пение. Надрезаешь ножом ветку, всовываешь в разрез привой, затем туго обматываешь полотном, раненое дерево дышит в тепле, и дальше дело только за солнышком, чтобы свежая веточка выпустила новые листочки, как и положено привою, созревающему в вертограде Господнем.

Очень жду от Вас новостей, пан Чеслав. Как мальчик? Что поделывает? Справился ли с терзавшей его болью? Я о нем часто думаю: есть во всем этом какой-то тайный знак, который мы пока еще не умеем прочитать, хотя он предвещает большие перемены!»

Я попытался его не заметить, но он помахал мне рукой над чашкой. Похоже было, и вправду обрадовался: «Пожалуйте сюда, ко мне! Кофе преотличный, со складов Кольцова на Житной, аромат стамбульский, сахарный песок из Тулы, мельчайший, что еще нужно для счастья! Прошу, прошу, присаживайтесь! Вон сюда! Прекрасный вид… на всю залу». В кафе Лурса яблоку негде было упасть; к счастью, ни одного знакомого лица я не увидел. Я сел за мраморный столик. Он просиял: «Ищете знакомых? Условились о встрече? Я много времени не отниму, пару слов, не больше! Вас мне просто судьба послала! Я как раз обнаружил в «Курьере» весьма занимательные новости. Вам тоже может быть любопытно». Гарсон склонился к нам: «Что угодно?..» Мюллер отодвинул пустую чашку: «Кофе принеси и коньяк. “Бельвю”? — обратился он ко мне. Я машинально кивнул. — Один раз “Бельвю”. А мне то, что всегда». — «Бургундское?» — Гарсон отошел, любезно поклонившись.

Я оглядел зал. Зеркала, люстры, расшитые золотом портьеры. Гомон. Веера, бесшумно покачивающиеся в пальцах дам. За окном улица, прохожие, пролетки, голуби…

«Где ж это было? — Мюллер переворачивал страницы «Курьера». — О, есть! Послушайте-ка: “Амелия О., проживающая на Подвалье, вчера вечером подверглась нападению неизвестного в подворотне дома номер пять. Целью нападения не был грабеж. Преступник изуродовал только правую половину лица пострадавшей фосфором от спичек Липшица. Полиция не исключает, что это мог быть акт мщения на любовной почве”. Слыхали? Экая манера писать у нынешних журналистов! Изуродовал только правую половину лица! Ничего себе! Только правую!»

Я пристально на него смотрел. Он отложил «Курьер» на мраморную столешницу и полез в карман. В пальцах картонный коробок. Потряс. Полный. «Интересно… — он изобразил удивление. — Спички от Липшица! Лучше, чем венские от Фурта. А фосфор — превосходный! Его лишь растворить, потом в бутылку, но осторожно, осторожно, только не взбалтывать!..»

Гарсон поставил перед нами на мраморный столик бокал бургундского, чашку кофе и рюмку коньяка, но я ни к чему не притронулся. «Не попробуете? — Мюллер посмотрел на меня с мягкой укоризной. — Кофе, поверьте, превосходный, турецкий, из Стамбула, крепчайший, а коньячок к нему — просто райское наслаждение…» — «Чего ты хочешь?» — «А чего я могу хотеть? Сижу тут себе у Лурса, пью кофе, посматриваю на ближних, глядь, добрый знакомый идет по тротуару. Сюртук светлый, чистый, туфли шевровые, лицо спокойное, торжественное, я сразу и подумал: ну, за будущее своей страны я спокоен, коли у нас такие люди ходят по улицам, неся в душе глубокие мысли. Опрятность наряда только хорошее сулит нашему отечеству. Вообще-то я мог бы махнуть рукой и дальше попивать кофе, однако мне пришла в голову другая мысль, поистине драгоценная: человек умный, почему бы не обратиться к нему по важному делу? Я, видите ли, нуждаюсь в совете».

Я потянулся за тростью, собираясь уйти, но он легонько придержал мою руку. «Зачем так нервничать? Я ведь знаю, вы любитель серьезно поговорить, отчего бы не перекинуться парой слов, как это у нас водится. Помилуйте! Кофе остынет! Как же так? Пейте! Очень вкусный!» Я отстранил его руку. «Чего ты хочешь?» — «Обмозговать нужно кое-что, дело непростое, требуется мудрый совет».

Я молчал, а он оглядывал зал. Потом наклонился ко мне. «Гляньте вон туда, — он понизил голос, — на ту молодую даму, что в красном платье у окна сидит с юным чиновником. Благородные черты, верно? В профиле будто что-то греческое, к тому же мягкий переход от носа к алым губам, а улыбка — теплая, живая, почти девчоночья, лицо разглаживает и глазам придает блеск. Я эту пару не первый раз вижу. Повезло чиновничку! Как знать, может, он не только глаза ею тешит. Верно, нравится ему, когда они наедине, кончиком пальца водить по греческому профилю, сердце, небось, из груди выпрыгивает, и не диво, живая красота возбуждает душу! А она… вы только гляньте: руки как голубиные крылья! А шея — восторг! Зачем тут драгоценности? Она сама драгоценность! Так вот, когда я сижу здесь и на нее смотрю — а она частенько сюда захаживает, садится обычно там, у окна, поскольку солнышко любит и созерцать улицу, — так вот, когда я смотрю на нее, заковыристый вопрос приходит мне в голову…»

Я молчал, сжимая в руке перчатки. А он, сосредоточенно помешивая кофе серебряной ложечкой, понизил голос: «Вам не интересно, какой именно? О, вопрос поистине значительный. Я, вот, смотрю на нее, смотрю и думаю: а сколько, предположим, такое лицо стоит? Сколько — рублей, ясное дело, — может стоить лицо такой женщины, я не о себе, конечно, мне-то что, я так, прохожий, бросил взгляд и пошел, но если взять, допустим, юного чиновника, что глаз от нее — сами видите — оторвать не в силах?

Я невольно схватился за тяжелый набалдашник трости, но он, казалось, не заметил моего жеста, только аккуратно вытер губы салфеткой, после чего, изысканно отставив палец, взял бокал бургундского.

«До чего же несправедлива судьба! — вздохнул. — Такое лицо — сущая драгоценность, он глаз оторвать не может, смотрит, как на солнце, счастлив бесконечно, а ведь сколь долго лицо таковым останется? Да всего лишь миг. Сейчас цветет, сияет — не оторваться. Но через год, через пять лет? Угасать начнет личико. Будто, с позволения сказать, каждый вечер кто-то станет старательно припудривать его фосфором. Проходят дни, проходят месяцы, молодой человек все еще наслаждается красотой своей избранницы и ничего не видит, ибо взор ему райской пеленою счастья застилает любовь, но мы-то — мы с вами — хорошо знаем, что это уже последки. Ото дня ко дню кожа сереет, глаза меркнут, морщинки бороздят шею. И что же потом? Молодому человеку остается лишь пара старых фотографий. А что такое старые фотографии? Пара старых фотографий — это просто рана в душе.

Ибо умирать женщина — вы замечали? — начинает с лица и шеи. Согласен, от смерти не уйдешь, раз Господу Богу так угодно, таков порядок вещей, посему уважим волю Всевышнего. Только вы мне скажите, зачем Он изобрел женскую старость? Ну, мужская старость, ладно уж, пускай. Но зачем Он эдакое с женским лицом выделывает, точно, с позволения сказать, злодей с Подвалья? Чем Ему красота лица мешает? Что за корысть год за годом сдирать с такого лица красоту? На что Ему это? Он бы должен солнцем его озолотить и оберегать от легчайшего дуновения ветерка, чтоб оно расцветало на веки вечные, верно? Ведь это же истинное чудо — такое лицо. И на тебе — безжалостное наказание.

Ну так я вас, сударь мой, спрашиваю, сколько такое лицо может стоить? Сколько бы запросил Господь Бог, чтобы такое лицо пощадить? Чтобы оно всегда было таким, как сейчас. Ну, сударь, сколько бы Господь взял, как полагаете?»

«Дешевым богохульством забавляешься, — холодно ответил я, — но…»

«Но что? Что, сударь мой, что хотел сказать? Дешевое? О да, вероятно, это дешевое богохульство, да что поделаешь, человек убогий — и богохульствует убого. Так что покорнейше прошу прощения. Господа Бога оставим в покое, негоже Его хулить. Я по-другому спрошу: сколько бы за такое лицо дал человек? Да что там человек! Сколько, к примеру, чтобы такое лицо пощадить, дали бы… вы?»

Я встал из-за столика. Чашки со звоном перевернулись, кофе бурым пятном растекся по скатерти. Я поднял трость. Мюллер заслонился локтем. Разговоры в зале смолкли. Все смотрели на нас. Подбежал гарсон: «Господа, так нельзя, гостей переполошите, отложите споры на потом, того и гляди, явится околоточный».

«Сейчас ты со мной выйдешь», — сказал я, преодолевая волнение. Мюллер повертел пустую чашку: «Я? А зачем? Я тут еще посижу. Заведение приличное. Женщины красивые. А за кофе и ущерб я заплачу, будьте спокойны».

Когда я вышел на улицу, трость выпала у меня из пальцев. Я вынужден был прислониться к стене. Какой-то краснолицый провинциал поддержал меня за локоть: «Что с вами? Нужен врач?» Теперь только до меня дошло, что сказал Мюллер. До вечера я бродил по улицам. Его слова могли значить все либо ничего. Я проходил мимо магазинов и извозчичьих стоянок.

Тучи затягивали небо. Потом стук копыт. Кто-то задел меня плечом. Я сошел на мостовую. В подворотне бородач в фартуке кричал по-русски писклявым голосом: «Замороженный сахар! Замороженный сахар!» Дорогу мне загородил фургон с мебелью. Засвистел кнут. Воробьи, выклевывающие овес из куч лошадиного навоза, вспорхнули из-под ног. Перед винным складом таскали ящики с черными бутылками, звякало стекло. Кто-то спросил: «Дом Клейна, это где?» Кто-то толкнул меня локтем: «Смотри, куда идешь! Среди бела дня! Совсем стыда нету!»

Только около семи я заметил, что стою перед больницей на Церкевной. Полил дождь. Я зашел под козырек над застекленной дверью. В глубине за стеклом выложенный мрамором вестибюль, колонны, приглушенный свет, пусто. Да, это тот самый вестибюль, в тот день мы с Яном бежали по нему в «Аудиторию III». Я толкнул дверь, стряхнул капли с пальто. В будочке поднялся швейцар в полотняной куртке: «Что вам угодно?..» Я наклонился к окошечку. Тихо, сдерживая дрожь в голосе, сказал: «Вот тебе десять рублей. Найди мне порезанного ножом человека». Швейцар сощурился: «Которого с Воли, что ль, привезли?» — «Да, с Воли. Или с Повислья». Он быстро сунул банкноту в жилетный карман: «Минутку». Послюнив палец, пробежался по рубрикам регистрационной книги. «Лежал тут один такой. Вышел неделю назад. Товаровая, пять, дом Розеновой. Фамилия Шталь».

У дома Розеновой я был в девять. Номер 5 нарисован смолой на кирпичной стене. В парадном женщина: ярко накрашенные щеки, густо начерненные брови. Я поднялся на ступеньку: «Я ищу Шталя». Она посмотрела на меня без улыбки, оценивая стоимость материала, из которого пошито мое пальто: «Третья квартира».

Дверь на втором этаже, облупившаяся зеленая краска. Женщина ударила кулаком по косяку: «Шталь! К тебе!» Дверь отворилась, замызганный мальчуган кинулся в глубь квартиры. Из-за пестрой занавески вышел худой мужчина в рубашке с твердым воротничком. Я посмотрел на женщину, которая все еще стояла на пороге. Шталь буркнул: «Выйди». Она закрыла дверь, шаги на лестнице, спустилась вниз. Шталь поправил воротничок: «Вы по делу?» Я кивнул. Он посмотрел в зеркало: «Кто-то мешает?» Я полез в карман: «Есть один такой, Мюллер. Кошиковая, восемнадцать. Иногда называет себя Майерлингом». Я вынул голубую банкноту, положил на стол: «Остальное потом…» Он ополоснул в тазу руки и вытер клетчатым платком: «А дело-то какое?» — «Надо только ему сказать, чтобы забыл о женщине по имени Эстер». — «Сказать надо?» — «Да». Шталь закурил папиросу: «Вы — муж?» Я не ответил. Он затянулся: «Как хотите. Сказать можно. Почему нет?» Я не спускал с него глаз: «Только так, чтобы он понял». Шталь вертел папиросу в пальцах: «Поймет».

Письмо я взял на почте в одиннадцать. Надеялся, что этих писем больше не будет, а оно было. Маленький конверт. Фиолетовая тушь штемпеля. Голубая бумага с брызгами сургуча.

Дверь в комнату панны Эстер была закрыта. За дверью ее смех? Чьи-то голоса? Панна Далковская? Я знал, что когда-нибудь отдам эти письма, возможно, даже в конвертах, на которых следа не будет, что их открывали, но сейчас мне хотелось отгородить ее от того мира, от Цюриха, Базеля, Байройта. И, понимая, что это плохо и подло, я все же собирался отправить голубой конверт в тайник за барельефом ласточки, где ему предстояло долгое пребывание в карантине.

Что же в этом письме? Что-то нехорошее, но странно созвучное тону ее души — такому ясному, что нуждается в темном обрамлении? Что-то, от чего мне хотелось ее защитить? Искус болезни и недостижимости счастья, которыми отмечена жизнь того мужчины из швейцарского города, что в маленькой аудитории с видом на реку рассказывал об Алкивиаде и Платоне троим юным друзьям? Что-то, несовместимое с радостью обыкновенной жизни — а такую радость я снова заметил в ее глазах, — требовало от нее исполнения обязательств, которые она, возможно, взяла на себя в благородном порыве, но затем, выполняя эти обязательства, ничуть не пожалеет о том, что иные называют непростительной рассеянностью души?

Я запер за собой дверь на ключ.

Комната была погружена в тишину, только снизу доносились приглушенные отголоски домашнего бытия: позвякивание серебра и фарфора, журчанье наливаемой в кувшин воды, треск огня, звуки, способные успокоить даже смятенную душу напоминанием о простейших вещах, без которых все теряет смысл. Я вдруг почувствовал, что жизнь, умеющая наносить столь болезненные удары, начинает разглаживаться, как озерная вода в сумерках. Из комнаты отца, будто из-за плюшевого занавеса в театре, где актеры учат новые роли, долетали слова Анджея, стертые расстоянием, неразборчивые, но замечательно прерываемые каждые несколько минут смехом, который пробуждался пока еще робко, словно опасаясь возмездия за отказ от траура, но уже взрывался безудержной, иногда даже беспардонной, неподдельной радостью. Дом вновь обретал прежние краски, хотя мы думали, что уже все пропало, и в возвращающемся покое было место и для нее — естественное, само собой разумеющееся, как июньский дождь.

Как говорила панна Эстер? «Отчего бы чему-то хорошему не сбыться?»

И, прислушиваясь к этим далеким и близким голосам дома, я стал забывать о звоне бьющихся оконных стекол, о ночном топоте десятков ног по мокрой брусчатке Новогродской, о горящих кибитках на лугу за Нововейской, о безжалостной, пронизанной болью книге в красном коленкоровом переплете, которая так испугала меня и восхитила. Я даже перестал думать о Мюллере и Штале. Теперь, в этот прекрасный миг, который извлек меня из времени и перенес в какое-то, прежде неведомое пространство, все, что мне довелось пережить, слилось в единый мощный образ жизни, и тяжкие, плохие минуты стали тем, чем были на самом деле: ничего не значащими эпизодами, не способными разрушить самое важное.

Ведь сейчас все вытеснила другая реальность: тот полдень, когда панна Эстер, потянувшись за вишнями, приподнялась на подушках и, истосковавшаяся по летнему солнцу, попросила Янку открыть жалюзи, и то, что панна Эстер уже пробует ходить по комнате и, наслаждаясь каждым движением, смеется почти так же, как раньше, а доктор Яновский, не скрывая волнения, добродушно советует ей, что съесть на полдник, и, протирая очки, просит Анджея, обрадовавшегося, что сможет хоть чем-то помочь панне Эстер, сбегать на кухню за красным вином, которое ей уже разрешено пить вволю.

Я стоял у окна, наслаждаясь этой прекрасной, смешавшейся с солнечным светом минутой, которую я хотел удержать в себе как предзнаменование чего-то хорошего и неизбежного, и вдруг во мне высветилась твердая уверенность, что все исполнится так, как было обещано, и тогда… тогда к чему все эти хитрости с письмами?

Освободившись от опасений, я взялся за дверную ручку и хотел уже выйти в коридор, чтобы подойти к дверям комнаты панны Эстер, постучаться и отдать ей этот конверт, но стоило мне взглянуть на адрес, на старательно выведенные на голубой бумаге буквы, которые безжалостно присваивали ее себе, загоняя имя и фамилию, будто птицу в клетку, за частокол тонких чернильных линий, итак, стоило мне только на них взглянуть, как рука — еще колеблющаяся, еще примеривающаяся в воздухе, сможет ли она сделать то, что ей нестерпимо хочется сделать, — резким движением разорвала конверт.

Я пробегал глазами по голубому листку, путая строчки, перескакивая через абзацы. Бумага гладкая, с белыми краями, буквы отчетливые, только внизу чуть смазаны, словно рукав платья раньше времени проехался по еще мокрым чернилам. Внизу подпись. Аннелизе?

В кухне гудел огонь — Янка рвала и жгла постельное белье из комнаты панны Эстер. Потемневшие от пота простыни, протершиеся наволочки, пододеяльники с мережкой и вышивкой по краям, атласные ленты — все это, бросаемое уверенной рукой, летело в печь, а желтое пламя, бушующее за приоткрытой дверцей, жадно набрасывалось на плотную ткань и в мгновение ока ее пожирало. До чего же приятно было следить, как посеревшая материя превращается в клубок искр, который со свистом исчезает в смоляном жерле трубы!

Янкины щеки потемнели от жара. Сощуренные глаза. Пересохшие губы. Косы вокруг головы. Протянутая рука: «А ну-ка, подайте, пан Александр!» Когда я бросал ей через кухню скомканные наволочки, она, сверкнув озорной улыбкой, ловила их на лету. Простыни с вышитой в углу монограммой «Ц», ловко свернутые одним движением, исчезали в пламени, как тающий снег. А за окном погожий день. Листья блестят на солнце после прошедшего утром дождя. Голуби греются на подоконнике. Вся Новогродская улица, озаренная светом, поет.

Дверь в комнату панны Эстер была закрыта. Мы ждали в салоне. За окном отливают яркой зеленью медные листы на куполе св. Варвары, пышные кроны лип, легкие облачка на синеве. Потом часы пробили четверть второго, дверь открылась. Панна Эстер была в белом, доверху застегнутом платье, немного помятом — она достала его из шкафа, где платье висело среди пелерин и пальто. «Это то самое, от Херсе?» — спросила мать, а панна Эстер с улыбкой разгладила складки на боку: «То самое». Порозовевшие щеки, живой блеск глаз. В волосах серебряная заколка с лилией на конце. Пальцами отвела за ухо прядку: «Пан Александр, а не пойти ли нам с вами в Саксонский сад, подышать летней свежестью?»

В Саксонский сад! Ах ты, Господи!

С какой поспешностью я надевал пальто! Как путался завязываемый на шее платок! Потом бегом вниз по лестнице, чтобы она ни минуты не ждала! Несколько часов мы провели на усыпанных гравием дорожках около фонтана. Потом зашли в кондитерскую Милевича поесть пирожных «наполеон». Она ела жадно, со смехом слизывая крем с пальцев, — этот легкий, заразительный, задорный смех мог развеселить даже самых унылых посетителей, которые поверх чашек с чаем бросали на нас укоризненные взгляды, но уже через минуту, видя ее забавно поднятые брови и прищуренные глаза, готовы были нам все простить.

Мы вернулись около пяти, бегом взбежали по лестнице. Меня распирало от счастья. Она была рядом, вновь обретенная, чудом ожившая. Вот взмахнула рукой, вздернула подбородок, изогнула шею — я жадно впитывал все. А она, словно наново учась владеть непослушным телом, наслаждалась каждым движением пальцев, каждой вспышкой камушка в кольце. Ее радовал каждый вздох.

А ближе к вечеру она начала примерять платья. Янка вытаскивала одно за другим из орехового шкафа, а она, прикладывая к груди присборенные шелка, крутилась перед высоким зеркалом, а затем, минуту поколебавшись, бросала пеструю ткань на кровать, где между спинками из гнутого дерева росла разноцветная гора скомканного полотна, расписного шелка, органди. «Это кремовое с вытачками, пожалуй, лучше, правда? Посмотри, а это? А если приколоть розу? Вон сюда, на плечо?» И вот уже искусственная роза перекочевывала из круглой коробки на плечо панны Эстер, и Янка прикалывала ее к переливающемуся на солнце всеми цветами радуги крепдешину.

В Собрании надо было быть в семь, времени оставалось еще много, я сидел в салоне, листая «Курьер», а сверху, из-за приоткрытой двери комнаты на втором этаже доносился шорох надеваемых и снимаемых платьев, легкий, подобный шуму летнего дождя в высокой траве шелест шелка, органди, крепдешина, который не могли заглушить даже громкие Янкины шутки — меткие, хотя и дурацкие. Фотографии Бертельссона в красивых рамках красного дерева, которые панна Эстер по приезде расставила на буфете, теперь служили ей зеркальцами, в которые она смотрелась, подкрашивая губы помадой. На темных стенах Ратуши и башни Мариенкирхе плясало отражение свежих алых губ и открывающихся в улыбке белых зубов.

В залу Собрания мы вошли в самом начале восьмого. Отец в песочного цвета сюртуке с гвоздикой в петлице, мать в кружевном платье с отложным вестфальским воротником, Анджей в светлом сюртуке, я в темной паре от Мариани. Когда панна Эстер появилась в дверях, ее заметили все. Музыка смолкла. Танцы прекратились. Эрвин, который в тот вечер был распорядителем бала, подал ей руку и торжественно повел к подиуму, где расположился оркестр. «Спасибо за все, пан Эрвин, — она понизила голос, — но танцы-то зачем прерывать? Маэстро, — она махнула веером Эльснеру, который поклонился ей из-за пюпитра, — continuez[54]!» Издалека кланялись советник Мелерс в черном фраке и Зальцман.

Поминутно приглашаемая на вальс, она в перерывах между танцами развлекалась, вписывая шутливые пожелания в карнеты[55], потом, на секунду присев на кушетку, куда был брошен расписанный райскими птицами японский веер, перекидывалась парой слов с отцом или панной Далковской. Глядя, как в объятиях Эрвина она кружит по навощенному паркету, я вспомнил ту минуту, когда капли красного вина брызнули на белый шелк. Все, что случилось позднее, казалось мне нереальным, словно тогда, в тот момент, когда рюмка, выпав из белых пальцев, окропила платье красным вином, время остановилось и лишь теперь, в этой ярко освещенной зале, снова побежало вперед.

Около одиннадцати я увидел Яна. Приветствуя его, поднял руку. В чем дело — он притворился, что меня не замечает? Я протиснулся сквозь толпу. Ян стоял у колонны с рюмкой в руке. «Эй, ты меня не узнаешь?» Он пошатывался, воротничок рубашки расстегнут. Хотел отойти, но я схватил его за плечо. «Что с тобой? Хватит пить. Глупо». Он посмотрел на рюмку, потом на меня. В глазах неприязненный блеск? Я покачал головой: «Очухаешься, подойдем к панне Эстер. Она уже несколько раз про тебя спрашивала. Хочет поблагодарить за все. Ты должен с ней поздороваться». Он вырвался: «Отстань».

Глаза у него были потемневшие, влажные. Теперь он смотрел на панну Эстер, которую Эрвин с поклонами и улыбками как раз провожал с паркета. «Красивое платье, — пробормотал Ян. — Белое как снег». — «Красивое, — повторил я, внимательно к нему приглядываясь. — От Херсе». — «От Херсе? — Оркестр заиграл вальс, пары закружились. Ян поднял брови: — Значит, у Херсе шьют красивые платья». Я потряс его: «Что с тобой, черт подери?»

Он что-то ответил, не сводя глаз с панны Эстер, но музыканты ударили в тарелки, и грохот заглушил слова. Я наклонился: «Что, что?» Потащил его в вестибюль, под каменную аркаду. Он оглянулся на залу, где вальс сменился быстрым галопом, потом налил в рюмку вина: «Ей осталось самое большее шесть…» Я схватил его за локоть: «Что ты несешь?» Он лениво высвободился: «Ей осталось жить самое большее шесть месяцев. Керженцев сегодня утром сказал».

Холод в груди. Я прислонился к стене. Панна Эстер, положив руку в белой перчатке на плечо советника Мелерса, который с раскрасневшимся, сияющим лицом, моргая бесцветными ресницами, поблескивая перстнем на пальце, выкрикивал ей что-то в танце, кружила по зале, огибая колонны, небрежно задевая локтем букеты в греческих вазах, сбрасывая на пол гвоздики, вплетенные в развешанные повсюду гирлянды из еловых веток. «Керженцев тебе сказал?» Он только кивнул.

«Но ведь это еще может пройти». Он посмотрел на меня почти трезвым взглядом: «Может». Я, помолчав, спросил: «Она знает?» Он пожал плечами: «Это, кажется, знает». Острая боль в груди. Откуда-то из дальней дали долетела торопливая барабанная дробь. Шум крови в висках? Голоса? По знаку пана Эльснера к украшенному кессонами своду взмыли громкие фанфары труб. В глубине залы — стук? Ветер распахнул неплотно закрытую дверь на балкон. Холодное дуновение пронеслось по паркету. Заколыхались перья на шляпах. Танцующие, не останавливаясь, встревоженно озирались. Зазвенели, переливаясь, подвески хрустальной люстры. Что это? Хлопья на лице? Сейчас, в разгар лета? Легкие прикосновения? Снег? Я посмотрел наверх. Это смеющиеся девушки из Благотворительного общества, наряженные цыганками, осыпали нас с галереи золотыми и серебряными конфетти. Длинные пурпурные ленты серпантина. На паркете вздох облегчения и аплодисменты…

Прислонившись к стене, я смотрел в залу. Панна Эстер, вынырнув из толпы танцующих, шла прямо ко мне. Порозовевшие щеки, сверкание серег, белое платье с переливающейся вышивкой и кружевами, придерживаемое пальцами левой руки. Она поправила волосы: «Вы ведь мне не откажете, пан Александр, верно?»

Сердце бешено колотилось, когда мы ступили на паркет, блестящий, как поверхность замерзшего пруда. Мысли разбегались. Она танцевала с чуточку насмешливой улыбкой, забавно наклоняя голову, сдувая прядку со лба, я ощущал ее теплый запах, видел ее глаза, ресницы, нежную кожу на висках, держал ее руку в своей, крепко ее обнимал, меня охватила невольная радость оттого, что она так близко, опирается о мое плечо, смеющаяся, веселая, мы кружились на паркете, ловко, не задумываясь, лавируя между танцующими парами, глядя только друг на друга, она сказала что-то смешное, я попытался улыбнуться, но она лишь снисходительно покачала головой, наконец, собравшись с силами, я ответил шуткой на ее шутку, но через минуту, без предупреждения, она, будто подумав о чем-то далеком, выпустила из пальцев мою руку…

Стало быть, знает?

Она подошла к отцу. Удивленный и обрадованный, он протанцевал с ней несколько тактов под цыганский романс, потом она со смехом выскользнула из его рук и начала танцевать с Зальцманом, чтобы уже через минуту бросить и его, а потом, смешно вздернув плечи, словно удивляясь всему на свете, жадно перебирая в воздухе пальцами, подбежала к пану Дроздовичу…

И всех будто пробуждала ото сна. Когда она приближалась, в глазах загорались огоньки, сердце ускоряло бег, а она, кончиками пальцев приподняв платье, увлекала за собой доктора Яновского, который любезно кланялся, словно ему выпала честь танцевать с голландской королевой, а потом брала за руку и вела на середину паркета порозовевшего до корней волос счастливого советника Мелерса… Подошла к матери и, приобняв ее, легко, скорее радостно, чем бережно, завертела вокруг себя.

Зазвучала испанская музыка, панна Эстер подняла руки и, будто кастаньетами щелкая пальцами, стремительно закружилась, стук каблуков, шуршанье оборок. К ней присоединились панна Хирш и панна Далковская — руки над головой, закушенные губы, прищуренные глаза, белые зубы, смех! Пан Эльснер, подчиняясь арагонскому ритму, быстрее замахал дирижерской палочкой, сильнее ударили бубны, тарелки разразились серебристым каскадом звуков, виолончели ворчали все басовитее, ускоряя темп, у стен лаковые туфли отбивали ритм, сверкали перстни на аплодирующих руках, а Анджей стоял около окна и не мог оторвать от нее глаз.

Но я, глядя на панну Эстер, забыл о Собрании, о бале, об оркестре, который быстрыми волнами вальса снова увлек пары на паркет, и вдруг с мучительной отчетливостью увидел выложенную белым кафелем, светлую от утреннего солнца кухню на Новогродской, где в веселом пламени сгорели потемневшие от пота простыни и пахнущие шалфеем, пожелтевшие от частых стирок пододеяльники панны Эстер.

Сейчас в этой белой, выложенной кафелем кухне никто уже не сжигает простыней и пододеяльников, сейчас Янкины руки поднимают с пола вышитый лиф панны Эстер, сейчас они старательно, не пропуская ни одной дырочки, вытаскивают из вышитого лифа панны Эстер белую шнуровку — пригодится! — сейчас, сильно дернув, они отрывают украшенную мережкой кайму — она тоже пригодится! — сейчас эти ловкие руки тщательно проверяют, не потрескалась ли бордовая кожа ботинок панны Эстер, сейчас они выворачивают наизнанку замшевые перчатки панны Эстер: не протерлись ли, — сейчас они растягивают розовый пояс с подвязками панны Эстер — цел ли, — а потом все ненужное, брошенное одним точным движением, влетает в открытую дверцу печки, и только корсет панны Эстер, великолепный пурпурный корсет фирмы «Odentahl», щедро обшитый черным кружевом, еще сопротивляется, устрашающе щетиня китовый ус.

Но Янкины руки уже сноровисто распарывают атласную подкладку, уже кромсают ножницами пурпурную ткань, сильно рванув, отдирают кружево, быстро отрывают перламутровые пуговки, и через минуту корсет панны Эстер, великолепный корсет фирмы «Odentahl», превратившийся в мягкую пурпурную тряпочку, летит в открытую дверцу печки, а следом за ним падает в огонь то, что осталось от красивого платья из Вены, с которого содраны кружева, и через минуту вихрем обуглившихся клочков вылетает через трубу в воздух над крышами Новогродской, Маршалковской, Журавьей, над Саксонским садом, а ветер гоняет над городом легкие, едва заметные на фоне неба крепдешиновые хлопья, перебрасывает их с тучки на тучку, и лишь назавтра под Янкиной кочергой блеснут в остывшей золе почерневшие от огня, не созданные для полета китовые усы, которые так нежно обнимали спину, оставляя на гладкой белизне тонкий розоватый узор…

О, это сжигание принадлежавших нашим близким вещей. Эти размышления: что сохранить, что бросить в огонь. Эти попытки уловить теплый запах в уже холодных карманах. Отрезание пуговиц. Выворачивание наизнанку. Онемевшие полки в шкафах, на которых лежат уже никому не нужные туфли и перчатки. Пальто, которые никто уже не наденет. Мгновенно состарившиеся галстуки и банты. Очки, годящиеся только для тех глаз. Ничьи расчески, между зубцами которых запутался волос с покоящейся под слоем песка головы.

Волны вальса захлестывали залу, палочка пана Эльснера быстрыми вспышками колола воздух, с галереи на головы танцующих осыпались тучи серебряного конфетти, переодетые цыганками девушки со смехом вырывали друг у дружки круглые коробки с серпантином, горстями бросали вниз многоцветный дождь, а я, глядя на панну Эстер, танцующую посередине паркета с советником Мелерсом, видел эту безмолвную домашнюю церемонию, эти руки, перебирающие, раскладывающие, отпарывающие, выворачивающие, бросающие в огонь, и, внезапно почувствовав, как ледяной обруч сжимает горло, а мерзкие слезы жгут веки, торопливо вышел из залы и, бегом спустившись по лестнице, выскочил на улицу, полную людей, экипажей и огней.

До полуночи оставалось еще несколько минут. Моросил холодный мелкий дождь.

Вернувшись с почты на Вспульной, я закрыл дверь и, повернув ключ в замке, разорвал конверт. Панны Эстер не было дома. Пошла куда-то с панной Хирш. К Налковским?

Оторвавшийся уголок листка упал на ковер. Я разгладил помявшуюся по краям кремовую бумагу. Буквы с наклоном, дата. Черные, отливающие синевой чернила. Подпись: «Аннелизе».

«…поверишь? Ах, Господи, как все это ужасно. Он теперь в клинике в И. — он, профессор базельского университета, ученик самого Ричля. Доктор В., ассистент Бинсвангера, мы с ним познакомились в Базеле — помнишь? — молодой человек, с которым мы разговаривали тогда, в конце сентября, у Юстуса Вальзера, — поверишь ли? — этот молодой человек спокойно, не моргнув глазом, день за днем — я знаю об этом от Ц. — с педантичной тщательностью красным карандашом записывает в истории болезни: “Больной считает себя Фридрихом Вильгельмом IV” или “Больной призывает Ариадну, просит дать ему пить”.

А он не помнит уже ни одной даты. В сумерках говорит что-то по-итальянски, долго, громко, взволнованно, что именно — никто не может понять. Падает на пол, швыряет шляпу в зеркало, потом терпеливо втолковывает санитарам, что должен идти, поскольку его ждут камергеры и придворные. Униженно вежлив, кланяясь до земли, умоляет его простить, ищет чью-то руку, осторожно, как сквозь паутину, тычет пальцем в оконное стекло. Не душа ли Гёльдерлина рыдает в этом человеке, в котором угасает все, кроме страдающего сердца?

Бывают дни, когда он говорит внятно, совершенно разумно, без труда припоминает разные эпизоды до болезни — но не помнит, что делал час назад. Как дитя радуется, украв карандаш, — теперь ему будет чем писать. Уже месяц украдкой таскает книги из кабинета, пытается соорудить из них дом, куда заползает на коленях, чтобы — как он шепчет — наконец заснуть. Помнишь ту фотографию лечебницы, которую сделал Гаст? После прогулок с матерью он охотно возвращается — как говорит — в прекрасный дворец. Импровизирует на рояле, и, пока играет, мать может оставить его одного. Играет замечательно, на вопрос, что играл, отвечает без запинки: “Опус 31 Бетховена”. Те страшные приступы больше не повторяются. За матерью ходит по пятам, как ребенок.

Овербек и Гаст, навестившие его на прошлой неделе, не могли отделаться от впечатления, что он симулирует. Когда они вошли в комнату на втором этаже с мраморной головой Медузы — доктор Е. держит там за стеклом раковины и препараты, — Гасту показалось, что он только прикидывается безумцем и доволен, что все сложилось так, как сложилось. Согнулся, приложил ухо к клавиатуре, стукнул пальцем по клавише, после чего поглядел на них исподлобья — в его взгляде, как им показалось, были мягкий упрек и необъяснимая снисходительная ирония. Но можно ли верить Гасту? Сколь часто дружба — даже самая трогательная — искажает истинное положение вещей?

К счастью, с нами Лангбен. Он завоевал наше доверие, пообещав, если мы предоставим ему полную свободу действий, исцелить больного. Посетил его несколько раз, сопровождал в прогулках по парку, они вместе отправлялись к китайскому Мосту теней за елями, в тишине, молча. Потом случился этот приступ бешенства, но Лангбен — нельзя не восхищаться его преданностью и терпением — не отступается. Сейчас он настаивает, чтобы Франциска отказалась от опеки над сыном в его пользу, и, хотя малодушные усматривают в этих стараниях суетное стремление к славе, требование — по моему мнению — небезосновательно.

Умница Лангбен хочет окружить больного царской — как он говорит — роскошью, поскольку (так он считает, и трудно не признать, что это глубокая мысль) в больном сосуществуют ребенок и монарх, и оттого единственный способ — относиться к нему, как к наследнику престола. Двор — такое мы приняли решение — устроим в Лейпциге. Вскоре мы туда отправимся: Лангбен, доктор Е. как эксперт, Элизабет и четверо санитаров — эти в роли камергеров.

План грандиозный, и я возлагаю на него большие надежды. С замиранием сердца думаю, поможет ли нам Господь. Завтра мы с Элизабет начнем шить горностаевую мантию из трех меховых пластин, которые обещал нам господин Шатцман. Нужны также серебряные канделябры, которых в лечебнице нет, и посеребренный сервиз, хорошо бы фирмы Энгельберта из Майнца, с сахарницей в форме императорского орла, помнишь, мы видели у Вальзеров, такая подошла бы лучше всего. Может, у Тебя найдется похожая? У нас уже есть несколько серебряных ложечек с вензелями — фрейлейн Хорстен говорит, они из дома самих Гогенцоллернов! А еще скатерть! Ведь без скатерти не обойтись! Нужно вышить по углам династические знаки, доктор Е. говорит, вышивка должна изображать Ариадну в венке из дубовых листьев, чтобы пробудить душу больного, которая — такую он выражает надежду — возможно, еще не омертвела. Мы горячо молимся. Быть может, Господь не откажет нам в помощи…»

Анджей плакал в углу салона. Я подошел к нему: «Что случилось?» Он оттолкнул мою руку. В покрасневших глазах недобрый блеск: «Иди, сам увидишь».

Я бегом поднялся наверх. На втором этаже тихо. Пурпурно-синий витраж золотом отливает на солнце, как в тот день. Я приоткрыл белую дверь. Она укладывала в чемодан длинное темное платье из жатого органди. «Что вы делаете?» Она глянула на меня, ладонью разгладила ткань: «Я уезжаю». Я замер: «Как — уезжаете? Когда?» Рядом с лакированной шкатулкой на буфете лежали готовые в путь фотографии Бертельссона, вынутые из рамок красного дерева, и карты — синяя талия Греча. «Сегодня, венским поездом». — «Но почему?» Она потянулась за расшитой розами шалью, перекинутой через спинку стула: «Пришло письмо». — «Письмо? — У меня перехватило дыхание. — Какое письмо?» Она посмотрела на меня без гнева: «Пан Александр, вы ведь отлично знаете, какое». Я схватил ее за руку: «Но вы не можете так взять и уехать». Она не отняла руки, только чуть сонным, легким движением, глядя в зеркало, другой рукой поправила закрученные свободным узлом волосы. Отражение поднятой руки погасло в зеркальной глубине. «Я должна ехать. Вы знаете». Я не выпускал ее пальцев: «Это же не имеет смысла». Она мягко высвободила руку, потом привстала на цыпочки и поцеловала меня в губы. «Не говорите сейчас ничего. Хорошо?» Приложила ладонь к моим губам. Мы стояли молча. Она улыбнулась: «Как же я вас понимаю, поверьте, я прекрасно вас понимаю. Но ничего не надо менять. Так правильно. Поверьте». — «Но я… и вы…» Она опять закрыла мне рот ладонью: «Стоп. Не нужно ничего говорить. Я знаю. Так правильно».

Потом мы шли по длинному перрону к вагону, минуя продавцов баранок, цветочниц, носильщиков в белых куртках, дам с зонтиками от Мариани, господ в светлых тренчкотах из «Old England», офицеров из уланских казарм на улице Агриколы. Небо над Аллеями потемнело. Собиралась гроза. Она держала меня под руку, шелестела материя длинного платья, я чувствовал тепло ее тела, она была так близко, запах, стук каблуков по каменным плитам, я помог ей подняться в вагон, мы отыскали свободное купе, я положил чемоданы на полку. Она подняла вуаль: «У вас ведь присаживаются на минутку перед дорогой, верно?» Я попытался улыбнуться: «Нет, это не у нас. Немного восточнее. Но обычай хороший. Отец так всегда делает — с тех пор, как побывал в Одессе». Шли минуты. Мы молча сидели в пустом купе, словно впереди у нас было долгое путешествие.

Я положил ей на колени письма. Она покачала головой: «Это было не слишком-то умно». Я на нее не смотрел.

С перрона донесся звон колокольчика. Провожающие заглядывали в окна — искали близких. Она прикрыла мою руку своей: «Пан Александр…» — «Я знаю, вы даже вспоминать не будете». Она коснулась моей щеки тыльной стороной ладони: «Возможно. Но вы-то не забудете, верно?» Наморщила лоб, словно стараясь что-то припомнить, потом отвернулась к окну: «Идите уже. — Опустила вуаль. — Пожалуйста. Ведь ничего не кончается. Правда».

Я, не оглянувшись, вышел из вагона. Отъезжающего поезда я не увидел. Под сомкнутыми веками была она. Я стоял на перроне с сильно бьющимся сердцем. Потом медленно пошел к стеклянной двери. Перед вокзалом меня оглушил уличный гомон. На Аллеях полно народу. Газетчики перекликаются через мостовую. Небо было низкое и темное. Грозовые тучи надвигались со стороны Воли, Маримонта, от Цитадели, только в разрывах темного занавеса над Мокотовом еще сияли озерца чистой синевы. Холодные вспышки отражались в высоких окнах гостиницы на Сребрной. Что-то больно сжимало сердце, не позволяя глубоко вздохнуть.

Потом ветер разогнал тучи над вокзалом, и на медном куполе св. Варвары засверкали мелкие осколочки отраженного солнца. Будто кто-то швырнул на потемневшую перед грозой крышу горсть хрупкого золота.

Вечером мы с Анджеем сидели в салоне.

Как и каждый день, из кухни доносились шаги матери, гулко били часы, отмеряя время, быстрые удары ножа по разделочной доске предвещали скорый ужин. Потом — стук открывающегося окна, плеск воды; хлопнула дверца шкафа. Мелодия обыденной жизни, разносящая покой по коридорам, запутывающаяся в неподвижных подвесках люстры, легонько, как паутина, колышущаяся на лепных украшениях потолка, скользила между стульев, угасала и вновь пробуждалась в заслоненных портьерами нишах, но мы в этой живой спокойной мелодии слышали только тишину, какая остается, когда на лестнице отзвучит перестук высоких каблуков.

Еще ничего не изменилось. В комнате наверху стулья и стол стояли так, как их расставила она. Салфетка, разглаженная ее ладонью, ровно покрывала столешницу. Георгины, которые она, уходя, поправила, не изменили своего положения в вазе, только несколько лепестков осыпались на хрустальную подставку. Никто из нас не заходил в эту пустую комнату, которая, казалось, потихоньку остывала от живого тепла ее присутствия, лишь иногда, когда Янка приоткрывала дверь, я видел из коридора пустое место на буфете, где стояли коричневатые фотографии далекого города, пока панна Эстер не положила их в кожаный чемодан. Я чувствовал, как эта немилосердно затягивающаяся тишина, повисшая в комнате, как только смолкли ее шаги, расползается по всему дому. Вещи, привыкшие к ее прикосновениям, казалось, блекли на глазах. Мы еще не верили, что ее нет и не будет, нам еще казалось, что это всего лишь обычное «загляну к панне Хирш», «пойдем с панной Далковской погулять в Саксонский сад», «звали на вечер к Налковским».

Мы сидели на кушетке. «Наверно, уже в Вене, да?» — прерывал молчание Анджей. Я смотрел непонимающе, будто меня разбудили среди ночи. О ком он говорит? И тут же страх — за нее? «А который час?» — «Девять». — «Должно быть, подъезжает к Кракову». — «Вот сейчас?» — «Да, пожалуй, сейчас». Мы говорили о панне Эстер, не произнося ее имени, словно это могло что-либо изменить. Темнота, подсвеченная последними розоватыми лучами солнца, отражавшимися в окнах дома Есёновских, медленно, но неуклонно накладывала на наши лица густые тени, а мы были благодарны близящейся ночи за то, что не должны показывать свою печаль при равнодушном свете дня.

На Товаровую я приехал около полудня. Зеленая дверь под номером три. В комнате грузный краснолицый мужчина резал хлеб. На столе перед ним недопитый стакан чая. «Шталь? — он посмотрел на меня узкими глазами. — Гертруда! — крикнул в соседнюю комнату. — Тут Шталя спрашивают!» За дверью что-то зашевелилось. Хриплый голос: «Нет у нас таких». — «Ну как же, высокий, худой, рубашка с твердым воротничком, я сам его здесь видел». — «Это вам примстилось». Из-за занавески выглянул замызганный мальчуган. «Постой! Поди сюда!» Он недоверчиво приблизился. «Где тот мужчина — был с тобой здесь, когда я к вам приходил?» Глаза у мальчика были неподвижные, будто из мутного стекла: «Я вас не знаю. И никакого Шталя тут не было». — «Не приставайте к нему, — краснолицый отложил нож. — Он не видит».

На лестнице меня охватило отчаяние. Шталь может сделать это в любую минуту, необходимо его остановить. Я смотрел из окна в кирпичный колодец двора. «Вы Шталя ищете? — Из тени под лестницей вышла женщина. Нарумяненные щеки, в уголке рта синеватый шрам. — Его сейчас по-другому зовут. Спрашивайте Витоня или Герца. И лучше всего на Генсьей. Возле складов Майнля. И в пассаже». В глазах скука, рваная сумка из козловой кожи, на ярком ситцевом платье бурые пятна. «Дали бы чего…» Я достал несколько монет. Даже не сосчитав, она сунула их за корсаж.

Я пошел на Генсью. Вначале склад Майнля, потом пассаж, потом налево, за ограду, к оптовому складу апельсинов. Бараки, каретные сараи, фабрички по производству мыла. «Я ищу Витоня». Под вывеской склада писчебумажных изделий стоял парень в суконной куртке и высоких сапогах из светлой кожи: «Витонь? Не слыхал». — «Мне надо ему кое-что сообщить». — «Что?» — «Я сам скажу». Он сунул руку в карман: «Нету здесь никакого Витоня». — «А Герц есть? Даю пять рублей». Он двумя пальцами взял банкноту и с отвращением осмотрел на свет. «Про Герца можете спросить у Езерской, за углом. Может, там чего знают». Но и там ничего узнать не удалось. Я впустую раздавал рубли, следы терялись. Кто-то видел Герца в пивной Райха, кто-то — на складе похоронных принадлежностей Пузняка, еще кто-то божился, что какая-то женщина прощалась с Герцем на Венском вокзале.

В два я был на Кошиковой. «Уезжай из Варшавы». Мюллер на меня даже не взглянул. Лежа лицом к стене, медленно водил пальцем по грязным обоям, будто вычерчивая карту неведомых континентов: «Путешествовать — дело хорошее. Но сейчас? Да я до окна еле могу дойти». На полу около кровати стоял таз с щербатыми краями. В воде полотенце, все в темно-красных пятнах. Мюллер поднял руку и пальцем проткнул паутину в углу над кроватью. Я сел на стул: «Еда у тебя есть?» Он презрительно поморщился: «Юзефова иногда чего-то там приносит». Я вынул несколько рублей: «Дай ей. Пусть принесет что-нибудь полезное». Он посмотрел в окно: «Взять-то она возьмет, да ничего не принесет. Видит, что со мной». На лбу у него блестели капельки пота. Я потянулся за полотняным платком, висящим на спинке кровати: «Я приведу врача». Он коротко рассмеялся: «Врача? А на что мне врач? Я так говорю: кому суждено жить, тот выживет, а кому помереть написано, пускай помирает. Природа, она мудрая — знает, что делает. Перебирает нас, как паданцы, и оставляет только хорошие. Так что врач мне не нужен. Если суждено выкарабкаться, выкарабкаюсь. А нет, тоже ничего страшного. Экая важность — смерть какого-то Мюллера! Солнце, что ли, от этого светить перестанет? Или, может, Висла пересохнет?» Я поправил на нем одеяло: «Хватит философствовать. Ты должен лучше питаться. А потом уезжай. Есть тут один, собирается поучить тебя уму-разуму. Кулаком либо ножом». Он проявил живой интерес: «Нанял, что ль, кого? А откуда он? С Воли? Я его знаю?» — «Возможно, знаешь. Но это неважно. Я пока не могу его найти, чтобы отменить уговор, так что лучше тебе исчезнуть». Любопытство не сходило с его лица: «Э нет, я охотно с ним познакомлюсь. И перекинусь парой слов». Полез под подушку: револьвер был черный, с костяной рукояткой. Я махнул рукой: «Его этим не испугаешь. Лучше уезжай».

Он с минуту ко мне присматривался: «Вижу, вас проняла красивая и весьма трогательная легенда о неком самаритянине. А я-то думал, вы умнее». Я подложил ему под голову подушку. Он закрыл глаза: «Знайте: я до вас еще доберусь». Я подал ему стакан: «Хорошо, доберешься. Но пока тебе надо поесть. И вино не повредит». Я вытащил из кармана пальто черную бутылку. Он поднял брови: «Севастопольское?» Я кивнул: «Севастопольское. От Арбузова. Со склада на Сольце».

Вернулся я на Кошиковую в сумерках. Ян дежурил в клинике до девяти, обращаться к нему за помощью раньше десяти не имело смысла. Когда я поднимался по лестнице мимо витражного окна на площадке между этажами, солнце еще горело в узкой прогалине среди туч над православным кладбищем. Косые лучи растянулись на полу радужными полосками. Дверь в комнату Мюллера была приоткрыта. Заглянув в щелку, я увидел в глубине комнаты женщину, которая в тот день, когда я впервые к нему пришел, выходила из квартиры. Сейчас она показалась мне очень красивой, только лицо, покрытое слоем румян и белил, странным образом напоминало японскую маску — казалось, кто-то припорошил его белым пеплом. Возле окна — будто вытянутая из воды сеть — висела на стуле ее атласная шаль, при виде которой меня в тот день взяла тоска. Мюллер, голый, лежал на железной кровати. Женщина, нагнувшись над ним, неторопливыми движениями, словно вытаскивая ведро с водой из колодца, обмывала неподвижное тело. В тазу колыхалось отражение солнца — такое яркое, что на секунду мне показалось, будто вода горит, но тень женщины погасила вспышки. С полотенца, которое она выжимала, в таз падали капли. На женщине было дешевое цветастое платье; открытые белые локти, на пальце серебряное кольцо с красным камушком. Тыльной стороной ладони она откинула волосы со лба жестом деревенской бабы, пропалывающей в огороде грядки.

Когда она выпрямилась, я отпрянул от двери, испугавшись, что буду замечен, но она только подошла к окну и долго, не выпуская из рук полотенца, с которого капало на пол, смотрела через пыльное стекло на солнце. Над крышами пылала узенькая полоска зари. Холодные лучи играли на темных волосах. Послышались шаги. Я оглянулся. По лестнице поднималась Юзефова с двумя ведрами дымящейся воды. «Чего стоите? — сказала она, подходя к двери. — Помер человек, вот и все дела. Говорят, Мюллером звался. Но он такой же Мюллер, как я австрийская императрица. И что ему теперь на могилке напишут? — Толкнула коленом дверь: — Припозднились маленько. — Увидев женщину, остановилась: — А вы, барышня, что тут делаете?» Женщина, будто не услышав ее, погрузила полотенце в таз и снова наклонилась над Мюллером. Я поставил корзинку с вином, фруктами и хлебом у порога и по узким ступенькам спустился вниз.

На улице было пусто.

Дверь в комнату панны Эстер была открыта.

Янка только что закончила уборку.

Я перешагнул порог. Взгляд искал следы, скользил по предметам, касался стекла, красного дерева, дамаста, фарфора, серебра, но в комнате не осталось ничего — только влажный запах вымытого окна, свежесть накрахмаленного полотна да сверкание хрусталя, который Янка ополоснула в теплой воде и аккуратно расставила на полочках буфета. Я провел пальцами по холодной столешнице. Ничего. Ни пылинки. Стулья все как один придвинуты к самому краю стола. Тишина.

Открытый шкаф с круглым зеркалом был идеально пуст. Внутри полустершаяся надпись: «Розвадовские. Отец и сын». Там, где раньше висели рядком красивые платья из светлого и темного шелка, сейчас качнулись проволочные плечики. Ничего. Сухое потрескивание проволоки. Только в правом углу, на полке, там, где стояла шляпная коробка с серебряной надписью «Urania — Danzig», букетик из порыжелых веточек багульника, перевязанный выцветшей лентой, — казалось, этому пучку сухих, без запаха, прутиков приказано что-то стойко защищать… но что?

И вдруг — след? Значит, что-то все же осталось? На гладкой поверхности секретера едва ощутимое небольшое круглое углубление. Оттиснутый на полировке след горячего стакана, из которого она пила чай? И сразу — страх. Что это всего лишь иллюзия. Ненужные сантименты, которые ничего не изменят.

Должна ехать? Ну и пускай уезжает, пускай исчезнет и не возвращается. Но эта комната — залитая солнцем, прибранная, вымытая, пахнущая хорошим воском фирмы «Зонненблат» и канифолью киевской фирмы «Морозов» — упорно воскрешала былые картины. Игра света на плюшевой обивке призывала то, что было утрачено. Легкое колыхание занавесок, приподнятых ветерком, небрежно рисовало на стене тени, обманчиво напоминающие тень ее головы. В трепете листьев за окном я видел мягкое движение руки, как всегда не поспевающей за словами; казалось, еще мгновенье — и она войдет в комнату. Книга в красном переплете в руках? Малахитовое кольцо на пальце? На шее бархатка с камеей? Золотистая кожа в вырезе тонкой полотняной сорочки?

Оконные стекла блестели. Ни единого пятнышка. Занавески тоже были новые. Янка вчера принесла их из магазина на Вильчей. Те, что она сняла, с вестфальской вышивкой по нижнему краю, все еще «плохо пахли», хотя Янка три раза их стирала, а потом гладила, отчего они приобрели первозданную жесткость, будто их принесли прямо от Шайблера. О, да Янку надо просто озолотить за это чудесное преображение комнаты, в которой еще так недавно пахло эфиром и йодом, а сейчас пахнет светом летнего дня, радуя обоняние — наше здоровое, живое обоняние — бодрящим холодком свежести. И эта белизна вымытого подоконника, на котором топорщит влажные листья красная примула. И блеск отполированной дверной ручки. И веселая игра солнечных пятен на расписанных ирисами обоях, с которых смахнули пыль. И красиво застланная кровать из гнутого дерева, снова задвинутая в зеленую нишу. И подушка в свежей наволочке на отглаженной простыне — как в лучшем отеле!

Это уже не «комната панны Эстер». Сейчас она стала тем, чем была всегда: «комнатой для гостей».

Но внезапно из этой пустоты, откуда улетучились все следы, всплыло снежно-белое пятно покрывала пониже подушки, на котором в самый первый день я увидел темное платье из Вены, и эта картина небрежно брошенного поперек кровати платья была такой реальной, что, как и в тот день, мне захотелось кончиками пальцев расправить темный крепдешиновый рукав.

На Розбрат я пришел в четверг утром.

Что за суета? В такую пору?

Было десять часов. Перед домом большие конные фуры. Кучера с кнутами. А на фурах люди в холщовых фартуках расставляют сундуки и застекленные витрины. «Только осторожно!» — кричит кто-то возле последней фуры. Это Игнатьев — распоряжается, командует, направляет: «Сюда поставь! Осторожней! Стекло дорогое, шлифованное, а тебе бы только бросать! Видали такого?!» Все возы выстланы соломой, чтобы ничего не разбилось.

В открытом окне на втором этаже показался советник Мелерс. Я заслонил глаза от солнца: «Куда это вы собрались, пан советник? Да еще в такую рань?» Он помахал мне рукой: «Поднимайтесь, Александр Чеславович, самовар кипит, вишневое варенье, перемолвимся, как водится, парой слов перед отъездом. А ты, Игнатьев, — советник Мелерс высунулся из окна, — гляди, как бы Афанасию чего не сделалось! Осторожно неси и поставь на первую фуру, где мы сами будем сидеть!»

Я схожу с тротуара, потому что Игнатьев несет большой сосуд, а в нем Афанасий — покачивается, будто ошарашенный солнечным светом. Грузчики прерывают работу, смотрят с благоговением на стеклянный шар, который искрится в руках Игнатьева, вспыхивает радужными бликами, как огромный драгоценный камень. «Место освободите! — кричит Игнатьев грузчикам на первой фуре. — Пошевеливайтесь, раззявы! Не видите, я иду?» И вот уже застекленные витрины быстрее плывут в руках грузчиков, уже расступаются перед Афанасием, освобождая ему дорогу.

«Так в какое же путешествие вы отправляетесь, пан советник?» — спросил я, когда мы уселись за стол в гостиной на втором этаже. «На Байкал едем, Александр Чеславович. — Советник Мелерс подал мне чашку. — Пришло известие, что Дыбовский зверя прелюбопытнейшего в тайге обнаружил, каковой прежде только след свой оставлял на скалах. А он живой, понимаете! Названия ему еще нет, ибо он как бы между видов обретается, словно эта знаменитая latimeria chalumnae. В воде плавает, по земле бегает и летать якобы способен. И, говорят, красив необыкновенно. Сочетает в себе черты и млекопитающих, и рыб. Мы там с Дыбовским поразмыслим, как его живым сохранить, поскольку он, будучи извлечен на свет божий, в тоске великой угасает. А в Петербургской Академии никто не желает верить, что он и вправду в озере Байкал живет.

Так что надобно поспешать. Меня сам Дмитрий Иванович Менделеев в письмах уговаривает все на месте проверить, описать и — ежели позволят обстоятельства — в столицу империи государю нашему представить. Ведь, можно сказать, приоткрылись врата Земли и великая тайна выглянула из недр. Народ прибайкальский шумит-волнуется: от восхищения переходит к страху. Мольбы Господу возносит, мол, Апокалипсис Иоаннов близок».

«А потом, после Байкала, куда поедете?»

Советник Мелерс улыбается: «Потом? Потом поедем в далекий город на северном море». — «Возвращаетесь в Петербург?» — «Разумеется, в Петербург, отчитаться во всем, что увидим на Байкале, но затем дальше отправимся, в город на северном море — я туда давно уже собирался».

«И что же это за город?»

«Удивительный город, Александр Чеславович, и необыкновенно красивый. А съезжаются туда беглецы со всех концов Земли, коим на свете худо. На лугах у стен хасидов и менонитов можно увидеть, плясками воздающих хвалу Всевышнему. Храмы разные бок о бок стоят в полном согласии, а солнце с небес благословляет труды праведные и мятущийся дух укрепляет. В садах, что на берегу моря растут, яблок тьма тьмущая — ходишь словно по Саду Гесперид. И хоть наречия разные и языки мешаются на улицах, никто никому зла не причиняет.

И все отменного здоровья! Если кого боль и настигнет, то мягкая, мудрая, добрая, знающая меру, щадящая душу, подобно ангелам Боттичелли, что пальцами бережно людям глаза закрывают (не то что наш, озлясь сдирающий без удержу с души и тела красоту). Легкий ветерок с моря прилетает в город, вкус соли, будто горькую монету, оставляя на губах, остужая лихорадку жизни, а в небе над городом днем и ночью горят огни — кажется, там всегда стоят ясные и тихие сумерки, радуя глаз зрелищем вечной зари, которая никогда не гаснет. Потому жить хочется в полную силу. И кто бы туда ни приехал, всяк будет радушно встречен на воде, в залитом огнями порту, у Золотых ворот…

Вот так, Александр Чеславович, отвечаю я моему Игнатьеву, когда он начинает выспрашивать, почему аккурат в этом городе мы должны поселиться.

А он только смеется: Иван Григорьевич, да ведь такого города нет на свете. Я ему поддакиваю: ты прав. Возможно, и нет. Но кто знает, не попадем ли мы все в такой город после смерти».

«А как же называется этот город?» — спрашиваю я советника Мелерса, уже не скрывая улыбки.

Советник Мелерс наклоняет голову и дружелюбно смеется: «Да как он может называться! Только избранным известно его название. А сам он точно тот туман, что на рассвете занавеси развешивает над морем, мы же проницающий мглу свет принимаем за образ далекого порта, что светит, будто, ни дать ни взять, какой-то солнечный Ерушалаим».

В глазах советника Мелерса пляшут незлобивые вспышки иронии — наверное, ему когда-то случилось заметить, как я смотрю на темные фотографии домов, башен и ворот далекого города, которые панна Эстер расставила на буфете, и поэтому теперь он рассказывает мне про порт на северном море, куда после путешествия на Байкал якобы собирается, — а мне так горько становится на душе, что сейчас нам предстоит распрощаться и, быть может — как знать, — навсегда.

«А панна Эстер уехала», — говорю я, чтобы сменить тему. Советник Мелерс поднимает брови: «Уехала? Красивая очень была и умная, а такое не часто встретишь. И куда же она уехала?» — «В Вену, а потом дальше. Счастье свое искать». — «Не грустите, Александр Чеславович, — советник Мелерс гладит меня по плечу. — Кто знает, может, вам суждено еще встретиться».

Ах, этот советник Мелерс! Одержимый желанием изведать тайны Вселенной, душою устремлен в мрачные глубины Байкала, где надеется отыскать неизвестные существа, которые, будто священные саламандры ни в грош не ставя нерушимый порядок мира, в огне и воде предпочитают жить, — а сколько же тепла в его словах! И взгляд мудрый — в веселых глазах, глядящих на меня, когда мы сидим с ним вот так в гостиной на втором этаже дома на Розбрате, сверкает холодная искорка, как крохотный осколок разбитого зеркала, в котором отражен печальный лик мира.

А в гостиной вокруг нас пустые шкафы. Там, где лежали раковины, минералы и каменные цветы, золотится свежая пыль. Ящики, выдвинутые из шкафов, похожи на ниши в катакомбах Рима, из которых вынесли мощи святых мучениц и мучеников. Под потолком, по углам первые пауки начинают кропотливо ткать свои сети, но советник Мелерс только улыбается. Самовар на столе шумит, вишневое варенье к чаю очень вкусное, и, наверно, нескоро еще мне доведется такое попробовать.

До отхода поезда оставалось еще несколько часов.

Все уже было решено. Мы покидали Варшаву.

На полу стояли открытые кофры, чемоданы и сундуки.

Около пяти начали завешивать зеркала.

Сначала большое, в черной раме, с отражением купола св. Варвары; потом круглое, с позолоченными завитками, темное, обращенное, будто огромная линза подзорной трубы, к нише, в которой росли папоротник и плющ. Взмахом зажатого в пальцах полотна мы гасили светлые отражения наших лиц в зеркальной глубине, ладонью бережно разглаживали белую ткань на холодном стекле.

Потом, не дожидаясь указаний отца, мы принялись закрывать мебель. Полотно медленно опадало, превращая стол в белый остров на темном полу. Под белыми волнами исчезал буфет, мамино бюро, кушетка, гасло сверкание латунных дверных ручек и позолоченной оковки замочных скважин.

Под вечер все стулья и кресла на голом полу салона напоминали сидящих людей, обмотанных белыми бинтами. Застывшие, изменившиеся до неузнаваемости предметы, когда-то бывшие шкафом, кушеткой, буфетом, пугали каждого, кто останавливался на пороге, молча наблюдая за медленным преображением дома. Когда мы, устав, сели в кресла, наши фигуры странным образом уменьшились в их неподвижных объятиях. Отец ходил по комнатам, казалось, не замечая нашего присутствия, словно эта белизна целиком нас поглотила, и, записывая на узеньком листочке, что еще нужно положить в кофры и сундуки, бормотал что-то себе под нос, но тишина уже не спеша надвигалась со всех сторон.

В другое время мы бы, наверно, пробегали мимо этих безмолвных фигур, наполняя криком и смехом ближние и дальние комнаты, но сейчас, утонув в белых сугробах полотна, сидели, ничего не говоря. Янка, огибая нас, сносила в салон маленькие зеркала. Расставленные на подоконнике, они улавливали радужные остатки дня. Золотые пятна метались по потолку, как ослепленные солнцем летучие мыши. Со стен исчезли фотографии. Теперь они лежали на сундуке, будто медальоны из льда с застывшими водорослями внутри. В последний раз блеснул синевой на обоях японский рисунок женщины с веером, который панна Эстер перед отъездом подарила матери. Потом на стене остался уже только бледный прямоугольник от снятого «Праздника трубных звуков».

Мать подносила к свету вазы с выгравированными на стекле ирисами, проверяя, нет ли где-нибудь трещин, потом стирала с них пыль и, обернув фланелью, осторожно клала в кофр. Кухонная утварь, всегда так бойко постукивавшая по мраморной столешнице, теперь беззвучно ложилась на подстилку из давно утратившей запах морской травы. Металлические кастрюли за мгновенье до того, как скрыться в чреве картонных коробок, ловили зеркальной выпуклостью стенок розоватый блеск угасающего солнца, словно хотели запастись светом перед тем, как надолго погрузиться во тьму. «Ты уже положила серебро?» — кричала мать Янке из отцовской комнаты. «А салфетки? Вы не забыли салфетки?» — в ответ кричала из кухни Янка.

Двери во всех комнатах были распахнуты настежь. Внезапный сквозняк взметал из-под ног клубки пыли. Янка, закусив от усилия губы, переносила на подоконник греческую вазу, затем вынимала из гардероба тяжелые охапки пальто, вместе с матерью укладывала шелестящие нижние юбки на сетку кровати, с которой было снято постельное белье. Отец старательно обвязывал книги вощеной бечевкой.

В гостиной эбеновая статуэтка девушки, тщательно обвернутая разорванным на узкие полоски полотном, сонно-тяжелая, будто выловленное из глубокого омута изваяние, отправлялась в выложенный атласом сундук, в дубовую темноту под откинутой мраморной с прожилками крышкой. Когда свернули ковер, на золотисто-коричневых досках пола проступил не стершийся до конца рисунок годичных колец. В пустой ванной — странно высокой и холодной — на никелированных крючках уже не висело ни одного полотенца. Тазы лежали в углу вверх дном. Стеклянная полочка под зеркалом опустела. В комнате на втором этаже мать опускала на кровать панны Эстер тяжелые сборчатые платья с нашитыми цехинами, словно раскладывала на траве скользкие, верткие, только что пойманные, покрытые блестящей чешуей рыбы с рубиновыми глазами и стеклянистыми жабрами.

Небо за окном было усыпано зелеными звездами. Поднимаясь наверх с лампой в вытянутой руке, можно было увидеть, как свет выхватывает из темноты окаменелые наросты гипсовых украшений на стенах. Янка подметала голые полы.

В пустом салоне под потолком медленно покачивалась на сквозняке хрустальная люстра в сером полотняном чехле, похожая на седой кокон, опутанный серебряными нитками слизи.

Поезд проезжал какую-то станцию, на белой вывеске под жестяным навесом перрона мелькнули готические буквы. Marienburg? Потом красные крыши замка, башня с железным флажком, караульня. Отец дремал у окна. Мать куталась в черную накидку. Анджей спал, положив голову мне на плечо. Под железным мостом сверкнула темная река, буксир с баржей, горящий фонарь, отблески огня на воде. Зеркало в купе, сетки для поклажи, чемоданы, раскачивающийся вагон, дрожащая занавеска на двери.

За окном пролетали длинные клочья тумана, небольшие рощицы, ивы, над полями порой мелькала островерхая крыша костела, белые с черными балочными перекрытиями дома, потом опять мост, длинный, гудящий, с башенками из желтого кирпича. Я прислонился головой к окну. Внизу, под решеткой моста, вширь и вдаль, до самого горизонта разлившаяся река с темными водоворотами, над нею солнце, низкое, бледно-желтое, в просвете сизых туч. По обеим сторонам большие травянистые равнины. Висла? На станции, которую мы проезжали, мелькнула вывеска с надписью «Dirschau».

И опять сон. Советник Мелерс, загруженные фуры на Розбрате, гостиная с мебелью красного дерева, минералы и раковины, разложенные на адвентовом плюше, солнце над церковью, золотые купола, сосуд голубоватого стекла, Васильев в разорванной на груди рясе, дом на Новогродской, пронзительный звон разбивающихся оконных стекол, пораненная рука панны Эстер, камень, вертящийся на полу, книга в красном коленкоровом переплете, потом лампа, приоткрытая дверь, Зальцман, негромкие слова: «Пан Чеслав, вам лучше уехать». Отец медленно поднимает голову, щурится, белым платком протирает очки: «Вы так думаете?» — «Я так думаю. Это спокойный город, поверьте. Склады на Speicher Insel[56], четырехэтажные, с погрузочной платформой. Шрёдер хочет привлечь в компанию капитал Гелдзинского и Румянцева. Ратонь не против, он открывает новую контору, так что…»

Я проснулся.

Свет.

Контора? Отец? Зальцман? Speicher Insel?

Я смотрел на мать, на отца, на Анджея. Поезд, вырываясь из ночной темноты, мчался в сторону узкой полоски зари, пробившейся над равниной. Вагон мерно покачивался. За окном промелькнуло несколько берез, синий далекий горизонт, перерезанный рядами ив, прудик, заросший аиром, потом опять ивы. Туман, растянувшийся низко над землей, рвался от теплых выдохов локомотива, телеграфные столбы и одинокие деревья темными промельками проскакивали мимо вагона, и вдруг, когда я в полудреме смотрел на сереющую в тумане за окном равнину, равнодушно следя за перемещением теней на полях, вдруг в этом расползающемся тумане перед локомотивом я увидел знакомый пейзаж, будто фотографии с буфета в комнате панны Эстер рассыпались над полями поблескивающим веером, как пасьянсные карты.

Я протер стекло. Над равниной маячил смутный контур далекого города, едва заметная башня, рядом с ней еще одна, более стройная, потом, на мгновение, все спряталось за деревьями, справа от железнодорожного пути сверкнуло солнце, равнина вырвалась из объятий леса, высоко над клубами туч вспыхнул свет. Рассвет, в чьи лучезарные врата мы въезжали, разгорался, озаряя холодным блеском пещеры темных туч и заливы перистых облаков. На минуту небо заслонила поросшая травой насыпь, мелькнула кирпичная стена будки стрелочника, черная надпись «D1», за шлагбаумом железнодорожник с медным рожком, зыбкие, беспокойные тени тополей, красные яблоки на ветках яблонь…

Я видел, как приближается город. Расплывчатые очертания крыш и башен то становились отчетливее, то исчезали в синеватой дымке за длинными рядами ив. Птицы, вспугнутые ревом локомотива, срывались с плотин и края канав с голубой водой. По обеим сторонам вагона начали появляться первые кирпичные дома, лязгнули стрелки, за стеклом проплыла боковая железнодорожная ветка с притушенными сигнальными огнями, в лучах все выше поднимающегося над равниной солнца искрилась на телеграфных проводах роса, окутывавшие поезд рваные серые клочья тумана рассеялись, открывая высокую голубизну, улетели, осветив воздух прозрачностью ясного неба, за окном на полустанке мелькнула жестяная доска с надписью «Ohra», а потом, когда мы проскочили последние дома предместья, слева, высоко, над тополями, березами, рябинами внезапно появился тот холм, тот травянистый, поднимающийся уступами, похожий на усеченную пирамиду холм над скованной облицовкой канала водой, который я так хорошо знал по фотографиям.

Bischofsberg[57]?

Я глядел на увенчанный толстыми стенами крепости холм, и мне вспомнились уложенные высокой короной волосы, платье из Вены, брошенное поперек кровати, луг за Нововейской, улицы, по которым мы шли под дождем на Новогродскую, Васильев, письма из немецких городов, но вереница растущих вдоль насыпи тополей уже заслонила травянистый склон с казармами наверху, уже развернула его к солнцу, тень от листьев, испещренная пятнами света, уже заплясала в зеркале на стене купе, вагоны уже накренились на повороте, лязгнули стрелки, засвистел локомотив…

Въезжаем в город?

Я посмотрел в окно. Так хорошо знакомые мне кирпичные башни костелов одна за другой выступали из легкой мглы. Я узнавал кружевные очертания крыш, готических эркеров, колоколен. Дома за поросшим травой валом, пролетая вдоль рельсов, накладывались друг на дружку, как побуревшие карты из петербургской талии; потом насыпь все заслонила.

Поезд въехал в ущелье между деревьями, будто в зеленый, ведущий под землю туннель. По обеим сторонам тысячи листьев, поблескивающих, как рыбья чешуя? Плющ? Обнажившиеся корни на каменных стенах, скользких от росы? Зеркало на стенке купе потемнело, потом из-за черного моста над путями, на котором стоял неподвижный человек с поднятой к небу рукой, вынырнул семафор, похожий на застывшую стрелку метронома Аренса, здание вокзала, увенчанное крылатым колесом, выплывало из-за железных колонн, как огромный кирпичный корабль, небо куда-то исчезло, императорский флаг тяжело развевался на вокзальной башне с часами, мы подкатили к перрону, воздух перед поездом всколыхнулся, задувая газовые огоньки в фонарях. Прижавшись лицом к окну, я смотрел, как железные опоры крыши перрона сближаются, создавая туманную перспективу бесконечного коридора готических арок и пилонов, уходящую в глубь города, расплывающуюся в холодном свете. Из-под колес локомотива вырвалось на платформу белое облако пара.

По каменным плитам перрона под железными колоннами проплыла торжественная фигура носильщика в черном наглухо застегнутом сюртуке с медной бляхой на груди, в фуражке с номером под императорским орлом — увидев мое лицо в окне вагона, он медленно склонил голову, будто давно меня поджидал. Визг тормозящих колес…

Я коснулся отцовского плеча. Он, вздрогнув, открыл глаза. «Уже?» — «Да, папа, уже».

Поезд замедлял ход. За окном вырастала эмалированная доска с готическим названием города.

…итак, когда мать, разливая по чашкам кофе из высокого кофейника, заговорила о доме Зиммелей, а солнце осветило макушки елей в глубине сада, мне вспомнился тот день, когда я первый раз пришел на Фрауэнгассе, тот ясный ветреный день с белыми тучами на темной синеве, которые неспешно приближались со стороны моря, проплывали по высокому небу над крышей Мариенкирхе, над крышами лабазов, над травянистым фортификационным валом, отбрасывая тени, плавно скользящие по гладкой воде портовых каналов.

В тот день ветер нес с моря белые тучи, в синеве чертили свои зигзаги ласточки, я шел с вокзала по липовой аллее к центру, а передо мной из-за поросшего травой фортификационного вала одна за другой вырастали башни костелов, чьи очертания я помнил по фотографиям, и хотя я старался не давать воли эмоциям, при виде этих, медленно движущихся мне навстречу, так хорошо знакомых башен в груди поднималась теплая волна. Реальный город, куда я держал путь, сливался с тем северным городом, о котором шутливо рассказывал советник Мелерс, когда мы с ним в гостиной на Розбрате пили чай с вишневым вареньем.

Крыши домов впереди отливали красным, словно были крыты голландской черепицей, узкая тучка над башней Ратуши лохматой чертой пересекала небо, все еще ясное, хотя уже близился вечер, солнце касалось буковых холмов за вокзалом, а я, глядя на дома и башни центра, отражающие блеск заката, чувствовал, как меня захлестывает волнение, потому что — в отличие от всех тех, кто приезжал сюда из Кенигсберга, Таллина, Петербурга лишь затем, чтобы уладить кое-какие дела в конторе транспортной компании и быстро вернуться туда, откуда прибыл, — в моей памяти сохранились согретые теплом женского голоса слова, которые помогали мне отыскивать дорогу среди домов и подворотен. По липовой аллее, идущей с вокзала в город, меня сейчас уверенно вели ее слова, и именно они, эти слова, да все еще хранящиеся под веками образы с фотографий приказали мне пересечь вымощенную брусчаткой рыночную площадь перед караульней с императорским флагом на мачте и направиться к травянистым фортификационным валам, за которыми высились башни костелов, потом велели подняться на мост над неподвижной водой и миновать здание банка с медным корабликом на фасаде, а когда я миновал банк, когда приблизился к крепостной стене, когда вошел под свод позолоченных ворот, я увидел перед собой длинную улицу, ведущую в глубь города, красивую улицу, где-то вдалеке утопающую в солнечной дымке, которую панна Эстер — я вспомнил произнесенные в салоне под лампой с розовым абажуром слова — называла Langermarkt[58].

И я словно вынырнул из тени. Тарахтенье, скрип колес. Мальчик в фуражке сунул мне свежую газету и с криком «Повышение курса акций на бирже!» побежал дальше, в толпу, туда, где по широкой мостовой катили пролетки и коляски, а перед входом в отель «Норд» гарсон устанавливал на ступеньках апельсиновые деревца. Название газеты, которую я держал в руке, было напечатано черными острыми готическими буквами, такими же, какими вырезают надписи на каменных плитах.

Вот он, передо мной — этот город с темных фотографий. Казалось, улица, до сих пор смутно проступавшая сквозь рыжеватую дымку сепии, вдруг озарилась светом оживших, заговоривших красок, но я никак не мог поверить, что и в самом деле попал сюда, мне все время вспоминался рассказ советника Мелерса о Саде Гесперид на берегу северного моря.

Только когда я увидел вверху, за фасадами домов с каменными фигурами античных богов на крышах, эту темную, огромную, плоскую башню средневекового собора, похожую на человека в капюшоне, которая — то исчезая, то вновь появляясь — плыла за домами, будто кирпичный Ковчег, только тогда, глядя на эту темную, подобную кирпичному Ковчегу башню над фасадами домов, я почувствовал, что все вокруг меня постепенно обретает реальность. Это была та самая башня, та самая темная башня с фотографии в рамке красного дерева, на стекле которой остался карминовый след нескольких букв, написанных губной помадой, и теперь я жадно впитывал каждый промельк птичьих теней на плитах тротуара, каждый шорох платья, попадающегося мне навстречу, словно хотел убедиться: то, что я вижу, я вижу въявь.

За стеклом витрины, украшенной цветами гортензии, из золотистых и серебристых коробок струился шелк семи оттенков неба. В корзине из крашеного ивняка, выставленной перед фруктовой лавкой, громоздились апельсины и груды шоколадных шаров в серебряной обертке.

Перед домом с высокими готическими окнами, который панна Эстер называла Artushoff[59], о чем-то спорили маклеры в блестящих цилиндрах — громкий смех, постукивание тросточек. Проезжающие экипажи поскрипывали колесными осями, голуби то взлетали, то опускались на статую бога морей, мимо проходили женщины в шелковых, атласных, полотняных, бязевых платьях, но в каждом наряде я видел только то, что напоминало ее платья — сборки, вытачки, перламутровые пуговки, кружева, мелочи, которые глаз вылавливает со смешным мучительным нетерпением, будто самой силой взгляда хочет сотворить желаемое. Все вокруг меня — я это чувствовал — было отмечено ее бездумным присутствием: ведь живя здесь, в этом городе, на этих улицах, она не придавала ни малейшего значения тому, что здесь находится. Бродила по этим улицам, заглядывала в книжные магазины, открывала дверь булочной, смотрела на витрину мебельного магазина, входила с корзинкой в бакалейную лавку, так что вид этих витрин, дверей, вывесок…

Пройдя под аркой каменной подворотни, которую маэстро Бертельссон обозначил двумя словами: «Grüne Thor[60]», я вышел на набережную, ветер с воды холодом дохнул в лицо, я остановился на мосту: слева, в глубине канала, тянущегося вплоть до острова, — мачты парусников, рыбацкие боты, буксиры, пароходы, железные корпуса барж, лодки, подплывающие к черному деревянному Крантору. Наваленные перед лабазами горы дерюжных мешков с зерном, клубы пара, неустанное движение подъемных кранов, скрип тросов, на набережной женщины в клеенчатых фартуках, расставляющие ящики с рыбой, соленый запах колотого льда, полотняные навесы над ларьками, дальше дом — да, я узнал этот дом по медной башне, это был Дом натуралистов, я знал, что там, за башней Дома натуралистов, за ларьками с полотняными навесами, за деревянными столами, на которых раскладывали свежую рыбу, и табачным магазином (я помнил по фотографии Бертельссона золотую надпись на витрине «Cigarren Handlung»), вход в подворотню, которая ведет на улицу Фрауэнгассе…

«Панна Зиммель? — Иоганн Пельц, дворник углового дома номер 12 по Фрауэнгассе, перед которым я остановился в самом начале восьмого, когда солнечные блики уже погасли на оконных стеклах, улыбнулся: — Панна Зиммель? Помню ли я панну Зиммель? Да как не помнить! Каждое утро — кошелку в руку и бегом на Фишмарк[61]. Коса вокруг головы, синее клетчатое платье, белые чулки и всегда это чуточку слишком громкое: “Здравствуйте, пан Пельц!” А по лестнице только вприпрыжку, перескакивая через три ступеньки! И это в деревянных башмаках!»

Я стоял перед угловым домом номер 12 по Фрауэнгассе, смотрел на высокие окна, в которых отражалась синева темнеющего неба, чайки носились над башней Дома натуралистов, а Иоганн Пельц, поглаживая седые бакенбарды, разглядывал меня светло-голубыми глазами: «Зиммели? Кажется, кто-то видел их в Любеке. Седьмая квартира — посмотрите, вон там, те окна справа — стоит пустая. А панна Зиммель?» Иоганн Пельц поправил фуражку с блестящим козырьком и полез в карман за кожаным кисетом. Он хорошо помнил августовский вечер, когда около девяти часов перед домом 12 по Фрауэнгассе остановилась молодая женщина в шляпе с розами. «Вот здесь стояла, где вы, и так же смотрела на те окна». Но в тот августовский вечер, прежде чем Иоганн Пельц в своей квартире на четвертом этаже открыл тяжелое окно, поделенное на квадратики, прежде чем отодвинул цветущую герань, прежде чем позвал из кухни сестру, Хильдегарде Пельц, чтобы спросить, в самом ли деле женщина, остановившаяся перед домом 12, Эстер Зиммель — «ну, знаешь, дочка Зиммелей из седьмой», — молодая женщина повернулась и, придерживая поля шляпы с розами, которые выворачивал дующий со стороны портового канала ветер, скрылась в подворотне Дома натуралистов. «Панна Зиммель? — Иоганн Пельц задумался. — Вроде бы кто-то видел ее в Нойфарвассере, когда “Один” отплывал в Кенигсберг…»

Я стоял перед домом с готическим номером 12, глядя на темные окна третьего этажа, а тени медленно заполняли глубокое ущелье улицы Фрауэнгассе, стены домов серели, шум голосов стихал, Иоганн Пельц говорил что-то, кажется про Кенигсберг, куда в последнее время уезжает столько народу, отражения неба в окнах из синих превращались в черные, город медленно погружался в тишину, и лишь где-то высоко, там, куда еще доходил свет, быстро пролетели две или три ласточки, оставив на небе тоненький печальный след, похожий на царапину на стекле, но и он погас спустя краткую, как мгновенье, минуту.

Когда поезд остановился на вокзале с готическим названием города, их уже ждал с двумя повозками человек от Зальцмана. Остановились в гостинице на Карренваль. На следующий день отец Александра отправился домой к Лессеру Гелдзинскому с рекомендательными письмами от варшавских купцов, что впоследствии очень помогло ему в делах. Хозяин красивого дома на Брайтгассе заверил гостя из Варшавы, что лучше времени и придумать было нельзя, нужно только — пока судьба благоволит — принять несколько смелых решений. Прусский банк охотно дает кредиты, французские и английские торговые конторы на Speicher Insel принимают крупные заказы, в порту кипит работа. Из окон салона на Брайтгассе видны были высокие мачты и наклонные трубы пароходов из Голландии, Англии и Шотландии. Крылья портовых кранов перемещались в облаках пара. В трюмы из элеватора сыпалась золотой струей украинская пшеница, привозимая в город по Надвислинской железной дороге из Киева и более далеких мест. Договор с Зальцманом и Румянцевым подписали в здании гильдии. Капитал акционерного общества был солидный. Когда же еще взяли в аренду большое помещение в лабазе и цены зерна на биржах в Роттердаме и Лондоне пошли вверх, так что удалось распространить сделки на Кенигсберг и Таллин, отец Александра однажды осенним днем отправился в коляске по длинной липовой аллее в Alte Oliva, северный район города, где купил красивый старый дом с белыми стенами и черным прусским антаблементом на Ронштрассе, 18, на огороженном участке у самого леса.

Дом был большой и пустой, казалось, в нем никто прежде не жил. Приехали туда из гостиницы на Карренваль под вечер. Ходили по комнатам, ища чужие следы, но везде слышали только эхо своих шагов. С владельцем, который продал дом через посредника, они так и не познакомились. Красивый молодой человек отдал ключ, произнес несколько любезных слов, после чего сел в пролетку и уехал. Полы были из черного дуба, сверкающие, как темный январский лед на замерзшей реке.

Когда вышли на веранду, воздух так и светился от порхающих над головой желтых бабочек. С моря дул соленый ветерок. Анджей сел на подвешенную на цепях скамью. Душа, стиснутая холодным обручем, начала оттаивать.

С веранды был виден сад, дальше пруд, за прудом живая изгородь: жасмин, боярышник, елки. За изгородью возвышались две стройные башни цвета вековой меди, острыми верхушками протыкавшие чистое небо над буковым лесом. Кто-то им потом сказал, что это Кафедральный собор.

Мебель по совету Зальцмана покупали у Рецля на Брайтгассе. Старые секретеры, дубовый письменный стол, шкаф черного дерева. Круглое зеркало венецианского стекла поместили в комнате, где отец Александра разложил свои бумаги. На стене в нижней комнате повесили японскую миниатюру, которую подарила матери панна Эстер.

Кухня была просторная и белая — вся в голландском кафеле. Лестница поскрипывала, когда прислуга Агнес поднималась наверх со свежим постельным бельем.

В маленькой комнате под башенкой Анджей расставил на полке книги. Напечатанный готическим шрифтом том в красном коленкоровом переплете встал рядом со старинной книгой с иллюстрациями Доре.

Приехавшему с Виолой на лето Зальцману так понравилось на Ронштрассе, что он чуть даже не решил купить какой-нибудь из стоящих за живыми изгородями особняков, чтобы насовсем перебраться туда с Хожей, однако Виолу нужно было везти в Бад Эссен. Иногда ездили в Цоппот, в лесной амфитеатр, слушать Вагнера. Возвращались ночью через поля у подножья Карлсберга. Коляска почти бесшумно катила по песчаной дороге. Собор отчетливо выделялся на фоне лунного неба. Он был похож на ковчег с двумя высокими мачтами и, казалось, плыл над черным морем деревьев.

В начале октября Александр вернулся в Гейдельберг, где должен был приступить к работе в фирме Фризе.

Жил он у фрау Верниц, в доме на берегу Некара. Вечерами иногда поднимался на замковую гору, чтобы посмотреть на утопавший в красном зареве город, но прежних чувств уже не испытывал. Что-то в нем наглухо затворилось, и хотя он убеждал себя, что жизнь продолжается и нельзя поддаваться гнетущей ностальгии, не ощущал радости при виде молодых женщин. Возможно, причиной тому был сон, который снился ему пару раз, оставляя на дне души темный осадок.

Ему снилась смерть панны Эстер.

Анджей, закончив гимназию, вернулся в Варшаву, где поступил на Медико-хирургическое отделение Императорского университета. Поселился на Новогродской. Хозяйство в доме по-прежнему вела Янка.

Известия, которые спустя несколько месяцев стали приходить из Варшавы, могли только радовать родителей. Как писал Янек Дроздович, чьи письма время от времени попадали на письменный стол в кабинете на Ронштрассе, Анджей к каждому экзамену готовился с таким же усердием, как, вероятно, во времена Нерона неофиты постигали истины веры перед кровавой расправой на посыпанной песком арене Колизея. Когда Янек однажды спросил у него, чего ради он так рьяно штудирует тысячестраничные труды Вейсмана и Елагина, Анджей шутливо — хотя глаза оставались холодными — ответил, что готов сделать все, даже душу продать, лишь бы узнать, как можно победить смерть. Профессора Модзелевский и Аркушевский из клиники на Церкевной признавались, что у них давно не было таких студентов.

Высокий, красивый, элегантный, всегда в хорошем расположении духа, он охотно захаживал к Лурсу, прелестные дамы с удовольствием принимали его в салонах на Хожей и Вильчей (он избегал только балов в Собрании, где в первую субботу декабря собирались медики со всей Варшавы), однако по пятницам неизменно проводил вечера в подземных залах прозекторской на Церкевной — Янек не переставал удивляться этому весьма своеобразному пристрастию, — где неутомимо, самоотверженно помогал доценту Клейну производить вскрытия. Кажется — ходили слухи, — на его счету их было около двухсот. Каждое воскресенье его видели на улице Леопольдина: своим размеренным шагом, постукивая по каменным плитам тростью с серебряным набалдашником, он шел в костел св. Варвары, садился там на первую скамью перед главным алтарем и, глядя на белую с золотым якорем ладью амвона, на горящее над ней око в треугольнике медных лучей, долго сидел, задумавшись, однако во время мессы — что не ускользнуло от внимания соседей по Новогродской — редко присоединялся к общему хору, поющему псалмы.

По окончании университета его взял к себе Аркушевский — Анджей получил должность в клинике на Церкевной. Пациенты сияли, когда он входил в отделение — румяный, здоровый, сильный, красиво постриженный, в наброшенном на сюртук халате. От него исходило доброе, целительное тепло — дар, каковым могут похвастаться лишь немногие молодые врачи; говоря с больными, он тщательно выверял каждый жест, словно не желая взмахом кисти опережать слова, и неизменно подкреплял улыбкой приятный голос (панна Осташевская не уставала восхищаться этим голосом в разговорах с Юлией Хирши подчеркивала, что при внимательном наблюдении можно заметить в мягких, гармоничных движениях его руки далекое, едва уловимое эхо жестов панны Эстер, будто эти чуткие пальцы удерживают ее где-то рядом, не позволяя улететь в пустоту, и ее тень не покидает прежних мест, напоминая зыбкий след, в сумерках медленно исчезающий на озерной глади.

Лето Анджей проводил в имении Дроздовичей в Яновце, ходил с Янеком на охоту и раздумывал, что делать дальше. Отец советовал начать практику у Вейсмана, в Вену Анджей мог бы поехать уже в сентябре, но было только еще начало июля, и — естественно — он откладывал решение на потом; да и лето стояло такое чудесное…

Когда из далекого города Сараево пришло известие, что сербский или албанский студент убил эрцгерцога Фердинанда, Анджей по просьбе матери остался у Дроздовичей до конца августа. Впрочем, не похоже было, что дело примет серьезный оборот. Император Вильгельм отправился на прогулочной яхте к норвежским фьордам, премьер Франции поплыл в Петербург на условленную встречу с царем, дабы заверить его в своей искренней дружбе. Обитателям белой усадьбы в Яновце, где жизнь подчинялась ровному ритму сельской повседневности, война казалась нереальной, и, собственно, мало кто верил вестям, которые доходили с фронта. Знали только, что попахивает чем-то очень нехорошим.

Лишь в конце октября то, во что трудно было поверить, стало явью. В Яновце остановился отряд польской армии, командир которого, капитан Заремба, вел своих людей со сборного пункта в местечке Олеандра под Краковом на Кельце — драться, как с гордостью говорили солдаты в серых шинелях, с русскими за свободную Польшу. Как только во флигеле устроили лазарет, Анджей с Янеком предложили фельдшеру свою помощь. Жизнь в усадьбе закипела. Во флигеле женщины рвали простыни на бинты. Батраки носили с кухни в луженых ведрах горячую воду. Анджея вдруг обуяло желание перемен, и даже мелькнула мысль, не присоединиться ли к солдатам, поскольку в отряде нет врача (поручик Мейштович, кстати, на это намекнул), но то была всего лишь — как Анджей вечером со смехом признался Янеку — минутная слабость. Он ведь понимал, что не может нарушить данное матери обещание. Однако, когда солдаты собрались в путь, сложил свои вещи в несессер, забросил за спину, обвязав ремнем, пальто и сел на телегу к капралу Боруцкому из второго эскадрона. Когда телега тронулась, он еще поколебался, не спрыгнуть ли, но потом только помахал Янеку рукой. Уехал.

Тридцатого октября около полудня русские выскочили из березняка возле имения Рославских. Грохот близких выстрелов, визг пуль в ветвях березы, осыпающиеся листья. Анджей пригнулся. Небо было чистое, прохладно-синее, гладкое, будто промытое холодным ветром. Несколько больших, норовящих закрыть солнце туч над деревней, пруд, отражающий синеву. Всадники на косматых лошадях быстро сворачивали за плебанию. Анджей услышал, как капрал Боруцкий спрашивает: «Что с вами?», но не было сил разомкнуть губы. Упал лицом на мешки с бинтами. Колеса застревали в глубоких колеях. Пальцы нащупали мокрые края разорванного сукна под ключицей. Потом он уже ничего не видел. Только отдаленные голоса, тарахтенье повозки.

Очнувшись — как он рассказывал спустя несколько дней Янеку, который, узнав, что случилось, приехал из Яновца в имение Рославских, — он увидел над собой побеленный потолок. Повязка на груди была слишком тугой, он с трудом дышал. Женщина в цветастом платке поднесла к его рту горячую ложку, но он замотал головой. На секунду подумал: что будет с ранеными, нельзя же их так оставить… «Не дергайтесь, — сказала женщина. — Ксендз уже здесь».

Шаги? Сутана? Голос?

Анджей сразу узнал ксендза Олендского, но с закрытыми глазами ждал, пока тот уйдет. Ксендз Олендский, однако, не ушел, начал что-то говорить, наклонился над кроватью, кажется, молился — благословляющая рука? теплое дыхание? шепот? Анджей почувствовал под веками слезы, но глаз не открывал, а ксендз Олендский все не уходил: поправлял одеяло, подтыкал под ноги, наливал свежую воду в стоявший у кровати кувшинчик. Лишь когда его окликнули со двора, вышел из горницы, где пахло эфиром и йодом.

О встрече с ксендзом Олендским, впрочем, Анджей рассказал Янеку немного.

Когда его подлечили в Яновце, он вернулся в Варшаву и явился в клинику на Церкевной. В конце года по совету отца, еще не совсем поправившись, поехал в Вену, где поселился у фрау Хоффман, знакомой матери, на Кертнерштрассе, откуда ему было недалеко до института Вейсмана.

По дороге в Вену едва ли не на каждой станции под звуки духового оркестра торжественно провожали молодых мужчин с бритыми головами. Священники в стихарях осеняли крестным знамением рельсы, сходившиеся у горизонта в тонкую линию, которая указывала путь к российским степям.

Потом великие армии утопали в болотах на восточном и западном фронтах. Императоры Австрии, России и Германии перебирали кипы донесений и указов на дубовых письменных столах, помалу готовясь к отступлению, хотя пламя пожаров не гасло над городами и победа казалась неизбежной.

По Новогродской улице тянулись русские, потом немецкие обозы. Больницу на Церкевной превратили в огромный лазарет, где спешно умирали крестьяне с Урала и Гарца, не давая врачам времени испробовать доставляемые из Петербурга и Берлина новые лекарства, которым надлежало их спасти. В отделении св. Цецилии профессор Аркушевский обучал студентов новому методу сшивания ран, который оказался эффективным. Панна Далковская с панной Хирш в белых передниках с красным крестом на груди помогали ухаживать за ранеными, которых телегами свозили на больничный двор из-за Вислы.

Почту со Вспульной эвакуировали. Помощник почтмейстера Кораблев, который хорошо помнил «элегантную фройлейн Зиммель» (она ведь столько раз заходила к нему за письмами!), отправился на фронт в Восточную Пруссию, где однажды ранним утром погиб на берегу красивого озера во время штурма окопов войсками германского императора.

На лугу за Нововейской, там, где когда-то стояли табором цыгане, устроили военное кладбище, на котором теперь хоронили гусар из прусского полка Макензена и красавцев офицеров из петербургского лейб-гвардейского полка.

В костеле св. Варвары ксендз Ожеховский служил мессы за благополучие отцов и сыновей, которых с вокзала Варшавско-Венской железной дороги везли в товарных вагонах, вместе с пушками и полевыми кухнями, на далекую реку Стоход[62], про которую раньше никто не слышал.

В квартире советника Мелерса на Розбрате жили теперь офицеры из Берлина и Алленштейна[63].

Когда в Европе наступил мир, а русские и немцы на какое-то время покинули Польшу, Целинские вернулись в Варшаву. В дом номер 44, где их ждал Анджей, входили с опаской, однако на Новогродской уже мало кто помнил о давнем происшествии в костеле св. Варвары, повлекшем за собой столько волнений. В домах по обеим сторонам улицы на многих дверях значились фамилии уже новых жильцов. Те, кого забрали в ту или иную из маршировавших через Польшу армий (так случилось с дворником Маркевичем), сгинули на бескрайних равнинах между Днестром и Вислой, те, кому удалось пережить самое худшее на месте, не забивали себе голову давно минувшим — как они полагали — прошлым, безвозвратно поблекшим на фоне великих событий дня сегодняшнего.

Для Целинских начались хорошие времена. Отец Александра зарабатывал на поставках продовольствия («вагонных», как говорили в Собрании) военному министерству, с изрядной прибылью продавая зерно, которое он покупал у евреев в Подлясе. Целый год семья проводила на Новогродской, но летом, когда городской воздух над брусчатыми мостовыми Варшавы начинал дрожать от зноя, соблазн далекого путешествия оказывался неодолимым. Целинские отправлялись «на море», в «летний дом», белый особняк с черным антаблементом, который ждал их в саду под соснами на Ронштрассе. В июле и августе коляска «на резиновом ходу» каждое утро везла всех в курхаус[64], откуда отправлялись на прогулку по длинному пляжу, далеко, до самого ипподрома и купальни в Цоппоте, чтобы потом, под вечер, не спеша возвращаться по песчаной дороге через поля, откуда видны были Карлсберг и Собор. Анджей часами плавал на лодке возле пристани. Стройный, высокий, загорелый. Шрамы под ключицей уже почти не были заметны.

Весной в квартиру на Новогродской внесли новую мебель, березовую, с малиновой обивкой, купленную на Вильчей у Залевских, обои заменили более светлыми, переложили мозаичный пол в гостиной, добавив немного эбенового дерева, но у старшего Целинского даже мысли не возникло избавиться от белого особняка с черным антаблементом, стоявшего в саду под соснами, хотя большую часть года там никто не жил, а купцы из Лангфура[65] предлагали очень хорошую цену. Как же приятно было иметь такой дом, вдобавок на море! На зиму опускали жалюзи, запирали дверь на засов, дом исчезал под снегом. С ноября по апрель садовник Верфель, инвалид из-под Седана[66], которого Целинским порекомендовала госпожа Кюне, проверял замки на воротах, подстригал грабовые шпалеры, сажал туи и очищал от буковых листьев пруд перед верандой. Только в середине мая отодвигали задвижки, поднимали жалюзи, мыли запыленные окна. Дом набирался солнечного блеска. Целинские приезжали обычно в субботу или в воскресенье пополудни с грудой дорожных кофров и ивовых корзин с летней одеждой.

Время от времени до Ронштрассе доходили известия о старых знакомых.

С Новогродской он возвращался вечером, вокзал, фонари, неоновые рекламы на стенах домов, Сони, Клаудиа Шифферс, Мальборо, Микрософт, Хюндаи, Хонда, Бонд, Пежо, Мерседес, Вольво, Форд, потом ночной поезд, темное купе, мост через Вислу, за окном, удвоенные отражением в воде, постепенно исчезали огни отдаляющейся Варшавы…

Он думал о ней, чуть припухшие губы, веки, светлые волосы, тень на виске, порозовевшая щека, он хорошо помнил тот день, когда увидел ее впервые на лестнице перед аудиторией, в старом здании университета, где под штукатуркой все еще угадывались полустершиеся гербы и готические буквы, они стали жить вместе в новом районе, в панельном доме, на десятом этаже, высоко над городом, из окон комнаты был виден Лес Гутенберга и далекое море за буковыми холмами, над кроватью ее портрет, сухая пальмовая ветка, старая коричневатая фотография в деревянной рамке, выцветшая подпись «Marienkirche. Bertelssohn 1899», она спала рядом, пересохшие губы, шея в вырезе рубашки, обнаженное плечо, дышала спокойно, ровно, но он не мог отделаться от нелепого страха, укутывал ее одеялом, осторожно гладил по волосам, хотя ничего ведь не происходило, она спала рядом, дышала спокойно, пять утра, на душе легко, и тем легче, чем сильнее усталость, он смотрел на нее, ему хотелось, чтобы ее образ оставался под сомкнутыми веками, за окном темнело море, ночная гроза бесшумно догорала над городом, он знал, что когда-нибудь это кончится, помнил день, когда она почти умирала, а он смотрел и ничем не мог ей помочь, но сейчас ничего не происходило, она спала спокойно, уткнувшись в подушку, порозовевшая от сна, рука под щекой, тихонько плыла по волнам написанных им строк, он помнил, как они шли на лекцию в старое здание университета, шли через парк, через Политехнический, среди заросших плющом, дичающих садов бывшего немецкого квартала, шли по улице под каштанами, за железной оградой стоял тот старый заброшенный ветшающий дом с прусским антаблементом, обогнув по тропинке красный от буковых листьев пруд, они проходили мимо железных ворот, за которыми лежали в траве два каменных шара, шли в сторону университета и до него не доходили, их будто ветром сносило на холмы за городом, под радиомачты, они садились на разбитые плиты еврейского кладбища, какая-то сила сносила их на юг, на запад, иногда они даже попадали в маленькую аудиторию под крышей старого дома, сидели там рядом, какие-то отсутствующие, профессор Ч. говорила потом, что видела на его белом свитере следы губной помады, они шли на занятия, но их сносило на юг, на запад, на большие пустые холмы, поросшие травой, большие холмы Брентова, они выходили из леса и смотрели на эти холмы, где спустя несколько лет вырос их панельный дом, стоило только им коснуться друг друга, стоило только на опушке леса соединиться их ладоням, и они спешили нырнуть в заросли орешника и молодых кленов, рвали траву и потом лежали на ней, чувствуя под собой теплую землю, да, они выходили из леса и поднимались на эти большие пустые холмы за городом, тянущиеся далеко за горизонт, к самому солнцу, она спала рядом с ним, дышала ровно, спокойно, уткнувшись в подушку, рука под щекой, и тогда он писал так, будто кончиками пальцев касался ее шеи, чтобы убедиться, что она дышит, ему всегда хотелось превратить слова в ее прикосновение, в мягкость кожи, в пушистость волос на затылке, хотелось окружить ее вещами, которые никогда не исчезают или исчезают медленнее, чем что-либо иное, он возвращался из этого дома на Новогродской, огни, поезд проезжал мимо станции, которая когда-то называлась Мариенбург, потом за окном купе пролетали темные башни замка, вода широкой реки, за мостом он видел, как над равниной в свете холодного солнца вдруг появляется далекий затуманенный город со смутными очертаниями башен, и ему хотелось превратить этот город в ее прикосновение, преображающее цепочки знаков на бумаге так, чтобы другим трудно было узнать улицы и дома, о которых он писал, потому что это были ее улицы и дома, ее Долгое Побережье, ее Журавль, ее Мотлава, ее улица Гроттгера, но сейчас она спала рядом с ним у окна, за которым просыпалось небо после догорающей над городом грозы, а потом с этих больших травянистых холмов они спускались вниз, к насыпи, бегущей на юг между двумя стенами леса и далеко от города утыкающейся в сорванный мост, заросший терновником, — и так, завершая круг, который начинался возле ее виска на подушке, а заканчивался здесь, на этих травянистых холмах, над которыми клубились огромные белые облака, они спускались вниз, на поросшую полынью, пыреем и папоротником насыпь бывшей железнодорожной ветки, где уже и следа не осталось от рельсов и шпал, и по песчаной дороге, через поля дрока, через заросли полыни и ежевики, в тучах желтых бабочек и стрекоз, пройдя под аркой кирпичного моста, доходили до небольшой долины между голубыми от отцветающего люпина склонами, и им открывалось то место, то пустое дикое место, где когда-то была маленькая станция, и пока они стояли так на сырой земле, пока, стоя на сырой земле, смотрели на голубые от люпина склоны, на березы, на кусты терновника и ежевики, заполонившие дикое дно долины, по которой в былые времена ездили из города на юг, он искал название для этого места, которого она коснулась босыми ногами — потому что она стояла на сырой земле босиком, держа в руке плетеные босоножки, — и тогда он подумал: какое же должно было быть в тот день солнце…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Заголовок воспроизводит название известного рассказа знаменитого польского писателя Марека Хласко (1934–1969) «Расскажу вам про Эстер» (1966). (Здесь и далее — примеч. пер.)

Варшавское восстание против немецких оккупантов (1 августа — 2 октября 1944 г.).

Олива — район Гданьска.

Журавль (нем. Krantor) — грузоподъемный портовый кран XV века на берегу Молтавы в Гданьске (до 1939 г. Данциг).

Лазенки — парк с комплексом дворцовых зданий в центре Варшавы.

Антонио Корацци (1792–1877) — итальянский архитектор, работавший в Польше, в основном в Варшаве, где построил много монументальных зданий, в том числе красивейший Большой театр.

Латинский квартал (фр.).

Скорый поезд (нем. Schnellzug).

Зеленые Ворота — резиденция польских королей в Гданьске на берегу Мотлавы (XVI в.).

Ратуша (нем. Rathaus); высота башни гданьской Ратуши (XIV–XV вв.) 82 м.

Длинный базар (нем.).

Базилика Пресвятой Девы Марии (Марьяцкий костел, XIII–XIV вв.).

Центральная Европа (нем.).

Теперь Познань.

Новый Мост (фр.).

Бонифратры — монашеский орден госпиталитов св. Иоанна Божьего, основанный в 1537 году в Гранаде для опеки над больными. В Варшаве бонифратры ухаживали за пациентами психиатрической клиники, поэтому с XIX века выражение «попасть к бонифратрам» на варшавском обиходном языке означало — если воспользоваться современным жаргоном — «попасть в психушку».

Варшавская цитадель — крепость, построенная по приказу царя Николая I в 1832–1834 годах после разгрома Ноябрьского национально-освободительного восстания; в течение ста с лишним лет служила тюрьмой для повстанцев и противников режима.

Согласно античной легенде пеликаны раздирали себе грудь, чтобы накормить голодных птенцов, поэтому пеликан стал христианским символом самопожертвования, а в искусстве и эмблемой Христа.

Самоуничтожение (нем.).

Суперинтендент (декан) — у протестантов духовное лицо, стоящее во главе церковного округа.

Цитируется по «Введению» к первому тому Полного собрания сочинений Ницше (1912), написанному Элизабет Фёрстер-Ницше, сестрой Фридриха Вильгельма Ницше (1844–1900).

Школа Пфорта (нем.) — общеобразовательное учебное заведение в Саксонии, где впервые была осуществлена идея «ученой школы» с преобладанием гуманитарных наук и преподаванием основных предметов на латинском языке; после того как Шульпфорта в 1815 году оказалась в Пруссии, в ней была введена универсальная многопредметная программа по образцу прусских гимназий.

В г. Лович и его окрестностях тщательно сохраняются народные обычаи; в дни больших религиозных праздников местное население участвует в торжественных процессиях непременно в ярких народных костюмах из домотканой полосатой материи.

Министрант — прислужник, помогающий священнику во время богослужения.

Религиозный журнал.

Корнилов объединил два латинских выражения: Similia similibus curantur («Подобное излечивается подобным») и Contraria contraries curantur («Противное излечивается противным»).

Плебания — дом приходского священника; приход (устар.).

Название праздника Нового года у иудеев.

Высшее учебное заведение университетского типа, открытое в 1862 году (с 1830 г. Варшава была лишена университета) и в 1869 году преобразованное в Императорский варшавский университет; Варшавскую главную школу закончило много выдающихся ученых и писателей.

Франтишек Салезий (Соломон) Левенталь (1839–1902) — известный варшавский издатель.

Кампинос — деревня под Варшавой на краю Кампиносской пущи.

Речь идет об эрцгерцоге и кронпринце австрийском Рудольфе (1858–1889), который страстно влюбился в румынскую баронессу Марию Вечера, но под давлением отца, императора Франца-Иосифа, дал слово порвать с ней. История закончилась двойным самоубийством Рудольфа и Марии.

Дворец австрийского императора в Вене.

Эдуард Таафе (1833–1895) — австрийский политический деятель, был воспитан вместе с Францем-Иосифом, занимал высокие государственные должности.

Адвент — литургический период, предшествующий Рождеству Христову и рассматривающийся как время усиленного покаяния, чем обусловлены фиолетовый цвет литургических облачений и скромное убранство храмов в этот период.

Слиток золота (нем. Goldklumpen).

Прокуратория — в Царстве Польском орган, защищавший интересы казначейства.

Штундизм — сектантское течение, во второй половине XIX века распространенное на юге России; впоследствии слилось с баптизмом.

Месмеризм — учение австрийского врача Ф. Месмера (1733–1815) о «животном магнетизме» — некой силе, якобы способной изменять состояние организма, в том числе излечивать болезни.

Фамилия вымышленная; прототипом Вильману послужил Альфред Дильман, высокий полицейский чиновник, по поручению министра внутренних дел Баварии изучавший жизнь цыган и составивший картотеку (так наз. «Цыганская книга»), которой во время Второй мировой войны пользовались фашисты, преследуя и уничтожая цыган.

Составное прошедшее и давнопрошедшее время (фр.).

Альба (от лат. белый) — облачение священнослужителей.

Королевский замок в Варшаве; в период, когда бывшие земли Речи Посполитой входили в состав Российской империи, — резиденция генерал-губернатора.

Предостережение небес (лат.).

Лабазный остров (нем.) в Гданьске.

Здесь и далее цитаты (прямые и скрытые) из Ницше даются по двухтомнику «Фридрих Ницше», изд-во «Сирин», 1990.

По разным причинам мне хотелось сделать героиню моего романа Эстер студенткой Ницше, поэтому я сместил некоторые события во времени. В книге Эстер около 30 лет. Если бы она действительно была студенткой Ницше и слушала лекции швейцарского историка и философа культуры Якоба Буркхардта (1818–1897), ей следовало бы быть гораздо старше. Надеюсь, читатели с пониманием отнесутся к такому незначительному отклонению от исторической правды: ведь мой роман — не хроника исторических фактов, а плод воображения, и писатель — в отличие от историка, — я убежден, имеет право на такие подмены. (Примеч. авт.)

Имение Рихарда Вагнера близ Люцерна, где часто гостил Ницше.

В Байройте (Бавария) был построен театр специально для Вагнера, в котором в 1876 году впервые поставили «Кольцо Нибелунгов», а в 1882 году — последнюю вагнеровскую оперу «Парсифаль».

Царство Польское (нем.).

Станислав Вокульский и Изабелла Ленцкая — герои знаменитого романа «Кукла» (1887–1889) польского писателя Болеслава Пруса (1847–1912).

Филипп Меланхтон (1497–1560) — немецкий протестантский богослов и педагог, сподвижник М. Лютера.

Из-за страсти Ницше к музыке в студенческой корпорации его прозвали Глюком (по-немецки фамилия композитора Gluck произносится так же, как glück — счастливый).

Продолжайте (фр.).

Карнет (от фр. carnet) — памятная книжка, специальный блокнотик, куда на балах дамы записывали приглашения на танец.

Лабазный остров (нем.).

Епископская горка (нем.).

Длинный базар (нем.).

Двор Артуса (нем.); дворы Артуса (обязанные своим названием легенде о короле Артуре) — средневековые однотипные здания, предназначавшиеся для цеховых и корпоративных собраний; гданьский Двор Артуса сооружен в XV веке.

Зеленые ворота (нем.).

Рыбный рынок (искаж. нем. Fischmarkt).

В июле — августе 1916 года на реке Стоход (приток Припяти) проводилась наступательная операция войск русского Юго-Западного фронта, сопровождавшаяся кровопролитными боями; попытка российских войск прорвать немецкую оборону не удалась.

Город в Восточной Пруссии (теперь Ольштын, Польша).

Курортный павильон (нем. Kurhaus).

Лангфур (сейчас Вжещ) — район Гданьска.

Около города Седан во Франции в 1870 году, во время франко-прусской войны 1870–1871 годов, германские войска окружили и разбили французскую армию, что явилось толчком к падению Второй империи.

Станислав Игнаций Виткевич (1885–1939) — знаменитый польский прозаик, драматург, художник, теоретик искусства, философ; после Первой мировой войны приехал в Россию, где служил офицером в царской армии и был непосредственным свидетелем Февральской и Октябрьской революций.

Элефантиаз, или слоновость (лат.), — необратимое, постепенно прогрессирующее утолщение кожи и подкожной клетчатки.

Брёзен (сейчас Бжезно) — район Гданьска.

Павяк — тюрьма в Варшаве между Дзельной и Павьей (отсюда название) улицами; в одном из домов на Аллее Шуха в 1939–1945 годах размещалось гестапо.

Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) — немецкий философ, критик, эстетик; проповедовал, в частности, национальную самобытность искусства, собирал и переводил народные песни.

Немецкое название города и концлагеря «Освенцим».

Генерал-губернаторство — оккупированные польские провинции, не включенные в состав Третьего рейха.

Арбайтсамт (нем. Arbeitsamt) — биржа труда.

Удостоверение личности (от нем. Kennkarte).

Строительная организация, обслуживавшая немецкую армию на территории рейха и в оккупированных странах.