Наш пароход стоял в южном порту.

Был июнь. Было жарко и скучно.

– Знаете что? Пойдёмте в цирк! – предложил мне помощник капитана. – Ручаюсь, в таком вы ещё не были. Не забудьте захватить фотоаппарат.

Я взял фотоаппарат, и мы с ним двинулись в путь.

Когда пришли, я очень удивился: что это за цирк? Крыши нет, места́ под открытым небом. Посередине вместо манежа круглый бассейн. В нём вода.

Посмотрел я на воду и подумал: а как же будут падать клоуны? Ведь в цирках они всегда падают. Неужто в воду? Ну для чего это нужно!

Я даже слегка расстроился.

Из небольшого канала в бассейн въехал плотик. На нём стояла девочка в белом платье и сидела собака. Ремни от плотика шли прямо в воду. В упряжке неторопливо плыл дельфин.

Вот так раз!

Я обрадовался, что попал в такой морской цирк. Девочка на плоту сделала круг вдоль стенки бассейна, и дельфин увёз её назад в канал.

Потом стали выступать акробаты. Два дельфина-белобочки. Они по команде выпрыгивали из воды и летели по воздуху, как связанные верёвочкой. «Оп! Оп!» Над водой опустили кольцо, и дельфины начали прыгать через него.

Затем над бассейном наклонили доску. На конце её стал человек. В руках у него была миска с рыбой. Дельфины выскакивали из воды и брали рыбу у человека прямо из рук.

Я не выдержал и захлопал.

– Артисты, – сказал помощник капитана. – Ещё клоуна бы сюда!

Между тем бассейн приготовили для игры. Я сразу угадал какой. По краям поставили щиты с кольцами. Под каждым кольцом верёвочная корзина. Баскетбол.

Две команды – животные в красных и животные в синих шапочках – приготовились. Судья свистнул в свисток и бросил на середину бассейна белый мяч.

Первый же дельфин подцепил носом мяч да как швырнёт его! Мяч подхватил второй… третий… Мяч закрутился и подплыл под щит. Тогда дельфин в красной шапочке цап его, подскочил вверх и прямо в кольцо – гол!

Брызги летели на публику дождём.

– Шайбу! – крикнул я.

И тут я увидел, что к краю бассейна подбирается человек в тёмном костюме и в шляпе. В такую-то жару!

Человек подошёл к краю бассейна и стал делать вид, что он очень увлечён игрой. Он наклонялся над краем, наклонялся и наконец – бултых! – полетел в воду.

Клоун! Я сразу понял, что это клоун. Подставное лицо.

Мне стало не по себе. Я встал, чтобы уйти. Но прежде решил сфотографировать на память дельфинов.

Подошёл к самой воде.

Дельфины носились, как торпеды. Белый мяч с плеском скакал по коротким волнам. Бросок – и он опять в корзине.

Видно, мой аппарат был плохо привинчен к футляру. Когда я наклонился вперёд и начал прицеливаться, я почувствовал, что футляр пуст.

Я не видел, долетел мой аппарат до воды или нет. Я видел только, как подо мной метнулось черно-жёлтое тело и замерло. Бурля хвостом, у стенки бассейна стоял, наполовину высунувшись из воды, дельфин-афалина. В пасти он держал мой аппарат. Ему было трудно стоять, и он всё время косил в мою сторону блестящим добрым глазом.

Я протянул руку и взял аппарат. В публике захлопали. Должно быть, меня приняли тоже за подставное лицо. За клоуна.

Но я не ушёл.

Я вернулся на место и сидел до конца этого удивительного представления.

Белобочка

Шёл пароход из Америки домой, в Ленинград.

Шёл и, встречаясь с кораблями, гудел в блестящую медную сирену: у-у-у-у-у!

В каюте, что под самым капитанским мостиком, ехала с отцом и матерью девочка. Звали её Нюся.

Выйдет, бывало, на палубу, а палуба качается: вверх-вниз, вверх-вниз… Схватит девочка папу и маму за руки и ходит с ними.

А чуть останется одна – прижмётся к стенке и ни с места.

Отец позовёт:

– Нюся, смотри, какие дельфины прыгают! Иди сюда!

А она:

– Я здесь постою.

Мать скажет:

– Нюся, какие чайки летают! Иди их хлебом кормить!

А она:

– Мне и тут хорошо.

Боится одна шаг шагнуть. Ну что с такой трусихой делать?

Посередине океана – целое море водорослей. Бурые, зелёные, лохматые. Вытащили матросы здоровенную охапку, тряхнули – оттуда на палубу – брык! – рыба.

До чего безобразная: бурая, зелёная, в лохмотьях. Голова большая, курносая. Плавники – как маленькие кривые ручки.

Налили матросы в ведро воды и пустили туда рыбу.

Голова у неё тяжеленная, перетянула – тык рыба носом в дно! Ручками-плавниками толкнулась, подпрыгнула. Не удержалась – кувырк через голову! – и опять на дно.

Матросы закричали:

– Рыба-клоун, рыба-клоун!

Пассажиры ахают:

– Вот так рыба!

А капитан слез с мостика и говорит:

– Эта рыба, и верно, клоуном называется. Живёт она в водорослях. Запутается и плавает с ними: сама-то плавать почти не умеет. Вот и держится, чтобы не перевернуться. Посмотрели? Давайте выпускать.

Нюся как закричит:

– Я не посмотрела! Принесите сюда.

Капитан оглянулся:

– А! Это та девочка, которая боится отпустить папы-мамины руки? Понимаю: если она их выпустит, то перевернётся вниз головой, как эта рыба.

Нюся обиделась и говорит:

– А вот и не перевернусь.

И выпустила руки.

Все засмеялись, а матрос взял ведро и пошёл тихонько к борту.

Нюся за ним. Показал матрос рыбу и – ш-ш-ш, ух! – её с водой за борт.

Захлопала Нюся в ладоши и побежала по пароходу. Одна. Видно, все её страхи вслед за рыбой-клоуном в море попрыгали.

Работали на берегу полярного моря инженеры – искали место для завода.

Работали месяц, работали два. Подошла зима.

Забило море льдом.

Пошёл инженер со льда рыбу ловить. Взял удочки, ружьё на всякий случай прихватил.

Выбрался на лёд, от берега отошёл, видит – у полыньи медведь. Большой, жёлтый, головастый.

Стал инженер подкрадываться. Никогда он белого медведя вблизи не видел.

А медведь то подойдёт к полынье, то отойдёт. То подойдёт, то отойдёт.

«Что такое?»

Зашёл человек за ледяную скалу – торос, лёг на живот и пополз.

Выглянул из-за тороса.

«Вот оно что!»

В полынье рыба. Медведь подойдёт – она на другую сторону. Медведь отойдёт – она вернётся. Так стаей и ходит.

«Молодец рыба! – думает инженер. – Голова меньше мишкиной, а промаха не даёт. Не поймать её медведю!»

Посмотрел вниз – под торосом во льду щель. Мелкая – голубое дно видно.

Походил медведь взад-вперёд, сел на лёд. Чешет в затылке лапой, думает.

Думал, думал – и надумал.

Обошёл полынью кругом, зацепился передними лапами за лёд, слез задом в воду и поплыл.

Интересно инженеру: что медведь дальше будет делать? Пополз инженер вверх по торосу. На самую макушку забрался, смотрит.

А медведь плывёт, медленно лапами загребает, гонит перед собой рыбу.

Гнал, гнал – и загнал её в щель.

Влез в неё сам и давай по воде лапищами бухать: бумм! Бумм!

Оглушит рыбину, зацепит её пятернёй – и в пасть. Всю до одной съел.

«Ах ты хитрец! – думает инженер. – Мне не оставил. Дай я тебя попугаю… Стоп, а где ружьё?»

Пошарил ружьё, а ружья-то и нет – под торосом забыл! А ну как медведь сюда придёт?

Скорей за ружьём!

Пока за ружьём лазал, медведь ушёл.

Идёт инженер домой без рыбы, но довольный: редкую штуку – медведя-рыбака – подсмотрел.

Один мой приятель – капитан теплохода – уходил в рейс в Бразилию.

– Что тебе привезти? – спросил он на прощание. – Хочешь, привезу чучело колибри? Птица, а вся, с хвостом, в спичечный коробок влезет.

– Знаешь что, – ответил я, – привези мне пиранью. Только смотри, чтобы она тебя по пути не съела!

Пошутили и расстались. Приятель ушёл в плавание, а я про свою просьбу забыл на другой же день. Ну кто, в самом деле, будет везти через полсвета маленькую речную рыбку! Даже если это пиранья.

Кстати, вот что она такое.

Пиранья – родич нашего карпа, живёт в реках Южной Америки. За хищный нрав её часто называют речным волком. Ходят пираньи стаями и, как волки в стае, наглы и беспощадны.

Вот какие истории рассказывают.

Один путешественник катался по реке в лодке и веслом ранил себе палец. Чтобы умерить боль, он опустил руку в воду. Вокруг раненого пальца тотчас же закурилось розоватое кровяное облачко.

В то же мгновение в руку впились десятки острых зубов. Путешественник закричал от боли и выдернул руку.

Она была вся в крови, кусочки мяса из неё были выхвачены, как бритвой, а раненый палец изуродован окончательно.

Другой раз в реку, спасаясь от слепней, вошло стадо коров. Пираньи напали на них. Через час в жёлтой воде остались только дочиста обглоданные коровьи кости…

Прошло более месяца после ухода моего приятеля.

Сижу как-то я днём дома. Звонок. Открываю дверь, вижу – стоит на лестнице мой капитан, весь коричневый от загара, и держит в руках банку, прикрытую марлей.

– Держи! – говорит он. – Еле довёз: три раза из банки на пол выпрыгивала… Ну, прощай, я ещё дома не был!

И ушёл.

Взял я банку. В ней плавает небольшая, с нашего окунька, голубоватая рыба. Бока в красных пятнышках. Морда тупая, короткая. Ничего особенного, только когда раскрывает рот, видны зубы.

«Ого, если такими тяпнуть за палец!»

Мне от такой мысли даже неприятно стало. Осторожно внёс пиранью в квартиру, перелил вместе с водой в пустой аквариум.

– Ну, теперь живи! Только чем тебя кормить?

«Конечно, сырым мясом!»

Сбегал в магазин. Принёс. Бросил кусочек в аквариум.

«Сейчас как цапнет! – думаю. – Брызги полетят!»

Жду. Ничего. Отошла моя пиранья в сторону. Наверное, хитрит. Бросил я второй кусочек, а сам ушёл по делам.

Возвращаюсь – мясо не тронуто. Пиранья стоит над самым дном, шевелит плавниками, на мясо никакого внимания.

Тогда я набрался отчаянной смелости и, чтобы разбудить в рыбе хищника, сунул в аквариум палец.

Пиранья не шелохнулась…

Не знаю, что она ела у моего приятеля на теплоходе, – может быть, у него была для неё какая-то особенная бразильская пища, – но у меня рыба заскучала.

В одном углу аквариума стёкла были с браком – жёлтые, мутные. Отойдёт, бывало, пиранья в этот угол, уставится в стекло и смотрит. Должно быть, стекло напоминало ей мутную воду родной Амазонки.

Всего три дня прожила у меня диковинная гостья.

Когда на четвёртый день я вошёл утром в комнату, рыба неподвижно лежала на песке. Жабры её не шевелились. Она лежала, обращённая головой в тот самый жёлтый угол аквариума, где простояла накануне целый вечер.

Мы с приятелем шли по берегу моря. Вдруг видим: впереди на гальке сидит крупная серая птица. Она сидела, тесно прижимаясь к камням и втянув голову в плечи, как человек, которому холодно. Увидя нас, птица привстала.

– Глянь-ка, подранок! – сказал мой приятель. – Давай поймаем?

Птица – это была чайка-моевка – сделала несколько неуклюжих прыжков и с размаху тяжело плюхнулась в воду. Я заметил, что, когда она прыгала, крыло её волочилось отдельно, сзади, как будто привязанное на верёвочке.

Чайка поплыла от берега. Она плыла, а серый лоскут крыла тянулся позади неё.

– Здорово ей саданули! – сказал приятель. – А ведь охота здесь запрещена!

Я промолчал. Чайка выплыла на солнечную дорожку и закачалась на ней изогнутой чёрной лодочкой.

Мы ушли. Мы вернулись в избушку к рыбакам-ненцам, у которых остановились на день-два.

– Чайка? С перебитым крылом? – переспросил меня Гриша Ардеев, один из рыбаков. – С весны ходит. Приезжий один ранил. Как человек или песец идут – она в воду. Косатка плывёт – она на берег. Лето выживет.

– А зимой?

Гриша не ответил.

На другой день мы отправились ловить чайку. Мы решили забрать её с собой в Ленинград. Я пошёл по берегу, а приятель, взяв у рыбаков карбас, узкую низкобортную лодку, поплыл следом.

Чайка была на месте. Только на этот раз она не сидела в камнях, а бродила у воды и выклёвывала из прелых водорослей рачков. Заметив меня, она сошла в воду и, когда послышался скрип уключин, попробовала нырнуть. Сухое крыло, как поплавок, удержало её. Тогда птица повернула и снова очутилась на берегу.

Скользя по круглым, обкатанным водою камням, я поспешил к ней. Чайка завертела головой и тяжело побежала к подножию обрыва, который поднимался над галечным пляжем.

Крутая стена сырой глины шла вверх ровно, без уступов, и только кое-где из неё торчали кривые корни мёртвых деревьев.

Чайка стала карабкаться вверх. Я полез следом. Лез, лез. Как вдруг сырая глина подалась, оставляя за собой две блестящие канавки, я съехал вниз.

О берег стукнул носом карбас. Я повернулся к приятелю.

– Знаешь что? – сказал я ему. – Оставим её здесь. Как её везти, как кормить? Рыбы не напасёшься.

– Давай хотя бы поймаем её и отрежем сухое крыло. Всё ей легче будет.

– Давай.

Чайка сидела высоко под сухим чёрным корневищем и смотрела на нас красным раненым глазом.

Мы полезли вдвоём.

Я уже протянул руку, чтобы взять её, как вдруг чайка с криком вывалилась из укрытия и, ударяя живым крылом по глине, покатилась вниз.

Она дождалась, когда мы слезем, и снова вскарабкалась на обрыв. Ей было очень трудно: испачканное глиной крыло отяжелело, но птица упорно волочила его.

– Полезем ещё? – спросил я.

– Не поймать её нам! – сказал приятель.

Чаячий глаз, как огонёк, горел вверху. Распластав одно крыло, тесно прижимаясь грудью к земле, птица внимательно смотрела на нас.

– Разве ты не видишь? – сказал я. – Она лучше умрёт, но не пойдёт к нам в руки.

Мы стояли, задрав головы, и смотрели на чайку. Ещё недавно это была прекрасная большая птица. Таких больших чаек я не видел нигде. Ей, наверное, ничего не стоило добывать большую рыбу и улетать каждую зиму в далёкие тёплые края.

Потом мы сели в карбас и медленно поплыли вдоль берега.

Был август – конец короткого полярного лета. Дело было на побережье Баренцева моря. Зима здесь наступает в октябре.

Серебристая чайка

Малые чайки

Одному кинооператору нужно было снять под водой фильм. Фильм об осьминогах.

Он приехал в приморский город, и там местные рыбаки послали его на пляж, который начинался сразу же за последними домами.

«Где песок, там много света, – подумал оператор. – Неужели там будут жить эти сумеречные животные? И потом, во всех книгах пишется, что осьминоги любят скалы и прячутся днём в расселинах. Странно, очень странно…»

Но всё же он взял подводную кинокамеру и отправился за город. Пришёл на пляж, надел свой акваланг, взял камеру и полез в воду.

Плывёт. Внизу песок. Светлый, почти белый.

«Где же осьминоги?»

Осьминогов не было. Вместо них по песку бродили маленькие рачки-отшельники. Каждый нёс на себе домик-раковину. Когда на рачка падала тень от плывущего человека, он останавливался, поджимал лапки и валился вместе с раковиной на бок.

Попались и две пятнистые камбалы. Одна метнулась в сторону, ударилась о песок и стала ждать, пока песок, оседая, засыплет её.

Вторая решила закопаться сама, легла на дно и, мелко-мелко перебирая плавниками, забросала себя.

Больше никакой живности тут не было. Крупные размытые пятна – тени облаков – бродили по дну. Виднелись полузасыпанные песком камни. Они лежали один в стороне от другого, и возле каждого почему-то валялись обломки раковин.

Около одного камня оператор на всякий случай нырнул. Камень как камень. На макушке пучок водорослей. Около камня – раковины.

Отбросил оператор одну раковину в сторону и поплыл дальше.

Так он искал целый час, но не смог увидеть ни одного осьминога.

«А говорили – их тут полно!» Оператор вздохнул, забросил за спину кинокамеру и повернул назад к берегу.

Плывёт. Под ним медленно движется дно. Вот и тот самый камень с пучком водорослей. Вот и раковина… Э-э, а кто это подтащил её назад к камню?

«Тут дело нечисто!»

Решил так оператор и нырнул ещё раз. Лёг на дно, приблизил маску к самому камню, заглянул под него. А камень-то приподнят! Под ним – щель. В щели – два глаза. Смотрят на человека, не мигают.

Сунул человек руку под камень, а в щели что-то мягкое, скользкое, живое. Отдёрнул. Тогда из-под камня щупальце высунулось, обхватило горсть раковин и подвинуло их ближе к щели. Закрыло вход!

Тут человек и понял, что под камнем – осьминожий дом, а раковины – остатки осьминожьих обедов и ужинов.

Перебрался оператор ко второму камню. И под ним – осьминог. К третьему – и там. Выгнал он одного, включил кинокамеру и поплыл следом за животным.

Удирает осьминог. Раздувает и сокращает тело, размахивает из стороны в сторону плетью-щупальцами. Человек – следом. Плывёт, камеру около глаз держит. Света над песчаным дном много, так и лучится песок, так и играет свет на голубоватом зыбком животном.

Хорошие получаются кадры!

Верно говорили – полно здесь осьминогов. Целый город.

Я часто видел на дне маленьких, как паучата, осьминожков, а вот настоящего, с копну сена, про каких рассказывают бывалые рыбаки, долго не встречал.

И наконец повезло.

Был вечер. Солнце пробилось через узенькую щель между облаками, облило море неярким светом, начало опускаться за горизонт.

Гасло небо. Гасло, голубело морское дно.

Я плавал с ластами и маской около восточной оконечности острова. Берег отвесной стеной опускался в воду и заканчивался внизу галечной осыпкой.

Сумеречная тень лежала на воде. Каменная стена была неразличима.

Я плыл прямо на неё.

Вокруг – темнота, густая и холодная. Только подо мной на глубине белым пятном – галька.

И вдруг из полумрака выплыло что-то серое. Выплыли и уставились прямо на меня два чёрных настороженных глаза.

Глаза были плоские, полуприкрытые белыми шторками век.

Я не сразу понял, что уже нахожусь у стены и что это смотрит на меня осьминог. Он сидел в расселине.

Я даже вздрогнул – таким большим показался он мне сначала.

Мы смотрели друг на друга.

Глаза привыкли к сумраку, и я стал лучше видеть его.

Осьминог был весь в мелких белых складках, словно обсыпанный чешуйками пепла. Тело его то раздувалось, то опадало. Он дышал.

Слабое течение несло меня мимо скалы. Я шевельнул руками, чтобы удержаться на месте. Осьминога это испугало. Щупальца его, распластанные по скале, пришли в движение. Они начали скользить и собираться все сразу, как по команде. Осьминог горбился, надувался. Белые кольца присосок двигались вместе со щупальцами, мерцали, гасли – животное подбирало их под себя.

Наконец осьминог перестал расти вверх, осел, расплылся, повернулся спиной вниз и легко выскользнул из расселины. Он плыл задом наперёд, выталкивая из себя воду, как медуза раздувая и сокращая тело.

Я оторопело подался назад. Раскинув щупальца в стороны, осьминог, как на парашюте, сел на дно, потом покатился вбок и, сойдя с белого галечного пятна, пропал из виду.

И тогда меня охватил страх. Непонятный, необъяснимый страх. Я заболтал ногами изо всех сил и бросился плыть к берегу. Скользя и спотыкаясь о камни, выбрался из воды, сел на горбатый холодный валун и стал соображать: что случилось?

А не случилось ничего – осьминоги ведь на людей не нападают.

Мало-помалу я успокоился и даже развеселился.

Теперь я знаю: осьминог по-своему красивое и ловкое животное. Он хороший пловец и подводный альпинист.

И ещё. Когда животное проплывало мимо меня, я увидел его глаза, окружённые морщинками. Они были печальные и спокойные.

Мудрые, стариковские глаза.

Как-то стоял наш пароход на якоре в море около Владивостока. А там много островов. Взял я шлюпку и ушёл на остров.

Приплыл, вылез. Посреди острова – скала. Высокая – голову задирать надо. Кольцом вокруг скалы галечный бережок. На бережке грудами какие-то скорлупки лежат.

Подошёл я, поднял одну, а это скелет морского ежа. Известковая скорлупка, белая, промытая дождём, иссушенная солнцем. Без игол, без кожи, без ничего.

Очень похожая на маленький человеческий череп.

Весь берег усеян этими скорлупками. Как поле боя или как город после нашествия пиратов.

Уселся я на берегу и стал думать: а что, если этот остров и впрямь пиратский?

Сижу под скалой. Над островом – чайки.

Кружатся, кого-то высматривают. Должно быть, рыбу.

В море небольшая зыбь. Подойдёт вода к острову, затопит прибрежные камни и схлынет. Обнажится донная зелень, каменные бока валунов все в ракушках.

Вдруг одна чайка отделилась от стаи – и камнем вниз. Как раз в тот момент, когда вода схлынула, когда обнажился бок валуна. А на валуне морские ежи. Чёрные, колючие. Метнулась чайка над самой водой, ухватила ежа клювом за иголку – и вверх.

Летит, снова вниз смотрит. Над берегом пролетала, разжала клюв, ёж – шлёп на гальку! – и покатился.

Опустилась чайка рядом. Лапой перевернула и давай в брюхо клевать. Ёж в иголках, а со стороны брюха – мягкая кожица. Клюёт её чайка, головой вертит. То ли ей этот ёж не нравится, то ли у неё привычка такая.

А над ней подружки. Реют над островом, как чёрные флаги.

И впрямь пиратский остров!

Морские ежи

Кедровка

Однажды весной вместе с чайками в Баренцево море прилетели необычные гости.

Низко над самыми сопками прошёл серебристый самолёт, пробежал по аэродрому, взревел последний раз моторами и затих.

Из самолёта стали выгружать гостей. Гости не простые – в ящиках. На каждом ящике надпись: «Камчатка», «Срочный груз» – и нарисована рюмочка. Это значит: «Осторожно – не ронять!»

Сняли ящики, погрузили в автомашину, повезли на берег моря.

На берегу ящики стали распечатывать. Снимут верхние доски, посмотрят, всё ли в порядке, – и бултых содержимое на брезент.

Не разбили?

Нет. Его не разобьёшь.

В ящиках – крабы. Камчатские, длинноногие, колючие.

Только маленькие.

Это ещё и не крабы, а крабишки, крабовы детёныши.

Лежат друг на дружке, как яблоки, шевелят глазами, норовят друг друга клешнёй за ногу ухватить.

Клешни у крабишек крепкие: ухватит, повернёт – и нет ноги.

Поди, половина без ног прилетела?

А вот и нет! Все с ногами. На каждой клешне у крабят по кусочку резиновой трубки. Это им на Камчатке надели. Так драчуны в перчатках и летели.

Здесь, на Севере, будет их новый дом.

Торопятся люди, перебирают крабов – с клешней сдирают трубочки, относят путешественников на причал.

Перчатки сняли? Теперь бегом в воду!

Я плавал у скалы, над неровным каменистым дном и искал морских ежей. Слабое течение покачивало внизу редкие веточки водорослей.

– У скалы их навалом! – уверяли меня матросы. – Мы видели. Сидят – здоровые, иголки, как гвозди. Вот такие!

Но ежей не было. Я проплыл в одну сторону – нет. В другую – не видно.

Вот тогда-то и привлёк моё внимание домик. Маленький домик на дне – две щепки шалашиком.

Домик… полз. Он полз очень медленно и очень спокойно – видно, хозяин его не торопился. Я подплыл к домику и тронул пальцем одну щепку. Щепка задрожала. Я отвёл её в сторону – из-под неё торчал пучок фиолетовых игл.

Ёж! Ну конечно ёж!

Я отбросил в сторону щепки. Ёж замер, тёмные иглы встопорщились. Поняв, что я больше его не трону, ёж успокоился, опустил иглы и быстро-быстро двинулся в путь.

Он начал что-то искать на дне.

Неподалёку лежала крышка от консервной банки. Ёж примостился рядом и выпустил из-под игл несколько чёрных ниточек – ножек. На конце каждой – присосочек. Ножки потянулись к крышке. Вот первая дотянулась и замерла – присосалась… За ней вторая… третья…

Ёж что-то задумал!

Я смотрел во все глаза. Ножки поднатужились и подняли крышку. Они изгибались, шевелились, передавали тяжёлый груз одна другой. Крышка ползла вверх по иглам. Она доползла до самой ежиной макушки и остановилась. Получился щит.

Ёж покачал его: крепко сидит? Крепко! И полез вверх по большому камню. Теперь он лез спокойно – со щитом ему никакой враг не страшен.

Но где же остальные ежи?

Посмотрел я вокруг внимательно. Ну конечно, вон их сколько! Хитрецы: кто пучком травы прикрыт, кто створкой раковины. Глянешь не знаючи – нет под скалой никаких ежей.

Одни живые домики.

Один мой знакомый плавал на судне, изучал морское дно. А для этого была у них телевизионная камера. Опустили они однажды свою камеру под воду. Медленно плывёт судно. Люди в каюте смотрят на экран. Медленно плывёт на экране изображение дна. Ил… песок… редкие кустики водорослей. Ни рыб, ни животных… Скука!

Вдруг смотрят – на дне появились борозды. Одна, вторая, третья… Ряд за рядом. Да такие аккуратные, будто кто-то нарочно перекопал ил, разрыхлил его, потрудился на совесть.

Только откуда быть на дне пахарю?

В это время судно остановилось.

Все ушли, а мой приятель остался у телевизора. «Авось, – думает, – увижу этого земледельца».

И дождался.

Мелькнула на экране тень, медленно проплыла мимо камеры здоровенная туша. Круглая голова, затылок в складках, ласты к бокам прижаты, плоский хвост вверх-вниз колышется. Повернулась голова – усы, два клыка-бивня вниз торчат. Морж!

Опустился зверюга на дно и давай клыками ил ковырять. Гребков десять сделал – грядку вскопал. Назад плывёт – мордой в перепаханный ил тычет.

Э-э! Да это же он из борозды раковины выбирает! Жители их – моллюски – народ хитрый, от врагов всегда в ил закапываются.

Здорово придумали, а морж – не хуже. Плывёт, губами толстыми шевелит, раковину за раковиной раскусывает.

Чем не морской пахарь?

Морж

Эту историю мне рассказал Мирошниченко – капитан ледокольного парохода «Ладога». Мы стояли в заливе Советская Гавань, и капитан, когда я приходил к нему, всякий раз крутил в каюте киноролик о тюленях, который он снял во время плавания.

Белёк был нерпушонком – сыном жёлтой тюленихи-нерпы, белый-белый, пушистый, как заячья рукавичка. Только нос и глаза у него были чёрные.

Плавал он ещё плохо, и поэтому мать держала его в лёжке, на снегу, возле большой ледяной глыбы – тороса.

Однажды мать отправилась в соседнюю полынью за рыбой. Белёк лежал и смотрел на мир круглыми, как бусины, глазами.

Вдруг рядом с ним появилась тень.

Это приближалась беда.

У матери Белька тени не было. Когда она ползла по снегу, то плотно прижималась к нему животом.

Бедой могли быть только медведи и люди. О них мать рассказывала столько, что Белёк отлично представлял их себе.

На всякий случай он ткнулся носом в снег и замер.

Всё тихо. Тогда он чуть-чуть повернул голову и покосил глазом.

Рядом с ним стоял мохнатый четырёхногий зверь с длинной шеей и опущенной до льда мордой. Медведь!

У Белька отчаянно заколотилось сердце и похолодели кончики ласт.

Медведь не торопился. Он прошёлся около Белька, задел его лапой и грузно лёг на снег.

Нерпушонок лежал ни жив ни мёртв. И вдруг он понял: медведь ждёт его мать!

Прошёл час. Впрочем, Белёк не знал, что такое час. Он даже не знал, что такое год, зима и лето. Ему было всего только две недели от роду.

Послышался лёгкий шум.

Ожидая увидеть мать, Белёк открыл глаза. Он даже раскрыл рот, чтобы издать предостерегающий крик, но так и обомлел. Прямо на него шёл второй медведь, ещё больше первого. Он шёл, размахивая головой из стороны в сторону. Из раскрытой пасти клочьями валилась на снег слюна. Громадные жёлтые лапы – хрум! хрум! – по очереди взлетали и падали в снег.

Медведь подходил всё ближе и ближе… Вот он поднимает лапу и…

Бах-тара-рах! – прогремело над самым ухом у Белька.

Первый медведь, который лежал рядом с ним, как-то нелепо дёрнулся, подскочил и развалился на части. Из-под него выскочили два существа, каждое с двумя ногами и гладким безволосым лицом.

«Люди!» – испуганно догадался Белёк.

В руках у одного человека была длинная блестящая палка, второй держал у самого лица маленький чёрный ящик с выпуклым глазом. Этот глаз он наводил попеременно то на Белька, то на второго медведя.

Первый человек поднял блестящую палку вверх.

Из палки брызнул огонь и выскочил клуб серого дыма. Бах-тара-рах! – второй раз загремело в воздухе.

И тогда медведь, грозный медведь с жадно раскрытой пастью, заревел от испуга, повернулся и, высоко подбрасывая задние ноги, кинулся наутёк.

Люди подошли к Бельку.

Первый человек закинул блестящую палку за спину, взял нерпушонка на руки и, широко шагая, понёс его к полынье. Там, то и дело поднимая надо льдом усатую голову, беспокойно кружилась мать. В зубах её дрожала белая головастая рыбина.

Не доходя нескольких шагов до полыньи, человек стал на одно колено и опустил Белька в снег.

Нерпушонок, часто работая ластами и смешно вертя головой, пополз к воде.

Прежде чем соскользнуть в полынью, Белёк оглянулся.

Круглый глаз больше не смотрел на него. Люди стояли, подняв каждый одну руку вверх, и выкрикивали что-то прощальное и не злое.

Кольчатая нерпа

Один мой приятель был прошлым летом в экспедиции с учёными на берегу моря.

Разбили они лагерь.

Погода пасмурная. Только что отгрохотал шторм. Скалы мокрые. Из расселин ручейки. Низкие облака цепляются за верхушки скал. Облака невысоко – метров сорок.

«Дай, – думает мой приятель, – рукой потрогаю облако!»

Подумал так и полез на скалу. Лезет, по сторонам смотрит. Запоминает обратный путь.

Вверх не страшно, а вот вниз! Куда ногу ставить – не видно.

Лез, лез и долез до широкого уступа.

Посмотрел вверх. До облаков ещё метров десять. Посмотрел вокруг – в камнях на уступе лужицы.

Видит – в одной лужице что-то шевелится. Присел над ней на корточки. В красноватой воде – крабишка. Увидел человека и под камень – шасть!

Посидел под камнем, любопытство одолело, высунул нос. Клешонками шевелит – ждёт, что человек делать будет?

А в луже он не один. По дну две витые ракушки ползут, чёрные моллюски их на себе тащат. Маленькие серые рачки шныряют: то в стайку собьются, то во все стороны – порск! И что самое удивительное – рыбка! Бычок, с мизинец толщиной. Глазастый, губы бантиком.

Очень удивился мой приятель. Как эта живность в дождевую лужу на верхушку скалы попала? Ну ладно, краб, моллюски, рачки по стенке могли залезть. А рыбка?

Странная компания! Не по воздуху ведь они сюда прилетели?

Захотелось приятелю пить. Макнул палец – и в рот. А вода-то в луже солёная, морская!

Тут он и сообразил. Никакая это не дождевая лужа. В шторм, когда волны о скалу разбивались, брызги вверх летели. Получались на уступе лужи. И морские животные с брызгами сюда попали – вон на какую высоту их забросило!

Ну, а что с ними дальше будет? Выглянет солнце, лужи высушит – и конец?

Опустил приятель в лужу руку, загнал бычка под камень, вытащил за хвост и швырнул в море.

Больше он никого не спасал. Краб и моллюски захотят – своим ходом уйдут, а рачков не поймаешь – маленькие они да вёрткие.

А может, солнца скоро и не будет? А будет опять шторм?

Снова полетят вверх солёные брызги. Переполнятся лужи водой и потекут ручейками вниз. Вместе с водой потекут их обитатели. Домой – в море.

Посмотрел мой приятель ещё раз на крабишку, попрощался с ним и хотел было лезть дальше. А дальше – никак. Выше отвесная стена, ни одной ступеньки.

Так и не долез он до облаков. Метров десять. Чуть-чуть.

Как-то в антарктические воды зашёл военный корабль. Он должен был снять с китобойца заболевшего матроса и отвезти его в ближайший порт.

Корабли встретились и остановились борт о борт. Больного стали готовить к передаче. В это время матрос-гидроакустик военного корабля включил свою станцию и стал слушать, как звучит антарктическое море.

Шумы… шорохи… Скрипнуло что-то и замолчало. Засверлило, запело – это невдалеке проплыл косяк рыб. И вдруг – стук-стук!

Что такое?

Прислушался акустик. Опять – стук-стук!

Постучит и пропадёт. Будто кто-то за дверью работает. Пока дверь открыта, стук слышен. Захлопнули дверь – и стук пропал.

Вышел матрос на палубу.

Зелёное море до горизонта. Стоят их корабль и китобоец, привязанные друг к другу. Моторы заглушены, не работают. Неподалёку кит-одиночка бродит: вынырнет, пустит фонтан и опять скроется. Всё тихо. Некому и нечем стучать.

Непонятно!

Махнул матрос рукой и пошёл помогать переносить больного.

Через неделю, когда корабль пришёл в порт, акустик разговорился на берегу с одним человеком и рассказал ему про звуки, которые слышал в море.

Этот человек был учёный. Он изучал жизнь морских животных.

– Очень интересно! – сказал учёный. – А ну пойдёмте ко мне.

Он привёл матроса к себе в кабинет, поставил на стол магнитофон и включил запись.

В магнитофоне зашуршало, а потом послышалось знакомое: стук-стук!.. Стук-стук!

– Это стучит сердце кита, – сказал учёный. – Вы знаете: звук хорошо распространяется в воде. Когда кит открывает рот, чтобы проглотить добычу, стук его сердца разносится далеко-далеко. Потом он захлопывает рот, и стук не слышен.

Матрос расстроился и ушёл. Ему было жалко, что он сам не записал услышанное в море. Стук-стук-стук! – это стучит сердце кита.

Голубой (синий) кит

Наш пароход идёт в тумане. Серая стена окружает его со всех сторон.

Из тумана выплывают острова. Они медленно проходят вдоль борта. Если судно остановится, острова всё равно будут плыть, то приближаться белыми призрачными скалами к самому борту, то удаляться, пропадать в сумрачной мгле.

Эти плавучие острова – айсберги. Холод и пресную воду принесли они.

Дует ветер, и туман на время отодвигается. Зеленоватая стена айсберга тянется в нескольких метрах от судна. Мелкие льдины, как утята около матери, покачиваются возле неё.

Над нами повисает альбатрос. Широко распластав крылья, он парит над самым мостиком.

С уходом тумана айсберг оживает. Над ним появляется стая вилохвостых крачек. На льдинках, что качаются у подножия горы, выстраиваются пингвины. Они смотрят в воду. Там, отфыркиваясь и отдуваясь, покачивается на лёгкой волне морской слон. Его голова торчит из воды, как большой чёрный шар.

Судно даёт ход и, обогнув айсберг, выходит на чистую воду. Впереди вспыхивают фонтаны. Один… второй… третий… Это киты неторопливо идут на добычу, ищут поля маленьких черноглазых рачков.

А вот и они: бурое пятно на поверхности воды, целое поле. Цепочка фонтанов приближается – сейчас киты примутся за обед.

Ветер меняет направление, туман снова закрывает судно, закрывает айсберг, закрывает китов, и только мерные их вздохи гулко разносятся в сыром, влажном воздухе…

Как-то наш пароход плавал в антарктических водах.

Нам понадобилось подойти к льдине. А на ней черным-черно – пингвины.

Увидев судно, которое медленно приближалось, птицы забеспокоились. По очереди стали подбегать к краю льдины и смотреть в воду. Смотрят, а прыгать почему-то боятся. Должно быть, поблизости шныряла косатка или плавал клыкастый тюлень.

И вдруг несколько пингвинов образовали кружок – устроили совещание. Поговорили, поговорили и стали чего-то ждать. Ждали, ждали, дождались. Один из пингвинов снова подошёл к краю льдины. Заговорщики подбежали к нему и… столкнули в воду.

Стоят, смотрят. Жив, плавает… Значит, никакой опасности нет.

И как горох – в воду!

Морской леопард

О том, что Самуэль, водитель моей автомашины, чем-то глубоко озабочен, догадаться было нетрудно. Уже с утра, когда он подгонял машину к гостинице, а я, перебравшись через борт, усаживался рядом с ним, он выглядел обеспокоенным. Чёрный лоб пересекали две глубокие морщины. А когда в саванне машина останавливалась и я принимался фотографировать животных или просто наблюдать за ними, молодой африканец откидывался на сиденье, жевал губами и что-то про себя бормотал. Наконец, молчание стало для него невыносимым, и Сэм решился.

– Дядя хочет продать дом, – сообщил он и горестно закачал головой.

– Это тебя беспокоит? – откликнулся я. – Ах да, ведь ты живёшь у него. Тебе негде будет жить?

– Почему? Когда дядя продаст дом, он даст мне денег, и я смогу снять комнату.

Снова вздох.

– Значит, всё в порядке. Что же ты грустишь? Нет покупателей?

– Есть.

Опять молчание.

Я был готов расхохотаться.

Случилось так, что вскоре мы поехали через деревню, где жил Сэм. Около одного из домов – стены плетёные, обмазанные глиной, крыша из вязок пальмовых листьев – машина остановилась.

– Вот наш дом, – сообщил мой шофёр.

– А-а, ты хочешь познакомить меня с дядей?

– Очень хочу.

Было утро, но солнце уже начало обжигать лица. Оставив машину, мы подошли к дому.

Около двери, загораживая вход, лежала блестящая автомобильная шина. При нашем приближении она зашевелилась, поднялась плоская, с коричневыми глазками голова, шина сдвинулась с места, стала двоиться и оказалась большой чёрно-зелёной змеёй. На коже её блестели редкие, похожие на буквы узоры.

– Сэм, – воскликнул я, – да ведь тут змея! Крикни дядю, давай прогоним её.

Питон развернулся, но вместо того, чтобы уползти прочь и уйти в зеленевшие за домом огороды, снова свернулся в кольцо.

Привлечённый нашими голосами, в дверях показался старый африканец. Он радостно закивал нам. На змею дядя не обратил никакого внимания.

Пока Сэм рассказывал ему, кто я такой, я всё время поглядывал на чёрно-зелёные блестящие бока питона.

– Он живёт у нас в доме уже десять лет, – сообщил Сэм. – Дядя принёс его из леса, когда я был ещё мальчишкой и ещё не видел в глаза ни одного автомобиля. Он ловит крыс, бродячих собак и пугает воров. Дядя всем говорит, что продаст дом только со змеёй. У неё в подполье есть своя нора. Только так продам, говорит дядя.

– Так вот почему не идёт продажа, да?

Сэм кивнул.

– Люди боятся. Они дают за дом хорошие деньги, но требуют, чтобы змея ушла. А дядя говорит: нет, она должна остаться, это её дом.

– И что же делать?

Вмешался дядя и начал многословно и длинно что-то объяснять.

– Он говорит, – перевёл Сэм, – что надо найти покупателя из Бурунди или Заира. Там есть племена, у которых питон считается священным. Такой человек с радостью купит дом вместе со змеёй. И всем будет хорошо… Хотите, дядя расскажет вам, что значат узоры на коже змеи?

– Конечно!

И тогда старый африканец, присев на корточки, стал объяснять мне значение змеиных иероглифов.

– «Великолепие», «Терпение», «Верность», – говорил он, водя пальцем по блестящей змеиной коже.

Питон, подрагивая боками, терпеливо это сносил.

«Всем будет хорошо», – повторил я про себя, поблагодарил старика, и, поминутно оглядываясь, мы с Сэмом пошли к машине, чтобы ехать домой, в гостиницу, в заповедник.

Гадюка обыкновенная

Амурский полоз

Первое, что я услышал, сойдя с трапа самолёта в танзанийском городе Аруша, было:

– О-о, вам повезло, у нас живут самые занятные звери в Африке! Нигде ничего подобного, – это сказал встречавший меня на аэродроме сотрудник национального парка Маркович. – Скажем, наши львы. Не поверите, до чего они додумались… А впрочем, что толковать, увидите сами.

Удивительными оказались не только львы…

Раннее утро. Над озером Маньяра, которое дало название парку, висит лёгкий туман. Мы с моим спутником уже в конторе парка. Его директор, пообещав сегодня же дать нам машину, затеял с Марковичем разговор, который озадачил меня.

– Вы Мусао не видели, он уже ушёл в лес? Надо же, растяпа потерял вчера в лесу свой молоток. Что он в лесу без молотка, а? – сердито выговаривал директор.

– Мусао уже ушёл и новый молоток взял со склада, – уверял его собеседник. – Так что всё в порядке.

«Зачем человеку в лесу молоток? Там ведь полно хищных зверей. Уж если что брать туда, так ружьё. Странно, очень странно!»

Так я ничего и не понял.

В полдень за нами пришёл автомобиль. Он оказался старым, но очень удобным – с высоко поднятыми бортами и без крыши. В таком хорошо стоять и наблюдать, смотреть по сторонам.

Мы двинулись в путь.

Дорога сначала шла по берегу озера, затем свернула в лес. Озеро осталось слева, справа поднялся горный кряж, на который взбегали густые, напоённые дождями и утренними озёрными туманами зелёные заросли.

– А вот и первые наши обитатели. Вон они, среди акаций! – сказал Маркович.

Среди желтокорых стволов мелькали чёрные пятна. Небольшое стадо слонов бродило среди деревьев. Толстокожий гигант подходил к дереву, отламывал ветку и, сунув её хоботом в рот и двигая нижней челюстью, объедал. Его сосед, не желая тянуться за веткой, упирал бивень в ствол, отваливал от дерева лоскут жёлтой коры и жевал его. Третий великан не делал даже этого. Наклонившись, он вонзал бивни в землю, поддев, как ковшом, поднимал глыбу дёрна с перепутанными тонкими корнями и, оббив землю, принимался за корни.

Половина деревьев по обе стороны тропы, по которой мы приехали, была объедена слонами и мертва. На засохших, лишённых коры и ветвей стволах висели коричневые косы погибших листьев.

Слоны заметили нас. Они, как по команде, повернули головы, а огромная, ближе всех стоящая к нам слониха – предводительница стада – угрожающе распустила уши. Маркович скомандовал шофёру, машина задним ходом поползла назад к озеру.

Львы нам так и не попадались. И только когда мы, объехав весь парк – а это небольшой кусок земли, зажатый между озером и горным кряжем, – уже возвращались домой, Маркович воскликнул:

– Стоп! Смотрите, вот вам и наши львы.

Я осмотрелся вокруг. Никого. Никаких львов.

Невдалеке от дороги стоит могучая акация. Ствол её почему-то закутан в зелёную проволочную сетку. В тени под деревом – тоже никого.

– Да вы не туда смотрите. Поднимите голову!

Ствол акации троился и давал начало крепким толстым развилкам. Я послушался, поднял голову, взглянул… и ахнул. В развилках, среди ветвей, свесив лапы и хвосты, лежали три гривастых могучих льва. Звери словно повисли в воздухе. Сонно прищурив глаза, они смотрели на машину и на нас.

Ведь надо же – взгромоздились на дерево! Я засуетился, защёлкал фотоаппаратом. Кто и когда научил их этому? Послеполуденный сон хищников!

Одному из львов надоело смотреть на нас, он зевнул, показав розовую пасть и острые жёлтые клыки. Я невольно вздрогнул. Да, вот это зрелища!

Только получив от Марковича заверения, что мы ещё не раз увидим подобное, я согласился покинуть это поразительное место.

Когда мы вернулись в посёлок, около конторы директор разговаривал с пожилым африканцем. В руке тот держал новенький молоток с красной ручкой. Я понял, что это и есть тот самый Мусао. Говорили они на непонятном мне местном языке.

– Директор приказывает ему завтра закончить работу, а Мусао отвечает, что осталась ещё дюжина деревьев, – переводил Маркович. – Он просит дать ему в помощь человека. Директор говорит, что людей у него нет. А работа очень важная – скоро приедет много туристов.

Разговор продолжался. Маркович, закончив переводить, спросил:

– Вы помните тех трёх львов? И дерево, на котором была надета сетка? Так вот, мы, служащие заповедника, называем это – надеть на дерево юбку. Она защищает дерево от слонов. Слоны почему-то боятся её и не трогают такое дерево. Дерево не гибнет, и, значит, львы могут отдыхать на нём. Приходится беречь все облюбованные львами деревья. На что не пойдёшь ради этих великолепных кошек!..

Вечером я спустился к озеру. Закат угасал. В воде зажглись огромные африканские звёзды. Заканчивался мой первый день в Маньяре. В парке, где я познакомился со слонами, которые ведут войну с акациями, со знаменитыми маньярскими львами и темнокожим африканцем Мусао, труд которого, защищая львов, обходить с молотком лес и прибивать к самым большим деревьям проволочную защиту – юбку.

Небольшие лиловые тучки, предвестники наступающего сезона дождей, закрыли небо над долиной Мката. Автомобиль, на котором я должен был отправиться в свою первую поездку в саванну, задерживался, и Джек Оуэн давал мне последние наставления, как вести себя.

– Главное – не торопись щёлкать фотоаппаратом, – говорил инспектор заповедника, – увидите и заснимете всё, что вам нужно. Попросите шофёра, и он подвезёт вас к любым зверям. К автомобилю они относятся как к своему старшему собрату. Если случается беда – виноват всегда человек. Не надо нарушать законы саванны. В Кении, например, как-то одна машина на шоссе не сбавила скорость и врезалась в переходившего асфальт носорога. Автомобиль – всмятку, носорог и шофёр убиты. В Уганде компания подгулявших туристов не уступила дорогу стаду слонов. Вожак перевернул машину. Главное, помните о расстоянии, ближе которого подъезжать к зверю не следует. Для льва, например, это двадцать пять метров.

Я недоумённо поднял брови.

– Вот что случилось два года тому назад у нас, – продолжал Джек. – В саванну поехал корреспондент одной американской газеты. А шофёром был молодой парень из племени хадзапи. Он только что начал работать и многого ещё не знал. Итак, они отправились в степь и там на-шли лежащего под деревом большого гривастого льва. Американец воодушевился и стал уговаривать шофёра подъехать как можно ближе. Шофёр согласился. Подъ-ехали – метров пятьдесят. Ещё ближе – тридцать. И наконец – двадцать пять. И тогда озадаченный симба – а надо сказать, что все хадзапи, как и вообще все, говорящие на языке суахили, называют льва «симба» – встал, встопорщил гриву и понюхал воздух. Пахнет автомобилем, но это не опасно. В чём дело? Лев подошёл к машине. Увидев у самого капота огромную жёлтую гриву, корреспондент и шофёр побледнели. Мёртвая тишина.

Лев обнюхал двери, тронул лапой замок и вдруг вскочил на капот. Рессоры ахнули. Симба лизнул переднее стекло и одним махом взлетел на крышу. Старая деревянная крыша рухнула. Люди закричали, лев оранжевым метеором метнулся в сторону. Мотор включился сам собой, автомобиль, прыгая по кочкам, помчался прочь.

– Вот что бывает, когда нарушается договор со зверем, – закончил Джек. – А знаете, почему двадцать пять метров? Во все времена было расстояние, на которое зверь остерегается подпускать к себе человека. Сначала это была вытянутая рука с копьём, затем ружьё и дальность полёта пули. Сейчас это фотоаппарат и двадцать пять метров. На этом расстоянии лев уже слышит, как щёлкает аппарат и жужжит перемотка. Эти звуки пугают его. Так, по крайней мере, считаем мы, те, кто работает в Мката.

Раздалось тихое урчание мотора и скрип разболтанного деревянного кузова. Подкатила машина. Я сел в неё и поехал на встречу со львами. Я теперь знал, как это будет. Мы подъедем, львицы останутся на месте, а старый лев встанет и пойдёт нам навстречу. Проверит расстояние – всё правильно, – зевнёт и снова ляжет.

Мир в саванне не будет нарушен.

Чтобы наблюдать за птицами, прилетающими из наших краёв зимой сюда, на юг, в Африку, присмотрел я островок, дело было на озере Виктория, невдалеке от большого острова под названием Майсоме. А мой островок был маленький, и никакого имени у него не было.

Поставил я на нём белую палаточку-засидку и стал наблюдать. А почему белую? Да потому, что сам остров был весь белый. Слетелись на него из наших холодных северных краёв гуси, цапли, крачки, аисты, пеликаны, кто из Подмосковья, кто с Каспия, кто из далёкой Кандалакши, кто даже из заполярного Канина.

Кипит жизнь на маленьком пятачке. Кто на месте сидит, кто по берегу бродит, кто с бережка в воду сошёл, ловит в озере рыбу. Благо она тут ходит тучей, лови – не хочу!

Очень мне хотелось какие-то особенности этой птичьей семьи подсмотреть. Ну, одна особенность сразу видна – все заняты общим делом: всем нужно подкормиться, набрать сил для обратного перелёта. Ещё – в драки здесь никто не вступает. Так, разве что поссорятся двое, накричат друг на друга, обругают и разойдутся в разные стороны. А вот что ещё?

Сижу я в палаточке, краешек белой брезентины пальцем отвёл, глаз фотоаппарата в щель выставил, жду.

И вдруг вижу, забеспокоилась моя пернатая армия. Завозились, запрыгали белокрылые, головы в одну сторону повернули. Повернулся туда и я, приподнял брезентину… Скандал! Никак, на островок десант высаживается. Подходит к берегу моторный катер, на нём десятка два туристов с фотоаппаратами, сумками и зонтиками. Видно, кто-то подсказал им, что тут можно сразу тысячу разных птиц увидеть.

Что делать? Не знаю.

Не успел катер ткнуться в берег, как с его носа на песок выскакивает маленькая коротколапая собака. Такса! И сразу остров взорвался. Тысяча его обитателей с оглушительным криком поднялась в воздух. Сотни и сотни птиц взмыли в небо, белая метель закружилась над островом. Словно вулкан выбросил тучу белого пепла.

Тогда я не выдержал, выскочил из своей ухоронки, подбежал к катеру и начал кричать на непрошеных гостей. Я проклинал их. Поднимал руки, показывая на испуганные стаи, и требовал, чтобы они убирались.

Таксу поймали, катер уплыл.

Однако на этом мои приключения не закончились. Сижу, прихожу в себя. И птицы успокоились. Опустилось белое облако, все расселись, заняли свои места. Но тут, чтобы посмотреть, куда поплыл катер, я ещё раз обернулся в сторону воды. Вижу – новый гость. Движется к берегу большое красное пятно, торчат круглые ушки, блестят два глаза. Бегемот.

«Ну вот, – думаю, – час от часу не легче. Этот тут такой гвалт, такую панику поднимет, только держись! Пропало дело».

И что бы вы думали? Многопудовый зверь не стал задерживаться в воде, сразу же ступил на берег, а птицы на него – ноль внимания. Бредёт среди них краснокожее чудовище, а птицы чуть в сторонку отойдут и снова на старое место. Расступаются, пропускают, не волнуются.

И тут я понял, почему колония испугалась крошечную таксу. Да потому, что она – чужак. Неизвестно, что от неё можно ожидать. А бегемот – свой зверь. Местный, тутошний. Не первый раз приходит. Его бояться не надо.

Посмеялся я, посмеялся, поднял фотоаппарат, поймал в объектив красный гиппопотамовый бок и щёлкнул затвором.

Будет память, как подсмотрел я ещё одну особенность крылатой стаи, – птицы в ней хотя и залётные, «нашенские», а в африканском зверье разбираться научились отлично!

– Когда-то моя работа была – ловить змей, – сказал Генри, пожилой англичанин, с которым я познакомился в заповеднике Мката, где мне посчастливилось прожить больше месяца. – Мы с женой с юга, из-под Претории, она там доучивалась, а я был профессиональным ловцом. Змей я сдавал в Центр, где их доили, добывали яд. Мне хорошо за это платили!

Генри и его жену я видел часто: она работала в заповеднике врачом, а он целыми днями слонялся по посёлку.

– Когда-то равного мне не было во всём Трансваале. Если повезёт, я покажу вам, как надо обращаться со змеями, – закончил он.

Мне повезло. Однажды утром я был разбужен тревожным стуком в дверь.

– Собирайтесь, идёмте. Божичи говорят, что видели кого-то в своём сарае, – послышался голос Генри.

Ферма Божичей, сербов, сбежавших из Боснии и поселившихся здесь, чтобы держать коров и продавать молоко заповеднику, была на самом краю посёлка. Хозяева, муж и жена, встретили нас на дороге.

– Ты что видел? – спросил Генри хозяина. – Можешь описать?

Серб покачал головой:

– Я видел один хвост. Чёрный хвост, который скрылся, как только я вошёл в сарай. Там у нас сложены листы – фанера и жесть, которые остались от коровника. Впрочем, в сарае темно, хвост мог быть и коричневым. Я мог ошибиться.

– Скорее всего, и ошибся. Может быть, там вообще никого нет.

Сказав это, Генри сбросил с себя аккуратный чехол, наподобие тех, в которых любители рыбной ловли носят свои спиннинги, вытряхнул из него две двухметровые палки с зажимами на концах и, сунув руку в карман, достал из него ещё и маску с очками.

– Это если змея окажется черношейной коброй, – объяснил он мне. – Слыхали про такую?

Я кивнул. Ещё бы! О кобре, плюющей ядом прямо в глаза человеку, знает каждый, кто хотя бы раз заглянул в книги об африканском зверье.

– Открывай!

В сарае был свободен пол, а стена напротив входа закрыта стеллажом. Генри приказал нам держать дверь распахнутой, а сам, не выпуская из одной руки свои палки, начал другой рукой стаскивать с полок листы. Он тащил их очень медленно, а вытащив, отдавал нам.

Наконец, мне показалось, что на полке что-то мелькнуло.

– Стоп, она здесь! – сказал Генри и сдёрнул с лица маску с очками. – Эта не плюнет. Не заслоняйте мне свет.

Момент, когда показалось всё туловище, я не видел. Я видел только, как Генри, переложив одну из палок в свободную руку, быстрым движением воткнул её во что-то блестящее. Щёлкнул зажим. Генри начал медленно вытаскивать змею, держа наготове вторую палку. Щёлк! Ещё один зажим сошёлся, на этот раз – на змеиной шее. Грохоча, обрушивая листы, ловец поволок змею к выходу.

– Мамба, – довольно проговорил он. – Чёрная мамба. Два метра, не правда ли? Даже два с половиной, – гордо добавил он. – Божич, иди вызывай джип. Повезём выпускать её. А вы, мадам, принесите из дома мешок. Только без дырок!

Когда Божич пригнал из штаба заповедника автомашину, у ног Генри уже шевелился коричневый джутовый мешок.

Грунтовой дорогой мы повезли нашу добычу в глубь заповедника.

Заехав в редколесье, мы остановились, и Генри вынес мешок на дорогу.

– Отойдите! – Он развязал узел и, отскочив, ловко высыпал змею на дорогу. Ошеломлённая солнцем мамба свернулась чёрными кольцами и настороженно подняла голову. И тогда Генри вдруг крикнул нам:

– Скорее назад, в джип!

Но опасность грозила нам не со стороны змеи. Из-за поворота дороги показался слон. Он медленно шёл, поводя ушами. Мы впрыгнули в машину и, очутившись в безопасности, стали наблюдать, что произойдёт. Слон двигался прямо на змею.

Мамба скоро поняла, что перед ней новый враг. Но она не испугалась и не поползла прочь. Она вытянулась во всю длину, приподняла голову и широко раскрыла пасть. Моё зрение стало необычно острым, мне даже показалось, что я вижу свисающие с верхней челюсти два длинных кривых зуба и капли яда на них.

Змея была великолепна. Она ничего не могла сделать слону, не могла прокусить толстую кожу его ног, не могла дотянуться до хобота или рта, но она не уходила. Змея зашипела.

И тогда слон остановился и, потоптавшись на месте, нехотя повернул. Он отступал, брёл, помахивая из стороны в сторону хоботом. И только тогда, когда он скрылся за деревьями, мамба чёрными петлями скатилась с дороги в траву.

– Не ожидал! – сказал Генри про змею, а я подумал: как неравноценны силы человека и зверя и как всякое наше вторжение в жизнь дикой природы искажает настоящий облик и характер животного.

Впервые я увидел этих обезьян, когда они возвращались после набега на огород-шамбу. Они шли строем: впереди крупный гривастый самец, по бокам, прикрывая отряд сзади, самцы поменьше, в середине – самки, на спинах которых устроились малыши. Бабуины шли не торопясь – набег сложился удачно – об этом говорили зажатые в зубах обезьян кукурузные початки. Кто-то на ходу жевал, у одного малыша изо рта торчал зелёный капустный листок.

Наши дороги совпали, и я пошёл следом за рыжей ватагой. Обезьяны шли, не сворачивая, вдоль дороги, пока не очутились перед вытащенным на обочину кузовом ржавого разбитого автобуса. Эта дорога вела когда-то в соседнюю деревню. Когда там пересохли колодцы, жители оставили дома, дорога заросла и покрылась ямами. Видимо, с тех пор и стоял здесь автобус. Дойдя до него, шайка остановилась. Первыми в двери и окна залезли самки с детёнышами, за ними последовала молодёжь, последним, приподнявшись и осмотрев всё кругом, забрался в старый рыдван вожак. Меня как опасность он не воспринял.

– А что вы удивляетесь? – сказал мне Том, хозяин, у которого я остановился в деревне. Вернувшись вечером, я сообщил ему о виденном. – Они пришли сюда из-за озера, там скалы, они привыкли жить в пещерах. Автобус показался им родным домом.

И он рассказал, что сначала местное зверьё атаковало пришельцев, но от шакалов собакоголовые легко отбились, струсила сунуться внутрь кузова и гиена, а что было с забредшей в окрестности деревни из соседнего заповедника старой львицей, Том видел сам.

– Она была очень стара и хромала. Раненые и старые львы не могут охотиться за антилопами, они ищут добычу полегче. Так вот, эта львица пришла к автобусу по запаху обезьян и попробовала просунуть голову внутрь. Бабуины подняли дикий гвалт, я думаю, они ещё и щёлкали зубами, а зубы у них как ножи. Кроме того, львы охотятся только на открытой местности. Львица отошла и легла рядом. Мы, крестьяне, всё видели. Сначала обезьяны сидели в автобусе молча. Потом решили, что надо защищаться. Они начали высовываться из окон и подбирать камни и палки. Или выскочит с обратной стороны, схватит булыжину и назад. А потом на львицу посыпался настоящий град снарядов. Она терпела, затем встала и зарычала. Камни и палки полетели ещё сильней. Один булыжник попал львице в больную лапу. Она рявкнула, повернулась и, прихрамывая, побрела прочь. Банда разразилась радостным воем. Ведь львица сдалась!.. Вот видите, какие они, эти автобусные, – закончил свой рассказ Том. – Мы хотели прогнать их, они поедают наш урожай, но потом решили не связываться. Против них ничего не придумаешь…

Получилось так, что мне довелось ещё раз встретиться с обезьяньим народцем. Мы с инспектором заповедника Джоном Оуэном снова проезжали мимо этой деревни. На окраине я увидел трактор, который тащил на буксире старый автобус. За ним следом в том же порядке маршировал взвод бабуинов. Обезьяны шли молча, встревоженно посматривая на трактор. Я рассказал Джону о первой встрече.

– Кому нужна эта рухлядь? Её даже нельзя сдать в металлолом. Зачем его тащат? – закончил я.

Джон расхохотался.

– А такое вам в голову не приходило? – спросил он. – Я уверен, что это крестьяне наняли трактор. Они оттащат автобус так далеко, чтобы этой банде не захотелось посещать их шамбы. Крестьяне таки придумали, что делать!

Тогда расхохотался я. Обезьяны упрямо шли за трактором. Они решили до конца быть верными этому странному, приютившему их железному чудовищу. Решили ни за что не оставлять его.

Я попал в Восточную Африку в год, когда оттуда уезжали европейцы. Их оранжевые чемоданы выстраивались в затылок у таможенных стоек. Самолёты уносили вещи и судьбы.

Зелёный слон стоял под деревом. Был полдень, дерево светило отражённым светом. Слон стоял облитый зелёными лучами, как тенор. Стоял и жевал листья.

У меня был неправильно оформлен счёт на право пользования автомашиной: в путевом листе была вписана чужая фамилия с окончанием «сон» – парк посещает много шведов.

Влажный воздух саванны гулял по канцелярии национального парка Мката. Ртуть термометра остановилась у отметки «сорок». Мои спутники, африканцы, служащие парка, стеснялись. Они входили в соседнюю комнату (через приоткрытую дверь был виден угол незастеленной кровати) и выходили, бормоча «сорри». Простите.

Слон отошёл от дерева и направился к нам. Он шёл и становился коричневым. Во рту его, похожем на клюв попугая, торчала ветка.

Из спальни в канцелярию вышел полуголый человек. С бёдер его свисало полотенце. Полуголый пересёк комнату и остановился передо мной. «Сорри», – сказал он и ушёл обратно.

– Мистер Джон исправит вам лист, – конфузясь, объяснили мои спутники. – Мистер Джон имеет такое право.

Странный Джон появился снова. На этот раз на нём были джинсы и майка с головой быка. Сонно посмотрев на меня, он спросил, что желает турист из Швеции.

– Я прилетел из Москвы.

– Вот как?

Не присев на стул, он стал исправлять в листе фамилию. Толстое золотое перо резало бумагу.

Слон за окном опустил хобот и начал беспокойно искать что-то у самой земли. Хобот наткнулся на слонёнка – серое, пятнистое, повизгивающее существо. Задрав тонкий, как верёвочка, хоботок, сын шарил у матери под брюхом. Не находя сосков, он жалобно стонал.

– В Швеции у меня есть друг профессор Бергсон, – сказал Джон, – вы всегда живёте в Стокгольме?

– Я живу в России.

Вместе со светом в комнату вливалась жара. Насыщенный влагой воздух можно было мять в ладонях. Как тесто. Маленький слон безуспешно сновал под животом у матери, тёрся о её задние ноги и всхлипывал.

– Значит, вы не швед, – сказал Джон и скрипнул зубами. – Я прожил здесь десять лет, а теперь меня увольняют. Наши места займут танзанийцы.

Слонёнок за окном продолжал скулить. Слониха беспокойно перебирала ногами. Джон вышел из комнаты и появился около слонов. Обхватив малыша, он поставил его между передними ногами матери. Встревоженная слониха развернула уши и издала предостерегающий рёв.

Мои спутники тревожно заговорили между собой.

Слонёнок задрал хоботок и коснулся им одного из сосков. Он уцепился за него, и сосок послушно вывалился из жёсткой кожной складки. Слонёнок присел на задние ножки и, завернув хоботок на лоб, впился в сосок ртом. Он сидел, задрав голову, урчал и чавкал. Жёлтые молочные капли, плотные как воск, падали в сухую траву.

Человек отошёл. Слониха опустила уши и, переминаясь с ноги на ногу, стала ждать, когда слонёнок насытится.

– Вы долго пробудете у нас? – спросил Джон, вернувшись в комнату. – В прежние времена мы могли бы поездить по парку… Десять лет. Они были лучшими годами в моей жизни. Прощай, саванна!

В этот момент скрипнули петли, порыв ветра распахнул настежь дверь в спальню. Я увидел кровать, а на ней – открытый чемодан. В нём лежало скомканное бельё, бритвенный прибор и книги. С обложки одной из них скалила зубы горилла.

Эту удивительную сценку я подсмотрел, сидя у окна в домике Джека Оуэна, смотрителя национального парка Мката. Джек ушёл за машиной – мы должны были ехать на опознание слона, убитого браконьерами. Джек полагал, что это чужой слон, из стада, недавно перекочевавшего в парк с юга от границ Мозамбика.

Итак, я сидел у окна, а за окном под старым бутылкообразным баобабом затеяли драку собакоголовые обезьяны – бабуины. Внимание стаи привлекла свежая рана на стволе баобаба. Утром на моих глазах слон, которому было лень идти на водопой, отвалил бивнем от ствола большую, величиной с доску, щепу. Обнажилась влажная, белая древесная мякоть. Слон зачерпнул хоботом несколько кусков, положил в рот и принялся сосать.

Бабуинам, видно, был знаком этот секрет. Но прежде чем заняться деревом, они устроили потасовку. Каждый хотел быть первым. Молодой самец сунулся было впереди громадного гривастого вожака, но тотчас получил затрещину и покатился. Вожак поймал его за ногу и укусил. Избитый с визгом вскочил на ноги и, хромая, побежал прочь.

А надо сказать, что невдалеке от нашего с Джеком дома стояла старая, полуразвалившаяся туземная хижина. В своё время её построил для себя один из сторожей. Типичная туземная хижина – стены из составленных в круг, нарубленных в лесу шестов, крыша – из вязок соломы. Никаких окон. Дверь – из двух половинок, разрезана пополам на высоте человеческой груди, для того чтобы можно было, закрыв нижнюю половинку, верхнюю держать открытой.

И вот изгнанный из стаи бабуин, содрогаясь от обиды и скуля, добрёл до хижины и уселся под дверью. Посидев и успокоившись, он решил исследовать, что это за штука – дверь. Замок был сломан, верхняя половинка давно упала и лежала на земле, нижняя ещё держалась на петлях. Обезьяна, ухватившись за ручку, потянула. Дверь скрипнула. Это что такое? Молодой бабуин повёл дверь от себя. Снова скрип! Стая под баобабом насторожилась. Как занятно! Даже вожак повернул голову в сторону певучего звука.

Под завистливыми взглядами стаи и настороженным взором предводителя изгнанник начал качать дверь. Скрип, скрип… Получилась отличная песня!

Один из молодых самцов поднялся и, заинтересованный, сделал несколько шагов в сторону музыканта. Рычание вожака пригвоздило его к месту. Но песня продолжалась, и вся стая слушала её.

Вернулся, не достав машины, Джек. Я рассказал ему то, чему был свидетелем.

– Видите ли, в стае бабуинов очень строгий порядок, – объяснил он. – Каждый знает своё место: кто старше, кто младше, кого надо слушать, с кем можно не считаться. Даже в походе каждому определено, где идти. Первым или в центре идёт вожак. Нужно совершить очень важный поступок, чтобы что-то изменилось. Что ж, у вашего бабуина, может быть, сегодня был великий день. Ну-ка, покажите мне его!

Мы прильнули к окну. Обезьяны уже покидали нас. Выстроившись треугольником, собакоголовые солдаты шли прочь от баобаба. Вторым после вожака шёл музыкант. Это было его новое место в стае.

Баобаб

Самец бабуина

Последними на водопой, как это и положено великанам, приходили слоны. Антилопы и жирафы, уступая им место на берегу, отходили в сторону, и тембо – так африканцы называют слонов – входили по брюхо в реку, чтобы обливать себя, заливая заодно и берег.

В тот день к реке подошло стадо из пяти животных. Его возглавляла старая слониха, следом за ней шли две её дочери и два слонёнка-подростка. Старая мать первой вошла в воду и, пока её семейство принимало ванны, зорко наблюдала за ним.

– Как её зовут? – спросил я у своего спутника, африканца – смотрителя заповедника.

– Никак, – подумав, ответил он. – У нас живёт больше двухсот слонов, если каждому давать имя, не хватит никакой памяти. Имя надо заслужить. Может быть, слышали – в Кении в заповеднике Марсабит жил слон, у которого были самые большие и тяжёлые бивни во всей Африке? Слона звали Ахмед. А в заповеднике Маньяра жила, пока её не пристрелили, слониха, свирепее которой не помнит никто. Её звали Торон. Да, да, имя надо заслужить… Смотрите-ка, стадо стало больше!

Действительно, к реке неторопливо шла, гоня перед собой крошечного слонёнка, ещё одна молодая слониха. Судя по тому, как охотно приняли её остальные, она была третьей дочерью предводительницы. Теперь слонов стало больше. Оставив на берегу сына – слонёнку было от роду не больше недели, – прибывшая вошла в воду и, шумно вздохнув, улеглась, болтая ногами. Малышу очень хотелось присоединиться к матери, он несколько раз подходил к берегу, но каждый раз, боясь воды, отступал.

Наконец, мать встала и, обвив малыша хоботом, попыталась затащить его в воду. Он вырвался и бросился вверх по откосу.

Повторяю: обливая друг друга, слоны не жалели воды, и поэтому откос был весь покрыт жидкой грязью. Слонёнок неосторожно наступил на скользкую красную глину и стремительно покатился вниз. Он с размаху въехал в воду и замер там, стоя по колено в воде, вздрагивая и пытаясь понять, что случилось.

Заметив, что слоны не обращают на него внимания, малыш набрался храбрости и снова полез на гору. Он взобрался на неё, снова встал на край откоса и… снова покатился вниз!

Пара обезьян-бабуинов, сидевших внизу, с визгом бросилась прочь.

Вероятно, малыш ещё не раз проделал бы этот фокус, но тут семья вышла на берег. Старая слониха подошла к новичку, стала над ним и, отдуваясь, начала внимательно разглядывать его, словно прикидывая: чего ещё можно ожидать от него?

Отойдя от реки, стадо скрылось в зарослях зонтичных акаций.

Когда на следующий день я вместе с тем же смотрителем прослеживал путь слонов по редколесью, африканец сказал:

– Помните вчерашнего маленького тембо? Я рассказал про него своим друзьям, и они решили назвать его «Саба», что значит «седьмой». Ни один ещё слон не додумался съезжать на ногах в реку. Пусть у него будет своё имя.

Это удивительное животное я увидел, когда, получив на целый день в своё распоряжение машину, заехал в самый отдалённый северо-западный угол заповедника. Здесь, в саванне, разделившись на маленькие отрядики, паслись, пощипывая полузасохшую траву (приближался сухой сезон), бело-чёрные лошадки. Машина подъехала к нам поближе, одна из таких групп рассыпалась, и моим глазам представилась, закрытая до того времени товарками, яркая, как вспышка огня, оранжевая зебра.

Это было настолько неожиданно, что я даже ущипнул себя за руку. Не почудилось ли это мне? Нет, огненная лошадка постояла, а затем бросилась вслед за подругами. Пламенной стрелой промелькнула на фоне невысокого холма и скрылась в низине. Обмана зрения быть не могло – животное промчалось невдалеке от машины, какая уж тут ошибка! Но ведь оранжевые зебры не рождаются, откуда могла появиться такая?

Всю ночь я раздумывал над этой загадкой. Спросить было не у кого – мой друг, инспектор заповедника, Джек Оуэн, улетел в Арушу на какое-то совещание. Ничего не придумав, на следующее утро я распорядился ехать опять туда же. Мы вновь прокатились по ухабистой грунтовке, съехали на целину и, наконец, очутились там, где накануне видели оранжевую. Живой огонёк был на месте. Необычная лошадка паслась отдельно от других. Мы осторожно подъехали. Зебра на этот раз подпустила нас близко. Чудеса, да и только!

Мой шофёр, темнокожий паренёк из племени ньямвензи, как и я, с недоумением рассматривал животное и даже что-то бормотал по-своему…

В последующие дни чудеса в саванне продолжились. В степи что-то готовилось. Копытные были чем-то встревожены. Чёрные гну, полосатые зебры, коричневые импала то собирались большими группами, то снова разбредались. Предчувствие каких-то перемен повисло над равниной.

Наконец, наступил день, когда животные, словно по команде, сбились в стада и двинулись с места. Многотысячное войско замаршировало на запад. Высокое пылевое облако поднялось над саванной.

И тут над облаком появилась чёрная точка. Она приблизилась, превратилась в серебристую стрекозу. Белокрылый самолётик сделал круг над штабом заповедника, резко снизился и, подпрыгивая, побежал по посадочной полосе. Дверь кабины распахнулась, появился Джек. Я поспешил к нему. Несколько ничего не значащих вопросов: как прошло совещание, что привёз?

– Неловко говорить, – признался я наконец, – ты будешь смеяться тому, что я видел, – я рассказал про оранжевую зебру, – но ведь таких зебр в природе не бывает?

– Не бывает, – согласился он.

– Как же она появилась?

– Её покрасили мы.

– Как вы? Зачем? В шутку?

– Конечно, нет. Видишь пыльное облако, – он показал рукой на небо, – знаешь, что это такое? Антилопы уходят на время засухи. Они бросают саванну и уходят к устьям непересыхающих рек Нгуаби и Мбаланкета. Там они будут пастись до начала сезона дождей. А выкрашенная зебра нужна нам для того, чтобы с воздуха – вот с этого самолёта – наблюдать за движением стада. Именно нашего стада, и не путать его с другими. Когда зебры вернутся, в штабе будет лежать карта – движение наших зебр. Что ты стучишь себя по лбу?

– Русская манера! Я дурак. Как я не смог догадаться, что зебра покрашена? Она ведь теперь, как флаг корабля, сигнал – это идём мы!

Зебра с зебрёнком

Джошуа Мбонде – инженер на строительстве автомобильной дороги Морогоро – Иринга – стоял на обочине только что законченного участка трассы и сокрушённо качал головой. Было раннее утро, но на чёрных щеках и лбу инженера блестели чёрные капли пота.

– Вам что-то не нравится? – спросил я его.

Вместо ответа он хмыкнул и показал на дорогу. Только что, прошлым вечером уложенный, асфальт был весь завален зелёными ветками. По обеим сторонам дороги росли низкие зонтичные акации и тамаринды, кто-то принёс оттуда и аккуратно закрыл полотно их листьями.

Я не понял недовольство инженера: завалить дорогу могли только сами строители, раз закрыли, значит, так и надо. Но тут послышалось урчание мотора, со стороны города подкатил открытый грузовик, из его кузова высыпала добрая полусотня темнокожих рабочих. Не дожидаясь приказа, они споро убрали ветки и, притащив из грузовика лопаты и ломы, начали расчищать новый участок трассы. Подъехали ещё машины, заревели моторы стоящих в отдалении бульдозеров и асфальтоукладчиков, работа закипела.

Эту не очень понятную мне и мало интересную сценку я бы, вероятно, вскоре забыл, если бы не случилось так, что на следующее утро, следуя в саванну, не очутился снова на этом месте. Солнце только что встало, рабочих ещё не было. Мой шофёр резко затормозил: там, где стояли брошенные на ночь дорожные машины, двигались коричневые и серые горбатые тени. Десяток слонов неторопливо расхаживал взад-вперёд, то и дело сходя с дороги, направляясь в заросли и возвращаясь обратно.

Я ахнул: возвращаясь, каждый великан нёс охапку свеженаломанных веток. Взойдя на трассу, слон бережно укладывал их и отправлялся за новыми. Весь асфальт, тщательно уложенный накануне Мбонде и его рабочими, был завален зеленью.

Зачем это делают слоны? Что они хотят этим сказать?

Когда вечером, встретив Мбонде у гостиницы, я рассказал ему про то, что видел утром, инженер усмехнулся.

– Разве вы не понимаете? Это протест. Протест против вторжения в их жизнь, – сказал он. – Слоны говорят: оставьте нас в покое. Ничего не изменяйте в саванне. Должен признаться, – добавил он, – подобное я наблюдал не раз. Слоны выдёргивают только что врытые телеграфные столбы. Однажды на моих глазах они разобрали по брёвнышку только что построенный мост. Те, кто строили его, считали, что им будут пользоваться и люди, и звери, но слоны рассудили по-своему. Они хотят переходить речку вброд. Они знают, что всякие перемены ведут к худшему… Впрочем, кто знает, что они думают?

Я кивнул. Что думают слоны, я тоже не знал.

Я познакомился с ним, когда жил в танзанийском селении в доме у крестьянина по имени Джошуа. У того было своё маленькое хозяйство – куры, козы и… Дик.

– Вы Дика уже видели? – спросил меня Джошуа в первый же день. – Смотрите, будьте с этим разбойником поосторожнее. Может сорвать с головы шапку или утащить ботинок. И ещё – не оставляйте на видном месте блестящие предметы – ключи или монеты. Поняли?

Я понял и стал жить. Живу, присматриваюсь. Скоро я заметил, что за страусом водятся и другие странности. Так, например, ему было скучно одному разгуливать по деревне, и он повадился ходить вместе со стадом коз. Утром козы – со двора, и он – с ними. В полдень они домой – и он. Катится жёлтое косматое козье облачко, а над ним, как мачта, возвышается длинная птичья шея. Умора!

Как-то я сидел у окна и что-то писал. Устал, решил размять ноги, встал и отошёл в глубину комнаты. А очки оставил на подоконнике. Возвращаюсь – что такое? – нет очков. Куда они делись? Вижу – перед окном стоит Дик и хитро, как бы ухмыляясь, смотрит на меня. Что делать?

Мы с Джошуа выбежали во двор.

– Не иначе как он стащил, – говорит хозяин. – Ай, ай, ай! Вдруг он их проглотил? Бегу за врачом.

Приводит врача, мы с Джошуа ловим и держим птицу, врач щупает у неё горло.

– Тут они, ваши очки, – говорит, – тут. Птица может погибнуть. Надо их доставать.

А надо сказать, что, пока он осматривал Дика, тот отчаянно вырывался и бил его ногой.

– Ну и характер, – жалуется доктор, – не птица, а боксёр. Тут надо придумать что-то особенное… У вас жена есть?

– Есть, – удивляется Джошуа. – При чём тут жена? Она сейчас в городе у матери.

– А чулки она носит?

– Очень редко, раз в год.

– Тащите их сюда!

Мы продолжаем удивляться, Джошуа приносит чулки, доктор командует:

– Держите птицу покрепче!

И ловко, как фокусник, – раз, два! – натягивает на голову Дику женский чулок.

И надо же! Сильная, сердитая птица тотчас перестала биться. Она застыла на месте и стояла так спокойно, что мы с Джошуа даже отпустили её. А доктор, достав из чемоданчика острый нож и бутылочку с йодом, оттянув чулок и прощупав горло, быстро сделал разрез. Потом двумя пальцами что-то достал. Блеснули стёкла.

– Вот вам ваши очки, – говорит доктор. – Ты очень хорошо стоял, милый! Спокойно, осталось чуть-чуть.

Стянул зажимами-скрепками разрез, забинтовал горло и снова ловким движением снял чулок.

Ошеломлённый Дик, увидев свет, завертел головой, посмотрел на доктора, на меня, на Джошуа, клюнул и проглотил пробку от бутылочки с йодом и вдруг со всех ног принялся бежать.

Со двора через жиденькие, связанные из жердей воротца выходило козье стадо. Дик догнал его, пристроился сзади и зашагал вместе с козами. Стадо, повторяю, текло, как жёлтое облачко, и над ним снова качалась, как мачта, длинная шея птицы. На шее белела повязка. Козы шли, поглядывали на Дика и удивлялись тряпочке, а он нёс её важно, как флаг.

Больше очки в доме я нигде не оставлял.

– Странно, очень странно, – сказал Мходжа, хозяин, у которого я поселился на время своего пребывания в Мката. – Из курятника стали пропадать яйца. Такого ещё никогда не было.

Он замолчал, ожидая, когда я спрошу, что он сам думает по этому поводу.

– У нас в России главные воры – лисы, – осторожно сказал я. – Лисиц у вас нет. Не кажется ли тебе, что в сарай просто залезли крысы?

Мходжа покачал головой. Он очень гордился своим курятником. Он построил для него прочный сарай с толстым деревянным полом и привёз пастуха и несушек из города. Курятник был большим событием в жизни.

– Это всё большая хохлатая птица, – убеждённо сказал он. – С тех пор как появились куры, она всё время бродит около дома. Я думаю, она высматривает, как бы ей утащить яйца или цыплёнка.

– Хохлатая? Это птица-секретарь. – Я уже и сам заметил странного, похожего на журавля пришельца с большими тяжёлыми ногами и пучком перьев на голове. – Он не питается яйцами, он ловит ящериц и насекомых.

Я сказал это и схитрил: мне нравился большеногий гость, который, тяжело ступая, то и дело опуская голову к самой земле, бродил около дома. Я знал, что птицы-секретари питаются также и теплокровными животными, а значит, незваный сосед мог польститься и на цыплёнка.

– Я буду смотреть за ним и, если увижу, что он нападает на курят, убью его, – убеждённо закончил мой хозяин.

Вечером, когда я вернулся домой, Мходжа сидел на перевёрнутом ведре около дома и мрачно наблюдал, как то появляется в высокой траве, то исчезает голова с пучком чёрных и белых перьев на затылке. Старик секретарь был тут как тут.

Прошмыгнув через дыру в заборе, на поле вышла куриная стая.

– Ага. Как он заволновался, – встав с ведра, выкрикнул хозяин кур. – Сейчас я возьму палку… – Он замолчал. Птица-секретарь, выйдя на свободный от травы участок земли, неожиданно остановилась и как-то странно, высоко поднимая ноги, замаршировала по кругу.

– Идём лучше посмотрим, что она там делает, – миролюбиво предложил я.

Мы подошли поближе. В центре круга, описываемого птицей, свернувшись кольцом, лежала, часто поднимая голову и шипя, песочного цвета с пятнами на боках змея. Птица-секретарь описала ещё один круг возле неё и с неожиданным проворством подскочила и ударила змею ногой. Голова змеи стремительно метнулась навстречу – промах! Птица даже не пыталась пустить в ход свой массивный клюв. Она подскакивала к змее, наносила удар тяжёлой ногой и отбегала. Решив удрать, змея развернулась и помчалась к зарослям травы. И тогда хохлатый воин с разбега вспрыгнул на неё. Высоко поднимая ноги, он начал быстро её топтать. Один из ударов пришёлся по голове, змея забилась, свернулась в петлю и замерла. Заметив нас, птица-секретарь ухватила поверженного врага клювом поперёк тела и потащила прочь. Скоро она скрылась с добычей в зелёном разливе.

– Видел? Ты видел, Мходжа? Это была яичная змея! – радостно воскликнул я. – Ну как же мы с тобой не сообразили – это яичная змея повадилась залезать в твой курятник. Старина-большеног убил её. Теперь тебе нечего бояться за кур.

– Яичная? Мне это не пришло в голову, – согласился хозяин. – Я знал, что эти змеи грабят птичьи гнёзда, но чтобы залезть в запертый на ночь курятник…

– Он будет защищать тебя и от крыс, – поторопился добавить я. – С тех пор как ты завёл кур, обязательно жди нашествия крыс. Пусть большеног живёт поблизости и питается ими.

Вот что сказал я в тот вечер своему чернокожему хозяину. И Мходжа, владелец самого лучшего в деревне курятника, кивнул. Он был согласен: если около дома поселилось существо, способное убивать змей и крыс, это совсем уж не так плохо.

Над равниной висел зной. Каждое слабое движение воздуха поднимало жёлтые тучи пыли. Они вытягивались по ветру и, медленно оседая, исчезали, гасли.

Неподвижный розовый воздух лежал над выгоревшей саванной. Он лежал тяжёлой раскалённой плитой. Травы пожухли и полегли. Дно пересохших небольших рек покрылось, как паутиной, сетью трещин.

Одинокие чёрные грифы кляксами висели в побелевшем небе. Они парили над равниной, высматривая трупы павших животных.

На пыльных глинистых дорогах, которые в разных направлениях пересекают равнину, стоят автомобили с туристами. Осоловевшие от зноя, люди, до пояса раздетые, с зелёными от защитных козырьков лицами, обвешанные фотоаппаратами и видеокамерами, ждут.

И вот, наконец, на востоке поднимается медленное коричневое облако. Слышится неясный, похожий на рокот прибоя шум. Люди в автомашинах сразу зашевелились. Заурчали моторы. Автомашины выкатываются вперёд, занимая места на вершинах холмов и над обрывами.

Показались первые стада антилоп. За ними – всё более плотные и протяжённые, стада смыкаются, накатываются друг на друга. Живой вал катится по равнине. Ручейками текут огненно-рыжие импала. Плотно, без промежутков, касаясь друг друга боками, плывут иссиня-чёрные гну. Полосатые запылённые зебры маршируют рядами, как кавалерия. Остро пахнущий живой поток стремится на запад. Первые ряды давно уже скрылись за горизонтом, а конца движению всё не видно.

Поражённые невиданным зрелищем, люди в автомашинах притихли, они перестали щёлкать фотоаппаратами и стрекотать камерами. Они стоят в автомобилях навытяжку и молчат.

Засуха гонит обитателей саванны на запад, к воде, к устьям непересыхающих рек Нгуаби и Мбаланкета.

Время медленно движется. Оно тянется, как слюна. Наконец проходит несколько часов, и поток животных начинает иссякать. Сквозь коричневое облако, висящее над равниной, пробивается радужное солнце. Оно висит, окружённое зелёными и оранжевыми кольцами, над выбитой, перемешанной с соломой и испражнениями землёй.

И тогда люди приходят в себя. Но они уже увидели что-то новое и заволновались. Снова жужжат видеокамеры, все объективы направлены вниз. В долине показались хищники. Львы, шакалы, гиены бредут следом за ушедшими стадами. Они идут, с трудом неся отвисшие, полные пищи животы.

Первые хищники смешались с больными и отставшими антилопами. Звери сыты и не торопятся. Они знают: несколько дней еды будет в избытке.

В нашей машине, кроме меня и моего друга, смотрителя заповедника Джека Оуэна, сидят ещё немцы, две семьи. Обессиленная, хромая зебра, подломив ноги, рухнула в пыль. Около неё прилегло семейство львов.

– Они её разорвут, надо что-то делать. Ну сделай что-нибудь! – говорит немка, обращаясь к мужу. У мужа – лицензия на право охоты и двуствольный винчестер с оптическим прицелом. Женщина не перестаёт умолять. Мужчина нехотя поднимает ружьё. Джек отводит его ствол в сторону.

– Не вмешивайтесь, – говорит он. – Не пытайтесь в один миг изменить то, чему звери научились за сотню тысяч лет. Законы саванны нельзя сделать лучше или хуже. Они такие, какие есть.

Начинает дуть слабый восточный ветер. Он поднимает над равниной оранжевые столбы смерчей. Кренясь и падая, они движутся следом за ушедшими стадами. Туда, где антилоп ждут спасительные воды двух рек.

Гриф

Некоторое время я жил в университетском городке танзанийского города Дар-эс-Салама. Жил в домике на окраине парка, в котором студентами было поселено немало причудливых существ, которыми так богат африканский лес.

В дупле дерева, как раз напротив моего окна, жил зелёный хамелеон, странное существо, голову которого украшали два острых рога. Каждое утро он выбирался на ветку перед дуплом и, сидя на ней, наблюдал за всем, что происходило вокруг. Наблюдать ему было очень удобно: каждый его глаз, шариком пристроенный сбоку головы и закрытый, как колпачком, кожистым веком, двигался сам по себе. Так, например, он мог одним глазом наблюдать за мной, а вторым – смотреть вверх, где порхали красно-жёлтые бабочки.

Каждый раз, когда я садился за письменный стол, хамелеон (я прозвал его «ндугу», что значит «друг») поворачивал один глаз в мою сторону. Ему нравилось смотреть, как мелькают вставляемые в пишущую машинку белые листы бумаги.

Но на ветке мой сосед сидел не зря. Он охотился. Дождавшись, когда рядом сядет муха или бабочка, ндугу неторопливо открывал рот – все движения его всегда были плавные, как в замедленном кино, – и вдруг выбрасывал в сторону жертвы длинный тонкий язык. Щёлк! Муха приклеена к кончику языка, язык втянут, маленькое страшилище ждёт очередную жертву.

Но однажды на дереве появился ещё один хамелеон. Он, видно, знал законы охоты и знал, что, для того чтобы остаться на дереве, надо изгнать с него хозяина. Пришелец был светло-коричневого цвета, раза в полтора больше моего ндугу. Вот он поднялся по стволу, вот ступил на ветку, вот начал по ней ползти. Шаг, второй. Глаза ндугу повернулись в сторону чужака. Оба рогатых воина замерли друг против друга.

Я представил себе, что сейчас увижу, как столкнутся их, похожие на рыцарские шлемы головы, как острый рог вопьётся в бок соперника, как сплетутся хвосты и пойдут в ход когти.

Но то, что я увидел, поразило меня. Враги застыли нос к носу, глаз к глазу и… начали менять свой цвет. Ндугу первый перестал быть зелёным, травяные пятна на его коже распались, возникли жёлтые и чёрные полосы. Хозяин ветки стал полосатым, как маленькая зебра. Пришелец не задержался с ответом: коричневая кожа его сперва налилась розовым, а затем стала темнеть. Он весь пошёл бурыми пятнами. Не шевелясь, соперники в упор рассматривали друг друга. И тогда ндугу ещё раз изменил цвет: полосы на его боках поблекли, исчезли, вместо них заалели крупные красные кольца. Враг не нашёл ответа. Посрамлённый, он сделался чёрным и слез с ветки. Он повис под ней вниз головой, освобождая дорогу победителю. Но ндугу остался на месте. Он отвернулся от врага и продолжил охоту на мух. А побеждённый отправился в обратный путь, добрёл до ствола, спустился по нему и пропал.

Солнце набирало высоту. Ндугу, заметив пролетающую стрекозу, ловким плевком поймал её на лету и проглотил. Стало жарко, маленький шлемоносец побрёл по ветке к своему дуплу. Он мог гордиться: он отстоял свой охотничий участок, свою ветку, своё дерево. Он лучше менял цвет, значит, он лучше сражался. Победа его была заслужена.

Кто не помнит историю отважного Рикки-Тикки-Тави? Историю о том, как смелый мангуст убил змею и спас семью человека, приютившего его в своём доме.

С африканскими мангустами я познакомился во время своего путешествия по Танзании.

Однажды, проснувшись утром, я заметил из окна, что около трактора, который стоял на краю поля, собралась стайка каких-то рыжих полосатых зверьков, похожих то ли на кошек, то ли на вытянутых в длину собачек. Став столбиками, они вертели головами и что-то высматривали. Трактор стоял холодный и неподвижный – тракторист повредил себе руку и уехал в соседний город, в больницу. Зверьки (а это были африканские полосатые мангусты) сидели на бугорке и поэтому отовсюду были хорошо видны. Это привело к беде. Зашуршали крылья, и с неба камнем упала большая белохвостая птица с загнутым, как крючок, клювом. Орёл! Хищник закогтил самого большого мангуста и, неторопливо махая крыльями, понёс его к расположенным неподалёку холмам, где у него, очевидно, было гнездо.

Я думал, что мангусты бросятся врассыпную, но вместо этого они поднялись, как один, и кинулись в погоню. Орёл с добычей летел, медленно двигая крыльями, и поэтому рыжая стая не отставала. Устав, птица, не выпуская добычу из когтей, села на вершину сухого, разбитого грозой дерева. Полосатые преследователи окружили его. Мангусты верещали, подпрыгивали и выли от гнева. Не было никакого сомнения: они ругали и проклинали хищника, похитившего их собрата.

Не знаю, испугался ли орёл или ему просто надоели шумные преследователи, но он выпустил добычу из когтей. Спасённый мангуст упал прямо на головы своих собратьев, а орёл высоко поднял крылья, загрёб ими воздух, взмыл вверх и, набрав высоту, двинулся к родным холмам. Стая, как по команде, прекратила визг и, окружив спасённого, тоже повернула назад.

Что делали остаток этого дня мангусты, я не знаю – я ушёл и вернулся поздно вечером.

Проснувшись на следующее утро, я с удивлением увидел, что они снова сидят около трактора. Упорство, с которым зверьки чего-то ждали, заинтересовало меня, я расположился у окна и стал наблюдать.

Вскоре я заметил, что от домов идёт человек с белой повязкой на руке. Это был тракторист, который вернулся из больницы и теперь решил отработать пропущенный день. Человек забрался на машину, включил мотор – рыжая стая поднялась и начала строиться. Мангусты строились. Как солдаты, в шеренгу, строились молча и деловито, то и дело поглядывая на рычащего железного зверя. Трактор двинулся с места. К нему был прицеплен плуг, и блестящие стальные лемехи вонзились в землю. Шеренга мангуст в полном молчании заняла место позади.

Это было удивительное зрелище: тяжёлая колёсная машина, фырча, выплёвывая синие куски дыма и выворачивая комья земли, двигалась по полю, а следом шла компания рыжих зверьков, то и дело наклоняя головы и разгребая лапками землю. Я понял, что делает эта шайка: полосатые хитрецы шли за трактором, выбирая из перевороченной земли червей и личинки жуков. Вот чего терпеливо они ждали целых два дня!

Заурчал ещё один мотор – это приехала за мной крылатая машина из заповедника, но полосатые старатели не обратили на неё никакого внимания.

Уезжая, я посмотрел назад. Рыжая компания продолжала следовать за плугом. Высоко сидевший тракторист то и дело оглядывался и смотрел на мангустов. Мне показалось, что я разглядел на его чёрном лице весёлую добрую улыбку.

Я познакомился с ним в рыбацкой деревушке, что приютилась около одного из самых южных городов Индии Кочина. Здесь вправо и влево от причала стояли, уткнувшись носами в берег, длинные лодки. Рыбаки уходили на лов затемно, и, когда я утром появлялся, лодок ещё не было. Их всегда поджидала вместе со мной громоздкая, белая, с огромным клювом птица. Пеликан или плавал у берега, то и дело погружая в воду клюв – охотясь за рыбой (пеликаны не ныряют), или стоял на причале, нетерпеливо всматриваясь в даль, не показались ли нагруженные добычей суда?

Пеликана звали Бабур.

– Так звали когда-то нашего правителя, – объяснил мне Манну, рыбак, у которого временно не было лодки – он копил деньги на приобретение новой. В ожидании этого Манну работал на складе и до работы тоже приходил сюда каждое утро.

– Вон какой у него важный вид! Но Бабур жулик. Мало того, что он ворует у нас рыбу, однажды он украл у меня кошелёк. В нём было десять рупий и пятьдесят пайса. Я отнял его, – Манну погрозил пеликану.

В тот день солнце ещё не поднялось над грядой низких зелёных гор, но море уже расцветилось голубыми и белыми полосами. Положив фотоаппарат на лежавший на причале ящик из-под рыбы, я продолжил разговор.

– Рыба ловится всё хуже и хуже, – пожаловался мне Манну. – Её распугали пароходы. Раньше мы выходили в море часа на два и возвращались с полной лодкой, а теперь, чтобы выручить на базаре немного денег, нужно вставать в полночь… Ага, они уже идут!

На горизонте показалось несколько серых зубчиков.

Их заметил и Бабур. Птица заволновалась, начала нетерпеливо расхаживать взад-вперёд и даже приподниматься на своих коротких перепончатых лапах. Высоко поднимая голову, она что-то высматривала.

Зубчики превратились в паруса.

Лодки приблизились, стали видны усталые лица рыбаков и отливающие серебром и зеленью бока и спины сваленных на дно лодок рыб.

– Надо сфотографировать их приход, – сказал я, повернулся к ящику и ахнул – фотоаппарата на нём не было.

Манну заметил это. Не говоря ни слова, он подошёл к Бабуру, раскрыл у него клюв и, засунув руку по локоть в пасть пеликану, вытащил из подклювного мешка мой «Зенит».

Аппарат был в полном порядке, проверив, я поднял его и сделал первый снимок – «Рыбаки Кочина».

– Жаль, что у тебя нет лодки, – начал было я и замолчал, привлечённый поведением птицы. Бабур спрыгнул с причала и, ковыляя, побежал к одному из подплывших судёнышек. Лодка ткнулась носом в песок и уронила парус. Помогая себе крыльями, птица прыгнула в неё.

Я с интересом смотрел. Рыбак, не обращая внимания на пернатого гостя, перекладывал рыбу в рогожные кули. Рядом топтался пеликан. Стоило человеку отвернуться, как Бабур ловко подцеплял клювом рыбину, закидывал голову и отправлял добычу в свой мешок. Рыбак, шевеля губами, что-то выговаривал ему.

– Он говорит, что воровать плохо, – объяснил мне Манну. – Но он сегодня поймал больше всех – ему не жаль рыбы. И поэтому он не очень сердится. А Бабур всегда знает, какую лодку надо встречать. Он всё видит, никогда не даёт промашки.

Когда я уходил, рыбаки уже несли улов по домам. Около берега лениво плавал Бабур. Пеликан был сыт. Сегодня у него был хороший день, единственное, что ему не удалось, – это стащить у меня фотоаппарат.

– Хотите посмотреть, как держат змей, предназначенных для продажи? – спросили меня в маленьком индийском городке Махабалипурам.

– Конечно, хочу!

И меня отвели во двор, где расположился змеиный магазин. Во дворе было врыто в землю большое бетонное кольцо, а в нём, ожидая, когда её купят, сидела крупная блестящая кобра. Ей было непонятно, зачем её поймали, зачем привезли из леса и посадили в эту огороженную белой каменной стенкой тюрьму. Высоко подняв голову, она то устало смотрела на людей, как они подходят к кольцу, как размахивают руками и шевелят губами, то ползала вокруг воткнутого внутри загородки, сухого, с опиленными ветвями дерева.

Хозяин магазина Фахта-сингх, молодой человек, только начинал торговать таким странным товаром – это он приказал поставить дерево.

– Пусть забираются на него, пусть ползают. Им будет веселее. Ловко это я придумал! – говорил он.

В тот день на моих глазах кобру продали. Её поймали петлёй, положили в мешок и унесли, а в загородку пустили десяток только что отловленных зелёных древесных змей.

Мне разрешили спуститься к ним.

– Не бойтесь, они не ядовитые, можете даже брать их в руки…

Посмотрев, как качаются на сучках новые пленники, я покинул сонный двор.

Но когда на следующее утро я снова пришёл в магазин, там царила паника: ни одной зелёной змеи в загородке не было. Все исчезли!

– Как они могли сбежать? Как это получилось? – выкрикивал Фахта-сингх. – Кобра и та не смогла вылезти, а эти… Кто-то ночью их украл. Куда ты смотрел? Ты спал!

При этих словах сторож, который стоял тут же, закатывал глаза, прижимал руки к груди и бормотал:

– Я не спал. Клянусь демонами, никого тут не было. Я и не закрывал глаз!

Такая загадочная история… Она так и осталась бы для меня загадкой, если бы через день я не отправился бродить по лесу, которым был окружён городок.

Иду – лес редкий, на каждом шагу поляна, на деревьях сидят серые с зелёными пятнами и жёлтые с синей полоской на боку ящерицы. Они бегали по стволам, ловко цепляясь коготками за кору и вертя головами, высматривали насекомых. Заметив муху, ящерица замирала. Муха ближе, ближе… Бросок – и мухи нет. И снова вертит головой хвостатая пёстрая добытчица.

Едва я перешёл одну из полян, как моё внимание привлекла зелёная, свешивающаяся с дерева ветка. Ветка шевелилась! Она качалась, вытягивалась, словно пыталась удержаться на дереве. Ба, да это же старая знакомая – древесная змея. Я подошёл поближе. Змея не обратила на меня никакого внимания: она смотрела куда-то в сторону, внимательно за кем-то наблюдая. И вдруг тело её уплощилось, стало как лист, острая голова метнулась вперёд. Как брошенная из лука, зелёная стрела полетела через поляну. Змея летела, поддерживаемая ветром, планируя, словно на крыльях, а перелетев, мягко приземлилась около дерева, на котором низко, у самой земли, сидела большая ящерица. Зелёная охотница тут же снова свернулась для броска, но… то ли добыча показалась ей слишком крупной, то ли змея наконец увидела меня… и испугалась. Опустив голову в траву, она изогнулась, потекла и исчезла. Перепуганная ящерица тоже скатилась по стволу и пропала.

Я рассмеялся. Так вот как удрали из бетонной тюрьмы зелёные пленники! Они улетели, улетели по воздуху. Оказывается, есть и такие змеи, которые умеют перепархивать с дерева на дерево и даже охотиться самым удивительным образом.

Посаженные в каменную клетку пленницы вернулись в свой настоящий дом – в зелёный, полный воздуха и света лес.

В том, что вилорогие олени-аксисы собрались тесной группой под деревом, было что-то загадочное. Они беспокойно расхаживали под могучей зеленоствольной сореей, то приближаясь к дереву, то отходя от него. Закидывали голову, почти касаясь рогами спины, и нетерпеливо во что-то всматривались.

В густой зелени листьев мелькали серые тени. Они мелькали, пропадая и возникая вновь, суетились, перелетали с ветки на ветку коричневые небольшие птицы. Что-то знакомое почудилось мне в их повадках, полёте, в том, как тяжело несли они за собой длинные хвосты.

Стоявший рядом лесник-индиец хотел было что-то сказать об этих птицах, даже поднял руку и указал на них, как вдруг с дерева посыпался зелёный град. Олени тотчас заволновались, столпились и начали, торопливо наклоняя головы, выбирать что-то упавшее из травы. Серые тени в кроне дерева приспустились, стали ясно видны и превратились в обезьян-лангуров. Я присмотрелся и понял – на дереве идёт пир горой! Обезьяны рвут зелёные соцветия. Они рвали их жадно, обеими руками, наскоро обгладывали и швыряли остатки кистей вниз. Олени подбирали брошенное.

– Сейчас конец засушливого сезона, – сказал лесник. – Вся трава в лесу пожелтела и стала невкусной, жёсткой. А у сорейи как раз время цветения. Даже кукушки, видите, слетелись сюда. Еды хватит и им, и обезьянам, и оленям.

– Кукушки, так вот это кто! – обрадовался я. – Конечно, кукушки. Они совсем как наши. Вот и отлично, спрошу-ка, через сколько лет мне доведётся снова побывать здесь? Кукушка, а кукушка?

И тут произошло маленькое чудо. Одна из коричневых птиц перепорхнула на ветку пониже, наклонила набок голову и, глядя на меня, трижды прокричала:

– Эй-фи! Эй-фи! Эй-фи!

Три года! Птица утверждала именно так.

Прежде чем уйти, мы с лесником ещё долго стояли около дерева…

Ошиблась индийская кукушка, которая вместо знакомого всем нам «ку-ку» говорит «эй-фи», – это была моя последняя поездка в Индию. Больше в лес, где обезьяны дружат с оленями, а птицы помогают им объедать цветы, вернуться мне не довелось.

Я жил в деревушке на самом краю Гирского леса – абхаяраньяма, то есть «леса, не ведающего страха». Так назвал лес когда-то местный махараджа, объявивший лес заповедным и разрешивший охоту в нём только самому себе. Если не считать того, что охотился махараджа каждый месяц, то название было правильным.

Моим хозяином в деревушке был сидди, чёрный, как смола, потомок негров, которых, по тому же преданию, завёз сюда из Африки этот царёк. В лесу водились львы, и хозяин леса, вероятно, посчитал, что следить за ними и помогать ему в охоте лучше всего будут негры.

– Много ли осталось в лесу львов? – спросил я в первый же день у своего хозяина Чанда.

– Двести, – убеждённо ответил тот. – Львов пересчитывают каждый год. В прошлом году их было ровно две сотни.

– Проводишь меня завтра в лес?

Он покачал головой:

– Я найду вам проводника – мальчика. У меня завтра большая работа. Завтра привезут бетон. Приедет машина, на которой всё время крутится барабан.

По тому, как он точно описал бетономешалку, стало ясно, что она тут не редкость.

– Зачем тебе бетон?

– Все мужчины деревни завтра пойдут в лес копать землю и строить водопой.

– Ах вот оно что!

Из дальнейшего разговора я узнал, что главная беда леса – засухи. Половину года тут не идут дожди, несколько небольших ручьёв пересыхают, и единственным спасением для гирских львов, оленей и диких кабанов становятся бетонные чаши, сделанные людьми, и колодцы, откуда берут для чаш воду.

Вечером, отдыхая на скамеечке перед хижиной, я заметил висящую на ограде сеть, сплетённую из очень толстых, прочных верёвок. И ещё – у неё была очень крупная ячея.

– Ого, – удивился я. – Для чего она тебе, Чанд? Ведь никакой реки, никакого озера поблизости нет. Да и потом, в сеть с такими крупными ячейками никакую рыбу не поймаешь. Разве что молодого кита.

Что такое молодой кит, Чанд не знал.

– Это сеть для большого льва, – объяснил он.

– Аа-аа…

Я легко представил себе, как мой сидди раскладывает в лесу сеть или как он, забравшись на дерево, набрасывает её на остановившегося под деревом зверя.

Следующие несколько дней каждое утро я отправлялся в лес с соседским мальчиком или даже с самим Чандом. Они показали мне, как собираются у бетонной, только что наполненной водой чаши олени-аксисы, как чутко пьют, то и дело вскидывая головы и напряжённо всматриваясь в лесную чащу. Как приходит к такому водопою леопард и, по-кошачьи пригнувшись, жадно лакает воду. Увидел я и львов. В деревню заехала на сутки группа немецких туристов, и для них был зарезан старый буйвол. Прежде чем зарезать, его отвели в лес. Полдня туристы и я с ними сидели в автобусе. Наконец, к туше буйвола вышла пара – огромный черногривый самец и молодая львица. Они разорвали и выели бок у скотины, а насытившись, легли тут же подремать.

Нам повезло увидеть продолжение. Из кустов вышел и зло посмотрел на львов леопард. Он сделал несколько нерешительных шагов к буйволу – громадный лев приоткрыл глаза, леопард отпрянул, попятился и растаял в пятнистой зелени…

В день, когда я уезжал и заказанная автомашина уже стояла у хижины, я увидел, что Чанд снимает с ограды сеть. Мало того – он торопился, он собирался куда-то с ней идти.

– Что случилось? – окликнул я его. – Идёшь в лес?

Сидди кивнул.

– В колодец упал лев, тот самый, черногривый, которого вы видели, – объяснил он. – Надо торопиться. Чтобы спасти его, надо эту сеть опустить в колодец, и тогда лев сам поднимется по ней наверх.

Так вот для чего предназначался этот ловчий снаряд! Жаль, ах как жаль, что мне надо ехать, задерживаться нельзя, сегодня у меня самолёт.

Так я и не увидел, как Чанд опускает сеть в колодец, как поднимается по ней, цепляясь когтями за толстые верёвки, гривастый зверь. Он выбирается наверх, а мой сидди стоит в сторонке, не прячась, и наблюдает за ним. Он не прячется, потому что здесь, в Гирском лесу, между людьми и львами давно уже установились совершенно особые отношения – абхаяраньма.

Леопард

Про Джахана – чёрного носорога из Казиранги – я услышал во время суда. Судили двух браконьеров. Их поймали на месте преступления, когда, спустившись в ловчую яму, они отпиливали рог у зверя, упавшего в ловушку.

– Этих людей уже однажды ловили, но они тогда сказали, что рог, который нашли в их сумке, они отпилили у старого, умершего своей смертью животного, – объяснил мне Аруп Кумар, журналист, с которым я познакомился по приезде в Казирангу. – Порошок, который делают из рога, очень дорог, и бедняги считают, что риск оправдан. Они роют яму на дороге, по которой обычно ходит носорог, и закрывают её ветками. Носорог плохо видит, кроме того, он считает себя царём леса и не привык сходить с однажды избранной тропы.

Вопросы, которые задавал судья, и односложные ответы, которые давали ему два низкорослых коричневых ассамца, сидевшие под охраной солдат, мне были не понятны – суд шёл на языке местного племени. Я продолжил разговор с журналистом:

– А что особенного в этом порошке?

– О-о, это долго объяснять. Ведь в носороге всё ценно. Мясо едят, из кожи делают амулеты. Кусочки костей защищают от порчи. Но главное, конечно, рог. Чаша, сделанная из него, расколется пополам, если кто-нибудь подсыплет в ваше питьё яду. И ещё: от Гонконга до Батавии и от Маниллы до Мекки слабеющие мужчины всегда были готовы платить за порошок из рога золотом, грамм за грамм. Так что рисковать этим беднякам стоило… Кстати, не забудьте мне напомнить, чтобы я показал вам место, где покоится обладатель самого большого рога в Индии.

Между тем судья и его помощники сначала удалились на совещание, а затем, вернувшись, огласили приговор.

– Два года тюрьмы каждому, – перевёл Аруп. – Их семьям придётся долго голодать. Жаль ребятишек.

Мы вышли из здания суда, и Кумар повёл меня к воротам селения, откуда начиналась дорога в глубь заповедника. За шлагбаумом, под многоствольным баньяном, на холмике, стоял деревянный шестигранный столбик. На лицевой стороне его была видна полустёртая надпись, в которой читалась только заглавная буква «Д».

– Джахан – самый большой носорог, который когда-либо жил в Казиранге, – объяснил мой провожатый. – Это было огромное животное, чёрное, как смоль, упакованное, как рыцарь, в кожаные доспехи, с огромным двадцатидюймовым рогом. Носороги живут поодиночке. Никто не смел заходить на участок Джахана. Знаете, как дерутся носороги? Они наносят врагу удары головой…

– Рогом.

– Нет, это заблуждение. Рог животного всего лишь своего рода кожаный вырост. Дерутся они, нанося раны острыми, выдающимися вперёд зубами. При этом животное делает головой движение снизу вверх. Поэтому кажется, что в ход пущен рог… Так вот, шли года, Джахан стал замечать, что слабеет, что ловкость изменяет ему, что молодые враги сопротивляются всё удачнее. И тогда, чтобы не проигрывать, он покинул свой участок и пришёл к воротам заповедника под защиту людей. Сначала мы шарахались от него, но потом мало-помалу привыкли. Было удивительно смотреть, как огромное животное смирно, никого не трогая, стоит у ворот.

Потом он стал подпускать к себе туристов и даже научился фотографироваться с ними. Но годы есть годы – однажды его нашли мёртвым, лежащим около этого дерева. Его похоронили с почестями. Но знаете, почему его могила не разграблена? Рог, ценнейший рог! Мы вовремя спохватились. Прежде чем предать тело земле, на глазах у жителей всего селения знаменитый рог был отпилен. Его увезли – и теперь он в музее…

Мы вернулись к воротам как раз в тот момент, когда шлагбаум был поднят и под ним проезжал фургончик с зарешеченными окнами. Увозили двух бедолаг, двух осуждённых, чья судьба печально переплелась с судьбой носорогов Казиранги. А я теперь знаю, самым известным из носорогов был Джахан, необыкновенно сильный зверь, который, чтобы умереть непобеждённым, оставил лес и пришёл к людям.

Это случилось около небольшого индийского городка Тутикорин. Мы, с моим смуглокожим приятелем Бучем, решили сплавать на островок, который синим пятнышком темнел на горизонте и давно уже манил нас.

– А вдруг там есть что-нибудь интересное, – убеждал Буч. – Колония морских птиц или животных, которых завёз и забыл там человек. Даже «необитаемый остров» звучит здорово. Я достану лодку, а?

Лодку, причём моторную, он достал, и мы отправились.

Мерно стучал дизелёк, невысокие пологие волны катятся нам навстречу, лодка кивает носом. Буч сидит на корме, я впереди, спиной к нему.

Мы прошли половину пути, как вдруг моё внимание привлёк какой-то тёмный предмет прямо по курсу. Он то показывался из воды, то скрывался. Несколько раз над ним мелькнуло что-то изогнутое, похожее на выставленную из воды руку.

– Что это вон там по носу? – обратился я к товарищу. – Похоже на перевёрнутую лодку…

Буч привстал.

– Ого! – сказал он и, переложив руль, направил наше судёнышко к обнаруженному мной предмету.

Расстояние быстро сокращалось. Вот над водой снова поднялось то, что я принял за руку, но тут Буч крикнул:

– Слон! Слон, – удивлённо повторил он. – Разве вы не видите, что это плывёт слон.

Я присвистнул от удивления. Действительно, то, что показалось мне рукой, было хоботом, а само пятно – спиной или головой животного.

Мы встретились. Слон плыл, то и дело поднимая хобот, негромко отфыркиваясь, плыл толчками, часто перебирая ногами. Проплывая мимо нас, он недовольно скосил красноватый маленький глаз.

– Ничего себе, куда заплыл! – удивился я. – И как он попал сюда? Зачем так далеко отплыл от берега?

Буч только развёл руками.

Наша лодка от работы дизелька дрожала, голова животного уже едва различалась в волнах, впереди росло, раздавалось в ширину пятно – остров. Росло и превратилось наконец в низкий, опоясанный жёлтым песком, с зелёной шапкой кустов, берег.

Когда нос лодки ударился о песок, мы вытащили лодку на сухое место и отправились обследовать открытую нами землю. Она оказалась маленькой пустыней: жёсткая сухая трава, шапки колючих кустов, низкорослые, пригнутые ветром к самой земле деревья. В воздухе олуши да крачки. На земле покинутые, с битой скорлупой гнёзда. Не было даже обычных для всякой земли крыс.

– Смотрите-ка, следы! Ах, вот кто побывал здесь до нас! – вдруг воскликнул Буч. – Теперь вы понимаете, откуда плыл слон? Он плыл навстречу нам отсюда. Он тоже посетил остров.

На песке чётко отпечатались круглые, словно выдавленные кастрюлей, следы. Цепочка их вела от воды в заросли.

– Здесь он лежал. – Буч показал на примятую, раздавленную тяжёлой тушей траву. – Здесь нагрёб кучу песка. Должно быть, обсыпал себя, защищаясь от солнца. Интересно, сколько часов или дней провёл он тут?

По слоновьим следам мы вышли на противоположный берег и там снова увидели водную пустыню.

– Хорошо, я согласен, он приплыл сюда оттуда же, откуда и мы, – сказал я. – Только зачем он это сделал?

Буч развёл руками – кто знает!

Побродив час по острову, мы вернулись к лодке, столкнули её в воду и двинулись в обратный путь. Он обошёлся без всяких приключений.

Зелёный берег Тутикорина был уже совсем близко, когда я снова задал Бучу тот же вопрос:

– Зачем туда плавал слон?

И он снова мне не ответил.

Так и осталось для меня загадкой удивительное решение великана пуститься в неблизкое плавание. Странная прихоть, подобная нашим человеческим прихотям, когда мы, всё бросив, срываемся с места и отправляемся навстречу опасностям ради одной цели – увидеть что-то новое, побывать там, где мы ещё не были.

Под нашим укрытием-засидкой внизу тяжело дышало какое-то большое животное. Неужели он пришёл? Я осторожно подобрался к окошку-бойнице и выглянул из неё. В темноте подо мной смутно желтело длинное живое пятно. Никакого сомнения – то был тигр! Явился, как и обещал мне егерь.

– Заман, а почему ты так уверен, что он придёт? – спросил я днём молодого индийца, чья работа на ближайшие три дня была показывать мне всё, чем знаменит заповедник.

Тот пожал плечами:

– Он каждую ночь приходит туда.

– А не очень опасно следить за ним?

– Мы будем сидеть в махане.

О маханах-засидках я много слыхал. Их в прежние годы устанавливали в лесах для знатных и богатых людей, чтобы те могли, не рискуя, охотиться на грозных хищников индийских лесов львов и тигров. Махан устраивали в развилке крепкого дерева или на специально врытых в землю сваях. Зверей – это могли быть также и олени и кабаны – загонщики выгоняли на поляну перед маханом, и удобно расположившийся наверху магараджа или купивший лицензию богатый иностранец без помех убивал столько, на сколько у него хватало патронов и скорости.

Несколько дней я провёл, не отходя далеко от хижины егеря, разыскивая и фотографируя игуан. Большие, до метра в длину, ящерицы, молчаливые и ко всему безразличные, позволяли приблизиться к себе почти вплотную. Заметив тебя, ящерица только поднимала высокий колючий гребень и, не моргая, ждала, когда ты уйдёшь.

Махан, в который привёл меня вечером егерь, был поставлен у самого берега реки. Прямо под бойницами, из которых когда-то стреляли знатные гости, катился водный поток. Засидка была сооружена уже в нашем столетии, и поэтому вместо деревянных столбов её помост стоял на четырёх железных сваях. Мы поднялись на него, убрали за собой лестницу и, завернувшись в одеяла, стали коротать ночь. Я лежал, забросив руки за голову, и представлял, что за сцены разыграются утром перед моими глазами.

Во-первых, к реке может прийти олень. Он только наклонит голову к воде, как из кустов выскочит полосатая кошка. Вскинув увенчанную короткими рогами голову, олень метнётся назад в чащу, но тигр в два прыжка настигнет его и…

Нет, лучше, чтобы у воды оказался буйвол. Чёрный буйвол с загнутыми массивными рогами и лбом, способным выдержать удар любой когтистой лапы. Вот тигр набрасывается на огромное неуклюжее животное, но то неожиданно ловким движением громадной туши сбрасывает его. Полосатый хищник поднимается, но буйвол уже…

Я проснулся от того, что Заман толкал меня.

– Он пришёл, – прошептал егерь.

Отбросив одеяло, я подполз к бойнице.

Небо быстро светлело. На востоке зажглась огненная полоса, стало хорошо видно, что делал внизу, под нами, зверь. Он пил воду. Но пил как-то странно, не лакая её, как все кошки, языком, а черпая лапой. Я присмотрелся. Наклонившись над водой, зверь в очередной раз опустил лапу, что-то зачерпнул, поднял. В когтях у него кто-то шевелился. Пойманное существо вырвалось, упало на песок и боком, вскидывая суставчатые ноги, побежало к воде. Беглец был снова пойман и съеден.

Так вот что за охоту мне удалось увидеть! Удивительно! Тигр ловил и поедал речных крабов.

Я посмотрел на отпечатки его лап. Три ноги оставили в мокрой глине чёткие глубокие следы. Четвёртая лапа едва касалась земли, след от неё был еле виден. Тигр был хромым! Хромым, а значит, ему больше не было дано состязаться в скорости с оленем или сражаться с могучим буйволом, и поэтому он выбрал себе охоту по силам.

Почуяв присутствие человека, полосатый хромец поднял морду, и я увидел его глаза. Это были глаза смертельно уставшего животного. Бока тигра впали, шерсть на них свалялась. Мне стало жаль этого потерявшего былую мощь и красоту зверя.

Я захотел сказать об этом проводнику и повернулся к нему. Но Заман не смотрел на тигра, он разложил на полу учебники и, шевеля губами, старательно читал. Он готовился к экзамену в школе, был занят своим делом – индийский юноша, чья работа показывать городским жителям и иностранцам удивительный мир джунглей.

Азиатский буйвол

До озера Логтак, расположенного на крайнем северо-востоке Индии, мы добирались двое суток. Перелёт на одномоторном пассажирском «Фоккере», автомашина, грунтовая, местами совершенно разбитая дорога – и мы наконец в небольшой гостинице заповедного озёрного и болотного края.

– Самое интересное там – олени, – предупредили меня ещё в Калькутте. – Всякие цапли, клювачи да пеликаны, ради которых вы приехали, – это, конечно, занятно, но олени!.. Желаем удачи!

Насчёт оленей – это я пропустил мимо ушей. В конце концов, их в Индии везде много. А вот водоплавающие птицы!

Итак, Логтак. Озеро оказалось не единственным, а распавшимся на сотни мелких озёр, с тысячью соединяющих их протоков. Все они заросли тростником, а многочисленные островки на них – ещё и низкоствольными кривоствольными деревьями.

Нам предоставили лодку, и вместе с двумя охранниками заповедника мы поплыли.

Не успела лодка выгрести на середину озера, как охранник поднял руку и указал в сторону берега. На берегу стоял олень. Даже без бинокля было видно, что рога у него какой-то совершенно особенной формы. Четыре рога попарно образовывали два правильных круга, две лиры. Животное заметило нас, но не бросилось наутёк, а продолжало стоять на месте. Впрочем, нет, оно двигалось! Двигалось, не шевелясь и не перебирая ногами. Охранники положили вёсла и, ухмыляясь, наблюдали за мной. Их забавляло моё недоумение, они ждали, когда я найду разгадку такого необычного поведения животного.

Слабый ветерок, который дул до сих пор, усилился, олень повернулся головой к лодке и стал приближаться. Скоро исчезли последние сомнения – он плыл вместе с берегом. Животное приблизилось, и стало видно – плывёт не весь берег, а маленький круглый островок, на котором стоит олень.

– Пхумди, – сказал охранник и, ткнув в сторону берега, повторил: – Пхумди!

От берега отделилось ещё несколько островков, и все они поплыли в нашу сторону. Первый проследовал мимо нас – в центре его по-прежнему стоял кольцерогий. Проплывая, он настороженно посмотрел на людей и даже, подняв ногу, сделал шаг в сторону. Стало видно, что плоские широкие копыта его, похожие на тарелки, по бабки утопали в мелком, перемешанном со мхом, поваленном тростнике. Плавучий остров достиг берега, ткнулся в него, олень сошёл на берег и исчез за деревьями. В борт лодки мягко ударился следующий плавучий островок. Охранник перегнулся через борт, сорвал стебель тростника, пожевал, засмеялся, отломил часть и протянул мне. Сахар! Тростник оказался сахарным!

Между тем в конце озера показалось ещё несколько оленей, и все они плыли, каждый на своём острове.

Мимо пролетела стая великолепных голубых цапель, за ними тянулась пара белоснежных пеликанов. Но мне было не до них: я во все глаза смотрел на медленно двигающихся оленей. У всех были рога кольцами, все они пощипывали тростник, совершенно не торопясь покинуть свои плавающие кормушки.

Что там птицы! Пхумди – плавающие острова из перегноя, поросшие тростником-кара и сахарным тростником-мунджа, и их обитатели олени с причудливыми рогами – вот чем поразило меня затерянное на самой границе Индии, разбитое, как зеркало, на сотни осколков озеро Логтак.

Белый аист

Клювач

Эту банку я уронил, когда наш пароход стоял в порту Гавана на острове Куба.

Нёс, чтобы положить в шлюпку, и уронил за борт.

Большая такая жестяная банка из-под зелёного горошка. Весёлая, в крапинку. В такой хорошо держать червей и другую наживку для рыбной ловли.

Уронил, пожалел, а когда на другой день пошёл плавать в водолазной маске около корабля, вспомнил. «Дай, – думаю, – найду её!»

Нырнул, плыву над самым дном, верчу головой: «Где тут моя потеря?»

А на дне, подо мной, полно всяких банок, бутылок. Видно, их с кораблей понакидали. Лежат они на жёлтом иле, растут между ними зелёные веточки, стоят столбики кораллов.

Присмотрелся я: вот так чудо, в каждой банке или бутылке свой жилец! В жестянке из-под кофе – десятиногий краб. Усы выставил, клешни поднял – не подходи! В бутылке из-под молока – рыбка, жёлтая, с голубой полоской. Таращит карие глаза-бусинки, вот-вот выскочит, метнётся прочь. В медной кастрюле, выброшенной сто лет назад за борт испанского парусника – хищный угорь, мурена. Свернулся в кольцо, скалит зубы: только тронь, как тяпну за палец!

А вот и моя банка. Лежит, чистая, весёлая, новенькая. Хотел я было её поднять да вдруг подумал: «А что, если оставить, может, и в ней поселится кто-нибудь?» Решил и поплыл дальше.

Через неделю, когда мы обошли весь остров и снова вернулись в гавань, я снова опустился под воду. Банки, бутылки – всё на месте. Вот и моя жестянка. Нагнулся я над ней, а на меня из банки – глаза. Зеленоватые, с чёрными квадратными зрачками. Смотрит на меня ими неведомый жилец, смотрит, не мигает. А в банке движение: шевелятся, передвигаются, ползут, похожие на маленьких серых змей, ножки с кольцами-присосками. Так вот кто занял банку – осьминожек! Многорукий обитатель тёплых морей. Страшно ему – наклонилось над ним такое чудище в ластах и в маске, – а покидать банку не хочется. Вцепился всеми ногами в стенки – не уйду!

И не уходи, не трону я тебя. Посмотрел и поплыл дальше. А когда на обратном пути, собравшись уходить, я снова заглянул к нему, маленький осьминожек уже спал. Он дремал, свернувшись в клубок, подобрав под себя семь ног и выставив наружу восьмую. Спит головоногий хитрец, семь ног спят, а восьмая не спит – караулит, покачивается, чутко ловит – не колышется ли вода, не плывёт ли враг? Не стал я будить его и ушёл…

С тех пор прошло немало лет, но я до сих пор помню, что где-то в далёком порту лежит на дне жестяная зелёная банка, а в ней живёт существо, которому я помог найти свой дом. А раз так, значит, и там, в далёком тёплом море, у меня есть друг.

Мы с Томазо, моим провожатым и товарищем в поездке по Кубе, стояли в зоопарке Гаваны перед вольером, в котором сидела всего лишь одна птица. Большая, человеку по пояс, с тяжёлыми чёрными крыльями, красной голой шеей и такой же голой, но голубой головой. Она была как-то пугающе красива.

– Знаете, почему у неё такая шея и такая голова? – спросил Томазо. – Вы никогда не видели, как грифы и кондоры расправляются с падалью? Пробив клювом шкуру, они забираются внутрь добычи по самые плечи. Перья бы намокали… И знаете, как зовут этого красавца?

– Из того, что вы сказали, понятно – гриф.

– Да. Королевская птица аура – так называем его мы, кубинцы. Испанцы почему-то называют его ястребом. Умнейшая птица! Говорят, что она может подражать голосам зверей, что не трогает павший от болезни скот, что, поймав черепаху, поднимается с ней и, бросив на камни, разбивает панцирь. Что с двух тысяч метров может увидеть, как блестит ствол ружья. А главное – говорят, аура может видеть сквозь землю. Да, да, стоит закопать кусок мяса, как прилетит аура и украдёт его. Так утверждают все крестьяне и все охотники…

Этот разговор я вспомнил, когда мы с Томазо уехали на побережье и разбили на берегу моря лагерь. Я целый день проводил на коралловом рифе, а Томазо с магнитофоном обходил дома в соседнем селении и записывал странные песни и легенды.

Однажды, бродя у моря, я наткнулся на павшую лошадь. Она явно лежала тут уже несколько дней. Решил закопать её. Томазо сходил в селение, принёс лопату, и, работая по очереди, мы спрятали падаль в песок.

– Ну вот, если бы тут были грифы, мы смогли бы убедиться, видят они сквозь землю или нет, – пошутил я, когда работа была окончена. Томазо пожал плечами и ничего не ответил.

Но случилось так, что уже на следующий день, выйдя из палатки, он окликнул меня:

– Идите скорее, прилетел аура!

Я выбежал. Действительно, в небе, над нашими головами, кружила чёрная точка. То, что гриф появился здесь, было, конечно, случайностью. Присев на песок, мы стали наблюдать, что станет делать птица.

Чёрная точка то удалялась, то приближалась. И вдруг стала стремительно увеличиваться – птица падала. Прошумев крыльями, аура опустилась прямо на то место, где была зарыта лошадь. Вытянув шею и оглянувшись, гриф начал разгребать когтистой лапой песок.

– Он увидел, Томазо! – воскликнул я. – Но как, как он мог?

Мы кинулись к птице. При виде нас аура подпрыгнул, шумно загрёб крыльями воздух, поднялся и, тяжело набирая высоту, полетел прочь.

Я осмотрел место, где сидела птица. Ничего. Чистый песок. Как можно было догадаться, что скрыто под ним?

Ошеломлённые, мы вернулись в палатку.

Через день мы покидали лагерь. Дорожка вела мимо того места, где была закопана лошадь. По разглаженному, прогретому солнцем песку сновали чёрные точки. Мухи! Я ахнул. Так вот что увидел с высоты тысячи метров наш аура – мух! Увидел и догадался о причине их появления.

Прежде чем догнать ушедшего вперёд Томазо и рассказать ему о своём открытии, я поднял голову. В небесной синеве снова плавала точка. Это вернулся аура. Рассказы о его зрении и уме оказались правдой.

Антилопа-импала

Ночью кто-то ходил по дороге. Сначала слышалось осторожное шуршание в кустах. Раздавался негромкий плеск, таинственный незнакомец ступал в воду – сотни маленьких лужиц сохранялись после дождя в лесу. Затем еле слышно поскрипывал песок – гость преодолевал последние метры, которые оставались ему до дороги. И наконец слышалось приглушённое царапанье и пощёлкивание – он крался по асфальту. Вот покатился задетый им камешек. Вот чавкнуло в канаве. Ночной посетитель перешёл дорогу. Снова зашуршали сухие листья – шаги удалялись в сторону моря…

Это было перед самым моим отъездом с острова. Я прощался с Кубой.

Лёжа в постели, я слушал эти звуки и в конце концов не выдержал, встал, оделся и крадучись вышел из дома. Небо было затянуто облаками. Ни луны, ни звёзд. Чернильная тьма. Я сделал наугад несколько шагов, почувствовал ногой неровный асфальт, присел на корточки и стал слушать.

Ночь была полна звуков. Ровно, как метроном, отбивало удары о берег море. Звук медленно нарастал, превращался в рокот и обрывался. В кронах деревьев мерно тенькали цикады. Они не заводили, как наши, долгой песни, а коротко притрагивались каждый к своему колокольчику – тень! Крикнул и замолчал! С другого дерева ответное – тень! Подала голос птица, жалобно, отрывисто.

На дороге снова послышалось осторожное постукивание. Кто-то в деревянных башмачках торопливо перебежал её.

Я сделал несколько шагов, посмотрел, послушал. Никого. Снова прислушался. Тихо. И тогда я отправился по асфальту прочь из деревни, на ощупь находя ногой продолжение дороги, спотыкаясь и едва не срываясь в канаву. То и дело я останавливался и слушал. Невидимые путешественники не дали себя перехитрить: они тоже притаились. Сбив ноги и поняв бесполезность своих попыток, я повернул обратно. На повороте дороги лежал ствол сейбы, я присел на него. Облачная пелена редела, пассат растягивал её и рвал на части. В разрывах появились звёзды, слабый неверный свет упал на дорогу, она возникла из темноты, как река, покрытая островами – чёрные провалы ям и светлое течение асфальта.

За моей спиной послышалось осторожное шуршание. Кто-то пробирался через кусты. Шорох дошёл до канавы, опустился в неё, превратился в поскрипывание и шум песчинок. Я осторожно повернул голову. На сером асфальтовом островке появилась тень. Покачиваясь и постукивая, она пересекла дорогу и поспешно скрылась в лесу.

Я сидел неподвижно и молчал. И тогда шорохи стали возникать со всех сторон. Они приближались, на дороге возникали призрачные тени. Тени с лёгким стуком перебегали асфальтовую реку и скрывались всё в том же направлении – к морю. Я видел тени, но не видел тех, кто отбрасывает их! Чудеса.

У самых ног послышалось пощёлкивание и возникла очередная тень. В слабом звёздном свете я с трудом разглядел её хозяина. Зеленовато-серый, под цвет асфальта, большой краб крался, осторожно переставляя ноги. Приседая, он выбрасывал вперёд очередную пару ног, и при этом его панцирь задевал асфальт. Ритмично постукивая, краб плыл по асфальтовой реке.

Дома я разглядел добычу. Краб был бледного молочно-жёлтого цвета. Серым или зелёным он оказался только при свете звёзд. У него был массивный толстый панцирь и длинные, приспособленные для пешего хождения ноги. Я перевернул животное на спину и присвистнул: так вот оно что! На брюшке, прижатая подвёрнутым хвостом, чернела гроздь влажной икры. Это была самка, которая направлялась к морю, чтобы оставить там свою ношу – тысячи икринок, которые должны дать продолжение её роду.

Так вот в чём разгадка упорного движения крабов через дорогу!

Я отнёс крабиху к тому месту, где поймал, и, положив на асфальт, отнял руку. Животное приподнялось на ногах и, не останавливаясь, не пытаясь спрятаться, продолжило путь, прерванный полчаса назад.

Один краб… второй… третий… Их было тысячи. Постукивая панцирями и волоча за собой тени, животные, которые когда-то покинули океан и стали жить в лесу, вновь, повинуясь могучему инстинкту продолжения рода, торопились к воде.