Это колеса выстукивали: «Жить хорошо! Жить хорошо!»

Петя достал новый бумажник и пересчитал наличные. Надюха не поскупилась — отвалила на распыл сотню. Но на вокзале, в киоске, он заметил яркую газовую косынку и не раздумывая сделал жене подарок. Надюха даже прослезилась. После прощальных поцелуев на перроне ухватила его за руку и под сиплый гудок тепловоза, заглушивший последние ее слова, торопливо сунула ему в карман еще пять красненьких. Вид у нее был совсем несчастный. С минуту Петя видел еще, опасно высунувшись из тамбура, как она махала ему — словно на фронт провожала…

Петя грустно улыбнулся, заплевал «Приму» и, выдернув из бумажника пятерку, спрятал остальные деньги подальше. Из вагона-ресторана он пришел в свое купе с двумя пачками шикарных сигарет «Ява-100» и двумя лотерейными билетами — на сдачу.

В купе ехали приличные люди. Петя не решался забраться на свою верхнюю полку на глазах у них. Да и жалко было мять новые брюки, а снять их — можно, нет? Нигде не написано.

Петя слонялся по коридору, снова и снова выходил в тамбур покурить и все мечтал о своей верхней полке. Потом проследил, как зашедший в туалет майор вышел оттуда с форменными брюками в руках, но уже в шерстяных шароварах. И выругался про себя. Ведь шаровары и у Пети были.

Скопировав эту процедуру, Петя сладко потянулся в белом покачивающемся ложе. Приличные люди вели тихие семейные разговоры по поводу моющихся обоев, японского линолеума. За тонкой перегородкой, на уровне Пети, кто-то возился, будто ежа проглотил. А ниже веселились, играли в карты. И женщины смеялись.

Тело у Пети вроде засыпало, а вот голова сопротивлялась, не хотела туманиться для непривычно раннего отдыха. Петя приподнялся, дотянулся до сетчатой полочки и достал из кармана пиджака лотерейки. Долго разглядывал их, улыбался, как ребенок, поверивший в добрую сказку, потом нашарил ручку и подписал голубенькие бумажки: на одной вывел «Н», на другой — «П». Как хорошо было у него на сердце!

…Очнувшись, он ошалело уставился в блестящий потолок. В купе горел слабый свет. Приличные люди разговаривали шепотом, а откуда-то издалека, будто из другого вагона, жаловался стонущий радиоголос:

Петя постепенно успокаивался, но еще чувствовал легкую испарину на шее. Приснилась же такая ерунда… Будто входит он в огромный, сверкающий расточительными люстрами зал ресторана и не успевает усесться за столик, как подбегает официант с меню. Посмотрел в это меню, а там!.. На холодные закуски — вдовы и разведенные женщины, на горячее — блондинки, на десерт — брюнетки. «Есть заказное! — зашипел на ухо официант. — Девочки! Что подаем?» Ну, ясное дело, Петя просто растерялся и слепо ткнул в меню пальцем. Глядь, официант ведет за руку Надюху. «Я знала, что ты сюда зайдешь! — зловеще сказала Надюха и по-хозяйски расположилась за столом. — Платочком, косыночкой хотел отделаться, топор зазубренный. На этой косыночке я тебя и повешу! А сначала рассчитайся с официантом!»

Дрожащими руками Петя достал бумажник и вытащил из него две лотерейки. Официант спокойно взял их, посмотрел на свет и исчез. «А деньги где? — ненавистно прищурила глаза Надюха. — Сто сорок рубчиков, где?!»

«Ваша «Н» выиграла! — спас Петю подскочивший официант. — Вот, полюбуйтесь! — положил на стол тиражную таблицу, ярко разукрашенную голыми мужчинами и женщинами. На Надюхин билет выпал… «молодой чувствительный брюнет с томным взглядом и автомобилем «Жигули» в хорошем техническом состоянии».

«Ну тогда живи! — радостно сказала Надюха и подмигнула официанту. — Теперь ты мне не нужен, колун ржавый».

Петя отходил от кошмара. Он лежал тихо, как покойник. Впервые за много лет он лежал ночью один. Петя даже пошарил под простыней. Один… Чудно!

Он почувствовал легкую потребность, но надо было слезать с полки, обуваться на виду у приличных спутников. Они, конечно же, сразу поймут, куда его потянуло. «Потерплю… — решил Петя. — Не придумают одноместных купе. Вот и мучайся так».

Он перестал думать об этом, и это отдалилось, стало необязательным. Вагон покачивало, было мягко и уютно. Все вещи на виду. К Пете пришел сладкий покой.

«Жить хорошо! Жить хорошо!» — не уставали радоваться колеса надежной и гладкой дороге. Петя согласно и грустно кивал. Одному ехать все-таки немного тягостно. Вот увидел сон — и рассказать некому. Так и пропадет, забудется. Надюха небось тоже мучается, если не гулянка какая…

И Петю словно обухом трахнуло. В одной маленькой и быстрой мысли уместились подвыпившая компания у какой-нибудь подруги жены, шуры-муры и… пустая квартира, шепот в темноте. В темноте!

Петя придерживал дыхание, но оно рвалось наружу, в его ранимое сердце безжалостными зубами вгрызалась ядовитая мышка. Урчала, захлебывалась обильной сладкой кровью. Петя закусил губу, вцепился обеими руками и волосы: «Грызи, грызи, насекомое!»

Он уже наяву видел всякие нехорошие вещи, вытворяемые в легкомысленно оставленной им двухкомнатной благоустроенной квартире.

«Недаром она сегодня простыни меняла!..»

Петя взмок в одну секунду.

«Вырвался, дурак! Вырвался! Сейчас же вернусь».

Он решительно сел и мотнул головой.

— Выспались? — услышал он приятный женский голос. — Может, мы вам помешали?

Пожилой сидел, прислонившись спиной к голубой пластиковой стенке. А это, наверно, его дочь — лет двадцати пяти, смуглая, худенькая. В брюках и кофточке.

— Что вы! — наконец ответил Петя вежливо. — Кому вы можете помешать! — Он почувствовал, что сказал это и веско, и в меру доброжелательно — как и надо было.

— А вы, случайно, не курите? — спросила она шепотом. — А то, знаете, ресторан уже закрыт.

— Вам или… — Петя указал глазами на папашу.

— Мне! Мне! — доверительно улыбнулась она. — Папа не курит, он у меня молодчина.

Петя запустил руку в карман пиджака и выудил потрепанную пачку «Примы», но тут же вспомнил о покупке. Торопливо спрятал дешевку, достал черную блестящую коробочку с золочеными буквами, протянул ей.

— Я только одну! А вы не хотите?

Петя сбросился вниз.

— Здесь, наверное, нельзя, — тихо сказал отец. — Пошли бы в тамбур.

— А мы и пойдем! Правда? — будто умоляла она.

В тамбуре было сумрачно и прохладно. По стенам ползли божьи коровки. Она ловко распечатала пачку, вынула две длиннющие сигареты и одной поделилась с Петей.

— Где у вас карман?

Петя спрятал пачку и достал спички. Ему понравилось, как она курила: затягиваясь, чуть закидывала голову, и тогда лоб освобождался от легкой завитой пряди, лицо становилось еще милее, еще приятнее.

— Вы знаете, почему в вагонах свободно? — спросила она, укладывая руки на груди, под большими вязаными выпуклостями, так, что сигарета торчала в пальцах на безопасном расстоянии. — Все ведь сейчас едут на юг, за черноморским загаром. А мы мчимся на восток.

— За дальневосточным загаром! — подтвердил Петя.

— Я не за загаром… — вздохнула она. — Летали в Москву, к профессору Одинцову. Не слышали о нем? Знаете, это просто чудо! Но… Надо же такому случиться — профессор слег. Три дня промучились. В гостиницах не устроишься, кошмар какой-то! Кое-как добрались до Хабаровска, теперь вот поездом.

— А что с отцом? — серьезно интересуясь, спросил Петя.

— С отцом? Ничего… Да это, собственно, не мой отец — мужа. Свекор. Так говорят? Он провожал меня… — Она снова стала затягиваться, чуть придвинувшись к Пете. — Понимаете!.. — перешла на шепот. — Всякую надежду потеряли. Два года… Живем с Володей два года, а детей все нет и нет. Ничто не помогает. Я уже и бога молила! Смеетесь?

Петя не смеялся. Ей показалось… Он ошарашенно молчал. Стремительное откровение хорошенькой женщины взволновало его до предела. «Ничего себе! — думал он. — Ничего себе!» Незнакомый мужчина, ночь, свекор под боком… И Петя начал догадываться, что его родное Излучье безнадежно погрязло в едкой трясине устоявшегося быта, что жизнь — светлая и быстрая, развивающаяся по одной ей только понятным законам, — обтекает его, как свежая горная вода обтекает замшелый валун — не раскачивая и не срывая налепившихся водорослей.

Пете стало совсем грустно. Он устыдился недавней вспышки ревности к Надюхе. «Осел я! — подумал печально. — Осел! Козел и косолапый мишка…»

— Будут! Будут еще! — пообещал почти торжественно. — Какие ваши годы?..

— Правда?! — обрадовалась она, засветилась вся. — Так ведь бывает! Вы тоже знаете?

— Да сколько хочешь! — с жаром подтвердил Петя, но тут же прикусил язык.

— Бывает… — о чем-то думала она, нервно ломая сигарету. — Знаю, что бывает, но так ведь ждешь, так ждешь — сил никаких нету!

Она отвернулась к окну, всматривалась в темноту.

— А я ведь тоже случайно появилась! — засмеялась вдруг, обдав Петю искрами уже шаловливо-веселых глаз.

«Шустрая! Как белка. Во крутнулась!..»

Она опять стояла на прежнем месте, и Петя угощал ее новой сигаретой.

— Как случайно? — стеснялся заглядывать ей в глаза — острые какие-то…

— А так! Не было, не было. Папа с мамой привыкли, что меня нет, и взяли девочку из детдома. А через три года и я появилась. Представляете! Маме уже тридцать пять было, а папе — сорок два.

— Да ну! — сказал Петя, и сердце у него екнуло. — Правда?

— Конечно правда! Вот я стою перед вами. И не урод, верно?

— Красивая! — подтвердил Петя, пьянея от всего этого, но больше всего — от появившейся мысли, что Надюхе еще далеко и до тридцати…

— Ну, может, и не красивая, а все же не урод! Вы бы могли поцеловать меня, правда? Не противно же?..

— Конечно — нет, — еле выговорил Петя и стал неловко доставать сигарету. Она засмеялась как-то непонятно, ласково провела рукой по его плечу и исчезла.

Успокоился Петя не скоро. Он курил и не накуривался, а «Примы» под руками не было. Внутри уже не одна мышка жила, а целый выводок. И весь этот хвостатый клубок скулил, пищал и мягко терся о большое и нежное его сердце.

С Надюхой они жили хорошо. Очень хорошо. Да и чего — вся родня, и его и ее, — под боком. Заскучать некогда — именины, крестины, свадьбы. Сплошные праздники. Рюмкой Надюха никогда не попрекала. Весел и ласков был Петя, принявши немного. Иногда плакал, чувствуя, что ласки в нем для одной Надюхи слишком много. Тогда и она мочила теплыми слезами подушку. Одинаковая их печаль рождала одинаковые сны, наполненные детским лепетом и пахучими пеленками.

Гулянки Пете надоели. К шутам это бесконечное застолье! Одни и те же разговоры, одни и те же подковырки. Намеки на их с Надюхой неуменье. Воспитание-то у родни какое? Излученское. Самодельное, как те сараи, что возле каждого дома навтыкала Петина бригада. Поэтому Петя все чаще сказывался хворым. И Надюха уходила веселиться одна.

Веселиться она любит! Пьет, как все думают, в меру, но Петя-то замечает, что для женщины мера эта великовата. Однако тоже никогда не одергивал жену… Чувствовал каким-то потаенным, глубинным нервом, что этого делать не надо. Да и хорошела она, выпивши, несказанно. Только на нее — певунью да плясунью — тогда все и глазели.

Смолоду Петя был ревнив, «сек» за женой неустанно. Казалось, то тому, то другому на что-то намекает и тут же след заметает: кто тропку понял — и под снегом найдет… Петя делал вид, что развезло, его укладывали на диван. Тогда он «сек» с закрытыми глазами, улавливая связь между скользкими, будто случайными, но — его не проведешь! — выведывающими эту самую тропку словами. Но все оказалось чепухой, и постепенно Петя отвык от ревности. Может, и потому, что Надюха становилась уже не той — раздобрела малость, похорошела в обратную сторону, как всегда бывает с женщинами, не отведавшими живительного сока материнства.

Петя мог гордиться тем, что за всю свою почти тридцатилетнюю жизнь не целовался ни с кем, кроме родной жены. Правда, большую половину отпущенных на их долю поцелуев они использовали, почти сразу. Потом в поцелуях не стало сладости и трепета. Свыклись, что ли. Притерлись и успокоились.

…Человеку почти тридцать, а он нигде, кроме Излучья, где родился, вырос, окончил ПТУ, став плотником четвертого разряда, женился и в конце концов получил двухкомнатную благоустроенную квартиру, не бывал. Армия — не в счет. Тоже ведь не в столице сапоги топтал.

Товарищи, долго помнившие его по бригаде, писали из Навои, Сибири, с БАМа: приезжай, бригадиром будешь! Вроде и трепыхалось немного сердце, пыталось распустить неопытные крылышки, но сразу же успокоенно замирало, как только Надюха замечала привычно: «Везде хорошо, где нас нет».

Да, в их жизни не было невзгод, и покой с достатком казались незыблемыми, как стены излученского клуба, срубленные еще Петиным дедом из лиственницы. Потому, когда Пете предложили путевку в дом отдыха, он растерялся. Надюха же и вовсе оторопела.

— Не пущу! — вдруг заявила решительно. — Знаю эти дома!

— Ну, ну… — удивившись такому ее порыву, успокаивал Петя. — Не ругайся… Чего это ты… Я и не поеду. Только предложили ведь. Не заставляют.

— Я им заставлю! Я им заставлю!.. — Она смотрела на него как шут знает на кого. Вроде бы он уже чего-то натворил, что ли…

Надюха успокоилась. Правда, весь тот день не отходила от него, виновато улыбалась: «Ты ведь не обижаешься? Нет?.. Я не хотела таким словом ругаться. Вырвалось как-то…» Вечером сама, что было не так часто, полезла с ласками, с какой-то ошалелостью целовала, гладила по голове…

— Вот если бы вместе поехать… — вздыхала. — А так — нет! Нет, Петя, не пущу! Там бабы — знаешь какие!

— Какие? — спросил он, притаив дыхание. Он знал, какие там бывают бабы, наслышался. Но перед Надюхой как-то бессознательно захотелось выставиться совсем уж несмышленышем.

— Какие! Порядочные в эти дома не ездят. А вот вертихвостки всякие и рыскают. Мужиков изыскивают. Да что ты, маленький, что ли! Вон Светка Ковалева сколько там отдыхает! Поедет — так лоснится вся, повариха ведь, жир бесплатный. А вернется — на поганку похожа, смотреть противно. Там так, закрутят голову в два счета. Нет уж! Мне самой муж нужен. Не пущу, хоть ты раздерись тут!

— Да на кой мне эти поганки!.. — протестовал Петя.

— Молчи! — оборвала его Надюха. — Известно, день не нужны, два, а потом понадобятся. Ты тихий. С виду-то ты тихий, при мне. А вот вырвешься!

«Вырвешься». Пете это слово понравилось, поскольку вроде посулило неведомую доселе свободу и не постигнутое им блаженство.

А утром выговорившаяся за ночь Надюха была уже другой — спокойной и задумчивой.

— Не поедешь — в другой раз путевку не дадут, — рассуждала она, пригорюнившись, — а жизнь идет… Что мы видим от нее, Петя?

И всплакнула даже ни с того ни с сего.

— Ну а если и случится что, так чтобы только я не знала. Ладно?

И так похорошела в эту минуту, что Петя мгновенно решил: не поеду! Обнял ее крепко-крепко, будто она собралась уезжать, а не он. Надюха же с силой вырвалась, вспылила:

— Обрадовался!

Надулась и испортила Пете все настроение.

Были проводы и в бригаде. Выпили после работы. Как повелось, ставил отпускник. Затеяли легкие разговоры: кто, где и как отдыхал, что с ним в это время случалось. Случалось что-нибудь со всеми, и выходило, что с Петей тоже что-нибудь случится — никуда от этого не денешься. Петя смущался, но чувствовал, что где-то внутри, может, возле самого сердца, появилась маленькая, мягкая и щекотливая мышка. То язычком, то хвостиком касалась она, задевала там что-то, и от этого Петино сердце замирало, а потом билось сильно и быстро.

И Петя почти поверил: что-то будет! Еще очень как-то неясно, совсем слабо захотелось ему, чтобы это что-то действительно было. Но без осложнений и мук, приятное и легкое, как в цветном кино. В какую-то секунду он еще удивился этому странному вроде желанию, этой неожиданной мысли. А в следующую секунду удивился тому, что и желание это, и эта мысль никак не отразились на его обычно чуткой совести.

Наверное, впервые Петя с таким горячим, но все-таки незаметным для глаз товарищей интересом слушал подобную болтовню. И стыдно было за всех — и рассказывающих и слушающих — немного, и сладко как-то.

К семи почти все разошлись. Остались двое — Миша Лесков и Федя Лыков, крепче других привязанные к Пете.

Лесков с виду и видный, и какой-то жуликоватый. Худющий, что топорище, длинный до нескладности, а вот лицо — ничего. Если глупостей не говорит. Этот Миша Лесков бросил якорь в Излучье после долгих скитаний по морям: ходил, говорит, за крабом, брал селедку, минтая. Но чаще всего вспоминал «райский остров Шикотан», славившийся сайрой и девчатами. В Излучье Лесков заехал года два назад — проведать какую-то свою тетку. А у тетки оказалась приятная для Миши страсть подыскивать ему «подходящих невест».

Федя Лыков — небольшой полупаренек-полумужчина, по состоянию здоровья оставивший любимое место помощника машиниста тепловоза. Странное у Феди лицо — узкое, длинное, а нос будто от другого лица — маленький и вздернутый. Нос этот подтягивал верхнюю губу, и казалось, что Федя напряженно ждет: вот-вот он чихнет, и губа уляжется на свое законное место.

Говорил, конечно, Миша Лесков. Он сейчас без этого просто не мог. Говорил шумно, с чувством, похохатывая и гудя в нос.

— Вот это жизнь, Петя! Когда шуршит в кармане, все бабы твои — и мягкие, и жесткие! Каких их только нет! Натоскуешься, наэлектризуешься в рейсе, ну а зато потом! — Миша закатывал свои выпуклые глаза и ерзал по скамейке острым задом. — Зато как вырвешься..

«Вырвешься!» Оно так и каталось у Пети в ушах это распаляющее и на редкость приятное слово.

— Тебе не понять! — подкалывал Лесков. — Засосал тебя вместе с потрохами этот чистенький жизненный омутишко. Мужик! Работяга! Нет, Петя, таких бабы не любят. Не любят, нет! — Миша сильно дернул головой, словно был очень зол на Петю и старался причинить ему боль. — Нет в тебе…

— Брось ты! — в сердцах огрызнулся Петя, что случалось с ним совсем редко. Даже кулаком пристукнул. — Тебя любят! Что ж тогда жены твои от тебя бегут?

Лесков засмеялся и шумно выдохнул:

— Пылкий я, Петя! Они меня просто боятся.

Федя Лыков тихонько смеялся, словно котенок мурлыкал. Он был безобидный и доверчивый. Двое детей уже, а все краснеет…

— Вот брешет! — засипел Федя полушепотом. — Он им денег не дает, они и убегают!

Лесков трагически посмотрел на Федю. Взгляд этот был долог и пугают. Петя внутренне подготовился дать отпор, если уж дойдет до рукоприкладства, но Лесков полез рукой куда-то под стол и с нажимом почесался.

— А зачем бабам деньги?! — сказал он. — На ветер пускать? Так мы это сами могем!

То, что все так вот обошлось, еще больше подняло Пете настроение. «Хорошие у нас в бригаде ребята! — подумал умиленно. — Спокойные, уважительные. Бригадира уважают, не кобенятся никогда, от работы не отказываются. Мастера уважают — и в глаза и за глаза. Не роются в нарядах, как другие, не ищут упущенную им где-то копейку. Вот и меня провожают — разве не приятно! И не жалко поэтому угостить по-человечески. Надюха даже не покривится, поймет. Она тоже людей уважает, хороший она человек. Вот и в дом отдыха отпустила… Да она даже лучше, чем я всегда о ней думал. Лучше! Повезло мне, чего там говорить. Может, если бы Лесков на ней женился, тоже другим человеком стал…

Эх, Надюха ты моя, Надюха! Ребятишек бы тебе парочку или трех. Кучерявеньких, как Пушкин, тепленьких, пискливых… — Петя ушел в себя и не слушал Мишу Лескова, хотя и глядел на него вроде пристально, как бы с полным вниманием… — Говорят, иногда бабы-то с отдыха в подоле привозят. Даже черненьких. Кому беда, а кому и радость. Вот жизнь… Мне, мужику, без ребятишечек трудно, а уж ей-то! Эх, Надюха, — мелькнула шаловливая мысль, шаловливая и щекотливая, — был бы бабой — привез бы тебе! — И опять почувствовал внутри сладкую мышкину возню: это ей, маленькой заразке, нравится! — А если бы… — И Петя даже сжался. Мышка пискнула и укусила за самый краешек сердца. — Нет! Я бы ее не отпустил… Никогда и ни за что! А как же она?.. Ну она — дело другое. Я же — мужик. Ну и что? Как что?! Женщина — дело святое. Все от нее. Все! Вся чистота жизни. Любой дом — дворец, если женщина чиста. Тогда и жить охота, и детей кучу. И работа, будь она трижды разнелегкая, не нарастит горба, не убьет… Женщина. Да, святое. Но сколько мужиков пропадает, спивается, когда их жены забывают про свое главное. Мужики чуткие. Не засекут, не застанут, а все равно поймут, когда в женщине пропало главное».

Сколько знал Петя таких спившихся мужиков. И жены их действительно были с кем-нибудь не против. Природа, видно, заложила в мужика какой-то безошибочный приборчик — чуть что, так даст сигнал, писк какой-нибудь. Ну не без этого: кому-то попадает и негодный аппаратик — то молчит в ясную минуту, то загудит не по уму… У Пети вот тоже поначалу жужжал непрерывно, будто проводку замкнуло.

— Ну да! — громко говорил Лесков, морщась и закусывая сайрой из консервной банки. — Ты мне это, Федя, брось! На хрена тогда жить, если не жить как следует! Почему же я должен горбиться для того, чтобы какая-то там манька мои башли в чулок прятала? Не надо! Не хочу, чтобы даже у манек загнивала душа. Вот говорят, что деньги — вода. Так это истинная правда! А вода застоя не любит, должна течь, журчать и услаждать нас в жажду. — Лесков потянулся к стакану. — Не в Америке живем, на черный день откладывать не обязательно. Всегда прокормимся — все учтено! Работаешь — получай, пошел в отпуск — получай, заболел — получай! Что еще? А на пенсию пошел? Без денег остался? Так вот, брат Федя. Социализм! Понимать надо.

А ты… Черный день! — Лесков даже передернулся. — Черный — он для всех, я так понимаю, будет не белым. Что же тогда: ты жри, а другие пусть тебе в рот смотрят?! В такой день я, Федя, истину говорю, палачом буду! Да! Головы буду рубить тем, кто сами жрут, а над другими смеются. Без суда и следствия — чик голову к чертовой матери! И тебе отчикаю, если таким окажешься… Не нужны такие социализму, а уж коммунизму тем более.

— Но и пропивать-то…

— А ты мне этим в нос не тычь! — слабо возразил уставший Лесков. — Если пью, что, конечно, случается, то деньги мои и считать тебе их нечего. Еще вопросы есть?

— Нет, — сказал Федя уныло. — Но все же пить не надо. Так вот, для радости…

— Да ты не оправдывайся, не оправдывайся! — пристально посмотрел на него Лесков. — Раз влип, навешал цепя на шею, терпи. Смазывай их и терпи. Я тебя за это не осуждаю, но и не жалею, потому что мне в чем-то туже, чем тебе.

Минуту провели в молчании. Миша Лесков поднял голову, отходя от каких-то своих дум, взгляд его просветлел, налился веселостью.

— Федь!

— А?..

— Ты в кабаке-то хоть бывал?

— Нет. В ресторане был один раз.

Лесков закашлялся, махая руками, словно крепко подавился.

— Да!.. — протянул наконец, еще больше выпучивая заслезившиеся глаза. — Тебе, кроме сказок, пока ничего рассказывать нельзя.

— Кабак — это и есть ресторан! — пояснил очнувшийся Петя. — А вот я там ни разу не был.

— Не брешешь?! — уставился на него Лесков. — Ну-у! — И так покачал головой, что Петя даже и пожалел, что ляпнул.

Лесков аж синим огнем воспламенился. Кабаки — это его вторая, после моря, стихия.

— Умные люди придумали кабаки! — начал он, всем своим видом требуя тишины и внимания. — И, заметьте, никогда их не отменят. Они нужны при любом строе, при любом правительстве! — Лесков потянулся сытым котом, изогнулся в спине — вот-вот тренькнет сломленный позвонок — и привалился к стене бытовки. Ослабил тело, чуть сгорбился. Забросил ногу за ногу. Тонким белым ногам его в парусиновых плотницких штанинах было так же вольготно, как чайным ложкам в объемистой семейной кастрюле. Образ жизни, который вел, осев на берегу, Миша Лесков, вычеркнул из его перечня необходимые всякому нормальному человеку вещи: носки, майки, даже шнурки. Казалось, и спичечный коробок его обременял: спички он носил в кармане россыпью, а зажигал их о брюки, для чего приседал и отставлял клиновидный зад. — Завидую тебе! Там будешь… — Лесков таким тоном произнес это «там», будто Петя направлялся, по крайней мере, в столицу Родины — Москву. — Если не секрет, сколько дубов берешь?

— Рублей сорок. Больше-то зачем?

— Чудак! Вот чудак! Да по-хорошему раз в кабак прошвырнуться — сотню выложить.

— …И все так ходят?

Лесков посмотрел на Петю протяжно и жалостливо.

— Нет, не все, конечно. Но имей в виду — десяткой не отделаешься. Я червонец только официанту выбрасывал.

— За что же ему?

— За услуги, братец, за услуги!

— Так ему за это, наверно, зарплату платят.

— Платят, платят! Ты не волнуйся очень-то, чего вскочил?.. Платят, да, понимаешь, не за все.

— А за что же не платят?

— Эх! — вздохнул бегемотом Лесков. — Поехать бы с тобой — узнал бы, за что им не платят! Где там наш Федя, стервец, душа заныла. Эх, милка моя, в этих… кирзовых! Лирики! Где она теперь, моя лирика, а?! Чего молчишь? В гвоздодере? В ящике с гвоздями? Или у тетки Машки в моей каморке? Свету хочу! Чтоб волны зеленые и братва — чистая, соленая, родная!

Петя подумал было, что Лесков сильно пьян, что это водка рвет его раскачивающуюся душу, но он ошибся. Лесков успокоился и смотрел теперь как-то виновато и понуро.

— Сходишь в ресторан, а, Петро? Прошу тебя — сходи в ресторан. Ради меня, ладно?

— Ладно, — пообещал Петя, прибрасывая в голове — сможет сходить взаправду или нет?

— Ну вот! Тогда слухай! Главное, слухай, чтоб не подвел там ни себя, ни меня. Придешь, сядешь за столик — не за всякий, а который мужик обслуживает. Секешь? Вот так — нога за ногу. Не суетись, держись лордом. Курить нельзя — наплюй! Главное — лордом, тогда все можно! Кури. Только не как у нас в перекур, не рывками, а вот так! — Лесков нарисовал позу, продемонстрировал. — Подходит официант — пригласи сесть. Лорд — хозяин! И намекни, что, мол, моряк. Не строй из себя плотника четвертого разряда. Он в твоем мастерстве не разбирается, потому что очень мало его ценит. Ну как-как! Скажи, что полгода, мол, мотало, кое-как до вашего кресла добрался. Увидишь — сразу потечет, как айсберг в тропиках. Максимум заботы о тебе, плотнике четвертого разряда. Раскручивай дальше — про тоску душевную по далекому морю, по живому хорошему человеку. Он все равно не заплачет, так что не бойся перегнуть. Минута, ну от силы — полторы, и все. Тогда отдыхай и пожинай плоды красноречия и вдохновенной фантазии.

— Это все — чтобы поесть? — удивился Петя.

Лесков посмотрел на него, как на очень, очень тупого ученика. Петя заерзал от неловкости. И вдруг Лесков захохотал, свиваясь в жгут.

«Разыграл, гад!» — подумал Петя и пожалел, что отправил Федю.

— Ох, вспомнил. Фокус вспомнил! Во что однажды мне слепили! Не поверишь, только правда. Захожу однажды в кабак…

Появился запыхавшийся Федя.

— Не дают! После семи, говорят, баста.

Он чуть не плакал, он уважал Петю и Лескова.

— Надо было мне идти! — огорченно сказал Лесков. — Небось Зинуля за прилавком. Дала бы по старому знакомству. Да теперь уж неохота!

Прибрали бутылки и замкнули бытовку.

Петю поселили в трехместной комнате на четвертом этаже. Ничего комната, просторная — два окна. Петина кровать посередочке, изголовьем к простенку, между окон. Но чернявый сосед Слава попросил уступить место ему, чтобы быть рядом с таким же чернявым товарищем Костей. И Петя с большим удовольствием согласился: неудобно, когда они смотрят друг на друга через твое отдыхающее тело.

Два дня понадобилось Пете, чтобы усвоить правила поведения в этом приличном доме отдыха. На третий, с самого утра, он сорвался в город, поскольку жил все это время пьянящей надеждой о возможности долгожданного счастья.

В библиотеке, такой шикарной и такой тихой в эти летние дни, Петя дорвался До подшивок журнала «Здоровье». Ну что им с Надюхой стоило выписать этот журнал! Разве подозревали…

На следующий день Петя появился в читальном зале с толстой тетрадью в коленкоровой обложке и новеньким набором шариковых ручек. Особо интересующие его места переписывал красной пастой. Красной переписал и большую статью профессора Одинцова.

Утомившись, он шел на берег моря. И читал-перечитывал свои красные записи, не обращая внимания на прекрасных женщин, томящихся на прокаленном приморским солнцем желтом песке, на стоящие на рейде величественные самоуверенные корабли, на пивные ларьки и закусочные. Он чувствовал, что становился каким-то совсем-совсем другим человеком — повзрослевшим, помудревшим наконец, получившим доступ к чему-то такому важному, что совершенно необходимо для того, чтобы стать еще более другим человеком. А ведь он мог не поехать сюда, мог не постичь всего этого! И с жалостливой болью Петя смотрел на себя недавнего. Вот он в бытовке с Лесковым и Лыковым. Вот он на перроне с Надюхой…

Он отправил Надюхе большое трогательное письмо и с нетерпением стал ждать ответа. Он понимал, что торчать здесь, когда уходит время, от которого зависит все счастье их дальнейшей совместной жизни, кощунственно, и заказал билет на Излучье. Он бы уехал и сразу, но чувствовал, что библиотека таит в себе еще столько важного, совершенно необходимого! Да и Надюха может заинтересоваться какой-нибудь деталькой, какой-нибудь подробностью, а где тогда ее обнаружишь?..

В доме отдыха кипела жизнь. Счастливые липа, легкое веселье. Петя и не пытался понять — отчего это все. Да у него самого, наверное, было сейчас счастливое лицо. Костя и Слава оказались приятнейшими современными людьми, уделяли Пете постоянное внимание, все время приглашали на какую-то дачу, но Петя ждал от Надюхи весточки и не мог отлучаться.

Он представлял, как читает она неожиданное письмо. Небось думала о нем что-нибудь тревожное, бабье, а вот на тебе! Стоит она такого письма, ох как стоит! Все будет теперь, Надюха, все! Только слез больше не будет.

И вот он получил ответ. Надюха писала неузнаваемым почерком, с ошибками, пропускала слова. Видно, на обдумывание фраз и выражений у нее не было сил. У Пети в ушах стоял звон — невыносимо протяжный и сухой. Оказывается, Надюха чувствовала, что эта поездка добром не кончится, что спутается он с какой-нибудь сволочью, с продувной бесстыдницей. Так оно и случилось. Быстро же он набрался подробных сведений о половой жизни!

И еще много всякого писала его Надюха, не жалея ядовитой желчи. С маху она решила, что дальнейшую совместную жизнь считает немыслимой и пусть он, Петя, живет у той сучки, с которой ему так интересно…

Петя — мужик жилистый и спокойный — тут не выдержал: купил бутылку.

Вечером, одичавший спросонья и уставший от изнурительной борьбы с подступавшей к горлу тошнотой, он выбрался на свежий воздух. Переливались разноцветными огнями огромные карусели, группы отдыхающих шли с электрички и были возбуждены потрясающим широкоформатным фильмом. У танцплощадки по случаю воскресенья было многолюдно. Все готовились к предстоящему веселью и уже начинали веселиться.

Странное состояние овладело Петей. Словно треснул и рассыпался тяжелый обруч, когда-то насаженный на его растущую голову. И стало необычно легко не только голове, но и всему телу, в котором с неудержимой и звонкой радостью забилось в полную мощь новое сердце. Старое же тикало все тише, засыпало и растворялось под напором невиданного потока молодой бурливой крови.

Петя понял, что надо, что будет жить, как живут вот эти люди — смеющиеся и красивые.

Он и не надеялся, что отчаяние, порожденное неумной жестокостью жены, так быстро перегорит в нем.

Петя вернулся в комнату и стал торопливо приводить себя в порядок. Освежившись в душевой, он пристроился с электробритвой к помутневшему от времени зеркалу. Разным помнил Петя свое лицо. Оно у него постоянно почему-то менялось — видимо, от настроения и характера занятий. Сегодня каким-то. возбуждением горели серовато-голубые глаза, светлые чистые волосы красиво рассыпались по лбу и вискам, чуточку закрывали воротник белой рубашки. Крупный в веснушках нос не портил полученной еще в детстве кривинкой приятности загорелого, суховатого лица. Правда, плечи узковаты, но, чувствуя в них тяжесть накопленной в постоянной борьбе с деревом силы, Петя особенно по этому поводу не сокрушался.

На улицу он вышел окончательно воскресшим и готовым ко всяким небольшим и безопасным подвигам. Чего и не хватало сейчас ему — так это нахальства и красноречия прожженного морехода Михаила Лескова.

Походив у фонтанов, газонов, киосков, Петя погрустнел: что-то не то! Общее веселье обтекало его, даже не обдавая брызгами. Не пива и мороженого жаждала сейчас его надсадно дышавшая душа. А чего? — стал он допытываться у нее, стоя на одном месте и разглядывая свои только что вымытые под краном умывальника еще не старые коричневые туфли. Душа молчала. Не привыкла отвечать на подобные вопросы или же просто стеснялась выразить суть творившегося в ней.

Петя очнулся и закрутил головой. В сердце его сдавленно и горько заплакали крошечные девочки. Он сжал зубы, застонал, но вдруг понял: танго! Ребятишечки уже смеялись в нем колокольчиками, что-то затевали, не то плясать, не то петь. Петя радовался за них, чуть сжимая рукой взбухшее сердце.

Танго разошлось вовсю! Ноги сами принесли Петю к танцплощадке. Милиционер решительно, но нежно придержал его за локоть;

— Что с вами?

А Петя посмотрел на него с таким наивным удивлением, что тот растерялся.

— Но… вы же держитесь за сердце…

— У меня там девочки, — сказал Петя.

Милиционер усмехнулся.

Петя прошел в дальний угол площадки. Сюда начали стекаться пары. Под властью обнажившей души музыки они переживали несколько неповторимых минут и теперь начинали говорить шепотом. Им словно уже было стыдно этой внезапно происшедшей обнаженности. Женщины смущенно поправляли прически, мужчины нервно закуривали, просили у Пети спички и были с ним вежливы. Петя понимающе кивал и одаривал их отцовской ободряющей улыбкой.

Где-то рядом, за спинами, булькало из бутылки, звякало и снова булькало. Слышался смешок и шепот: «Всем хватит!»

— Петро! — позвали тихонько. — Петро, иди сюда!

Да, звали его, Петю. И он, заволновавшись, вошел в кружок мужчин и женщин, накручивающих на пальчики конфетные бумажки.

Разливали Петины товарищи по комнате — смуглые, как татарчата, Слава и Костя. Петя принял стакан, прошептал «спасибо» и был вознагражден кругленькой конфеткой «батончик».

Потом, начавшись длинным пронзительным звуком, ударил в уши разнузданный танцевальный хаос. Петя вмиг остался один. Слава с Костей уже выламывались на середине площадки. Под стать им с наслаждением срамились остальные. «А ведь чьи-то жены, матери!» — по-излученски подумал Петя, но то ли обида на Надюхино письмо, то ли шалопутное зеленое вино толкнуло его в людскую кутерьму. И он, ничего не понимающий в современных танцах, страшно стеснительный от природы, запрыгал, завихлялся, наливаясь яростью и утоляя неведомую до сих пор жажду откровенных и дерзких движений.

Утром Петя был спокоен и счастлив. Черноглазые приятели уже куда-то исчезли, и он, чувствуя небольшой прилив нежной благодарности, аккуратно перезаправил их постели.

И до, и после завтрака Петю распирало совершенно непонятное волнение. А впрочем, впереди — огромный летний день с гомоном пляжей, весельем аттракционов, ароматами вин и пива, с чем-нибудь еще, на что он, просиживая в пустом читальном зале, не обращал внимания. Обида на жену теперь перерастала в чувство глухой, тихой ненависти. Пете вдруг показалось, что он ненавидел ее всегда — уравновешенную, ленивую в ласках и проявлении чувств к нему, необязательную в домашних делах, любящую сладко поспать и вкусно поесть.

Он вспомнил, как ревновал ее когда-то, и стало нестерпимо стыдно. Таких ли ревнуют! Неужели он такой уж залежалый лапоть, что опустился до подобного позора?!

Он не хотел больше думать о ней, но это от него не зависело…

Ей было тогда семнадцать, а его провожали в армию. Завтрашний солдат, уже третий день отчаянно веселый и самостоятельно обрившийся, опоздал на последний сеанс и стал стучать в закрытые двери клуба. Устав от этого бесполезного занятия, он присел на ступеньках и безмятежно уснул.

Разбудила наглая собачонка, беззастенчиво слизывающая веснушки с его неодухотворенного лица. Надюха держала в руках поводок и смеялась.

— Убери свою гадину! — взбурлил он от гнева.

— Чего злишься! Не укусила же… А ты не спи где не надо. Иди домой. Нет, правда, проводи меня — чего зря сидеть!

За дорогу они и трех слов не сказали друг другу. Собачка путалась под ногами, и Петя едва сдерживался, чтобы не пнуть ее.

— Какой-то ты непонятный! — вздохнула Надюха. — Живем рядом, а будто чужой…

Прижав ее к себе, он почувствовал встречную податливость мягкого горячего тела. Что-то шальное и воровское было в их быстрых поцелуях. Она стала задыхаться и, словно засыпая, тяжело оседала у него на руках.

Опомнился он к рассвету, испугался и стал ее тормошить. В летней кухоньке было сыровато и мрачно. На печке громоздились ведра и тазы, в которых готовили свиньям. На диване, ставшем свидетелем их легкомысленного поступка, валялось приготовленное к стирке белье.

— Не уходи!.. — сонно пробормотала она и сладко потянулась — большой недоразвитый ребенок… Он, расплачиваясь подступившим страхом, продолжал трясти ее. — Не бойся! — сказала она, одеваясь. — Никто не видел…

А он совсем раскис. Радость, накопившаяся в нем в связи с ожиданием начала службы, превратилась в кучку сырой золы.

Потом он получал письма — неглупые послания ждущей девушки. Долго не отвечал: не знал, для чего это нужно, не знал, что писать ей, что обещать… Потом как-то понял, что она действительно любит его, и то, что произошло с ними той ночью, произошло только от избытка этой бесхитростной любви.

Весь его десятидневный отпуск они провели вместе и робко строили планы будущей совместной жизни.

Пышной свадьбы не было. Посидели вечер всей многочисленной родней, пытаясь повеселиться, и началась их новая, простая и спокойная жизнь.

…А ревновать он ее начал все-таки не с потолка. Однажды, измученный дневным воскресным сном, Петя проснулся в испарине.

— Надюха, я сейчас душил тебя!..

— Значит, любишь! — зевнула она и свесила ноги с кровати.

— Нет, послушай! Будто прихожу с работы, а ты тут… целуешься…

— Сбесился! — хмыкнула Надюха. — Взбрело же… Я до тебя почти не целовалась, а уж теперь…

Почти! А ведь он думал…

Не сразу, но все же растормошил ее на признание. Был у нее художник из Хабаровска. Приезжал клуб оформлять. Как у них все было, чем кончилось — умолчала Надюха, заставив его мучиться в догадках. Но затянулась постепенно рана внутри. Засохла.

И вот теперь, вспоминая это, только это, Петя скрипел зубами. Он думал, что зря отравил жившую в нем безобидную ласковую мышку.

Потом Петя блаженствовал на раскаленном песке. Раскопав, вжимался в него, чувствуя непередаваемую сладость во всем теле. Это было так странно… Петя поймал себя на том, что провожает взглядами к воде всех красивых девушек и женщин.

А потом он встречал их, выходящих из воды, и тосковал. Он тосковал по светлому, легкому, вечернему и таинственному, как в кино…

Это был очень хороший ресторан, и на какое-то время Петя растерялся. Он глазел на колонны, холодильники, полированные шкафы, еще на что-то, что, вероятно, необходимо для обслуживания посетителей на должном уровне. Заграничный автомат щедро плескался заграничной музыкой, мужчины потягивали светлые, пузырящиеся газом напитки и улыбались женщинам. Официанты собрались за столиком в дальнем углу и что-то горячо обсуждали.

Петя двинулся на штурм почти пустого зала. Он тыкался от стола к столу, но везде торчали таблички: «Занято». И это тоже убивало в нем последнюю решимость.

— Пройдите на правую половину! — крикнули ему из оживленного рабочего угла. Петя послушно перешел и сел за самый последний столик, чтобы было поближе к выходу. Не дай бог, кто еще подсядет — это же выйдет мука: не так вилку взял, не так ложку…

«Отошью! — решил вдруг. — Вон сколько мест, пусть не наглеют».

Он увидел, что к нему направляется официант, и почувствовал в руках слабенькую дрожь. Но тут что-то сработало в нем, какой-то, неподозреваемый даже, внутренний механизм, настроенный, видимо, тонким мастером Мишей Лесковым: Петя откинулся на спинку кожаного стула, забросил ногу за ногу и вынул из кармана помятую сигарету.

Официант был молоденький, приветливый и довольно симпатичный — сразу видно, что человек на своем месте.

— Пиво есть! — доверительно обрадовал он Петю. — Бутылочку, две?

— Две, пожалуй… — согласился Петя. И как-то сразу догадался, что официант все знает о нем, немного жалеет и старается не обидеть… — А коньячку?

Граммов триста? — Петя робко закрывал свои карты.

— Триста! — кивнул парнишка. — Закуску я вам сам подберу.

И ушел, не оставив Пете уже никаких сомнений по поводу своей проницательности.

И пиво, и коньяк, и большое блюдо, где было много мяса, сала, сыра, еще чего-то — яиц, что ли? — все это почти мгновенно возникло перед Петиным носом. Петя внутренне махнул рукой и стал вплотную знакомиться со всей этой красотой.

Зал быстро наполнялся, исчезали строгие таблички «Занято», вместо них появлялись бутылки и приборы. Петя заерзал, обдумывая, каким бы образом отстоять свой уголок от посягательства наплывающей толпы. Потом решил, что это бесполезная затея, и стал спешить, наливая коньяк в фужер и подхватывая с тарелки все подряд.

За этим занятием его и застали.

— Не возражаете против хорошей компании? — чуть улыбался глазами этот молодой, да ранний. Он как-то по-братски придерживал под руки двух прекрасных женщин.

Петя слегка дернулся, чуть не ляпнул: «Возражаю!», но вовремя спохватился и сделал ласковое лицо. Нахлынувшее опьянение позволило ему уже без тени смущения приглядеться к соседкам. Он сразу их полюбил! А официант не уходил, смотрел вопросительно. Наконец-то Петя догадался, в чем дело, и кивнул на графинчик.

…Невысокая, чуть полноватая, но стройная. Голубенькая полупрозрачная кофточка, чулки, что ли? Нет, так загорела… Светлая, удлиненная и немного расклешенная юбка. Понятно, вкус! Не шлеп, топ-топ…

Петю немного огорчили ее красновато-фиолетовые волосы: он любил все естественное и даже иногда запрещал Надюхе красить губы. Она вздыхала и рылась в сумочке.

— Что вы разглядываете меня, о господи! — рассердилась, но совсем не смутила Петю. — Спички забыла… Ну хватит таращить глаза, подайте лучше спички!

— Зина, здесь не курят…

…Повыше, но не настолько, чтобы казаться высокой. Посуше, но не настолько, чтобы казаться худой. Петя понял, что она очень нежная и воспитанная — этого не утаишь. Глаза у нее богатые: большие, серые и влажные — глаза образованной женщины.

Петя протянул коробок:

— Курите! Все ведь курят.

Действительно, над столиками стоял перламутровый ароматный дым, заворачиваемый лопастями подвесных вентиляторов в гигантские невесомые улитки.

— Что же вы больше на меня не смотрите? — услышал Петя.

— Сердитая вы! — грустно пошутил он.

— Я больше не буду сердиться. Правда, Лена? Скажи ему, что он зря обижается. На женщин обижаться… Так почему вы больше не смотрите на меня? — Намекает на что-то… И Петя понял — на что, но не сконфузился, повел себя мужчиной.

— Ваша подруга виновата! — сказал он, приняв удобную и независимую позу.

— В чем же она виновата?

— В том, что пленила меня.

Лена посмотрела на него испуганно и удивленно. Потом лицо ее просветлело, потом налилось краской.

— Вы моряк? — пристально посмотрела Зина. Петя, молча улыбаясь, постучал пальцами по столу, но тут же сунул руку в карман. В голове все перепуталось. — Моряк! — убежденно сказала Зина. — Вон в глазах так и пляшут девятые валы. Как ваш корабль называется?

— «Излучье», — усмехнулся Петя. — Еще вопросы будут?

Он ни на что еще не надеялся, даже не догадался, что нужно надеяться, но только ощутил вдруг, что рядом появился Миша Лесков и выручает его, подталкивая свои складные слова. Петя даже оглянулся, словно и впрямь ожидал увидеть Лескова за спиной.

— «Излучье»? — спросила Зина. — Это что — танкер, сухогруз?

— Это РП! — Петя немного заволновался, предчувствуя скорую развязку, но и не боясь ее.

— РП? А что это такое? — заинтересовалась Зина, стряхивая на салфетку пепел.

— Это? Это — рабочий поселок.

— Большой поселок? — не изменив ласково-ехидного выражения лица, продолжала пытать она.

Официант принес графинчик коньяку, бутылку шампанского и тарелочки с кальмарами. Исчез, появился с пепельницей. Чуть заметно кивнул Пете и пропал — теперь уж совсем.

— Большой поселок? — не унималась Зина.

Петя крякнул и разлил коньяк.

— Очень мило! — похвалила Зина. — А все-таки по натуре вы моряк. — Она смотрела на него уже серьезно и просто, без затей. — Ну что, выпьем? Давайте за вас выпьем! С вами… не скучно, правда, Лена?

— Правда… Только не приставай к человеку.

— О-о! Ну тогда не буду… — Зина понимающе улыбнулась и чуть заметно подмигнула Пете. А у Пети екнуло сердце. Вот ведь как бывает в жизни…

Заграничная машина умолкла, вкрадчивый мужской голос, усиленный микрофоном, возвестил о первом танце. Это было танго, выдуваемое и выстукиваемое живыми молодыми музыкантами в белых брюках.

Петя рассеянно водил по столу кораблик под названием «Ява-100».

— Счастливая у вас жена! — сказала вдруг Зина.

— Почему?! — вздрогнул Петя.

— Вас так трудно раскачать… Хотя бы на танец.

Это был ощутимый удар по Петиному самолюбию. А он-то думал, что ведет себя безукоризненно.

— Ну вот… Опять обиделись, шуток не понимаете!

Петя отомстил ей, ласково подведя кораблик к светлой ладони растерянно заулыбавшейся Лены. Пальцы их по-родствснному переплелись, они встали и протиснулись к центру зала.

— Зина обиделась!.. — сказала Лена с тихой грустью и положила руки Пете на плечи. — Надо было сначала ее пригласить.

— Нет! — отрезал Петя. — Именно тебя. И сначала, и потом.

Он все больше, все стремительнее становился на ноги. Радовался этому и немного побаивался, понимая, что это может быть и следствием изрядной дозы великолепного коньяка… Но что самое главное — прижатая к его щеке щека вот этой красивой женщины не тревожила в нем никаких гаденьких мышек. Душа Пети была чиста и свободна, как детский воздушный шар.

Танго баюкало и усыпляло. Оно было бесконечно, как может быть бесконечно счастье с такой женщиной…

Петя теперь только заметил, что со странной, никогда еще не бывалой в нем нежностью гладит притихшую Лену. Что с ней? Обиделась?.. Нет, теплые птицы доверчиво сидели у него на плечах и только чуть-чуть вздрагивали, словно пугались чего-то.

— Наконец-то! — сказала Зина, нервно затягиваясь. — Восемь кавалеров за это время отшила.

— Молодец! Только почему? — Лена не поднимала на нее глаз.

— Потому! — вспыхнула Зина. — Потому! — и потушила сигарету.

Лена покраснела.

— Я сейчас! — поднялась она из-за стола.

— Ну вот! — огорчился и расстроился Петя. — Довели человека до слез…

— Не обращайте внимания, — сдержанно сказала Зина. — Давайте выпьем шампанского!..

— Пьете! — Лена была как-то странно весела, следы слез все-таки скрыть не удалось. Петя чувствовал сильное волнение. Он смотрел на нее с нежностью и мял в руке хрустящий кораблик.

— Коньяк стынет! — огорченно прищелкнул он языком. — Как холодный пить будем?

— Спасибо… — Зина потянула со спинки стула сумочку. — Но только нам пора!

Петя онемел. Он подумал, что ослышался. Потом — что Зина пошутила…

Официант спокойно ставил на поднос тарелки. Петя смотрел на него умоляюще. Но вот Зина протянула деньги, и он взял, не сказав ни слова…

Попрощались они все-таки тепло. Тепло и грустно. Зина пошла к выходу, а Лена как-то неловко стала обходить столик и наткнулась на официанта. Тот придержал ее за локоть, она извинилась, сконфузилась и взглянула на Петю.

Зина ждала ее.

Петя снова превратил кораблик в пачку. Хотелось курить, но внутри пачки было крошево. И вдруг перед глазами что-то мелькнуло. От неожиданности Петя тряхнул головой.

Он стоял рядом и улыбался приятной сочувствующей улыбкой, этот одаривший и тут же ограбивший Петю симпатичней паренек.

Петя потянулся к рюмке и увидел перед собой сложенный листок бумаги.

Петя проснулся без особой охоты жить.

Вчера, до глубокой ночи взволнованно бродивший по городу, он был высок и счастлив. О прежней жизни почти не думал. Несколько минут уединения в танце с Леной были ему дороже всего, что имел и пережил за свои неполные тридцать лет. Он то и дело вынимал из кармана ее записку, читал-перечитывал, и голова шла кругом.

Вот тебе и кабак, Миша Лесков, черт лупоглазый! Что б ты сказал теперь, поглядев на меня? Кто на что способен, Миша, не дано тебе этой радостной боли сердца, вот и прячешься всю жизнь в яркие дешевенькие перья. Жаль мне тебя, но кто виноват в пустоте твоей души?.. Уверен: окажись ты за одним столиком с ними — опошлил бы все, испоганил. Не обижайся, Миша, но хорошо, что не было тебя рядом.

…Ну что, Надюха, хорошо тебе теперь? Успокоилась твоя булькающая в грязи душа? Теперь уже все — перетерлась последняя, соединяющая нас, ниточка. Легко стало, светло… Будь ты счастлива. Никогда не потревожу, ничем не упрекну!

Петя возвращался в дом отдыха на электричке. «Жить хорошо! Жить хорошо!» — еще больше ободряли его, вселяли в него ликование правильно все понимающие колеса.

Он не включил света, разделся и очень осторожно, чтобы не потревожить сон товарищей, погрузился в ласковую постель. Но кровать все же скрипнула, и этого было достаточно, чтобы Костя завозился.

— Явился, Петро?! Телеграмму видел?..

Петя почувствовал тяжелый укол в не ожидавшее беды сердце.

Проснулся и Слава. Включил свет — беспощадно ясный, не сулящий ничего хорошего.

«Встречай среду благовещенским вагон шесть Надя».

— Жена? — спросил, пряча под простыню волосатые короткие ноги, Костя.

— Тебе не все равно? — усмехнулся Слава. — Или завидно?

Метя долго не мог уснуть и был в состоянии, близком к отчаянию. Определенность, появившаяся в душе сегодняшним необычным вечером, таяла. В голове загудело от каких-то непонятных, тяжелых и отравляющих мозг мыслей. Одно только было совершенно ясно и понятно: все пропало. Не сможет он восстановить в себе чистое, праздничное сияние, поднять себя до той высоты, на которой находился еще пять минут назад…

Он спал тревожно и видел короткие мучительные сны. Оказалось, что Надюха давно уже вышла замуж, у нее взрослые дети. И приехали они к старому, больному Пете из жалости. Жгучая боль ревности полоснула по сердцу. «Как же так? — спросил, глотая горячие слезы. — Почему они — вылитые я?..»

«Потому что ты их отец. Я прятала их от тебя, а ты и не догадывался об этом… Они были такие маленькие, я боялась, что ты их задушишь!»

«Я так люблю детей. Что ты выдумываешь?»

«Любишь? Это тебе кажется, что ты любишь! Не такие, как ты, детей любят. Уехал, спутался… Да ты готов был променять меня на кого угодно! Детей любишь… Да ты… Да ты… Но ничего, нашелся, слава богу, человек. Не бросил нас в беде. Детей поднял на ноги…»

«Кто же это?» — старался сам догадаться Петя.

И когда Надюха догадалась о мучившем его, сказала…

«Лесков?! — закричал страшно, помертвев ослабевшим от переживаний телом. — Да ведь это он…» И осекся, поняв вдруг, что Миша Лесков все подстроил нарочно — чтобы присвоить себе его, Петиных, детей, чтобы навсегда избавиться от Пети.

И вот он проснулся… Было еще совсем рано, может быть, часов шесть. Яркое солнце пронзало плотные полосатые шторы, за окном в лохматых ветвях южных деревьев тонкими голосками кричали и пели веселые птицы.

«Встречай среду благовещенским вагон шесть Надя».

«Видишь, как все глупо! Но я обманула ее. Мы встретимся с тобой завтра, правда? Я буду ждать тебя у морского вокзала. Часов в семь. Нет, в шесть. Лена».

— Ча-чу! Ча-чу! Ча-чу! — вскочил и сразу начал приседать, махать руками весельчак Костя. — Ча-чу! Порубаем — и на дачу! Что же Славик не вс-с-сстает? Вид-но, С-с-лавик много пьет! А Петро с-сидит ун-нылый, и-и-получив письмо от мил-лой…

— Телеграмму… — сонно пробурчал Слава. — Заткнись ради бога. Не хочу я больше на дачу! Я купаться хочу, в соленой воде плавать.

— Ча-чу, ча-чу, ча-чу! Не желает он на дачу. Плавать он, купаться хочет. Дурачок он, между прочим! Правда, Петро? На даче — огурчики, помидорчики, поедем с нами!

Петя посмотрел на него уныло, без чувств.

Все-таки — поехали.

Дача была не очень далеко — через две остановки на электричке. Участок маленький, сотки три, зажатый со всех сторон такими же участочками. А домик — и вовсе лепуха. Что там поставишь — ну, стол да три-четыре стула. Дача! В Петином понятии это что-то роскошное, не по карману абы кому. А таких дач он в Излучье налепил бы штук сорок.

— Расшнуровывайся, Петро! — суетился в младенческом восторге Костя. — Обосновывайся и ни в чем не сумлевайся. Земля принадлежит моему любимому тестю, можно топтать смело.

В подтверждение своих слов Костя снял туфли, засучил брюки и ринулся осматривать пышные грядки.

— Хозяин! — ухмыльнулся Слава. — Садись, Петро, понаблюдаем за сборщиком податей… Во, во, смотри! Что твоя легавая! Ножку согнул. Это он стойку на огурец делает.

И Петя неожиданно для себя рассмеялся.

Костя быстро и воровски оглянулся, упал на колени и пополз по грядке.

— Подкрадывается! — с серьезным видом пояснил Слава. — Цель близка. Пиль! — заорал он оглушительно. Костя подпрыгнул и упал в густую зелень.

— Взял! — сообщил Слава и пошел в домик.

Петя с интересом разглядывал примитивное строение, воздвигнутое в основном из ящичной тары. Неопытная рука сколачивала каркасик, пошедший на задки от тяжести крыши, вгоняла в проем оконную раму, навешивала двери. Все как-то по-детски просто и необдуманно. При такой площади помещения и открывать дверь внутрь!

— Хижина дяди Тома! — угадал его мысли добычливый Костя. Он пришел с дырявой кастрюлькой, полной зеленых и розовых плодов.

— Давай я дверь перевешу! — попросил Петя. — Это быстро!

— Перевесим, перевесим… Пойдем сначала займемся делом.

Дело состояло из сухого вина и закуски. И было оно, конечно, одним из приятнейших. Но Петя чувствовал за собой какую-то вину, будто вся нелепость этого домика лежала на его совести. У него просто зачесались руки, когда заметил выпирающую нескромным животом бюрократа половицу. «Уперли в стену! Дюймовка, вот и выгнулась. Пятерку бы хрен вогнали…»

— Буль-буль! — сказал Слава. — Хоть я и не хозяин, но буду делать буль-буль. Последние деньки в образе вольной птицы чайки, а мне не дают плавать в соленой воде. Ты знаешь, Петро, зачем он меня сюда таскает? Доказывает тестю, что чист и свят. Да кто на него, на татарина этого, посмотрит! Чего уж тут доказывать!?

— Ну конечно! Ты у нас красавец, ты сын какого-нибудь Ярослава Мудрого! Или грек? А что же тогда смахиваешь на Чингисхана? Кто из нас похож на татарина, а, Петро, рассуди!

Петя старался понять — насколько это они серьезно…

— Да татары вроде не такие… — сказал, потупившись.

Веселые мужики Слава и Костя засмеялись, обнаружив этим свое хорошее настроение и простую дурачливость.

Петя пил с ними горьковатое вино, хрустел сочными огурцами и время от времени вспоминал о телеграмме и записке… Ему становилось тревожно и грустно, наплывало что-то и вообще непонятное: хотелось плакать, что ли?

— Пойдем, судить будешь! — возбужденно звал Костя. — Он думает, что каждый день будет класть меня на лопатки! Вчера я просто поддался, вот так!

«Мне бы ваши заботы!» — печально подумал Петя, но судить пошел. Боролись друзья прямо у крыльца, где лежало и стояло много опасных вещей — тяпки, грабли, лопаты, ведра, даже старая, изношенная коса. Костя был чуть пониже, расторопнее и ухватистее Славы. Вцепился в пояс противника и стал носиться вокруг него, стараясь измотать и вывести из равновесия. Слава сердился, дергал его на себя, толкал от себя и бил по ногам голой пяткой. Потом оба упали на сухую перемолотую землю, но захвата не ослабляли.

— Сдаешься?! — воскликнул наконец Слава, устроившись на Костином животе. Но тут, подброшенный вспружиненным животом друга, получил в зад коленом и нырнул под крылечко.

— Вылазь, вылазь, нечего притворяться! — звал, опершись на локоть, тяжело дышавший Костя.

Слава выбрался весь в паутине, с большим серым пауком в черных волосах.

— Ничья! — нашелся Петя, отойдя от испуга: так и до беды недалеко.

Пока борцы отдыхали, Петя обнаружил гвоздодер и снял двери с петель. Обстукал косяк, выискал шляпки гвоздей и принялся за работу. Косяк вынулся легко, ведь штукатуркой тут и не пахло — изнутри стены были облицованы бывшей в употреблении фанерой.

— Ломай, Петро, ломай! — восторженно поддержал его Слава. — А то мне из-за этой дачи искупнуться нельзя!

Петя перевернул косяк, вставил его на место и сильно вогнал в него большие выпрямленные гвозди. Потом, повозившись с рубанком, точно подогнал двери и закрепил их петлями.

— Вот кого нужно твоему тестю в зятья! — ехидно сказал помрачневшему Косте Слава. — Только и умеешь стоечки на огурцы делать.

Пете стало неловко, ужасно неловко. Получилось, будто он хотел посрамить славного парня Костю.

— Так это… Руки зудятся, я же плотник… — Петя присел рядом с ними. Сидели молча, и Петя не знал, как истолковать это молчание. Связался с дверью, будь она неладна!

Внизу, скрытая непроглядной зеленью деревьев, прокричала спешащая во Владивосток электричка. Было еще рано, но будет ведь и шесть часов вечера… Не принесла Пете радости эта мысль, расстроила только. И уже не мог он понять — в чем же дело, почему при мысли о Лене так слабо-слабо трепыхнулось сердце, будто и не трепыхнулось вовсе?..

— Так нам, интеллигентам вшивым, и надо! Ну-ка, Петро, бери на себя командование! Что ломать, что рушить? — неожиданно возбудился Костя. — Чур, топор мой!

Слава схватил лом и метнулся с ним к окну, явно намереваясь вышибить раму.

— Стой! — заорал Петя.

Смеху было много. Так, шутя, веселясь и дурачась, они подогнали половые доски, поправили крышу, даже сам домик подровняли немного, обстукав невидимый под обшивкой каркас старой шпалой. Петя содрал кое-где дощечки и закрепил каркас ржавыми скобами.

И все равно времени было еще мало. Но будет ведь и шесть…

— А вон и Вась Васич пожаловал! — кивнул на проулок Слава. Костя изобразил на лице удовольствие котенка, увидевшего что-то вкусное, может быть, рыбку.

— Приветствую честную компанию! — тонким голосом произнес сухонький, опрятно одетый старичок. — Вы вот это… Вот это… Я не буду вам мешать. Лучку нащипаю, укропчику. Я мешать не буду… Бог ты мой! — ахнул он и забегал вокруг домика. — Ну это просто чудо какое-то, пра слово — чудо! Ровный! А?!

— Ровный! — с достоинством подтвердил Костя. — А ты полы погляди, двери! Ты на крышу взгляни!

Вась Васич забыл про лук и укроп, метался вокруг ветхого жилища, забегал внутрь, ощупывал двери и с любовью поглядывал на зятя.

— Уважил, Костя! Уважил старика… Молодежь-то, а?! Не-е! Молодежь, она — во-о! Сильна молодежь…

Вась Васич сидел с ними за столом, но ни к чему не прикасался. Все поглядывал то на пол, то на дверь, спохватывался, встревал в разговор, но не мог удержаться, чтобы не полюбоваться на переделки еще и еще раз. Петя так понимал его! Еще бы, любая душа радуется порядку, правильности — и в жизни, и во всем. Эх, Надюха! Что ты натворила, что ты наделала своим дурацким письмом… Где теперь мой порядок, моя правильность?

Ему почему-то казалось сейчас, что не во сне, а наяву видел он сегодня своих взрослых детей. Что за плечами — почти полностью прожитая и пустая жизнь, а опустошил ее… Миша Лесков. А когда спохватился, что ударился в глупость, почувствовал, как бурно всколыхнулось сердце. Это было первым признаком его радости по поводу неожиданного приезда Надюхи…

С дачи они вернулись в половине пятого: Слава хотел плавать в соленой воде, стал вдруг, таким капризным, что едва не уехал один.

— А чего это… Чего не покупаться? Не пойму! — уговаривал зятя Вась Васич. — Что ж это… Приехали отдыхать, а отдыху никакого, так нельзя. Молодежь, она отдыхать тоже должна. Езжайте, а чего ж…

Теперь друзья собирались на пляж, а Петя ходил по комнате, заражаясь все большим и большим волнением. Он понимал, что не нужно, что не должен ехать на свидание с Леной: мысли и чувства стали уже перестраиваться, оформляя крен в сторону Надюхи. В переполненном людьми широком вагоне электрички, возвращаясь с товарищами и Вась Васичем с дачи, Петя, совершенно неожиданно для себя, вспомнил и заново остро пережил случай двухлетней давности.

…Их полянка была пуста — вовремя приехали. Река, усыхающая без дождей, рассыпала солнечные искры. К обеду вода в ней прогреется, можно будет купаться в яме у берега, где уже возилась с удочкой одетая пареньком Надюха.

Петя подумал и отогнал мотоцикл под куст — подальше от костра. Ему предстояло печь картошку, готовить чай — приятная и привычная обязанность, без которой он не прочувствовал бы большей половины прелести отдыха на природе.

Они обнаружили и присвоили себе эту полянку давно, грустили по ней нудными зимними вечерами и вспоминали все, что она, такая крохотная, успела им подарить. А это все было беспредметно, но трепетно дорого: ощущение настоящей уединенности, возросшей нужности друг другу, обоюдного понимания с полуслова, с полувзгляда. Здесь Петя, чего почти не бывало дома, чувствовал себя отцом, а то вдруг — сыном или братишкой переменчивой в настроении Надюхи. Она могла впасть в детство и во всей одежде бухнуться в речку, побежать, взметая воду, на ту сторону. Кричать оттуда, что он трус и неженка. А потом гладить лежащую на коленях светлую его голову и глубоко огорчаться новым морщинкам на его лбу, вздыхать, растирая их прохладными пальцами.

Было раннее утро, и все было еще впереди. Надюха изредка выдергивала из ямы шустрых гольянчиков и тогда быстро поглядывала на Петю — видит ли? «Дуракам везет!» — кричал Петя, если видел. Надюха грозила ему кулаком и вновь завороженно смотрела на пробковый поплавок.

Петя еще не успел засыпать в жар картофель, еще и жару-то не было, как на полянку, продираясь сквозь ивовый кустарник, устремилась чуточку помятая новая машина. Она бесшабашно подползла к самому костру и, рявкнув мотором, стихла. «Пьяные!» — тревожась, определил Петя.

Их было четверо, незнакомых и, совершенно очевидно, не излученских мужчин.

— О! Тут и бабы! — вместо приветствия восторженно изумился первый же, вывалившийся из машины, беззастенчивый незнакомец, произведший на Петю отталкивающее впечатление и своим неряшливым костюмом.

— Тогда здесь и гульнем! — послышался из кабины хрипловатый голос.

Они притащили к костру какое-то барахло, сумки и, не обращая на Петю никакого внимания, стали взбивать пламя, сунули в него их с Надюхой заветное бревнышко-скамеечку.

— Баб — сюда, холопов — на конюшню! — вроде и пошутил, вроде и всерьез предложил кто-то. И все они посмотрели на сматывающую удочку Надюху.

— Эй! Девочка! Иди сюда! Пить будем, гулять бу…

Петя секундой раньше понял, что совесть его в мизерной доле миллиметра от того, что будет потом мучить всю жизнь. Он ринулся на них сквозь сжавший сердце страх, сквозь звон оглушающей мысли о том, что это, может быть, конец. Заметил только, что они отпрянули, словно повеяло ветром, почернели головешками старого кострища. Да и все вот так же почернело вокруг, предвещая будто страшной силы ураган с ливнем и снегом. Это, рожденное его же внутренним состоянием, видение Петя запомнил отчетливо и навсегда.

Ломаясь и корчась от встречных ударов, Петя видел Надюху. Она не кричала, не бегала вокруг, как сделала бы на ее месте любая другая женщина. Пете почему-то показалось, что она деловито хлопочет у костра, подталкивая под чайник пылающие сучья.

Потом был страшный визг — Надюха сунула головню, кажется, прямо в лицо тому самому, что поразился наличию на природе прекрасного пола.

— Ублюдки! Подонки! — раздувая ноздри, говорила она в спины им, макающим в реку обожженного товарища.

По тому, как они, оглядываясь, смотрели на нее, Петя понял, что самое страшное впереди… И, не дожидаясь этого страшного, с поразившим его самого диким криком врезался в заслон из этих спин. И бил их, бил кулаками, ногами, не испытывая ничего, кроме ненависти.

Потом они с Надюхой пытались вспомнить, как все было дальше, но ничего не получалось. Память рисовала только ревущую в кустарнике машину и валявшиеся бутылки на опустевшей полянке.

Они и потом приезжали сюда, но Петя не ощущал уже той внутренней раскованности, которая посещала его здесь раньше.

…Воспоминание пришло сегодня, скорее всего, неожиданно. Но разве можно утверждать, что пришло оно неожиданно, если и сейчас, раздваиваясь и волнуясь, Петя понимал, что телеграмма стала ему почему-то дороже торопливой записки…

— Ты, Петро, — сказал облаченный уже в простенькие брюки и рубашку, застегивающий большую клеенчатую сумку, Слава, — похоже, куда-то намыливаешься, а? Брось, пойдем с нами!

И Петя вдруг согласился, полез в чемодан за плавками. Странное облегчение почувствовал он, выходя с товарищами из комнаты.

Пляж был уже рядом — за виадуками. На берегу, почти сплошь покрытом людской массой со всеми ее принадлежностями, царил сонливый покой. Жара убила в людях резвость, и те, что заходили в воду, вели себя умиротворенно и кротко. По выцветшей голубой глади воды еле заметно двигались общественные лодки, выдаваемые отдыхающим по предъявлению паспорта.

Они уже шли по деревянному настилу виадука, когда за близким поворотом зазвучал сиплый голос приближающейся электрички. И вот показалась ее тупая, в красных полосках мордочка.

Петя забыл все переживания сегодняшнего дня. Он, как-то странно поглядев на товарищей, словно против воли влекла его куда-то неведомая сила, метнулся к спуску и загремел окованными уголком ступеньками.

В вагоне он не усидел, вернулся в тамбур и то зажигал, то тушил горькие сигареты. Поезд шел слишком быстро. Нет, слишком медленно… Сзади загородили солнце. Он обернулся и только теперь вспомнил, что не взял билета.

— Пожалуйста, не ругайтесь… — начал он выворачивать карманы. — Пожалуйста… Я ведь забыл, совсем забыл. Это так быстро…

Он протянул деньги, не догадываясь в волнении, что это слишком много — все, что попали под руку. Контролеры посмотрели друг на друга, отвернулись и пошли в вагон. Петя держал деньги в опущенной руке и сквозь ясное стекло двери долго провожал их смущенным взглядом.

…Еще было слишком рано. Петя изучал морской вокзал, стараясь внушить себе хотя бы подобие спокойствия. Он ходил по огромным полупустым залам, останавливаясь перед витринами и вывесками, всматривался, вчитывался, оглядывался и видел отчетливо только большие электрические часы, подгонявшие стрелку от девятки к десятке. Потом внезапно наткнулся на расписание пассажирских поездов. И показалось, что «Благовещенск — Владивосток» было написано крупнее, чем все остальное. Дошло вдруг, что этот неспешный поезд уже принял в шестой вагон Надюху и изо всех сил старается доставить ее сюда точно по расписанию. Сюда, где он ждет сейчас совсем другую, зная об этом поезде и о его стремлении.

Петя почувствовал совсем уж детский стыд, почувствовал себя шкодливым ребенком, задумавшим по-настоящему грязное дельце. Он вышел на свежий воздух, на солнце…

Лена пришла в половине седьмого, когда он уже немного освободился от тяжелого чувства и был в состоянии спокойной грусти, поняв, что напрасно разжигал в себе страсти — свидание просто-напросто не состоится.

— Здравствуй! — сказала она шепотом, сдерживая учащенное дыхание. И прильнула к плечу, легко и отчаянно, обрушив на него принесенное с собой жгучее и расслабившее почти до полной потери сил излучение. Он слегка обнял ее — больше для того, чтобы стоять тверже самому… Их молчание длилось бесконечно долго, может быть, целую минуту. И за это время у Пети не появилось ни одной мысли, ни одного желания, кроме того, чтобы все это так и продолжалось, не прекращалось, — и больше ничего не надо.

— Пойдем в кино! — робко взглянула она ему в лицо и снова приникла лбом к плечу, словно стесняясь или даже немного боясь его. И потом, когда они торопились к кинотеатру, она то отстранялась, чтобы вот так же робко поймать его взгляд, то легко прижималась мягким плечом и опускала голову.

Не видели они никакого кино. В большом темном зале, под музыку, под какие-то громкие слова, они ласкали друг другу пальцы, спрашивали пальцами, пальцами отвечали, пытались даже что-то рассказывать. И эти пальцы — его и ее — полюбили друг друга, трепетали, боясь предстоящего расставания, сговариваясь ни за что не расставаться, и замирали, будто прислушиваясь к тем, от кого они полностью зависели. А те, от кого они полностью зависели, завидовали им до зеленой тоски в сердце. И эта зависть переходила порой всякие границы, потому что причиняла настоящую физическую боль ослабевшим от любви и тревоги пальцам.

— Проводи меня до трамвая… — попросила Лена на выходе из кинотеатра. Еще было совсем светло, еще и солнце полоскалось в голубизне — довольно далеко от берега.

Петя кивнул, внутренне сжавшись и умирая.

— Ты не жалей ни о чем, ладно? — прятала она лоб в полюбившееся почему-то плечо. Он не пустил ее на первый трамвай. Просто легонько придержал за локоть.

— Больше нам ничего не надо, правда?..

Он кивал, пытаясь представить, как проживет сегодняшний вечер, сегодняшнюю ночь. Он чувствовал, что о чем-то ее спрашивать, что-то самому говорить ей — это губить все то, что они оба получили.

— У тебя красивая жена?.. — спросила она вдруг, теперь уже не поднимая глаз. Но как-то сразу спохватилась, быстро-быстро замотала опущенной головой: — Нет, нет! Молчи… Я больше не буду, правда! Проводи меня лучше до другой остановки… Проводишь?

Ранняя ночь застала их на скамеечке городского пляжа. Теперь, с наступившей темнотой, Лена как будто стала чуть увереннее. Они сидели рядом, и она уже не пряталась от него.

— Петя! — сказала она до боли ласковым голосом. — Петя! Уедешь далеко-далеко… И я тебя больше не увижу. Я знаю, так уже было…

Петя не шелохнулся. Ему показалось, что волны с злобным шепотком тянутся к их ногам.

— И теперь Зина… Она хорошая, ты не думай… Просто боится за меня. Она — моя сестра. Боится, что все может повториться.

Волны становились все сильнее и злобнее.

— Теперь она уже догадалась, где я. Но ведь это ничего? Я скажу, что ты уехал, правда?..

Он слабо привлек ее к себе, ощущая и пустоту, и горечь. И удивился нежности и послушности, с какой она тут же обняла его за шею. Но что-то, спрятавшееся в нем, незаметное, но жестокое не позволило ему поддаться первому энергичному движению души. Он только ласково гладил ее по голове и прижимал к занывшей груди, словно пытался спрятать ее от коварных и беспощадных ночных волн.

Она сама нашла в темноте его губы и прижалась к ним своими влажными и прохладными губами, но так неслышно и слабо, точно на иное желание у нее совсем не осталось сил.

— Мне пора!.. — услышал он наконец совсем тихое. — Петя, она сейчас так волнуется…

Она упросила его не садиться с ней в трамвай.

— Если Зина увидит… Она… Мне опять…

Но и этот трамвай ушел без нее.

— Петя! — позвала она, стоя к нему вплотную и вглядываясь в его лицо.

— Да?.. — Он чувствовал, как горечь в груди растет, заполняя собой все, что раньше было заполнено и радостью, и счастливой тревогой, и всем тем, что так важно и дорого для любого человека.

— Я не буду по тебе тосковать, правда?

Она повернулась и вбежала в яркий, праздничный трамвай. Петя видел, как он уходит — сначала разбегаясь, вниз, вниз, потом пополз в пологую сопку, туда, где было темнее, чем здесь, на самом оживленном участке широкой улицы.

Обо всем думал Петя этой ночью — под сладкое посапывание и посвистывание спящих товарищей. Ему очень сильно хотелось жить, делать что-то большое, великое, такое, что изумило бы не только таких людей, как Миша Лесков или Надюха, а даже профессора Одинцова или вот Славу с Костей… Потом, разглядев в постепенно рассыпающейся темноте комнаты потускневшее от времени зеркало, прокрался к нему, вгляделся в возникший перед глазами образ и сник. Теперь он лежал печальный и опустошенный, лишенный всего, а главное — силы, поддерживающей странное явление — человеческую душу — в надежде и вере во что-то прекрасное и обязательное, что должно случиться с человеком и даже наверняка случится, поскольку большая часть жизни еще впереди.

За ночь он бесконечно много раз знакомился с Леной в ресторане, встречал ее у морского вокзала и проживал удивительно короткий, оставшийся в памяти сердца светлой и грустно звенящей нотой, ушедший в невозвратное прошлое отрезок большого и целого, отпущенного на его долю времени. Когда-то он хотел, чтобы это было приятно и красиво, как в кино, и вот теперь, вглядываясь в это, выполненное по его желанию, неестественно складное — до самого конца — кино, он высыхал от еще непонятного до конца горя. Простая его фантазия несколько раз пыталась дополнить это кино, сделать какой-нибудь новый, неожиданный для самого героя, конец, но быстро истощалась и предлагала явные глупости.

Глупостью было искать Лену, для которой он, обремененный пусть не очень пылкой, но незыблемой любовью к порожденным как бы самим Излучьем родственникам, прожитой с Надюхой и, конечно же, навсегда оставившей в нем своеобразный груз жизнью, вряд ли мог, а скорее всего — никак не мог быть спасителем ее пораненной и истончавшей души.

Глупостью было ожидать, что узнавшая о необычном приключении мужа Надюха превратится вдруг в ангела-хранителя его зарождавшейся любви.

Пете оставалось только лежать и созерцать наступление следующего летнего дня, который будет для него памятен тем, что именно в этот летний день он встретит в чужом городе свою жену…

«Сегодня она приезжает!» — вдруг просто и ясно, без плохих и хороших чувств, подумал Петя.

Первый луч солнца слабо, будто просясь в комнату, уперся в штору. Петя приподнялся и шевельнул полотно. Он искренне обрадовался прорвавшемуся к нему лучу, подставил под него начавшие избавляться от мозолей руки и опустил в эти засиявшие руки похолодевшее от переживаний лицо.

— Ча-чу! Ча-чу! Ча-чу! — закривлялся, разбудив его, жизнерадостный Костя.

— Эх, спалить бы твою дачу! — застонал, заползая под подушку, побледневший от каких-то снов Слава. — Вон счастливый человек! — вывернулся, указывая на Петю. — О господи! Как я ему завидую! У него нет друга-татарина.

— Ча-чу! Ча-чу! — невозмутимо приседал и отвешивал поклоны уже прокипевшему Славе бодрый черноглазый Костя.

А Пете стало смешно и любопытно. В чем же действительная суть их каждодневного посещения уныленькой, примитивной дачи?

Впрочем, сегодня ему, видимо, не предстояло этого узнать: друзья собирались в путь, поглядывая на него виновато. И он понял, чем сгладить их неловкость, — зашелестел Надюхиной телеграммой.

До прибытия поезда оставалось три часа…

Совершенно спокойный Петя стоял у шестого вагона и смотрел на выходящих пассажиров. Все они были усталые и помятые, как засоленные в бочке огурцы. Вот и все на перроне… Нет, седой ополневший от возраста и недостаточности простора для нормальной жизни проводник тащил к выходу большую, тяжелую корзину, а за ним семенила сухонькая старушка с узелком.

— Спасибо, спасибо, родимый! — заранее благодарила она его в круглую, влажную спину. — Спасибо за сердечную отзывчивость!

Слово это царапнуло слух каким-то своим казенным одиночеством, но проводнику, видимо, оно доставило ощутимую капельку удовольствия. Он, уже протянувший сверху Пете эту корзину, раздумал и, тяжело ворочаясь на ступеньках, сам снес ее на перрон.

— М-м-молодой человек! — голос у проводника гневный и в меру властный. — Что вы там забыли?

Петя растерянно остановился в тамбуре, вглядываясь в утробное устройство душного вагонного коридора.

— Простите… — Он, уже неожиданно сникший и встревоженный, снова спустился на перрон. Может быть, так бы и ушел, но тучный работник транспорта не сводил с него подозрительного взгляда всего повидавшего человека. — Я… Это… В Излучье к вам никто не садился?

Проводник, кажется, начал гасить подозрительность взгляда.

— В Излучье, говоришь… Это где грузди… А вот мы сейчас посмотрим, пошли, пошли!

Размашисто, но неловко перешагивая через кучу использованного белья, он предупредил Петю:

— Постой там, не ходи сюда…

Петю, уже несколько отвыкшего от подобного обращения, со всей силой притягивала сейчас толстая и официальная, набитая, вероятно, важными документами, сумка проводника.

— Гм… Так какого же черта… — Этот пожилой человек, пытаясь сдержать раздражение, ступал уже прямо по белью.

…Надюха сидела у окна и смотрела на нижний этаж старинного вокзала. Петя робко тронул ее за локоть, но она повернулась не сразу. Проводник ощущался за спиной сдержанно-сердитым сопением. Но когда Петя увидел наконец глаза жены, то этот толстый и испорченный своеобразной властью человечек забылся сразу и навсегда. Ее взгляд, ошпаривший его невероятным количеством тоскливой горечи, любви и ненависти, решимости и растерянности, не мог — прежде всего, окунаясь в озноб, он отметил именно это — быть взглядом его Надюхи.

— Я… назад поеду… — сказала она тихо, отворачиваясь к окну.

И эти ее слова испугали, огорошили Петю больше, чем ее взгляд, потому что в них была какая-то серьезная ненормальность потерявшего над собой контроль человека.

«Я не буду тосковать по тебе, правда?»

В эту минуту он понял ее больше и пронзительнее, чем за все прожитые вместе годы.

Опомнился он на перроне, но еще долго держал ее, странно невесомую, на не привыкших к этому руках и, не замечая изумленных взглядов прохожих, купал свои и без того влажные щеки в ее теплых слезах.

— Нн… Не плачь! — еле выдохнула она, высвобождаясь. И тут же припала к плечу, уже не в силах сдерживать рвущегося голоса.

Теперь прохожие прятали глаза. Уставший, как никогда не уставал за смену, Петя был благодарен им за эту чуткость.

— Ты хочешь есть? Ведь хочешь же?! — спрашивал он, не выпуская ни на секунду ее руки. Она только улыбалась измученной и виноватой улыбкой и отрицательно качала головой. — Ты устала, да? Пойдем посидим где-нибудь!..

Она так же улыбалась и так же качала головой.

И только потом-потом, в какой-то точке немыслимо большого дневного пространства он услышал:

— Петя!

Вздрогнул, потому что не мог ошибиться…

— Петя! — Надюха, его Надюха смотрела на него печальными и ласковыми глазами Лены. — Этого же не было, правда?..

Ему показалось, что она спрашивала именно о Лене, и его сковало чувство, близкое к ужасу. Какая-то секунда решала — предаст или нет он память о той, которая была…

— Я сто раз его прочитала…

Они сидели за светлым, гладким столиком летнего кафе и были похожи на потерявших в страшном лесу и совершенно случайно нашедших друг друга детей. И Петя, самым таинственным образом освободившийся от того, что появилось в его душе с письмом Надюхи, просто и складно рассказывал ей сейчас про счастливую встречу в поезде, про краевую библиотеку, профессора Одинцова и свою толстую тетрадь в коленкоровой обложке. На лице жены было написано все. И смущение, и раскаяние, и доверчивая нежность… То, что пережил он в эти дни, казалось уже далеким и неестественным.

— Помнишь, когда тебя убивали?.. — спросила она. посмотрев на него пристально.

Он понял, что это когда — там, на полянке. Но он никогда не думал, что там его убивали…

— Я об этом думала в поезде. Хорошо, что я тогда забыла про топор…

Это откровение разволновало его — и ужаснуло, и полоснуло по сердцу щемящей радостью.

— Мне ехать домой? — спросила она ближе к вечеру, когда они сидели на скамеечке у моря. На той самой скамеечке… Что-то самостоятельное, не зависящее от Пети, привело его сюда. Привело, но не смогло смутить, потому что он понимал: просто это продолжение вчерашнего.

— Мы вместе поедем!

— Но ведь…

— Вместе!

Она прижалась к нему, спрятав в плечо лицо.

— А хочешь — поедем на дачу?! Поедем, а?

Она согласилась, не спрашивая, что это за дача и какое Петя имеет к ней отношение. Петя едва-едва отметил это про себя и не удивился, понимая, что оба они имеют теперь право на безграничное доверие друг к другу.

Солнце уже садилось, когда они подошли к этому неказистому домику. На участке никого не было. Они в нерешительности остановились перед старенькой калиткой. Потом услышали голоса: Слава и Костя спорили.

— Можно к татарам? — открывая дверь, негромко, но весело спросил Петя.

Они смутились, от Пети это не ускользнуло, но только на секунду. В следующую секунду Костя уже сгребал со стола чертежи.

— Ну, ребята, это же несерьезно! — с огорчением произнес расставляющий стулья Слава. — Сколько же можно ждать…

Петя еще раз понял всю прелесть хорошего воспитания. И еще он понял, что Надюха произвела на друзей очень приятное впечатление.

Потом они смотрели, как Костя крадется вдоль грядки.

— Пиль! — закричал Слава.

Надюха долго и весело смеялась. Она пробовала вместе с ними кислое зеленое вино, но не могла удержаться, отставляла стакан и смеялась еще заразительней: видимо, прыжок Кости ее просто потряс.

— А мы сегодня ночуем на даче! — сообщил вдруг Слава.

— Здесь? — Надюха искала глазами то, на что можно было бы прилечь.

— Кочевники! Привычка… — словно оправдывался Костя. — Это уж вы, оседлые, томитесь в душной комнате!

Петя не знал, что делать с переполнявшей его благодарностью.

«Жить хорошо! Жить хорошо!»

Может быть, это те же самые стальные круглые колеса, что мчали Петю в дом отдыха и обещали ему не постигнутые еще им радости. А может, они уже тогда знали, что повезут его назад с Надюхой, что он будет лежать на верхней полке и смотреть, смотреть на счастливое лицо спокойно спящей жены?

«Жить хорошо!.. Хорошо, хорошо, хорошо…»— уже издалека, все глуше, все тише.

— Еще бы! — ударил в затылок голос Лескова. — Просвежился!

Петя пытался повернуться к нему, но почему-то не мог, а когда, отчаянно рванувшись всем телом, все же повернулся, Лескова перед глазами не оказалось.

— Так, значит, хорошо, что меня не было за столом? — Он стоял за спиной. Вплотную. — А как же! Рыцарь! Чувствительный! Да не крутись ты… Меня не было! Да уж, конечно, я бы эту арию исполнил по-другому. С большим успехом, дорогой Петя. От меня бы она прощальным вздохом не отделалась.

— И… ты бы смог…

— О, дорогой! Не все же такие ослы.

— Подлец…

— Ну ты, конечно, святой! Какого же тогда черта поперся в кабак? Ах да! Тебе просто захотелось жареных кальмарчиков. Иных намерений у тебя и в помине не было… Ты ведь такой светленький! Это я черный, а ты светленький.

— Что тебе нужно?

— Мне просто противно смотреть на твое счастливое лицо. Сияющее лицо плотника четвертого разряда.

— Значит, ты завидуешь…

— Я?! Ты сказал — я завидую? Видит бог — хотел пощадить твое больное самолюбие… Тебе так и не пришло в голову — по ком она сходила с ума? Какая эффектная поза! Вероятно, она означает острый приступ ревности…

— Брешет… Брешет! — пронесся где-то в темной глубине мозга взволнованный шепот Феди Лыкова. — Он всегда брешет…

— Мальчик Федя! Во времена оны…

— И «во времена оны» он был брехуном. Что, не правда? Я ведь все-е-е про тебя знаю! Ты и детей хотел у Пети отнять. Вон ведь как ловко все придумал! Кабаки, шуры-муры. Не вышло, вот и бесишься теперь! В душу захотел человеку плюнуть? Петь, да ты посмотри: может по нему кто-нибудь тосковать?!

Тут Петя и впрямь увидел Лескова — желтого как смерть, страшного и противного. Лесков ухмыльнулся.

— Ну, ничего! Ничего… Будут у тебя еще сладкие минуты — обещаю! — И исчез, как сквозь землю провалился.

— Записка! — зашептал откуда-то Федя. — Он украл записку…

…Мягко покачивался вагон. Петя лежал с открытыми глазами, чувствуя слабость и разлаженность души. Записка? Вот она, в бумажнике. Петя вынул ее вместе с Надюхиной телеграммой и лотерейками. Прочитал и, сжав ее до боли в кулаке, уставился прозрачным взглядом в ставший бесконечно далеким потолок.

«Зачем ты гладишь мои пальцы?..»

«Ты ведь тоже мои гладишь…»

«Правда… А я и не заметила!»

«Видишь… И я не заметил. Мы же так разговариваем… Что я сейчас сказал?»

«…Повтори!»

«Ну, вот, следи внимательнее…»

«Не надо…»

«Тебе неприятно?»

«Не надо!..»

«…Нет, я не обиделся… Но почему?»

«Я не скажу. Может быть, ты сам поймешь…»

«Нет, не понимаю!»

«Я не хочу! Я не хочу, чтобы ты понял сейчас!»

«Ты… замужем?»

«Нет, нет, нет! Ну, пожалуйста, не надо об этом».

«Хорошо, я буду просто гладить твои пальцы».

«Помнишь, Зина сказала, что у тебя счастливая жена?..»

«Помню…»

«Это правда?»

…Вот и рассвет. В город, где это было, он пришел чуточку раньше.

Надюха по-детски светло улыбалась видениям ласковых снов. Петя смотрел на нее долго и пристально, потом решительно потянул на себя длинную, во все окно форточку, сунул в плотный воздух руку и, помедлив, разжал кулак.

«…Я не буду тосковать по тебе, правда?..»

Близился вечер. Было собрано и уложено почти все. Я сидел в кресле и, тупо уставившись на раздутый рюкзак, старался вспомнить: что же я забыл однажды, вот так же собираясь на рыбалку?

Звонок оборвал мои мелкие мучения. В прихожую вкатился шеф. От него пахло весной, он был празднично настроен и держал под мышкой сверток.

Он понимающе оглядел рюкзак, чехлы со спиннингами, тючки с палаткой, спальником и лодкой.

— Колю моего возьмешь? — спросил шеф, усаживаясь в кресло.

Я промолчал.

— На тебя вся надежда… — Шеф не глядел на меня — изучал телепрограмму. Секунда — и он метнулся к телевизору. — Футбол, старик! Давай столик сюда. — И снова плюхнулся в кресло, великодушно позволяя мне заняться селедкой, картошкой и прочими простейшими украшениями предстоящей беседы.

На кухне я отрабатывал варианты отказа.

Коля. Мальчик двенадцати лет. Ходит в школу. Стоп! Каникулы еще не скоро. Я еду среди недели: завтра четверг! Ждать не могу.

Дальше. Коля — мальчик, малыш. Ему нужна забота. Ночи сейчас холодные, я бы сказал — очень холодные. Спальник у меня одноместный. Второй взять не могу — некуда. А промочит ноги? Температура? Мотоцикл без коляски. До города больного его не довезешь…

Дальше. Дороги еще не просохли, езда по ним — одно мучение. Даже без пассажира. Столько груза! Не дай бог кувыркнемся.

— Го-о-ол! — взревел за стенкой тонким голосом шеф. Он ликовал и не думал сейчас о своем Коле, который, вполне возможно, скоро станет инвалидом.

Я чистил картошку, окунал в уксус селедку и продолжал отрабатывать варианты, которых было совсем мало. Я отрабатывал их вглубь. Нужно было не только отказать, что само по себе для меня сейчас не очень просто, но отказать так, чтобы шеф был бы еще и благодарен мне за спасение жизни его драгоценного ребенка.

Чего греха таить, если бы о таком одолжении просил не мой шеф, а кто-нибудь из друзей, я бы сказал просто:

— Сдурел, старик?!

Укрывая селедку луком, я подумал, что вот они, капли рабства, оставшиеся в наших душах с времен крепостного права! Минуту спустя, когда картошка, селедка и прочие украшения предстоящей беседы были уже на журнальном столике, шеф после окончания футбольного матча выключил телевизор, подвинул к столику кресло и сразу же спросил, что я думаю о совместной рыбалке с Колей, я как можно непринужденней ответил:

— Сдурел, старик?!

— Обиделся, значит? — пристально посмотрел на меня он.

— За что? — искренне удивился я, не прекращая мелкие хлопоты по столу.

— Да брось! За что! Будто не знаешь… — Он крутил в руках пустую посуду и смотрел на нее отсутствующим взглядом. — Работа есть работа, старик. Если бы я на всех обижался, у меня бы был не один инфаркт.

Я честно пытался вспомнить, за что я мог обидеться на шефа, но так и не вспомнил. Тут снова затиликал звонок. В прихожую ввалился Крокодил Гена — тоже товарищ по работе, но ничей не шеф, просто товарищ.

— Ты… Это… Привет! — сказал он в обычной своей манере. — Я к тебе с новостью. Твой дурацкий шеф…

Я дернулся и прикрыл ему рот кулаком. Шеф кашлянул в глубине комнаты.

Крокодил Гена покраснел и стал раздеваться. Он смотрел на меня так, словно знал, что живет последнюю минуту и не сможет вернуть мне крупную сумму денег, занятую, может быть, на «Жигули» или другую шикарную вещь.

Наконец мы вошли в комнату. Шеф смотрел на нас и улыбался. И я бы не сказал, что он улыбался через силу.

— Извини, — вдруг сказал ему Крокодил Гена. — Я не думал, что ты здесь.

— Только что, — шеф кивнул на меня, — я сказал ему, что если бы на всех обижался, нажил бы кучу инфарктов.

— Точно не обижаешься? — простодушно спросил Крокодил Гена. — Молодец, старик! — И он уселся у столика. Прямо на пол. С его ростом ему было так удобнее.

— А ты уже и собрался! — непонятным тоном произнес Крокодил. — На завтра собирался?

Я как-то не обратил внимания на это «собирался».

— Конечно! Чего тянуть. Вот еще мотоцикл… Да ладно, утром займусь.

Крокодил Гена посмотрел на меня, потом на моего шефа. Шеф курил и щурился — видимо, дым ел ему глаза. Я принес еще одну вилку, положил перед Крокодилом Геной и присел рядом с ним — на упакованную палатку.

Через минуту мы весело разговорились, а потом, дальше-больше, говорили все веселее, как это случается в такой вот непринужденной обстановке. Я подумал, что у меня очень хорошие товарищи по работе, даже шеф, несмотря на его занудливую натуру, что действительно другой бы на его месте нажил с нами кучу инфарктов, а он не только не нажил, но еще и находит время для простых человеческих контактов. Эта мысль переполнила меня благодарностью к моему шефу, мне стало неловко за мысленные маневры, которые я выполнял по кухне. Коля? А почему бы и не взять! Во-первых, он не девчонка, мальчик. Почти мужчина. Подумаешь, промочит ноги! У костра обсушится. Раньше ребятишки босиком по снегу бегали, не умирали.

Пусть спит в мешке, пару ночей я и у костра скоротаю — свитер, костюм, плащ. Доедем! Спешить некуда, потихоньку… Зато парень хлебнет свободы, поймет то, что никогда не понять его круглому папаше. А то, не дай бог, вырастет еще один руководящий коллекционер, любитель аквариумной природы. А школа… Значит, какие-то обстоятельства, и не мне ломать об этом голову.

— Что же это я! — вскочил Гена. И никакой он не крокодил! Конечно, большой, медлительный, добрый, но зачем же сразу приклеивать всякие клички! Не по-товарищески…

— Гена, ты куда? — отбросив полклички, заботливо спросил я.

— Да… Это… Забыл совсем. Я ведь тоже кое-что купил.

И он принес свой сверток, который покоился до сих пор в огромном кармане его огромного пальто.

Мы засиделись допоздна. Поговорили хорошо, без задних мыслей. Мне было еще лучше, чем им, потому что завтра, с раннего утра…

— Ну, мы пошли, старик! — Гена поднялся. Он и не подумал, что первым должен подняться мой шеф. — Ложись, а то завтра на работу, не выспишься.

Я посмотрел на шефа. Он тоже поднялся и уже направился в прихожую.

— Да, старик! — сказал он уже оттуда. — Тебя отозвали. Сам понимаешь — на селе сейчас горячо. А тут… заболела.

Я не мог подняться с палатки. На меня давили сто трудных дней ожидания этого дня. Меня распирала обида, жгло отчаяние.

Они не уходили, топтались в прихожей. Наконец я вышел проводить их. Было совсем темно. Кричали первые весенние лягушки, а где — не поймешь: везде асфальт да бетон. Ночь теплая, сейчас на дальнем заливе…

— Послушай, — сказал я шефу в кудрявый затылок. Он остановился. — Что же ты мне молол про Колю?

— Я имею в виду июнь. Когда он будет на каникулах.

Значит, отпуск мне перенесли на июнь…

Надо сказать, что потом я был очень и очень благодарен шефу: весь май шли дожди. Ни о какой рыбалке не могло быть и речи. Даже выходные заставляли выть от скуки. Единственное, что я успел сделать за месяц, — это тщательно подготовить к отпуску мотоцикл…

И вот она пришла, добрая погода. Пришла моя свобода!

— Я загляну к тебе, старик, сегодня! — сказал мой шеф, когда я обходил товарищей, расставаясь с ними на месяц.

Я вздрогнул. Это было как наваждение.

— Извини! — ответил я уже в коридоре, чтобы не обидеть шефа при всех: обида, нанесенная при свидетелях, держится в душе очень долго. — Извини, старик, но вечером я уже буду на заливе!

Шеф думал меньше секунды.

— Тогда я ему сейчас позвоню! — решительно сказал он.

— Кому?

— Коле. Ты же обещал.

Вот как! Значит, я обещал… И хотя это было не совсем так, я почувствовал, что попал в западню.

Шеф позвонил домой. Он долго держал трубку около уха, потом робко взглянул на меня.

— Может, утром поедете?

— Нет. Мне каждый день дорог…

— Я понимаю… Поверь, Коля тебя не обременит. Тихий мальчик. Я даже не знаю, что из него получится. Уж такой робкий…

«Коллекционер из него получится! — чуть не сорвалось у меня с языка. — Предмет для кушетки».

Я выходил из кабинета под обиженным взглядом шефа.

Плевать! Солнце палило вовсю, трава, наверстывая упущенное за холодный май, рвалась в небо, у магазинов появились бочки с квасом, девушки вырядились в невесомые ситцевые платья. Плевать! Уезжаю. Коля? Ха-ха!

И хотя ехать по всем соображениям нужно было утром, я тут же, не теряя ни минуты, зашел в гараж и вывел на площадку новенький «Восход-2». К дому я подъехал на мотоцикле.

Минут двадцать, ну, полчаса провел я в квартире, доедая вчерашний суп, допивая оставшийся в холодильнике кефир, собирая в одну кучу — к дверям — весь мой путевой скарб. А когда, с рюкзаком на плече, спиннингами в руке и палаткой под мышкой, вышел на улицу, возле моего мотоцикла стоял Коля.

Первое, что мне пришло в голову, — сказать ему, что я еду не сегодня, а завтра или даже — послезавтра. Второе, что я дубина: надо было это сказать моему шефу, его отцу. Сказать так, а уехать сегодня!

Коля смотрел на меня ясным немигающим взглядом. Одет он был ладненько: в плотные джинсики, защитную курточку. Под курточкой — черный свитерок. Конечно, стоять под солнцем ему было сейчас несладко, но для езды на мотоцикле лучше одежды не придумаешь.

А он собирался ехать на мотоцикле: в руках у него был новенький шлем. И это предусмотрено!

— Здравствуйте! — чуть слышно сказал Коля и потупился.

— Привет! — сказал я таким тоном, чтобы он сразу же все понял и слинял. Если он сразу все поймет и слиняет, мне не придется оправдываться перед шефом: не прогонял же!

Коля не линял. Он стоял и смотрел на мою возню. Я прилаживал к верхнему багажнику большой рюкзак. Я прилаживал рюкзак и думал, что если возьму этого робкого Колю с собой, то не возьму ни палатки, ни спальника. Лодку возьму, лодка создана не для проявления заботы о папенькиных сыночках. Она у меня вся в заплатах. Я его отошью от лодки, скажу, что не хочу, чтобы он утонул.

Я занес палатку в квартиру, швырнул на антресоль, туда же — спальный мешок, туда же — прорезиненный плащ: обойдусь. Я тебя, робкий друг Коля, научу свободу любить!

Я замкнул квартиру на два ключа и вышел на улицу. Коля стоял возле мотоцикла в той же позе, в какой стоял десять минут назад. Я только сейчас заметил за спиной у него рюкзак. Рюкзачок. Если бы у меня был трехлетний сынишка, я бы купил ему точно такой же, чтобы ходил в походы — под стол.

Что за черт! Спиннингов на месте не было. Кажется, я их положил на рюкзак…

— Я ваши спиннинги привязал! — шевельнулся Коля.

Привязал! Я раздраженно сорвал какие-то тесемочки и сунул удилища под капроновую дугу сиденья…

Коля ждал. Он внимательно смотрел, как я открываю краник подачи бензина, нажимаю на поплавок карбюратора, вставляю в замок ключ, ищу нейтральную передачу, с одного толчка завожу мотоцикл и сажусь на белое сиденье.

Я начал надевать шлем.

— Ну… что! Поехали!

Я не почувствовал его веса. Мотоцикл даже не шевельнулся.

За городом я дал гари. Мотор работал с наслаждением, дорога была почти пуста. Я клал мотоцикл на поворотах, как это делал, когда ездил один. Коля, подражая мне, заваливался в нужную сторону. На прямой я разворачивал грудь, чуть откидывался назад и при этом не задевал пассажира: у него, оказывается, была неплохая реакция.

На двенадцатом километре послышался странный звук. У меня упало сердце. Пришлось сбавить скорость до шестидесяти. Звук усилился. Съездили!

Ну что? Что? Я думал лихорадочно. В картере? Подшипник колеса? Цепь?

Да звук какой-то странный. Я обернулся. Это пел Коля.

Я хотел сказать: «Заткнись!» Но он тут же замолчал, смутился, заерзал на сиденье.

— Первый раз на мотоцикле? — крикнул я, увеличивая скорость.

— Ага! Первый! — прокричал он в ответ и махнул рукой, что должно было означать высшую степень восторга.

На двадцать седьмом километре асфальт кончился.

— Держись крепче! — предупредил я.

— Ага!

Местами мотоцикл плавал по гальке, я этого почти не замечал: привык. Я не думал, что мой напарник реагирует на это иначе… В зеркальце Колино лицо было похоже на что-то гипсовое.

— Тебе плохо? — я остановил мотоцикл.

Трещали кузнечики, в релке пикали бурундуки, от молчавшего двигателя тянуло густым теплом.

— Н… нет. С чего это вы взяли?!

— Ты побелел.

— Это пыль…

— Ты не бойся, на гальке всегда так…

— Я не боюсь! — поспешно прервал меня он.

— Я скажу, когда мы будем падать.

— Хорошо.

Тут же я понял, что он принял мои слова всерьез. Значит, поверил, что мы будем падать, что мы обязательно упадем, и теперь только об этом и будет думать. А если он будет думать только об этом, мы упадем, потому что он не сможет владеть телом и станет мешком с чем угодно.

— Ты шутки понимаешь?

Он пожал плечами.

— Ты понял, что я пошутил?

— Понял…

— Когда?

— Сразу.

— Нет, ты понял, когда я пошутил? — Я сделал ударение на «когда».

— Понял.

— Когда? — Я не отрываясь смотрел на него. Сквозь белизну на его лице проступали едва заметные розовые пятна.

— Когда вы сказали, что я белый…

— Правильно. Эта машина не падает! Понял? Нет, так-то, конечно, она может упасть, а вот как только на нее сел человек, она уже не может. Эта машина — редкая удача конструкторов. Она проходит по любой дороге. Ей не страшно бездорожье. Она выносливая, потому что в ней одиннадцать лошадиных сил. Поэтому мы не упадем, а скоро приедем на место. Живые и целые. Понял, Коля? Или ты хочешь домой? — мелькнула у меня надежда. Я бы еще успел отвезти его и поехать опять и быть еще засветло на заливе.

— С чего вы взяли?! — уже не заикаясь, даже с каким-то вызовом спросил он.

Я молча завел машину, молча уселся на свое место.

Какой-то чертик щекотал мне нервы. Хотелось так прижать, чтобы тихий заносчивый Коля обделался со страха. Но, слава богу, я достиг уже того возраста, когда разум способен положить на лопатки любое, почти любое, чувство. Я поехал очень осторожно.

Все шло нормально, пока нас не обошел «Урал». Тоже рыбаки. Двое. Второй в коляске. Он оглянулся, и я разглядел ухмылку. Плевать! Я везу ребенка, у него мягкие косточки, может, еще и темечко не совсем затвердело. И тут я опять поймал в зеркальце лицо своего пассажира. Ребенок с незаросшим темечком презрительно смотрел мне в затылок.

— Держись! — рявкнул я, обернувшись. И почувствовал, как он дернулся. От неожиданности.

«Урал» ушел. Он уже одолел подъем, видимо, даже спустился, а там — поворот. Трасса явно не для гонок.

На подъеме раньше, чем обычно, я воткнул третью. Мотоцикл озверел, и уже не пришлось включать вторую. На вершину мы просто взлетели. На вершине нас подбросило и понесло вниз. Даже у меня захватило дух. Представляю, что теперь чувствовал этот молокосос… Не думал я, что способен на злорадство.

Но что-то опять зазвенело. Меня пронзила тревога.

Спуск усиливался. И если это… На всякий случай я оглянулся.

Коля пел! У него было совершенно счастливое лицо.

На повороте за спиной у меня запищало.

— Я!.. Я! Я! — кричал Коля, тряся возле своего уха кулачком. Я притормозил. — Пе… пе… перевернулись!

Нет, они не перевернулись. Просто не вписались в поворот, соскользнули с насыпи и легли на бок. Когда мы подошли, «Урал» был уже на колесах.

— Давлю, а не тормозит! Давлю, а не тормозит!

— А я думаю — все! Крышка! Виль, виль… Хотел уже прыгать!

Коля смотрел на «Урал» широко раскрытыми глазами.

С полчаса мы помогали мужикам выгонять мотоцикл на дорогу. Насыпь была рыхлая, из-под заднего колеса «Урала» мощной струей била щебенка.

— Ну что, вперед? — спросил я.

— Езжайте! Спасибо. — Мужики смущенно улыбались. — Мы покурим…

— Как прикажете ехать? — я внимательно посмотрел Коле в глаза.

— Как хотите!..

Теперь мне было нечего доказывать. Коля уже не пел, но и не строил на своем сухоньком личике неприятных выражений.

Километров восемь — от трассы до залива — мы ползли на второй передаче. Здесь проходила летняя тракторная дорога, но время сенокоса только наступало, дорога была еще не тронута. Майские дожди превратили ее в застойную речушку, в землю вода не уходила, испарялась же она почему-то очень медленно. На обочине колеса вязли. Пришлось ехать прямо по воде. Дно было плотное, глинистое. Какая-то странная, невязкая глина. Колеса врезались в мутноватую воду, но сами были чисты.

Я был в броднях. Отвернул голенища. На них уже высыхали брызги желтой грязи. Коля поджимал ноги, стараясь сохранить белые кеды. Уж так он старался, что в конце концов задергался, как птенец на краю гнезда, и с жалобным писком ушел в лужу.

Синие джинсики сразу побурели.

— Что же ты так слабо держался?

— Я специально.

— Что специально?!

— Слабо держался, — растерянно улыбнулся он, сдувая с губ грязную воду.

— Ты хотел шлепнуться?

— Нет… Я не хотел, чтобы вы со мной вместе упали.

Наверное, я посмотрел на него чересчур нежно. Он отвернулся.

— Вот что, Коля. Сейчас ты сядешь и будешь изо всех сил мне мешать. Постарайся повалить мотоцикл. И если ты его повалишь вон до того дерева, то я… подарю тебе спиннинг. Понял?

Он сразу понял! Если бы он отказался от этой затеи, я тут же подарил бы ему спиннинг. Он не отказался, у него засветились глаза. «Папины», — подумал я.

— Ага! Вы ногами держитесь! — прокричал он уже на ходу.

— А что, — не выдержал я, — рогами мне держаться? Я же не говорил, что не буду помогать себе ногами.

— Так я вас не повалю.

— А тебе очень хочется повалить?

Он молчал. Он уже не дрыгался.

— Но ты понял, что мы не могли упасть?

Он молчал.

— И нечего тебе было нырять в грязную лужу!

Коля захохотал и стал подпрыгивать, не стараясь повалить мотоцикл, а просто так, от избытка веселья.

Вдоль берега залива стелилась уже пересохшая черная тропинка, окаймленная подорожником и клевером, Лететь по ней было одно удовольствие. Мотоциклы любят мягкие, но плотные дороги. Коля совсем осмелел. О» держался коленями, а руками изображал крылья плывущего по небу лебедя. Эти лебединые крылья чуть-чуть заламывало ветерком.

— Ну вот, приехали! Лучше места не найдешь.

Залив был широкий, неровный, изгибистый. Мы остановились на излучине. Рядом была редка с множеством берез, отживших после палов. Дрова здесь не скоро переведутся. Берег обрывистый, но от обрыва до воды добрых двадцать метров песка, слегка покрытого ракушечником и закостеневшими сучками.

Я знал дно. Шагов на тридцать простиралась мель: можно пройти в броднях. Карась сюда не заходил, даже метать икру. Икру он мечет у травянистых берегов. Дальше начиналась глубина. Резкий переход. И там уже всюду гуляла крупная рыба. Интересно выводить ее на мель: зарывается в песчаную стену, упирается. Иногда кажется: вот-вот леса не выдержит.

Коля разглядывал свои кеды. Теперь они были черные. Джинсики — спереди — тоже. Видимо, Коля любил, чтобы на нем было все чистенькое. Привыкай!

Я подвел мотоцикл к дереву, осторожно прислонил и стал отвязывать пропыленный сверху и подмоченный снизу рюкзак. Коля продолжал разглядывать свои кеды.

— А их можно перекрасить? — Он смотрел вопроси-, тельно и растерянно.

— Кеды? Можно, конечно.

— Их надо высушить, да?

— Помыть и высушить. Да ты все равно снова намочишь. Нужно было прихватить сапоги.

— У меня… — он замолчал и пошел к воде.

Я вытаскивал из чехла удилище, а он сидел на песке и разувался. Носки у него тоже были черные. И ноги, по самую щиколотку. Он встал и оглянулся. Я прилаживал к удилищу катушку. Он быстро снял джинсики и одернул плавки. Ноги у него были тонкие, бледные.

— Правильно, — сказал я, насаживая на крючки червей. — Раздевайся. Сейчас самый загар. Я тоже буду загорать.

Он покраснел. Он не снял курточку, даже рукава не закатал. Зашел по колено в воду и занялся стиркой.

Мне расхотелось ловить рыбу. Такое со мной случается редко.

— Давай мне кеды!

Он неумело, по-детски жулькал модные штанишки, я выгребал грязь из его резиновой обуви. В конце концов кеды немного побелели.

— Высохнут — будут еще белее! — успокоил я его. — Ты не думай о них. Вернемся и перекрасим. У меня перекрасим. Отец и не заметит!

У Коли перекосилось личико. Стало злое, как у хорька.

— При чем тут отец!..

— Ну и слава богу, что ни при чем. Не сердись! Просто перекрасим, и все.

— Нечего их перекрашивать! — Он вырвал у меня кеды и побежал из воды.

Вот тебе и рыбалка! Вот тебе и свобода… Чертов шеф.

Я взял спиннинг и отошел подальше, чтобы успокоить нервы. Я мог зашвырнуть грузило на семьдесят метров. Это мой предел. Но и этого достаточно, чтобы многие рыболовы завидовали мне. Я сделал яростный взмах и краем глаза заметил, как застыл возле дерева маленький психопат Коля. Он смотрел туда, куда летело сейчас натягивающее леску грузило. Оказывается, я не знал еще своего предела. Почти все сто метров лесы легли на гладкую воду залива. Леса была сухая и тонула очень медленно.

Коля еще постоял и начал развешивать кеды.

«Не так, кверху подошвой!» — чуть не крикнул я, но сдержался. Я почувствовал, что леса быстро пошла вперед. Осенью карась очень разборчив, клюет осторожно, и его нужно вовремя подсечь, а сейчас он звереет от голода и засекается сам. Намертво. Рыба была еще в глубине, но упиралась так, словно уже наткнулась на песчаную стену. И странно она себя вела. Не ходила кругами, а подергивала и раскачивала лесу. У стены она забуянила. Катушка вырывалась у меня из рук, пластмассовые ручки больно били по пальцам. Я воткнул в песок удилище и стал выбирать лесу, словно это была просто закидушка.

Вот оно что! На мелководье вышли сразу два карася. Да каких!

Коля дышал за спиной. Я не оглядывался, некогда было. Рыба билась на песке. Она обрастала песком и становилась еще крупнее. Коля не подходил к ней. Стоял у меня за спиной и молчал. Я поснимал карасей с крючков, опустил в новый металлический садок и бросил садок в воду. Тем-то он и удобен, этот садок, что его можно бросать в воду, и рыба никогда из него не уйдет. С капроновым много мороки. Нужно завязывать и обязательно прикалывать колышком. Он легкий, а карась сильный.

Коля удалялся к мотоциклу. Он что-то насвистывал и уже не смотрел, как я зашвыриваю на середину залива каплеобразное свинцовое грузило.

Рыба клевала без перекуров. Но на первый вечер пятнадцать крупных карасей достаточно. На уху и жареху.

Коли не было. Брючки и кеды висели на дереве.

Я достал из рюкзака котелок, спустился с ним к воде и стал чистить рыбу. Потом я чистил картошку.

Появился Коля. Руки у него были в сухой земле. Он спустился к воде, метрах в пятнадцати от меня, стал отмывать руки.

Я сходил за дровами и развел костер. Солнце снижалось, было уже не так жарко, я надел рубашку. Костер горел ровно, вода в котелке бурлила, в ней металась круглая картошка. Пора было закладывать рыбу.

— Я возьму у вас два червяка?

Взрослый человек сказал бы: «Я возьму у вас пару червей?!»

Я почувствовал себя виноватым. Я и был виноват, если честно.

— Конечно! Мог бы и не спрашивать. Я копал на двоих.

— Мне только два! — отрезал Коля. Взял червяков и направился к своему рюкзачку.

Боже! Ну и закидушка у него. Почти миллиметровая переметная леса. Узел на узле. Грузило величиной с крышку от моего нового котелка. Крючков я не разглядел.

Раза два он забрасывал неудачно. Борода. Грузило шлепалось в трех метрах от берега. Летели брызги. Потом он разложил лесу вдоль берега, посмотрел на меня и размахнулся. Грузило завыло, как крупнокалиберный снаряд, в какой-то точке полета напряглось и вырвала из песка дощечку. Коля бросился в воду, выловил дощечку, оглянулся — не смеюсь ли я — и остался стоять в воде. Он терпеливо ждал поклевки.

Я попробовал уху. Готова… Перцу. Да… Сыпать ли перец? Мальчишкой я терпеть его не мог.

Уха остывала без перца. Коля стоял в воде и ждал поклевки. Я подошел к нему и стал рядом. Он взглянул на меня. Мне показалось, что он вот-вот заплачет.

— Здесь не будет клевать.

— П… почему? — еле слышно отозвался он.

— Здесь совсем мелко. До глубины у тебя не хватит лески.

Он покраснел. Сильнее, чем тогда, днем. И стал сматывать закидушку.

— Иди одевайся. Прохладно уже.

— Я не замерз…

У него была гусиная кожа.

— Сейчас поужинаем, и я покажу тебе место, где можно ловить твоей закидушкой.

Он молчал. Сматывал леску.

— Ты обиделся?

— Нет…

— Правильно, старик! Если бы я на всех обижался, то нажил бы кучу инфарктов.

Коля прыснул. Он продолжал сматывать лесу, не глядел на меня, но лицо его излучало нарастающее веселье.

— Вы… специально так сказали, да?

— Как сказал?

— Ну… так. Кучу инфарктов. Чтобы насмешить, да?

— Нет, само собой получилось.

Значит, шеф упоминал свои возможные инфаркты не только в кругу коллег.

Коля стоял у костра. Очень близко. Ноги его начинали наливаться краснотой огня. Он смотрел на костер и о чем-то думал: глубоко, сосредоточенно. Я жарил на крышке котелка рыбу. Жарил на воде, но так, чтобы она была вкуснее, чем на масле. Животы у карасей раздулись. В них были лук и мелкий лавровый лист.

— Одевайся, — еще раз попросил я, — пора к столу.

Он молчал. Не шевелился. Мне непонятно было его молчание.

— Я… не хочу есть.

И тут я заметил, как он сглотнул слюну. Меня пробило жаром. Не от костра.

— Вот что, Коля, у настоящих рыбаков есть такое правило: кто бы ни поймал рыбу — едят все. Если кто-нибудь отказывается, его больше не берут с собой. Значит, он не уважает товарищей.

Коля метнулся к одежде. Господи! Как он одевался. Он не мог попасть ногой в штанину.

— Есть будем из одного котелка. Ты не против?

Он был не против. Он мотал головой и пронизывал меня счастливым взглядом.

— Держи ложку. Ешь!

— А вы?

— Потом я. Да ешь, я ведь люблю с перцем. Я насыплю много перца. А ты пока ешь так.

— Я тоже буду с перцем.

— Ну хорошо! Тогда ты начинай с жарехи. С жарехи начинать даже лучше. После нее хочется пить, а тут тебе — уха.

— Давайте вместе начнем с жарехи!

Мы начали с жарехи.

— Ой! Подождите!

— Что такое? — заботливо спросил я.

— Я сейчас, подождите!

Он вернулся со своим рюкзачком.

— Вот!

В руках у него поблескивала бутылка водки, В горло мне проскочила кость. Я зашелся в припадке кашля. Коля испуганно садил мне кулачками по спине.

— Ты… Это… Сам купил?

Он не ожидал вопроса. Наверное, Коля думал, что я буду просто рад его подарку. Он, отвернувшись, смотрел на розовую воду залива.

— Ешь, Коля, ешь. Просто не надо было тратить на это деньги. Ты, наверное, думал, что я очень уважаю эту штуку?

— Я не покупал. Она стояла в холодильнике…

— Ну, это еще хуже! Отец подумает…

— Он сам сказал…

— Что сказал?

— Чтобы я взял.

— Нет, серьезно?

Коля повернулся. У него был удивленный взгляд.

— Вы думаете, что я украл?!

— Я и не думал так.

— А что же тогда вы…

Он что-то пробубнил.

— Извини, я не расслышал.

— Вы же сами сказали, что на рыбалке не считаются… Или… с этим считаются?

Вот и попался! Я почувствовал себя карасем на крышке котелка.

— Ты прав. Извини, старик, если обидел! Только сегодня обойдемся без нее. Сегодня нет нужды ее открывать, правда?

Коля засмеялся.

Мы подчистили все, что было сварено и сжарено. Мы выпили целый котелок чаю. Солнце село, кругом было розово и желто. «И-ди в За-гон! И-ди в за-гон!»— кричала вечерняя птица. Совсем рядом, на мелководье, тяжело шевельнулась вода. Выходили на пастбище сомы.

— Курить хотите? — спокойно спросил Коля.

— Я не курю.

— …Я тоже брошу. Вы только отцу не говорите.

— Я уже давно разучился ябедничать. А тебе легко бросить. Вот сегодня целый день не курил — и хоть бы что.

— Курил. Когда червей копал…

— Слушай, Коля! Если ты дашь слово, что больше не будешь курить… Я все же подарю тебе спиннинг.

— Я и так брошу…

Я отыскал в банке толстых черных червей, насадил на крючки. Теперь я не старался сделать ошеломляющий заброс — легонько взмахнул удилищем и придержал большим пальцем катушку. Еще не совсем стемнело. Метрах в тридцати от берега расходились тонкие круги. Там упало мое сорокаграммовое грузило.

Я медленно-медленно выбирал лесу. Катушка шла мягко, грузило скользило по дну.

Сом взял недалеко от берега. Я почувствовал, когда он подошел. И перестал выбирать лесу. Он неторопливо засасывал червя. Тут спешить нельзя.

Леса пошла к глубине. Я отпустил сома метров на пять, потом рванул удилище. Темнеющая вода всполошилась.

Коля дико взвизгнул и подпрыгнул.

— Держи! — я притянул его к себе за плечи и сунул в руки удилище.

И пошел к костру.

Коля подошел минут через пять. Молча сел рядом. Штаны у него снова были мокрые.

— Ну? Что случилось?

— Оборвал…

— Не расстраивайся. Их здесь много. Поймаешь!

— Да он крючки утащил! И грузило…

— Привяжи новый поводок. Сейчас достану.

— Нет, не надо.

— Почему?

— Я буду ловить своей закидушкой.

— А почему ты не хочешь ловить своим спиннингом?

Он быстро взглянул на меня.

— Это не мой спиннинг.

— Так ты не хочешь принять от меня подарок?

— …Я его не заслужил.

— Это что же! Когда-нибудь ты придешь ко мне и скажешь: я заслужил подарок!? И я должен буду тебе что-то подарить? Ну, ты, старик, загнул!

— Сказать правду?

— Ради бога!

— Вы, наверное, хотите подлизаться к моему отцу… Над нами прошумел ветерок. Я тоскливо подумал, что ночью будет холодно.

— Мне незачем к нему подлизываться. Не такая уж он шишка, чтобы перед ним гнуться. Это раз. Второе, старик. Я не хотел тебя брать с собой. Я не люблю таких компаний… Твой отец знает, что я не хотел тебя брать. Я ему говорил об этом.

— А я пошутил! А-я пошутил! — Коля вскочил и стал бегать от кострища к мотоциклу и обратно. По-моему, ему еще не было двенадцати лет. — Что вы делаете?

— Ты же видишь — привязываю поводок.

— Я бы мог и сам привязать…

— Себе я привяжу сам!

— Вы же… подарили его мне.

— Ты отказался.

— Но я же сказал, что пошутил!?

— Этим не шутят.

— Вы обиделись, да?

— Может быть.

— Если бы я за все на вас обижался…

Ты погляди!..

— То что бы?

Он пожал плечами, но смолчал. Он стоял так долго. Я привязывал поводок с тремя крупными крючками, потом перемотал на катушке лесу — натянул поплотнее. Он отошел, взял свою закидушку и пошел по берегу. Темнота была легкая. Я видел, как он пытался сделать заброс. В конце концов он, с грузилом в руке, пошел в воду. Он не забросил, а просто занес крючки в воду. Он не разувался и не раздевался. Я не выдержал.

— Ты долго будешь играть на моих нервах?

Он сидел прямо на песке и держался за свой канат.

— Ты думаешь, я все твои выходки буду терпеть бесконечно?

Он был нем как рыба.

— Иди разводи костер и сушись. Поедем домой.

Он будто оглох.

— Ну!

Он стал сматывать закидушку.

Зря он ляпнул про своего отца. Теперь я ничего не мог с собой сделать.

Он поплелся к кострищу. Я забросил спиннинг. Сомы попадались мелкие. Я отпускал их обратно.

Над обрывом полыхал костер.

— Ну! Ты готов?

Он повернулся к костру спиной.

— Никуда вы не поедете!

— Ты так думаешь?

— Я знаю…

— Ха-ха! Как любит говорить мой товарищ Крокодил Гена.

— Вот вам и ха-ха! Я вылил бензин.

— Какой бензин?

— Из бака.

Я откатил мотоцикл к другому дереву. И сюда доносился запах ушедшего в землю бензина. Марки А-76.

Я достал из рюкзака брезентовый костюм, переоделся и прилег недалеко от костра. На мелководье шумно охотилась за мальком крупная рыба. Мне было не до нее. Я уснул.

Проснулся я минут через двадцать. Наверное, минут через двадцать. Коля сидел у костра. Рядом громоздилась куча сушняка.

Мне не надо было вспоминать, что у нас с ним случилось. Я не забывал об этом и во сне.

Я лежал и думал, что все началось с того, что я не смог решительно отказать шефу.

…Коля мурлыкал какую-то песенку. Я чувствовал, что смотрю на него почти с ненавистью.

Он мурлыкал и то и дело тыкал кулаком в глаза.

Он плакал.

Не скажу, что это сильно подействовало на меня.

— Что случилось?

Он мгновенно перестал мурлыкать.

— Ты замерз?

— Нет…

— Спать хочешь?

— Нет.

— Домой хочешь?

Он замотал головой. Он очень не хотел домой.

— Думаешь, дома у тебя неприятности будут? Я ничего не скажу.

— Не прогоняйте меня… — совсем жалобно попросил Коля.

— Я не могу тебя прогнать.

— Почему? — немного оживился он.

— Один ты не доберешься до дома.

Он снова сник. Он ждал другого ответа.

— Завтра я раздобуду бензин и отвезу тебя. Ты украл у меня два дня отпуска.

Мы молчали. Я вспомнил, что оставил на берегу банку с червями. Поднялся и пошел к обрыву.

Черви были на месте. Я сел на песок и стал смотреть на темную воду залива. Возле самого берега чуть слышно плеснулась рыба. Это в садке. Я достал садок и выпустил ночевавших в нем трех больших карасей. Потом вернулся к костру с червями и садком.

— Где можно раздобыть бензин? — негромко спросил Коля.

— Если повезет, куплю у рыбаков.

— А если не повезет?

— Пойду в село.

Он сходил за рюкзачком, пошарил в нем, достал пачку сигарет и швырнул в огонь.

— Я принесу вам бензин.

Он решительно пошел по пересохшей черной тропинке. Я догнал его. Крепко взял под локоть и повел к костру. Он не сопротивлялся.

— Ладно. Пока ты украл у меня только один день, и я тебе это прощаю.

Он недоверчиво посмотрел на меня. Я подумал, что перегнул палку. Я сломал его. А ведь, если честно, мне даже немного нравилось его поведение. Просто он был чуточку смелее, чем мне хотелось бы. Нет, даже не смелее. Чуточку не такой, каким был в детстве я.

— Ложись поспи, — я стал стягивать с себя брезентовый костюм. — Тебе надо выспаться. Часа через три начнется клев.

— Я сломал вам спиннинг.

— Нечаянно наступил?

— Нет, через колено.

— Ты думал, что останешься безнаказанным?

— Нет… — Он опустил голову.

— Снимай рюкзак. Тебе надо поспать, иначе прозеваешь клев.

Он снял рюкзак и заплакал. Я натянул на него свой костюм.

— Не возражаешь, если я выпью немного?

— Конечно! Что вы спрашиваете?!

— Но, может, ты бы не хотел, чтобы я сделал это?

— Хочу! — быстро ответил он.

— Почему?..

— Тогда… вы, может быть, поймете…

— Ладно. Я постараюсь понять так. Ложись.

Он свернулся калачиком. У самых моих ног. Он уснул сразу и простуженно забулькал носом.

Все-таки надо было взять с собой спальник.

Часа через полтора я отремонтировал спиннинг, но теперь он не был абсолютно надежен. Странно, но я почти не огорчился.

— Что… там шуршит?! — Коля сидел, вглядываясь а неплотную темноту.

— Еноты.

Он вскочил.

— Они большие?

— Да. Почти с собаку.

— Они не нападут на нас?..

— Нет. Они очень мирные. Это мои друзья. Я складываю для них рыбьи внутренности. Вон там, под кустом.

— Они сейчас едят?

— Да.

— Можно посмотреть?

Сейчас он спросил. А если бы это случилось вечером, не стал бы спрашивать — побежал, и все.

— Нет. Ты их напугаешь.

— А вы можете поймать одного?

— Нет. Я не обижаю друзей.

Он помолчал.

— Вы подумали, что я как маленький? Все спрашиваю и спрашиваю. А я иногда не хочу спрашивать, а язык сам спрашивает. У вас так не бывает?

— Бывает.

— Правда?!

— Да. Когда я дурачусь.

— …А я ведь не дурачусь. Я не специально. Это наследственное.

— Что?!

— Наследственное. Отец как заведется — и спрашивает, и спрашивает.

— У тебя?

— Нет… у мамы.

— Она, наверное, устает ему отвечать.

— Нет, не устает. Она молчит. А он спрашивает, почему она молчит…

— Ну ладно. Хватит об этом!

Кажется, он вздохнул облегченно: почувствовал, что немного занесло.

— У твоего отца столько интересных марок.

— Ага! Я их продаю.

— Он просит продавать?

— Он об этом не знает.

— Куда же ты деваешь деньги?

— Покупаю… Покупал сигареты.

— И тебя не мучает совесть?

— Нет.

— Почему?

— Он за марками людей не видит.

— Ты сделал такой вывод?

— Нет, не я. Мама.

— А по-твоему, она права?

— Да. Что вы на меня так смотрите? Не смейтесь? Вы думаете, что это он отправил меня на рыбалку? Мама! Она хотела, чтобы он купил мотоцикл и везде меня возил. Она говорит, что… Она говорит, что в таких условиях я никогда не стану мужчиной. А он не хочет покупать мотоцикл. Он не хочет ходить за грибами. Мама… Это она купила мне шлем. Хороший, правда?

— Хороший. Рижский. Я тоже куплю себе такой.

— Не надо! Я вам свой отдам.

— Ты разве больше не будешь со мной ездить?

— Со мной вам трудно. У меня мамин характер.

— У тебя нормальный характер. Мне нравится твой характер. Ты незлопамятный.

— А вы?..

— Думаю, что тоже нет. Ты разве этого не понял?

— Понял, но боялся, что ошибаюсь… А мой папа зануда?

— Почему ты так думаешь?

— Я просто спрашиваю.

— Я не хочу отвечать на этот вопрос.

— Вы боитесь обидеть меня?.

— Нет. Просто это ненормально, когда ребенок осуждает своего отца. У него очень сложная и ответственная работа.

— Да. Я знаю. Он часто говорит об этом…

Милый шеф!

— Может быть, только… он чересчур серьезен. Но работать с ним легко. Он никогда не попадает впросак. И нам не приходится краснеть.

— Значит, мама попадает впросак?.. Она часто краснеет.

Вот наказание!

— Ей, наверное, бывает стыдно за тебя.

— Нет, она не тогда краснеет.;

— По-твоему — и я сейчас попал впросак?

Он пристально посмотрел на меня.

— У вас лицо, наверно, от огня покраснело.

— Да. Наверно. У тебя тоже красное лицо. Пойдем умоемся!

И пора уже было умываться: наступал рассвет. Далеко, на той стороне залива, рокотал легкий колесный трактор. Вот и сенокос!

Коля уже без стеснения разделся до плавок и зашел в ясную воду. И опять я подумал, что он чересчур уж худенький. У беззаботных детей такой худобы не бывает.

— Мы будем печь картошку? — Он слегка дрожал и натягивал на себя грязные штаны. Лицо у него светилось, как у новорожденного.

— А как же! — Я чуть было не подхватил его на руки, но вовремя сдержался. — Первым делом будем печь картошку.

— Я тоже научусь печь картошку в костре? — Он натягивал свитерок, и я не видел его лица.

— Обязательно! Ты многому научишься.

— Да. Я знаю! — просунул он светлую голову в вязаную шейку. — Мама тоже так сказала:

— Мне кажется, ты уже кое-чему научился.

Я думал, он спросит: чему? Но он засмеялся. И нагнулся — стал зашнуровывать кеды.

— Вести себя? — спросил он, согнутый в дугу.

Меня так и подмывало слегка шлепнуть его по острому заду.

— Этому сразу не научишься.

— Я и сейчас плохо веду себя? — насторожился он.

— Если бы ты сразу начал так себя вести, мы давно бы уже были друзьями.

— Значит, мы еще не друзья?

— Я сказал — давно.

— Тогда мы друзья?

Он завязал кеды и выпрямился, стараясь сразу же схватить мой взгляд.

— Об этом не спрашивают. Это и так видно.

Он зверьком взлетел на крутой берег. Когда я взобрался следом, он тормошил мой рюкзак.

— Сколько нужно картошки?

— Побольше! Я страшно голоден.

— Я тоже! — воскликнул он. — У меня есть сайра, откроем?

— Ни в коем случае!

— Почему?

— На рыбалку рыбу не берут.

Мы засыпали картошку жаром. Я собрал новый спиннинг и протянул Коле:

— Дарю.

— Вы лучше мне тот подарите.

— Подарки не выбирают.

Я взял отремонтированный спиннинг, и мы пошли вдоль берега. Туда, где не нужно было слишком далеко забрасывать.

— А почему вы не женитесь? — спросил он, обернувшись.

Я споткнулся о свою же ногу.

— Пока не считаю нужным.

— И не пробовали?

— Нет.

— Я пробовал…

— Ну и что из этого получилось?

— Ничего из этого не получилось. Сначала ее старики согласились. Я целый день у них провел. А вечером меня выставили. Сказали — завтра придешь.

— Ну и ты пришел?

— Нет, конечно. Что это за жизнь: днем приходи, вечером уходи…

— А она?

— Маме пожаловалась, что я книжку не отдаю.

— Какую книжку?

— Сберегательную. Мы с ней сделали такую книжку, как кошелек. Складывали туда копейки. Я хотел много накопить, чтобы потом у нас были деньги. На первое время. А она не стала ждать. Прибежала жаловаться.

— Ты отдал?

— А что я, крохобор, что ли! Отдал.

— А свои деньги забрал?

— Нет. Нужно было забрать? — он смотрел на меня изучающе.

— Ни в коем случае! Это не по-мужски!

— Вот видите. Мама тоже так сказала.

— А папа?

— Папа об этом не знает. Вы не скажете ему?

— Ты опять?!

— Извините…

— Давай, Коля, не будем больше извиняться. Это как-то не по-дружески. И давай на ты. Идет?

— Нет. Я не смогу. Может, потом… Ладно?

— Ладно. Пойдем, сейчас самый клев.

Мы расположились возле небольшой бухточки. Залив в заливе. Солнце начало припекать. Я разделся. Коля посмотрел на меня и сделал то же самое.

— Почему вы не забрасываете?

Бессонная ночь притупила мой рыбацкий азарт. Да и в рыбе ли дело! Шуршала спешившая вырасти трава, в воздухе носились запахи прелого сена, донной мути, птичьих гнезд. Сердце замирало. Хотелось раствориться во всем этом и тоже стать каким-нибудь запахом. Приятным запахом. А буду ли я приятным запахом, если действительно стану запахом? С такой мыслью, оказывается, я и уснул. И спал долго-долго. Пока не ощутил боль. Лицо пощипывало. Солнце было совсем рядом, светило в упор… Коля возился с леской.

— Бороду так почти невозможно распутать. Нужно снять ее с катушки. Вот так. Намочить в воде. Вот так. Видишь, кольца сами распускаются? Теперь начинай со стороны грузила.

Он справился с этой задачей и повеселел.

— Когда учишься бросать, лучше всего слегка затянуть тормоз. Там, на катушке. Нет, это кнопка трещотки. Да, вот это. Прикрути. Так, чтобы катушка вращалась с небольшой натугой.

Он сделал заброс. Слабенький, но бороды уже не было. Он присел у воды и стал ждать.

— Клюет!.. — прошептал он, посмотрев на меня. Он растерялся. Это было так неожиданно, что я засмеялся.

— Подсекай!

Он рванул кверху удилище и стал пятиться. Он забыл про катушку. Если бы он забросил далеко, ему бы пришлось пятиться до самой редки.

Карась выполз на песок. Коля бросил спиннинг и подбежал к нему.

— Есть!

— Ты сделал две ошибки. Не нужно пятиться, нужно выводить рыбу катушкой. И ни в коем случае нельзя бросать спиннинг на песок. Испортишь катушку.

— Ну и что! — вдруг сказал он. — Это же мой спиннинг!

— Ты не любишь, когда тебе советуют?

— А что вы злитесь, если это мой спиннинг?!

— Я не злюсь, а хочу, чтобы ты стал настоящим рыбаком.

— И без вас стану!

Он отшвырнул в сторону карася и поднял спиннинг. Катушку заело. Он коротко и с ненавистью взглянул «а меня.

— Промой ее в воде.

Он бросил спиннинг мне под ноги.

— Можете забрать!

— Коля!

Он убежал в дальний конец залива, а я вернулся к стану. Картошка сгорела. Жар еще был. Я полез в рюкзак. Под руку попала банка сайры. Мне стало тяжело. Тяжелее, чем было вечером, чем было ночью. Я налил стакан водки. Странно… Ну что же еще?! Что?

Я нашел его на прежнем месте. Коля сидел со спиннингом в руках. Он вскочил и чуть не уронил спиннинг. Он бросился ко мне.

— Простите!

Он был очень худой. Я не чувствовал его веса. Он обхватил меня за шею и замер.

— Ну… Ну что ты, чудак!

Коля не выпускал из рук спиннинга.

Мы ели печеную картошку и поглядывали друг на друга.

— Коля!

Он осторожно поднял голову. «Ну не надо, а?! Ну, пожалуйста, не надо!» — сквозило в его взгляде.

— Ты побудешь один?

Лицо его потемнело. Но он смотрел на меня не отрываясь.

— Мне надо привезти кое-какие вещи. Мы ведь проживем тут долго, а без этих вещей ну просто никак нельзя.

— А… бензин?

— Тут тоже есть маленькие секреты! Только об этом я тебе пока не расскажу.

Он смущенно улыбнулся. Я перевел рычажок краника на «Р». Резерва хватит ненадолго. До сенокосного стана хватит. А там заправлюсь. Я часто заправлялся на стане.

— Мне… рыбачить?

— Пожалуйста! Ты теперь свободен. Делай что хочешь!

— Я буду рыбачить, можно?

— Ну что ты на самом деле!

— Я возьму ваш садок?

— Мой? Мой не бери. Возьми у меня в рюкзаке свой.

— Мой?!

— Да. Капроновый. В него много входит.

Он шел за урчащим мотоциклом. Он держался за белую кожу седла.

— Вы скоро вернетесь?..

— Я буду спешить.

— Нет! Не спешите… Я подожду…

— Ты хочешь подольше побыть один?

— Нет! Дорога плохая…

— Ты же знаешь, что этот мотоцикл никогда не падает.

— Вы же выпили…

— Нет.

— Но…

— Я хотел выпить, потом раздумал. Я вылил ее в костер.

— Правда?! Но… все равно… ты… осторожнее, ладно?

— Хорошо.

Я полетел по черной пересохшей тропинке. Я старался не оглядываться.

Я хотел ехать как можно осторожнее. Это было невозможно. Мне казалось, что с ним что-то случится.

В квартиру я вошел совершенно обессиленный. Тело гудело, в ушах не смолкал гул мотора.

Спальник, палатка, плащ… Может, и одеяло?

Крокодил Гена вошел не позвонив.

— Увидел, старик, что ты проскочил! Привет!

Возьму и одеяло! Где-то был у меня еще один брезентовый костюм…

— Ну что, всучил тебе шеф паразитика?

— Что?

— Всучил, говорю…

— Заткнись!

Крокодил Гена долго стоял молча. Я собирал вещи. Он так и ушел, не сказав больше ни слова и не попрощавшись. Мне было плевать на это. Зря я друзей не обижал.

Нас роднила страсть к мотоциклам и спиннингам.

В начале мая он, как обычно, пошел в отпуск. Но прогадал: целую неделю занудливые дожди плавили загородные дороги. Меня это радовало и утешало — его хвастливые рассказы о поездках в одиночку всегда сопровождались самодовольными ухмылками. Эти ухмылки, как маленькие мины, постоянно взрывали меня. Мы ссорились.

Сейчас хвастать ему было нечем. Он торчал дома и становился все раздражительнее.

Девятое мая выдалось солнечным. Я лихорадочно собрал рюкзак и позвонил ему. Но он уже уехал. Этого я от него не ожидал.

Он заявился после обеда. Успел уже сходить в баню и, конечно же, в магазин: карман его широкого пальто выразительно оттопыривался. Рассказывать ему было нечего: за городом, куда ни сунься, непролазные топи.

Он чувствовал себя виноватым, прятал от меня чуть мутноватые голубые глаза и покряхтывал. Так он всегда извинялся. Обостренное чувство самолюбия не позволяло ему делать это каким-либо другим способом. Да бог с ним! Все же он почти на двадцать лет старше меня.

Он понял, что я не сержусь, и засветился. Вся его прекрасная бледная лысина порозовела.

Мы сидели рядом, и нам было хорошо думать, что вот-вот обдуются полынным ветром дороги, уляжется в заливах приносная муть, и хлынет к зазеленевшей прибрежной кочке холодный после зимней спячки амурский карась.

Слишком много слов и энергии нужно было потратить, чтобы выразить хоть малую частицу того, что нас распирало. Мы суетливо ухаживали друг за другом, поглядывали в залитое солнцем окно и улыбались.

— Все-таки люблю я тебя, собаку! — сказал он и поскреб мизинцем лысину.

Он был неприхотлив и всегда искренне смущался, когда я пододвигал к нему тарелки. Я заметил, что люди, побывавшие на войне, к еде и сну относятся без особого трепета.

— Не обзывайся! — ласково предупредил я.

— Ишь ты, скотина! — ухмыльнулся он одобряюще. Ему, наверно, нравилась моя еще молодая ершистость. — А ты забыл, как сам обзывался?

Ничего я не забыл. Он был сам виноват. Мы ехали на озеро. И почти уже добрались, осталось переправиться через реку. У него в рюкзаке лежала перкалевая двухместная лодка: Но он топтался на берегу и скреб лысину. Его пугали желтые клочья пены, разбросанные по разгулявшейся после дождя реке. Я думал, что он все же решится, и не торопил его, но он вдруг молча повернулся и пошел к мотоциклу. Тогда я не выдержал и закричал вслед очень нехорошие слова.

Меня перевезла попутная моторка. Под вечер, когда я с тяжелым рюкзаком возвращался домой, увидел его возле самой дороги. После дождя здесь образовался случайный заливчик, быстро терявший ускользающую в речку влагу.

Он сидел и смотрел на свой садок, в котором разгуливало несколько невзрачных чебачков. Где он лазил на своем М-106 — ума не приложу. Мотоцикл походил на сплошной комок грязи.

— Скоро домой? — спросил я примирительно.

— Катись к… матери! — выругался он, вскочил и дернул дюралевое удилище. Из-под кочки, на которой он сидел, вынырнула и покатилась к воде поллитровка. Он перехватил ее и, не глядя на меня, сунул в рюкзак.

— Ты не рыбак, — сказал я, снова распаляясь, — ты алкоголик. Ты всегда был алкоголиком.

«Восход» мой долго не заводился, и пока я мучил кикстартер, он раза два плескал водку в алюминиевую кружку, шарил рукой в рюкзаке, выуживая оттуда облепленные хлебными крошками кусочки сала, и ожесточенно жевал крупными, но слабыми зубами.

Запомнил! А ведь после этого мы сотни раз ездили вместе.

Хороший выдался день Девятого мая! Мы засиделись допоздна. Смотрели концерт по телевизору, потом замечательный фильм «Белорусский вокзал». Он был растроган, просил не мудрить с закуской, застенчиво улыбаясь, прикрывал стакан ладонью: «Хватит, хватит!» Потом мы помогали моей жене укладывать разгомонившихся дочурок, пили крепкий чай, вспоминали — какой крепкий чай пили на рыбалке.

Он потребовал показать мои спиннинги. Я принес из кладовки два — дюралевый, с синей капроновой рукояткой, и двуручный, очень длинный, из темного стеклопластика.

— Дюралевый у меня лучше! — похвалился он. — Я на него новую катушку поставил. А этот — барахло. Бросать неудобно.

Я хотел сказать, что если руки под штырь заточены, то любой спиннинг не забросишь, но сдержался. Ему эта понравилось. Он стал хвалить мои грузила. Они действительно были хороши — в форме капли, с маленькими проволочными петельками.

— А вот два крючка мало! — опять не утерпел он. — У меня по три.

Мы немного поспорили, но каждый остался при своем мнении. Я спрятал спиннинги, убрал со стола. Но он уходить не собирался.

Мы снова пили чай, включали и выключали телевизор, пересчитывали крючки, пробовали на разрыв японскую лесу. Она тянулась, как резина, но стоило сделать узел — сразу лопалась.

— Дерьмо! — сказал он. — Наша лучше. У меня третье лето ходит и хоть бы что.

— Нужно каждый год менять, — возразил я. — А та терпит, терпит — и подведет. Знаешь, как бывает? Локти будешь кусать.

Он стал грустнеть.

— Может, сбегать? — спросил неуверенно.

— Нет, я сам схожу, — с легким сердцем ответил я. Это его праздник. Он дошел до Польши. Я многое знал из его фронтовой мальчишеской жизни. Но про Польшу он никогда не говорил. Почему-то избегал этих воспоминаний.

Провожать я пошел его в десятом часу. К ночи стало прохладно. Но он шел в расстегнутом пальто. Это придавало ему залихватский вид. Петь он не умел, на тут что-то замурлыкал. Оказалось — мотив из «Белорусского вокзала». «Десятый наш десантный батальон». Так, кажется. Он шел — прямой и высокий, с заметным брюшком. Гусь, да и только!

— Ты похож на гуся, — сказал я, смеясь.

— А что! — ответил он с задорным самодовольством. — Нам, татарам, тарабам! Пойдем в гараж!

То, что он называл гаражом, было обыкновенным списанным железнодорожным контейнером. Он долго открывал свой хитроумный замок, открыл наконец и выкатил старенький М-106. Мотоцикленок завелся сразу и шумно. Он включил свет, в контейнере стало как днем. Он стал шарить в углу, приподнял доски и вытащил ржавый квадратный бидон. В свете фары манжета его сорочки юркнула в бидон, как очень белая крыса, а выскочила оттуда уже другая крыса — черная.

— Посмотри, какие черви! — похвалился он и сунул мне под нос шевелящийся клубок.

Я похвалил его червей. Они мне и впрямь понравились. Короткие, но толстые и очень жизнерадостные. Он подкармливал их спитым чаем.

Червей было много. По его подсчетам — штук девятьсот. Одному — на четыре-пять хороших рыбалок. Он был очень доволен: червей у нас найти трудно, иногда просто невозможно. Он ездил за ними в село к тетке, за пятьдесят километров. Ездил один: тетка не любила, чтобы ее огород обирали чужие. В нем же она души не чаяла.

— Дашь червей? — спросил я наивно.

— Нет! — усмехнулся он. — Сам накопай.

— Ты жмот! — сказал я обидчиво. — Смотри, я тебе припомню.

Он хмыкнул и стал закрывать свой дребезжащий погнутый контейнер.

— Ты только и делаешь, что припоминаешь! — натужно сказал он, вдавливая острой коленкой упрямую дверь. — А нич-ч-чего припомнить не можешь.

— Ты пузом надави, а то проткнешь!

Он явно обиделся.

— У тебя пузо больше!

— Брось! Больше твоего искать нечего. Оно тебя вперед тянет, вот и откидываешься назад, как гусь. А я прямо хожу, меня вперед ничего не тянет.

— Тебя, — заржал он, — …назад тянет. Вот и уравновешиваешься.

— Дашь червей?

— Не-а! — сказал он, отряхивая дорогие новые брюки.

— Видишь! А я тебе все даю. Камеру. Помнишь? Резиновый костюм, канистру…

— А что еще дашь? — спросил он, ухмыляясь и покачиваясь.

— Дал бы но шее. если бы ты был помоложе!

— Был бы я помоложе, ты бы не хорохорился! Ишь ты!

— Не надо вести себя по-свински. Ходишь по-гусиному, а ведешь себя по-свински.

— Червей захотел! — не слушал он. — Накопай!

— Я тебе, черт с тобой, бутылку куплю.

— Я и сам куплю. Пойдем! Я две куплю.

— А три купишь?

— Сейчас посмотрю… — Он полез в карман и начал считать шуршащее и звенящее.

— Ладно! Ничего ты не купишь, уже поздно. Я не пойду с тобой в магазин. Иди спать. А если пойдешь в магазин, то тебя выгонят или вызовут милицию.

— Милицию! Ишь ты! Я сам вызову милицию. Пойдем!

— Стой! Пойди только… Никогда больше не буду тебя провожать. С тобой всегда влипнешь в какую-нибудь историю.

— Потому что я веселый! И смелый. А смелого пуля боится, смелого штык не берет! — неожиданно чисто пропел он, привалившись к контейнеру.

— Совсем пьяница. Распустился! Смотреть противно.

— Это ты пьяница. Я за второй не бегал. А ты бегал, вот и терпи! Терпи, а то червей не дам.

— Ты и так не дашь, жадюга.

— Конечно не дам.

— Ну и ладно! Я пошел.

— Иди! Кто тебя держит.

— Терпеть тебя больше не могу. Ты становишься противным.

— А ты… — он хотел что-то сказать, покачнулся, отвалился от контейнера и пошел, мурлыкая мотив из «Белорусского вокзала».

— Мы не виделись два дня. Я уже стал скучать по нему.

— Позвони, — советовала жена. — Он обрадуется, ты же знаешь.

Но я почему-то упрямился. Она позвонила сама.

— Я как раз к вам собираюсь! — послышалось в трубке. Конечно, это он придумал, что сам собирался. Обрадовался, что не пришлось унижаться.

Он принес десяток карасей — крупных и желтых. Они еще разевали рты и хлопали жаберными крышками.

Он был приятно застенчив. Учтиво отвечал на мои вопросы. Да, дороги просохли, хоть шары катай. Он побывал на Дальнем заливе. Только что в него зашел карась. Крупный и голодный, берет с маху.

Он начинал волноваться и скрести лысину.

Залив Дальний мы любили особенно. Мало кто из рыбаков рисковал туда добраться. Не зная объездных троп, можно утопить мотоцикл. Кругом мари и болота. Зато пологие песчаные берега залива, ровное песчаное дно делали рыбалку похожей на сказку. На мелководье, сравнительном мелководье, кишел карась и гуляла щука, в ямах таились змееголовы и сомы, и там и сям не было отбою от косатки.

Он очень хотел поехать туда с ночевой, но один на ночь никогда не ездил. В этом тоже было что-то странное, что он не хотел и стеснялся мне объяснить. Я сказал ему, что заработал три свободных дня. Он стал наливаться радостью.

Три дня плюс два выходных.

— Тетка еще червей привезла! — поделился он, разминая мою сигарету. Он бросил курить и теперь схватил ее машинально. — На месяц нам хватит!

Он был очень щедр, и ему всегда казалось, что он недостаточно щедр.

— Может, сходить? — спросил он неуверенно.

— Нет, — сказал я твердо. К чему?! Разве нам так плохо?

Он тут же согласился, что и без этого хорошо. Мы пили чай, включали и выключали телевизор, готовили к рыбалке мои снасти, помогали моей жене укладывать дочурок и были взвинчены. Он то и дело царапал лысину и улыбался улыбкой ребенка.

— Только бы дождя не было! — беспокоился он.

…Мы выехали в пятом часу вечера. На месте должны были очутиться к заходу солнца.

Двадцать семь километров, пока тянулся асфальт, он ехал впереди. Потому что мой мотоцикл был надежнее его. Он даже не оглядывался. Потом, как обычно, мы поехали рядом. Это было и приятно, и удобно: время в разговорах летело быстро. Где-то на пятидесятом километре я сказал, что у него щелкает цепь. Мы остановились и натянули ее. Настроение у него поднялось еще больше. Он любил ездить со мной. Он плохо знал мотоцикл и при поломках бывал почти беспомощен.

На шестьдесят третьем километре показалось село. Очень удачное и красивое село. Кругом него — заливы и протоки. Иногда мы рыбачили здесь. Если бы не было на свете Дальнего залива, мы бы ездили только сюда. Здесь и магазин был хороший, и продавец — чернявый мужичок, тоже заядлый рыбак, вечно выпрашивающий у нас крючки. Мы никогда не жалели для него крючков.

Мы всегда останавливались передохнуть у магазина. И когда ехали на Дальний и когда возвращались домой. Остановились и сейчас.

Я начал осматривать свой мотоцикл, а он, тяжело ступая и оставляя на пыльной дороге огромные следы своих бродней, пошел к распахнутой двери. Вернулся он не скоро — навеселе и с двумя большими свертками.

— Смотри! — предупредил я. — Довеселишься!

— Нам, татарам, тарабам!

Мы по-прежнему ехали рядом, хотя дорога превратилась теперь в извилистую тропу. На поворотах я пропускал его вперед и волновался, видя, как он рисуется, зачастую совсем не к месту резко поддавая газу. В пятьдесят с чем-то лет он оставался мальчишкой.

Часа полтора мы выписывали замысловатые петли по релкам и перелескам. Залив медленно, но приближался, хотя и не видно его было за пологими взгорками и зарослями.

Потом он стал ерзать на узком сиденье своего М-106, оглядываться и терять всякую осторожность.

— Что случилось? — крикнул я, поравнявшись с ним.

Он притормозил и уперся длинными ногами в землю.

— Куда мы гоним, а?! Давай перекусим…

С какой-то лихорадочной поспешностью он развязал рюкзак, повыкидывал из него кружки, мешочки, уселся на сброшенную ватную куртку и широко расставил ноги.

— По чуть-чуть?

Я пожал плечами.

— Давай дерни! — Он все полнился возбуждением, смотрел на меня с искренней любовью, и я не мог отказаться. Да и, по правде говоря, мне самому было сейчас несказанно хорошо, трепетно, хотелось довести это состояние души и тела до полного блаженства.

— Загрызи! Пряники бери! Котлеты вот… — он всегда был по-отцовски заботлив и неутомим в этой заботливости.

Сам он выпил, кажется, без особого наслаждения, морщась и кривя сухие губы. Потом лениво макнул в соль луковицу.

Я понимал, что сейчас он наслаждался жизнью, которой там, на войне, мог лишиться в любую минуту, думал о том, что мог ее лишиться и все-таки не лишился, до сих пор не верил в эту милость судьбы и со страхом смотрел в прошлое.

— Я помню — она говорила: «Простите… была не права… Я мужа безумно любила. Как вспомню… болит голова…»

Он изводил меня Есениным. Декламировал он светлые есенинские строки с каким-то подвывом. Мне было стыдно за него, за его глуповатую артистичность — в конце каждой строки он не забывал вознести длинную руку, откинуть голову и скосить на слушателя настороженные глаза.

— «Но вас оскорбила случайно… Жестокость была мой суд… Была в том печальная тайна, что страстью преступной зовут».

Лежа на спине, он не мог откидывать голову, но рукой взмахивал исправно. Я слушал и смотрел туда, где нежился сейчас под теплым языком заходящего солнца Дальний залив.

— «Далекие милые были! — он начал привставать, опершись на одну руку, — тот образ во мне не угас. Мы все в эти годы любили, но, значит, любили и нас».

Он зарделся и потупился. Я знал, что надо помолчать, якобы находясь под сильным впечатлением. Иначе все пойдет насмарку.

— За Серегу, а?! — довольный моим молчанием, он уже самостоятельно и решительно булькал в кружку. На этот раз он не куснул и луковицы — заерзал, зацарапал уставшую под шлемом лысину.

— Я тебе не рассказывал, как побывал… у его матери.

— Может, тебе это приснилось?

— Ага! — он насупился и презрительно скривил губы. — Я тебе покажу книжку. Ты первый увидишь автограф его матери. Она была неграмотная, дочь помогала… Серегина сестра. Я эту книжку всю войну с собой проносил. А когда выписался из госпиталя, в Рязани, взял ее и поехал в Константиново.

Я уже верил ему, потому что он не умел врать, потому что он, хотя и рассказывал сейчас об этой необычной поездке, все еще сердился на меня. Лживые люди почти никогда не сердятся, они изо всех сил стараются убедить, что говорят правду.

Может быть, не укуси я его своим дурацким вопросом, он бы обрисовал все красочнее и подробнее. Теперь же приходилось довольствоваться не картинами, а штрихами. И все же запомнилось, как односельчане знаменитого поэта долго не могли понять, кого ищет запыленный солдатик. Есениных в Константиново — полсела. «А! Который поэт! Вон его мать в огороде…» Дом, где он рос, огород, в котором он бегал босиком, мать, прижимавшая когда-то его к груди.

Они, две женщины — мать и сестра Сергея Есенина, копали картошку. Разволновались, узнав, по какому поводу проделал немалый путь совершенно незнакомый молодой человек.

Так вот почему он не устает мучить меня «Анной Снегиной!»

Тронулись мы только с началом темноты. Ехали где неспешно, высвечивая фарами частые колдобины и свалы, где по-молодецки лихо, входя в азарт и с жадностью втягивая в себя густеющий к ночи воздух. По мере того как приближался залив, мы теряли осторожность и неслись по широкой тропе-дороге, часто-часто подпрыгивая на оголившихся дубовых корнях. Я старался пропускать его вперед, но в темноте простора он терялся, крутил головой и сбавлял скорость. Ему хотелось, чтобы я был рядом, возле левого бока, и я пристраивался к нему.

На крутом повороте, перед самым заливом, оставалось только пересечь гладкую площадь природного травяного поля, — странно большая птица холодно чиркнула меня по носу, взмыла вверх и быстро свалилась вправо, на голую дорогу. От неожиданности я сильней необходимого придавил педаль тормоза, «Восход» занесло и развернуло. В наступившей тишине послышались шорохи возни и булькающие всхлипы.

Он лежал под мотоциклом в небольшой, но глубокой ямке и сучил тяжелыми в резиновых сапогах ногами. М-106 щедро поливал его бензином. Я рванул на себя мотоцикл, поднял пробку и заткнул бак.

Он плевался и ругался, давясь смехом. Ему было весело от нетрезвости и необычности происшествия. Он не ударился затылком, не подвернул руку, даже не поцарапался, хотя проделал сальто с полным рюкзаком за спиной.

— Ну что, долихачился?!

— Нам, татарам, тарабам! — Он стащил с себя пропитавшуюся бензином куртку и привязал ее к багажнику мотоцикла. Мы поехали дальше, уже угадывая очертания широкого залива, но теперь он держался сзади, и я изо всех сил старался не спешить, чтобы он не попал в какую-нибудь историю.

Мы выскочили к песчаному берегу, постояли, наслаждаясь ласковым покоем темной воды. Совсем рядом, у берега, дождевым брызгом сыпанул переполошенный малек. У меня заволновалось сердце.

— Здесь? — спросил я.

— Поехали на стан! — властно сказал он и, не раздумывая, завел мотоцикл.

Я страшно не любил ночевать на сенокосных станах. Особенно весной, когда сено лежанок отдает затхлой горечью, куда ни сунься — пыль и паутина, а ко всей этой тоске — бесконечная возня мышей. Но я вспомнил, что у него мокрая куртка, и подчинился.

Если бы мы приехали раньше, на ужин нам была бы уха. Пришлось обойтись без нее, хотя мне и было немного досадно. Он все еще пребывал в приподнятом состоянии духа, крушил для костра полугнилые доски какого-то сарайчика, что-то мурлыкал себе под нос, возился в рюкзаке, в котором после дорожного происшествия все перемешалось.

Я стал собирать спиннинги, но он высмеял меня за это глупое занятие — при свете костра легко запутать лесу — и, почти силой отобрав у меня удилища, отбросил их куда-то в сторону. Во мне начал подниматься гнев. Широта его натуры уживалась с тягостной для других легкостью поведения. Вместо спиннингов он сунул мне в руки непочатую бутылку. Меня так и подмывало швырнуть ее в темноту, но надежда на благополучный исход нашей поездки пока была еще сильнее появившегося раздражения.

— Хватит на сегодня, а?..

Он присел рядом, поцарапал пухлыми пальцами чуть парившую от сильного огня лысину.

— У меня же сегодня день рождения, скот!

— Не обзывайся, а то я устрою тебе день рождения.

Он хихикнул, что-то хотел сказать, но вдруг рванулся к костру. Я и не заметил, что он повесил сушить свою куртку. Мы быстро потушили ее. Видно, в ней уже не было бензина, оставались только пары.

— Голова-то у тебя есть? — отходил я от страха и злости, глядя, как он ищет в куртке свои документы.

— А что?! — задорно и по-детски заносчиво отозвался он. Документы были целы, да и куртка не пострадала. — Наливай, скот!

В голосе его было много ласковости, почти нежности. Он швырнул куртку на черный от дождя и времени дворовый стол и начал трясти рюкзак.

Мне совсем не хотелось пить. Было ощущение, что потеряно что-то важное, чего не вернуть. Да, так начинать долгожданный рыбацкий сезон не следовало. Но у него был день рождения. Он суетлив и счастлив, но стоит только задеть неосторожным словом его болезненную детскую душу, и станет плохо обоим.

Ну, старик, хоть ты и хреновый рыбак, зато гуляка — хоть куда. Живи еще столько же — буду только радоваться!

Он в волнении потупился, косо взглянул на меня незнакомо блеснувшими глазами и осторожно потянулся стаканом — чокнуться.

Старые доски горели ровно и жарко. Мы были на заливе, во что немного не верилось: зима тянулась бесконечно долго, казалось, что все прежние поездки и рыбалки — только сон. Мы были одни, в рыбацком всеоружии, переполненные любовью к воде, траве и небу. И у него был день рождения. Дети его выросли и учились теперь в других городах, а с женой у него установились непонятные отношения. Я и не старался в них вникать. Его жена всегда встречала меня приветливо, но тут же уходила в дальнюю комнату и появлялась только тогда, когда я собирался уходить. Я никогда не встречал их вместе.

— Сам ты хреновый рыбак! — опомнился он. — Посмотришь, я тебя завтра обловлю.

— Обловишь! У тебя руки будут трястись, алкоголик. Ты и червя-то не насадишь.

— А это видел? — показал он неловкую фигу и, довольный, рассмеялся. — Я тебе червей не дам!

— Ладно, старый пень, не нужно мне твоих червей. Расскажи что-нибудь!

Он наплескал понемногу в стакан, но пить не стал, заходил вокруг костра. Ему явно хотелось рассказывать. Он рассказывал днем и теперь опять что-то нахлынуло. У него был день рождения, он был возбужден и добр.

— Ну, садись, не меси землю! Давай выпьем за то, что войну прошел и жив остался. Ну, чего уставился?

— Давай, скот! Смотри, мысли угадал…

Что тут было угадывать! Он бесконечно часто думал об этом.

— Видел смерть? Расскажи…

Он отставил банку с воткнутой в рыбу вилкой.

— Первый раз… когда автоматчика снимал. Уже бой кончился, кухня подъехала. Ребята разулись — день солнечный, развесили портянки. А чуть в сторонке — сопочка. На ней немец остался. Уйти ему некуда, кругом теперь наши. Вот и постреливает со злости. На него как-то и внимания особого не обращали. Думали — пристукнет кто-нибудь. А он все трещит и трещит! Ну, я и вызвался…

Он выпрямил ногу и придавил каблуком отскочивший уголек.

— Так спешил, что сапоги на босу ногу надел! Я его обойти решил, да и взводный так наказывал. А вообще-то отговаривал, мол, снайпер и без меня хлопнет. То бегу, то ползу… Глаза закрываю. А он трещит! Но не в меня. Обошел. Осталось метров тридцать. Он перестал стрелять. Ну, думаю, выцеливает! Врежет сейчас в лоб… В кустиках сидит, а я почти на открытом. Молчит. Кое-как добрался до кустиков, стою. Слышу — плачет. У меня руки трясутся. Раздвигаю ветки, а он уже автомат навстречу мне. Давно приготовился. Вот тут и захолонуло. Не могу спуск нашарить. В голове звенит, во рту сухо… Закрыл глаза и тут нашел… Слышу, работает мой автомат. Так с закрытыми глазами весь диск и выпустил. Не смотрел — убил, не убил — бросился вниз. А навстречу взводный и еще несколько ребят. Смеются. Все ведь видели. — Он помолчал, вздохнул. — Пацан пацана убил…

Он опять вскочил, стал давить головешки. Мне было жалко его, растерзанного воспоминаниями, было жалко и плакавшего перед смертью немца.

— Потом, когда из окружения вышли… Человек шесть нас осталось. Пехота в окопах отдыхала. Как раз обед привезли. Ну и позвали меня. Садись, мол, каши хватит. Молодые ребята. Интересно им, как я в окружении был, как вырвался. Поставили мне котелок посередке, сами и про кашу забыли. Я только ложку — зовут. К командиру части. Минут через десять возвращаюсь… Яма. Всех в куски. Я спешил каши поесть… — Голос его изменился.

Он сел прямо на землю и отвернулся. Я пожалел, что обижал его когда-то, что обижался на него. Все громче и беспрерывней рокотали звонкие дальневосточные лягушки. Наперерез друг другу летели два ярких голубых спутника. Я взял котелок и пошел к заливу.

Мы заварили чай и долго-долго пили его, понимая, что уснуть пока не удастся. Он постепенно веселел, пробовал рассказывать анекдоты, но видя, что мне не смешно, смущенно подбрасывал в костер и подливал в свою кружку все более темнеющего чая.

— Расскажи про Польшу… — попросил я.

Он пристально взглянул на меня, словно о чем-то догадывался. Но, кажется, успокоился и отломил кусок хлеба. Минут десять мы провели в молчании.

— Вот и в Польше…

Он привалился спиной к моим ногам и положил голову на колени. Ему было удобно, а мне необыкновенно приятно, по-сыновни хорошо.

— Я знаю, что тебе нужно рассказать. — Он проговорил это тихо и решительно, словно собирался вверить в надежные руки что-то тайное. — Если бы этого не случилось, я бы жил, наверное, совсем по-другому. А то видишь как — и женат, и дети есть, а холостяк.

Я положил ему руку на плечо.

— Был там такой хуторок… Хатки три. Две уже пустовали, а в одной уцелела семья. Маленьких четверо, старик со старухой и их старшая дочь. Да какие там — старики! Это мне тогда так казалось… Мы расположились в пустых домах. В хатах. А двор вроде один.

— Как ее звали?

Он, кажется, опешил. Потом заворочался и закашлял.

— В-вот скот! Звали, звали! Зачем тебе это?.. Ну, пусть будет — Аней… Ты же, скот, все по-своему представишь…

— Слушай, а ты — не скот?

— Ну-ну! Чудак! Я же любя. Ну вот… Понимаешь, какое было тогда у нас настроение?! Наши танки прут. Толпа чумазая, веселая, все пить хотят. А колодец — во дворе.

— И все хотят, чтобы напоила их Аня, а ты ревнуешь.

Он вскочил и чуть не ввалился в костер.

— Скот! — прокричал он, обернувшись. — Скот!

Успокоился он довольно скоро. На этот раз присел рядом и стал, склонив голову, в привычном мне смущенье поцарапывать безымянным пальцем играющую бликами огня лысину.

— Ну, хватит скоблиться… Потом были слезы, прощальные поцелуи. Клятвы… Не смотри так! Я не смеюсь, я сопереживаю. Честное слово. Я вижу ее — тоненькая, с ласковыми глазами. И знаю, как вам было хорошо вместе. Когда все спали, а вы сидели где-нибудь за хатой…

— На чердаке… — хмуро подсказал он. — Не разводи сироп. Она была первой моей женщиной. Я бы тогда убил любого, кто бы… Ребята понимали. Что могли — им отдавали, и еду, и тряпки. Немцы их голыми оставили. Слезы, говоришь? — он насмешливо посмотрел мне в глаза. — Поцелуи?! Ошибся немного, молодой человек… Очнулся я в госпитале. Танки. Окружили — и прямой наводкой. Потом — гусеницами. Представь теперь, что по твоей жене прошлись танковыми гусеницами. И посмейся…

— Ты видел? — спросил я через силу.

— Видел…

Тягостнее этого молчания у нас еще не было.

По-ночному близко всплескивала тяжелая рыба. Но я не прислушивался к этому, не испытывал уже радостного волнения. Я потянулся к своему рюкзаку и достал светлую бутылку.

— Не хочу! — решительно отказался он. Впервые в жизни я выпил один.

— Прости, старик!..

Он не шевельнулся.

Я посидел и выпил еще. Кажется, я заплакал. Он успокаивал меня, быстро наливая в стакан, выпил раза два без передышки.

— К черту! Все! — он швырнул через костер бутылку, из нее брызнуло прямо на огонь. Потом потряс свой рюкзак, подхватил выкатившуюся посудину и запустил ее далеко в темноту. Я не услышал звона.

Очнулись мы у давно прогоревшего костра. Было холодно, но ясно. Всходило солнце. Только слева от него, у самого горизонта, тяжело висела плоская туча.

У него был нехороший вид, совсем стариковский. Веки сморщились и оттянулись. Он не глядел на меня. Я стал шевелить костер, но он уже совсем умер, пришлось разводить заново.

— Согреть чайку?..

Он не ответил, пошел в кусты и вернулся с бутылкой.

— На что ты обиделся?..

Он, отвернувшись, налил и выпил. У меня не было червей. Я нерешительно собирал спиннинги.

Он долго глядел на поднимавшуюся от горизонта тучу и молчал. Я тоже был обидчив, но сейчас хотел знать, что произошло.

— Ты хоть скажи… что случилось.

Он поднял защетинившееся красноватое лицо.

— Тебе все хочется знать, сопляк?!

— Подлый ты все-таки! — у меня задрожал голос. Я пошел к заливу.

Было невозможно тихо и покойно, но туча приближалась. Через полчаса прилетел тревожный холодный ветерок. И сразу частые волнышки запрыгали на песок.

Я вернулся к костру. Он увязывал рюкзак. Банка с червями стояла на столе.

— Опомнись…

Он стал надевать рюкзак, руки его не попадали в лямки. Я хотел помочь, он дернулся, освобождаясь от помощи.

— В дождь попадешь…

Я долго смотрел, как он пересекал пустынный и еще желтый весенний луг. Там, куда он стремился, уже хлестали по земле длинные протяжные струи.

Я перенес в дощатый домик вещи, подкатил к порогу мотоцикл и улегся на вонючее сено. Болела голова, подступала тошнота. Было холодно и тревожно.

Я часто просыпался и слышал, как трещит по крыше дождь. Потом дождь перестал, и, когда я проснулся совсем, было ясно до праздничности.

Кругом стояли лужи. Над станом носились черные стремительные птицы. По столу ползали удлинившиеся от сырости черви — я забыл спрятать банку.

Несколько раз я порывался возвращаться: понимал, что один он теперь до дому не доберется. Но глухое чувство обиды мстительно удерживало на месте.

Я прожил на заливе два дня. Дорога за это время прокалилась, как глиняный горшок. За моим мотоциклом тянулась расплывающаяся лента светлой пыли. Я замечал на окаменевшей земле дороги узкие виляющие следы знакомых шин. Часто они срывались с проезжей части и появлялись метров через двадцать — он тащил мотоцикл по траве.

Я увидел его в селе, недалеко от магазина. Двое рослых парней в замасленных комбинезонах возились с его мотоциклом, а он, обросший и грязный, сидел рядом и смотрел на дорогу.

Он не шевельнулся, и я проехал мимо.

Он больше не звонил мне.

Мы долго еще работали вместе, но это уже нельзя было назвать работой вместе. Он превратился совсем в другого человека.

Однажды я встретил его с женой. Они стояли у кинотеатра. Она была непривычно весела, что-то говорила ему, полуобернувшись и прижимаясь боком. Я прошел совсем рядом. Он посмотрел на меня, и я увидел глаза обворованного человека.

Теперь, когда я пишу эти строки и тоскую по тому, что уже никогда не повторится, меня не покидает чувство, что я — гнусный воришка.

Ровно семь лет Николай не видел брата. И теперь, почти не выходя из тамбура, где становилось трудно дышать от дыма, он не мог представить ни самого брата, ни встречи с ним. Последнее свидание, на похоронах матери, было тяжелее, чем могло быть даже в такой горестный день. Василий выглядел неопрятным старичком. От завалившейся ограды давно не беленного домика, из малосолнечного нутра которого вынесли маленький нарядный гроб, до самого кладбища младший брат ломал траурную колонну односельчан, выискивая кого-то, толкаясь и наступая людям на ноги. Николай попытался остановить его, но тот отчаянно, с какой-то ненавистью в нетрезвом взгляде, вырвался, тут же споткнулся и упал.

Этим же вечером, так и не дождавшись брата, Николай попрощался с теми, кто сидел с ним за тягостным столом, рассказывая о последних днях жизни матери, и ушел на вокзал. Он понимал, что оставляет Василия в беде, по сильная обида на него, даже чувство отвращения подавило все остальное. Он чувствовал, догадывался — откуда у Василия эта беспорядочность жизни. Младший брат появился на свет в сорок шестом году, незадолго до того, как из их дома ушел непонятный и вспыльчивый чужой мужчина. Николаю было тогда пять лет, но он помнит чудовищные скандалы, которые устраивала матери бесноватая цыганка. Мать сносила их с какой-то стойкой, забитой покорностью, ни разу и не попыталась прогнать эту злую женщину, позабывшую нормальные человеческие слова. Николаю было немного страшно, когда цыганка, прищурив сверкающие черными искрами глаза, хватала мать за руку и, выгибая ей ладонь, сиплым от волнения голосом пророчила всякие несчастья. Она приходила так часто, что казалось, даже жила у них. Когда она появлялась, мужчина свирепо стучал кулаком по столу, кричал какие-то непонятные слова, метался по комнатам и в конце концов выскакивал за дверь.

А потом они остались одни. Василий рос, не подозревая о том, что мать, выхлопотав для него метрики, сделала его на год старше. Получалось, что у братьев был один отец — погибший в сорок четвертом где-то на Украине.

Нельзя сказать, что Николай не любил мать, но детское сердце, впитав в себя какую-то черную боль позора, нанесенную ему в то проклятое время, взрослея, не освобождалось от этой боли.

Семь лет Николай получал от брата редкие и краткие почтовые послания. Он мысленно видел Василия таким же, как в день похорон матери, и известия о том, что брат женился на какой-то Марине, что у него появился сын, а спустя два года второй, его мало тронули. Он привык к своей отчужденности в отношениях с братом, отошел от него так далеко, что все более тончающая ниточка родства уже почти не ощущалась.

Сейчас Николай был в отпуске и ехал в родное село по той простой причине, что ему все чаще и чаще стала сниться мать — маленькая, безропотная женщина, умоляющими глазами смотревшая на него, когда Василий расспрашивал о подвигах отца-танкиста.

В половине пятого Николай вышел на своей станции. Он шел по новому бетонному тротуару и удивлялся внезапности перемен: вокзальчик, бытовавший за добрых полкилометра от села, оказался чуть ли не в центре его — появились целые улицы новых двухквартирных домов; бывший пустырь у вокзальчика превратился в товарную станцию со своей особенной, серьезной жизнью, которую подчеркивал то и дело позванивающий козловый кран; обособленно и привольно светлело силикатным кирпичом четырехэтажное здание средней школы.

Николай шел туда, где был домик, в котором он вырос, в котором остался с матерью Василий, когда он уехал поступать в институт, в котором остался брат, когда мать унесли на кладбище. Он шел медленно, внутренне противясь предстоящей встрече с братом и его семьей. Не лучше ли, подумал он, пойти сразу к матери, а потом — на поезд? Но что-то неприятное даже самому себе было в этой мысли.

На месте материнского домика стоял высокий, еще в опалубке, фундамент. И перед этим фундаментом, и за ним были такие же фундаменты, видимо, всю старую улицу снесли сразу и сразу строили заново.

Николай узнал от прохожих, что дом брата — третий от нового клуба. Он уже заметил краешек его фронтона и остановился, приводя в порядок немного запыленный костюм, а когда поднял голову — увидел брата. Тот улыбался, и в улыбке его, кроме радости встречи, ничего не было.

— Коля!.. — тихо сказал он, наверное, еще не вполне веря своим глазам.

— Да, я… — растерянно отозвался Николай. Симпатичный, слегка курносый мужчина стоял перед ним, переминаясь с ноги на ногу. Откуда это у вечно худенького Васьки прямые крепкие плечи, налитая даже не силой, а совершенной мощью загорелая шея, грудь, на которой не застегивается не только верхняя, но и вторая пуговица серой шерстяной рубашки? У Николая бегали мысли. От этого он не понял мгновенного порыва брата, пропустил момент естественных объятий и почувствовал страшную неловкость, стиснутый сильными руками Василия.

Младший брат нес чемодан и как-то изучающе и по-детски уважительно поглядывал на Николая. Может быть, точно так это выглядело и тогда, когда Николай приезжал на первые студенческие каникулы.

Они вошли в калитку, прошли по еще не убранному от строительного мусора двору с неровными пятнами оставшейся кое-где муравы, поднялись на новое крыльцо.

— Знаешь, давай сначала… на кладбище сходим.

— Конечно сходим… — Василий полуобернулся на глухой звук открывшейся внутри коридора двери. Они чуть потеснились, выпуская на крыльцо удивленно взглянувшую на Николая женщину.

— Вот, Марина, братишка… — Василий глядел на жену с той же открытой радостью, с которой встретил Николая.

— Ну а что же вы здесь стоите?! — Голос у нее оказался мягким, застенчиво-извинительным. Она была еще совсем молода, без каких-либо морщинок на чуть сухоньком округленном лице. И совсем не портили, а только добавляли ее лицу доброты и еще чего-то милого частые крупные веснушки. — Ну ты, Васька!.. — укоризненно покачала она головой и, рассмеявшись, протянула Николаю руку — Марина… Проходите, Николай!

Она провела Николая в дом.

— Ради бога, не разувайтесь! Я сейчас! — проскользнула на кухню, вернулась с большой капроновой сумкой и, как-то лукаво полуулыбнувшись-полукивнув Николаю, отдала ее Василию.

Пока отсутствовал брат, Николай почти бездумно сидел на диване, то перелистывая яркие детские книжки, то разглядывая простое убранство зала. Мебели было немного. Только самое необходимое. Но все было в порядке, на своем месте.

Марина почти не выглядывала из кухни, и, судя по шуму воды, звяканью крышек, дел у нее было много.

Засиделись мужички! Марина давно уже детей уложила. Сама, виновато и сонно улыбаясь, заглянула напоследок в кухню («Надымили-то как, господи!») и ушла в спальню, а они все ткали причудливый ковер разговора, не касаясь, однако, ничего такого, что могло бы хоть чуть-чуть испортить приятность вечера, подливали и подливали в ставшие уже матовыми фужеры светлое душистое вино, давили в толстой стеклянной пепельнице дорогие сигареты и тут же вытряхивали из пачки пару новых — по одной на брата.

Николай с каким-то восторженным наслаждением вспоминал:

— А второй раз ты в Щукинке тонул! Помнишь?

— Угум… — затягивался Василий и щурил темные ласковые глаза.

— Вот только что стоял — и нет! Я туда, сюда… Нет! Глядь! Макушечка… Бежать надо, за волосы хватать! А я стою и не могу ног оторвать… Не веришь! Примерз, и все тут. А знаешь — почему? — Николай запнулся, поняв, что несколько забылся, потом пробормотал — У нас тогда в селе цыгане жили, гадали все. Ну вот, одна и нагадала матери, что ты в детстве утонешь! Вот… Потом опомнился. Поймал тебя за волосы, а у берега на руки подхватил. Вижу — живой, а не верю себе, реву как резаный.

— Ошиблась, значит, — усмехнулся Василий. — На нашем кладбище одна цыганка похоронена. Не знаешь?

— Нет! — Николай оторопел.

— Да… Ладно! Нашли тему. — Василий потянулся к фужеру.

Выпили и замолчали.

— Слабое что-то! А вообще, постой… — Василий встал и, стараясь не качаться, полез в холодильник. — Марина тут на завтра припасла. А ведь уже завтра.

Водка будто немного освежила. Николай наколол на вилку темный маринованный гриб и поднес к глазам.

Мать любила грибы. Всегда с каким-то волнением тормошила принесенную сыновьями корзину. Тут же перебирала, чистила, что-то пришептывала и светилась.

— Все-таки приехал… — сказал вдруг Василий, и Николай внутренне напрягся. — А я уже думал, что никогда не простишь.

— Ну все, все, Василь! О чем ты!

Теперь они молчали долго. И это молчание все больше сближало их, потому что оба думали о своем детстве.

— Ну, как ты там?.. Строишь?

— Да как тебе сказать… В тресте.

— Вот это да! И молчал! Ну, Коля!

— Подумаешь, важность… Штаны вот протираю.

— А я К-700 получил. Сердце радуется! Подожди, прокачу — сам увидишь!

— Ну а… Марина?

— В школе.

— Учит? — Николай спросил, а потом уж спохватился. Ведь не все работающие в школе — преподаватели.

— Сейчас мало. Засасывает директорство.

Занималось утро. Они уснули, застигнутые усталостью, тут же, на кухне. Спали сидя, рядышком. Голова Николая покоилась на плече у брата, будто искал он у Василия какой-то защиты.

Пришла Марина, прицыкнула на вбежавших ребятишек:

— Ну-ка! В зал…

Николай смутился и тронул за плечо Василия:

— Вы уж извините…

— А я вот сейчас вас обоих извиню! Я извиню! — голос Марины звенел. Николай, не поднимая глаз, неловко выковыривал ногой из-под стола тапочку. А когда выковырнул и отважился взглянуть на хозяйку, глазам не поверил: Марина, улыбаясь, доставала из холодильника бутылку водки.

— Ну-ка! Буди сурка, лето проспит!

И это «буди», и улыбка ее — легкая, материнская какая-то, и первые сильные лучи солнца, рвавшиеся в окно, ударили Николая под самый дых.

А в приоткрытую дверь всовывались кругленькие мордашки. Хихикали, сорванцы, толкались, борясь за щель.

Василий обвел взглядом кухню и хмыкнул.

Свежесть сентябрьского двора ворвалась в легкие. Вода в рукомойнике была ледениста, будто специально предназначалась для таких вот отрезвлений.

— Да что ты ширкаешь! Сейчас ведро из сенец принесу. — Василий нырнул в дверь и выскочил с ведром и ковшиком. — Снимай рубаху!

— Да хватит вам! — прикрикнула, как на детей, Марина. — Яичница стынет.

А через час они, изменившись в лице, подходили к могиле ушедшей из жизни в печали и горести матери, которой не дано уже ни тоскливо осудить сыновей за долгое равнодушие друг к другу, ни порадоваться их светлому и бурному сближению.

Могила матери не отличалась от других — ни оградкой, ни уходом: видно было, что сельчане постоянно помнили своих близких, так же заботливо вкладывая труд в устройство их последнего приюта, как вкладывали его в возделываемую землю.

Николай почувствовал, что пришел сюда как бы на готовое — горюющий праздно и словно бы неискренне. Но, видимо, и Василию было не по себе. Неожиданно сгорбившись, он опустился на низкую голубую лавочку и сидел так, глядя себе под ноги.

Они возвращались по людной улице. Почти все встречные то весело, то уважительно здоровались с Василием и как-то коротко поглядывали на солидного Николая.

Не успев раздеться, Николай оброс детьми. Висли они на нем, как грибы на ольхе.

— Дядь Коля, — пищал, елозя на коленях дяди, крепышок Женька, — а в городе воспитательницы есть?

— Больше, чем машин, — хмыкал Николай, прижимая к груди светлую головку. Его Валерик рос совсем не таким. В два года он был угрюмчиком, хотя вежливо здоровался с гостями и никогда не забывал говорить «спасибо».

День уходил быстро. Заигравшись с ребятишками, Николай как-то незаметно для себя уснул, сидя на диване. Проснувшись же, обнаружил под головой подушку. В квартире было тихо. Веселые голоса детей доносились со двора. Он подошел к окну и отодвинул штору. Василий поочередно подсаживал мальчишек к перекладине турника. Они пыжились, стараясь выжиматься до подбородка, сучили ногами. Потом перекладиной завладел Василий. Он сильно и четко выжался, вывернул локоть и одним усилием подмял стальной стержень под себя. Это было красиво. Когда-то Николай тоже мог вот так же. Сейчас же вряд ли и подтянется как следует.

Он стоял у окна, пока вся семья брата не направилась в дом.

— Вот и дядя Коля встал! — весело сказала Марина, снимая с ребятишек легкие курточки. — Сейчас чай пить будем.

— Чай не это самое… — ухмыльнулся Василий.

— Чай не водка! — прокричал ему вслед четырехлетний Сережка.

— Много не выпьешь! — тоненьким, но отчетливым голоском поддержал брата Женька.

— Кто вас научил? — опешила Марина.

— Ты! — и не думая смущаться, ответил Сережка.

— Когда?! — Марина растерянно взглянула на Николая.

— А помнишь, помнишь! Когда тетя Валя приходила!

— Подруга моя… — Марина перевязывала платок. — Здесь недалеко живет, на следующей улице. Давайте к ней сходим.

Николай не испытывал особого желания наносить визит незнакомой Валентине. Но согласился.

Валентина жила в таком же рубленном из бруса новом доме, в левой половине, светившейся сейчас только одним, неплотно зашторенным, окном.

— Ну, сейчас что-нибудь учудит Васька! — Марина высвободила руку и занялась устройством прически. Из сенец послышались глухие удары кулака. Левая половина ожила: разом проснулись все выходящие на улицу окна.

— Ну, Васька! Ты у меня сейчас получишь! — послышался звонкий голос. — Сразу и целоваться! Вот скажу Марине…

Николай поднимался по ступеням медленно. Он уже ощущал легкую неловкость вторжения. Дверь в квартиру оставалась открытой. Там смеялись женщины, что-то громко говорил брат, а он не решался переступить порог.

— Да где же он?! — нетерпеливо спросила веселая Валентина. — Николай! Что же вы не проходите? Ох уж эти плотники!

Она была молода и, что приятно удивило Николая, — одета так, будто ждала их: не в какой-нибудь там легкий воскресный халатик без пояска, а в длинное, почти до пола, шуршащее платье. Белые туфли на высоких каблуках приподнимали ее, делали похожей на красивую заморскую птицу.

— Да вы меня просто боитесь! — сказала она шепотом.

Это было не только забавно, но и тревожно-волнующе, как бывало когда-то, в годы студенчества — время неожиданных и радостных знакомств, случайных вечеринок, тайных взглядов и сладкого ожидания чего-то необъяснимого.

На такой вечеринке Николай и познакомился со своей будущей женой Верой — в меру общительной, серьезной девушкой, решившей посвятить свою жизнь экономике предприятий легкой промышленности. Николая устраивало в ней все, ее будущая профессия — тоже, потому что всеми нитями была связана с городом, из которого он не уехал бы ни под каким предлогом. Но родители ее, познакомившись с будущим зятем, неожиданно настроились против него.

Свадьба была студенческой. Поздравления от Вериных родителей они не дождались. Когда разошлись друзья и Николай обнял Веру, та сказала сухо:

— Учти! У твоей матери я тоже побываю только один раз.

Время шло. Оно похоронило жестокие слова молодой жены. Но однажды Николай получил от матери письмо. Она собиралась к ним в гости и спрашивала, что привезти внучонку.

— Нет! — отрезала Вера. — Ответь ей, что нечего у нас делать.

Это было похоже на дурной сон. Несколько дней он ходил сам не свой. И он решился. Сел писать матери — приглашать не в гости, а насовсем.

— Не трудись! — остудила его Вера. — Я уже написала.

Внешне у них все оставалось по-прежнему. Но испарилась радость совместного существования. Иногда он всерьез думал о разводе, но на этот шаг не хватало характера, а может — и уверенности в своей правоте. К тому же засасывала работа — сначала на стройке, потом в тресте. И мысли о разводе отодвигались, а после похорон матери вовсе как-то испарились. Ему было теперь все равно.

Иногда его бесило, что сын липнет к Вере, а с ним становится скованным, будто испуганным. Старался не замечать этого, но не очень-то получалось.

Вера стала хорошим экономистом. Легко поднималась по служебной лестнице. А он узнавал о ее повышениях как-то случайно, не от нее самой. Это угнетало. Ему стало казаться, что она вообще ведет неизвестную ему жизнь. Иногда снилось, что у нее есть еще один ребенок, не от него. И этот ребенок живет сейчас у того, кто имеет к нему прямое отцовское отношение.

— Что вы загрустили? — спросила Валентина. — Главное — это перешагнуть порог.

Они сидели с братом в креслах, отделенные журнальным столиком, и при мягком свете низкого торшера смотрели на впечатлительного князя Мышкина. Из кухни доносился веселый разговор вперемешку со смехом. Внимание Николая дробилось. Кино он воспринимал слабее, чем все остальное: бесшумные появления Марины, приносящей что-то то в глубокой, то в мелкой фарфоровой посуде, вкрадчивое мурлыканье трущегося об ногу котенка, груду пластинок в ярких конвертах на голубом паласе, огромный аквариум с зеленоватой подсветкой.

— Васюша в своем амплуа! — сказала Марина, поднося к столику два мягких стула. Николай взглянул на брата. Тот безмятежно спал, уткнувшись подбородком в грудь.

— Вот так мы и поженились,. — Марина переставляла тарелки и улыбалась, видимо вспоминая что-то забавное и приятное. — Прихожу как-то в кино — садится рядом вот этот молодой человек. И — на тебе! Головку мне на плечо… Посапывает… Ну, не будить же!

— Сейчас я его разбужу! — Валентина стояла позади Николая, облокотившись на кресло. Она выключила телевизор и присела возле радиолы. — Заодно помучаю и ваше одинокое сердце.

— Этому сердцу и так прошлой ночью досталось. Так и утухли в обнимку! Ты знаешь, сколько они выкурили?! Ужас!

Пластинка вращалась мягко, без шороха, и возникла еле слышная мелодия. Она подкрадывалась, росла, наполняя просторное и уютное жилое помещение. Потом, через паузу, будто ударился о стену хрупкий стеклянный шар. Крупные и мелкие осколки разлетелись, стали дробиться, осыпаясь на пол и издавая отчаянно веселые, бесшабашные звуки.

— Во! — встрепенулся Василий. — Душа вразнос. Валик?!

— Мужчины, вина! — взмахнула легкой рукой Валентина. Николай замешкался, не в силах оторваться от ее счастливо разгоревшегося смуглого лица, а Василий уже держал длинную прозрачную бутылку и осуждающе смотрел на хозяйку.

— Я ведь все равно Марину не брошу! — ухмыльнулся он.

— Ладно, посмотрим… — Валентина озорно и зазывно взглянула на Николая.

— Ну, Валентина! Пришиваешь человека к креслу, — шутливо рассердилась Марина. — Брось свои цыганские выходки!

— А что я могу поделать, если он мне нравится и если я действительно цыганка?

— Что делать, что делать! — комично заерзал Василий. — Смотри на меня! Как же я теперь буду, Валик?

— Не знаю…

Николай смотрел на хозяйку и против своей воли перемещался в давно прошедшее время.

— …Правда, Николай?

Он очнулся и посмотрел на Валентину.

— Здравствуйте! Где же это вы были?

— Простите, задумался.

— Тоже за жизнь?

— Да! За самое ее начало.

— С удовольствием бы послушала! Нет, честное слово… Да не толкай ты меня, Марина!

Николай встал и направился к радиоле. Валентина оказалась рядом, придержала его руку.

— Нет, нет! Это не то, что способно растопить лед, в который… Пожалуй, вот это! В который заковано мужественное и одинокое…

— Я вам ничего такого не говорил, — Николай старался не глядеть ей в глаза.

Она тут же опустила иголку.

— Ни на что уже не надеясь, приглашаю вас и… только вас на этот белый танец.

Василий и Марина уже танцевали, отдалившись к телевизору, и о чем-то тихонько говорили.

Валентина была легка в движениях и, то отстраняясь от него, на секунду выпрямив обнаженные и лежащие у него на плечах руки, то будто сдаваясь и безвольно приникая к его груди, будила в нем какое-то почти неведомое до этого наслаждение. Ему очень хотелось, чтобы она перестала играть, посмотрела в глаза прямо и ясно, и немного боялся этого, потому что рядом танцевали брат с женой, от которых ничто не укроется. Дурацкое положение, думал он, ощущая под вспотевшей ладонью гибкий стан. На частых городских сборищах его солидных уже друзей тоже много танцевали и веселились, флиртовали с женщинами и шутливо ревновали. Но это было устоявшимся и привычным и не волновало.

— Валя-Валентина, — сказал он тихо, стараясь придать голосу тот шутливый оттенок, который при необходимости помог бы ей продолжить начатую игру. — Я смешон, правда?

— Очень, — ответила она тотчас.

— Даже очень?!

— Еще бы! Вбили себе в голову, что я хочу окрутить вас…

— Да вы что! — он остановился и изумленно посмотрел на нее. Ответный взгляд ее был прям и ясен.

— Разве не так? Да танцуйте же, танцуйте! Не устраивайте сцен… Пусть я не нравлюсь вам, но я ведь хозяйка! Вы обязаны хоть для виду поухаживать за мной…

— Только для виду?

— Вы способны на большее?!

Она заводила его, и было не понять — для продолжения начатой ею игры или с цепким умыслом, на который способны женщины, которым решительно нечего терять, кроме опостылевшего одиночества. Но она была молода, красива и энергична, поэтому он не мог заподозрить ее в коварном умысле.

— Я не думаю, что в таких делах нужны особые способности.

— В каких делах? — она смотрела удивленно и настороженно.

— Я что-то сказал не так?

Музыка смолкла, и Валентина отошла от него. Василий выключил радиолу. Стало совсем тихо.

— Николай! — окликнула Валентина повеселевшим голосом. Он подошел и сел рядом. — Вы надолго… к нам?

— Нет, — ответил он и почему-то смущенно посмотрел на Марину. — Завтра уезжаю.

— Хотите — погадаю на дорогу?

— Вы серьезно?

— Вполне! Дайте руку… Ну, не бойтесь! Я не роковая женщина, хотя и цыганка… Какая рука! Интересно, скольких несчастных женщин она обнимала?

Он чуть было не отдернул руку.

— Вот… Ну хорошо, хорошо, пусть это будет нашей тайной! Все равно вы не любили их.

— Конечно! — засмеялась Марина. — Разве можно любить кого-то, кроме тебя!

— Меня? Нет, меня он не любит! Не смущайтесь, Николай. Вы не виноваты, что такой. Вы многое теряли и не замечали… — Она равнодушно выпустила его руку и повернулась к Василию.

— Васька! Выпьем, что ли, черт ты этакий! Садись, родная душа… Нет, правда, Марина! Посмотри — у нас с ним и руки одинаковые.

Николай чувствовал легкую обиду — совсем детскую и, можно сказать, смешную. Он не отрываясь смотрел на эту быстро меняющуюся женщину. Младший брат ухаживал за ней совершенно непринужденно, словно находился в собственном доме. И неожиданно Николай очень ясно увидел их удивительную схожесть. В чертах лица, в посадке головы. «Пьянею, — подумал он, — чертовщина какая-то!»

Да, она была похожа на Василия.

Домой возвращались в молчании. Марина держала братьев под руки и не поднимала головы. Казалось, она считает шаги.

Николай остался покурить на крыльце. Минуту спустя вышел и Василий, прислонился к плечу брата, навалившись грудью на перила.

— Она… правда цыганка? — спросил Николай, выпустив из пальцев докуренную сигарету.

— Правда. А что, Коль, не похожа?

— Да как тебе сказать…

Всходила маленькая сентябрьская луна. На соседской половине дома глухо бормотал телевизор.

— Как же она здесь оказалась?

— Долго рассказывать. В общем, мать свою здесь нашла. Я говорил тебе — цыганка у нас похоронена. Умерла при родах. Отец увез Валентину.

Николай дрожащими пальцами нащупал в кармане сигарету.

— Николай, Васюш! — мягко окликнула в приоткрытую дверь Марина. — Простудитесь!

Под утро, в мгновенном сне, он увидел маленький беленький домик, из которого он ушел — или только что, или давным-давно. Он знал, что в домике осталось самое дорогое — мать, братишка и еще кто-то, кого вроде бы и не должно быть. Он захотел вернуться. Но никак не мог одолеть открытого пространства — ноги не отрывались от земли.

Он проснулся в поту и долго прислушивался к биению сердца.

Марина была уже на кухне — в халате и тапочках. Он смутился под ее взглядом — доверчивым и открытым.

— Поспал бы еще! Всю ночь ведь ворочался.

Он подошел к окну и отодвинул короткую штору. Родное село просыпалось. Окна домов излучали свежий утренний свет.

Семён Иванович знал про эти места от Самойлова, прожившего здесь, на станции Ин, что ровно в ста километрах от Хабаровска, лет десять, если не больше. Они, заядлые рыболовы, подружились сразу и чем больше работали вместе — в одной небольшой строительной организации, — тем больше привязывались друг к другу. Редкий выходной проводили они дома, не на рыбалке, но где бы ни были, Самойлов не уставал тосковать по глубоководным заливам речки Ин, связанной через Урми и Тунгуску с Амуром. Рассказы Самойлова были зажигательны и красочны. Они-то и породили у Семена Ивановича желание самому отведать прелестей «карасиных» зорь.

Вместе они поехать в отпуск не могли — работали на одном объекте, и Самойлов мужественно взвалил на себя дела Семена Ивановича. В последние перед разлукой дни он тосковал больше обычного, просил привезти хоть одного живого карасика. Семен Иванович обещал.

Самойлов прибежал к поезду.

— Вот, Сеня! Передай Чирикову, леснику. Его там все знают, — сунул Семену Ивановичу большой бумажный сверток. — Сам увидишь, мужик что надо!

…Семен Иванович долго выбирал место для палатки. Ставить ее можно было где угодно: дубовая релка возвышалась ломаной подковой над заливом, была прогрета и уютна, под стать какой-нибудь подмосковной роще. Но Семен Иванович хотел найти вообще необычайный уголок, чтобы брезентовый домик был скрыт от посторонних глаз и ветра. Наконец он распаковал палатку и приступил к делу. Привязав к дубку последний пеньковый конец, Семен Иванович замурлыкал веселую песенку. Его переполняло ликование. «Теремок! — подумал он, разворачивая брезент и просовываясь внутрь. — Кто в тереме живет?! Я! Счастливый человек». Потом он притащил к теремку вещи, спрятал в нем продукты и спальник, а снасти и посуду сложил недалеко от входа.

День еще только начинался, шел одиннадцатый час, но Семен Иванович решил не торопиться с рыбалкой, заготовить на ночь дров. Он был трудолюбив и опытен, знал, что величина блаженства прямо зависит от потраченных сил. Семен Иванович таскал сушняк и складывал его в кучу — на безопасном расстоянии от палатки и деревьев. Он увлекся, немного задышался и, удовлетворенно окинув взглядом внушительный холмик из отжившего дерева, присел на пенек.

— Ну здорово, что ли!

Человек подошел сзади и не хрустнул ни одной веточкой. Семен Иванович сконфузился, различив слабые от старости признаки форменной одежды. Лесник тяжело, вразвалку прошагал к куче сушняка и присел на комелек.

— Жара! — пожаловался он, устраивая на коленях потерявшую воронение двустволку. — Прям всю душу выпекает…

— Хорошая погода! — то ли возразил, то ли согласился настороженный Семен Иванович. — У моря сейчас туманно…

— Вот я и говорю: жара! Брось окурок — и пойдет полыхать. Пожароопасный период…

Семен Иванович понял, куда клонит неожиданный гость.

— Вы, пожалуйста, не волнуйтесь… Я осторожно.

— Ну-ну… Конечно. Поаккуратнее! А то ведь враз пыхнет. Вон чо сухостою! Сдалека?

Лесник спрашивал вроде бы доброжелательно, но глаза его явно изучали Семена Ивановича.

— Из Приморья… Недалеко от Владивостока.

— Ммм… Посоветовал кто, или так просто?

— Друг у меня отсюда. Самойлов…

Лесник сдержанно улыбнулся. Тяжелое, полное лицо его залучилось довольством.

— Как чувствовал! Он вам про Чирикова ничего не говорил?

— Так это вы! — Семен Иванович вскочил. — Ну как же, как же! Он вам посылочку передал…

— Ну… — Чириков растроганно прижал сверток к животу. — Корюшка! Запах-то какой… Спасибо! Звать-то как?

— Семеном…

— Ну да, ну да! Семен Иванович, так ведь? А я — Иван Алексеевич. Пойдем-ка ко мне, Семен Иванович! Пойдем, поговорим… Про Сергея расскажешь. Все обещает, а приехать вот никак.

Семен Иванович замялся. Он настроился на немедленный активный отдых.

— Макс! — хрипло крикнул Чириков. Невдалеке зашевелились кусты, и на полянку выскочила большая рыжая собака, смахивающая одновременно и на овчарку, и на лайку.

— Сюда, Макс. Сторожи давай. Смотри мне!

Макс тоскливо посмотрел на лесника, вздохнул и улегся возле палатки. Семен Иванович невольно залюбовался им. Широкая грудь, мощные лапы.

— Не тревожься! — перехватил его взгляд Чириков. — Его голыми руками не возьмешь. Это не собака, а солдат Швейк! Хитрюган…

— Кличка какая-то… — улыбнулся Семен Иванович.

— А это Нахалка все! — ухмыльнулся лесник. — Дочка соседская. Я-то Рэксом назвал, а она… Парень у нее, Максим. В честь него! Поссорились что-то… Взяла и приляпала по злости щенку — Максим. Макс — это уже сокращенно. А потом как-то прижилось…

Чириков дышал с сипом, но шел спешно, хорошим шагом. Семен Иванович хотел было взять у него сверток, но он слегка откачнулся.

— Заядлый рыбак, а, Семен Иванович? Я тебя на Кулаковский свозю. То не залив, а сказка! У нас их три, Кулаковских. Тот, куда я тебя свозю, самый ближний. На втором и третьем я не был. Добираться по марям надо. Тяжело. Рыбу не вынесешь. Я двоих только знаю, кто на втором побывал. Сергей пытался как-то. Вернулся. Но карась там! Больше кило. Был бы вертолет…

— Ну а здесь как? — Семен Иванович чуточку влюбился в залив, на котором обосновался.

— Рыба есть. Чего там! И карась, и сом. Угря пропасть. Только с червями трудно. Ты у меня на огороде червей копай. В любое время приходи и ройся. И овощей, каких надо, бери не спрашивая. А то перебирайся ко мне совсем!

— Нет, спасибо! — сразу отказался Семен Иванович. — Я люблю в палатке.

— И то! — согласился лесник не без удовольствия. — Это я понимаю. Сам люблю на воле поспать! Дома-то не так высыпаешься. Воздуху, что ли, не хватает. Ну да ладно, там видно будет…

Так, за разговорами, подошли к дороге. До поселка оставалось с полкилометра. Ясно уже различались темные шиферные крыши окраинных домов.

— Кто это так прет?! — Чириков оглянулся и придержал шаг.

Их догонял легкий красный мотоцикл. «Ява» — определил Семен Иванович, невольно любуясь молодым смелым гонщиком. Мотоцикл шел по своей стороне, но метров за сто до путников сделал едва заметный крен и переметнулся влево. На гравийной дороге, да еще при такой скорости, это было довольно-таки опасно. Семен Иванович почувствовал даже некоторую зависть. Он сам любил мотоциклы, но ездил аккуратно, стараясь не рисковать.

«Ява» стремительно приблизилась, проскочила мимо и вдруг заупрямилась, выбрасывая из-под заднего колеса гальку.

— Вот Нахалка! — приахнул лесник, остановившись. — Ну не черт девка, а?!

— Дядь Вань! — прокричала Нахалка звонким радостным голосом. — Кого это ты тащишь?

Чириков конфузливо взглянул на спутника.

— Цыц, егоза! — Он нахмурился и подошел к девушке. — Ты чо срамишь меня?! Где это мотоцикл стындрила?

— У Рэкса, дядь Вань! — Нахалка засмеялась и подняла на шлем защитные очки.

Семен Иванович разглядывал ее с интересом. Еще тогда, когда Чириков упомянул о Нахалке, он как-то вскользь подумал, что это, наверное, не очень умная девушка, от природы склонная к капризам и шалостям. Теперь же искренне удивился. Лицо у Нахалки было лучисто-приветливое, умные, чуть прищуренные глаза смотрели задиристо, с каким-то тайным вызовом.

— Чо это еще за Рэкс?..

— А тот, что с твоим Максом кличками поменялся! — Нахалка покачивалась на мотоцикле, слегка креня его то влево, то вправо. Она в упор, но как бы не очень внимательно, разглядывала Семена Ивановича.

— Хочешь, прокачу, кавалер?

— Вот тебя твой Рэкс прокатит! — пробурчал Чириков и пошел дальше.

— Кишка тонка! — прокричала она и пронеслась мимо. Чириков улыбнулся, но тут же нахмурился.

— Ну, как мерзавка?

— Молодец! — от души похвалил Семен Иванович. — За что же ее Нахалкой прозвали?

— А вот за это самое! Разве не понятно?! С ней ухо востро держи. Враз обрежет, со стыда провалишься. Ведь и дерется, зараза! Тут как-то городские в совхоз приезжали. Шефы. Так она одного в больницу спровадила. Весь фасад, как она говорит, из красного в синий перекрасила. Целоваться, говорит, лез! Как это тебе, а? Уж и не поцелуй ее!

Семен Иванович с удовольствием посмеялся. Нравились ему рассказы о Нахалке, как-то возбуждали немного. Да и Чириков, видимо, сердился на девчонку невзаправду, показно, а сам будто бы даже несколько гордился ею.

— Она работает или учится?

— Готовится… В прошлом годе поступала. И экзамены ведь сдала! Потом — глядь, заявилась! Бросила. Раздумала, мол, в железнодорожный. Брешет! Раздумала… Это она из-за Максима. А что вытворяет с ним?! Вот как понять этих баб, а? Змеёнка!..

Дом лесника — большой, старый. Он прочно и свободно сидел на левой стороне улицы. У небольшого дома напротив стояла прислоненная к забору «Ява».

— Проходи, Семен Иванович! Сейчас расшевелю старушку, перекусим как следует… Во! Припрыгала, стрекоза…

На крыльце веранды, сжимая коленями немного поблеклый красный шлем, сидела Нахалка.

— Дядь Вань, давай деньги! — потребовала она и тряхнула головой. Длинные светлые ее волосы на миг спрятались за спину, но тут же скользнули по плечам на грудь.

— Миллион, два?! — весело поинтересовался лесник, отдуваясь.

— Давай, за пивом сгоняю. На станцию привезли.

— Эк! Будто знали, что корюшку мне пришлют! — обрадовался Чириков и полез на крыльцо.

— А тебе, конечно, водочки взять?

Семен Иванович хмыкнул и присел рядом.

— Возьми пару ящиков. Со стипендии отдам.

Нахалка выронила шлем, и он покатился, высоко подпрыгивая на ступеньках.

— Эк губу раскатал! — она метнулась за шлемом, подхватила его и выпрямилась. Семен Иванович залюбовался ею. Гибкая, сильная, так и влитая в узкую плотную рубашку и серовато-синие брюки.

— На бутылку, так и быть, расколюсь… — проворчал, поддерживая собственную игру, Семен Иванович. — На-ка вот червонец, возьми пару.

Он совсем не хотел пить. Он вообще пил редко и мало. Но Нахалка, кажется, намекала на то, что он в гостях…

— Не побьешь? — Чириков вышел с большой хозяйственной сумкой.

— Пяток, дядь Вань, не больше! — Нахалка вскочила на крыльцо, выхватила у лесника сумку и помчалась к калитке.

— Деньги-то в сумке! — прокричал Чириков и тяжело опустился на верхнюю ступеньку. — Вот ведь мотало… Заводная! И всегда чем-нибудь удивит. Весной вдруг всю картошку мне прополола! Шутка ли! Лени в ней нет, это точно! А на работе не держится… Как с института вернулась, устроилась в железнодорожный ресторан. Месяц протянула — бросила. Они, говорит, все там на копейках помешались. Пошла на заправку. Чувствую, нравится ей. Хлоп — уволили! Заправила кого-то не тем, чем следовало. Пойдем, Семен Иванович, полдень уже, а ты поди и не завтракал!

Внутри дом был спланирован несколько оригинально. Из просторной прихожей одна дверь, слева, вела в какой-то зальчик — с диваном и половичками, вторая, справа, — видимо, в. хозяйственную комнату. Прихожую продолжал неширокий коридор, в конце которого была кухня. Перед кухней коридор разветвлялся, как бы указывая на две просторные комнаты.

— Вот сюда! — Чириков ввел гостя в дальнюю левую комнату. — Здесь у нас с бабкой банкетный зал С кухни у меня еще один ход есть. Во двор. Чтобы дровами по коридору не сорить. Давай прямо за стол! Щас хозяйка грибков достанет.

Стол был накрыт старенькой льняной скатертью, уставлен тарелками с горячей картошкой, помидорами, жареной рыбой.

— А вот тебе и хозяйка! — Чириков шагнул к жене, принял из ее рук тарелки.

— За руку, что ль? — застенчиво улыбнулась жена Чирикова, быстро вытирая о подол руки. — Анна Митрофановна. Кличь, если удобней, тетей Аней! — Она вдруг засмеялась.

— Чего ты?.. — спросил Чириков, громоздясь на стул.

— Нахалка меня тетей Нурией зовет! Нурия! Говорит, выходит как по-иностранному.

Тетя Нурия казалась довесочком к мужу — маленькая, сухонькая. И слишком суетливая. Только суета ее не была бестолковой, а как бы подчеркивала, что хозяйка рада гостю, старается только для него.

— Что ж ты, Иван, расселся! Сухое-то сегодня в горло не пойдет, доставай!

— Далеко, что ль, доставать-то! — Иван Алексеевич нагнулся и запустил руку под стол. — Она у меня свое место знает!

— И-и! Говоришь… Подумает человек, что ты алкоголик. — Тетя Нурия отобрала у мужа бутылку и поставила ближе к Семену Ивановичу. — У него руки — крюки! Того и гляди — стол перевернет…

— Обижаешь, мать. Я этими руками дом построил!

— А тарелок сколь перебил?! Наливай, Семен Иванович, наливай! Пусть дуется.

Чириков и не думал дуться. И говорила тетя Нурия так явно потому, что ей нравилась могучая кряжистость мужа.

Семен Иванович неуверенно потянулся к бутылке.

— А! — раздалось у него над ухом. — Я все ноги избила! Бежала как угорелая, а они без меня!

Нахалка дышала быстро и часто. Лицо ее раскраснелось.

— На мотоцикле избила! Посмотри на нее! — смеясь, просипел Чириков.

— На мотоцикле! Отобрали…

— Кто?! — всплеснула руками тетя Нурия.

— Кто, кто… Рэкс ваш!

— Ну ты господи! Я-то подумала — милиция. Правильно, что отобрал! Нечего внахальную брать. Расшибешься еще.

— Хотела колесо ему проколоть! Нечем… — Нахалка выставляла на стол бутылки с пивом. — Водки я тебе не взяла! Обойдешься. Да и есть вон! А это — коньяк для нас с тетей Нурией. С пенсии отдам.

— Специально приеду! — согласился Семен Иванович, задерживая на ней взгляд. Нахалка присела рядом. — Значит, ограбила гостя! — Чириков откачнулся на спинку стула и подобрал руки к животу. — Ты, девка, когда размудришься, меры не знаешь…

— Ладно тебе, дядь Вань! На дорогу я ему дам.

— С каких шишей?

— С моих, не с твоих же!

Тетя Нурия прыснула.

— Ладно, ладно вам! Ругачки еще здесь не хватало!

Обед был хорош! Семен Иванович проголодался и ел с аппетитом. Нахалка выпила полрюмочки. Семен Иванович наблюдал, как она стремилась собраться с мыслями, морщила лоб. Но потуги ее были тщетны, и она молчала, как попавший в беду ребенок. Тетя Нурия ухаживала за гостем, подкладывая ему в тарелку то солонинки, то грибов. Иван Алексеевич был дотошен в своих расспросах про Самойлова, его работу, семью.

— А! — взгляд Нахалки наконец прояснился. — Это тот, что по пьянке дубовую релку спалил?

— Ну! — прикрикнул на нее Чириков и покосился на Семена Ивановича, — Что болтаешь-то!

— А чего скрывать, раз было! Ты же сам рассказывал!

— Хватит, говорю! — Иван Алексеевич рассердился до малиновости в лице, отшвырнул вилку.

— Ну, засопел! — тетя Нурия обращалась к мужу, а сама укоризненно поглядывала на Нахалку. — Ты хоть при гостях сдерживайся…

— Ладно, мать, ладно! Все вы умеете себя вести, только болтаете много.

Семен Иванович не чувствовал себя неудобно, нет! Ему понравилось, что Чириков и в сердитости своей сдержан, что он как бы заступался за Самойлова и делал это по-мужски, без всякой рисовки. Семен Иванович испытывал приятное ощущение назревающей дружбы с этим человеком. «А Самойлов-то!» — весело подумал он и решил, что обязательно узнает эту историю с релкой.

— Кто это там?! — посунулась к окну тетя Нурия и тут же повернулась, лукаво взглянув на Нахалку. Нахалка тоже поглядела в окно и, как показалось Семену Ивановичу, слегка покраснела.

— Ну, иди, иди! Позови… — тетя Нурия автоматически стала переставлять тарелки, стараясь придать столу более организованный вид.

— Максим? — Чириков заскрипел стулом, поворачивая свое туловище. — Чего носом крутишь, заноза! Ну-к, зови иди!

— Тебе надо — зови!

Семен Иванович был еще в хорошем настроении, но уже чувствовал, что его немного тяготит появление еще не увиденного Максима: Почему? Бог его знает! Он поднялся, стал благодарить тетю Нурию за вкусный обед. Чириков смотрел на него растерянно. Потом перевел взгляд на Нахалку.

— Ну что! Поговорить с человеком не дала, испортила застолье.

— Наговоримся, Иван Алексеевич! — Семен Иванович мельком глянул в окно. Ничего не увидел. — Приду!

— Пива вот набрали…

— Ничего, не пропадет! Пейте… Макса надо отпустить…

— Ну ладно! Пойдем. Я тебе червей дам. Копал, а порыбалить все не удается.

— Вот человек! — ласково и одобряюще сказала тетя Нурия. — Выпил чуток — и все. Норму знает!

— Это он при нас такой! — не оборачиваясь, громко-возразила Нахалка. — А вообще, наверно, натуральный алкоголик!

Тетя Нурия оторопела. Потом смешно, неумело замахнулась на девушку.

— Чтоб у тя язык… Ну, чертова девка! Прям при человеке… Иди вон отсюда! Глаза б тебя не видели…

Нахалка засмеялась, вскочила, уронив стул, и кинулась на шею возмущенной тете Нурии. Та попятилась, будто стремясь освободиться от неприятных ей объятий, но Семен Иванович заметил, что лицо ее уже не было сердитым.

— Хватит, хватит! Срамница… С тобой… Ты, Семен Иванович, не обращай на нее внимания, она…

— Дура! — подсказала Нахалка, ухмыляясь. — Да, тетя Нурия, дура, да?!

— Да! Да! — не удержалась, заулыбалась хозяйка и обеими руками энергично щекотнула Нахалку. Та взвизгнула и отпрыгнула почти к окну.

Семен Иванович вышел на крыльцо. Чириков разговаривал с рослым парнем. Редко природа дает человеку такой мощный и привлекательный облик: тугие округлые плечи, раздваивающаяся широкая грудь, а главное — очень доброжелательное, чуть по-детски стеснительное, чуть обиженно-грустное светлое веснушчатое лицо.

— Здравствуйте! — Максим повернулся к Семену Ивановичу и первым протянул руку. Семен Иванович не испытывал особого восторга от этого знакомства. Он слегка отвернулся, независимыми движениями заправляя в брюки выбившуюся рубашку. В это же время он, против своей воли, старался взглянуть на себя со стороны, как бы сравниться с молодым человеком, из-за которого Нахалка бросила институт.

Чириков нагнулся и достал из-под крыльца большую жестяную банку. Накренил, сбивая в сторону землю.

— Живые… Ты уж извини, Семен Иванович… Бабы, сам знаешь!

Семен Иванович шел быстро и легко. Он не старался копаться в своей душе, но чувствовал какое-то возбуждение, смешанное с тихой печалью.

— Ну, вот. и я, Макс! — сказал он негромко. — Надоело тебе, да?

Собака даже не втянула язык — смотрела на чужого-человека спокойно, часто-часто подрагивая боками.

— Ладно… Домой, Макс?

Пес вскочил и метнулся вдоль берега.

Семен Иванович забрался в палатку и долго лежал на спине, в покое, грусти и сладком ощущении полной свободы, которая, он это — тоже с грустью — понимал, не давала ему ничего, кроме того же покоя. Шелестел листьями — совсем рядом, над самой головой — ветерок, устраивали возню на ветках птицы. Семен Иванович слышал все это отвлеченно, стараясь думать о предстоящей рыбалке, чтобы не думать ни о чем другом и не выглядеть перед самим собой смешным.

— Руки вверх!

Семен Иванович дернулся от неожиданности. Нахалка расхохоталась, отбросила палку, которой изображала ружье, и присела на краешек брезентового пола.

— Струсил, да?! — По лицу ее переливались волнышки восторженной радости и еще чего-то, что настораживало Семена Ивановича, ожидавшего от нее новых выходок. — Я тебе пожрать принесла!

— Я тебя не просил об этом… — Его чуточку покоробило это распущенное «пожрать», но сказала она это таким легким, веселым тоном, что он тут же простил ее.

— Ладно, хватай! Мне некогда.

Она отвернулась и потрогала палатку.

— Ты очень старый?..

— Кому как.

— Ну а мне?!

Семен Иванович почувствовал раздражение. Ему не нравились такие отношения между мужчиной и женщиной.

— А при чем тут ты?

Она посмотрела на него удивленно и заинтересованно. Он молчал. Занудливо гудел одинокий комар.

— Ладно! — Она привстала и попятилась. — Старый дуб… Строит из себя!

Семен Иванович не шевелился. Ему уже не было так хорошо, как десять минут назад. Его наполняло безразличие ко всему, хотелось просто отдохнуть. Минут через двадцать он выбрался из палатки и услышал неясный шум, будто где-то совсем рядом кто-то бросал в воду камни. Семен Иванович вышел на берег и увидел Нахалку, собиравшую в сетку карасей. Нахалка улыбалась.

— Шарахаются! — возбужденно прокричал, высунувшись из. воды, Максим. Он отплевался, шумно набрал воздуха и исчез. Почти тут же на поверхности зашевелились выпачканные илом пятки.

— Как утопленник, правда? — сморщилась Нахалка.

Семен Иванович присел возле нее, еще не догадываясь, что тут происходит. Максим вынырнул и, держа руки в воде, сильно ссутулившись, побрел к берегу.

— Бросай! — крикнула Нахалка. Максим не отвечал, всем телом изображая борьбу с каким-то серьезным противником. Возле самого берега Максим с силой выбросил вверх руки. Длинная рыбина описала в воздухе дугу и шлепнулась в траву.

— Это он тебе ловит! — пояснила Нахалка, с ласковой серьезностью взглянув на Семена Ивановича. — Хватит ему, поехали!

Максим взял одежду и направился в кусты. Семен Иванович смотрел то на ползущего к берегу сома, то на Нахалку. Ему было и неудобно, и в то же время отчего-то слегка волновалось сердце.

Он провожал мотоцикл задумчивым взглядом, ощущая возникшее вдруг одиночество.

Солнце было еще высоко, в релке продолжалось птичье веселье, недалеко от палатки горел костер, и в котелке крупно бурлила вода. Семен Иванович неторопливо чистил и сразу же опускал в котелок молодую глянцевитую картошку.

— Ну, готова уха?

Семен Иванович выронил картофелину, и она брызнула водой на огонь.

— Я тебе долг принесла, — Нахалка протянула ему скрученную десятку. Маленькая, необъяснимая радость, шевельнувшаяся в сердце Семена Ивановича, моментально испарилась. Появилась досада — злая, как горчица.

— На, на! Я не люблю оставаться в долгу…

— Детский сад… Я тебе и не одалживал вовсе.

— Все равно!

— Слушай…

Нахалка швырнула деньги в палатку и быстро пошла прочь.

Семен Иванович долго не мог успокоиться. Ему расхотелось варить уху, расхотелось рыбачить. Он вспомнил про пачку сигарет, купленных в поезде на всякий случай, и начал искать ее в карманчиках рюкзака.

— А я думал, ты не куришь, Семен Иванович! — Чириков отдувался добродушно и солидно. Одет он был уже не в форму, а в выгоревшую клетчатую рубашку и просторные защитного цвета брюки. — Надоедаем тебе сегодня…

Семен Иванович бросил сигарету в костер. Он обрадовался леснику, словно тот обещал ему что-то очень важное для жизни.

— А я вижу, — Чириков присел у костра, — Нахалка будто побитая. Думаю — нашкодила опять! Что она тут натворила?..

Чириков смотрел ожидающе и с тревогой.

— Да ничего! — Семен Иванович стал расшевеливать костер.

— …Приехала с Максимом, гляжу — круть! Опять исчезла… Максим говорит — рыбу ловили. А куда она — сам не знает… Появляется. Собирались на танцы, а тут заупрямилась. Я-то ее насквозь вижу!

Семен Иванович опускал в котелок рыбу. Он еле сдерживался, чтобы не засмеяться от нахлынувшей вдруг легкости.

— Хотите ухи, Иван Алексеевич?

Чириков нахмурился, но тут же, будто опомнившись, распрямил складки на лбу.

— Пойду я! Ты это, Семен Иванович… Душа у меня что-то не на месте. Отца-то у нее нет, я уж как бы за него… Если что — не скрывай…

— Да что тут скрывать! — Семен Иванович зачерпнул ложкой юшки. — Долг, видите ли, принесла!

Лесник посмотрел на него облегченно, хотя немного и недоверчиво, и расслабленно опустился на прежнее место.

— Тьфу ты! Вот егоза…

Потом они ели уху, и Чириков, блаженно щурясь и смахивая рукавом с лица пот, уже не поминал о Нахалке, а расписывал прелести Кулаковского залива, куда решил свозить Семена Ивановича завтра же. А — Семен Иванович, вспомнив, все хотел спросить у него, каким же образом Самойлов сжег релку, но не решался, и думал, что спросит еще, будет более подходящее время.

А ночью — ранней ли, поздней, он не понял — пошел дождь. Хорошо натянутая палатка глухо зашумела, отбивая крупные, сильные капли. Семен Иванович лежал на спальном мешке лицом кверху, не шевелясь. Он старался вспомнить, что ему снилось, но не мог. Хотя знал — что-то необыкновенно хорошее, сладкое и нежное до слез.

Дождь шел все сильнее… Семен Иванович обратил наконец на него внимание, не удивился, не огорчился, только забрался в мешок, пригрелся и незаметно уснул снова.

— Эй!

Он открыл глаза и увидел, как переливаются разноцветными огоньками крупные капли воды — на палаточных шнурах, на примятой у входа траве, всюду.

— Ты спишь?!

Это был ее голос. Семен Иванович хотел услышать его снова, не отзывался.

— Эй! Ну хватит спать…

— А что случилось?..

Она помолчала.

— К тебе можно?

— Пожалуйста, я же не женщина…

Она помедлила немного и просунула в палатку голову.

— Конечно! Тут можно спать. А я думала, что ты мокрый совсем…

— Ты посмотри-ка! Она обо мне думала.

— Представь себе… Я сначала ночью пошла, но упала. Вся вывозилась…

Семен Иванович сел.

— Пришлось стирать. Я сегодня не спала…

— Ну, знаешь ли… — Семен Иванович не знал, что ему сказать, что сделать. Глупая девчушка с очень милым, усталым женским лицом сидела перед ним потупив взгляд.

— Да ты не воображай, что я в тебя влюбилась… Этого еще мне не хватало… Просто — интересно… Не спать всю ночь. Ты не пробовал?

— Случалось. Когда много работал.

— Хорошо, правда?! Так странно все…

— Мало хорошего! Постареешь быстро.

— Ну и что!..

Она сидела на полу, выставив ноги наружу. Семен Иванович увидел, что кеды ее промокли насквозь.

— Ну-ка, раздевайся, залазь в мешок!

— Зачем?.. — Она вздрогнула и чуть отодвинулась. Он чертыхнулся про себя: ляпнул, не подумав.

— Ты же мокрая вся! — услышал он свой чуточку неестественный голос. — Согрейся и поспи. А я высушу твою одежду.

Семен Иванович вышел на берег, разделся и, разбежавшись, бросился головой в воду. Вода была теплая, густая. Он долго плавал и нырял. Пытался даже поискать на дне рыбу, но рыбы не было.

Потом он подошел к палатке, взял ее брюки и кеды, направился к кострищу. Костер долго не разгорался, но Семен Иванович терпеливо чиркал спичку за спичкой.

Он сушил одежду, испытывая к ней забавную нежность. Несколько раз ему казалось, что в палатке спит его собственная дочь, которой у него никогда не было, и он любит ее больше всех на свете.

Ему захотелось есть, но рюкзак был в палатке. Кеды просохли быстро, от них уже почти не шел пар, подошва была горячая и гладкая.

И все же он не выдержал и осторожно подошел к теремку. Нахалка лежала в мешке, высвободив из него оголенные руки. Он помедлил немного и осторожно прополз через всю палатку. Он вытаскивал рюкзак так, будто обкрадывал человека. Раза два взглянул на Нахалку, усилием воли заставляя себя не задерживать взгляда. Он выпятился из палатки и облегченно вздохнул. Потом поднял рюкзак, повернулся и наткнулся на леденисто-ненавистнические глаза Чирикова.

— Здравствуйте, Иван Алексеевич… — растерянно, почти шепотом поздоровался он. Чириков не шелохнулся. Возле его ног в напряженной позе застыл Макс.

Жуткая догадка пронизала Семена Ивановича. Он почувствовал, что неудержимо краснеет.

Чириков не шевелясь, душно сглотнул. Семен Иванович заставил себя посмотреть в его застывшие от горя и бешенства глаза и пошел к костру. Он знал, что Чириков еще стоит у него за спиной, но не оборачивался. Пока не услышал затихающие шаги.

Семен Иванович вскипятил и очень крепко заварил чай. Он долго пил эту обжигающую жидкость, словно пытался что-то залить в себе. И еще полдня он провел как во сне. А когда выспалась и ушла домой Нахалка, стал не спеша собирать свои вещи.

Он благополучно и как-то незаметно добрался до дома. Не стал ничего объяснять жене, подумавшей, наверное, что ему там просто не понравилось. Не звонил Самойлову, не было на это сил. Сидел дома. А погода стояла отменная. Такая же погода, как там:..

Через неделю прибежал удивленный Самойлов.

— А я и не знал, что ты дома! — негодовал он, потрясая письмом. — На! Я вечером забегу.

Семен Иванович не решался вскрыть конверт, на котором неровным, грубым почерком было выведено: «Передать Семену Ивановичу». Потом вскрыл, прочитал и опустился в кресло. За окном проносились такси, тянула пронзительный гудок электричка. Он ничего не слышал.

«Прости дурака старого. Места себе не нахожу. Жизнь не в радость, Семен Иванович. Приезжай немедля. Деньги я тебе выслал. На Самойлова. А то брошу все, приеду сам. Все тебя ждем…»

Потом он долго разбирал то, — что было тщательно замазано автором письма, лесником Чириковым. Кое-как понял. «А релка наша опять сгорела. От твоего костра, видать, пошла».

Демкин шел в кирзовых сапогах: берег ноги от ревматизма. Болотники, без которых не обойтись на озере, пристроил под клапаном рюкзака. Перед речушкой переобулся, перебрел по мелководью.

Он уже видел зеленую осоковую окоемку и солнечную, блескучую рябь внутри ее. Ноги сами по себе заработали слаженней, напористей.

— Мы — дети галактики! — дурашливо раскачиваясь в стороны, заорал возбужденный Демкин так не подходящую для его работы и жизни высокую песню. — Но! — Самое глав… ное… — чуть не споткнувшись, растерянно договорил он глухим голосом. На его любимом месте, на лысом бугорочке, закрытом с трех сторон густым лозняком, дымновато горел костер.

— Дачники чертовы! — с натуральной болью в голосе прошипел Демкин. — Добрались, паскуды…

Всех горожан Демкин называл дачниками, ненавидя в этих людях их стремление «ухватиться одной рукой за два места» — иметь благоустроенную квартирку да еще кусочек земельки захватить. Сам Демкин родился и вырос в селе, работал скотником и имел в жизни, как он сам считал, одну только светлую отдушину — рыбалку. Книг и газет не, читал — «сонливые!» Телевизор включал, когда ожидалось кино про войну или шпионов. И скрипел зубами, если начинали «крутить» футбол.

В футбол Демкин играл один раз — еще пацаном, защищал честь родного совхоза. Загнали его, необученного, в ворота: стой и мяч лови! А его смотря еще как пустят, мяч этот. Раза два отшиб животом, а потом очнулся на травке — в лобяшник угодили. Слава богу — мозги не отшибли, но слабенькую тягу к этой игре — враз.

На озере, куда пришел Демкин, хороших мест полно. Но ему не хотелось в другие места, настроился на свое. До того распсиховался — хоть домой поворачивай! Может быть, и повернул бы. Но в это время из-за дымка и лозняка появился высокий человек и заспешил к Демкину.

— Здорово, мужик! — прокричал дачник еще издалека и заулыбался, будто красную девицу обнаружил.

— Здорово, барин, — подождав весельчака, ответил Демкин. И еще сильнее насупился. В городе небось все друг другу — «здрасьте», а здесь можно и «здорово»! Да еще — «мужик».

— Чего — сердитый такой?! — не унимался улыбчивый незнакомец, настораживая Демкина ехидным прищуром поблескивающих голубых глаз.

— А что мне перед тобой, скакать! — полуотвернулся Демкин. Он не хотел грубить, но уже малость завелся. — Ищи себе другое место, нечего на готовое…

— …Так ты из-за этого? Сразу бы и сказал. Передвинусь… Закурить не дашь? А то свои в воду уронил…

Демкин несколько смущенно полез в наружный карман куртки, протянул пачку. Занесло меня, огорченно думал он, облаял человека. Другой бы на месте этого дачника отшил, и все, а он и артачиться не стал. Воспитанный…

— Поймал чо? — с запоздалым миролюбием поинтересовался Демкин, пряча свой «Север».

— Ага! — закивал тот головой, прикуривая. — Трех бычков.

— Каких это бычков?! Ратанов, что ль?

— Да шут его знает! Бычки вроде… Больше сюда никто не придет?

— В смысле?.. — малость затревожился Демкин: вежливый-то вежливый, а двинет в лоб!

— В смысле — начнут гонять с места на место. Я ваших законов не знаю.

— Приезжий, что ль? — успокоился Демкин и пошел рядышком с ним к костру.

— Из Хабаровска.

— Ну! Что, специально перся?

— Нет, в командировке. Я сейчас вон к той черемухе переберусь, идет?

Демкин уже полностью обуздал себя. Это было не очень трудно при его мягком, отходчивом характере.

— Ладно, оставайся! Ратаны, конечно. Какие еще бычки! Что карась-то, не берет?

— А есть? — оживился незнакомец.

— Хм! Чертова туча! Ты подальше от берега забрасывай, а то ратан перехватывает. Вон, видишь колышек? Я там лысину на дне вычесал. Туда и бросай, прикормлено.

Демкин прошагал дальше, к черемухе, а дачник устремился к понуро торчащему из осоки спиннингу.

— Бычки! — усмехался, состыковывая удилище, Демкин. — А с виду умный.

К заходу солнца Демкин выволок четырех приличных карасей, десяток чебаков, пару из которых тут же раздавил сапогом — успели обзавестись заразой, каким-то утробным раком, оставляющим отверстие под передним плавником, и небольшого угорька — змееголова по-научному. Для ухи — куда с добром всего этого! Он смотал на катушку лесу и сунул спиннинг в осоку. Случайный компаньон тут же последовал его примеру и весело устремился вслед за Демкиным — собирать сушняк.

— С ночевкой, значит? — поинтересовался Демкин.

— Ага! Давно мечтал, понимаешь, посидеть ночку у костра.

— Рыбалка без ночевки что свадьба без невесты, — согласился Демкин и почувствовал, что становится великодушным — дальше некуда. — Хошь — одним костром обойдемся?!

— М… можно и одним… — не очёнь-то обрадовался дачник.

Демкина это неприятно задело.

— Как знаешь! — Он недовольно отвернулся и потащил ветки к черемухе. Скоро на воду потянуло дымки двух костров.

Демкин сноровисто почистил картошку и рыбу, приготовил лучок, укропчик и все остальное, потом уж зачерпнул в котелок желтоватой воды. Краем глаза видел: дачник старался делать все точно так же. Только зелени для ухи у него не оказалось. Демкин немного поторжествовал по этому поводу, но потом почувствовал какую-то неловкость. Что ж это в самом деле! Вражда, что ль?

Он поделил зелень пополам и пошел к чужому костру.

— Держи, земеля! Уха без приправы не уха, а так… Демкин заметил двух распластанных карасей, желтого сомика. Похвалил:

— Нормально!

— Что-то крупное сорвалось! Чуть леску…

— Угорь! — деловито определил Демкин. — Он тебе с палец, а силищи что у коня. Ты к ночи спиннинг на живца поставь — обязательно угря зацепишь.

Демкин пошел к себе. Уху он сварганил быстро, умеючи. Достал из рюкзака ложку, хлеб, потом осторожно извлек главное.

Чего скрывать! Демкин давно уже заимел и тёмную отдушину. Жизнь без этой заразы была ему невмоготу. Песочили на собраниях, в рабочкоме. Толку! Демкин долго отмалчивался, потом, чувствуя в себе маленького злого беса, шел в ответную атаку: «На себя посмотрите! Стыдят еще… Я на свои пью, втихую. А вы! Чего закрутились, как вши на аркане?! Завели моду: чуть что — банкетик! Ах ты! Министры, мать вашу… Чего ж меня за свой круглый стол не садите, а?! Навозом воняю? Галстучка нет? Замолчали! То-то!»

Может, потому, что в словах Демкина была какая-то правда, может, и по другой причине, в конце концов оставили его в покое, стали делать вид, что не замечают его ненатуральной веселости на работе. Да и кто сменит никогда не ропчущего Демкина, привыкшего к тяжелому скользкому грузу и широкой совковой лопате!

«Как-то нехорошо… одному», — засомневался Демкин. Встал и снова пошел к чужому костру. Дачник пробовал поспевшую уху и жмурился, как огромный, длинный кот.

— Слышь, земеля! Нехорошо! — Демкин любил подъезжать сбоку.

— Что?.. — дачник застыл с ложкой в руке.

— Нехорошо, говорю, в таких делах откалываться. Давай понемногу! За знакомство.

— А! — дачник сунул ложку в рот. — Спасибо. Я этим не увлекаюсь!

Так он сказал это, таким сволочным тоном, что Демкин тут же, без единого слова, повернулся и пошагал, прочь.

«Ну не скотина ли! — прыгало в голове. А внутри все кипело. — Не увлекается! А я… Да ты, гад стометровый, посмотри сначала, как я живу. Потом вякай! Дом мой видел? Сад видел?! Обстановку? Я вон дочке каждый месяц шестьдесят рублей посылаю — учись! Не увлекается он! Дачник чертов…»

С такого расстройства Демкин хлебнул сразу вдвое больше, чем привык. Тут же томившееся по пище тело наполнилось теплотой и негой. Думаться стало острей и ясней.

«Навалился! Гляди, с котелком не сшамай. Компания ему не подходит. А то — не увлекаюсь! По роже видно. Тоже небось на банкетиках выпендривается!

Так я тебе устрою банкет! Обжирают государство, крысы! По природе, вишь ли, тоскует. Тоскуешь — дуй в деревню. Я тебе лопату организую! Еще больше, чем у меня».

Вообще-то Демкин мирный и добрый, ни в каких драках не участвовал. Ему всегда как-то легко удавалось выкручиваться из любых ситуаций без телесных повреждений. Но когда смотрел по телевизору кино, преображался. Сильное впечатление производили на него действия чьих-то уверенных кулаков. «Ты чо?! — испуганно удивлялась жена Лидия, когда он вскакивал с дивана и, в азарте, воспроизводил только что увиденные резкие, впечатляющие движения. — Телевизор сшибешь!..»

— В скулу надо, в скулу! — разгоряченно советовал Демкин смелому разведчику прямо в экран. Об этом безотказно действующем приеме он тоже знал из кино.

Солнце ушло. Обрадованно заурчали вокруг ночные лягушки. Демкину все еще было обидно и оттого — одиноко. Он любил поговорить под это дело. Не о чем-нибудь там шурымурном или об артистах, а о простом, мужицком, наседающем на тебя ежедневно — с утра до ночи. «Не увлекаюсь! — с ехидной злостью передразнил Демкин про себя дачника. — Да чем ты вообще увлекаешься! Юбками?! Или чулками с рублями? Да ты корову-то только по программе «Время» видел!»

Дать бы этому дачнику в скулу и успокоиться! А что! Не будет оскорблять.

Немного посомневавшись по поводу этой внезапной мысли, Демкин поднялся. Отдаленно он чувствовал, что неотработанный прием может подвести, но в душе его стремительно росло мужество.

Противник Демкина уже управился с ужином и теперь сидел, обхватив колени длинными руками.

— Мечтаем! — чуть зловеще произнес маленький Демкин.

— Есть немножко!.. — противник разомкнул пальцы. — Садись… — погладил рукой кончик бревешка, на котором устроился сам.

Демкин стоял, покачиваясь и стараясь сразу определить линию своего поведения. Может, он и шебаршнулся бы, окажись дачник настроенным не так миролюбиво.

— Гляди, спутник летит! — по-детски задрав голову, сквозь сдавленное горло прохрипел дачник. Демкин машинально посмотрел в темное небо, но спутника не увидел. Какое там! Звезды бегали зигзагами. Демкин сел.

— Летают! — сказал, как бы намекая на то, что спутником его не удивишь.

— Что, — дачник заулыбался, — перебрал?

— А ты мне — не указ! — мгновенно вспомнил Демкин, зачем сюда явился. — Я таких… одной левой… В скулу! И-не надо… это… считать до десяти, — зачем-то добавил он.

— Драться любишь?! — ласково спросил дачник, положив на плечо Демкину руку. Демкин усмотрел в этом явную угрозу. Он нервно сбросил ненавистную руку и приподнялся.

— Ты что это в за… лезешь?! — странными, неприятными даже самому себе словами окатил он отпрянувшего дачника. — Напрашиваешься?!

— Да это ты напрашиваешься! — обиделся дачник. — Чего хвост задрал? Выпить с тобой не захотел?

— Вот, вот! — голос Демкина окреп. — Морду воротишь! Навозом воняю! Пардон. По-немецки. Тебе бы щас на банкетик! Салфеточку!

— Да брось, земляк! Ну не пью я, не пью! Зарок себе дал. Можешь ты это понять?

— Зарок? — удивился Демкин. Он постоял молча, осмотрел дачника с ног до головы и снова присел на бревнышко. — Что за зарок?

— Да ты сейчас не поймешь…

— Э! — неприятным голосом произнес Демкин. — Гусь свинье не подруга! Да?

— Да не ершись ты! Я ведь стараюсь по-хорошему. Не порть вечер.

— А что, значит, можешь и по-плохому?! — сильно хмуря редкие брови, грозно уставился на дачника Демкин.

— Чудак! Я же боксом занимался…

Демкин не менял своего взгляда. Правда, проскочила короткая мыслишка, что, может, это и правда — занимался он боксом.

— А я не боксами! Я просто… В скулу. И не надо…

— Ну ладно, земляк! Надоел… — Дачник быстро встал и сделал крупный шаг к Демкину.

— Стой! — закричал, опомнившись, Демкин. Незнакомец показался ему сейчас таким огромным, что от страха заколотилось и съежилось сердце.

Дачник посмотрел на него, вздохнул и сел на прежнее место.

— Иди… Отдыхай, земляк.

— А? Ага… Сейчас, — конфузливо согласился Демкин, даже в этом состоянии чувствуя горечь неожиданного позора. Но он и понимал одновременно, что избежал еще большего позора. Это немного утешало его. — Ты… Не подумай, что…

— Да ладно, — вяло прервал дачник. — С кем не бывает. Давай познакомимся, что ли! Сергей, — протянул Демкину руку. Демкин поник головой, но руку пожал.

— Алексей Петрович… Алексей… Или… Петрович.

— Давай-ка я тебе, Петрович, чайку крепкого! Примешь?

— Приму! — Демкин почувствовал зверскую жажду.

— Вот! На здоровье. Человеком себя…

— Подначиваешь! — догадался Демкин.

— Обидчивый ты, Петрович! Говорю, значит, знаю… Увлекался я этой заразой.

— Ну! — усомнился Демкин, задержав кружку у рта. — И бросил?!

— Я же говорил тебе, Петрович, — зарок дал.

— Молодец! — восхитился Демкин. Он стал жадно пить чай, задумчиво покачивая головой. Время от времени он сверял свое состояние по звездам. Они уже не чертили небо, а чуть-чуть мельтешили. — А… что за зарок? Скажи, а?!

Сергей начал рыться в лохматой пачке, отыскивая годную сигарету. Демкин встрепенулся, кое-как отыскал на своей груди карман и протянул папиросы.

— Выбрось свои-то! У меня еще есть.

— Вот такой зарок… Я ведь из-за этого семью потерял. Что — как?! Просто… Уехала от меня семья. Не приняла больше…

— Так один и…

— Нет. Долго куковал. Долго! Но — дал зарок. Не пить! Теперь все нормально. Опять детишки…

— Да… — притихнувшим голосом изумился Демкин. — Дела!

Он вдруг представил, как сам явился домой, а там пусто. Как же это так?! Ложишься спать — один… Просыпаешься… Нет, такое не укладывалось у него в голове. Бедный Серега!.. Считай, двадцать лет неразлучны с Лидией. Дом построили собственный, ушли из казенного. Хозяйством обзавелись… А дочь! Как же это так…

До того плохо, тревожно стало Демкину, что слезы на глаза навернулись. Будто не с Сергеем, а с ним, Демкиным, приключилась уже такая беда. «Но нет! Еще ведь не приключилась, слава богу! — осознал он, выползая из-под пелены опьянения. — А ведь могло! Сколь раз… Лидия… Терпит еще!»

— Гляди, Петрович, опять летит!

Демкин нехотя задрал голову и увидел спутник — яркую бегущую звездочку.

— Да… Летают…

— Тебе что, неинтересно?!

— Да почему… Так с тех пор… ты и в рот не брал?

— Сказал же — нет!

— И в праздники?..

— Уходит… Может, это и не спутник. Чудак ты, Петрович! Мало в ней радости. Я это понял.

— А в чем ее много!.. — понурился Демкин, вспомнив почему-то коровник с быстро гниющими полами.

— В чем?! Да ты разуй глаза, Петрович! Жизнь-то началась! Смотри, к чему идет! Люди на Луне побывали, в космосе живут постоянно. На земле за порядок принялись.

— Вон еще ползет! — кивнул вверх Демкин. — Чо радоваться-то! Шариков напускали… Лучше бы лопату придумали, чтобы сама навоз кидала.

Сергей громко захохотал и принялся ворошить костер.

— А что, честно, не хотел бы туда слетать?

Демкин подумал, прислушиваясь к самому себе.

— Нет! — сказал твердо. — В пустоте мотаться…

— В пустоте… Подожди! Вот достигнем скорости света — далеко полетим! Такое увидим!

— Какая же у света скорость! — хмыкнул Демкин.

— Ого!

— Хватит заливать! Свет.;, он — раз — и везде.

— Вот такая и скорость! Раз — и черт знает где.

— А для чего? — не очень-то еще веря, спросил Демкин. — За кем гоняться? — Он поднялся и уже почти уверенными руками налил себе свежего чаю. Он не знал — интересно ему или нет. Пустые это все разговоры.

— Людей разыскать на других планетах, связи заиметь. Что. не хочешь посмотреть на человека из другой галактики?!

— Что? А!.. Можно… и посмотреть…

— А не боишься?!

— Что, злые? — поинтересовался Демкин, обжигаясь чаем. Сергей засмеялся и отошел от костра. — Злые, что ль? — громче повторил Демкин в напрягшуюся спину собеседника.

— Да нет! Я не о том… — Сергей помолчал немного и вернулся на свое место. — Вот появятся вдруг и сразу тебя определят.

— Куда? — встревожился Демкин. Ему показалось, что Сергей что-то знает наверняка.

Сергей схватился за живот и скорчился.

— К… куда! — сипел он, не в силах вдохнуть. — Ку… да! Я… говорю… насквозь тебя… увидят!

Он отдышался, покрутил головой, будто говоря: «Ну и ну!»

— Мысли твои, как живешь…

— А! — успокоился Демкин и тоже заулыбался. — Так я в это время могу в мыслях такого туману напустить! Чего ржешь?.. Что-нибудь про это… Социализм! Вот… А то спьяну сразу не соображу.

— Да ничего ты не напустишь! Поймут, что ваньку валяешь. Вздохнут и улетят.

— Куда?

— Других искать. С которыми хоть поговорить можно!

Демкин обиделся, но промолчал. Допил чай, поставил кружку.

— С настоящими мужиками я найду о чем поговорить! А если такие же… А если эти… длинноволосики, на кой хрен они мне сдались! Я б их всех, тунеядцев, пустыми бутылками перебил.

Сергей перестал улыбаться, смотрел на Демкина серьезно и с интересом.

— Да ладно! — махнул рукой Демкин. — Не прилетят.

— Это почему же?!

— А нету их! Нету! Были бы — давно бы прилетели. Раз такие умные…

— Некоторые ученые утверждают, что прилетали…

— Ученые! А они их видели?! За ручку здоровались?

— Тебе скажут, что и за руку здоровались, — ты не поверишь.

— Смотря кто скажет! — Демкин заходил у костра, немного горделиво попинывая в огонь отскочившие головешки.

— А я вот тебе один случай расскажу. Я в одном журнале прочитал. Тоже многие не верят. А я верю!

— Будто — прилетали?! — догадался Демкин.

— Да… Ты слушай!

Сергей зачем-то посмотрел на небо, поежился.

— Случилось это… Да уже больше десяти лет назад! Не у нас. В Южной Америке.

— Вон где! — вздохнул Демкин. Он не знал — что за народ южные американцы. Верить им или нет.

— Ага! Ты слушай… Шел один мужик ночью с работы. С ночной, значит. Идет…

Демкину стало немного не по себе. Ночные приключения самые таинственные и опасные.

— Глядь! Что-то непонятное на дороге стоит. Башня — не башня, самолет — не самолет! Стоит. А ведь еще днем, когда он на работу шел, ничего не было.

— Прилетели… — взволнованно подсказал далекому нерусскому мужику Демкин.

— Вот… Подходит. А вокруг этой непонятной штуки какие-то странные люди крутятся. В блестящих костюмах, шлемах. Ну, мужик не очень испугался: может, думает, военные летчики, вынужденная посадка. Да… — Сергей задумался, невидяще вглядываясь в костер, на свет которого из темноты, как из огромного космоса, летели разные крылатые существа.

Демкин не торопил его. Только, пребывая в состоянии внутреннего раздвоения, тихонько кашлянул.

— Вот… — Сергей отозвался сразу же. «Привет!»— говорит он им на всякий случай. «Привет», — отвечает и продолжают себе возиться. «Что, ребята, случилось?» — «Поломались немного, сейчас полетим!»

— По-русски? — не выдержал Демкин. — То есть… Это… По-какому?

— На том же языке, что мужик говорил! «Полетим сейчас!» — «А куда?» — интересуется тот. Показывают ему карту. Странную карту, понимаешь?! Черную всю, с синими и красными пятачками. «Вот в эту туманность, на эту планету. Домой!» Мужик, ясное дело, это за шутку принял. «Прокатите меня», — говорит. «Что ж, — отвечают, складывая в сумку инструменты, — можно и прокатить! Куда тебе хочется?» — «Да хоть бы на Луну!» — «Садись!»

— Сел?! — напрягся Демкин, переживая за смелого мужика.

— Сел!

— Ну?!

— Ты знаешь, Петрович, сколько наши до Луны летят?

Демкин пожал плечами:

— Трое суток! А он уже утром был дома… Является, значит, домой, а жена… Сам знаешь — истерика. Где шлялся, мол!

— Вот дура! — истинно огорчился Демкин. — Баба…

— Он ей — на Луну летал! Она — туда, сюда. А он — летал! И все тут. Короче, дошло дело до врачей. Стали мужика проверять: не чокнулся ли? Диагноз — все в порядке. А он им фотографии сует: вот, мол, они меня на Луне фотографировали. Цветные фотографии, Петрович! Стоит на них мужик у кратеров всяких — в скафандре, улыбается.

— Во смелый! — восхитился Демкин и поежился.

— Попали эти фотографии к ученым. Те посмотрели… Нет на Луне таких кратеров!

— Значит, надули мужика… — огорчился Демкин.

— Нет! Ты слушай! Проходит время, ученые получают снимки обратной стороны Луны. И тут вспомнили про мужика. Давай, мол, сравним! Луна-то, Петрович, к нам всегда одним боком повернута…

— Сравнили?!

— Есть такие кратеры! В точку!

Сергей замолчал и посмотрел на луну. Демкин тоже посмотрел, полнясь каким-то жутковатым ощущением.

— А больше не прилетали? — спросил, не сводя глаз со светлого диска.

— Кажется, еще раз видели…

Мысли Демкина непривычно засияли и малость загудели от тугого напряжения. Сколько раз сидел он вот так у костра… Один! И в голову ничего подобного не приходило. А если бы нагрянули?! В том, что они вполне могут нагрянуть, Демкин уже не сомневался. Сердце подсказывало: правда все это.

От озера пахнуло прохладой, будто мощное крыло махнуло. Демкин вздрогнул. Сергей поднялся и пристроил к огню остывший котелок с чаем.

— Слышь, Серега… А ты не боишься?!

— Чего? — Сергей зевнул и потянулся.

— А вот свалятся на голову и повяжут…

— Пользы им от нас!

— Так-то оно так! — Демкин тревожился все сильней. — А в душу им не заглянешь. Может, языка нашего не понимают…

— Знают… Они все знают.

— И писать по-всякому умеют?!

— Наверно, умеют…

— Гляди ты! Я вот шесть классов кончил, а писать слаб. — Демкин неожиданно для себя разоткровенничался, что случалось с ним не часто. — Это ж какую голову надо иметь! Ленин вон, и то, наверно, не на всех языках мог! На каких он мог, Серега?

— Разве упомнишь?

— Ну! Уж он-то с ними бы поговорил! По делу! Что ж они тогда не прилетали? А может, и прилетали, — огорченно вздохнул Демкин. — Только не разобрались толком, к кому обращаться.

— Может, поспим? Устал я что-то…

— Щас, погоди! А вот… если они меня с собой захватят? А потом возвратят! Ну, как космонавта…

— Ну и что?

— Что… Героя дадут? — Демкин даже привстал от этой неожиданной, поразившей его самого, мысли. — Нет, правда! Ведь космонавт, как ни слетал — на Героя!

— Космонавты не на прогулку летают. Они вкалывают — дай боже! А вообще… Смотря что оттуда привезешь.

— Золото, что ли? — допытливо интересовался Демкин.

— Да не золото! Сведения какие, научные…

— А… — Демкин немного скис.

Сергей скучно засмеялся… Демкин неохотно поднялся. В голове у него возникло много всяких вопросов. Он шел к своему кострищу, то и дело поглядывая на звездное небо.

Нет, не мог Демкин спать! Все знать — и уснуть! А вдруг летят? Увидят костерок — и завернут! Демкин набросал в оживший огонь много сухих сучьев. Душа его окрепчала. Возможная встреча с чужими, неведомыми людьми не казалась уже опасной. Будто когда встречался с ними, завел отношения, а теперь вот ждет нового свидания.

Очнулся Демкин при солнце. Голова была тяжелая, но сердце по этому поводу не беспокоилось: не забыл Демкин ничего ночного, принял очень близко к себе. Он вскочил и заспешил к Сергею, удивляясь, что тот не под этим делом, а спит как сурок.

Но Сергей не спал. Его не было.

Демкин растерянно покрутил головой. Не мог поверить в свое неожиданное одиночество. «Может, обиделся?»— пытался вспомнить свое поведение. Нет! Потолковали хорошо, по-мужски. Разошлись мирно.

Демкин пристально рассматривал пристанище исчезнувшего соседа, волнующе ощущая, как зарождается в мозгу и формируется жуткая мысль. «Прилетали!» — понял ясно. Забрали Серегу!

Он по-мальчишески резво обежал вокруг, выглядывая следы посадки. Но травы были нетронуты. Только в одном месте протянулась узкая безросная полоса. И Демкин понял, что это прошел к трассе хабаровчанин Сергей. Он затосковал. Сильно, необычно. Вернулся к себе, но рыбачить не хотелось. Посидел немного, собрался и понуро поплелся домой.

…Что-то случилось с Демкиным.

Вечерами, ближе к ночи, Демкин выходил во двор и долго сидел на изрубленном пенечке. Он чувствовал в такие минуты тоску и волнение. Лидия выходила, уговаривала его ложиться спать. Демкин мало слышал ее. Он думал, что живешь вот так, на отшибе, и ничего не знаешь. Вдруг — снова прилетали?! В газетах-то (Демкин пристрастился к газетам) все про уборку и сенокос. Редко что интересное, космическое. Да разве все народу как есть скажут?! За тупых принимают или еще что. Мол, не дай бог пойдем мы, недоучки, на контакт — опозорим! «Да, может, я, — возмущался тихо Демкин, — получше вас встречу проведу! Чего нам из себя строить! Какие есть…»

Демкин и в библиотеку записался, но толку из этого для себя не извлек. Про космос нашел только стихи, да и то — непонятные какие-то, будто по пьянке их писали.

Было замечено, что и поведение Демкина коренным образом изменилось. Опрятный стал какой-то, деликатный. Выкорчевал из личного словаря привычные для скотного двора матерные слова. Даже управляющий отделением, мужчина сочный и крикливый, стал не то что робеть, но явно сдерживаться в общении с ним.

Ближе к осени Демкина, впервые за много лет работы, премировали. Отличился на ремонте коровника. Премию — конверт, на котором простым карандашом было обозначено: «Демкин А. П. 15 руб.», — вручили ему в пятницу, при всем честном народе. Жена, Лидия, хотя уже и знала, что мужу будут вручать премию, чуть не сгорела от счастья. Демкин спустился со сцены, сел рядом и сунул ей конверт. Он знал, что теперь эти конверты посыпятся на него, как густые осенние листья. Но не радовался почему-то. Он жил тем, что и в голову не могло прийти односельчанам, погрязшим в суете и мелких заботах.

После торжественной части на сцену заступил лектор из города. Культурный, хорошо одетый немолодой человек с выпуклым брюшком. Он также поздравил передовиков производства, подчеркнул их важную роль в развитии экономики страны и перешел к международной политике. Демкин слушал его с большим вниманием, досадуя на тех, кто шумновато пробирался к выходу. Ему сразу показалось, что лектор этот — не из простых. Что ему доступно кое-что и поважнее международной политики. Как подступиться к нему?

Лидия тайком позевывала, но сидела чинно, с простодушным, доверчивым лицом. И лектор, возбужденно поясняя только что сказанное различными примерами, взглядом своих темных выпуклых глаз обращался как бы к ней одной.

— Ты что, Леш!.. — озаботилась Лидия.

— Ты иди, иди! — Демкин немного нервничал. — Мне надо… с лектором немного потолковать.

Случись такое раньше, Лидия вытряхнула бы из мужа такую дурость, но теперь, осчастливленная переменой в своей жизни, только кивнула слегка — полувопросительно-полупонимающе.

Демкин перехватил лектора на сцене. Тот деловито Приводил в порядок кипу бумаг.

— Слушаю вас! — затылком, что ли, обнаружил он притихшего за спиной Демкина. Демкин осторожно выступил вперед и еле слышно поздоровался.

— Да-да… Я вас слушаю.

— Я насчет… Как это… Ну эти! — Демкин ткнул ручкой в потолок и чуть подержал вверху руку — пока лектор не обратил на него растерянный взгляд. — Не прилетали больше?

— Кого вы имеете в виду?..

Демкин покраснел. Нескладно начал, невразумительно.

— Я это… — мысли Демкина наскакивали одна на другую. — В одном журнале прочитал, как они прилетали. Эти! Из космоса. Мужика еще на Луну свозили. Не прилетали больше? — криво улыбнулся Демкин, глядя, как невозмутимо завязывает солидный лектор свою папочку.

— Честно? — вдруг громко спросил лектор, выпрямившись всем телом и тяжело положив руку на папку.

— Ну… — Демкин, притаившись сердцем, притянуто смотрел в уверенные выпуклые глаза.

— Чушь!

Демкин будто приковался к сцене, глядя, как уходит от него этот солидный, с начальственной походкой, человек.

Демкин шел домой понурившись. Он страдал, переживая вновь и вновь короткую беседу с лектором. Ему казалось, что он проделал огромную, очень сложную какую-то работу, а ее не приняли, опозорили. В душе стало пусто, загуляли холодные сквозняки. «Выпить, что ли?!» — подумал Демкин и тут же почувствовал, что обязательно сегодня напьется. Потребовалось организму. Он непроизвольно прибавил шагу.

Лидия ждала его у калитки.

— Поговорили, Леш? — в голосе ее — интерес и уважительное доверие, смешанное с потаенной, смущенной горделивостью.

— Поговорили… — Демкин впервые в жизни стеснялся попросить у жены денег.

— Вечер-то… — Лидия будто тоже стеснялась чего-то. — Звезды как высыпали…

Демкин поднял голову. В чистом, еще светлом небе искрились близкие живые существа.

Лидия присела на пенек, зябко поджала под живот руки с конвертом.

— Знаешь, Леш… Я еще девчонкой была… Ты не смейся, ладно? На сенокосе ночевали. Вот так смотрела, смотрела… Потом как туман какой нашел! Не веришь?! И что-то вроде спускается, спускается… Черное, большое. Хочу закричать, а не могу. Страхом перехватило.

Демкин быстро повернулся к жене.

— Правда?! — спросил сильным шепотом.

— Ну…

— А потом?! — Демкин посунулся вперед.

— Низко-низко… Над поляной проплыло, будто выглядывало что. И — опять вверх. Прояснело… Гляжу — звездочка по небу. Чирк! Красная. И яркая-яркая!

— Прилетали!.. — прошершавил Демкин пересохшим языком. У него, чего раньше просто так не случалось, внезапно закружилась голова. Постоял, приходя в себя. И вдруг крутнулся волчком, подскочил к жене, стиснул, затормошил ненормально возбужденно.

— А он — чушь!.. Гад лупоглазый… Я Сереге сразу поверил! Сердце-то чует… Скрыть захотели! А, Лидусь!? От нас-то… Не скро-оешь! Ну не-ет! Доищемся!

Жена застенчиво смеялась, не понимая ничего, но и не стремясь высвободиться из его объятий.