В 2006 году Рональд Лаудер, коллекционер австрийских экспрессионистов и один из основателей нью-йоркской Новой галереи, потратил рекордную сумму – 135 млн долларов – на приобретение инкрустированного золотом портрета Адели Блох-Бауэр (рис. I–18)[2], светской дамы и покровительницы искусств. Лаудер впервые увидел эту картину, написанную одним из отцов венского модерна Густавом Климтом в 1907 году, в музее Верхний Бельведер, который будущий коллекционер посетил в четырнадцатилетнем возрасте. Портрет произвел на Лаудера неизгладимое впечатление. Он казался ему воплощением Вены рубежа XIX–XX веков – ее богатства, чувственности и новаторства. С годами Лаудер пришел к убеждению, что этот портрет работы Климта – одно из величайших художественных воплощений женственности.

Картина доказывает не только мастерство Климта как приверженца стиля ар-нуво. Она содержит и историческое свидетельство: это одна из первых работ, в которых Климт отошел от традиционного изображения трехмерного пространства и стал изображать двумерные, плоские поверхности, орнаментируя их. Здесь Климт раскрывается как новатор. Вот как описывают полотно Софи Лилли и Георг Гаугуш:

Климт отказывается от стремления многих поколений художников, начиная со времени Возрождения, изображать мир как можно реалистичнее. Ответом Климта и других современных художников на появление фотографии стал поиск истин, недоступных для передачи фотографическими средствами. Климт и еще в большей степени его молодые последователи Оскар Кокошка и Эгон Шиле обратили свой взгляд вовнутрь, отвлекшись от трехмерного мира и обратившись к многомерному внутреннему миру и бессознательному компоненту психики.

Эта картина не только порывает с традицией, но и демонстрирует нам влияние современной науки, особенно биологии, на искусство Климта в частности и венскую культуру 1890–1918 годов в целом. По свидетельству искусствоведа Эмили Браун, Климт читал Дарвина и восхищался строением клетки – главного “строительного блока” живых организмов. Так, узоры на платье Адели Блох-Бауэр – не просто декоративные элементы, в отличие от многих других произведений в стиле ар-нуво, а символы мужских и женских клеток: прямоугольники символизируют сперматозоиды, а овалы – яйцеклетки. Эти символы плодородия призваны передать связь приятного лица натурщицы с ее репродуктивным потенциалом.

Тот факт, что портрет Адели Блох-Бауэр оказался достаточно хорош, чтобы за него отдали 135 млн долларов (на момент покупки рекордная сумма, когда-либо заплаченная за одну картину), замечателен и тем, что ранние произведения Климта были неплохи, однако заурядны. Его работы украшали театры, музеи, другие общественные здания и были выполнены в академической манере, характерной для его учителя Ганса Макарта (рис. I–2). Как и Макарт (талантливый колорист; венские ценители называли его новым Рубенсом), Климт писал большие полотна на аллегорические и мифологические сюжеты (рис. I–3).

В 1886 году Климт неожиданно совершил смелый поворот. В тот год Климта и еще одного художника, Франца Мача, попросили увековечить на полотнах помещение старого Бургтеатра, которое вскоре должны были снести. Мач изобразил вид на сцену со стороны входных дверей, а Климт запечатлел последний спектакль в старом театре. Однако на картине не нашлось места ни сцене, ни актерам: показан только зрительный зал, каким он виден со сцены, и узнаваемые зрители. Они поглощены не представлением, а собственными мыслями. Картина Климта подразумевает, что подлинная драма разыгрывается не на сцене, а в головах зрителей, в личном театре каждого из них (рис. 1–1, 1–2).

Рис. 1–1. Густав Климт. Зрительный зал старого Бургтеатра. 1888 г.

Вскоре после того, как Климт изобразил Бургтеатр, молодой невролог Зигмунд Фрейд начал посредством психотерапии в сочетании с гипнозом лечить пациентов, страдавших от истерии. Фрейд поощрял обращение пациентов вглубь себя, свободный обмен мыслями с терапевтом, а затем пытался связать симптомы истерии с психологическими травмами, полученными пациентом в детстве. Парадигма, положенная в основу этого незаурядного метода, восходила к работе Йозефа Брейера – старшего коллеги Фрейда, лечившего молодую венку, известную под псевдонимом Анна О. Брейер пришел к выводу, что ее “монотонная семейная жизнь и отсутствие подходящих интеллектуальных занятий… выработали привычку к фантазиям”, которые Анна называла своим “личным театром”[4].

Климт совершал художественные открытия в то самое время, когда Фрейд проводил свои исследования. Их деятельность предвещала поворот вовнутрь, характерный для венской культуры рубежа XIX–XX веков. Этот период, породивший модерн, был временем стремления порвать с прошлым и искать новые формы выражения в изобразительном искусстве, архитектуре, психологии, литературе и музыке, а также к взаимодействию этих сфер.

Рис. 1–2. Густав Климт. Зрительный зал старого Бургтеатра. Фрагмент. Видны Теодор Бильрот, лучший европейский хирург того времени, а также Карл Люгер, через десять лет ставший венским бургомистром, и актриса Катарина Шратт, любовница императора Франца Иосифа.

Вена рубежа XIX–XX веков играла роль культурной столицы Европы, отчасти похожую на роль Константинополя в средневековье или Флоренции в XV веке. С 1450 года Вена была центром государства Габсбургов, а столетие спустя возвысилась еще более, сделавшись столицей Священной Римской империи германской нации. В состав империи входили не только германоязычные земли, но также Богемия и Венгерское королевство, состоявшее в личной унии с Хорватией. Следующие 300 лет эти разнородные земли оставались соединенными в мозаику, не имевшую ни общего названия, ни общей культуры. Их объединял лишь скипетр династии Габсбургов, императоров Священной Римской империи. В 1804 году Франц II, последний император Священной Римской империи, принял титул императора Австрии под именем Франц I. В 1867 году Венгрия добилась признания своего равного с Австрией статуса, и империя Габсбургов стала двуединой монархией – Австро-Венгрией.

В XVIII веке, на вершине своего могущества, империя Габсбургов по площади владений в Европе уступала лишь России. В землях Габсбургов долго царил политический мир. Однако военные поражения второй половины XIX века и политические неурядицы начала XX века ослабили монархию, и Габсбурги поневоле умерили свои геополитические амбиции и озаботились политическими и культурными устремлениями своих подданных, особенно из среднего класса.

В 1848–1849 годах либерально настроенный средний класс подтолкнул абсолютную, почти феодального толка, монархию Франца Иосифа к движению в сторону демократии. Последовавшие за революцией реформы были нацелены на построение конституционной монархии по английскому и французскому образцам, призванной обеспечивать культурное и политическое сотрудничество аристократии с просвещенным средним классом. Задачи такого сотрудничества включали реформирование государства, поддержку светской культуры и построение свободного рынка. В основе программы преобразований лежало убеждение: в современном обществе место веры и религии должны занять разум и наука.

К 60‑м годам XIX века большинству австрийцев стало очевидно, что страна переживает переходный период. Под покровительством императора среднему классу удалось превратить Вену в один из прекраснейших городов мира. В 1857 году Франц Иосиф в качестве рождественского подарка венцам приказал снести старые городские стены и другие укрепления, освободив место для Рингштрассе – широкого бульвара, опоясавшего город. По обе стороны Рингштрассе планировалось построить великолепные общественные здания (Парламент, Ратушу, Оперный театр, новый Бургтеатр, Музей истории искусств, Музей естествознания и Венский университет), а также дворцы для аристократии и многоквартирные дома для состоятельных представителей среднего класса. Постройка Рингштрассе привела к тому, что пригороды, населенные лавочниками, ремесленниками и рабочими, стали теснее взаимодействовать с городом.

Прогрессивные взгляды императора и среднего класса изменили жизнь венских евреев. В 1848 году в городе были разрешены иудейские богослужения и отменены особые налоги для евреев. Им впервые позволили делать карьеру на государственной службе и в других сферах профессиональной деятельности. Декабрьская конституция 1867 года и Акт о межконфессиональных отношениях 1868 года предоставили евреям те же права, что и остальным австрийцам, исповедовавшим преимущественно католицизм. В этот непродолжительный период австрийской истории антисемитизм являлся социально неприемлемым. Закон не только защищал свободу вероисповедания. Появилась государственная система образования, были разрешены браки между христианами и иудеями.

Ограничения свободы передвижения населения в пределах империи были ослаблены в 1848‑м и окончательно сняты в 1870 году. Активная культурная и экономическая жизнь привлекала в Вену талантливых людей со всей империи. Доля евреев среди жителей города в 1869–1890 годах выросла с 6,6 до 12 %, и это впоследствии оказало огромное влияние на культуру модерна. Кроме того, отмена ограничений на свободу передвижения привела к повышению социальной и культурной мобильности. Вене пошел на пользу приток одаренных личностей различного социального, культурного и этнического происхождения. Это, а также реформирование системы образования сделало Венский университет одним из ведущих научных учреждений мира.

К 1900 году в Вене насчитывалось почти 2 млн жителей, немалую часть которых привлек в город тот почет, в каком там были интеллектуальные и культурные достижения. Очень многие стали новаторами в искусстве и философии. Сформировавшийся вокруг Морица Шлика Венский кружок (в это объединение в разные годы входили Рудольф Карнап, Герберт Фейгль, Филипп Франк, Курт Гедель и Людвиг Витгенштейн) предпринимал попытки упорядочить все знания, выразив их единым языком науки. Австрийскую школу в экономике представляли Карл Менгер, Ойген Бем-Баверк и Людвиг фон Мизес. Великий композитор Густав Малер подготовил почву для перехода от первой Венской школы, крупнейшими представителями которой являлись Гайдн, Моцарт, Бетховен, Шуберт и Брамс, ко второй, лидерами которой стали Арнольд Шенберг, Альбан Берг и Антон Веберн.

Архитекторы Отто Вагнер, Йозеф Мария Ольбрих и Адольф Лоз ответили на возведение монументальных общественных зданий на Рингштрассе по образцам архитектуры готики, Возрождения и барокко собственным свежим, функциональным стилем, проложившим дорогу Баухаузу. Вагнер настаивал, что архитектура должна быть современной и оригинальной, и понимал важность транспорта и планирования города. Об этом свидетельствовали тридцать с лишним прекрасных зданий станций венской городской железнодорожной сети, а также ряд возведенных по его проектам виадуков, туннелей и мостов. Вагнер стремился добиться равновесия между красотой и пользой. Это ему удалось. Вена получила инфраструктуру, которая считалась одной из самых передовых в Европе. Архитектурно-дизайнерское объединение Венские мастерские, которым руководили Йозеф Хоффман и Коломан Мозер, способствовало украшению обыденной жизни ювелирными изделиями, мебелью и так далее. Артур Шницлер и Гуго фон Гофмансталь организовали литературное движение “Молодая Вена”. А ученые, от Карла Рокитанского до Зигмунда Фрейда, заложили основы нового, динамического взгляда на человеческую психику, который произвел настоящую революцию в науке.

Наряду с искусством, литературой и гуманитарными науками в Вене бурно развивались естественные науки и медицина, и оптимизм медиков, биологов, физиков и химиков заполнял вакуум, образованный упадком религии. Более того, венская жизнь рубежа веков с ее салонами и кафе обеспечила условия для встреч ученых, писателей и художников в атмосфере, которая была одновременно вдохновляющей, оптимистичной и политизированной. Достижения биологии, медицины, физики, химии, а также связанных с ними логики и экономики привели к осознанию того, что наука перестала быть прерогативой узкого круга ученых и стала неотъемлемой частью культуры в целом. Этот взгляд способствовал взаимодействию представителей разных направлений, сблизившему гуманитарные и естественные науки.

Кроме того, либеральный интеллектуальный дух Вены рубежа XIX–XX веков и прогрессивные взгляды ученых, работавших в Венском университете, помогли политическому и социальному освобождению женщин, за которое ратовал Шницлер и ведущие венские художники.

Теории Фрейда, сочинения Шницлера, картины Климта, Шиле и Кокошки объединяли открытия, касающиеся инстинктивной стороны человеческой жизни. В 1890–1918 годах достижения этих пятерых, стремившихся разобраться в природе иррационального, помогли Вене стать столицей модерна. В поле этой культуры мы живем и по сей день.

Стиль модерн, зародившийся в середине XIX века, стал ответом не только на ограничения и лицемерие, с которыми люди сталкивались в обыденной жизни, но и на принятое с XVIII века подчеркивание рациональности человеческого поведения. Во времена Просвещения считалось, что поступками людей управляет разум, который и призван обеспечить благополучие человечества. Предполагалось, что ему подконтрольны эмоции и ощущения.

Катализатором Просвещения стала научная революция XVI–XVII веков, ознаменовавшаяся, в частности, тремя эпохальными астрономическими открытиями: Николай Коперник поместил Солнце в центр Вселенной, Иоганн Кеплер сформулировал законы движения планет, а Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения, а кроме того, изобрел математический анализ (который в те же годы независимо разработал Готфрид Вильгельм Лейбниц) и использовал его для описания законов движения. Тем самым Ньютон объединил физику и астрономию и показал, что и глубочайшие тайны доступны научному методу.

В 1660 году появилось первое в мире научное общество – Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе, а в 1703 году Ньютона избрали его президентом. Основатели общества представляли себе Бога как математика, создавшего Вселенную так, чтобы она функционировала в соответствии с определенными логическими и математическими принципами. Роль ученого (натурфилософа) видели в том, чтобы посредством научного метода открывать физические законы и тем самым разгадывать шифр, использованный Богом при сотворении мироздания.

Успехи естественных наук убедили мыслителей XVIII века в том, что с помощью разума можно добиться прогресса и в других областях деятельности, в том числе в политике и искусстве, и усовершенствовать общество и улучшить положение человечества. Их уверенность в разуме и науке сказалась на всех сторонах политической и социальной жизни Европы. В североамериканских колониях идеи Просвещения, предполагавшие, что общество можно усовершенствовать с помощью разума и что люди как рациональные существа обладают естественным правом на стремление к счастью, по-видимому, повлияли на Томаса Джефферсона и других основателей американского государства. Они заложили основы демократии, благами которой мы сейчас пользуемся.

Ответ модерна на идеи Просвещения последовал за Промышленной революцией. Ее жестокие плоды показали, что жизнь не стала математически совершенной и такой определенной, рациональной и просвещенной, как ожидалось в XVIII веке. Выяснилось, что истина не всегда прекрасна и легкодоступна. Кроме того, стало ясно, что психикой управляет не только разум, но и иррациональные эмоции.

Если источниками вдохновения просветителей стали астрономия и физика, то для модерна таким источником явилась биология. Книга Дарвина “Происхождение видов” (1859) привела к распространению представления о том, что человек – не уникальное творение всесильного божества, а порожденное эволюцией существо, произошедшее от предков-животных. В дальнейшем Дарвин углубил эту концепцию, подчеркнув роль репродукции как важнейшей биологической функции любого организма. Происхождение от примитивных животных предполагало, что нам свойственно инстинктивное поведение, как и другим животным. А это означало, что репродуктивная функция, то есть сексуальность, должна играть ключевую роль в поведении человека.

Эти новые представления привели к переосмыслению биологической природы человека и в искусстве. На это указывает, например, картина Эдуарда Мане “Завтрак на траве” (1863) – возможно, первое живописное произведение, которое можно отнести к модернистским в отношении и сюжета, и стиля. Сюжет этой картины, одновременно прекрасной и шокирующей, связан с ключевыми для модерна проблемами сложных отношений между полами, а также между фантазией и реальностью. Мане изобразил двоих обычно одетых мужчин, сидящих в лесу или парке и поглощенных беседой за завтраком, который, однако, проходит в компании обнаженной купальщицы (рис. I–4). В прошлом живописцы изображали обнаженных женщин лишь в роли богинь и других мифических персонажей. Мане же порвал с традицией, запечатлев современницу-парижанку – свою любимую натурщицу Викторину Меран. Несмотря на привлекательность обнаженной женщины, беседующие, судя по всему, так же равнодушны к ней, как и она к ним. Пока они разговаривают друг с другом, она, также игнорируя собственную сексуальность, смотрит на зрителя. Не только сюжет, но и стиль картины подчеркнуто современен. За несколько десятилетий до того, как Сезанн начал “сжимать” три измерения в два, Мане уже уплощает перспективу, лишь слегка намечая трехмерность изображения.

Искусствовед Эрнст Гомбрих писал о достижениях венского модерна:

Первой отличительной чертой венского модерна было представление о том, что психика человека во многом иррациональна. Порывая с прошлым, модернисты отвергли и идею рационального поведения рациональных людей как основы общественного устройства и провозгласили, что нам свойственны бессознательные противоречия, которые проявляются в поступках. Так модернисты бросили вызов традиционным ценностям и задумались о природе реальности и о том, что скрывается за внешней стороной людей, вещей и событий.

В результате в эпоху, когда популярным было стремление подчинить себе внешний мир, расширяя и распространяя знания о нем, модернисты обратили свой взгляд вглубь: они стремились разобраться в иррациональности человеческой природы и влиянии иррационального поведения на межличностные отношения. Они открыли, что под лоском воспитанности в человеке могут скрываться не только бессознательные эротические чувства, но и бессознательные импульсы агрессии, направленные на себя и других. Фрейд впоследствии назвал это инстинктом смерти.

Признание иррациональности психики вызвало, возможно, самую важную из трех революций мысли, определивших, как отмечал Фрейд, наши представления о себе и своем месте в мире. Первой стала революция Коперника, открывшего в XVI веке, что Земля – отнюдь не центр Вселенной; второй – революция Дарвина, доказавшего в XIX веке, что мы не возникли в результате акта божественного творения, а произошли путем естественного отбора от примитивных животных. Третьей стала свершившаяся на рубеже XIX–XX веков в Вене фрейдистская революция. Фрейд открыл, что наше поведение во многом подчинено не сознательному контролю, а управляется бессознательными влечениями. Одним из завоеваний этой последней революции стало представление о том, что творческие способности (в свое время позволившие Копернику и Дарвину построить свои теории) происходят из сознательного доступа к возможностям бессознательного.

В отличие от Дарвина и Коперника, Фрейд готовил революцию не в одиночку. Осознание иррациональности многих психических функций приходило на ум еще Фридриху Ницше. Третья революция обычно ассоциируется с Фрейдом, на которого и Дарвин, и Ницше оказали влияние, потому, что именно он развил эту мысль особенно глубоко. Однако его современники Шницлер, Климт, Кокошка и Шиле также исследовали новые горизонты бессознательного. Они лучше, чем Фрейд, понимали женщин, особенно природу женской сексуальности и материнского инстинкта, и яснее, чем Фрейд, осознавали важность взаимной привязанности матери и младенца. А значение инстинкта агрессии они оценили даже раньше Фрейда.

Не первым Фрейд задумался и о роли бессознательного в психической жизни. Эта проблема не одно столетие занимала философов. Платон в IV веке до н. э. отмечал, что значительная доля имеющихся у нас знаний содержится в психике в скрытой форме. В XIX веке о бессознательных влечениях писали Ницше, называвший себя “первым психологом”, и Артур Шопенгауэр. Проблему мужской и женской сексуальности во все времена затрагивали художники. Герман фон Гельмгольц, великий физик и физиолог XIX века, оказавший влияние на Фрейда, выдвинул идею, что бессознательное играет ключевую роль в зрительном восприятии.

Фрейду и другим венским интеллектуалам удалось развить эти идеи, изложить их доступно и донести новые представления о человеческой психике, особенно женской, до широкой аудитории. Точно так же, как Отто Вагнер принес в современную архитектуру чистые линии, освободив ее от довлевших старых форм, Фрейд и Шницлер, а также Климт, Кокошка и Шиле расширили и свели воедино идеи предшественников о бессознательных инстинктивных стремлениях и тем способствовали освобождению эмоциональной жизни и женщин, и мужчин. Они, по сути, воздвигли фундамент сексуальной свободы, которой мы наслаждаемся теперь на Западе.

Второй важнейшей чертой венского модерна была склонность к самоанализу. В своих поисках законов человеческой индивидуальности Фрейд, Шницлер, Климт, Кокошка и Шиле стремились не только изучать чужой внутренний мир, но также, и даже в большей степени, пытались познать себя. Подобно тому, как Фрейд разбирал собственные сны и учил психотерапевтов анализировать контрперенос (чувства, вызываемые пациентом у терапевта), Шницлер и венские художники, особенно Кокошка и Шиле, бесстрашно погружались в мир инстинктов. Самоанализ определял Вену на рубеже веков.

Третью особенность венского модерна составляло устремление к объединению знаний, обусловленное достижениями естественных наук и вдохновленное Дарвином (утверждавшим, что человека следует рассматривать как биологическое существо, подобно другим животным). Вена рубежа XIX–XX веков открыла новые перспективы для медицины, изобразительного искусства, архитектуры, искусствоведения, дизайна, философии, экономики и музыки. Здесь появились условия для диалога биологических дисциплин и психологии, литературы, музыки, изобразительного искусства. Тем временем в естественных науках, особенно в медицине, происходили перемены. Под началом дарвиниста Рокитанского венская школа поставила практическую медицину на более методичную основу, соединяя клинические исследования при жизни пациента с вскрытием его тела после смерти. Этот подход проливал свет на течение болезни и способствовал совершенствованию методов диагностики. Применение его в медицине стало источником метафоры, отражающей характерное для модернистов отношение к реальности: истина не лежит на поверхности.

Через некоторое время идеи Рокитанского распространились за пределы медицинского факультета и стали неотъемлемой частью среды, в которой обращались венские интеллектуалы и художники. Характерное для венских медиков отношение к реальности проникло в мастерские художников, а затем достигло и лабораторий нейробиологов.

Фрейд мало общался с Рокитанским, хотя и начал изучать медицину в Венском университете в 1873 году, когда Рокитанский был в зените славы. Образ мыслей Фрейда сформировался во многом под влиянием школы Рокитанского. Этот дух сохранился и после того, как Рокитанский ушел на покой: двое из наставников Фрейда, Эрнст Вильгельм фон Брюкке и Теодор Мейнерт, были назначены Рокитанским, а Йозеф Брейер, коллега Фрейда, у него учился.

Шницлер (он также обучался на медицинском факультете в последние годы руководства Рокитанского и работал у его бывшего ассистента Эмиля Цуккеркандля) в литературных произведениях обращался к бессознательным психическим процессам. Аналитически описывая собственное ненасытное либидо, Шницлер оказал существенное влияние на образ мыслей молодых венцев.

Увлечение бессознательным явственно проявляется в графике и живописи Климта, Кокошки и Шиле. Они также испытали влияние Рокитанского и научились по-новому изображать сексуальность и агрессию. В отличие от Фрейда и Шницлера, Климт не был выпускником медицинского факультета, но обучался биологии неофициально – у Цуккеркандля. На Шиле Рокитанский повлиял опосредованно, через Климта. Кокошка же сам научился концентрироваться на том, что спрятано за внешним, демонстрируя свои находки в проникновенных портретах.

Фрейд, Шницлер, Климт, Кокошка и Шиле, несмотря на общее увлечение бессознательным, в котором они видели ключ к пониманию человеческого поведения, не шагали в ногу. Фрейд и Шницлер, несомненно, повлияли на художников, но эволюция каждого протекала независимо.

При этом Фрейд мыслил методичнее, чем остальные четверо. Он развивал идеи Рокитанского и рассматривал их в приложении к психике, опускаясь от поверхностных сознательных проявлений к глубоким психологическим конфликтам. Еще важнее, что он использовал эти открытия для построения согласованной теории психики, с помощью которой объяснял нормальное и аномальное поведение. Фрейд, в отличие от Шницлера, художников и даже от Ницше, рассматривал психику как предмет экспериментальной науки, а не как поле философских рассуждений. Это была первая попытка разработать основы когнитивной психологии: попытка осмыслить сложность мыслей и чувств как совокупность внутренних отображений мира. Наконец, основываясь отчасти на своей теории, Фрейд разработал терапию.

Философ Пол Робинсон, современник Фрейда, пишет:

Фрейд подчеркивал, что значительная часть психической жизни бессознательна, хотя и может получать сознательное выражение в словах и изображениях. Именно этого удалось добиться Фрейду и Шницлеру, а также Климту, Кокошке и Шиле. Все они имели дело с одними и теми же проблемами, характерными для общей культуры, и в произведениях каждого нашел отражение научный интерес к психике, характерный для Вены рубежа XIX–XX веков.

Медицинский факультет Венского университета сыграл ключевую роль в попытках объединения знаний, предпринимавшихся на рубеже XIX–XX веков. Зигмунд Фрейд и Артур Шницлер учились там, а Густав Климт был близко знаком с сотрудниками этого факультета и прислушивался к их мнению о науке и искусстве. Помимо этих общекультурных достижений, венская школа установила стандарты научной медицины, не утратившие актуальности и сейчас.

Сегодня, когда пациент приходит к врачу с жалобой на одышку, врач прикладывает стетоскоп к его груди и прислушивается к звукам в легких при дыхании. Если врач слышит хрипы, вызываемые мокротой в легких, он может заподозрить сердечную недостаточность. Чтобы проверить это, врач стучит по грудной клетке и прислушивается к отголоскам, которые при сердечной недостаточности оказываются приглушенными. Затем врач снова прибегает к стетоскопу, на сей раз проверяя сердцебиение на предмет несвоевременных сокращений, которые могут свидетельствовать об аритмии, и шумов, которые могут указывать на нарушения работы митрального или аортального клапана. Метод перкуссии, усовершенствованный около века назад на медицинском факультете Венского университета, позволяет диагностировать заболевания сердца или легких с помощью простых инструментов. Он сводится к выявлению неочевидных патологических процессов, скрывающихся за очевидными симптомами.

До XVIII века европейская медицина оставалась во многом ненаучной. В изучении болезней в то время опирались на сведения, сообщаемые пациентами, и наблюдения лечащих врачей. В то время естественные и гуманитарные науки еще не сформировали двух отдельных культур, и медицинская степень ценилась не только за врачебную квалификацию, но и за общий уровень знаний и культуры, поощряемый в будущих врачах. Обучение медицине считалось лучшим путем к познанию природы, поэтому некоторые великие французские мыслители эпохи Просвещения (Дидро, Вольтер, Руссо) обучались медицине.

Характерный для обучения врачей в XVIII веке упор не только на медицинскую науку, но и на общий культурный уровень был связан с тем, что многие медики тогда следовали принципам, определенным более 2 тыс. лет назад Гиппократом и систематизированным около 170 года Галеном. Чтобы разобраться в анатомии, Гален препарировал обезьян. Это позволило ему сделать ряд замечательных открытий, в частности – о роли нервов в управлении мышцами. Но кое в чем Гален заблуждался. Так, вслед за Гиппократом он утверждал, что болезни возникают не из-за неисправной работы тех или иных систем организма, а из-за нарушения равновесия четырех “соков”: крови, слизи, желтой и черной желчи. Более того, Гален полагал, что эти “соки” управляют не только физиологическими, но и психическими функциями (например, считалось, что избыток черной желчи вызывает депрессию).

Соответственно, в центре внимания врачей находился не источник симптомов, а организм в целом, и лечение было нацелено на восстановление баланса четырех “соков”, в частности путем кровопусканий или очищения кишечника с помощью слабительного[7]. Поводы усомниться в этих воззрениях возникали неоднократно, например после анатомических исследований Андреаса Везалия в 40‑х годах XVI века, или открытия в 1616 году кровообращения Уильямом Гарвеем, или работ Джованни Баттистой Морганьи, заложившего в XVIII веке основы патологической анатомии. Тем не менее вплоть до начала XIX века некоторые идеи Галена продолжали влиять как на обучение медицине, так и на клиническую практику.

Существенный шаг в сторону научно обоснованной медицины был сделан во Франции после революции, когда исчезли ограничения на деятельность врачей, в частности на проведение вскрытий. Отмена этих ограничений позволила французским терапевтам, хирургам и биологам перестроить систему подготовки врачей и реформировать методы медицины, сделав прохождение практики в больнице или клинике обязательной составляющей медицинского образования.

Парижскую школу медицины в то время возглавлял Жан-Николя Корвизар де Маре, личный врач Наполеона. Он одним из первых медиков стал практиковать перкуссию (выстукивание груди) как диагностический прием для отличения пневмонии от сердечной недостаточности, также способной вызывать отек легких. Огромный вклад в развитие французской медицины внесли еще трое врачей: Мари Франсуа Ксавье Биша, Рене Лаэннек и Филипп Пинель. Биша стал одним из первых европейских патологов, кто подчеркивал значение представлений о человеческой анатомии для практической медицины. Он открыл, что каждый орган состоит из нескольких типов тканей, то есть совокупностей клеток, выполняющих общие функции. Биша доказывал, что болезни поражают определенные ткани определенных органов. Лаэннек изобрел стетоскоп и с его помощью описал нарушения сердцебиения, связывая их с анатомическими особенностями, обнаруженными при вскрытии. Пинель стал основателем психиатрии как медицинской дисциплины. Он внедрил гуманные, психологически обоснованные принципы заботы о душевнобольных и стремился в психотерапевтических целях налаживать с ними личные отношения. Пинель доказывал медицинскую природу душевных болезней и утверждал, что они развиваются у людей, наследственно предрасположенных к таким заболеваниям, в условиях чрезмерного социального или психологического стресса. Эти взгляды близки к современным представлениям об этиологии большинства психических расстройств.

Становлению новой науки во Франции способствовали централизованная система образования с высокими требованиями к обучающимся и выдающиеся достижения французских биологов и медиков. Именно парижская школа установила основные принципы медицинской науки и клинической практики, определившие развитие европейской медицины в первой половине XIX века.

Несмотря на блестящее начало и появление таких гигантов, как Клод Бернар и Луи Пастер, после 40‑х годов XIX века во Франции начался упадок клинической медицины. Возможно, он был связан с политической реакцией во времена Июльской монархии Луи Филиппа и Второй империи Наполеона III. В централизованной французской системе образования начался застой, который мешал применению творческого подхода и вызывал снижение уровня научных исследований. Историк Эрвин Аккеркнехт отмечает, что к середине XIX века французская медицина “утратила запал” и “загнала себя в тупик”[8].

Из-за утраты французской медициной и медицинским образованием духа новаторства произошел массовый отток иностранных студентов-медиков из Парижа в Вену и другие германоязычные города, где открывались ориентированные на исследования университеты и научные институты нового типа. Этот процесс сопровождался развитием лабораторной медицины. В отличие от парижских, основные больницы в немецкоговорящих странах с середины XVIII века входили в состав университетов. В Вене вся клиническая практика включалась в учебную программу университета и должна была соответствовать его стандартам качества. К середине XIX века Венский университет превратился в крупнейший и известнейший из немецкоязычных, а его медицинский факультет стал, возможно, лучшим в Европе. Лишь Берлин мог с соперничать с Веной.

Первые шаги к научной медицине были предприняты в Вене столетием раньше, когда императрица Мария Терезия провела реорганизацию Венского университета. Императрица и ее сын Иосиф II поощряли развитие медицины, считая медицинское образование и здравоохранение необходимыми условиями благополучия государства. Императрица искала по всей Европе медика, которому можно было доверить руководство новым медицинским факультетом Венского университета, и в 1745 году пригласила на эту должность великого голландского врача Герарда ван Свитена. Он основал первую венскую медицинскую школу. Австрийская медицина стала превращаться из знахарства, основанного на философии гуманистов, идеях Гиппократа и Галена, в практическую дисциплину, основанную на естественнонаучном методе.

В 1783 году Иосиф II приказал построить для медицинского факультета подобающий комплекс зданий, а в 1784 году Андреас Йозеф фон Штифт, преемник ван Свитена, открыл Венскую общую больницу. Небольшие городские лечебницы были закрыты, и все медицинские структуры сосредоточились в одном комплексе, включавшем главное здание, родильный дом, больницу для младенцев, лазарет и психиатрическую лечебницу. Венская общая больница стала крупнейшим и современнейшим медицинским учреждением в Европе. Работавший в Берлине Рудольф фон Вирхов, отец клеточной патологии, называл медицинский факультет Венского университета “Меккой медицины”.

В 1844 году руководство факультетом перешло от Штифта к Карлу фон Рокитанскому (рис. 2–1), который внедрял в биологию и медицину новаторские принципы и подходы. Вдохновляясь идеей Дарвина о том, что людей наряду с другими животными следует изучать как биологических существ, Рокитанский за следующие 30 лет поставил изучение медицины в Венском университете на научную основу, основав вторую венскую школу. Это обеспечивалось методичным поиском связей клинических наблюдений с результатами вскрытий. В Париже практикующий врач был сам себе патологоанатомом. В результате врачи проводили слишком мало вскрытий, чтобы стать подлинными профессионалами в диагностике. Рокитанский же развел клиническую медицину и патологическую анатомию и отдал руководство отделениями профессионалам. Пациентом при жизни занимался сотрудник клинического отделения, а после смерти – патологоанатом; затем оба врача совместно анализировали результаты.

Успеху этого начинания способствовали два фактора. Во-первых, тело каждого пациента, умиравшего в Венской общей больнице, вскрывали под руководством единственного патологоанатома. В 1844 году эту должность занял Рокитанский. Примерно за 30 лет он и его ассистенты провели около 60 тыс. вскрытий[9], накопив богатейшие знания о заболеваниях органов и тканей. Во-вторых, в Венской больнице работал выдающийся клиницист, бывший студент Рокитанского Йозеф Шкода. Его мастерство в области клинической диагностики было сравнимо с мастерством Рокитанского в области диагностики патологоанатомической. Рокитанский и Шкода сотрудничали и выработали отношение к своей работе как к общему делу, что помогло наведению мостов между специальностями.

Рис. 2–1. Карл фон Рокитанский (1804–1878).

Это тесное сотрудничество позволило венской медицинской школе связывать знания о болезнях, получаемые у больничной койки, со знаниями, получаемыми в прозекторской, и использовать методично выявляемые связи для разработки рациональных, объективных методов изучения болезней и их точной диагностики. Все это способствовало выработке новых представлений о соотношении клинических данных с патологоанатомическими.

Рокитанский был последователем итальянского патологоанатома Морганьи, спорившего с Галеном. Морганьи доказывал, что клинические симптомы возникают из-за нарушения работы определенных органов. По мнению Морганьи, чтобы разобраться в болезни, нужно было найти ее источник[10]. Кроме того, Морганьи считал, что результаты вскрытий можно использовать для проверки гипотез, выдвигаемых в ходе клинических обследований. Он внедрил новый подход к медицинской терминологии, предполагающий, что болезнь следует называть по ее биологическому источнику, по возможности – по органу, в котором она возникает. Так получили собственные названия, например, аппендицит, рак легких, сердечная недостаточность и гастрит.

Рокитанский считал, что врач, прежде чем приступать к лечению, обязан диагностировать болезнь. Точные методы диагностики не должны базироваться исключительно на осмотре пациента и оценивании симптомов, потому что те могут быть связаны с поражениями разных частей одного органа и даже с принципиально разными заболеваниями. Но нельзя основывать диагностику и лишь на результатах патологоанатомических обследований. Патологоанатомические данные нужно по возможности совмещать с данными клинических обследований.

Шкода перенял научный подход Рокитанского и использовал его при обследовании пациентов. Как специалист по заболеваниям сердца и легких, он существенно доработал приемы и теоретические основы перкуссии и аускультации (выслушивания). С помощью изобретенного Лаэннеком стетоскопа Шкода изучал шумы и другие звуки, отслеживаемые при выслушивании сердца, и после смерти пациентов устанавливал связи этих звуков с выявляемыми Рокитанским при вскрытиях повреждениями сердечной мышцы и клапанов. Кроме того, чтобы лучше разобраться в физических основах звуков, издаваемых сердцем, Шкода проводил эксперименты на трупах. Он первым смог отделить нормальные звуки, вызываемые открыванием и закрыванием сердечных клапанов, от шумов, связанных с нарушениями в их работе. Это позволило Шкоде стать не только профессионалом выслушивания звуков сердца, но и выдающимся интерпретатором анатомического и патологического значения этих звуков и установить для аускультации стандарты, принятые и по сей день.

Так же тщательно Шкода подходил к обследованию легких. С помощью стетоскопа он прислушивался к дыханию пациентов, совмещая этот метод с приемами аускультации, которые разработал ранее другой венский врач, Леопольд Ауэнбруггер: постукивая по грудной клетке и обращая внимание на звуки, которые могут свидетельствовать об отеке. Точность диагнозов Шкоды принесла ему славу основателя современной клинической диагностики. “Благодаря Шкоде медицинская диагностика… достигла такого уровня достоверности, который нельзя было и вообразить”, – пишет Эрна Лески[11]. Большинство заболеваний, вызываемых повреждениями сердечных клапанов, и по сей день первоначально диагностируются при обследовании посредством выслушивания с помощью стетоскопа и интерпретации отмечаемых звуков на основе критериев, разработанных Шкодой.

Сотрудничая со Шкодой, Рокитанский достиг зенита своей славы. В 1849 году началась публикация его главного труда – трехтомного “Учебника патологической анатомии”, первого полноценного учебника по этому предмету. Здесь Рокитанский подчеркивал, что разобраться в уже развившейся болезни и найти средства для ее излечения можно лишь посредством изучения ее происхождения и естественных причин.

Эти достижения привели к небывалому притоку на медицинский факультет Венского университета иностранных студентов. Особенно много среди них было американцев: их привлекала не только репутация факультета, но и доступность трупов для патологоанатомических исследований. В то время в США качество медицинского образования было невысоким, а возможности практики ограничены. Паломничеству способствовало и то, что Рокитанский возглавлял медицинский факультет в период, когда строилась Рингштрассе и шли другие преобразования, сделавшие Вену одним из красивейших городов Европы.

Историки философии Аллан Яник и Стивен Тулмин утверждают, что США во многом обязаны нынешним лидерством в области медицинских наук тысячам американских студентов-медиков, учившихся в Вене. Среди них были и основатели американской университетской медицины Уильям Ослер, Уильям Холстед и Харви Кушинг.

Венская медицинская школа повлияла на множество людей. Благодаря Рокитанскому патологическая анатомия стала основой медицинской науки и образования не только в Австрии, но и во всех странах Запада. Рокитанский и его коллеги отстаивали идеи, составившие фундамент современной научной медицины. Они доказывали, что медицинские исследования и клиническая практика неотделимы друг от друга и взаимозависимы, что пациент – это поставленный природой эксперимент, что больничная палата должна быть лабораторией для врача, а больница – домом для студентов. Кроме того, сравнивая стадии болезней, Рокитанский и Шкода заложили научную основу представлений о патогенезе – идею, что болезнь естественным образом проходит ряд этапов.

Рокитанский применил в медицине принцип Анаксагора (V век до н. э.): “Явления – это наблюдаемые проявления скрытого”[12]. Как утверждал Рокитанский, чтобы узнать истину, нужно искать глубже того, что лежит на поверхности. Эта идея была востребована в неврологии, психиатрии, психоанализе и литературе, куда ее привнесли Теодор Мейнерт и Рихард фон Крафт-Эбинг – напрямую и через их влияние на Йозефа Брейера, Зигмунда Фрейда и Артура Шницлера. Для венского модерна оказалось важным влияние Рокитанского, которое распространилось через его ассистента, Эмиля Цуккеркандля, на Климта и венских экспрессионистов.

Кроме того, как президент Императорской академии наук и советник по медицине при Министерстве внутренних дел, Рокитанский стал для Вены главным выразителем позиций науки, убедительно доказывавшим оправданность освобождения научных исследований от политического вмешательства. Когда император Франц Иосиф назначил его членом верхней палаты парламента, Рокитанский стал публичной фигурой. Он был красноречивым оратором и пользовался широким влиянием. Еще долгое время после смерти Рокитанского не только медицина, но и культура Вены находилась под влиянием его взглядов.

В Вене рубежа XIX–XX веков художники, писатели, врачи, ученые и журналисты поразительно тесно общались друг с другом – в отличие от интеллектуальных элит Нью-Йорка, Лондона, Парижа и Берлина, представители которых (за редкими исключениями, вроде группы “Блумсбери”) оставались сравнительно замкнутыми в своих кружках.

Австрийских гимназистов прекрасно обучали и гуманитарным, и естественным наукам, поэтому у них формировался широкий круг интересов. Гимназическое образование помогало наводить мосты между естественными науками, гуманитарными науками и искусством. Как отмечает Кете Шпрингер, это проявилось, в частности, в энтузиазме, с которым философы из Венского кружка позднее рассуждали о возможности объединения вначале естественных наук, а затем и наук вообще[13].

Кроме того, в Вене был только один крупный университет, расстояние между зданиями которого и Общей больницей легко было преодолеть пешком. Те, кто встречался в Венском университете, нередко продолжали беседу в кафе, таких как “Гринштайдль” или “Централь”.

Творческой активности также помогало свободное взаимодействие между евреями и неевреями. Вклад евреев в культуру Вены рубежа веков оказался даже большим, чем в культуру “золотого века” мавританской Испании (VIII–XII столетия). Взаимодействие венских христиан и иудеев продолжилось и в начале XX века, когда в Австрии возобновилась дискриминация евреев, затруднявшая их поступление на государственную службу и участие во многих сферах общественной жизни.

Кроме того, у венцев имелись салоны, где интеллектуалы и художники могли делиться идеями и общаться с представителями деловой и профессиональной элиты. Хозяйками этих клубов нередко были еврейки. Особенно важную роль для венских писателей, художников и ученых играл салон Берты Цуккеркандль (рис. 3–1) – одаренной писательницы, влиятельного художественного критика, одного из учредителей Зальцбургского музыкального фестиваля. Она обучалась биологии, в том числе дарвинистской, и была замужем за анатомом Эмилем Цуккеркандлем, ассистентом Рокитанского (рис. 3–2).

Рис. 3–1. Берта Цуккеркандль (1864–1945).

Берта Цуккеркандль знала всех видных венцев своего времени. “На моем диване Австрия оживает”, – писала она[14]. Среди ее знакомых был Фрейд. “Король вальсов” Иоганн Штраус-младший называл Берту Цуккеркандль “самой изумительной и остроумной женщиной Вены”[15]. Артур Шницлер благодаря ей познакомился с великим театральным режиссером Максом Рейнхардтом и композитором Густавом Малером. У Берты Цуккеркандль Малер встретил свою будущую жену Альму Шиндлер. Частым гостем салона был Климт. Приходили биологи и медики: психиатры Рихард фон Крафт-Эбинг и Юлиус Вагнер-Яурегг, хирурги Теодор Бильрот и Отто Цуккеркандль (брат Эмиля).

Отец Берты Цуккеркандль Мориц Шепс издавал ведущую венскую либеральную газету “Нойес винер тагблатт” и был главным советником кронпринца Рудольфа (наследника австро-венгерского престола, увы, покончившего с собой в 1889 году). В 1901 году Шепс, обожавший естественные науки, начал печатать первый в Австрии научно-популярный журнал – “Дас виссен фюр алле” (“Знания для всех”). В доме Шепсов не иссякал поток гостей – интеллектуалов и государственных деятелей. Про Берту говорили, что она унаследовала не только любознательность и манеры, но и связи в обществе, мало кому доступные в столь молодом возрасте. Она оставалась хозяйкой салона с момента своего замужества в 1880 году до бегства во Францию в 1938 году.

Берта Цуккеркандль была горячей поборницей модернизма. Она в числе первых стала коллекционировать произведения нового искусства, а также покупать “характерные головы” Франца Ксавера Мессершмидта – скульптора, опередившего свое время в использовании гиперболизации для изображения состояний психики. Она успешно защищала творчество Климта в своей колонке “Искусство и культура”, и именно у нее в гостях группа художников-модернистов во главе с Климтом начала обсуждать идею сецессиона – разрыва с консервативным Кюнстлерхаусом, главным объединением венских художников того времени. Влияние Берты Цуккеркандль простиралось далеко за пределы австрийской столицы. Ее сестра Софи вышла замуж за Поля Клемансо, брата будущего премьер-министра Франции. Через сестру Берта подружилась с Роденом и другими парижскими мастерами.

Рис. 3–2. Эмиль Цуккеркандль (1849–1910).

Берта Цуккеркандль была обязана своим влиянием двум обстоятельствам. Во-первых, она искренне интересовалась людьми. Во-вторых, она была успешным художественным и литературным критиком с хорошими связями и охотно помогала тем, чье дарование ценила. Ее семья активно содействовала успеху Климта. Брат Эмиля Цуккеркандля Виктор, коллекционер, владел картиной Климта “Афина Паллада” и многими из его известных пейзажей. Кроме того, Берта Цуккеркандль помогала финансированию строительства зданий для Венского сецессиона. Освободившись от ограничений, накладываемых правилами Кюнстлерхауса, группа ежегодно стала проводить выставки, где демонстрировались работы не только молодых австрийцев, но и художников из других стран Европы[16].

Свободный обмен идеями был неотъемлемой составляющей салона. Его хозяйка интересовалась биологией и неплохо в ней разбиралась. Ее увлекала работа мужа и его коллег, и она была знакома с трудами Рокитанского и медиков его круга, к числу которых принадлежал ее муж. Эмиль Цуккеркандль был блестящим лектором, и его лекции по анатомии пользовались исключительной популярностью. И Берта, и ее муж наставляли Климта в биологии и познакомили его с идеями Дарвина и Рокитанского.

Эмиль Цуккеркандль родился в 1849 году в венгерском городе Дьер и учился в Венском университете. В 1873 году Рокитанский сделал его своим ассистентом на занятиях по патологической анатомии. В 1888 году Цуккеркандль возглавил кафедру анатомии, которой заведовал до самой смерти (1910). Круг профессиональных интересов Цуккеркандля был довольно широк. Он внес ощутимый вклад в изучение анатомии носоглотки, скелета лица, органов слуха и головного мозга. Некоторые открытия Цуккеркандля теперь носят его имя, в том числе тела Цуккеркандля (скопления ткани, связанные с автономной нервной системой) и извилина Цуккеркандля (тонкий слой серого вещества в передней части коры больших полушарий).

Цуккеркандль приглашал Климта на проводимые им вскрытия. Из сделанных тогда наблюдений Климт и почерпнул глубокие знания об устройстве тела. Вдохновившись открытиями Цуккеркандля, Климт организовал ряд лекций, которые тот прочитал аудитории, состоявшей из художников, писателей и музыкантов, познакомив их, в частности, с одним из величайших таинств жизни: процессом оплодотворения яйцеклетки и ее превращения в зародыш и далее в младенца. Берта Цуккеркандль описывает в автобиографии, как ее муж открывал художникам мир, превосходивший их фантазии. В затемненном зале он проецировал на экран слайды с микроскопическими окрашенными препаратами ткани, вводя слушателей в царство клеток: “Капля крови или кусочек мозгового вещества переносят нас в сказочный мир”[17].

Помимо эмбриологии, Цуккеркандль познакомил Климта с дарвиновской теорией: соответствующие мотивы встречаются на многих полотнах художника. Его смелые изображения обнаженных женщин, по мнению искусствоведа Эмили Браун, указывают на влияние биологической науки: “После Дарвина образ обнаженного тела в живописи стал откровенно выражать характеристики вида, подчиняющегося тем же законам размножения, что и любой другой”[18].

Этот взгляд очевиден в одной из картин Климта, получивших скандальную известность – “Надежда I” (рис. I–5). Эмили Браун отметила, что темно-синее существо, извивающееся за большим животом женщины и напоминающее древнее морское животное, служит отражением господствовавшего в то время представления о том, что развитие эмбриона повторяет ход человеческой эволюции. Концепция “онтогенез повторяет филогенез”, сформулированная немецким биологом Эрнстом Геккелем, выросла из открытия того, что у человеческого эмбриона на ранних стадиях развития имеются утрачиваемые впоследствии жабры и хвост, напоминающие таковые у наших древних рыбообразных предков. Точно так же, как убежденный дарвинист Фрейд предлагает задуматься о сохранившейся у нас древней силе полового влечения, Климт предлагает зрителю задуматься о размножении и развитии человека в свете эволюционных представлений.

Климт поместил биологические символы и на картину, изображающую визит Зевса в виде золотого дождя к Данае (рис. I–6): золотые капли и черные прямоугольники в левой части полотна, символизирующие семя, превращаются в ранние стадии развития эмбриона в правой части, символизируя зачатие.

Берта Цуккеркандль, признавая влияние естественных наук на творчество Климта, писала, что художник изображал “бесконечный цикл гибели и становления”, который, по словам Эмили Браун, “не лежит на поверхности”[19]. “Эволюционный нарратив обеспечивает Климту место в динамичном последарвиновском и дофрейдовском культурном поле”, – пишет Браун[20]. В автобиографии Берта Цуккеркандль сообщает, что именно лекции ее мужа пробудили у Климта интерес к биологии. Историк медицины Татьяна Буклияш пишет:

Использование Климтом биологических символов для передачи истин, не лежащих на поверхности, находит параллели и в работах Зигмунда Фрейда, Артура Шницлера, Оскара Кокошки и Эгона Шиле. Более того, работы всех пятерых неявно отдают должное Берте Цуккеркандль и ее салону, атмосфера которого поощряла ученых и художников к диалогу.

Модернисты считали, что в поведении человека одну из главных ролей играет бессознательное. Венская медицинская школа повлияла на формирование этих представлений в нескольких отношениях. Во-первых, она исходила из принципа биологии психики, согласно которому все психические процессы имеют биологическую основу. Во-вторых, она отстаивала идею биологической природы психических заболеваний. В-третьих, Зигмунд Фрейд, один из венцев, открыл, что человеческое поведение во многом иррационально, основано на бессознательных психических процессах, и пришел к выводу, что для понимания биологических основ бессознательного во всей его сложности необходимо сначала разработать единую теорию психики.

Та идея, что все без исключения свойства психики определяются головным мозгом, восходит еще к Гиппократу, но оставалась полузабытой до конца XVIII века, когда Франц Йозеф Галль попытался связать психологию и науку о мозге. Галль обучался на медицинском факультете Венского университета в 1781–1785 годах. После учебы он остался в Вене и стал преуспевающим врачом. Стремясь связать психологию и мозг, он выработал еще одну идею, согласно которой мозг, особенно кора больших полушарий, работает не как один орган, а как комплекс, следовательно, различные свойства психики могут быть локализованы в разных его участках. Эта идея впоследствии легла в основу биологической науки о психике.

Галль знал, что кора больших полушарий двусторонне симметрична и каждая ее половина разделена на четыре доли: лобную, височную, теменную и затылочную (рис. 14–3). Однако он пришел к выводу, что этого деления недостаточно для объяснения сорока с лишним психологических свойств, выделенных психологами к началу 90‑х годов XVIII века. Поэтому ученый стал “прощупывать головы сотен музыкантов, актеров, художников, а также преступников, устанавливая связи определенных костных возвышений или понижений поверхности черепа с талантами или дефектами их обладателей”[22]. Галль разделил кору больших полушарий на сорок с лишним участков, каждый из которых, по его мнению, играл роль вместилища того или иного психического свойства. Интеллектуальные свойства, например способность к состраданию, умение находить причинно-следственные связи, языковые функции, Галль связывал с лобными участками; эмоциональные, например родительскую любовь, эротизм и воинственность, – с затылочными, а сентиментальные, например надежду и духовность, – с центральной частью мозга (рис. 4–1).

Хотя догадка Галля о том, что все психические свойства определяются головным мозгом, впоследствии подтвердилась, его методы локализации участков, отвечающих за различные психические свойства, были глубоко несовершенны, поскольку основывались на недостоверных, по современным понятиям, данных. Галль не пытался проверять свои выводы эмпирически посредством вскрытия тел умерших пациентов и выявления связей поврежденных участков мозга с психическими дефектами. Он с недоверием относился к исследованиям патологических состояний головного мозга и полагал, что таким путем нельзя ничего узнать о нормальном поведении. При этом Галль пришел к выводу, что при использовании человеком каждого свойства психики соответствующий участок мозга увеличивается в размерах, подобно упражняемым мышцам. Он полагал, что рано или поздно упражняемые участки мозга увеличиваются настолько, что начинают давить изнутри на череп, вызывая образование шишек.

Рис. 4–1. Йозеф Галль разработал принципы френологии, приписывавшей различные психические свойства специфическим участкам мозга, исходя из кажущихся связей поведения людей с результатами обмера их черепов.

Галль изучал черепа людей, отличавшихся определенными сильными или слабыми сторонами, исключительно способных студентов, пациентов, демонстрировавших психопатическое поведение, религиозный фанатизм или обостренную сексуальность, и убедил себя в том, что с подобными особенностями связано присутствие характерных шишек на черепе. Галль приписал все психологические свойства участкам мозга, расположенным под шишками. Он пришел к убеждению, что даже самые отвлеченные и сложные психические явления, такие как осторожность, скрытность, надежда, родительская любовь, управляются строго определенными участками коры. Теперь мы знаем, что эти измышления ошибочны, хотя по сути теория Галля была верна.

Более продуктивный подход к локализации психических функций нашли представители следующего поколения врачей – французский невролог Пьер-Поль Брока и немецкий невролог Карл Вернике. Оба проводили вскрытия трупов людей, страдавших дефектами речи, и выяснили, что специфические речевые нарушения связаны с повреждениями специфических зон мозга. Тем самым оказались локализованы хотя бы органы речи. Способность понимать речь обеспечивается участком коры, расположенным ближе к затылку (в задней части верхней височной извилины левого полушария), а способность активно пользоваться речью – участком, расположенным спереди (в задней части лобной доли левого полушария). Эти зоны связаны дугообразным пучком нервных волокон.

Эти и другие открытия подтвердили гипотезу Галля о том, что психические свойства связаны с различными областями мозга, – но не тезис, будто каждому сложному свойству психики соответствует всего одна область. Данные Брока и Вернике указывали на то, что для каждой из таких функций может требоваться целая система взаимосвязанных участков мозга (рис. 4–2). Работы этих исследователей привели к массе открытий, в том числе к точной локализации области коры, ответственной за мышечные движения. Все эти открытия стали серьезным ударом по представлениям тех ученых, которые считали, будто кора головного мозга функционирует как единое целое и отдельные ее участки по большей части не имеют специализированных функций. Сторонники этих представлений доказывали, что утрата тех или иных психических свойств определяется не столько локализацией повреждений мозга, сколько масштабом повреждений.

Рис. 4–2. Предложенная Вернике модель сложного поведения. В сложных формах поведения, например речи, задействованы несколько взаимосвязанных участков мозга.

Карл фон Рокитанский также внес вклад в изучение головного мозга. В 1842 году, когда ему было всего 38 лет, Рокитанский открыл, что стресс и другие инстинктивные реакции определяются гипоталамусом, небольшой конусовидной структурой в глубине мозга. Рокитанский установил, что инфекции, поражающие основание мозга и задевающие гипоталамус, приводят к нарушению работы желудка и нередко вызывают в нем обширные кровотечения. Эти исследования продолжил нейрохирург Харви Кушинг. Он выяснил, что повреждения гипоталамуса приводят к стрессу, который может стать причиной язвы желудка. Впоследствии другие ученые показали, что гипоталамус управляет гипофизом и автономной нервной системой, играя ключевую роль в регуляции полового, агрессивного и оборонительного поведения, а также голода, жажды и других гомеостатических функций.

Поиском истин, не лежащих на поверхности, первым из психиатров занялся Теодор Мейнерт. Он изучал развитие головного мозга. Сравнительное исследование нервной системы человека и животных позволило ему установить, что система отделов головного мозга унаследована нами от далеких предков. Так, базальные ганглии, управляющие рефлекторными движениями, и мозжечок, необходимый для памяти о моторных навыках, у всех позвоночных довольно схожи. Кроме того, следуя Дарвину, Мейнерт предположил, что в ходе индивидуального развития эволюционно более древние отделы мозга должны формироваться первыми. Это предположение привело ученого к мысли, что примитивные структуры, расположенные глубже коры больших полушарий, управляют бессознательными, врожденными, инстинктивными функциями мозга. Мейнерт также предположил, что регуляцию инстинктивных функций осуществляет именно кора, возникшая позднее в ходе эволюции и позднее же формирующаяся в ходе индивидуального развития. Мейнерт считал кору управляющей частью мозга, ответственной за наше “я” и регулирующей сложные, сознательно осуществляемые формы поведения.

Во-вторых, сравнительный подход позволил Мейнерту обнаружить связь между исключительно крупными задними ногами кенгуру и необычайно большими размерами моторных (двигательных) проводящих путей в мозге этих животных. Так Мейнерт открыл фундаментальный принцип сенсорной и моторной репрезентации в головном мозге: размеры участка мозга, представляющего ту или иную часть тела, отражают функциональное значение этой части тела для животного.

В-третьих, Мейнерт открыл, что кора головного мозга состоит из шести слоев, образованных различными популяциями нервных клеток. Кроме того, он выяснил, что хотя число слоев на разных участках коры одинаково, типы клеток, образующих каждый слой, могут варьироваться, и разные участки могут содержать клетки различных популяций.

Открытия принесли Мейнерту международное признание. При содействии Рокитанского он сделал стремительную карьеру и вскоре возглавил отделение психиатрии Венского университета. Занимая эту должность, он применял в исследованиях мозга характерный для школы Рокитанского подход. Мейнерт настаивал, что “психиатрии следует придать черты естественнонаучной дисциплины, определив ее анатомические основы”[23]. С этой целью он прилагал массу усилий для выявления в отделах мозга специфических нарушений, вызывающих определенные психические заболевания. Инициированные Мейнертом поиски анатомических основ психических заболеваний продолжаются и сегодня.

Мейнерт не только утверждал, что истоки психических заболеваний следует искать исключительно в мозге, но и отвергал господствовавшие в то время в австрийской и германской медицине представления о том, что в основе таких заболеваний лежат необратимые дегенеративные процессы (деменции).

Открытия привели Мейнерта к двум идеям. Во-первых, предрасположенность к психическим заболеваниям может быть связана с нарушениями развития мозга. Во-вторых, как установил Филипп Пинель, некоторые психозы все же обратимы. Вторая идея прибавила Мейнерту оптимизма в отношении исходов психических заболеваний. Чтобы подчеркнуть обратимость некоторых острых психозов, обусловленных травмами мозга или отравлением токсинами, он предложил термин “аменция”. Его описание “доброкачественного”, излечимого психоза (теперь называемого аменцией Мейнерта) открыло перспективы для изучения психических болезней. По-видимому, не случайно из числа медиков, внедривших в психиатрию специфические методы активного лечения (в противоположность неспецифическим гуманным методам Пинеля), четверо были учениками Мейнерта: Йозеф Брейер и Зигмунд Фрейд (они успешно лечили психоанализом такие заболевания, как истерия), Юлиус Вагнер-Яурегг (разработал метод лечения сифилиса искусственной гипертермией), Манфред Закель (впервые применил инсулиновый шок для лечения психозов).

Рихард фон Крафт-Эбинг, сменивший Мейнерта на должности главы отделения психиатрии, избрал иной путь. Как и Мейнерт, Крафт-Эбинг проводил вскрытия для изучения головного мозга умерших пациентов и стремился связать психиатрию и неврологию. Но, в отличие от Мейнерта, он в первую очередь был врачом, а не исследователем. Психиатрию Крафт-Эбинг считал основанной преимущественно на наблюдениях описательной клинической дисциплиной, а не наукой. Поэтому он преуменьшал значение знаний о мозге для клинической психиатрии. Однако Крафт-Эбинг был не только выдающимся специалистом по описательной психиатрии и автором двух фундаментальных работ по судебной и клинической психиатрии, но и первым психиатром, сосредоточившимся на роли половой активности в обыденной жизни. Так он сделал “необсуждаемое обсуждаемым, по крайней мере в медицинских кругах, но в какой-то степени и вне их”[24].

В ставшем классическим учебнике “Половая психопатия, с обращением особого внимания на извращение полового чувства” (1886) Крафт-Эбинг описал множество форм полового поведения и отмечал значение половых инстинктов, предвосхитив психоаналитический подход. Более того, он анализировал роль половых инстинктов не только в нормальной и ненормальной половой жизни, но и в изобразительном искусстве, поэзии и других областях творчества. Для описания специфических форм полового поведения он ввел такие понятия, как садизм, мазохизм и педофилия, тем самым заложив основы современной сексопатологии[25]. Хотя учебник был первоначально опубликован на латыни (чтобы его читали медики, а не подростки, охочие до пикантных подробностей), книга, тем не менее, привлекла внимание довольно широкого круга читателей, в том числе, вероятно, тех художников и ученых, кто стремился найти хоть какое-то полезное применение выученной в гимназии латыни.

Крафт-Эбинг по праву считается одним из основателей современного подхода к изучению полового поведения. Для своего времени его труды были большим шагом вперед, хотя некоторые идеи Крафт-Эбинга противоречат современным представлениям. Гомосексуальность и другие формы половой активности, не соответствовавшие общепринятым в то время, Крафт-Эбинг считал признаками патологий и болезней. Историк медицины Татьяна Буклияш пишет, что многие гомосексуалы сами принимали эту точку зрения и стремились “излечиться”.

Зигмунд Фрейд и Артур Шницлер учились у Мейнерта и испытали влияние Крафт-Эбинга. Однако, в отличие от Крафт-Эбинга, Фрейд и Шницлер (увы, это не всегда им удавалось) старались воздерживаться от морализаторства. Делом их жизни стало исследование разнообразного полового поведения.

Зигмунд Фрейд (рис. 4–3) родился в 1856 году в еврейской семье в Фрайберге (ныне Пршибор) – небольшом городке в Моравии, на востоке современной Чехии. В 1859 году его родители переехали в Вену. Здесь Фрейд жил до июня 1938 года, когда ему пришлось эмигрировать в Великобританию после аннексии Австрии Германией. Фрейд умер в Лондоне 23 сентября 1939 года. Когда ученого не стало, английский поэт Уистен Хью Оден написал, что идеи Фрейда уже нельзя назвать мыслями одного человека: они стали “целой сферой представлений”. Хотя взгляды Фрейда изменялись в течение всей жизни, можно выделить две основные стадии. В 1874–1895 годах Фрейд изучал неврологию и уделял основное внимание описанию психической жизни в фундаментальных неврологических терминах, а вплоть до 1939 года разрабатывал новую психологическую теорию, не связанную с биологией мозга.

Рис. 4–3. Зигмунд Фрейд (1856–1939). Снимок сделан в 1885 году, когда Фрейд учился в Париже у невролога Жан-Мартена Шарко.

Фрейд продемонстрировал выдающиеся способности уже в гимназии Леопольдштадта, где был одним из первых учеников, и поступил в Венский университет в 1873 году, вскоре после случившейся в том же году биржевой паники. Экономический кризис привел к росту безработицы и обострению антисемитизма. В автобиографии (1924) Фрейд приписывает свое чувство независимости той враждебности, с которой он столкнулся в университете[26].

Сначала Фрейд подумывал о карьере юриста, но в 17 лет поступил на медицинский факультет.

Фрейд был во всех отношениях порождением Вены и венской медицинской школы. Когда он поступил в университет, Рокитанский еще возглавлял факультет. Более того, Рокитанский нашел время на ознакомление с первыми нейроанатомическими работами Фрейда. В январе, а затем в марте 1877 года Рокитанский присутствовал на заседаниях Императорской академии наук, где выступал Фрейд. В обоих случаях работы молодого ученого были высоко оценены и приняты к публикации. Смерть Рокитанского (1878) явилась ударом для Фрейда и почти для всех сотрудников и студентов медицинского факультета. Фрейд сообщал своему другу Эдуарду Зильберштейну: “Сегодня мы похоронили Рокитанского”, – и описывал, как шел за гробом до кладбища. В 1905 году Фрейд подготовил очерк “Остроумие и его отношение к бессознательному”, в котором упоминал “великого Рокитанского”. Много лет Фрейд хранил экземпляр текста прочитанной Рокитанским в 1862 году лекции “Свобода биологических исследований”, где подчеркивались материальные основы медицинских наук и необходимость свободы научных исследований от политического вмешательства.

В некрологе Фрейда его младший коллега и один из руководителей Психоаналитического института в Берлине Франц Александер писал, что образование, полученное Фрейдом на возглавляемом Рокитанским факультете, стало фундаментом для дальнейших изысканий. Фриц Виттельс, психоаналитик, поступивший на тот же факультет в 1898 году и впоследствии ставший последователем Фрейда, также отмечал ключевую роль Рокитанского в становлении Фрейда как ученого:

Фрейд искренне интересовался биологией и испытал сильное влияние Дарвина. Сначала он даже хотел получить образование по двум специальностям: медицине и сравнительной зоологии. За восемь лет работы на медицинском факультете он больше занимался фундаментальной наукой, чем медициной. Своей подготовкой как исследователя он был обязан прежде всего Эрнсту фон Брюкке, в лаборатории которого трудился шесть лет, а также Мейнерту, под руководством которого впоследствии работал в Венской общей больнице. Брюкке, возглавлявший отделение физиологии Венского университета, привил Фрейду чувство причастности к фундаментальной, позитивистской науке.

Брюкке и его современники Герман фон Гельмгольц, Эмиль Дюбуа-Реймон и Карл Людвиг изменили саму природу физиологии и вообще медицины, положив начало программе исследований, призванной избавиться от витализма и утвердить современный, аналитический биологический редукционизм. Учение витализма предполагало, что клетками и организмами управляет жизненная сила, не подчиняющаяся физическим и химическим законам, а значит, недоступная для изучения естественнонаучными методами. “Мы с Брюкке торжественно поклялись добиваться признания следующей истины: в организме не действуют никакие силы, кроме обычных физико-химических”, – так Дюбуа-Реймон сформулировал в 1842 году суть убеждений своих единомышленников[28]. Фрейд говорил о Брюкке: “Он оказал на меня большее влияние, чем кто-либо другой за всю мою жизнь”[29].

Поощряемый Брюкке к изучению нервной системы, Фрейд провел одно исследование на сравнительно просто устроенном позвоночном – миноге – и еще одно на сравнительно просто устроенном беспозвоночном – речном раке. Он установил, что клетки нервной системы беспозвоночного и позвоночного принципиально не отличаются друг от друга. Попутно Фрейд сделал открытие (которое независимо от него совершил Сантьяго Рамон-и-Кахаль, осознавший, в отличие от Фрейда, его значение): нервная клетка (нейрон) составляет фундаментальный “строительный блок” и элементарную сигнальную единицу нервной системы. В лекции “Строение элементов нервной системы” (1884) Фрейд подчеркивал, что мозг позвоночных отличается от мозга беспозвоночных не природой нервных клеток, а их числом и характером взаимосвязей. По словам великого исследователя мозга Оливера Сакса, ранние работы Фрейда подтверждают идею Дарвина о консервативности эволюционных преобразований, которые заключаются в созидании все более сложных систем из принципиально одинаковых анатомических “блоков”.

Многообещающее начало открывало перед Фрейдом перспективу карьеры в науке. Но чтобы полностью посвятить себя науке, ему понадобился бы дополнительный источник доходов, а его не было. Брюкке, зная о помолвке Фрейда с Мартой Бернайс, посоветовал оставить лабораторные исследования и заняться врачебной практикой. Фрейд последовал этому совету и три года набирался клинического опыта, работая под началом Мейнерта в отделении психиатрии и других отделениях Венской общей больницы. Фрейд подумывал выбрать специальность невролога и проводил немало времени в больничных палатах, совершенствуясь в диагностике. В тот период Фрейд внес некоторый вклад в изучение нейроанатомии продолговатого мозга (той части нервной системы, где находятся центры дыхания и сердечного ритма) и провел ряд важных клинических исследований таких болезней, как афазии и детский церебральный паралич.

В 1891 году, занимаясь изучением афазий, Фрейд нашел пациентов, не способных распознавать видимые объекты, несмотря на свои нормально развитые глаза, сетчатку и зрительные нервы. Фрейд назвал эту разновидность слепоты агнозией (“незнанием”) и предположил, что она связана с дефектом головного мозга. Кроме того, он провел отдельную серию фармакологических экспериментов с кокаином и пришел к выводу, что это вещество можно использовать как местное обезболивающее, что вскоре и стали делать хирурги-офтальмологи. Мейнерт высоко ценил Фрейда. В автобиографии последний писал: “Однажды Мейнерт… предложил мне окончательно остановиться на анатомии мозга, он обещал отдать мне свой лекционный курс”[30].

Однако в Вене было слишком много неврологов. В поисках близкой к неврологии области медицины, где он мог бы сделать ощутимый вклад в науку, вместе с тем получая достаточный доход, Фрейд заинтересовался нервными расстройствами, особенно истерией, которой в Вене в 80‑х годах XIX века страдали очень многие. Его интерес к истерии также поощрял Йозеф Брейер, один из ведущих венских терапевтов, с которым Фрейд подружился в лаборатории Брюкке. Дружба стала еще более тесной после женитьбы Фрейда (1886), он даже назвал старшую дочь Матильдой в честь жены Брейера[31]. Кроме того, в 1891 году Фрейд посвятил свою первую самостоятельно написанную книгу “Об афазии” Брейеру “в знак дружбы и уважения”.

Брейер (четырнадцатью годами старше Фрейда), также еврей, поступил на медицинский факультет Венского университета в 1859 году. Его учителями стали Рокитанский и Шкода, а также Брюкке. После университета Брейер получил должность научного ассистента на медицинском факультете. Брейер прославился, совершив два открытия мирового значения: он установил, что полукружные каналы внутреннего уха представляют собой орган равновесия и что дыхательные движения управляются рефлекторно через блуждающий нерв (рефлекс Геринга – Брейера). Но на младшего коллегу наибольшее впечатление произвело третье открытие Брейера, благодаря которому и началась вторая фаза развития идей Фрейда. Брейер сделал это открытие, работая с пациенткой, вошедшей в историю под псевдонимом Анна О. Именно этот случай побудил Брейера и Фрейда избрать путь, позволивший им внести фундаментальный вклад в развитие венской медицинской школы. Брейер и Фрейд открыли клиническое значение бессознательных процессов, внутренних конфликтов как одну из возможных причин симптомов психических расстройств и возможность облегчать эти симптомы, доводя неосознанные воспоминания об их скрытой причине до сознания пациента.

Психоанализ, в основу которого легли совместные работы Брейера и Фрейда, получил развитие в собственных трудах Фрейда как динамическая интроспективная психология (а из нее выросла современная когнитивная психология). Впрочем, психоанализ страдал серьезным недостатком: он не был эмпирической дисциплиной, то есть не предполагал экспериментальной проверки идей и выводов. Поэтому не удивительно, что во многом теория Фрейда впоследствии не подтвердилась, а некоторые положения теоретического психоанализа до сих пор остаются непроверенными.

Тем не менее три идеи Фрейда из числа ключевых выдержали проверку временем и легли в основу современной науки о мозге. Согласно первой, наша психическая жизнь, в том числе эмоциональная, состоит преимущественно из бессознательных процессов, а сознанию в любой момент доступна лишь малая доля психики. Согласно второй идее, инстинкты агрессивного и полового поведения, подобно инстинктам питания и утоления жажды, составляют неотъемлемую часть психики и запечатлены в геноме, проявляясь уже на ранних этапах жизни. Согласно третьей идее, нормальная психическая жизнь и расстройства психики образуют непрерывный ряд, и психические расстройства часто представляют собой лишь крайние формы нормальных психических процессов.

Справедливо считается, что Фрейд внес огромный вклад в формирование современных представлений о психике. Несмотря на очевидный недостаток, связанный с отсутствием эмпирических оснований, указанная теория и столетие спустя остается, пожалуй, самым влиятельным и связным комплексом представлений о психической деятельности.

Фрейд сначала пытался исследовать психику как биологическое явление, то есть изучать ее как продукт работы головного мозга. Эти исследования начались с сотрудничества с Йозефом Брейером. Фрейд в автобиографии (1924) описывает свое увлечение случаем Анны О.: “[Брейер] несколько раз читал мне отрывки истории болезни, в результате чего у меня сложилось впечатление, что этот случай может дать для понимания неврозов больше всех прежних”[33].

Анну О. в действительности звали Бертой Паппенгейм. В то время ей шел двадцать второй год. Берта отличалась незаурядным умом и впоследствии стала одним из лидеров движения за права женщин в Германии. В 1880 году, когда она впервые пришла на прием к Брейеру, она страдала от сильного кашля, потери чувствительности и частичного паралича левой стороны тела, нарушений речи и слуха, периодических обмороков. Брейер провел обстоятельное неврологическое обследование, но не выявил никаких аномалий. Поэтому он поставил диагноз “истерия”, означающий психическое расстройство, при котором пациент демонстрирует симптомы неврологического заболевания, такого как паралич одной из конечностей или затрудненную речь, не демонстрируя при этом физических признаков болезни.

Брейер был не единственным в Вене врачом, умевшим диагностировать истерию. Необычен был примененный им метод лечения, который вызвал глубочайший интерес молодого Фрейда. По примеру французского невролога Жан-Мартена Шарко, использовавшего в терапевтических целях гипноз, Брейер загипнотизировал Берту, но изменил процедуру, побуждая пациентку рассказывать о себе и своей болезни. Эта комплексная терапия, которую Паппенгейм назвала “лечение разговором”, позволила постепенно избавить девушку от заболевания.

Совместно врачу и пациентке удалось выяснить, что наблюдавшиеся у Берты симптомы, например паралич левой стороны тела, связаны с полученной в прошлом психологической травмой. Путем свободных ассоциаций событий и ощущений в состоянии гипноза Анна О. рассказала: когда она ухаживала за больным отцом (незадолго до того умершим от туберкулеза легких), тот нередко клал голову на левую сторону ее тела, теперь парализованную. Фрейд вспоминал:

Пока Брейер не сосредоточил на Берте Паппенгейм свое внимание и немалые способности терапевта, к пациентам, страдавшим истерией, нередко относились как к симулянтам, полагая, что они пытаются привлечь к себе внимание или добиться каких-либо выгод. Кроме того, описывая историю болезни врачу, такие пациенты настаивали, что не имеют ни малейшего представления о происхождении ее симптомов. Даже Фрейд сначала считал, что любой физически здоровый человек, демонстрирующий характерные признаки истерии (паралич, рыдания, эмоциональные всплески), непременно должен представлять, какие события или травмы способствовали их возникновению. Но в итоге Фрейд пришел к заключению:

Кроме того, случай Берты Паппенгейм помог Фрейду понять, что кредо Рокитанского (чтобы узнать истину, нужно искать глубже) применимо и к психической жизни. Но поскольку новой областью интересов Фрейда стало не устройство мозга, а психические явления, коренящиеся в прошлом пациента, его инструментами сделались не неврологические молотки и иглы, а слова и воспоминания. Как мы убедимся, между умением Фрейда пользоваться речью для зондирования бессознательного и умением художников-модернистов изображать бессознательное было немало общего.

Успешная работа Брейера с Бертой Паппенгейм пробудила у Фрейда интерес к истерии и гипнозу. Осенью 1885 года он отправился в Париж и полгода стажировался у Шарко в больнице Сальпетриер. Еще в начале научной карьеры Шарко описал несколько неврологических расстройств, в том числе боковой амиотрофический склероз и рассеянный склероз. К тому времени, когда в Париж приехал Фрейд, Шарко уже интересовался не столько чистой неврологией, сколько проблемой истерии. Шарко сделал больше, чем кто-либо, чтобы заставить врачей относиться к гипнозу не как к шарлатанству, а как к методу, обладающему немалой диагностической и терапевтической ценностью. Шарко был не только внимательным ученым и умелым врачом, но и оратором. Он еженедельно демонстрировал возможности гипноза, проводя эффектные публичные сеансы, в ходе которых в интересах научной достоверности велась фотосъемка.

Шарко установил, что у пациентов, страдающих истерией, под гипнозом могут пропадать симптомы их расстройства, а у здоровых людей, напротив, проявляться. Кроме того, во время сеансов гипноза Шарко велел и пациентам-истерикам, и здоровым испытуемым выполнять некоторые задания или испытывать определенные эмоции. После того, как испытуемых выводили из гипнотического состояния, они выполняли соответствующие задания и испытывали соответствующие эмоции, хотя и не могли объяснить почему. Яркое свидетельство того, что поведение может определяться бессознательными мотивами, укрепило Фрейда в сложившемся в ходе бесед с Брейером убеждении в “возможности мощных духовных процессов, которые все еще оставались скрытыми от сознания человека”[36].

Благодаря Шарко Фрейд узнал, что под гипнозом человек может припоминать и испытывать тяжелые эмоциональные страдания, которые полностью забываются после выхода из гипноза, будто сознательные компоненты личности вообще не принимали в них участия. Фрейд сделал вывод, что симптомы истерии представляют собой проявления эмоций, вызывающих страдания настолько сильные, что пациент не может им противостоять и свободно их проявлять ни в форме эмоциональной разрядки (плач, смех), ни в форме двигательной активности, ни в форме нормальных социальных взаимодействий. Демонстрации Шарко и наблюдения, сделанные совместно с Брейером, привели Фрейда к открытию вытеснения, одному из краеугольных камней будущей теории психоанализа. Вытеснение – это защитная реакция психики, отказывающейся признавать неприемлемые по той или иной причине эмоции, желания или образ действия. Поиски способов преодоления вытеснения привели Фрейда к методу свободных ассоциаций.

После стажировки в Париже Фрейд попросил Брейера обучить его методу терапии, с помощью которого тот помог Берте Паппенгейм. Тогда же Фрейд начал собственную врачебную практику. Большинство пациентов были евреями и иммигрантами, которых направлял Брейер (помогавший и в финансовом отношении). Фрейд применил терапию Брейера к пациентам, страдавшим истерией, и во всех случаях подтвердил выводы Брейера. После этого он предложил Брейеру подготовить по этим материалам совместную работу.

Статья Фрейда и Брейера, посвященная лечению пациентов, демонстрирующих симптомы истерии, была опубликована в 1893 году, а в 1895 году вышла написанная ими в соавторстве книга “Исследования истерии”. Фрейд описал истории болезни четырех пациентов, Брейер – еще одну (Анны О.), а также подготовил обсуждение результатов. Но у соавторов возникли разногласия относительно природы опыта, который старались припомнить пациенты-истерики. Фрейд пришел к выводу:

Теория, объясняющая опытом совращения происхождение всех случаев такого сравнительно распространенного психического расстройства, как истерия, показалась Брейеру (и многим другим венским врачам) столь радикальной и неправдоподобной, что это привело к разрыву с Фрейдом. Тот остался “единственным распорядителем наследия” Брейера[38]. В 1896 году Фрейд писал в работе “Наследственность и этиология неврозов”: “Мой подход уникален тем, что я придаю подобным сексуальным влияниям статус специфических причин”[39]. Согласно его тогдашним представлениям, психологические травмы, вызывающие развитие истерии, связаны с физическим сексуальным домогательством, например совращением пациентки ее отцом или другим близким родственником. То есть истерическое поведение представляло собой реакцию на внешние сенсорные стимулы, сопровождавшие совращение.

Эти взгляды нашли отражение в очерке Фрейда “Проект научной психологии” (1895) – смелой, но несколько сумбурной попытке объединить данные науки о психике с данными науки о мозге. Этот очерк резко отличается от аналогичной попытки Уильяма Джемса, американского философа, психолога и исследователя головного мозга. Двухтомный трактат Джемса “Научные основы психологии” (1890) написан просто и доходчиво, в то время как очерк Фрейда переполнен информацией и труден для понимания. Это явно незавершенная работа, лишенная стилистического совершенства, характерного для опубликованных работ Фрейда. При жизни автора очерк не публиковался: через несколько десятилетий после смерти Фрейда его обнаружил, отредактировал и издал искусствовед и психоаналитик Эрнст Крис.

В этом очерке (изначально озаглавленном “Психология для неврологов”) Фрейд попытался – в общем, безуспешно – определить принципы строго научной психологии, “продолжения естественных наук”, охватывающего все – от нейронов до сложных психических состояний[40]. Иными словами, Фрейд предпринял попытку поставить психологию на биологический фундамент.

Фрейд и Джемс почти на столетие опередили свое время. Поставленная ими цель утвердить науку о психике на биологическом фундаменте полностью соответствует целям, которые мы лишь сейчас, в начале XXI века, начинаем ставить перед собой. Но Джемс продолжал работать в данном направлении, а Фрейд бросил это дело вскоре после того, как за него взялся. Похоже, сначала он считал, что сумеет разработать биологическую модель психики и ее расстройств, поскольку исходил из упрощенных представлений о работе мозга.

Простую, абстрактную модель Фрейду удалось построить благодаря нескольким обстоятельствам. Во-первых, он полагал, что причиной развития истерии служит внешний стимул – событие, воспринимаемое органами чувств (реальное совращение). Хотя впоследствии Фрейд признал важность внутренних стимулов (инстинктивных влечений), сначала он сосредоточился лишь на внешних. Поэтому он предположил, что для сложных психических процессов нужны всего три взаимосвязанные системы: восприятие (поступление сенсорной информации), память (бессознательное припоминание) и сознание (способность к осознанию таких воспоминаний).

Во-вторых, Фрейд под влиянием Джона Хьюлингса Джексона стал считать, что работа мозга не вызывает психические процессы, как утверждал Галль и сейчас считает большинство нейробиологов. В ранней работе “Об афазии” Фрейд отмечал: “Отношения между последовательностями физиологических изменений в нервной системе и психическими процессами, по-видимому, не причинно-следственные… Психические и физиологические процессы идут параллельно”[41].

В-третьих, Фрейд сомневался, что высшие когнитивные функции можно связать с определенными участками головного мозга и их совокупностями. В этом он принципиально расходился и с большинством влиятельных анатомов и неврологов своего времени (например с Пьер-Полем Брока, Карлом Вернике, Теодором Мейнертом и Сантьяго Рамон-и-Кахалем), и с учеными XXI века. Фрейд ставил под сомнение открытия Брока и Вернике, касающиеся локализации речевых центров, и за интерес к точным сетям нейронов, отвечающим за речь, называл этих исследователей “графопостроителями афазии”.

Фрейд находился под влиянием представлений о нестрогой локализации функций мозга, которых придерживался Зигмунд Экснер (работавший ассистентом Эрнста фон Брюкке как раз тогда же, когда у Брюкке учился Фрейд). Результаты экспериментов Экснера на собаках, казалось, указывали на то, что между областями коры больших полушарий нет четких границ. Экснер сделал вывод о том, что зоны коры в некоторой степени перекрываются, и выдвинул концепцию умеренной локализации.

Доводы Экснера были отчасти основаны на результатах изучения пациентов, страдающих афазией. Экснер отметил, что повреждения мозга, затрагивающие не тот или иной речевой центр, а окружающие его участки, все-таки вызывают нарушения речи. Вместо того чтобы объяснить этот эффект повреждением проводящих путей, соединяющих речевой центр с иными отделами, Фрейд увидел здесь подтверждение представлений о том, будто речевые функции не локализованы в определенных участках мозга. Более того, он полагал, что описанные Брока и Вернике зоны восприятия и генерации речи составляют обширный непрерывный регион. Фрейд поддерживал идею всеобъемлющего речевого аппарата, состоящего из динамических функциональных центров (кортикальных полей), определяемых не анатомическими границами, а особыми функциональными состояниями мозга.

Это позволило Фрейду рассуждать о функциональной модели психики, не заботясь о том, где именно в мозге сосредоточены те или иные сознательные и бессознательные функции. В основу своей модели он положил набор из трех абстрактных сетей нейронов, за которыми закреплялись особые качества и функции: одной системы для восприятия, одной для памяти и одной для сознания. Ни одна из трех систем не связывалась с определенными отделами мозга. Фрейд использовал свою модель для иллюстрации работы вытеснения – одного из первичных защитных механизмов человеческой психики (рис. 5–1). В связи с этим интересно отметить, что Джемс, одновременно с Фрейдом попытавшийся в “Научных основах психологии” объединить науку о психике с наукой о мозге, напротив, подчеркивал важность локализации психических функций, хотя и предупреждал, что эта теория пока не получила всеобщего признания (рис. 5–2, 5–3).

Почему Фрейд оставил биологическую модель психики? Одна из причин – в нее перестали укладываться представления о бессознательном, пересмотренные под влиянием внесенных им изменений в метод лечения разговором Брейера.

Рис. 5–1. Представления Фрейда о нейронной сети, участвующей в механизме психологического подавления.

Вскоре после публикации книги “Исследования истерии” (1895) Фрейд отказался от использования гипноза в терапевтических целях и полностью положился на метод свободных ассоциаций. Гипноз держал больных на расстоянии, а этот метод лечения разговором способствовал установлению между Фрейдом и пациентами личных отношений. Внесенное в метод изменение позволило усилить перенос аффекта, в результате которого пациенты направляют на терапевта часть бессознательных эмоций, связанных с важнейшими для них отношениями с другими людьми, особенно в детстве. В ходе анализа переноса аффекта Фрейду открылись новые измерения бессознательных механизмов, используемых психикой для защиты.

Рис. 5–2. Схема левого полушария головного мозга человека. По рис. из кн. У. Джемса “Принципы психологии”.

На Фрейда произвело огромное впечатление, как часто пациенты описывали приходившие им в голову эпизоды совращения одним из родителей. Он понял, что совращение малолетних не может быть распространено настолько широко, чтобы объяснять все случаи такого сравнительно обычного расстройства, как истерия. Поэтому он решил, что подобные рассказы часто представляют собой “лишь фантазии, которые мои пациенты измышляли, возможно, под моим же влиянием”[42]. Все это заставило его изменить теорию совращения. Фрейд пришел к выводу, что описываемые случаи были не воспоминаниями о реальном опыте, а фантазиями, которые, как он теперь полагал, встречаются повсеместно.

Этот измененный вариант теории совращения, сформулированный в 1897 году, по ряду причин был важен для развития идей Фрейда: он отражал растущую убежденность, подкрепляемую анализом переноса аффекта, что проявления эротических желаний и влечений маскируются под многие другие аспекты психической жизни. Кроме того, теперь Фрейд понимал, что основы сексуальности закладываются в детстве. Наконец, он пришел к представлению о том, что некая бессознательная форма психической активности (динамическое бессознательное) не видит разницы между реальностью и фантазиями.

Рис. 5–3. Схема левого полушария мозга обезьяны. По рис. из кн. У. Джемса “Принципы психологии”.

Фрейд заключил, что прежняя модель психики, отводившая особое место влиянию среды, была чрезмерно упрощенной. Понимание роли внутренних, инстинктивных побуждений легло в основу новых представлений Фрейда о психике как о функциональной сущности, на которую влияют и внутренние (бессознательные), и внешние (связанные со средой) стимулы[43]. (Как мы увидим, стремлением понять процессы, происходящие под прикрытием социально приемлемого поведения, был движим не только Фрейд, но и Артур Шницлер, Густав Климт, Оскар Кокошка и Эгон Шиле.) Второй, важнейшей причиной отказа от биологической модели стала убежденность Фрейда в преждевременности попыток связать три ступени анализа: изучение поведения, психики и мозга. Собственный опыт нейробиологических исследований показал Фрейду, что о механизмах работы мозга известно слишком мало, чтобы пытаться преодолеть сразу две пропасти, отделявшие изучение психики от клинических исследований поведения и от науки о мозге.

Уже в конце 1895 года, через несколько месяцев после построения биологической модели, Фрейд отбросил ее и отказался от дальнейшей работы над рукописью “Проекта научной психологии”. Осознав, что в биологическом плане идеи были крайне упрощенными, в письме близкому другу, отоларингологу Вильгельму Флиссу, читавшему черновики, Фрейд удивлялся, как ему вообще пришло в голову замахнуться на данную проблему: “Похоже, это было какое-то умопомрачение”[44].

Фрейд не стремился полностью отвергнуть биологию. Но он считал временный отход необходимым, пока психология и нейробиология не разовьются в достаточной степени, чтобы их можно было окончательно объединить. Для своего времени это была смелая мысль. Фрейд понимал, что прежде чем поведение человека можно будет связать с наукой о мозге, необходимо построить цельную теорию динамической психологии. Тем самым он предполагал трехступенчатый подход к объединению исследований поведения и мозга (рис. 5–4): клинические наблюдения за поведением занимают первую ступень, психоанализ (динамическая психология) – вторую, биология мозга – третью, наивысшую.

Фрейд использовал неоднократно применявшуюся в естественных науках стратегию, предполагающую выяснение причин явлений посредством их методичного наблюдения и описания. Например, закон всемирного тяготения был открыт Ньютоном благодаря астрономическим наблюдениям Кеплера, а эволюционные идеи Дарвина основаны на подробной классификации Линнеем животных и растений. Возможно, особенно в этом отношении на Фрейда повлияли идеи Германа фон Гельмгольца. Близкий друг и коллега Брюкке, Гельмгольц сыграл немалую роль в объединении физиологии с физикой и химией. Изучая зрительное восприятие, он пришел к выводу о принципиальной важности психологии для понимания физиологических механизмов работы головного мозга.

Рис. 5–4. Составленный Фрейдом трехэтапный план биологического анализа психических процессов. Биологический анализ наблюдаемых эмоций требует в качестве промежуточной ступени анализа психоаналитических и когнитивно-психологических представлений о восприятии и эмоциях. Те же три ступени привели в XXI веке к возникновению новой науки о человеческой психике.

Предложенный Фрейдом отход психоаналитической психологии от науки о мозге был полезен для психологии в целом. Он позволил Фрейду составить описания психических процессов, пусть не основанные на экспериментальных наблюдениях, но и не зависящие от неясных корреляций с нейронными механизмами. Разумность решения Фрейда подтверждает и то, что в 1938 году Беррес Фредерик Скиннер, представитель бихевиоризма – принципиально иного направления психологии, основанного на строго экспериментальном изучении поведения, прибегал к сходным аргументам, доказывая, что на текущем этапе развития науки поведение необходимо изучать отдельно от работы мозга.

Несмотря на решение о вынужденном уходе от биологии, Фрейд предвидел, что рано или поздно биологическая наука о мозге произведет революцию в разработанной им концепции психики: “Мы должны помнить, что все наши предварительные идеи из области психологии когда-нибудь, надо полагать, будут опираться на органические субструктуры”[45]. В книге “По ту сторону принципа удовольствия” (1920) он развил эту мысль:

Перед Фрейдом стояло две проблемы. Во-первых, требовалась теория психики более широкая, нежели построения великих исследователей ассоциативного научения Ивана Павлова и Эдварда Торндайка. Ассоциативное научение первым выделил Аристотель, отметивший, что мы учимся путем ассоциации идей. Впоследствии эту концепцию развивали британские эмпирики – предтечи современной психологии, в частности Джон Локк. Павлов и Торндайк сделали следующий шаг, отказавшись от таких ненаблюдаемых психологических конструктов, как мысли, и сосредоточившись на рефлексах – наблюдаемых поведенческих конструктах. Торндайк и Павлов в научении видели ассоциацию не идей, а стимула и поведенческой реакции. Эта смена парадигм сделала исследование научения доступным экспериментальному анализу: реакцию на стимул можно было объективно измерять, а награды или наказания, связывающие реакцию со стимулом, – заранее задавать и видоизменять. Хотя Фрейд использовал концепцию ассоциации идей в принципе психического детерминизма (предполагающем, что хранящиеся в памяти ассоциации имеют причинно-следственные связи с событиями жизни), его теория психики была гораздо шире теорий Павлова и Торндайка. Фрейд принимал во внимание, что в психике есть много такого, что выходит за рамки ассоциаций, за рамки научения за счет наказаний и наград. Ему хотелось создать психологию, которая включала бы психические репрезентации – когнитивные процессы на промежутке между стимулом и реакцией: восприятие, мысли, фантазии, сны, замыслы, конфликты, любовь и ненависть. Во-вторых, Фрейд не хотел ограничиваться психопатологией. Он стремился создать психологию обыденной жизни. В основе этого стремления лежало сделанное им открытие, что любые психические расстройства (в отличие от неврологических) представляют собой лишь гипертрофированные и искаженные формы нормальных психических процессов.

В результате, больше чем за полвека до того, как Ульрик Найссер предложил термин “когнитивная психология”, Фрейд заложил основы когнитивно-психологической теории, которая, несмотря на все недостатки, была первой подобной теорией и сыграла немалую роль в развитии последующих. Предложенное Найссером определение когнитивной психологии сформулировано почти во фрейдовских терминах:

Найссер и его современники сначала уделяли основное внимание “познавательной способности” и ограничивали когнитивную психологию преобразованием знаний (восприятием, мышлением, рассудком, планированием и действиями), не рассматривая эмоции и бессознательные процессы. В настоящее время применяется гораздо более широкий подход, включающий все аспекты поведения: и познавательные, и эмоциональные, и социальные, сознательные и бессознательные. В этом отношении задачи нынешней когнитивной психологии соответствуют первоначальным задачам динамической психологии Фрейда. Но когнитивная психология Найссера и его современников, в отличие от психологии Фрейда, с самого начала была задумана как эмпирическая дисциплина, основные положения которой можно по отдельности подвергать экспериментальной проверке.

Теперь ясно, почему именно когнитивная психология смогла стать связующим звеном между наукой о поведении и наукой о мозге. В последние 20 лет проведено немало эмпирических исследований с целью проверки отдельных идей Фрейда. Некоторые когнитивно-психологические явления, на которые Фрейд обращал особое внимание, такие как половой инстинкт и инстинкт агрессии, необходимы для выживания, и поэтому были сохранены естественным отбором. Элементарные составляющие восприятия, эмоций, эмпатии и социального поведения также закрепились в ходе эволюции, они имеются и у более просто организованных животных. Эти недавние открытия можно считать еще одним подтверждением тезиса Дарвина о том, что эмоции и социальное поведение эволюционно консервативны и объединяют людей с другими животными.

Самое непосредственное отношение к Вене рубежа XIX–XX веков имеет то обстоятельство, что предложенный Фрейдом трехступенчатый подход к объединению наук о поведении, психике и мозге в 30‑х годах перенял Эрнст Крис, а затем коллега Криса Эрнст Гомбрих. Крис и Гомбрих построили первую когнитивно-психологическую теорию искусства (междисциплинарную теорию психологии восприятия и эмоций), надеясь, что рано или поздно она проложит дорогу для изучения биологических основ восприятия, эмоций и эмпатии. Эта надежда нашла выражение в пророческих словах Гомбриха: “Психология – это биология”[48].

Переход Фрейда от биологического к психологическому подходу в изучении психики начался в период, омраченный личной драмой – смертью отца в 1896 году. Фрейду в то время было 40 лет, и впоследствии он упоминал смерть отца как “крупнейшее событие и тягчайшую утрату в жизни человека”[49]. Примечательно то, как Фрейд отреагировал на утрату. Во-первых, он стал коллекционером древностей. Это увлечение выросло из проявившегося еще в юности интереса к прошлому, к мифологии и археологии. Особенно его взволновало открытие в 1871 году Генрихом Шлиманом на прибрежной равнине, ныне принадлежащей Турции, Илиона – гомеровской Трои. Фрейд видел параллели в работе психотерапевта и археолога. Он говорил одному из своих пациентов – Человеку-волку (Сергею Панкееву): “Психоаналитик, подобно археологу на раскопках, должен слой за слоем проникать вглубь психики пациента, пока не обнаружит там глубже всего спрятанные ценнейшие сокровища”[50]. Во-вторых, смерть отца заставила Фрейда заняться новым пациентом, сны которого он записывал и толковал до конца своих дней. В 1897 году он писал Флиссу: “Главный пациент, с которым я сейчас работаю, – это я сам”[51]. В конце каждого рабочего дня он посвящал полчаса самоанализу. Изучение собственной психики привело Фрейда к новой теме исследований.

Сновидения – неотъемлемая часть нашего опыта. Но веками их природа оставалась загадкой. Что такое сновидения? Почему они возникают? Каков их смысл? Сны – это сообщения высших сил, или пророческие видения, или переосмысление событий жизни, или просто “дым из трубы” мозговых процессов? Фрейд искал ответы на эти вопросы, занимаясь самоанализом. Итогом стала самая знаменитая его книга – “Толкование сновидений”. Фрейд отмечал, что бессознательные психические процессы имеют непосредственное отношение к снам, и доказывал, что сновидения представляют собой завуалированные исполнения инстинктивных желаний. Такие желания часто неприемлемы для сознания бодрствующего и поэтому подвергаются цензуре, проявляясь затем в сновидениях.

Фрейд рассматривал сны как модель психического опыта в целом. Анализ снов служил ему прямой дорогой к бессознательному и давал ценные ключи к разгадке тайн человеческой психики. Именно путем анализа снов Фрейд пришел к выводу о взаимодействии трех ключевых компонентов психики: опыта повседневности, инстинктивных влечений и защитных механизмов. Эти догадки позволили ему разработать новую модель психики, основанную не на анатомии головного мозга, а на психологических процессах.

Фрейд пришел к выводу, что все проявления психической жизни, будь то фобии, оговорки или анекдоты, формируются по тому же принципу, что и сновидения, и что в любой психологической деятельности ключевую роль играют внутренние конфликты, поскольку части психики нередко идут вразрез друг с другом. Наблюдения Фрейда указывали, что как сны здоровых людей, так и симптомы, демонстрируемые его пациентами, суть завуалированные, но непосредственные проявления этой внутренней борьбы. В итоге книга “Толкование сновидений” явилась для Фрейда тем же, чем сами сны являются для психологии бессознательного. Хотя работа была завершена в последние недели 1899 года, издатель указал в качестве года публикации 1900‑й, отразив убежденность Фрейда в том, что эта книга представляет новую психологию нового века.

В первых же предложениях “Толкования сновидений” Фрейд сформулировал основные положения своей теории:

Затем Фрейд излагает представления древних о сновидениях: считалось, что сновидения связаны с потусторонним миром и представляют собой “откровения со стороны богов и демонов”[53]. Фрейд доказывал, что представления простонародья о том, что сны имеют смысл, ближе к истине, чем скептический взгляд большинства медиков того времени. Он предложил поставить анализ сновидений на научную основу, применив метод свободных ассоциаций, разработанный Брейером и им самим.

Первым описанным в книге сном был сон, увиденный автором в июле 1895 года во дворце Бельвю – здании на холме Кобенцль, возвышающемся над курортным городком Гринцинг, где Фрейд проводил лето. Этот сон прямо связан с его профессиональной деятельностью. Фрейд увидел во сне свою пациентку и приятельницу Эмму Экштейн. В книге Фрейд назвал ее Ирмой, а свое сновидение – “Сном об инъекции Ирме”. Он описал свободные ассоциации, возникшие у него после пробуждения и позволившие ему разобраться в том, исполнение какого желания лежало у истоков этого сновидения. Дело было в ошибочном диагнозе, который он поставил и который ему хотелось бы приписать другому врачу. Кроме того, сон показывал, что в сновидении один человек может заменяться другим, а неприемлемое чувство вины может проявляться в смещенном виде.

В Бельвю Фрейд оказался по случаю празднования дня рождения своей жены Марты, которая вскоре родила младшую дочь Анну. Фрейд пригласил нескольких коллег и пациентов. В числе последних была юная Эмма Экштейн, у которой за время лечения пропали некоторые физические симптомы ее недуга. Фрейд предложил Эмме прервать лечение на время отпуска. Незадолго до этого она перенесла обычную операцию на носоглотке, которую провел друг и единомышленник Фрейда Вильгельм Флисс. Дружба с Флиссом была в ту пору особенно важна для Фрейда: именно тогда у него испортились отношения с Йозефом Брейером. Фрейд советовал Эмме согласиться на операцию, хотя и не был уверен, что та необходима.

Флисс прооперировал Эмму в феврале 1895 года, и Фрейд взял на себя заботу о ней после операции. В ходе операции Флисс забыл в носовой полости Эммы кусочек марли, вызвавший инфекцию. В марте у пациентки начались кровотечения, и она едва не умерла. Другие врачи удалили марлю, но боли и носовые кровотечения не прекращались. Вместо того чтобы признать ошибку хирурга, Фрейд уверял Флисса, а отчасти и саму пациентку, что симптомы связаны с психологическими проблемами. Следующие нескольких недель состояние Эммы начало улучшаться, но она по-прежнему испытывала неприятности с желудком и затруднения при ходьбе. В день, после которого Фрейду приснился проанализированный им впоследствии сон, один из его друзей и коллег, Оскар Рие, сообщил, что у Эммы не прекращаются боли и что лечение не помогает.

Во сне Фрейд увидел, что в большом зале приветствует многочисленных гостей. В числе гостей и Эмма, которую он отводит в сторону и уверяет, что ее боли – психосоматические, что она сама в них виновата. Эмма отвечает: “Если бы ты знал, какие у меня боли”[54]. Обеспокоенный Фрейд просит ее открыть рот и высунуть язык, чтобы осмотреть горло, и видит странный нарост, покрытый сероватой коркой. Он просит коллег-терапевтов также осмотреть пациентку, и они подтверждают его догадку. Один восклицает: “Несомненно, это инфекция”. После этого перед глазами Фрейда возникает химическая формула триметиламина (вещества, которому приписывали ключевую роль в сексуальности). Он знает, что недавно Эмме делали инъекцию. Фрейду приходит в голову, что шприц мог быть нестерилен, и он упрекает врача, делавшего инъекцию (предположительно Флисса) за неосторожность.

Фрейд истолковал сон как отражение чувства вины, заставлявшего его винить кого и что угодно, кроме себя: Флисса, Эмму, других врачей – даже триметиламин. “Этот химический термин имеет чрезвычайно важное значение: триметиламин не только свидетельствует о весьма существенном значении сексуальности, – рассуждал Фрейд, – но напоминает мне об одном человеке [Флиссе], об одобрении которого я думаю с удовлетворением, когда чувствую себя одиноким в своих воззрениях”[55]. Кроме того, по мнению Фрейда, сон отразил его страх перед незапланированной беременностью Марты, результатом “неосторожной инъекции”. Но важнее всего в толковании было подтверждение выработавшегося у него убеждения, что сексуальность лежит в основе всех неврозов. Справедливость этого тезиса он старался доказать.

Анализ сновидения читается как детектив. Фрейд с тем же азартом, с каким стремился разобраться в симптомах неврозов, попытался найти смысл персонажей, образов и событий. Выдающийся психоаналитик Чарльз Бреннер так описывал сновидения:

Фрейд толковал здесь искажения реальности, анализируя явное содержание, то есть буквальный сюжет (праздник, присутствие Эммы, симптомы и так далее), и латентное содержание, то есть лежащие в основе сновидения желания и влечения сновидца. При этом Фрейд доказывал, что вытеснение маскирует латентное содержание и не позволяет не подвергшимся цензуре сведениям попадать в явное содержание. Затем он разъяснил, как вытеснение преобразует неприемлемые латентные мысли в приемлемое явное содержание, и сделал вывод о психологической функции снов, который считал важнейшим: сновидения “после их толкования окажутся осуществлениями желаний”[57]. Во втором издании “Толкования сновидений” девять лет спустя Фрейд развил идею исполнения желаний, доказывая, что в основе большинства сновидений лежит сексуальное содержание.

Фрейд также включил в книгу первые соображения об эдиповом комплексе. Этот термин восходит к древнегреческому мифу о царе Эдипе, который, сам того не зная, убил своего отца и женился на матери. Фрейд утверждал, что в первые годы жизни мальчик испытывает половое влечение к матери, сопровождаемое желанием устранить отца-соперника. Девочки, по убеждению Фрейда, наоборот, испытывают влечение к отцу и ревнуют его к матери. Кроме того, в этой книге Фрейд развивает подход, предполагающий, что для понимания состояния человека необходимо обратиться к глубинам его психики и разобраться в опыте раннего детства – реальном и воображаемом.

“Толкование сновидений” стало одним из главных трудов Фрейда. Сам он этой книгой очень гордился. В письме Флиссу от 12 июня 1900 года Фрейд рассказал о новом посещении Бельвю, где ему приснился “Сон об инъекции Ирме”:

Восторженное отношение к этой книге сохранилось у Фрейда до конца жизни. В 1931 году в предисловии к ее английскому переводу он признался: “Она содержит, как я и теперь полагаю, ценнейшее из всех открытий, которые мне довелось сделать. Такая удача выпадает человеку только раз”[59].

Из “Толкования сновидений” выросла теория психики: связная когнитивно-психологическая концепция, основанная на представлении о том, что любая психическая активность имеет определенные причины и некоторым образом представлена в мозге. В основу этой теории легли четыре идеи. Во-первых, психические процессы протекают преимущественно бессознательно, а осознанные мысли и эмоции составляют скорее исключение, чем правило. Во-вторых, ни один из аспектов психической деятельности нельзя считать просто “дымом из трубы”, возникающим при работе мозга. События психической жизни не случайны, а подчиняются законам, доступным научному познанию. Конкретнее – эти события следуют принципу психической предопределенности, согласно которому ассоциации, возникающие в памяти, обусловлены событиями действительности. Ассоциация идей управляет и бессознательной, и сознательной психической жизнью, но проводящие пути головного мозга, задействованные в этих случаях, существенно различаются. В-третьих, в иррациональности нет ничего ненормального: именно она составляет универсальный язык глубочайших слоев психики. В-четвертых, нормальные и ненормальные свойства психики составляют непрерывное поле. Любой симптом любого невроза, каким бы странным он ни казался даже самому пациенту, не странен для бессознательной составляющей его психики: он связан с процессами, происходившими в ней ранее.

Фрейд впоследствии признавал, что первые две из четырех идей (Бреннер называл их “двумя основополагающими гипотезами психоанализа”[60]) не вполне оригинальны. На представления Фрейда о бессознательном немалое влияние оказали, например, Артур Шопенгауэр и Фридрих Ницше. Мысль о том, что ничто в психической сфере не происходит случайно, восходит, в свою очередь, к Аристотелю, предположившему, что память требует ассоциации идей, и к развившим эту концепцию британским философам-эмпирикам, таким как Джон Локк, и исследователям механизмов поведения Ивану Павлову и Эдварду Торндайку.

Фрейд полагал, что психическая предопределенность объясняется ассоциацией бессознательных идей. Оговорки, на первый взгляд бессвязные мысли, юмор, сновидения и возникающие в них образы – все это он связывал с предшествующими событиями психической жизни человека и полагал имеющим закономерное и значимое отношение к психической жизни в целом. Именно к этой концепции восходит метод свободных ассоциаций – основа психоаналитической терапии[61].

Самой самобытной и влиятельной идеей Фрейда в итоге оказалось представление о том, что психическая деятельность подчиняется законам, доступным научному познанию. Философам (от Аристотеля до Ницше) удалось многое узнать о психике, но никто из них не считал, что ею управляют принципы, познаваемые научными методами. Хотя после Фрейда психологи-бихевиористы проводили эксперименты, они во многом пренебрегали психическими процессами, действующими на промежутке между стимулом и реакцией на него.

В следующие три десятилетия Фрейд разработал согласованную теорию психики. Нашу психику составляют три взаимодействующих структуры: Я (Ego), Сверх-Я (Superego) и Оно (Id). Для каждой характерен свой когнитивный стиль, цели, функции и прямой доступ к сознанию. В 1933 году Фрейд изобразил на схеме три структуры (рис. 6–1).

Рис. 6–1. Зигмунд Фрейд выдвинул теорию трех главных психических структур: Я, Оно и Сверх-Я. Я включает в себя сознательный компонент – воспринимающее сознание, которое получает сенсорную информацию и напрямую контактирует с окружающим миром, а также предсознательный компонент – сторону бессознательной обработки информации, имеющую открытый доступ к сознанию. Оно – генератор полового инстинкта и инстинкта агрессии. Сверх-Я – во многом бессознательный носитель моральных ценностей. Пунктирными линиями обозначены границы раздела между доступными сознанию и совершенно бессознательными процессами.

Я (автобиографическая составляющая личности) есть исполнительный орган психики. Фрейд предполагал, что Я включает чувство собственного “я” и восприятие мира и имеет сознательный и бессознательный компоненты. Сознательный компонент прямо контактирует с миром через сенсорный аппарат (зрение, слух, осязание, вкус и обоняние) и отвечает за восприятие, рассудочную деятельность, планирование и ощущения удовольствия и страданий. Этот бесконфликтный компонент Я функционирует по законам логики и руководствуется принципом реальности. Один из бессознательных компонентов Я отвечает за защитные психологические механизмы (вытеснение, отрицание, сублимацию), посредством которых Я подавляет, направляет и перенаправляет сексуальные и агрессивные влечения, которые порождает Оно. Фрейд предположил, что некоторые формы бессознательной психической деятельности – динамическое бессознательное – активно подавляются, но при этом опосредованно влияют на сознательные психические процессы.

Сверх-Я, подвергающее Я цензуре, представляет собой психическое воплощение моральных ценностей. Фрейд представлял себе эту структуру как продукт детского отождествления с системой ценностей родителей и источник нашего чувства вины. Кроме того, он полагал, что Сверх-Я подавляет инстинктивные влечения, которые могут угрожать Я и нарушать его способности к планированию и логическому мышлению. Тем самым Сверх-Я служит модератором конфликтов между Я и Оно.

Оно (термин, заимствованный у Ницше) бессознательно и управляется не логикой, а гедонистическим принципом удовольствия, состоящим в стремлении к удовольствию и избеганию страданий. По Фрейду, Оно представляет собой примитивную психику. Эта структура, единственная из трех, присутствует уже у новорожденного. Именно Оно служит источником инстинктивных побуждений, обусловливающих наше поведение и управляемых принципом удовольствия. В ранних вариантах теории Фрейд сводил все эти побуждения к половому инстинкту. Впоследствии он прибавил действующий параллельно инстинкт агрессии.

По мнению Фрейда, причиной неврозов служат конфликты между вытесненным половым влечением и сознательными компонентами психики. Динамическое бессознательное направляется принципом удовольствия и первичным психологическим процессом, не ограниченным ни логикой, ни чувством пространства и времени, ничего не имеющим против противоречий и не терпящим отсрочки удовлетворения желаний. Характерный для этого процесса стиль мышления присущ также одной из важнейших составляющих творчества. Сознательные ощущения, напротив, полагаются на вторичный психологический процесс, отличающийся упорядоченностью, связностью и способностью рационально мыслить и сдерживать стремление к удовлетворению желаний. Сверх-Я есть бессознательный орган морали, воплощение наших устремлений.

Позднее Фрейд уточнил концепцию бессознательного. Во-первых, он использовал этот термин применительно к динамическому, или вытесненному бессознательному. Именно эта часть чаще всего называется бессознательным в классической психоаналитической литературе. В это понятие входит не только Оно, но и часть Я, содержащая бессознательные импульсы, защитные механизмы и конфликты. Сведения о конфликтах и влечениях из динамического бессознательного не достигают сознания, сдерживаемые мощными защитными механизмами, например вытеснения. Во-вторых, Фрейд утверждал, что Я содержит еще одну бессознательную часть, которая, однако, не вытесняется: сейчас мы называем ее имплицитным бессознательным. Имплицитное бессознательное (которое, как мы теперь понимаем, составляет куда большую часть бессознательной психической жизни, чем думал Фрейд) отвечает не за инстинктивные влечения и конфликты, а за привычки, навыки восприятия и двигательные навыки, в которых задействована процедурная (имплицитная) память. Хотя имплицитное бессознательное не вытесняется, оно неизменно остается недоступным нашему сознанию. Фундамент для идей Фрейда об имплицитном бессознательном был заложен прославленным физиологом Германом фон Гельмгольцем, предположившим, что существенную долю сенсорной информации мозг обрабатывает бессознательно.

В-третьих, Фрейд использовал термин “бессознательное” в самом широком смысле, как предсознательное бессознательное, подразумевая почти всю психическую деятельность, большинство мыслей и все воспоминания, которые не осознаются, но в любой момент могут достигать сознания. Фрейд утверждал, что люди не сознают почти ничего из того, что происходит в психике, но могут в любой момент получить к нему доступ через механизм внимания. В этом смысле наша психическая жизнь по большей части бессознательна и становится сознательной лишь в форме сенсорных объектов: слов, образов и эмоций. Но если так, то какую функцию выполняет сознание? Фрейд выдвинул идею, которую мы обсудим позднее в свете результатов исследований Антонью Дамазью: сознание есть продукт механизмов эволюции, позволяющий нам ощущать собственные мысли, эмоции и состояния удовольствия и страданий, которые важны для выживания вида.

Хотя Фрейд обратился к новой психологии, не основанной ни на знаниях о мозге, ни даже на эмпирических данных, он, тем не менее, считал себя представителем естественных наук. Он писал, предвосхищая Артура Шницлера и венских художников-модернистов, что биологический подход “никуда не ведет в изучении истерии, в то время как подробное описание психических процессов, которое мы привыкли находить в произведениях одаренных писателей, позволяет, пользуясь несколькими психологическими формулами, получить хотя бы какое-то представление о ходе этого недуга”[62]. Наметив для психоанализа новый путь, Фрейд стал воспринимать врачебный кабинет как лабораторию, а сны, свободные ассоциации и поведение пациентов (в том числе главного, то есть самого себя) – как материал для исследований. При этом Фрейд не преуспел в эмпирической проверке своих идей и был убежден (ошибочно), что в отсутствие экспериментального подтверждения для получения результатов, обладающих научной ценностью, достаточно и интуиции ученого.

Несмотря на признание умозрительности многих собственных построений, Фрейд не считал психоанализ областью чистой философии. Всю жизнь он утверждал, что его цель – создать научную психологию, свободную от философского бремени и способную стать мостом к биологическому изучению психики. Он сохранил почерпнутые из биологии идеи инстинкта и следа памяти как базовые концепции психоанализа.

Фрейд находился под сильнейшим влиянием Дарвина. Оно проявилось и в ранних работах Фрейда по нейроанатомии, выявивших обусловленное эволюционным родством сходство нервных клеток беспозвоночных и позвоночных животных, но особенно очевидно оно в более поздних его сочинениях. В “Происхождении видов” и затем в двухтомнике “Происхождение человека” Дарвин рассуждал о роли полового отбора в эволюции. Он утверждал: поскольку самовоспроизводство есть важнейшая функция любого организма, будь то животное или растение, то половое влечение и подбор партнеров исключительно важны для эволюции человека, и сексуальность должна иметь для поведения принципиальное значение. Половой отбор проявляется, в частности, в том, что мужчины конкурируют за женщин, а женщины выбирают тех или иных мужчин. Эти идеи нашли выражение в трудах Фрейда, подчеркивавшего значение полового инстинкта как движущей силы бессознательного и ключевую роль сексуальности в поведении человека.

Кроме того, Фрейд развил сформулированные в общем виде Дарвином идеи об инстинктивном поведении. Дарвин утверждал, что поскольку люди происходят от примитивных животных предков, нам должны быть свойственны те же формы инстинктивного поведения, что наблюдаются у других животных, причем это относится не только к половому, но и к пищевому и половому поведению. И, напротив, у примитивных животных, как и у людей, любые формы инстинктивного поведения должны в какой-то степени направляться когнитивными процессами. Фрейд видел в дарвиновской концепции инстинктивного поведения ключ к объяснению многих врожденных форм поведения человека. Наконец, принцип удовольствия (гедонистический поиск удовольствия и избегание боли) в общих чертах сформулирован еще Дарвином в книге “О выражении эмоций у человека и животных” (1872). Дарвин отмечал, что эмоции входят в состав древней, свойственной почти всем животным системы стремления и избегания, нацеленной на поиск того, что приносит удовольствие, и минимизацию того, что вызывает страдания. Эта система существует во всех культурах. Фрейд, которого нередко называют “Дарвином психики”, развивал идеи Дарвина о естественном отборе, инстинктах и эмоциях в приложении к собственным идеям о бессознательном.

На Фрейда также повлиял Крафт-Эбинг. В “Трех очерках по теории сексуальности” (1905), первой теоретической работе, посвященной половому инстинкту, Фрейд развил концепцию Крафт-Эбинга, согласно которой либидо (половое влечение во всех его проявлениях) играет роль главной движущей силы бессознательной психической жизни. Фрейд, вслед за Крафт-Эбингом, доказывал, что половое влечение может принимать ряд форм, и за всеми стоит принцип удовольствия – инстинктивное стремление к удовлетворению желаний, свойственное каждому от рождения. Описывая проявления человеческой сексуальности, Фрейд понял, что такое удовлетворение может не только принимать чисто эротический вид, но и подвергаться сублимации, проявляясь, в частности, в чувстве любви или привязанности. Кроме того, Фрейд развил идею Крафт-Эбинга, что сублимация инстинктивных влечений лежит у истоков культуры и цивилизации.

Как ни глубоко проник Фрейд в глубины психики, он на удивление мало знал о женской сексуальности. Возможно, это было одним из крайних проявлений его склонности проверять идеи во время общения с пациентами. Судя по всему, Фрейд часто недооценивал роль своей предвзятости при работе с пациентами, хотя и рассуждал о вытесняемых эмоциях, возникающих у психоаналитика, и их значении для его выводов. В “Трех очерках” и посвященной женской сексуальности статье 1931 года Фрейд признавался, что плохо разбирается в половой жизни женщин, и тем не менее до конца жизни продолжал с уверенностью высказываться о женской сексуальности (гл. 7). Фрейд утверждал, что либидо имеет “неизменно и необходимо мужскую природу, независимо от того, проявляется ли оно у мужчины или у женщины и направлено ли оно на мужчину или на женщину”[63]. Он так и не преодолел эту упрощенную, патриархальную установку. Ближе к концу жизни он писал: “Мы называем все сильное и активное мужским, а все слабое и пассивное – женским”[64]. Психоаналитик Рой Шейфер пришел к заключению: “Фрейдовские обобщения о девушках и женщинах недостойны ни его психоаналитического метода, ни его клинических наблюдений”[65].

Примечательно, что агрессия как самостоятельный инстинкт привлекла внимание Фрейда лишь в 1920 году. Жестокость и бесчеловечность, свидетелем которых он стал во время Первой мировой войны, серьезно повлияли на его представления. Он понял, что не может более держаться убеждения, что единственными психологическими силами, движущими жизнью, служат стремление к удовольствию и избегание страданий. Приходившие с фронта известия о жертвах помогли ему осознать, что психика включает врожденный инстинкт агрессии – независимый компонент, вполне сопоставимый по силе и значимости с половым инстинктом.

Согласно концепции, сформулированной в то время Фрейдом, работа психики определяется взаимодействием двух врожденных, равно важных влечений: к жизни (Эрос) и к смерти (Танатос). Инстинкт жизни, к проявлениям которого относятся секс, любовь и утоление голода и жажды, обеспечивает сохранение вида, а инстинкт смерти проявляется в агрессии и отчаянии. Фрейд лишь после Первой мировой войны признал инстинкт смерти влечением, а не одной из производных полового инстинкта. Климт опередил его, изобразив связь агрессии и сексуальности в написанных десятью годами ранее картинах “Смерть и жизнь” (рис. I–22) и “Юдифь” (рис. I–20).

Фрейд под влиянием интеллектуальной среды Вены рубежа XIX–XX веков сосредоточился на бессознательном и ограничениях, накладываемых на инстинктивные влечения моралью и культурой. Развитые им идеи об инстинктах в общем виде были высказаны ранее.

Несмотря на некоторые ошибочные суждения, Фрейд проявил незаурядную широту взглядов, глубину мысли и преданность науке. Уже литературного дарования Фрейда было достаточно, чтобы обеспечить ему место в современной культуре: его работы читаются как детектив, где разгадкой оказываются, ни много ни мало, механизмы психики. Пять основных его пациентов (Дора, Маленький Ганс, Человек-крыса, Шребер и Человек-волк) стали такими же важными персонажами, как герои Достоевского.

Несмотря на все недостатки трудов Фрейда и неоправданность многих его выводов, сложно переоценить его влияние на интеллектуальный климат. Важнейшим из его достижений стало изъятие концепции психики из сферы философии. Фрейд сделал ее главным объектом зарождавшейся психологической науки. При этом он понял, что положения психоанализа, вырабатываемые в ходе клинических наблюдений, должны быть доступны для экспериментальной проверки, которой Рокитанский подвергал выводы науки о теле, а Рамон-и-Кахаль – выводы науки о мозге.

Втом же году, когда Фрейд опубликовал “Толкование сновидений”, свой вклад в развитие представлений о психике внес Артур Шницлер. Использование приема внутреннего монолога позволило ему раскрывать естественный ход мыслей и фантазий. Шницлер отошел от традиционной прозы и стал писать рассказы, дающие читателям прямой доступ к психике персонажей – к свободному потоку их желаний, надежд, впечатлений и ощущений. Этот подход был во многом похож на то, чем занимался Фрейд, стремившийся проникнуть в психику пациентов с помощью метода свободных ассоциаций. Наделив персонажей собственными голосами, Шницлер дал читателю возможность самостоятельно делать выводы о движущих ими мотивах.

Шницлер впервые воспользовался методом внутреннего монолога в новелле “Лейтенант Густль” (1900). Главный герой – молодой эгоист, не особенно умный, аристократ и офицер австро-венгерской армии. Он оскорбил пожилого человека, булочника, с которым по ничтожному поводу повздорил после концерта, и может погибнуть на следующий день на дуэли. Поскольку кодекс чести запрещает дуэли с гражданскими, Густль готовится покончить с собой и вспоминает всех, кто ему дорог. В финале, к своему огромному облегчению, Густль узнает, что булочник умер от удара. Шницлер никак не комментирует происходящее, и читатель узнает все из внутреннего монолога лейтенанта.

Новелла начинается еще до ссоры – с внутреннего монолога лейтенанта во время концерта, с мыслей, в общем, банальных[66]:

Артур Шницлер привнес в австрийскую литературу принципиально новые темы. Он писал о сексе с беспрецедентной откровенностью, изображал женщин гораздо правдивее, чем современники, и стал голосом своего аморального поколения. Шницлер описывал молодых людей, чья жизнь скучна, бесцельна и несчастлива, полна обмана, разочарования и пустоты. Они ищут любви, но не находят ее, мечтают о счастье в браке, но оно ускользает, изменяют женам, но и тогда их ждет разочарование.

Шницлер независимо от Фрейда понял, какую важную роль играет сексуальность. С 17 лет и до смерти он вел дневник, в котором подробно описывал свой богатый сексуальный опыт (ему было 16 лет, когда он начал регулярно пользоваться услугами проституток) и вел счет оргазмам, когда-либо им испытанным. Страсть к самоанализу находила отражение и в его персонажах, большинству которых свойственна очевидная им самим гиперсексуальность. В произведениях Шницлера часто фигурируют аристократы и представители среднего класса (к которому относился он сам), флиртующие и заводящие то и дело сменяющихся любовниц.

В 1893 году Артур Шницлер воспользовался результатами самоанализа в пьесе “Анатоль” – одной из его первых и самых известных. В пьесе показаны отношения любвеобильного молодого человека с несколькими подругами. Собственные двойные стандарты Шницлера заметны уже в первой сцене. Анатоль подозревает, что любовница ему изменяет, и гипнотизирует ее, чтобы узнать правду, но так и не задает беспокоящий его вопрос. Он решает, что может быть уверен в верности любой женщины, лишь пребывая в неведении. Парадоксальное поведение Анатоля отражает непоследовательность самого Шницлера (Фрейд использовал бы термин “двойной моральный кодекс”) ². Анатоль, как и сам автор пьесы, изменял всем любовницам, при этом ожидая от них верности. Мужские персонажи Шницлера не особенно задумываются о сексуальной жизни своих возлюбленных.

Еще одна заслуга Шницлера состоит в том, что он привнес в австрийскую литературу политическое измерение. Роман “Дорога к воле” (1908) посвящен нараставшему антисемитизму и зарождению сионизма. Среда венских евреев показана на примере салона Эренбергов. Шницлер здесь поднял тему, за которую Фрейд впоследствии взялся в работе “Человек по имени Моисей и монотеистическая религия”, – антисемитизма как разновидности эдипова комплекса. У Шницлера эдипов комплекс принимает вид неприятия сыном религии отца. Хозяин салона, богатый промышленник Оскар Эренберг, гордится еврейскими корнями, чем раздражает других членов семьи, склонных к карьеризму, и особенно сына, который пытается подражать аристократам-католикам. Гостей салона Эренбергов тревожат всплески антисемитизма в Вене. Они много говорят о своем еврействе и о том, считают ли они себя преимущественно австрийцами или евреями. Они прислушиваются к призывам сионистов и обсуждают возможность переселения в Палестину.

Одна из ключевых идей “Дороги к воле” состоит в том, что к свободе ведет много дорог (либерализм, социализм, политический антисемитизм, сионизм), но все они перекрыты. Когда кто-либо из гостей салона Эренбергов выбирает свой путь, другие мешают ему достичь цели. В этой непростой ситуации представители молодого поколения предпочитают искусство как альтернативу политике, уже разочаровавшей людей постарше. Подразумеваемый вывод, что единственная надежная дорога к свободе лежит через искусство, отражает дух венской культуры рубежа XIX–XX веков, для которой было характерно бегство от действительности.

Артур Шницлер (рис. 7–1) не сразу стал писателем: он начинал как врач. Он родился в 1862 году в Вене, в еврейской семье. Его отец, Иоганн Шницлер, был знаменитым отоларингологом, профессором Венского университета. Шницлер поступил на медицинский факультет Венского университета в 1879 году и окончил его в 1885‑м. Рокитанский незадолго до этого ушел на покой. Шницлер учился у его бывшего ассистента Эмиля Цуккеркандля. Студенческие годы Шницлера частично совпали со студенческими годами Фрейда. На молодого Шницлера, как и на Фрейда, повлияли психиатры Теодор Мейнерт и Рихард фон Крафт-Эбинг. Вскоре он увлекся психологией и, как и Фрейд, заинтересовался проблемами истерии и неврастении. В 1903 году, в возрасте 41 года, Шницлер женился на актрисе Ольге Гусман – также еврейке моложе его на 20 лет, с которой у него уже три года длился роман и от которой у него был сын, родившийся за год до свадьбы. В 1910 году у Шницлеров родилась дочь Лили; в 1921‑м они развелись. В 1927 году Лили вышла замуж за человека на 20 лет старше себя. Брак оказался несчастливым, и в 1928 году Лили покончила с собой. Ее смерть стала для Шницлера тяжелым ударом. Умер он три года спустя от кровоизлияния в мозг.

Рис. 7–1. Артур Шницлер (1862–1931).

Особый интерес Шницлера вызывали сновидения и гипноз. Некоторое время он работал ассистентом у невролога Жан-Мартена Шарко, написал о гипнозе диссертацию и сам пользовался гипнозом в медицинской практике для лечения пациентов, страдающих афонией – потерей голоса. В первой статье Шницлера об этом расстройстве (“О функциональной афонии и ее лечении с помощью гипноза и внушения”) обсуждаются те же проблемы, которыми занимались Брейер и Фрейд. Последний высоко оценил статью Шницлера и процитировал ее в 1905 году в своем описании случая Доры – одном из канонических текстов психоанализа.

После смерти отца Шницлер оставил медицину и полностью посвятил себя литературе. Он снискал мировую славу как мастер короткого жанра (одноактных пьес, рассказов и новелл), но написал и два романа. Шницлер стал ведущим представителем литературного движения “Молодая Вена”. Будучи врачом, Шницлер, как и Фрейд, знал, какую богатую пищу для литературы может поставлять психиатрия. Он понимал, что врач-психиатр, записывая анамнез, создает литературный текст, особенности которого определяются как рассказом больного, так и его интерпретацией врачом.

Особенно удобно использовать подобные тексты в драматургии, потому что отношения пациента и врача не так уж трудно трансформировать в отношения персонажа и зрителя. Много лет Шницлер и вправду писал преимущественно для театра. Он понимал, что зритель, как и психиатр, делает выводы непосредственно из наблюдаемого. Знаток человеческой природы, Шницлер знал (и из собственного богатого сексуального опыта, и из опыта окружающих), что нами во многом управляют инстинктивные влечения.

Влияние Фрейда, особенно “Толкования сновидений”, явно проявилось в “Новелле снов” Шницлера, написанной в 1925 году (Стэнли Кубрик снял по ней фильм “С широко закрытыми глазами”). В этом произведении рассказывается, как за две ночи расстроились, а затем как будто наладились отношения молодой супружеской пары – венского врача Фридолина и его жены Альбертины. Размывая границы между желаниями героев и событиями их жизни, Шницлер погружается в пограничные области, разделяющие сновидения, фантазии и реальность. Разлад между героями начинается с того, что Фридолин и Альбертина признаются друг другу в невинном флирте с незнакомцами на недавнем бале-маскараде. После этих признаний оба рассказывают друг другу, что испытывали влечение к другим людям.

Фридолина сильно задевает мысль об эротических фантазиях жены, хотя он сам только что признался в собственных фантазиях этого рода. Фридолин решает отомстить жене за воображаемую неверность и вернуть себе уверенность в собственной желанности. Его ждет несколько несостоявшихся сексуальных приключений – от простых встреч с соблазнительными женщинами до тайной оргии в масках, в которой он чуть не принял участие; происходящее становится все более похожим на сновидение. Когда он наконец возвращается домой, Альбертина признается, что видела эротический сон, в котором изменила ему. Сновидение Альбертины пропитано терзающим ее чувством неприязни к Фридолину, вызывающим у него новый приступ ревности и заставляющим снова пуститься в приключения. Таким образом, Альбертина лишь во сне может освободиться от нечуткого мужа, и лишь сновидения позволяют ей реализовать свои бессознательные желания. Фридолину доступно большее: он может воплощать свои фантазии.

У Шницлера сновидения могут сказываться на людях и благотворно, и пагубно и раскрывают внутреннюю жизнь персонажей так же глубоко, как внутренний монолог. Умение писателя вплетать эротические желания в ткань снов показывает, как хорошо он понимал фрейдовский анализ принципа работы сновидений: соединения отголосков событий прошедшего дня с инстинктивными влечениями, которые было бы приятно удовлетворить, но которые вытесняются в связи с их социальной неприемлемостью. Фрейд, в свою очередь, ощущал интеллектуальное родство со Шницлером, у которого отмечал умение изображать “недооцениваемый и всячески порицаемый эротизм”[68]. Это ощущение родства было столь сильным, что доходило почти до соперничества. В письме Шницлеру, написанном 14 мая 1922 года, накануне шестидесятилетия писателя, Фрейд говорил:

В вопросах женской психологии Шницлер даже превосходил Фрейда. Понимая, что либидо свойственно всем людям, независимо от их социального положения, Шницлер вместе с тем с исключительной ясностью раскрывал особенности психологии представительниц рабочего класса, состоящих в связи со склонными к нарциссизму мужчинами более высокого положения. В частности, он изучал тип süßes Mädl – миловидной, простоватой незамужней женщины, чувствующей себя вправе удовлетворять свое любопытство в сексуальной сфере. Вот как Эмили Барни, историк венской культуры рубежа XIX–XX веков, описывает представления Шницлера об этих женщинах:

В 1925 году Шницлер опубликовал новеллу “Барышня Эльза”, главная героиня которой – не süßes Mädl, а девушка из высшего общества. Здесь Шницлер демонстрирует новый уровень понимания женской психологии. Исследовательница и переводчица Шницлера Маргрет Шефер предположила, что он написал новеллу в ответ на поверхностный портрет Доры в опубликованном 20 годами ранее знаменитом исследовании Фрейда[71]. Здесь Шницлер впервые использовал радикальную разновидность внутреннего монолога, позволяющую читателю следить за переменами психологического состояния 19-летней Эльзы, попавшей в почти безвыходное положение. Эльза – романтичная девушка, еврейка, вхожая в высшее общество, которая отдыхает на курорте со своей тетушкой, кузеном Полем и его подругой Цисси. Эльза гордится своим еврейским происхождением – Шницлер подчеркивает стереотип, связывавший еврейство с обостренной сексуальностью. Эльза получает от матери телеграмму о том, что отцу угрожает долговая тюрьма. Мать умоляет Эльзу спасти его, обратившись к пожилому знакомому их семьи, фон Дорсдаю, с просьбой о 30 тыс. гульденов. Эльза предчувствует неладное, но встретив Дорсдая перед отелем, решается просить его о помощи. Первой его реакцией оказывается предложение денег в обмен на секс, но столкнувшись с возмущением Эльзы, он сбавляет цену и говорит, что даст деньги при условии, что она наедине с ним пятнадцать минут простоит совершенно обнаженной. Однако и это ужасает Эльзу. Дорсдай вызывает у нее отвращение.

Во внутреннем монологе Эльзы Шницлер передает противоречивые мысли, обуревающие растерянную девушку. В театре своих мыслей Эльза разыгрывает объяснения с обоими мужчинами, по вине которых угодила в ловушку[72]:

Эльза колеблется. Она пытается понять отцовскую “страсть к игре”, превратившую дочь в товар, который можно продавать и ставить на кон в этом развратном мире. Вызывающе отвергая правила поведения своего отца, Эльза пытается почувствовать себя хозяйкой собственного тела. Но в конце концов она сдается:

Однако покончила с собой сама Эльза, подобно Гедде Габлер из пьесы Генрика Ибсена или фрекен Юлии из пьесы Августа Стриндберга. Получив от матери вторую телеграмму, на сей раз с просьбой добыть уже не 30, а 50 тыс., Эльза ставит на столик у кровати смертельную дозу снотворного, снимает одежду, надевает на голое тело манто и отправляется на поиски Дорсдая. Не обнаружив его в номере, она оставляет ему записку о возросшей сумме, необходимой ее отцу. Наконец она находит Дорсдая в музыкальной гостиной, полной людей. Эльза сбрасывает манто, так что все присутствующие видят ее обнаженной. Музыка замолкает. Эльза падает в обморок, и Поль и Цисси уносят ее в номер. Дорсдай справляется о ее состоянии и в расстроенных чувствах уходит – вероятно, чтобы отправить деньги ее отцу. Когда Эльзу ненадолго оставляют в одиночестве, она отравляется снотворным.

В “Барышне Эльзе” Шницлер создал весьма привлекательный портрет молодой, неопытной женщины, пытающейся совладать с обстоятельствами и разобраться в отношениях с родителями, в ответственности перед ними, обманутом доверии и чувстве стыда. В итоге она становится жертвой патриархального миропорядка, вступающего в противоречие с романтичной жизнью, которую она себе воображала.

Уильям Эдгар Йейтс, специалист по австрийской литературе, отмечает: Шницлер сознавал, что женщин лишили чаемого понимания, и стал “одним из первых активных сторонников равноправия” женщин. Йейтс цитирует статью Клары Блум, опубликованную вскоре после смерти Шницлера:

Описанный Фрейдом случай резко отличается от истории Эльзы. Восемнадцатилетняя Дора (настоящее имя – Ида Бауэр) подвергалась домогательствам богатого, уверенного в себе мужчины средних лет, друга ее семьи. Фрейд начал лечить Дору 14 октября 1900 года и работал с ней всего одиннадцать недель. У него состоялась еще краткая встреча с пациенткой 1 апреля 1902 года, но описание ее случая он опубликовал только три года спустя, и то после серьезных сомнений. Во многих отношениях эта работа продолжает “Толкование сновидений” и заметно отличается от исследований, которые Фрейд публиковал ранее совместно с Йозефом Брейером.

Отец Доры был состоятельным промышленником. Именно он привел дочь к Фрейду. В свое время, до женитьбы, он заразился сифилисом, и Фрейд его лечил. Симптомы расстройства Доры включали депрессию, асоциальность (и некоторую суицидальность), обмороки, затрудненное дыхание и потерю голоса. Случай сильно осложнялся тем, что у членов семьи Бауэров были социальные и сексуальные связи с членами семьи К. Мать Доры, склонная к навязчивым идеям, посвящала массу времени наведению порядка в доме и, по-видимому, не удовлетворяла сексуальные аппетиты мужа, у которого в итоге начался бурный роман с госпожой К. Господин К. в ответ увлекся Дорой. У девушки появились симптомы, по мнению Фрейда, указывавшие на истерию (особенно мигрень и нервный кашель). Со временем симптомы усилились.

Дора, объясняя свою депрессию и неприязнь к господину К., к которому она некогда относилась с симпатией и доверием, рассказывала, как тот ее домогался. Однажды (Доре тогда было 14 лет) К. у себя в кабинете обнял и поцеловал ее. Возмущенная Дора дала ему пощечину. Через некоторое время, став привлекательной шестнадцатилетней девушкой, она начала открыто выражать неприязнь к К. и его ухаживаниям. Тогда он сам перешел в наступление, объявив, что Дора читает порнографическую литературу и помешана на сексе. Отец Доры обвинил ее в фантазировании и взял сторону К. Дора видела причину нежелания отца принимать всерьез ее жалобы в романе с госпожой К., из-за которого ему было неудобно затевать с господином К. ссору. Дора чувствовала, что отец в некотором смысле использует ее как сообщницу.

Взявшись за лечение Доры, Фрейд заметил противоречия в рассказах ее отца и переменил свои выводы. Пожалуй, это был момент наибольшего взаимопонимания врача и пациентки. Однако их отношения начали портиться из-за взаимного недоверия и удивительной бесчувственности Фрейда. Вместо того чтобы признать, что господин К. обманул доверие Доры, Фрейд истолковал ее отвращение как превращение чувства к нему в нечто противоположное.

Фрейд не мог понять, почему Дору не вдохновляли знаки внимания, и настаивал, что чувства, которые демонстрировал господин К., никак не могли стать причиной истерии. Фрейд пришел к выводу, что причины болезни лежат глубже. Он приписал симптомы сильному бессознательному половому влечению к отцу, к господину К. и к госпоже К.: “Эта ситуация, несомненно, должна была вызвать у невинной четырнадцатилетней девочки отчетливое чувство полового возбуждения”[76]. Поэтому Фрейд принял сторону отца Доры и господина К. и интерпретировал неприятие Дорой господина К. как невротическую защиту. Фрейд оказался не в состоянии понять, какую психологическую травму может нанести девушке-подростку обманутое доверие. Отмахнувшись от чувств Доры и извратив ее анамнез, Фрейд лишь усугубил вред, уже нанесенный пациентке. Дора отказалась от терапии.

Фрейд оказался не на высоте. Здесь нередко видят пример его неспособности представить эротические ощущения женщины. Фрейд признавал, что не преуспел в лечении Доры, но объяснял неуспех тем, что не смог выявить его причину – перенос аффекта, бессознательный эротический интерес пациентки к нему самому. На самом же деле причины были глубже и сложнее. Фрейд не сумел разобраться в природе собственного контрпереноса – бессознательной реакции на присутствие Доры и ее эротический интерес. Хотя Фрейд настаивал на собственной открытости, в начале практики он проявлял склонность к навязыванию пациентам своих интерпретаций[77]. Как и в случае с Эммой Экштейн в “Сне об инъекции Ирме”, Фрейд не сумел проявить эмпатию, вместо этого обвинив пациентку в попытке соблазнения.

Фрейд признавал, что плохо разбирается в женской сексуальности. В данном случае он перекладывал вину на Дору и совершенно не винил ее отца. Шницлер же винил в судьбе Эльзы ее мать, а также отца и других мужчин, демонстрируя при этом незаурядную интеллектуальную честность: он сам был ловеласом и игроком и не раз оказывался в долгах.

Мы сталкиваемся здесь с классическим противоречием между характером автора и его творчеством. Выбрав наугад страницу из дневника Шницлера, можно убедиться, что он эксплуатировал женщин, и в двойных стандартах Анатоля по отношению к женщинам можно усмотреть позицию автора. Это нетрудно обосновать: обычно Шницлер вел себя с женщинами эгоистично, а не эмпатично. При этом он прекрасно понимал эмоции женщин: как писатель он проявлял эмпатию. Возможно, его понимание женщин отчасти проистекало из его успеха у них и, в свою очередь, способствовало этому успеху.

В широком спектре женских характеров Шницлера нашли отражение главные женские архетипы Вены тех лет. Героини Шницлера ярки, сложны и эротичны. Их внутренние голоса составляют хор вытесненных желаний, долго бившихся о стены предрассудков. Эти женщины пытаются найти свою дорогу в мире мужчин, в мире, населенном такими людьми, как Шницлер-человек, но осуждаемом Шницлером-писателем.

Признанный лидер венского модерна Густав Климт и его последователи-экспрессионисты Оскар Кокошка и Эгон Шиле доказали, что не только беллетристике и психоанализу, но и живописи доступно изучение сфер сексуальности и агрессии. Кокошка утверждал: “Экспрессионизм развивался одновременно с фрейдовским психоанализом и соперничал с ним”[78]. Художник вполне мог бы сказать: “Все мы и фрейдисты, и модернисты и стремимся постигать истины, не лежащие на поверхности”.

Климт первым порвал с театрально-историческим стилем, характерным для австрийской живописи первой половины XIX века, и сыграл роль моста между импрессионизмом и австрийским экспрессионизмом. Художник в своем творчестве совместил черты югендстиля (разновидности ар-нуво) с плоскостностью изображения, отчасти восходившей к французским постимпрессионистам, а отчасти – к искусству Византии.

При этом Климт был первым австрийским модернистом, исследовавшим тему человеческой смертности и разрабатывавшим сюжеты, связанные с табуированными темами женской сексуальности и агрессии. В отличие от своих предшественников, Климт не считал нужным скрывать сексуальность натурщиц или прикрывать ее аллегориями. В графике он уделял особое внимание наслаждению, а на полотнах отражал также способность женщин к агрессии. Поэтому, хотя в отношении стиля Климт принадлежал к числу декоративистов, в отношении выбора сюжетов он был экспрессионистом, и именно он проложил дорогу Кокошке и Шиле.

Климт не только открыл эпоху модерна в изобразительном искусстве Вены, но и встал во главе художников, решившихся на разрыв с академическим искусством. Кюнстлерхаус (Дом художника), основанный в 1861 году, был тесно связан с Императорской академией художеств. Вкусы, принятые в этой среде, делались все консервативнее, и в 1897 году девятнадцать художников образовали движение Венского сецессиона, отколовшегося от Кюнстлерхауса. Климт стал первым президентом этой группы. Построив собственный зал, Венский сецессион смог проводить выставки и иностранных мастеров, таких как Винсент Ван Гог, и венских новаторов.

У Климта было немало романов. Глубокое понимание художником женской сексуальности в сочетании с исключительным дарованием рисовальщика позволило изображать не только эротичность обнаженного тела, но и чувства и самую сущность женственности. Вот что писал Альберт Элсен:

Рис. 8–1. Густав Климт. Женщина в кресле. Ок. 1913 г.

В графических работах Климт изображал наслаждение, которое женщина может получить от партнера (партнерши) и самостимуляции. Тем самым он обогатил западное искусство новым взглядом на женскую сексуальность (рис. 8–1, I–11). Женщины, изображенные на этих рисунках, подобно пациентам Фрейда, погружены в мир собственных фантазий. На правдивое изображение эротики Климта, возможно, вдохновляли созданные примерно в то же время графические работы Огюста Родена, изображающие самоудовлетворяющихся женщин, и подчеркнуто эротичные произведения Обри Бердсли и постсимволистов. Кроме того, Климт перенял у Родена технику наблюдения натуры. Роден научился рисовать, не сводя глаз с натурщицы, в то время как другие переводили взгляд с модели на рисунок и обратно, рисуя, в сущности, по памяти.

По современным меркам рисунки Климта можно считать отразившими лишь мужской взгляд на женскую сексуальность. В конце концов, на них изображены натурщицы, которые могли принимать позы, подсказанные художником, или позы, которые должны были ему понравиться. Но даже если Климту удалось запечатлеть лишь некоторые аспекты женской сексуальности, большинству его современников и это было в новинку. К тому же Климт явно глубже проник в женскую психику, чем Фрейд. Это подчеркивает сексолог Рут Вестхаймер, которая, рассуждая о сексе в живописи и скульптуре, так описывает рисунок Шиле, выполненный по мотивам рисунка Климта (рис. 8–2):

Большая доля из 4 тыс. сохранившихся графических работ Климта, в отличие от его картин, не предназначались для чужих глаз. Многие не подписаны. Климт нарисовал их для собственного удовольствия. Единственным исключением стали 15 иллюстраций (1906) к новому переводу “Разговоров гетер” о любви, сексе и верности, сочиненных во II в. Лукианом из Самосаты. Эти иллюстрации похожи на остальные рисунки Климта, которые художник никогда не выставлял (многие стали известны публике лишь после его смерти). Вот что пишет искусствовед Тобиас Наттер, изучивший иллюстрации к “Разговорам гетер”:

Рис. 8–2. Эгон Шиле. Лежащая обнаженная. 1918 г.

Впрочем, эротические изображения известны с доисторических времен, и эротика всегда оставалась одной из важнейших тем творчества, особенно в искусстве Востока. На Климта оказали определенное влияние ксилографии японских художников, в частности Утамаро из двухтомного альбома “Книга рисунков: Смеющийся пьяница” (около 1803 года), красноречиво показывающего, что женщинам доступна сексуальная независимость.

Эротика занимает заметное место и в раннем западном искусстве, в частности в росписях на древнегреческих вазах, в изваяниях и фресках Помпеи и гравюрах Джулио Пиппи (Джулио Романо). Все великие маньеристы венецианской школы (Джорджоне, Тициан, Тинторетто и Веронезе) воспевали красоту обнаженного женского тела, как и их учитель Рафаэль и учившиеся у них Рубенс, Гойя, Пуссен, Энгр, Курбе, Мане и Роден. Джорджоне и Тициан даже изобразили богиню любви Венеру мастурбирующей (рис. I–4 – I–9).

И в “Спящей Венере” Джорджоне (1508–1510), и в “Венере Урбинской” Тициана (до 1538 года) богиня прикрывает лобок полусогнутыми, а не вытянутыми пальцами. Это положение настолько двусмысленно, что эротизм картины в восприятии зрителя легко вытесняется (что неоднократно и случалось), так что данный жест воспринимается как проявление стыдливости, а не мастурбация. В главе “Цензура чувств” книги “Власть образов” Дэвид Фридберг подчеркивает, что даже искусствоведы, за редким исключением, обычно не комментировали этот аспект, концентрируясь на символике, оценке формы, цвета и композиции, и так далее. Когда смотришь на самоудовлетворяющихся обнаженных Климта, подавить осознание их эротичности или реакцию на нее, напротив, почти невозможно.

Вкладом Климта в великую западную традицию изображения обнаженной натуры, проявившуюся и в “Венерах” Тициана и Джорджоне, и в “Махе обнаженной” Гойи (около 1800 года), и в “Олимпии” Мане (1863), стал сугубо модернистский взгляд. Даже “Олимпия”, изображающая современную женщину вместо идеализированных венер, лишена беззастенчивой эротичности. В отличие от многих предшественников, Климта не преследовали мысли о греховности секса, и он не видел нужды скрывать эротизм натурщиц. Обнаженные на его рисунках отличаются от обнаженных, запечатленных западными художниками прошлого, не только тем, что это не мифологические персонажи, но и тем, что это современные женщины. Климт показывал сексуальность как естественную, часто неуправляемую часть жизни. Это видно из его рисунков, изображающих женщин, полностью одетых, но охваченных возбуждением. Большинство обнаженных у художников прошлого смотрят с полотен, словно спрашивая у зрителя позволения разделить с ним эротические ощущения, будто они неполноценны без партнера-мужчины. У Климта же обнаженные не замечают зрителя или не обращают на него внимания (рис. 8–8).

Зритель чувствует себя наблюдателем происходящего за закрытыми дверями. Предполагается не только сексуальная самодостаточность изображенных, но и некоторый вуайеризм со стороны тех, кто на них смотрит. Так что рисунки Климта раскрывают сексуальность не только натурщиц, но и зрителя. Даже Модильяни, который был моложе Климта и писал обнаженных так, что “женское тело буквально бросается в глаза”[82], не проник так глубоко в женскую психологию. Из всех подобных произведений других художников мы можем узнать, что делает женское тело притягательным, но мало узнаем о том, что думают о собственной сексуальности сами женщины.

Густав Климт (рис. 8–3) родился в 1862 году в Вене в семье ювелира и гравера. С детства он прекрасно рисовал. Не оканчивая школы, он рано поступил в Венское художественно-ремесленное училище, где специализировался на архитектурной декорации. Когда он завершил обучение, как раз подходило к концу строительство Рингштрассе. Главным живописцем, украшавшим здания на этой улице, был Ганс Макарт, специализировавшийся на помпезных исторических и аллегорических картинах и парадных портретах. В молодости Климт, подражая стилю Макарта, занимался украшением провинциальных театров и других общественных зданий. После смерти Макарта в 1884 году Густаву Климту и его младшему брату Эрнсту предложили участвовать в декорировании двух последних больших строений Рингштрассе: Музея истории искусств и нового Бургтеатра. Климту заказали картину “Зрительный зал старого Бургтеатра” (гл. 1). Это полотно, написанное в 1888 году, явилось первым признаком разрыва Климта с традицией Макарта.

Рис. 8–3. Густав Климт (1862–1918). Эта фотография сделана около 1908 года, когда художник написал знаменитую картину “Поцелуй”.

В 1892 году умер отец Климта, а после и младший брат. Климт взял на себя заботу о вдове Эрнста, Хелене Флеге, и своей племяннице. Вскоре он познакомился с младшей сестрой Хелены Эмилией, художницей, и влюбился в нее. Считается, что эта цепь драматических событий вызвала у Климта творческий кризис, который привел его к новому, глубоко личному стилю и к новой символике.

Новации Климта пришлись по душе не всем. В 1894 году Министерство культуры, религии и образования заказало Климту для актового зала Венского университета три большие картины, воспевающие три факультета: медицинский, юридический и философский. Художник должен был изобразить “торжество света над тьмой”. Он представил публике полотна “Философия”, “Медицина” (рис. I–13, 8–4) и “Юриспруденция” в 1900, 1901 и 1903 годах. Эти картины, в которых проявилось влияние бельгийского художника-символиста Фернана Кнопфа, были глубоко метафоричны. Многие сотрудники университета сочли их неудовлетворительными. Одни критиковали их за чрезмерную эротичность, другие – за чрезмерно глубокую символичность, а третьи – за невразумительность. Кроме того, тела, запечатленные Климтом, называли безобразными. Главным выразителем недовольства профессуры стал философ Фридрих Йодль, настаивавший на том, что протесты публики вызывает не обнаженная натура, а безобразные изображения.

Профессор Франц Викхофф, представитель венской школы искусствознания, и Берта Цуккеркандль активно защищали Климта. В лекции на тему “О безобразном”, прочитанной на заседании Венского философского общества, Викхофф доказывал, что современному периоду свойствен собственный взгляд на вещи, а те, кто называет современное искусство безобразным, просто не могут принять новые истины. Викхоффу вторил Алоиз Ригль, утверждавший, что в искусстве, как и в жизни, истина далеко не всегда прекрасна. Ригль отмечал, что для каждого периода характерны своя система ценностей и свое видение, воплощаемые художниками. Викхофф говорил, что в этом отношении искусство Климта “как звезда на вечернем небе”[83].

Рис. 8–4. Густав Климт. Медицина. 1900–1907 гг.

Вызывающим было не только содержание, но и композиция. Со времени Возрождения живописцы писали полотна, реалистично имитирующие трехмерное пространство и играющие роль окон, которые приглашают зрителя в запечатленные сцены. Климт избрал иной подход. В “Медицине” фигуры трехмерны, но их взаимное расположение не соответствует трехмерному. Они размещены одна на другой в пустоте без горизонта, что делает картину скорее потоком зрительных образов, нежели внутренне связным изображением трехмерного пространства. Это полотно выглядит не как сцена, в которую зритель может войти, а скорее как сновидение. Оно даже напоминает фрейдовское описание бессознательного в сновидениях как “обрывков” зрительных образов. Вместо реалистичного изображения мира Климт запечатлел фрагментарность бессознательной составляющей нашей психики.

Ответом Климта на неприятие картин, написанных для университета, стал “Бетховенский фриз” и переход в 1902 года к новой технике с использованием сусального золота – материала, которым он часто пользовался следующие нескольких лет. К началу XX века новых высот достигла слава Бетховена, отчасти благодаря восхвалявшим его Рихарду Вагнеру и Фридриху Ницше. Мастера Венского сецессиона решили напомнить о роли Вены в жизни Бетховена грандиозным Gesamtkunstwerk – совмещающим архитектуру, скульптуру, живопись и музыку произведением, которое предполагалось представить на открытии Дома Сецессиона. Густав Малер продирижировал Девятой симфонией Бетховена, Макс Клингер изваял статую композитора, а Климт написал фриз, опоясывающий стены зала, где была установлена скульптура. В основу фриза легла вагнеровская интерпретация Девятой симфонии как рассказа о борьбе человека и его стремлении к счастью и любви, достигающем своего высшего воплощения в соединении искусств. Фриз изображает искусства, ведущие не то к небесному, не то к земному раю, вместилищу чистой радости и любви.

Три шокировавшие профессуру картины и “Бетховенский фриз” оказали немалое влияние на Кокошку и Шиле. Кэтрин Симпсон так сформулировала принцип, которым руководствовались эти два художника: “Самые правдивые картины показывают людей обнаженными, больными, страдающими, гневными или обезображенными”[84]. Пойдя по намеченному Климтом пути, связавшему искусство со стремлением к истине, Кокошка и Шиле создали произведения, бросившие вызов ассоциации истины исключительно с красотой.

Новый стиль Климта воплощал еще одну современную идею – представление о “вкладе зрителя”, то есть о роли зрителя в искусстве. Идею, что участие зрителя принципиально для завершения произведения, первым последовательно изложил в начале XX века Алоиз Ригль – возможно, самый влиятельный искусствовед того времени.

Ригль уделял особое внимание “вкладу зрителя”, стремясь сделать искусствознание средством раскрытия связей искусства и культуры. С этой целью он внедрил в анализ произведений искусства формальный метод. Ригль утверждал, что художественное произведение нельзя рассматривать лишь в контексте абстрактной или идеальной концепции красоты, а нужно изучать в контексте стиля, преобладающего в соответствующий исторический период. Это явление он обозначил термином Kunstwollen [воля к искусству], подразумевая свойственный той или иной культуре эстетический импульс, и утверждал, что именно оно лежит в основе появления новых форм выражения. Ригль и Викхофф, настаивавшие на том, что каждая эпоха должна определять свою эстетику, внедрили новый подход, призванный помочь публике понять роль новаторства в искусстве.

Взгляды Ригля и Викхоффа не были основаны на иерархии, отводившей наивысшее место классическому искусству, традиционно почитаемому “прекрасным”, а самое низкое – тому, что традиционно считается “безобразным”. Их представления о безобразном принципиально отличались от представлений не только искусствоведов прошлого, но и многих современников, от нападок которых они защищали картины, написанные Климтом для университета. Еще Кант в “Критике способности суждения” (1790) отметил, что между природой и искусством есть существенная разница: то, что мы находим безобразным в природе, мы можем находить прекрасным в искусстве. Возможно, лучше всех об этом сказал Роден: “В искусстве нет ничего безобразного, кроме бесхарактерного, то есть не выражающего никаких истин, ни явных, ни тайных”[85].

Эта проблема связана с одним из парадоксов искусства: оно веками вызывает одни и те же эмоции и все же не надоело нам. Почему мы ненасытны? Почему продолжаем искать новые формы и откликаться на них? Ответ Ригля на эти вопросы предполагал, что художники каждой эпохи неявным образом учат публику смотреть на искусство по-новому и искать в нем новые истины. Ригль утверждал, что в произведениях художников XX века наши эмоциональные реакции вызывает совсем не то, что в произведениях XVII, XVIII или XIX веков, и тем более не то, что вызывало эмоциональные реакции у живших тогда людей. Вкусы изменяются под влиянием и художников, и зрителей.

Климт, Кокошка и Шиле (возможно, сами этого не сознавая) несли своей аудитории весть о неявных бессознательных влечениях, лежащих в основе повседневной жизни. Климт и архитектор Отто Вагнер, сказавший, что эпоха модерна открывает человеку “его истинное лицо”[86], поддержали писателя и критика Людвига Хевеши, провозгласившего в конце XIX века: “Эпохе – свое искусство, искусству – свою свободу”[87].

Подчеркивая исторические обстоятельства, в которых возникало искусство каждой эпохи, и важность “вклада зрителя”, Ригль отнимал у произведений искусства претензию на высшую истину и помещал их в соответствующий контекст как материальные объекты, порожденные определенным временем и местом. Подобно тому, как идеи Рокитанского повлияли на Фрейда, Шницлера и их поколение ученых-медиков, стремившихся поставить клиническую медицину на научную основу, идеи Ригля повлияли на Эрнста Криса, Эрнста Гомбриха и искусствоведов следующих поколений, стремившихся сделать искусствоведение более объективной и строгой дисциплиной.

Взгляды Ригля получили развитие в книге “Голландский групповой портрет”, опубликованной в 1902 году – всего через несколько лет после того, как Климт и другие художники-модернисты положили начало движению Венского сецессиона. Ригль сравнивал итальянское искусство XV–XVI веков с голландским искусством XVI–XVII веков.

Византийское, готическое искусство, а также искусство итальянского Ренессанса во многом было призвано вызывать у зрителя возвышенные чувства. Иерархический характер католической церкви и ее вероучения нашел отражение в групповых портретах того времени, в том числе в “Троице” Мазаччо (рис. I–14), написанной около 1427 года. Фигуры на фреске во флорентийской церкви Санта Мария Новелла размещены в иерархическом порядке. В пространстве фрески всякий знает свое место: зритель остается за пределами картины, донаторы преклоняют колени, скорбящие Мария и Иоанн Богослов находятся по обе стороны распятого Христа, а Бог-Отец возвышается за ним. Эта иерархия подчеркивается приемом линейной перспективы. Хотя взгляд Марии обращен на зрителя, а ее рука указывает на распятие, перед нами вполне завершенная драма, отнюдь не требующая участия зрителя. Подобная самодостаточность характерна для значительной части византийской, готической и ренессансной живописи и являет собой то, что Ригль называл “внутренней связностью”.

Голландия XVI–XVII веков была демократичным социумом, сплоченным взаимным уважением и гражданской ответственностью. Ригль доказывал, что, за немногими исключениями, иерархичность, столь очевидная в итальянской живописи, противоречила эстетическим устремлениям голландских художников с их верой в равноправие, подчеркивавших в жизни и в творчестве “внимательность”, уважительную открытость людей по отношению друг к другу. Голландские художники первыми попытались уравновесить различия в социальном статусе ощущением всеобщего равенства. Так, хотя иерархия и присутствует на картине Франса Халса “Банкет офицеров стрелковой роты св. Георгия”, написанной в 1616 году (рис. I–15), художником подчеркивается сознание общих ценностей, разделяемых даже слугами.

В отличие от фрески Мазаччо с ее внутренней связностью, полотна голландских художников отличает “внешняя связность” (выражение Ригля): для завершения этим картинам необходим зритель. Персонажи на равных не только друг с другом – они на равных и со зрителем и словно принимают его в свой круг. В некоторых ранних голландских портретах художники достигали чувства равенства преимущественно за счет зрительного контакта, в поздних – приглашая зрителя стать одним из героев сюжета. (Признав “участие зрителя”, Ригль оказал огромное влияние на представления исследователей о реакции зрителей на произведения искусства. В дальнейшем концепцию разрабатывал Гомбрих, назвавший данное явление термином “вклад зрителя”.)

Искусствовед Вольфганг Кемп утверждает, что картину Климта “Шуберт за фортепиано” (рис. I–16), написанную в 1899 году (через два года после столетия со дня рождения Шуберта), следует рассматривать как продолжение традиции голландских групповых портретов. Подобно полотнам голландцев, эта картина всецело посвящена “этике внимания”: внимания Шуберта к музыке, внимания четырех слушательниц к Шуберту, внимания одной из слушательниц (стоящей слева) к зрителю, которое вводит зрителя в сюжет и замыкает круг.

Климт, Кокошка и Шиле преследовали две цели в отношении к зрителю. Во-первых, они желали искусства, “внешняя связность” которого была бы основана не на социальном равенстве зрителя с персонажами, а на эмоциональном (эмпатическом) равенстве. Голландские художники приглашали зрителя в физическое пространство картины, а венские – в эмоциональное. Вызывая чувство эмпатии, венские художники позволяли зрителю поставить себя на место персонажа, пережить его инстинктивные стремления. Композиция картин венцев была специально предназначена для того, чтобы вызывать эмоциональный отклик. В отличие от голландцев, часто писавших большие группы людей, венцы обычно изображали одного-трех людей в приватной обстановке: таких персонажей, с которыми зритель мог себя отождествить, представавших как они есть, не отделенных барьером композиции или поучительности.

Во-вторых, поскольку внешняя, эмпатическая связность более избирательна и труднодостижима, чем внешняя социальная, венские художники воспринимали себя не как учителей публики в целом, а как учителей своих единомышленников, разделявших их ценности или готовых эти ценности перенять. Климт и его последователи стремились помочь зрителям увидеть искусство и себя по-новому. Бессознательные эмоции эти художники передавали посредством искажения тела. Они старались вызвать у современников сильные эмоции того же рода, которые в прошлом возникали у верующих при виде готических скульптур или картин маньеристов. Но вместо концентрации на сознательных эмоциях, таких как боль, жалость или страх, как делали мастера религиозного искусства, австрийские модернисты концентрировались на бессознательном экстазе и бессознательной агрессии.

Занявшись модерном, Ригль, Викхофф и их ученики нашли новый путь, сочетающий традиции с новизной. Это привело к возрождению философского интереса к изменчивым представлениям о красоте. Двое младших коллег Ригля, Макс Дворжак и Отто Бенеш, увидели в экспрессионизме образец новаторства и яркий пример переменчивости представлений о прекрасном. Дворжак, у которого учился Эрнст Крис, особенно высоко ставил творчество Кокошки, а Бенеш – Шиле.

Климта глубоко оскорбила реакция публики на картины для университета. Он не захотел, чтобы ими владели люди, совсем по-другому представлявшие себе миссию искусства, и выкупил эти работы у государства. Он чем дальше, тем больше внедрял в работы в стиле ар-нуво приемы экспрессионизма.

Климт, как и многие художники своего времени, знал о техническом совершенствовании и растущей популярности фотографии и был знаком с фотографиями обнаженной натуры, появившимися в Париже в середине XIX века. Ответом художника на растущую реалистичность фотографии стал переход к символизму (рис. 8–5 – 8–12). Об этом хорошо сказал Гомбрих:

Чуткость, проявленная Климтом в рисунках, резко отличается от фотографий обнаженной натуры того времени. Натурщицы Климта не позируют для фотографа, а грезят наяву, порождая самодостаточный мир, в котором нет никого, кроме них самих. Художник часто окружал их изображения орнаментами, содержащими эротическую символику и усиливающими ощущение нереальности. Это делало еще шире пропасть, отделяющую его графику от реализма фотографии (рис. I–11, 8–1, 8–6 – 8–12).

Рис. 8–5. Отто Шмидт. Обнаженная. Ок. 1900 г.

Рис. 8–6. Густав Климт. Сидящая обнаженная с руками за головой. 1913 г.

Рис. 8–7. Отто Шмидт. Обнаженная. Ок. 1900 г.

Рис. 8–8. Густав Климт. Обнаженная, закрывающая лицо. 1913 г.

Рис. 8–9. Отто Шмидт. Обнаженная. Ок. 1900 г.

Рис. 8–10. Густав Климт. Лежащая обнаженная с прикрытыми ногами. 1914–1915 гг.

Рис. 8–11. Отто Шмидт. Обнаженная. Ок. 1900 г.

Рис. 8–12. Густав Климт. Лежащая полуобнаженная. 1914 г.

Эволюция стиля Климта в 1898–1909 годах отражает его увлечение поиском истин, не лежащих на поверхности, и внимание к эмоциональному состоянию натурщиц. Первым этапом погружения в глубины бессознательного стало понимание необходимости преодолеть ограничения, накладываемые традиционной техникой живописи. Фрейд объяснял роль бессознательных сил в поведении посредством метафор, а Шницлер раскрывал влияние этих сил на героев через внутренний монолог. Чтобы изображать глубины психики на плоскости, Климту понадобились новые изобразительные приемы. Он обратился за вдохновением к Византии.

Как отмечал Гомбрих, для истории западного искусства характерно последовательное движение в сторону реализма – правдоподобного изображения трехмерного мира на двумерной поверхности. Климт отверг трехмерную реальность ради современной разновидности двумерных изображений. Он сочетал трехмерные фигуры с обширными полями плоского орнамента, добиваясь поразительного эффекта напряженной вибрации, усиливающей ауру чувственности. Двумерность, встречающуюся у Эдуарда Мане и Поля Сезанна, взяли на вооружение кубисты и другие авангардисты XX века.

Модернисты обосновывали переход к двумерности тем, что искусство не должно пытаться воспроизвести физическую реальность, поскольку все равно не в состоянии это сделать. Более того, существует не единственная реальность, и произведение искусства, чтобы быть больше, чем вещью, должно стремиться передать высшие истины. Искусствовед Клемент Гринберг, апологет абстрактного экспрессионизма, указывал в знаменитом эссе о живописи (1960):

Климт увидел истину в двумерности. Он начал экспериментировать с двумерностью и золотом в 1898 году, с картины “Афина Паллада”, а в 1903 году сделал следующий важный шаг, посетив Равенну, чтобы в подробностях ознакомиться с византийскими настенными мозаиками. Двумерность этих ранних образцов христианского искусства подчеркивает материальность самой мозаики, а позолоченный фон указывает на духовность – ту высшую реальность, которую Климт стремился описать. Равенна в VI–VIII веках была столицей византийских территорий в Италии и одним из средневековых центров европейской культуры. Монументальные мозаики Равенны украшены золотом, разноцветным стеклом и драгоценными камнями.

Особенно сильное впечатление на Климта произвела мозаика в церкви Сан Витале (ок. 547 года), изображающая императрицу Феодору, жену Юстиниана, со свитой. Императрица, которая считалась редкой красавицей, показана стоящей в пурпурной мантии и короне, усыпанной драгоценными камнями (рис. I–17). Климт обратил внимание на то, что двумерность придает композиции ритмичность и сообщает образу императрицы вневременность, не похожую на попытки его современников скопировать реальность.

Климт начал сочетать двумерность с богатым орнаментированием. Он взялся за квадратные холсты, сусальное золото и металлические цвета, которые впервые применил в “Бетховенском фризе” и с которыми с детства был знаком по отцовской мастерской. Кроме того, он украшал полотна эротической символикой. От Эмиля Цуккеркандля он узнал, как выглядят половые клетки (гл. 3). Кроме того, как выяснила искусствовед Эмили Браун, Климт был знаком с идеями Дарвина, а в личной библиотеке художника имелись четыре тома “Иллюстрированной естественной истории животных” (Illustrierte Naturgeschichte der Thiere, 1882–1884), содержащие сильно увеличенные изображения сперматозоидов, яйцеклеток и эмбрионов. Вариации на эти темы присутствуют на портретах в орнаментах. Климт использовал их как символы жизни.

С перехода к двумерности и повышения роли орнамента начался довольно непродолжительный “золотой период” (он длился от возвращения Климта в Вену в 1903 году до 1910 года). Картина “Поцелуй” (возможно, она наиболее популярна у Климта) стала апогеем увлечения художника двумерностью и орнаментированием (рис. I–18). Тела влюбленных почти полностью скрыты одеждой, которая сливается с фоном. Необычная стилизация позволила успешно передать влечение персонажей. Кроме того, их одеяния, как и покрытая цветами земля, усыпаны эротической символикой. Прямоугольники на одежде мужчины, символизирующие сперматозоиды, сочетаются с символизирующими женскую плодовитость яйцевидными и цветочными узорами на платье. Эти два поля символов сливаются на золотой ткани. Здесь, по словам Алессандры Комини, “грядущая кульминация взаимного желания обыграна соединением округлых и продолговатых элементов орнамента”[90].

Хотя Климт всю жизнь писал женские портреты, самые знаменитые работы созданы им в “золотой” период. Эти картины окружает мистический ореол. В них, в отличие от графики, Климт не пытался проникнуть в глубины психики натурщиц. Здесь лица выдают знание некоей общей тайны.

Наверное, самый известный портрет работы Климта, завершенный в 1907 году, изображает Адель Блох-Бауэр (рис. I–18). Художник окружил довольно реалистичное трехмерное изображение женщины двумерным фоном с абстрактным орнаментом. Климт начал работу над портретом в 1903 году, когда посетил Равенну и увидел мозаику с императрицей Феодорой. Адель Блох-Бауэр, как и императрица, окружена причудливыми геометрическими фигурами (рис. I–17). Хотя это не сразу заметно, она сидит в похожем на трон кресле, обивка которого украшена спиралевидными узорами.

Этот портрет демонстрирует важную особенность нового стиля Климта: сознательное размывание границ между компонентами картины. Зрителю не так-то просто разобраться, где заканчивается платье или кресло и начинается фон. Более того, компоненты переходят друг в друга, порождая у зрителя ощущение пульсирующего движения пространства и форм. Сделав фон двумерным и слив его с платьем, Климт стирает традиционное отделение фигур от фона и декоративных элементов. Центральная часть платья, облегающая тело, покрыта прямоугольными и яйцевидными символами, которые можно найти на многих картинах Климта. Сжатые кисти рук Адели чем-то напоминают руки персонажей “Поцелуя”. Руки у Климта кодируют эмоции (этим приемом впоследствии пользовался Кокошка и особенно Шиле).

Меняющиеся границы компонентов и густой символический орнамент указывают на сковывающее действие социальной среды, противопоставленное инстинктивным влечениям, которые отражены в символике орнамента на платье Адели. Исследователи жизни и творчества Климта Софи Лилли и Георг Гаугуш обращают внимание на этот конфликт. Они отмечают, что “картина Климта выглядит убедительным зрительным выражением теории Фрейда”, выдвинутой несколькими годами ранее в “Толковании сновидений” и предполагающей, что “эмоции, скрытые в бессознательном, выходят на поверхность в замаскированном виде”[91].

Подобно Рембрандту, стремившемуся раскрыть душу запечатленных на портретах, выделяя лица и кисти рук, Климт обнажает лишь руки и лицо Адели. Однако у нее, в отличие от Феодоры, чувственные губы, румяное лицо, полуприкрытые глаза, томная улыбка. Широкое ожерелье из бриллиантов с рубинами и сапфирами привлекает внимание не только к ее лицу, но и к тому обстоятельству, что она явно богата, о чем говорят и золотые браслеты на левом запястье.

Умение создавать почти фотографически точные портреты сделало Климта одним из самых востребованных венских художников. Портреты почти исключительно женские. В отличие от Кокошки и Шиле, Климт не писал автопортреты: “Я за всю жизнь не написал ни одного автопортрета. Мне гораздо интереснее изображать других, особенно женщин, чем себя”[92].

Переход Климта к модерну сопровождался увлечением двумя темами, которые стали для него главными после смерти отца и брата и союза с Эмилией Флеге: сексуальности и смерти. Климт одновременно с Фрейдом и Шницлером занялся изучением бессознательных инстинктов, управляющих поведением человека.

Климт видел не только соблазнительность, но и разрушительную силу женской сексуальности. На картинах вместо целомудренных героинь, не представляющих особенного психологического интереса, изображены откровенно чувственные создания – женщины не менее эмоциональные, чем мужчины, знающие не только наслаждение, но и страдание, способные нести не только жизнь, но и смерть. Вслед за Эдвардом Мунком и некоторыми художниками прошлого Климт взялся за изучение опасной, иррациональной силы женщин. В первой из таких картин, написанной в 1901 году и изображающей Юдифь (рис. I–20), Климт описал поистине страшную для мужчин силу женских чар.

В библейской “Книге Юдифи” рассказывается о благочестивой молодой вдове, чья смелость, сила и находчивость помогли спасти еврейский народ от истребления. Около 590 года до н. э. ассиро-вавилонское войско под началом Олоферна осадило город Ветилую. Осажденным пришлось тяжко, и Юдифь придумала, как победить. Она сделала вид, что бежит из города вместе со служанкой, и пришла к Олоферну, который пленился ее красотой. Олоферн устроил в ее честь пир. После пира Юдифь удалилась с опьяневшим Олоферном в шатер, где соблазнила его, а когда он уснул, отрубила ему голову и вернулась в Ветилую. Горожане бросились в бой и разгромили вавилонян.

На картине Климта Юдифь предстает символом разрушительной силы женской сексуальности. Юдифь, только что соблазнившая и убившая Олоферна, так и светится сладострастием. Ее волосы – небо, чернеющее между золотых ветвей, символизирующих плодовитость. Молодая, страстная женщина в причудливых украшениях смотрит на нас из-под полуопущенных век, будто грезя. Приглашая зрителя разделить свою страсть, она одновременно демонстрирует отрубленную голову Олоферна. Ожерелье Юдифи, сливаясь с фоном, будто отделяет ее собственную голову от тела. Хотя из названия картины следует, что перед нами Юдифь, украшения пугающей красавицы, похожей на Адель Блох-Бауэр, подошли бы скорее даме из высшего венского общества – одной из тех, чьи портреты Климт писал и с кем у него были романы. Это явно современные украшения, а накидка героини напоминает изящные произведения Венских мастерских.

Интересно сравнить эту Юдифь с тем, как истолковал сюжет Караваджо (рис. I–21). Как и Климт, Караваджо был ниспровергателем. Он ни в грош не ставил классические представления об идеальной красоте и стремился по-новому увидеть искусство. Караваджо также обвиняли в намерении шокировать публику. Но в отличие от Юдифи Климта, шокирующей зрителя демонстрацией своей фатальной силы, Юдифь Караваджо (1598) кажется девственницей, испытывающей отвращение и к делу своих рук, и к своей сексуальности.

Юдифь Климта – роковая женщина, вызывающая у мужчин и вожделение, и страх и наслаждающаяся этим. Мы понимаем, почему ею пленился Олоферн. Кроме того, несмотря на присутствие мертвой головы, на картине нет крови. Убийство изображено символически. Климт демонстрирует психологическую проблему, которая, как предсказывал Фрейд, должна сопровождать освобождение женской сексуальности, а именно – мужские кошмары, вызванные сексуальными страхами, связью секса и агрессии, жизни и смерти. Климт увидел эту проблему еще до того, как Фрейд поднял вопрос о страхе кастрации. Эта картина интересна и тем, что расширяет наши представления о женском половом влечении. В рисунках Климт обычно показывал лишь светлую сторону секса. В “Юдифи” художник демонстрирует и деструктивные аспекты сексуальности.

Климт создал немало произведений, по-разному освещающих тему любви и смерти. Особенно знаменита написанная в 1911 году “Смерть и жизнь” (рис. I–22). Противопоставление смерти и жизни подчеркивается выделением цветовых зон: Смерть кутается в цвета ночи, в то время как человеческие тела и их одеяния образуют причудливый яркий узор. Еще резче любовь и смерть противопоставлены на картине “Надежда I”, изображающей обнаженную беременную женщину. Будущая мать погружена в мечты о ребенке и не замечает Смерти (рис. I–5).

Когда Оскар Кокошка решил, что искусство ар-нуво (югендстиля) поверхностно и “нацелено лишь на приукрашивание наружности, не обращается к внутреннему миру”[93], он раскритиковал Густава Климта за передачу эротического влечения посредством символов и орнаментов. Кокошка говорил, что тот изображает светских дам, забавляющихся сексуальностью. Женские портреты Климта он находил безэмоциональными.

Кокошка писал портреты, исходя из убеждения, что истина в искусстве должна быть основана на понимании внутреннего мира, и успешно сочетал элементы психоанализа с экспрессионистским стилем. Он сравнивал себя с “психологическим консервным ножом”:

Задавшись целью раскрывать психологическую сущность портретируемых, Кокошка стал первым австрийским экспрессионистом. Занимаясь впоследствии саморекламой, он представлял себя исследователем, параллельно с Фрейдом изучавшим бессознательное. Он видел свою задачу в познании недр психики – собственной и портретируемых. В автобиографии (1971) Кокошка называл экспрессионизм в живописи “современником и соперником психоанализа Фрейда и квантовой теории Макса Планка. Это была примета эпохи, а не модное направление в искусстве”[95].

Кокошка, как и Климт, увлекался биологией. Вспоминая юность, он писал: “Самая первая книга, которую мне дал отец, когда я еще не умел читать, – „Мир чувственных вещей в картинках“ Яна Амоса Коменского, – служит мне и по сей день… В ней описаны явления и живой, и неживой природы и указано истинное место человека в мироздании”[96]. Книга “Мир чувственных вещей в картинках, или Изображение и наименование всех главнейших предметов в мире и действий в жизни” (1658), переиздававшаяся до 1810 года, стала первой детской энциклопедией. Автор попытался обобщить все, что было известно о мире и его обитателях. Кокошку занимали биологические рисунки из этой книги, особенно анатомические (рис. 9–1).

На Кокошку оказало немалое влияние и медицинское применение рентгеновских лучей. В 1895 году немецкий физик Вильгельм Конрад Рентген открыл лучи, способные проходить сквозь непроницаемые для видимого света поверхности и позволяющие делать снимки скелета. Его открытие произвело настоящую сенсацию. Вот как описывает реакцию публики Клод Чернуски, исследователь жизни и творчества Кокошки: “Возможность смотреть сквозь непрозрачные субстанции! Заглядывать внутрь закрытого ящика! Видеть кости руки, ноги, туловища сквозь плоть и одежду! Это открытие… противоречило всем представлениям, которые было принято считать непреложной истиной”[97].

Рис. 9–1. Иллюстрация из книги Яна Амоса Коменского “Мир чувственных вещей в картинках” (1672).

Кроме того, Кокошка должен был знать о работах Фрейда – если не из его книг, то из тесного общения с венскими интеллектуалами, такими как архитектор Адольф Лоз, публиковавшийся в журнале Карла Крауса “Факел”, где идеи Фрейда нередко обсуждались.

Формированию у Кокошки убеждения, что для изображения внутреннего мира портретируемых необходимо проникать в глубины их психики, способствовали анатомические рисунки из “Мира чувственных вещей”, медицинское использование рентгеновских лучей, изыскания Фрейда. Ориентируясь на мимические выражения, жесты и позы портретируемых, Кокошка старался отбрасывать внешнее и открывать их истинное эмоциональное состояние. Начиная работу, он просил модели двигаться, разговаривать, читать или думать, не обращая внимания на художника, подобно тому, как психоаналитик просит пациентов ложиться на кушетку лицом в противоположную от него сторону, чтобы забыть о его присутствии и почувствовать себя достаточно уютно.

Искусствовед Карин Микаэлис (ее портрет Кокошка нарисовал в 1911 году) упоминала, что он “видел людей насквозь, как некоторые психиатры, и ему было достаточно одного взгляда, чтобы угадать самые тайные слабости, горести или пороки человека”[98]. Лоз говорил, что у Кокошки “рентгеновские глаза”. Чернуски отмечает:

Кокошка родился в 1886 году в Пехларне – городке на Дунае примерно в 80 км к западу от Вены. Как и Климт, Кокошка происходил из рода ювелиров (хотя его отец работал уже не ювелиром, а коммивояжером при ювелирной фирме, а впоследствии, в Вене, бухгалтером) и сначала специализировался на прикладном искусстве. В 1904–1908 годах он был студентом Школы прикладного искусства при Австрийском музее искусства и промышленности, где учился не только живописи и графике, но и мастерству книжного иллюстратора и гравера.

В 1906 году, под влиянием Климта, Родена и Мунка, а также таитянских картин Гогена, Кокошка начал рисовать обнаженных подростков – юношей и девушек. В этих рисунках нашла выражение общая идея Кокошки и Фрейда – что инстинктивные влечения, в том числе сексуальность и агрессия, проявляются не только у взрослых. Обсуждение темы детской сексуальности началось в Вене в 1905 году с публикации “Трех очерков по теории сексуальности”, в которых Фрейд описывал физиологическое половое созревание подростков как процесс, лишь подстраивающийся под богатую сексуальность ребенка. Но публика была еще не готова к теме подростковой сексуальности в искусстве, а тем более к смелым работам Кокошки.

Запечатлевая пробуждение сексуальности юных натурщиков и натурщиц, Кокошка передавал и их природную открытость, и застенчивость. Например, неловкая поза натурщицы на рисунке “Стоящая обнаженная, прикладывающая руку к подбородку” (рис. I–24) указывает на то, как ей неуютно позировать без одежды. Здесь, как и на рисунке “Обнаженная, сидящая на полу с руками за головой” (рис. I–23), бросается в глаза мальчишеская угловатость женских тел. По-видимому, натурщицей в обоих случаях выступила 14-летняя Лилит Ланг, учившаяся вместе с Кокошкой в Школе прикладного искусства. На этих и других ранних рисунках, таких как “Лежащая обнаженная” (рис. I–25), видно, как художник передавал и свободные, нестесненные жесты юных девушек, и их бессознательные импульсы.

В 1907 году, еще студентом, Кокошка стал работать на Венские мастерские, оформляя афиши, открытки и веера. Тогда он описал свою первую любовь в экспрессионистской поэме, которую сам проиллюстрировал восемью цветными литографиями. Книга “Грезящие юноши” (1908) по праву считается одним из шедевров книгоиздания XX века.

Поэма Кокошки и его выразительные иллюстрации описывают мир эротических фантазий подростков, в существовании которого Фрейд убедился в ходе клинических исследований взрослых. Выдающийся искусствовед Эрнст Гомбрих отмечал, что в годы молодости Кокошки творчество детей и их чувство независимости привлекали к себе массу внимания. Эта тенденция проявилась и в немного неуклюжих иллюстрациях к “Грезящим юношам”. В декоративных литографиях, завершенных Кокошкой в возрасте 21 года, как и в его портретах юношей и девушек, еще заметно влияние Климта. Книга Кокошки не только открывается изящно оформленным посвящением Климту, но и содержит еще одно выражение благодарности ему на иллюстрации, изображающей Кокошку, поддерживаемого Климтом (рис. I–26).

“Грезящие юноши”, как и пьесы Кокошки и ранние экспрессионистские стихи, посвящены не только грезам и снам, но и детской и подростковой сексуальности, слиянию сексуальности и агрессии, то есть темам, которые были разработаны Фрейдом несколькими годами ранее в “Толковании сновидений”. Вряд ли Кокошка в то время читал “Толкование сновидений” и “Три очерка по теории сексуальности”, но весьма вероятно, что он все же был знаком с изложенными там идеями, к тому времени уже ставшими частью культуры. Иллюстрации к “Грезящим юношам” вполне могут указывать на влияние Фрейда.

Первоначально книга “Грезящие юноши” предназначалась для серии детских сказок, издаваемых на средства Венских мастерских, и иллюстрации Кокошки действительно могут показаться картинками из детской книжки. Но эта книга отнюдь не для детей, и ее текст не восходит ни к одной известной сказке. Она представляет собой самобытное, очень личное исследование полового созревания, написанное в форме любовного письма к Лилит Ланг, которой во время написания поэмы было 16 лет. Она уже позировала для Кокошки, и в 1907–1908 годах они встречались. Но ко времени выхода книги их отношения, которые должны были, как надеялся Кокошка, привести к свадьбе, закончились разрывом (вызванным, как утверждал художник, его собственническим инстинктом).

Иллюстрации к поэме весьма самобытны. Это двумерные стилизованные изображения с элементами орнамента, напоминающие и искусство Византии, и примитивизм, и японские ксилографии, и ар-нуво. Хотя эти литографии, подобно визуально насыщенным картинам Климта, содержат множество плоских геометрических фигур, линии у Кокошки резкие и неровные, а стиль ближе к карикатурному. Эти иллюстрации не отражают содержание поэмы буквально, но передают терзания юноши (предположительно самого художника), ищущего девушку из своих грез (Лилит) и переживающего пробуждение полового влечения.

Двое влюбленных подростков изображены чаще всего поодиночке. Их окружают причудливые пейзажи своеобразного райского сада, где в прудах живут золотые рыбки, а острова населены оленями, птицами и змеями. Эти новые Адам и Ева не показаны вместе до последней иллюстрации, где они изгнаны из рая (рис. I–27). Видя свою наготу, влюбленные стоят поодаль друг от друга. Оставляя свой рай и невинную юность, они с немалым страхом вступают во взрослый мир.

Эти изображения красноречиво передают многое из того, что впоследствии нашло воплощение в искусстве экспрессионизма. В частности, автопортрет в образе обнаженного юноши на последней литографии предвещает появление массы автопортретов в обнаженном виде, созданных вскоре Эгоном Шиле, а также работ таких мастеров, как Фрэнсис Бэкон и Люсьен Фрейд (внук Зигмунда Фрейда) 50‑х – 60‑х годов.

Язык экспрессионистской поэмы Кокошки пропитан эротическими образами и труден для понимания. Юный лирический герой начинает свой рассказ с пролога, а затем описывает одно за другим семь сновидений, вступлением к каждому из которых служит одна и та же фраза: “И я упал и видел сон”. В сновидениях герой превращается в волка, вторгающегося в сад своей возлюбленной:

Иллюстрации к поэме были впервые представлены публике весной 1908 года на выставке Кунстшау, организованной Климтом в честь шестидесятилетия правления Франца Иосифа. Климт, чувствуя, что Кокошка движется совсем не в том направлении, в котором двигался он сам, тем не менее поддерживал его и дал ему возможность представить свои работы на суд общественности: “Кокошка – выдающийся талант нового поколения. Даже если мы рискуем физическим разгромом Кунстшау, ничего не поделаешь. Мы выполним свой долг”[101]. Литографии Кокошки (они настолько выделялись, что он получил прозвище “царь зверей”) были предвестьем свершившегося в следующие несколько лет прорыва, который привел его к экспрессионизму.

Адольф Лоз увидел иллюстрации к “Грезящим юношам” на выставке и стал убеждать Кокошку отказаться от декоративного стиля и перестать работать на Венские мастерские. К следующему лету, за год до окончания Школы прикладного искусства, Кокошка избавился и от прежнего стиля, и от влияния Климта. Его поощряли в этом Краус и Лоз, которые считали картины Климта поверхностными. (Ни один из них не видел, увы, замечательных рисунков Климта.) Дружба сорокавосьмилетнего Лоза и двадцатидвухлетнего Кокошки сыграла важную роль в становлении последнего как художника, увлеченного поисками не красоты, а истины (рис. 9–2).

Окончательный стилистический разрыв с Климтом, как отмечает Чернуски, проявился в вылепленном Кокошкой в 1909 году из глины и раскрашенном темперой “Автопортрете в виде воина” (рис. 9–3). Этот бюст, рот которого открыт в “неистовом крике”, как писал в автобиографии Кокошка, создан под влиянием полинезийской маски, увиденной художником в Музее естествознания. Вполне вероятно, что здесь проявилось также влияние “характерных голов” предтечи австрийского экспрессионизма Франца Ксавера Мессершмидта (рис. 9–4).

В “Автопортрете в виде воина” Кокошка попытался сделать свое творчество одновременно более правдивым и менее привлекательным, нарочито демонстрируя технику работы по глине, позволившую изобразить лицо будто со срезанной кожей, в глубине которой угадывается движение крови. Кроме того, художник продавливал глину пальцами и использовал неестественные цвета для выражения не сдерживаемых никакими нормами эмоций. Мы видим первую попытку Кокошки отказаться от реалистичных цветов и текстуры ради передачи эмоций. Довершив начатое Ван Гогом освобождение цвета от представительной функции, Кокошка сместил акцент с достоверности на чистую экспрессию.

Рис. 9–2. Оскар Кокошка (1886–1980).

После того как университет отверг картины Климта, представители венской школы искусствознания отказались от классической ассоциации истины с красотой и пришли к убеждению, что самое правдивое искусство, например работы Мессершмидта и Кокошки, изображает людей без прикрас, даже уродливыми. Макс Дворжак, ученик Алоиза Ригля и Франца Викхоффа, стал активно поддерживать Кокошку и впоследствии сочинил предисловие к собранию его графических работ “Вариации на тему” (1921). Дворжак отмечал, что Кокошка пользуется материальным для изображения духовного.

Рис. 9–3. Оскар Кокошка. Автопортрет в виде воина. 1909 г.

В 1909–1910 годах Кокошка написал несколько необычно ярких портретов, перенеся на полотно приемы, использованные им в скульптуре: резкие линии, отпечатки пальцев, неестественные цвета. Эти портреты решительно расходились со вкусами того времени, сформированными под влиянием орнаментированных портретов Климта. Скульптурный автопортрет Кокошки, его портреты и две экспрессионистские пьесы, написанные им примерно в то же время, взбудоражили общество.

Рис. 9–4. Франц Ксавер Мессершмидт. Неспособный фаготист. 1771–1777 (?) гг.

Портреты работы Кокошки стали квантовым скачком в живописной технике венского модерна. Подобно Климту, порвавшему с вековым иллюзионизмом в живописи и внедрившему в современное искусство византийскую двумерность, Кокошка выбрал новый путь, совместив маньеристское утрирование форм и цветов с примитивизмом и элементами карикатурности. Маньеризм возник около 1520 года, одновременно как продукт характерного для итальянского Высокого Возрождения изображения мира гармоничным, рациональным и прекрасным – и как отклик на это искусство. Маньеристы отказались от идеи, что красоту природы лучше всего передавать посредством внимательного наблюдения и точного запечатления, и начали изменять и гиперболизировать детали и изображать людей, предметы и пейзажи нарочито динамичными, чтобы формировать более выразительные и психологически глубокие образы.

Джон Ширман, исследователь искусства этого периода, отмечал: маньеристы воспроизводили природу в соответствии с собственными взглядами и собственным чувством драматизма, гиперболизируя формы и утрируя цвета. По словам Ширмана, Микеланджело, один из первых маньеристов, утверждал, что “человеческая фигура достигает верха изящества и выразительности в движении”[102].

Тициан, которого многие искусствоведы считают крупнейшим новатором в истории европейского портрета, взял на вооружение эти идеи раннего маньеризма и применил их в новой технике живописи – маслом на холсте. До начала XVI века итальянские живописцы писали преимущественно фрески и картины яичной темперой на деревянных панелях. Краски, которые они при этом использовали, имели водную основу, образовывали гладкую поверхность и быстро высыхали. Масляная краска принципиально отличалась тем, что сохла медленно, позволяя художнику дорабатывать и совершенствовать те или иные участки. Кроме того, масло давало возможность наносить слои вязкой полупрозрачной краски один поверх другого, непрерывно переделывать картину, создавать текстуру и эффект глубины. Используя масляные краски, Тициан смог передавать эмоции с помощью полупрозрачных слоев, наложенных один на другой, и крупных мазков. Холланд Коттер отмечает, что Тициан даже перестал подписывать картины, потому что его техника использования сырой краски, включающая нанесение царапин, была столь характерной, что работы не нуждались ни в каких иных указаниях авторства.

Кокошка отмечал в автобиографии[103], что одним из источников вдохновения для него стал прием Тициана, позволяющий с помощью света и цвета порождать иллюзию движения и тем самым дополнять цвет перспективой. Кокошка упоминал о картине “Пьета”, где свет используется для трансформации пространства так, что взгляд зрителя не направляется привычными ориентирами контуров и цветовых пятен и может задерживаться на свете: “Благодаря этой картине у меня отверзлись глаза, как в свое время в детстве, когда мне впервые приоткрылась тайна света”[104].

Не менее глубокое влияние на Кокошку оказал испанский маньерист Эль Греко. Его выставка, состоявшаяся в октябре 1908 года в парижском Осеннем салоне, вообще сильно повлияла на европейских художников. В Вене расходились репродукции Эль Греко, Климт в 1909 году отправился в Испанию, чтобы взглянуть на оригиналы, а Кокошка взялся изображать характерные для испанца вытянутые лица и тела.

Так цепочка влияний привела от маньеризма Тициана и Эль Греко к раннему экспрессионизму Мессершмидта и Ван Гога, а оттуда к экспрессионизму Кокошки. Десять лет спустя представители венской школы искусствознания Эрнст Гомбрих и Эрнст Крис увидели в экспрессионизме синтез традиции маньеристов и элементов примитивизма и карикатуры. В европейском искусстве портрета одними из первых воплощений этого синтеза стали “характерные головы” Мессершмидта, скульптурный автопортрет Кокошки и его портреты 1909–1910 годов.

Берлинский галерист Пауль Кассирер использовал термин “экспрессионизм” для противопоставления творчества Эдварда Мунка импрессионизму. У Мунка ключевую роль играла субъективная экспрессия эмоций в тревожном современном мире, а импрессионистов занимала прежде всего переменчивость облика предметов и людей при естественном освещении. Экспрессионизм в самом широком смысле характеризуется использованием гиперболизированных образов и неестественных, символических цветов, усиливающих субъективные ощущения зрителя.

Принципиальный переход от переменчивых впечатлений к более постоянным, сильным и эмоциональным средствам выражения хорошо описан Ван Гогом. В письме к брату Тео художник объясняет, что при написании портрета близкого друга запечатление его облика было лишь первым этапом работы. На следующем этапе Ван Гог переходит к изменению цветов собственно портрета и фона[105]:

Кокошка использовал короткие мазки, подобно Ван Гогу, и гиперболизацию эмоций, подобно Мунку, но зашел дальше обоих на пути развития приемов маньеристов. Кокошка внедрил в экспрессионизм гиперболизацию черт лица, рук и тела, которая прежде была прерогативой карикатуристов. В то время как Ван Гог прибегал к гиперболизации преимущественно для усиления внешних черт, а Мунк – для передачи ужаса, Кокошка использовал ее для раскрытия внутреннего мира – изображения психических конфликтов портретируемого и мучительного самокопания самого художника. Так он вышел за рамки стиля Климта и положил начало австрийскому экспрессионизму. Вот что пишет Гомбрих об искусстве экспрессионистов и об этом периоде творчества Кокошки[107]:

Портретная живопись издавна преобладает в западном искусстве. Исключительная роль портретирования обусловлена тем, сколь о многом может поведать человеческое лицо. До эпохи фотографии люди из богатых и влиятельных семей заказывали свои портреты – для потомства. Портреты пользовались успехом и потому, что позволяли зрителям сравнивать их с собственными воспоминаниями об облике выдающихся личностей. Кокошка, понимая это, задался целью изменить некоторые из допущений искусства портрета. Он отверг давнюю традицию изображать портретируемых, будь то монархи, аристократы или простолюдины, как характерных представителей своего класса. В отличие от Климта, изображавшего идеализированных женщин, Кокошка в предельно индивидуализированных “картинах души” стремился раскрыть внутренний мир каждой модели. В ранних портретах Кокошки искусствовед Хилтон Крамер усматривает искреннее сопереживание и уверенное стремление не поддаваться обману маскарада, принятого в обществе. Все это вместе производит впечатление проникновения в самые сокровенные глубины психики[109].

В отличие от Климта, который изображал женщин на фоне пышных орнаментов, Кокошка использовал простой темный фон, подчеркивающий черты лица, а также руки. Хилтон Крамер пишет:

Кокошка отказался от декоративных элементов, которые Климт использовал, чтобы отвлечь зрителя от сложных технических приемов. Портреты Кокошки выглядят так, будто они написаны ножом, что, в сущности, правда. Как и в своем скульптурном автопортрете, в живописи Кокошка откровенно подчеркивал методы изображения внутреннего мира моделей. Местами художник клал краску настолько тонким слоем, что она была едва заметна. А на другие участки он мог наносить ее густо, мастихином. Затем он стирал лишнюю краску тряпкой, пальцами или плоским металлическим инструментом, а иногда делал вмятины. Это сочетание тонких слоев с густо нанесенной краской, часто содержащей много непрозрачных белил, составляет одну из характерных черт тонкой оркестровки текстуры на картинах Кокошки.

Кокошка не воспроизводил облик своих моделей буквально. Он изображал черты характера, чувства и настроения. При этом он бессознательно передавал и собственные инстинктивные импульсы. Иногда манера его откровенно агрессивна. Способ нанесения краски позволял художнику рассказывать о собственном бессознательном, причем рассказывать вещи, порой не имеющие никакого отношения к личности портретируемых.

Кокошка опирался на четыре идеи. Во-первых, работа над портретом позволяет многое узнать о душевных качествах изображаемого. Во-вторых, изображая другого, художник познает и свою собственную природу. Кокошка понял, что самый верный путь к запечатлению психики других лежит через понимание собственной психики, а значит, и через работу над автопортретами. В-третьих, эмоции можно передавать с помощью жестов, причем особенно красноречивы кисти рук. В-четвертых, противоположные эмоциональные полюса (стремление и избегание) всегда сопряжены с сексуальностью или агрессией, причем эти инстинктивные импульсы проявляются не только у взрослых, но и у детей.

Первым из написанных Кокошкой портретов был портрет его друга Эрнста Рейнхольда (настоящее имя – Рейнхольд Хирш). Работая над этим (рис. I–28) и следующими портретами, художник стремился “воссоздать, выразив на языке живописи, самую суть изображаемого живого существа”[111]. Кокошка взял кричащие, неестественные цвета и наносил краску неравномерно, размазывал ее пальцами и ручкой кисти. Местами он соскабливал краску. Фигура рыжеволосого актера выделяется, а пронзительный взгляд голубых глаз устремлен на зрителя. Фон на этом и других портретах Кокошки размыт – не только в противоположность орнаментированному фону Климта, но и чтобы сконцентрироваться на внутренней жизни моделей. Искусствовед Роза Берланд отмечает, что этот фон, а также грубая текстура и призрачное освещение привлекают внимание к технике и служат визуальной метафорой процесса художественного творчества. Кокошка отзывался об этой картине:

Кокошка дал портрету Рейнхольда новое название – “Актер транса”, потому что “думал о нем так много, что не мог выразить это словами”[113]. Одна из мыслей, которые он явно не выразил в словах, состоит в том, как художник забыл изобразить один из пальцев на руке. Если проследить за работой Кокошки над портретами, первым из которых стал “Актер транса”, становится ясно, что это прямой аналог оговорки по Фрейду – говорящее о многом умолчание.

Портрет Рейнхольда стал первой попыткой Кокошки передать мысли и чувства при помощи искажения тел портретируемых. Впоследствии это стало его излюбленным приемом. Иллюстрации к поэме “Грезящие юноши” Кокошка выполнил в манере Климта. В “Актере транса” мы видим принципиальный переход от смыслов, передаваемых традиционными аллегориями, к смыслам, заключенным в самом теле портретируемого. Климт использовал руки для символической передачи смыслов в таких картинах, как “Поцелуй” или “Портрет Адели Блох-Бауэр I”, но Кокошка пошел дальше: четыре пальца на руке Рейнхольда, возможно, символизируют неполноту характера изображенного. Иконографию частей тела полнее разработал Эгон Шиле.

В 1910 году Кокошка выставил 27 полотен, 24 из которых были портретами, и все они были написаны без эскизов, всего за один год! В 1909–1911 годах он написал более 50 портретов, преимущественно мужских. Иногда, как в портрете Рудольфа Блюмнера 1910 года, он использовал глаза, лица и кисти рук для передачи глубокой тревоги – или ужаса (рис. I–29). Кокошка уважал Блюмнера как художественного критика и писал, что тот был “неутомимым борцом за дело современного искусства… новым Дон Кихотом в безнадежной битве с глубоко укоренившимися предрассудками своего времени, и это нашло отражение в моем портрете”[114].

Большинство этих ранних портретов поясные: нижняя граница проходит под кистями рук. Кокошка был убежден, что “говорящие руки” позволяют передать эмоции, и намеренно подчеркивал их. Иногда, как на портрете Блюмнера, кисти рук на картинах Кокошки обведены или запятнаны красным. Правая рука Блюмнера приподнята, и все тело выглядит так, будто он сейчас излагает важный аргумент. Энергия этого движения передается через складки правого рукава пиджака. Пятна красного покрывают лицо, образуя зловещий узор на коже, нарочито бледной. Красный подчеркивает черты лица, вены и артерии. Наше внимание привлекают глаза: один крупнее другого. Погруженный в себя человек на портрете не смотрит на зрителя, его рассеянный взгляд направлен в сторону.

Слой краски на портрете тонкий, местами она соскоблена, что указывает на готовность Кокошки пожертвовать деталями ради изображения собственного возбужденного состояния. Здесь, как и на многих его портретах, мазки и соскобы настолько заметны, что внимание зрителя притягивает не только изображенный человек, но и поверхность картины. Текстура выражает не столько бессознательные чувства портретируемого, сколько реакцию художника, а также его тревогу за передачу собственных чувств. Тонкость, полупрозрачность краски вызывают жутковатое ощущение призрачности. Как утверждал Кокошка, он стремился к созданию живописного аналога рентгеновского снимка черепа.

И сам Кокошка, и Адольф Лоз неоднократно подчеркивали, даже рекламировали умение художника проникать в глубины психики портретируемых. В автобиографии Кокошка с традиционной для него нескромностью писал: “Я мог предсказать дальнейшую жизнь любого из тех, чьи портреты писал, наблюдая, подобно социологу, как условия среды влияют на характер человека – точно так же, как почва и микроклимат влияют на рост растения в цветочном горшке”[115]. Но при всей нескромности Кокошка обладал поразительной способностью видеть не только настоящее своих моделей. Этот дар ярко проявился в двух портретах: Огюста Фореля и Людвига фон Яниковского.

Форель, как и Фрейд, был всемирно известным психиатром. Он интересовался также сравнительной анатомией и наукой о поведении, независимо от Фрейда и Рамон-и-Кахаля сформулировал основы нейронной доктрины. Весной 1910 года Кокошка написал портрет Фореля (рис. I–30), заказанный Лозом, который в то время руководил всей деятельностью Кокошки как портретиста. Работая над портретом Фореля, как и над другими портретами того периода, Кокошка соскабливал краску ручкой кисти и рукой. Одна из особенностей этой картины состоит в том, что модель изображена необычно: кисть правой руки согнута и цепляется большим пальцем за обшлаг левого рукава, а взгляд правого глаза, в отличие от левого, неподвижен. Можно подумать, будто изображенный перенес инсульт левого полушария, парализовавший правую сторону тела, и именно так поняли этот портрет родные Фореля и он сам.

Когда портрет был готов, Форель отказался от картины. В частных разговорах Кокошка признавал, что тот на портрете выглядит перенесшим инсульт. Через два года Форель действительно перенес инсульт, парализовавший правую руку и правую половину лица. Трудно сказать, предсказал ли Кокошка инсульт случайно – или же наблюдательность позволила ему заметить временную ишемию, предвещавшую инсульт.

Еще один пример дара предвидения Кокошки – его портрет литературоведа Людвига фон Яниковского (рис. I–33), друга Карла Крауса, написанный в 1909 году. Глядя на этот портрет, можно подумать, что изображенный страдает психозом. Вскоре после завершения портрета у Яниковского действительно развился психоз. Кокошка отразил этот недуг, выделив голову Яниковского так, будто она движется навстречу зрителю. Яркие цветовые пятна на лице и фоне передают ощущение ужаса, характерное для начала психотического срыва. Яниковский на портрете смотрит зрителю в глаза. Мы чувствуем его страх и испытываем сострадание при виде испуганных асимметричных глаз, разных ушей, головы без шеи и теряющейся на темном фоне одежды. О близости Яниковского к безумию говорят также глубокие борозды и морщины, процарапанные ручкой кисти на лице, глазах, губах, ярко-красных ушах, на фоне картины.

Хилтон Крамер писал об этих ранних портретах Кокошки:

Рис. 9–5. Оскар Кокошка. Плакат для обложки журнала “Штурм”. 1911 г.

Хотя Кокошка не был чужд тщеславия и склонности к саморекламе, в автопортретах он этих качеств не проявлял. Он подвергал свою личность анализу более глубокому и беспощадному, чем его предшественники-художники в его возрасте. Более того, он был откровеннее и самокритичнее Фрейда и Шницлера.

Своим знаменитым автопортретом 1911 года для рекламного плаката журнала “Штурм” Кокошка ответил на суровость венских критиков, окрестивших его “вождем дикарей”. Он изобразил себя в виде изгоя, напоминающего одновременно преступника (обритая голова, выступающая нижняя челюсть) и Христа, гримасничающего и указывающего пальцем на кровоточащий стигмат на груди, будто укоряя венцев (рис. 9–5).

Другая разновидность самокритики видна на автопортретах периода бурного романа Кокошки с Альмой Малер – одной из красивейших женщин Вены, вдовой композитора Густава Малера. Кокошка сделал предложение Альме в страстном письме, написанном в апреле 1912 года, через три дня после знакомства и примерно через одиннадцать месяцев после смерти ее мужа. Это было начало весьма непростых отношений, в прочности которых Кокошка никогда не был уверен. Альма, которой в ту пору было тридцать три, была человеком гораздо более зрелым и опытным, чем двадцатишестилетний Кокошка. Хотя их роман продолжался всего два года, он не давал покоя Кокошке всю его молодость. Завершилась связь тем, что Альма сделала аборт, Кокошка разбил посмертную маску Малера, а Альма ушла к архитектору Вальтеру Гропиусу. Свое горе Кокошка выразил в серии автопортретов и аллегорических картин, которые отражают его отношения с Альмой, разыгрываемые с заказанной художником куклой – подобием Альмы в натуральную величину.

Рис. 9–6. Оскар Кокошка. Автопортрет с возлюбленной (Альмой Малер). 1913 г.

На многих автопортретах этого периода Кокошка предстает в халате Альмы, в котором он часто работал. На одной картине художник изображен обернувшимся к зрителю и касающимся лица с вопросительным взглядом (рис. II–285). Кокошка выглядит встревоженным, почти испуганным. Это впечатление усиливается темно-зелеными полосами фона. На нескольких автопортретах, где Кокошка запечатлен с Альмой (рис. 9–6), она обычно кажется спокойной, а он выглядит одновременно покорным и взволнованным, будто на грани нервного истощения. На самом сильном из этих автопортретов, получившем название “Невеста ветра”, они изображены в тонущей в океане лодке, разбиваемой волнами их бурных отношений. Альма при этом спокойно спит, а он как обычно показан встревоженным, напряженно застывшим рядом с ней (рис. II–30). С помощью темных цветов и густых слоев краски Кокошка придал картине объем и красноречиво выразил свое смятение в то время. В цвета его кожи вплетаются тревожные красноватые оттенки, а тело Альмы светится зеленоватыми землистыми цветами.

На автопортрете 1917 года (рис. I–31) Кокошка указывает себе правой рукой на левую сторону груди. Его лицо и взгляд выражают страдания, вызванные не только еще не преодоленной утратой Альмы, бросившей его тремя годами ранее, но и физической травмой, полученной на войне: колотой раной, задевшей левое легкое. Роза Берланд отмечает, что боль этой двойной травмы отражается в том числе в неравномерных мазках, а также в затягиваемом тучами небе за спиной художника.

Автопортреты говорят не только о немалом влиянии Ван Гога на Кокошку, но и об отличиях их манеры. Решительные мазки и смелые цвета Ван Гога были взяты на вооружение Кокошкой[117]. Но когда Ван Гог переживал эмоциональные потрясения, он гораздо сдержаннее демонстрировал их зрителю. Самым ярким примером может служить необычный автопортрет, написанный Ван Гогом в 1889 году (рис. I–32). В конце 1888 года страдавший маниакально-депрессивным психозом художник после ссоры со своим другом Гогеном отрезал себе бритвой кусок левого уха и вскоре написал автопортрет с перевязанным ухом. Считается, что здесь Ван Гог запечатлен в самый мрачный период своей жизни, и все же он смотрит с полотна довольно спокойно.

Идея передачи черт личности с помощью жестов еще ярче проявилась в групповых портретах Кокошки. Художнику удалось превратить в средства экспрессии не только лица портретируемых, но и вообще их тела, особенно “говорящие руки”. Психическое напряжение становится зримым. Свои приемы Кокошка выработал отчасти под влиянием Родена.

Внимание к рукам и лицам традиционно для портретной живописи, но Кокошка сделал с руками то, что Климт с женской сексуальностью: дал им современную интерпретацию. Так, если молитвенно сложенные или благословляющие руки в христианском искусстве Византии говорят о духовности, то на картинах Кокошки руки выражают психологическое состояние портретируемых, их бессознательные эротические или агрессивные импульсы. Кроме того, Кокошка использовал руки для рассказа о социальных взаимодействиях.

Исследователь жизни и творчества Кокошки Патрик Веркнер утверждает, что источником вдохновения для художника послужил еще и танец, принявший в Вене на рубеже XIX–XX веков новые, более свободные, экспрессивные формы. Возможно, что на Кокошку повлияли изображения страдающих истерией пациентов Жан-Мартена Шарко. Труды Шарко заставили Брейера, Фрейда и некоторых других врачей заинтересоваться позами их собственных пациентов-истериков. Описывая эти позы в своих работах, врачи создали эстетическую типологию положений тел истериков – новую иконографию, которая вполне могла повлиять и на Кокошку, и на Шиле.

Кокошка умел выражать с помощью рук эмоциональные отношения. Взгляните, например, на его картину “Ребенок на руках родителей” (1909) – портрет младенца Фреда Гольдмана (рис. I–34). Правая рука матери и левая рука отца дают ребенку защиту и убежище. У родителей показаны только эти руки, которые как будто говорят друг с другом о любви. Они явственно различаются, но выглядят сотрудничающими. Рука отца, написанная с использованием ярких красных тонов, напряжена. Она защищает и в то же время ограничивает. Рука матери бледнее, мягче, расслабленнее. Дополнив портрет ребенка руками родителей, Кокошка превратил картину в семейный портрет. В этой исполненной любви картине Кокошка продемонстрировал поразительную способность открывать не всегда очевидные черты. На руке отца он изобразил сломанный палец – результат полученной в раннем детстве травмы, о которой не помнил и сам портретируемый.

Возможно, еще более выразительный диалог рук разыгрывается на портрете Ганса Титце и его жены Эрики Титце-Конрат (рис. I–35). Оба они были искусствоведами, нередко публиковали совместные работы и много лет трудились за одним столом. В 1909 году, когда был написан этот портрет, Гансу было 29 лет, Эрике – 26, и они были женаты четыре года. Кокошка писал, что на этом портрете он стремился изобразить их совместную жизнь. Ганс Титце был учеником Ригля, представителем венской школы искусствознания, апологетом современного искусства, впоследствии одним из учителей Эрнста Гомбриха. Эрика специализировалась на искусстве барокко. Для портрета супруги позировали отдельно.

Кокошка представил их не связанными друг с другом. Он сосредоточился на различиях между полами, выразив их через характерные позы и жесты. Руки изображенной пары (у мужа они непропорционально крупные) создают мост, но супруги смотрят не друг на друга, а в разные стороны, и кажется, ведут посредством рук красноречивый, полный эротизма диалог, в котором принимает участие и зритель. Ганс и Эрика представлены как два независимых человека, каждому из которых свойственны свои устремления и сексуальные потребности. Карл Шорске писал, что свет за спиной Ганса передает ощущение мужской сексуальной энергии. Эрика, подобно Альме Малер на картине “Невеста ветра”, будто отстраняется от тянущегося с ней мужа.

Техника Кокошки здесь столь же примечательна, как и его подход к изображению рук. Сила его творческого метода проявилась в быстрых мазках, нервных царапинах и неравномерных линиях, нанесенных на странную поверхность, цвета которой колеблются от золотых до коричневых. Руки женщины и на этой картине бледны, а руки мужчины красны.

Через изображения рук Кокошка умел передавать инстинктивные влечения не только взрослых, но и детей. Его интерес к внутреннему миру ребенка впервые проявился в картине “Играющие дети” (1909). Изображены здесь пятилетняя Лотта и восьмилетний Вальтер, дети книготорговца Рихарда Штайна. Кокошка не стал писать детей в позах, выражающих невинность, как было принято. На его картине язык тел, цвета указывают на то, что отношения между детьми не такие уж спокойные и невинные (рис. I–36).

Дети показаны борющимися с влечением друг к другу, с внутренним и внешним конфликтами, которые это влечение вызывает. Мальчик изображен в профиль, пристально смотрящим на девочку, которая лежит на животе, глядя на зрителя. Как и на портрете четы Титце, через руки Кокошка передает связь между ними. Левая рука брата тянется к правому кулачку сестры.

Эта ранняя работа Кокошки шокировала публику. Намек на то, что у детей, тем более у брата и сестры, могут быть романтические, даже эротические мысли, казался возмутительным. Нацисты впоследствии сочли картину ярким примером “дегенеративного искусства” и убрали ее из Дрезденской галереи. Гомбрих описывал картину так[118]:

Кокошка буквально ворвался в искусство. Подобно Фрейду, он понимал важность Эроса. Некоторое время Кокошка жил в Берлине и Дрездене, в 1934 году переехал в Прагу, в 1938 – в Лондон, в 1939 – в деревню Полперро в Корнуолле, а в 1953 – в Швейцарию, где жил до самой смерти (1980). Гомбрих, который был знаком с Кокошкой еще в Вене и вновь повстречался с ним в Англии, считал его величайшим портретистом XX века.

Работы Кокошки много выставлялись в Великобритании, и, вероятно, он оказал влияние на английских экспрессионистов. Эгон Шиле также повлиял на них, а еще, опосредованно, и на Люсьена Фрейда, внука Зигмунда Фрейда. Мне представляется, что есть некая высшая справедливость в долгой и плодотворной жизни в искусстве Люсьена Фрейда, увлеченного, как и Рокитанский, Зигмунд Фрейд и Кокошка, поиском истин, не лежащих на поверхности. Более того, в начале XXI века Люсьен Фрейд писал о своем творчестве почти так же, как Кокошка отзывался о своем:

Для современной живописи Эгон Шиле (рис. 10–1) с его экзистенциальной тревогой стал тем же, чем Франц Кафка стал для современной литературы. В то время как Густав Климт и Оскар Кокошка, поощряемые и направляемые друзьями-интеллектуалами, интересовались состоянием чужой психики, Шиле сильнее, чем кто-либо из художников той эпохи, занимали собственные страхи и тревоги.

Хотя Шиле прожил всего 28 лет, он оставил около 300 законченных картин и несколько тысяч графических работ и акварелей. Подобно Климту и Кокошке, его влекли темы агрессии и смерти. Но, в отличие от Климта, Шиле передавал более широкий круг женских эмоций, связанных с сексом: мучения, вину, страх, страдания отвергнутых, любопытство, даже удивление. У Шиле, особенно в ранних работах, женщины скорее тяготятся своей чувственностью.

В этом Шиле брал пример с Кокошки, также стремившегося исследовать глубины психики – собственной и тех, чьи портреты он создавал. Но, углубляясь во внутренний мир моделей, чтобы постичь их характер, Шиле не концентрировался, как Кокошка, только на их лицах и руках. К тому же Шиле оставил множество автопортретов. Он запечатлел себя грустным, встревоженным, испуганным, мастурбирующим, совокупляющимся.

Рис. 10–1. Эгон Шиле (1890–1918).

Страх и тревога у Шиле проявляются не только в сюжетах, но и в стиле. В отличие от творчества Климта и ранних работ Кокошки, зрелые произведения Шиле мрачны, здесь нередко отсутствуют яркие цвета. Тела на многих рисунках и картинах изломаны, а руки и ноги болезненно искривлены, как у пациентов-истериков Жан-Мартена Шарко. Но пациенты Шарко принимали эти позы невольно, а Шиле сознательно работал над передачей эмоций через язык тела, нередко отрабатывая позы перед зеркалом.

Шиле продолжает традицию маньеристов. Фрейд и его последователи обозначали выражение запретных импульсов в поведении термином “отреагирование”. Шиле был первым художником, применившим отреагирование для передачи собственных страхов, смятения и отчаяния. Подобно Максу Дворжаку, прославлявшему Кокошку, творчество Шиле на протяжении всей его жизни в искусстве прославлял другой представитель венской школы искусствознания, Отто Бенеш, директор галереи Альбертина – ценнейшей в мире коллекции рисунков и гравюр. Кроме того, семья Бенеша покровительствовала Шиле. Его отец Генрих Бенеш помогал художнику деньгами. В 1913 году Шиле написал двойной портрет Отто Бенеша и его отца (рис. 10–2).

Эгон Шиле родился в 1890 году в Тульне-на-Дунае – австрийском городке неподалеку от Вены. Предки его отца жили в Германии, а сам Адольф Шиле занимал в Тульне должность начальника железнодорожной станции. Семья жила на втором этаже вокзала. У Шиле родилось семеро детей, трое из которых появились на свет мертворожденными. Кроме Эгона, выжили три девочки: Эльвира, Мелани и Гертруда (Герти). Герти была самой младшей и любимой сестрой Эгона. Брата и сестру связывали особые отношения: в частности, именно ее он предпочитал приглашать в качестве натурщицы для своих ранних картин.

В новогоднюю ночь 1904 года (Эгону было 14 лет) Адольф Шиле умер от запущенного сифилиса. Вполне возможно, что ранняя смерть отца, лишившегося от венерического заболевания рассудка, случившаяся в то самое время, когда Эгон переживал становление сексуальности, была одной из причин страхов, сыгравших ключевую роль в жизни и творчестве художника. Кроме того, смерть отца могла стать причиной того, что секс прочно ассоциировался у Шиле со смертью и чувством вины. На его картинах и он сам, и натурщицы нередко изображены так, будто находятся на грани нервного истощения.

Рис. 10–2. Эгон Шиле. Двойной портрет Генриха Бенеша и его сына Отто. 1913 г.

Шиле с ранних лет проявлял великолепный талант рисовальщика. В шестнадцать он поступил в Императорскую академию художеств в Вене, где оказался самым юным учеником в классе. Он начал совершенствовать свое и без того исключительное мастерство, вначале подражая, а затем развивая технику рисования вслепую, изобретенную Роденом[121] и взятую на вооружение Климтом. Шиле наблюдал за натурщиками и, не сводя с них глаз и не отрывая карандаша от бумаги, с удивительной быстротой их зарисовывал. При этом художник никогда не исправлял свои рисунки.

В результате получались характерные линии, одновременно нервные и точные и совсем не похожие ни на чувственные линии ар-нуво, стиля, в котором работал Климт, ни на выверенные линии академической традиции. Этот новый стиль позволил Шиле улавливать жесты и движения портретируемых и передавать их не с помощью света и тени, а контуров. Всю оставшуюся жизнь он пользовался этой техникой.

В 1908 году Шиле посетил выставку Кунстшау, организованную Климтом. Там он впервые познакомился с картинами Климта и ранними работами Кокошки – иллюстрациями к поэме “Грезящие юноши”. Шиле был потрясен и вскоре посетил мастерскую Климта. На того, в свою очередь, произвели впечатление способности Шиле, и поддержка мастера ободрила молодого художника. После 1908 года влияние Климта, сказавшееся на раннем творчестве Кокошки, начало проявляться и в работах Шиле.

Шиле не только подражал стилю Климта, но и самому мастеру, работавшему в длинном одеянии, напоминавшем рясу. Некоторое время Шиле называл себя “серебряным Климтом” – не только потому, что использовал в работе металлическое серебро, но и потому, что воспринимал себя как подобие старшего художника[122]. В следующем году Шиле написал под влиянием Климта несколько картин, изображающих уплощенные фигуры на двумерном фоне (рис. II–2, II–3). Как и у Климта, двумерность привлекает внимание зрителя к внутреннему миру моделей.

На Кунстшау 1909 года Шиле выставил свои работы, в том числе ряд портретов сестры Герти (рис. II–2), портрет Антона Пешки (рис. II–3), впоследствии женившегося на ней, и портрет Ханса Массманна, учившегося вместе с Шиле в Академии. Воспроизведенный здесь портрет Герти особенно хорош. Она показана сидящей в кресле, покрытом ее накидкой и разноцветным пледом, украшенным близким к стилю Климта орнаментом. Очертания тел Герти и Антона Пешки на портретах сливаются с контурами кресел, подобно очертаниям Адели Блох-Бауэр на знаменитом портрете. Здесь у Шиле еще присутствуют декоративные элементы, хотя и сдержанные. К тому времени Кокошка уже отказался от пышного орнаментального фона, характерного для Климта. После 1909 года Шиле также начал упрощать фон своих полотен и в итоге полностью отказался от орнаментальных украшений. Фигуры у Шиле как будто выступают из холста, что подчеркивает ощущение их одиночества.

В 1910 году Шиле решительно отдалился от Климта, перейдя к экспрессионистскому стилю, сначала демонстрировавшему влияние Кокошки, но затем сделавшемуся отчетливо индивидуальным. Отход от Климта проявился не только в отказе от орнаментов, но и в выборе художником самого себя в качестве главного объекта психологических изысканий. Климт за всю жизнь не написал ни одного автопортрета, а Шиле только в 1910–1911 годах создал около сотни работ в этом жанре. Тут он превзошел даже Рембрандта и Макса Бекмана, на разных этапах жизненного пути исследовавших на собственном примере человеческую природу и ее проявления.

Шиле оказался достоин своих современников Фрейда и Шницлера: он не только изучал психику, но и исходил из того, что для понимания внутреннего мира других нужно сначала разобраться в собственном бессознательном. Шиле с навязчивым упорством раскрывался в графических и живописных автопортретах, изображая себя то в одиночестве, то с партнершами, иногда с усеченными конечностями, иногда без половых органов, в судорогах, с проступающим скелетом или с омертвевшей плотью прокаженного. Он демонстрировал свое тело неловким и страдающим. Позы, жесты служили ему для передачи широкого спектра эмоций: страха, тревоги, чувства вины, любопытства и удивления в сочетании со страстью, восторгом и трагизмом (рис. 10–3).

На всех автопортретах Шиле изображал себя перед зеркалом, иногда мастурбирующим (рис. II–4 – II–6). Такие изображения были смелы по ряду причин, в том числе потому, что в Вене в то время бытовало мнение, будто от мастурбации мужчины сходят с ума. Но автопортреты представляют собой не только демонстрацию наготы, но и попытку саморазоблачения и самоанализа – художественный аналог фрейдовского “Толкования сновидений”. Философ и искусствовед Артур Данто писал в очерке “Живая плоть”:

Автопортреты Шиле в обнаженном виде почти не имеют аналогов. Он вывел изображение обнаженной натуры на новый уровень, создав небывалое аутоэротическое искусство, раскрывающее бессознательные импульсы самого художника, его эротические и агрессивные устремления. Лишь несколько десятков лет спустя британцы Фрэнсис Бэкон, Люсьен Фрейд и Дженни Савиль и американка Элис Нил предприняли попытки использовать, подобно Шиле, собственное обнаженное тело для передачи исторических и художественных смыслов средствами живописи.

Кроме того, Шиле ввел новую разновидность метафорической иконографии, распространив на все тело подход, который Кокошка применял преимущественно к рукам. В самых больших автопортретах Шиле в обнаженном виде (рис. II–5, II–6) не остается уже никаких отголосков изящного стиля Климта. В автопортретах 1910 года Шиле, возможно, под влиянием Ван Гога или Кокошки, нередко использовал короткие уверенные мазки, придавая агрессии зримую форму и преобразуя грезы арнуво в ужас повседневности.

Рис. 10–3. Эгон Шиле. Автопортрет с лицом, искаженным криком. 1910 г.

Кроме того, Шиле нередко прибегал к анатомическим искажениям, изображая в том числе шрамы и больную мертвенно-бледную кожу, и так передавал отчаяние, сексуальную извращенность и ощущение внутреннего разложения. Этот взгляд на человеческую природу роднит его с Фрейдом, пришедшим к пониманию психики как продукта навязчивых влечений и затаенных воспоминаний. Вообще говоря, Шиле был едва ли не первым художником, запечатлевшим страх, неотступно преследующий современного человека: боязнь не выдержать напора сенсорных стимулов, давящих на нас снаружи и изнутри.

Отыскав собственный стиль, художник ввел в творчество то, что искусствовед Алессандра Комини называет художественной формулой Шиле: обособление фигуры или фигур, изображение их анфас и выравнивание оси тела по центральной оси холста и подчеркивание глаз, рук, всего тела. Все эти утрированные черты создают у зрителя ощущение неотвязной тревоги. Другой искусствовед, Джейн Каллир, отмечает: “И в рисунках, и в картинах Шиле роль объединяющей силы играла линия… Так завершилась метаморфоза: эмоциональный эффект пришел на смену декоративному… Шиле сорвал маску с мрачного мира потаенных чувств”[124].

На “Автопортрете с полосатыми нарукавниками” (1915) Шиле изобразил себя в образе шута, чуждого общепринятым нормам (рис. II–7). Нарукавники напоминают деталь шутовского наряда. Свои волосы художник изобразил ярко-рыжими, а широко открытые глаза – полубезумными. Голова на тонкой шее склонена к плечу. На другом автопортрете (рис. II–1) выражение тревоги усиливается широкой полосой белил, окружающей контуры головы, отделяющей ее от фона и вместе с тем увеличивающей ее в размерах и утверждающей ее важность. Кроме того, над глазами выделяется гигантский лоб, пересеченный глубокими морщинами. Можно предположить, что здесь Шиле хотел повторить образ отрубленной головы Олоферна у Климта, изобразив самого себя в качестве жертвы: голова располагается в верхней части листа, и этим подчеркивается отсутствие тела.

“Говорящие руки” Шиле (рис. II–5, II–6, II–7) сильно отличаются от “говорящих рук” Кокошки: они более утрированы, театральны, порывисты. Вытянутые пальцы напоминают подрезанные ветви дерева, а жесты – жестикуляцию истериков. Алессандра Комини описывает эксперименты Шиле с жестами, например следующий: художник прижимал выпрямленный палец правой руки к правому нижнему веку и оттягивал его вниз. Свою голову Шиле изображал множеством способов. Исследовательница задается вопросами: “Почему произведения Шиле того времени исполнены такой экспрессии, как он выработал новый художественный лексикон, потребовавший столь концентрированного представления о себе?” И отвечает так:

На стилистику автопортретов, по-видимому, повлияла биология. Шарко публиковал изображения заламывающих руки истериков. Изображения эти были весьма популярны. Больница Сальпетриер в 1888–1918 годах раз в два месяца даже издавала журнал, посвященный не только истерии, но и, например, макродактилии (разрастанию отдельных пальцев), младенческому гигантизму и заболеваниям мышц, деформирующим тело. Кроме того, Шиле наверняка видел выставленные в Нижнем Бельведере “характерные головы” (рис. 11–4, 11–5), созданные в 80‑х годах XVIII века Францем Ксавером Мессершмидтом (гл. 11). На Шиле также могло повлиять творчество его друга Эрвина Озена, наблюдавшего за пациентами психиатрической больницы Штайнхоф. Эрвин фон Графф, врач, учившийся патологической анатомии у представителей школы Рокитанского и делившийся знаниями с Шиле, разрешил зарисовывать пациентов. Их образы могли запечатлеться в памяти художника. Можно также предположить, что влияние на Шиле оказала неустойчивость собственной психики. Развивавшаяся у него на глазах психическая болезнь отца могла стать страшным призраком, напоминавшим, что он и сам может сойти с ума.

В 1911 году, в возрасте 21 года, Шиле познакомился с Валери Нойциль – рыжеволосой семнадцатилетней девушкой, называвшей себя Валли. Она была одной из натурщиц и, возможно, любовниц Климта и стала натурщицей и любовницей Шиле. С ее помощью художник стал гораздо лучше представлять себе спектр женского эротического опыта и решил сосредоточиться на подростковой сексуальности. Эта тема вызывала у него особый интерес, и он нередко изображал юных натурщиц в откровенно эротических позах. Это направление творчества было новым для экспрессионизма. Хотя тема подростковой сексуальности, исследование которой в западном изобразительном искусстве началось с Гогена, Мунка и Кокошки, впоследствии стала обычной для немецких экспрессионистов, ни они, ни Кокошка не разрабатывали ее так дотошно и неприкрыто, как Шиле.

В некоторых работах Шиле нарочито изображены гениталии и половые акты. Поза девушки на рисунке 1918 года “Скорчившаяся обнаженная с опущенной головой” (рис. 10–4) выражает потребность в защите. В таких рисунках, как “Половой акт” 1915 года (рис. II–31), эротика, усталость от жизни и испуг совмещаются, постулируя неотделимость любви от страха. Выражая, вероятно, собственные чувства, Шиле часто изображал обнаженных настолько мрачными, что они кажутся чуть ли не карикатурами на элегантных, расслабленных, снисходительных к себе женщин на рисунках Климта.

Рис. 10–4. Эгон Шиле. Скорчившаяся обнаженная с опущенной головой. 1918 г.

Первой натурщицей Шиле была его сестра Герти, которая сначала стеснялась позировать обнаженной. Шиле много рисовал детей и подростков отчасти потому, что нанимать взрослых натурщиц было ему не по карману, а отчасти потому, что он сам был молод и ему, вероятно, проще было находить общий язык с теми, кто был не старше. Некоторые натурщицы были всего на несколько лет младше художника. Их дремлющая чувственность, вероятно, перекликалась с его собственными ощущениями, и изображая их, он пытался найти ответы на вопросы, вечно волнующие подростков.

В 1912 году полиция провела обыск в мастерской Шиле в Нойленгбахе (примерно в 30 км от Вены) по подозрению в похищении и совращении малолетней. Шиле, скорее всего, не занимался сексом ни с одной из юных натурщиц, которых рисовал в присутствии Валли, но не вызывает сомнения, что он не раз просил этих девочек из обычных семей среднего класса позировать обнаженными и не спрашивал разрешения их родителей. Одна из девочек, влюбившись, ночью пришла в мастерскую художника и наотрез отказалась уходить. Валли помогла вернуть ее домой, но Шиле обвинили в похищении и изнасиловании. Художник был осужден за аморальное поведение (несмотря на отсутствие доказательств) и посажен в тюрьму на 24 дня на основании рисунков, которые судья счел порнографическими. Кроме того, судья приговорил Шиле к штрафу и сжег один из конфискованных рисунков.

Через два года после встречи с Валли, вернувшись в Вену, Шиле познакомился с Аделью и Эдит Хармс, примерно его возраста, принадлежавшими к тому же, что и художник, социальному слою. Сестры поселились напротив дома Шиле, и он попросил Валли помочь ему познакомиться с ними. Некоторое время он проявлял интерес к обеим, но к 1915 году влюбился в младшую, Эдит, и она согласилась выйти за него замуж – при условии, что Шиле расстанется с Валли.

Расставанию с Валли посвящена картина “Смерть и девушка” (рис. II–8). Художник здесь хорошо узнаваем. Он облачен в монашеское одеяние и утешает обхватившую его Валли. На ней кружевная ночная рубашка, в которой он изображал ее раньше. Смятая и сползшая на пол простыня указывает на то, что они только что занимались сексом. Хотя они еще сжимают друг друга в объятиях, их взгляды обращены не друг на друга, а в пространство, и кажется, что художник думает уже о другом. Изображенный в виде посланца смерти, он выглядит опустошенным предстоящей потерей женщины, которая помогла ему преодолеть трудный период и с которой его связывали близкие, глубокие отношения. Разрыв был, по-видимому, обусловлен не только требованием Эдит: Валли принадлежала к более низкому социальному слою и отличалась распущенностью, а Шиле тяготел к традиционным ценностям и надеялся, женившись, оставить прежнюю жизнь.

“Смерть и девушку” часто сравнивают с “Невестой ветра” Кокошки, но на самом деле эти работы принципиально различаются. Мужчины на обеих картинах испытывают тревогу, но Альма у Кокошки спокойно спит, а Валли страдает не меньше самого художника. Она чувствует себя брошенной, он – неудовлетворенным. В мире Шиле никто не знает покоя.

Шиле непросто было научиться воспринимать себя как мужчину, и этот внутренний конфликт нашел отражение в ряде автопортретов, на которых он изобразил себя рядом с двойником. Двойник (популярный персонаж немецкой романтической литературы) – призрачное подобие героя. Хотя двойник иногда играл роль защитника или воображаемого друга, нередко он служил вестником смерти. Фольклорные двойники не отбрасывают тень и не отражаются в зеркале. Шиле изображал двойников в обеих ипостасях. На картине “Смерть и мужчина” (или “Видящий собственного духа II”), написанной в 1911 году (рис. II–9), Шиле запечатлел человека, похожего на него самого или на отца, и стоящую за спиной, сливающуюся с ним скелетообразную фигуру смерти. Как и многие произведения Шиле, это полотно одновременно пугает и интригует.

К теме отца Шиле вернулся год спустя в двойном портрете “Отшельники” (рис. II–10). Здесь он изобразил себя с Климтом – возможно, под влиянием иллюстрации Кокошки к “Грезящим юношам”, где тот запечатлел с Климтом себя (у Шиле был экземпляр книги). Однако на литографии Кокошки младший художник показан опирающимся на старшего, наставника и проводника, а у Шиле, напротив, Климт (сыгравший роль отца в творческой жизни Шиле) опирается на него, ища поддержки. В 1912 году, когда была написана картина, Климт был бодр и славен, но Шиле изобразил его едва стоящим на ногах, полуживым. Его широко открытые, пустые глаза создают впечатление слепоты. Возможно, здесь мы видим отражение бессознательного желания Шиле избавиться от мнимого соперника в лице Климта и самому занять место первого художника Вены.

Шиле был не лишен чувства юмора. Одна из самых известных его сатирических работ – это картина “Кардинал и монашка”, или “Любовная ласка” (рис. II–11), пародирующая знаменитый “Поцелуй” Климта (I–18). Ирония усугубляется тем, что Шиле позировала Валли. Тем не менее он искренне восхищался Климтом. Джейн Каллир утверждает, что Шиле испытал наибольшее влияние Климта. Оно проявилось не только в ранних (рис. II–2, II–3), но и в поздних работах (рис. 8–2), на которых он в манере Климта изображал женщин, наслаждающихся своей сексуальностью.

Климт умер 6 февраля 1918 года. Когда Шиле узнал о его смерти, он пришел в морг и зарисовал лицо мертвого художника, отдав последнюю дань. В течение следующих девяти месяцев тень Климта уже не тревожила Шиле. Кокошка в то время жил в Берлине, и среди художников Вены не осталось никого, кто мог бы соперничать с Шиле. Его произведения оказались востребованы как никогда, а заработки резко увеличились.

Шиле скоропостижно скончался от пневмонии 31 октября 1918 года, всего через три дня после смерти (от той же болезни) его жены. Пневмония у обоих развилась как осложнение после испанского гриппа, эпидемия которого тогда прокатилась по Европе.

Смертью Шиле завершилась эпоха венского экспрессионизма, ознаменовавшая собой первый шаг к диалогу науки и искусства. Достижения пятерых гигантов той эпохи в области психоанализа, литературы и изобразительного искусства были прямо или косвенно связаны с влиянием идеи Рокитанского, что истину следует искать, не ограничиваясь тем, что лежит на поверхности. Однако ни один из этих пятерых гигантов не сделал следующего шага. Хотя искусство сильно повлияло на Фрейда, убежденного в воздействии художественных произведений на бессознательное, он не обращал внимания на этот аспект искусства, которое рождалось у него на глазах, а его динамическая психология на рубеже веков не получила осмысленной связи с биологией. Когнитивно-психологическую теорию реакции зрителя на художественное произведение и биологическое понимание бессознательных эмоций и восприятия эмоциональных аспектов искусства еще предстояло выработать. Психологические и биологические открытия в этих областях не заставили себя ждать. Первые были сделаны в Вене уже в 30‑х годах.

Параллели между психологическими и художественными изысканиями Зигмунда Фрейда, Артура Шницлера, Густава Климта, Оскара Кокошки и Эгона Шиле в области бессознательного поднимают несколько вопросов. Понимали ли эти новаторы, что движутся в одном направлении? Если да, то пытались ли, например, Фрейд и Шницлер вести обсуждение своих работ? А Климт, Кокошка и Шиле? Предпринимались ли хоть какие-либо попытки связать психологический и художественный аспекты понимания бессознательных влечений?

Климт, Кокошка и Шиле действительно взаимодействовали, как и Фрейд со Шницлером. Климт, отец австрийского модерна, поддерживал Кокошку и Шиле. Те, в свою очередь, восхищались Климтом, хотя впоследствии избавились от его влияния и каждый выработал собственный стиль. Шиле признавал Климта основателем модернистской школы, сформировавшей его как художника, а кроме того, испытал влияние (хотя и не признавал этого) раннего творчества Кокошки – первого подлинного венского экспрессиониста.

Фрейд и Шницлер – оба врачи и ученые, сформировавшиеся в атмосфере венской медицинской школы – воспринимали друг друга как доппельгангеров, интеллектуальных двойников. Каждый по-своему работал над одними и теми же проблемами: Фрейд как психолог, а Шницлер как писатель. Оба знали и ценили сочинения друг друга.

А вот связь Климта, Кокошки и Шиле с Фрейдом и Шницлером была в лучшем случае односторонней. Ни Фрейд, ни Шницлер не ценили работы этих художников и не признавали, что те также исследовали бессознательное. С другой стороны, невозможно представить, чтобы Климт, Кокошка и Шиле не испытали влияния Фрейда и Шницлера. Наряду с Гуго фон Гофмансталем, Шницлер был крупнейшим австрийским писателем своего времени, а Фрейда публикация “Толкования сновидений” сделала настоящей знаменитостью. Идеи Кокошки были явно близки к идеям Фрейда, хотя художник настаивал, что пришел к ним самостоятельно. Кокошка был начитан и широко образован, а поддерживавшие художника интеллектуалы Карл Краус и Адольф Лоз были хорошо знакомы с сочинениями Шницлера и Фрейда. Климт, в свою очередь, всерьез интересовался биологией и медициной.

Из всех пятерых лишь Фрейд предпринимал попытки связать искусство и науку. Среди его важнейших работ есть посвященные творческим методам Леонардо и Микеланджело, хотя ни в одной из них он не обращался к проблемам психологии восприятия и “вклада зрителя”. Фрейд в обоих случаях был сосредоточен на психологии художника. В “Леонардо да Винчи: воспоминание детства” (1910), самом знаменитом из очерков, Фрейд анализировал жизнь Леонардо и его творческий путь, отталкиваясь во многом от записных книжек художника и особенно от одного его воспоминания о детстве. Леонардо был незаконнорожденным ребенком и в раннем детстве жил со своей незамужней матерью. Фрейд утверждал, что мать Леонардо была типичной неудовлетворенной женщиной, живущей без мужа: она души не чаяла в сыне, страстно целовала его и требовала чрезмерных проявлений любви. Это поведение выработало у Леонардо прочную связь с матерью и привело к преждевременному развитию его сексуальности, а кроме того, как утверждал Фрейд, способствовало формированию у него гомосексуальных наклонностей. Фрейд находил проявления этих наклонностей и в детских воспоминаниях Леонардо, и в его отношениях с учениками в дальнейшем.

Анализируя творческий путь Леонардо, Фрейд сосредоточился на раннем увлечении художника живописью и последующем развитии у него увлечения наукой. Фрейд трактовал это переключение с искусства на науку как бегство от интереса к эмоциям, присущего живописцам, к беспристрастности, присущей ученым, и связывал его развитие с бессознательным психологическим конфликтом, обусловленным вытеснением гомосексуальности.

Фрейд анализирует раннее творчество Леонардо и его последующие научные изыскания как клинические симптомы. Опираясь на скудные биографические сведения, Фрейд попытался разобраться в психике художника. Но, не имея возможности непосредственно взаимодействовать с Леонардо в ходе сеансов психоанализа по методу свободных ассоциаций, Фрейд не мог проверить ни свое толкование сновидений художника, ни любые другие выводы. Кроме того, как отмечал искусствовед Мейер Шапиро, Фрейд не был хорошо знаком ни с историей искусства в целом, ни с работами о жизни и творчества Леонардо, так что не смог избежать ошибочных трактовок и провести полноценное искусствоведческое исследование. Наконец, Фрейд в своем очерке не затронул проблему природы реакции зрителя на художественные образы. В результате работы Фрейда об искусстве получились интересными и информативными, но далеко не лучшими из его сочинений. И все же, несмотря на недостатки, эти очерки имеют немалое историческое значение: это первая попытка положить начало диалогу психологии и искусствоведения.

Концептуальные предпосылки для первого шага заложили три представителя венской школы искусствознания, на которых повлиял Фрейд: Алоиз Ригль (гл. 8) и его ученики Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих. Работая совместно и отдельно, эти трое исследователей сосредоточились на изучении реакции зрителя, тем самым заложив фундамент для единой когнитивно-психологической теории искусств (гораздо более глубокой и строгой, чем изыскания Фрейда в данной области). На этом же фундаменте впоследствии началось развитие такой дисциплины, как биология эстетики.

Ригль первым из искусствоведов применил в художественной критике научный метод (рис. 11–1). В конце XIX века он и другие представители венской школы искусствознания, например Франц Викхофф, снискали себе мировую славу попытками сделать искусствознание научной дисциплиной, опирающейся на данные психологии и социологии.

Строгий аналитический подход Ригля также позволил сравнивать произведения искусства разных исторических периодов и формулировать общие для них художественные принципы. Ригль и Викхофф вернули признание переходным периодам, которыми искусствознание долго пренебрегало. Это относится, в частности, к позднеримскому и раннехристианскому искусству, которые считались упадочными по сравнению с искусством Древней Греции. Викхофф, напротив, считал искусство этих периодов исключительно самобытным. Признавая долг древнеримского искусства перед древнегреческим, он отмечал, что в ответ на становление новых культурных ценностей римские художники II–III веков выработали собственный стиль, впоследствии возродившийся в XVII веке. Кроме того, Викхофф восстановил авторитет раннехристианского искусства.

Ригль, Викхофф и другие представители венской школы утверждали, что в истории искусства, как и в политической истории, важно помнить, по словам Карла Шорске, о “равенстве всех эпох в глазах Бога”[126]. Ригль доказывал: чтобы оценить уникальность любого периода, необходимо разобраться в целях его искусства. Не ограничивая себя априорными упрощениями эстетических стандартов, можно усмотреть в развитии культуры не прогресс либо регресс, а бесконечную череду преобразований. Такой подход позволил Викхоффу, Риглю и их единомышленникам постепенно изменить основное направление искусствознания, перейдя от обсуждения содержания и смысла отдельных произведений к изучению их структуры и исторических и эстетических закономерностей, лежащих в основе развития художественных стилей.

В 1936 году американский искусствовед Мейер Шапиро привлек внимание коллег к усилиям искусствоведов венской школы, указав на “постоянные поиски ими новых формальных аспектов искусства и готовность внедрять в искусствознание достижения современной философии, науки и психологии. Печально известно, как мало на труды американских искусствоведов повлияло развитие отечественной психологии, философии и этнологии”[127]. Становится ясно, почему Ригль и его последователи, в том числе Макс Дворжак и Отто Бенеш, ратовали за новое венское искусство.

Изучая голландские групповые портреты XVII века, например “Банкет офицеров стрелковой роты св. Георгия” Франса Халса и “Портрет членов стрелковой гильдии” Дирка Якобса (рис. I–15, 11–2), Ригль открыл новый психологический аспект искусства. Он отметил, что для завершенности произведения искусства необходимо участие восприятия и эмоций зрителя. Зритель не только сотрудничает с художником, преобразуя двумерные подобия, нанесенные на полотно, в трехмерные образы, но и по-своему интерпретирует то, что он видит на картине, дополняя ее смысл. Ригль называл это явление “участием зрителя” (а Гомбрих позднее – “вкладом зрителя”).

Концепция, согласно которой искусство без непосредственного участия зрителя не было бы искусством, получила развитие в работах венских искусствоведов следующего поколения – Эрнста Криса и Эрнста Гомбриха. На основе идей Ригля и представлений психологических школ своего времени они выработали новый подход к изучению зрительного восприятия и эмоциональных реакций и применили его в художественной критике. Гештальтпсихолог Рудольф Арнхейм впоследствии так охарактеризовал эти радикальные нововведения:

Эрнст Крис (рис. 11–3) предложил совершенно новый подход. В 1922 году он защитил диссертацию по истории искусства в Венском университете, где он работал с Максом Дворжаком и Юлиусом фон Шлоссером, учившимися в свое время у Викхоффа. Под влиянием своей будущей жены Марианны Рие (дочери Оскара Рие, с которым дружил Фрейд) Крис увлекся психоанализом. Он получил соответствующее образование в 1925 году, а три года спустя стал практикующим психоаналитиком. С Фрейдом Крис познакомился в 1924 году, и тот попросил его, как специалиста по истории искусства, провести частичную ревизию коллекции древностей, которую Фрейд начал собирать в 1896 году. Начав общаться с Крисом, Фрейд понял, что тот как нельзя лучше подходит для изучения междисциплинарных вопросов на стыке искусствоведения и психоанализа. Фрейд посоветовал Крису заниматься психоанализом, не оставляя музейную работу, что тот и делал до сентября 1938 года, когда ему пришлось бежать из Вены.

В 1932 году Фрейд предложил Крису сотрудничать в своем журнале “Имаго”, задача которого заключалась в наведении мостов между искусством и психологией. Крис сместил акцент психоаналитической критики с психобиографии художника на эмпирические исследования процессов восприятия художника и зрителя. Изучение неоднозначности зрительного восприятия позволило ему развить идею Ригля о завершении зрителем произведения искусства.

Крис утверждал, что когда художник создает сильный образ в свете своего жизненного опыта и внутренних конфликтов, тот всегда неоднозначен, и неоднозначность образа запускает у зрителя процесс сознательного и бессознательного узнавания, эмоциональную и эмпатическую реакции в свете собственного опыта и внутренних конфликтов. Произведение искусства оказывается плодом сотворчества, причем степень “вклада зрителя” зависит от степени внутренней неоднозначности произведения.

Говоря о неоднозначности, Крис имел в виду понятие, сформулированное в 1930 году литературным критиком Уильямом Эмпсоном. Тот понимал под неоднозначностью возможность “непротиворечивого альтернативного прочтения” художественного произведения[129]. Эмпсон подразумевал, что такая неоднозначность позволяет зрителю воспринимать эстетический выбор или конфликт, существовавший в психике художника. Крис, в свою очередь, утверждал, что неоднозначность позволяет художнику транслировать собственные ощущения конфликта и сложности в мозг зрителя.

Крис также был знаком с очерком швейцарско-германского искусствоведа Вильгельма Воррингера “Абстракция и вчувствование: исследование психологии стиля”. Воррингер, испытавший сильное влияние Ригля, утверждал, что от зрителя требуется вчувствование (эмпатия), позволяющее затеряться в картине, и абстракция, позволяющая бежать от повседневности, последовав за символическим языком форм и цвета.

Рис. 11–1. Алоиз Ригль (1858–1905).

Еще обучаясь у Дворжака (считавшего маньеристов, изображавших вытянутые лица и искажавших перспективу, предшественниками австрийского экспрессионизма), Крис увлекся проблемой использования художниками искажений для передачи психики портретируемых и реакции зрителей на подобные искажения. Под влиянием Карла Бюлера, гештальтпсихолога, возглавлявшего Институт психологии при Венском университете, Крис заинтересовался научным анализом мимики. Эти интересы легли в основу его первой попытки использовать одновременно свои познания в искусстве и психоанализе. В двух работах, опубликованных в 1932 и 1933 годах, Крис рассмотрел серию скульптурных голов, созданных в 80‑х годах XVIII века Францем Ксавером Мессершмидтом. (Работы Мессершмидта выставлялись в то время в Нижнем Бельведере и, скорее всего, оказали влияние на Кокошку и Шиле.)

В 1760 году, в возрасте 24 лет, придворный художник Мессершмидт пользовался немалым успехом (ему даже заказали бронзовый бюст императрицы Марии Терезии). В ранних барочных работах Мессершмидт подчеркивал аристократизм и высокое происхождение портретируемых. В 1765 году он отправился в Рим, где стал склоняться к классицизму. Вернувшись в Вену, он принялся работать в более строгой манере, отбросив украшательство, уже не идеализируя людей. Некоторое время Мессершмидт жил в доме Франца Антона Месмера, разработавшего методику лечения психических заболеваний гипнозом. Под влиянием Месмера скульптор заинтересовался тонкостями психики.

Преподавая скульптуру в Императорской академии художеств, Мессершмидт пользовался авторитетом и после смерти заведующего кафедрой, как и многие, ожидал, что должность достанется ему. Однако его не только обошли по службе, но и лишили работы: люди, от которых зависело назначение, опасались, что Мессершмидт еще не излечился от психического заболевания (предполагается, что это была параноидная форма шизофрении), поразившего его тремя годами раньше. Глубоко оскорбленный, Мессершмидт в 1775 году оставил Вену, поселился в 1777 году в Пресбурге (нынешняя Братислава) и посвятил себя созданию “характерных голов” (рис. 11–4, 11–5), изображающих различные психические состояния (собственные и, вероятно, чужие). Таких голов он изготовил более шестидесяти.

Рис. 11–2. Дирк Якобс. Портрет членов стрелковой гильдии. 1529 г.

Скульптуры Мессершмидта вызвали у Криса огромный интерес. Они свидетельствовали о том, что человек, судя по всему, демонстрировавший параноидные симптомы, смог создать изумительные произведения искусства. Внутренние конфликты Мессершмидта явно не сдерживали его воображения. Более того, головы, изготовленные им во время болезни, даже самобытнее скульптур, созданных ранее. Кроме того, они выполнены очень качественно: болезнь Мессершмидта не сказалась на мастерстве.

Крис считал, что эмоции, выраженные в этих скульптурах, одновременно устанавливают контакт со зрителем и передают сознательные и бессознательные сообщения о психическом расстройстве скульптора – его подверженности навязчивым идеям и галлюцинациям. Крис заметил, что самые фантастические из голов также и самые стилистически необычные, а не столь утрированные выполнены в более традиционном стиле. Это наблюдение укрепило исследователя в уверенности в огромном потенциале карикатуры в области передачи эмоций и воздействия на процессы восприятия и эмпатии, происходящие в мозге зрителя.

В 2010 году Дональд Каспит, профессор истории искусств и философии в Университете штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, опубликовал в сетевом журнале “Артнет” рецензию на выставку Мессершмидта – “Немного безумия и долгий творческий путь”. Каспит анализирует работы Мессершмидта в свете представлений XXI века:

Рис. 11–3. Эрнст Крис (1900–1957).

Подчеркивая творческий аспект “вклада зрителя”, Крис не только указывал стороны творчества, общие для художников и зрителей, но и подразумевал существование тех его сторон, которые следует признать общими для художников и ученых. Как и Кокошка, Крис видел в живописи модель реальности (а в портрете – модель человека), основанную на исследованиях и открытиях, во многом сходных с научными – когнитивно-психологическими и биологическими. Гомбрих впоследствии говорил о “визуальных открытиях посредством искусства”[131].

В 1931 году, уже занявшись творчеством Мессершмидта, Крис познакомился с Эрнстом Гомбрихом (рис. 11–6), только что защитившим диссертацию по истории искусства, впоследствии одним из влиятельнейших искусствоведов XX века. Крис поделился с Гомбрихом мыслью, восходящей к Риглю: искусствоведы слишком мало знают о внутренней структуре искусства, чтобы делать о нем достоверные выводы. Крис посоветовал Гомбриху использовать достижения психологии. Гомбрих впоследствии подчеркивал, что Крис более, чем кто-либо, направил его к изучению психологии восприятия – области, которой Гомбрих посвятил всю дальнейшую научную деятельность, исключительно плодотворную.

Крис предложил Гомбриху написать вместе книгу о психологии и истории карикатуры, в которой увидел “ряд экспериментов по восприятию мимических выражений”[132]. Кроме того, в 1936 году он попросил Гомбриха помочь в подготовке большой выставки, в основном посвященной карикатурам Оноре Домье.

Крис и Гомбрих пришли к пониманию живописи экспрессионистов как реакции на традиционные средства изображения лиц и тел. Новый стиль возник из слияния двух традиций: восходящего к маньеризму высокого искусства и карикатуры, у истоков которой стоял художник XVI века Агостино Карраччи (рис. 11–7). Впоследствии римский архитектор и скульптор Джованни Лоренцо Бернини вывел искусство карикатуры на новый уровень. В неопубликованной рукописи, из которой позднее выросла книга “Карикатура”, Гомбрих и Крис отмечали:

Цельное представление составляет один из принципов гештальтпсихологии, угаданный Бернини.

Размышляя о карикатуре, Гомбрих и Крис указали, что она возникла поздно: ее появление совпало с принципиальной переменой положения художника в обществе и его роли. К концу XVI века живописец уже не заботился о том, чтобы в совершенстве овладеть приемами, необходимыми для воспроизведения реальности. Он сделался творцом и перестал быть работником физического труда. Новая социальная роль художника была сравнима с ролью поэта, способного порождать собственную реальность. Эта перемена нашла одно из первых отражений в выступающих из мраморных глыб неоконченных скульптурах Микеланджело рубежа XV–XVI веков. Еще полнее она проявилась в опытах Леонардо и Тициана, исследовавших возможности живописи маслом по холсту. Наконец, о ключевой роли художника заявил Веласкес своей картиной “Менины” (рис. II–37), написанной в 1656 году. Эта перемена, утверждал Гомбрих, достигла апогея в попытке экспрессионистов сделать искусство зеркалом психики художника.

Рис. 11–4. Франц Ксавер Мессершмидт. Зевающий. После 1770 г.

Рис. 11–5. Франц Ксавер Мессершмидт. Архизлодей. После 1770 г.

Поощряемый Крисом, Гомбрих взялся за разработку подхода, который объединил бы достижения психоанализа, гештальтпсихологии и научного метода. В области психоанализа Гомбрих развивал идеи Криса, гештальтпсихологии – Бюлера, а идея восприятия как проверки гипотез восходила к Герману фон Гельмгольцу и Карлу Попперу.

Гештальтпсихологи успешно применили к зрительному восприятию две принципиально новые идеи: что целое больше, чем сумма его частей, и что наша способность улавливать это соотношение (оценивать сенсорную информацию целостно и приписывать ей смысл) во многом врожденная.

Немецкое слово “гештальт” (Gestalt) означает образ или форму. Гештальтпсихологи используют его, чтобы подчеркнуть: мы воспринимаем предмет, сцену, человека или его лицо, реагируя на объект в целом, а не на элементы. Смысл, придаваемый нашим восприятием взаимодействию всех частей в совокупности, гораздо больше суммарного смысла отдельных частей. В начале XX века Макс Вертгеймер обратил внимание на то, что когда мы смотрим на стаю гусей в небе, мы воспринимаем ее как единую сущность. По этому поводу он высказал мысль, ставшую впоследствии программным заявлением гештальтпсихологии:

Гештальтпсихология возникла около 1910 года в Берлине. Лидерами этого направления стали Макс Вертгеймер, Вольфганг Келер и Курт Коффка. Все трое учились у философа, физиолога и математика Карла Штумпфа, который, в свою очередь, учился у Франца Брентано в Венском университете. Идеи Брентано о восприятии, как и идеи его ученика Христиана фон Эренфельса, во многом восходили к выдающейся работе Эрнста Маха “Анализ ощущений”, заложившей основы гештальтпсихологии. Историю гештальтпсихологии принято вести от опубликованной в 1890 году работы Эренфельса “О гештальт-качествах”, где он, в частности, отметил: мелодия состоит из элементов (нот), но представляет собой нечто большее, чем сумма звуков. Из тех же самых нот можно построить совершенно другую мелодию. Мы воспринимаем мелодию как целое, а не как сумму частей, потому, что обладаем врожденной способностью к такому восприятию. Более того, даже если пропустить одну из нот, мы все равно сможем узнать известную нам мелодию.

Рис. 11–6. Эрнст Гомбрих (1909–2001).

Гештальтпсихология, в свою очередь, оказала существенное влияние на изучение механизмов восприятия. Рудольф Арнхейм, учившийся у Вертгеймера и Келера, разработал психологическую теорию искусства, основанную на гештальтпсихологии. Он утверждал, что произведениям искусства свойственна такая же упорядоченность и структурированность, как и восприятию.

До гештальтпсихологов ученые полагали, что сенсорная информация, определяющая восприятие нами образа, представляет собой сумму поступающих извне сенсорных элементов. Гештальтпсихология отвергла это положение: то, что мы видим (наша интерпретация любого элемента образа), зависит не только от свойств этого элемента, но и от его взаимодействия с другими элементами образа и нашим опытом восприятия подобных образов. Поскольку образ, проецирующийся на сетчатку, можно интерпретировать множеством способов, он должен быть конструктом нашей психики. В этом смысле любой образ субъективен. И все же, несмотря на множественность интерпретаций образов, дети уже 2–3 лет интерпретируют их примерно так же, как более взрослые. Более того, маленькие дети делают это несмотря на то, что родители не учат их видеть (и сами часто не сознают, как творчески работает их собственное зрение).

Дело в том, что в зрительной системе мозга имеется набор врожденных когнитивных правил, позволяющих извлекать сенсорную информацию. Они похожи на правила, позволяющие детям усваивать грамматику языка. Исследователь механизмов восприятия Дональд Хоффман пишет: “Без врожденных универсальных правил работы зрения ребенок не смог бы заново изобрести зрение и никогда не научился бы видеть. Эти правила позволяют нам конструировать детализированные, прекрасные и полезные миры зрительного восприятия”[135].

Гештальтпсихологи произвели революцию. До XIX века основным методом познания психики был самоанализ, и изучение психической деятельности причисляли к философским упражнениям. Ближе к концу XIX века самоанализ постепенно уступил место экспериментам, что привело к возникновению экспериментальной психологии. Основным предметом этой дисциплины сначала стала связь сенсорных стимулов с их субъективным восприятием. К началу XX века внимание психологов-экспериментаторов сосредоточилось на наблюдении поведенческих реакций, возникающих в ответ на стимулы, особенно на изменении этих реакций в ходе научения.

Рис. 11–7. Агостино Карраччи (1557–1602). Карикатура на Раббатина де Гриффи и его жену Спиллу Помину.

Открытие простых экспериментальных методов исследования научения и памяти, вначале Германом Эббингаузом применительно к людям, а затем Иваном Павловым и Эдвардом Торндайком применительно к животным, привело к возникновению бихевиоризма – строго эмпирической школы психологии. Бихевиористы, особенно американцы Джон Бродес Уотсон и Беррес Фредерик Скиннер, утверждали: поведение можно изучать с той же точностью, что и предметы естественных наук, но для этого необходимо отказаться от рассуждений о том, что происходит в мозге, и сконцентрироваться исключительно на поведении, доступном для наблюдения. Бихевиористы полагали, что недоступные для наблюдения психические процессы, особенно абстрактные (восприятие, эмоции, сознание), недоступны и для научного исследования, и выступали за объективную оценку связей материальных стимулов и наблюдаемых реакций на такие стимулы у интактных животных.

Успехи первых строгих исследований простых форм поведения и научения убедили бихевиористов в том, что все процессы между стимулом (входящей сенсорной информацией) и вызываемым им поведением (исходящей моторной реакцией) не имеют отношения к научному познанию. В 30‑х годах, когда бихевиоризм был особенно влиятелен, многие психологи придерживались радикальных бихевиористских взглядов, отождествляя психическую жизнь с наблюдаемым поведением. Это свело предмет экспериментальной психологии к ограниченному кругу проблем и перекрыло дорогу изучению многих интереснейших аспектов психики. Психоанализ с одной стороны и гештальтпсихология – с другой начали исследовать бессознательные процессы, посредством которых мозг создает свои модели действительности. Причем гештальтпсихология, в отличие от психоанализа, с самого начала была эмпирической наукой, выдвигающей гипотезы, доступные для экспериментальной проверки.

Идеи гештальтпсихологов, сами по себе замечательные, были еще замечательнее в контексте своего времени. Гештальтпсихология возникла в ту пору, когда немецкие и американские психологи начали понимать, что “железная хватка” бихевиоризма явилась причиной кризиса[136]. Психологи были всерьез обеспокоены неспособностью науки ответить на фундаментальные вопросы, касающиеся принципов работы человеческой психики, то есть механизмов, позволяющих мозгу осуществлять различные процессы (восприятие, осознанные действия, мышление), которые обычно и называют психикой. Гештальтпсихологи настаивали на революционной для того времени идее: ограничивающим фактором здесь служит не научный метод как таковой, а представления о нем психологов. Предназначение плодотворных идей гештальтпсихологии состояло в том, чтобы восстановить связь различных областей психологии с естественными науками.

Гомбрих понимал, что предполагаемые гештальтпсихологией закономерности, во многом врожденные, относятся преимущественно к низшим уровням зрительного восприятия – к “восходящей” обработке зрительной информации. Восприятие более высокого уровня (“нисходящее”) включает также цели, приобретенные знания и проверку гипотез, которые могут и не определяться программой развития мозга. Поскольку значительную часть получаемой посредством глаз сенсорной информации можно интерпретировать по-разному, ее неоднозначность должна устраняться с помощью умозаключений. Мы должны в каждой ситуации угадывать, исходя из опыта, наиболее вероятный образ того, что перед глазами. Важность нисходящей обработки зрительной информации в свое время отметил Фрейд, описавший агнозии (нарушения способности к распознаванию) пациентов, способных точно распознавать такие аспекты, как очертания и форма, но не способных совмещать их для распознавания объекта целиком.

Гомбрих объединил свои идеи о психологии и искусстве в книге “Искусство и иллюзия: опыт психологического изучения изображения”. Он описал процесс реструктуризации воспринимаемых образов, разделив его на две составляющих: проекцию, отражающую бессознательные правила, “встроенные” в мозг и автоматически управляющие нашим зрением, и сознательную или бессознательную инференцию (умозаключение), или знание, частично основанное на инференции. Гомбрих, как и Крис, был увлечен идеей параллелей между творческой деятельностью ученого и творческой инференцией художника и зрителя, позволяющей им строить модели изображаемых и воспринимаемых образов. На Гомбриха в связи с этим сильное влияние оказали Герман фон Гельмгольц и Карл Поппер.

Гельмгольц, один из крупнейших физиков XIX века, внес немалый вклад и в физиологию органов чувств. Он первым взялся за изучение зрительного восприятия эмпирическими методами современной науки. Проводя одно из исследований, посвященное осязанию, он успешно измерил скорость распространения электрического сигнала по отростку нервной клетки и открыл, что тот распространяется на удивление медленно (30 м/с), а наши реакции совершаются еще медленнее. Это заставило Гельмгольца предположить, что обработка в мозге сенсорной информации осуществляется во многом бессознательно. Кроме того, он утверждал, что при восприятии и выполнении произвольных движений информация должна поступать на обработку в разные участки мозга.

Когда Гельмгольц обратился к изучению зрения, он понял, что статичный двумерный образ содержит неполную, низкокачественную информацию. Чтобы реконструировать динамичный трехмерный мир, к которому восходит каждый такой образ, мозгу требуется дополнительная информация. Более того, наше зрение не работало бы, если бы мозг полагался исключительно на информацию, поступающую от глаз. Гельмгольц сделал вывод, что одной из основ восприятия должен быть процесс выдвижения и проверки гипотез, основанных на имеющемся опыте. Такие обоснованные догадки позволяют нам, исходя из опыта, делать заключения о том, что именно представлено в наблюдаемых образах. Поскольку обычно мы не осознаем процессы выдвижения и проверки подобных гипотез, Гельмгольц назвал этот нисходящий процесс бессознательными умозаключениями. Прежде чем мы воспримем какой-либо объект, мозг на основе информации от органов чувств должен сделать заключение о том, что это может быть за объект.

Открытие Гельмгольца применимо отнюдь не только к восприятию: выявленный им принцип относится также к эмоциям и эмпатии. Специалист по когнитивной психологии Крис Фрит резюмировал выводы Гельмгольца следующим образом: “Мы думаем, что у нас есть прямая связь с материальным миром, но это иллюзия, порождаемая нашим мозгом”[137].

Значение научного образа мышления для восприятия впоследствии подтвердил Карл Поппер, в молодости учившийся у Бюлера. Гомбрих познакомился с Поппером в 1935 году. Незадолго до этого Поппер опубликовал книгу “Логика научного исследования”, оказавшую огромное влияние на научную и философскую мысль. Он доказывал, что наука движется вперед не за счет накопления данных, а за счет решения проблем путем проверки выдвигаемых гипотез. Поппер подчеркивал, что простой учет эмпирических данных не позволяет объяснять сложные и часто неоднозначные явления, наблюдаемые в природе и в лаборатории. Чтобы наблюдения давали осмысленный результат, ученым нужно действовать методом проб и ошибок, конструируя (посредством сознательных умозаключений) гипотетические модели изучаемого явления. Затем их сравнивают с новыми наблюдениями, которые могли бы опровергнуть предложенную модель.

Гомбрих усмотрел сходство между идеями бессознательных и сознательных умозаключений: проверки мозгом гипотез, выдвигаемых на основе зрительной информации, и проверки учеными гипотез, выдвигаемых на основе эмпирических данных. Гомбрих понял, что зритель во многом так же создает образы и сверяет их с собственным опытом, как и ученый: действуя методом проб и ошибок, он выдвигает и проверяет гипотезы. В случае зрительного восприятия такие гипотезы основаны на врожденных знаниях, полученных человеком в результате естественного отбора и записанных в нейронных сетях зрительной системы мозга. Выдвижение подобной гипотезы – пример описанной гештальтпсихологами восходящей обработки информации. Затем мозг проверяет каждую такую гипотезу, сверяя ее с хранящимися в памяти образами. Это открытый Гельмгольцем пример нисходящей обработки информации. Другим примером может служить научный метод, описанный Поппером. Объединив их, Гомбрих совершил важные открытия, касающиеся творческой деятельности мозга зрителя и ее роли в структуре “вклада зрителя”.

Открытие участия восходящих процессов в восприятии зрителя убедило Гомбриха в том, что “непредвзятый взгляд” в принципе невозможен, то есть зрительное восприятие основано на интерпретации зрительной информации. Гомбрих утверждал, что мы не воспринимаем то, что не в состоянии классифицировать. Открытиям Гомбриха в области психологии восприятия предстояло стать надежной опорой для моста, соединившего науку о зрительном восприятии искусства с биологией.

Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих видели в мозге творческий аппарат, реконструирующий мир. Это представление стало огромным шагом вперед по сравнению с преобладавшим в XVII веке взглядом Джона Локка на психику. Локк полагал, что мозг, получая всю информацию, которую могут собрать органы чувств, просто отражает реалии окружающего мира. Крис и Гомбрих придерживались современной разновидности теории Канта о том, что сенсорная информация используется психикой лишь как материал для изобретения собственной реальности.

Образы произведений искусства, как и любые образы, отражают не столько реальность, сколько присущие зрителю восприятие, воображение, ожидания и знание других образов, извлекаемых из памяти. Гомбрих отмечал: чтобы увидеть то, что действительно изображено на картине, зритель должен заранее знать, что он может на ней увидеть. Творческая по своей природе работа мозга любого человека во многом аналогична творческому процессу, происходящему в мозге художника, и также представляет собой моделирование физического и психического мира.

Крис и Гомбрих, объединив искусствознание с интуитивными открытиями психоаналитиков, более строгими рассуждениями гештальтпсихологов и идеей проверки гипотез путем бессознательных и сознательных умозаключений, заложили фундамент когнитивной психологии искусства. Кроме того, они понимали, что поскольку произведения искусства – во многом творения психики, а психика – это набор функций головного мозга, то в изучении искусства необходимо задействовать и нейробиологию.

Первый шаг в этом направлении сделал Ригль, успешно применивший в анализе искусства психологический подход и признавший значение “вклада зрителя”. Крис сделал следующий шаг: он увидел в искусстве одну из форм бессознательного общения художника со зрителем и отметил, что зритель реагирует на неоднозначность произведения искусства, бессознательно воссоздавая в голове этот образ. Наконец, еще шаг вперед сделал Гомбрих. Он сосредоточился на творческой природе зрительного восприятия и изучал механизм использования зрителем принципов, найденных гештальтпсихологами, и принципа проверки гипотез. Кроме того, Крис и Гомбрих продемонстрировали, что искусство нацелено на стимуляцию в мозге зрителя связанных как с восприятием, так и с эмоциями процессов воссоздания образов. В некотором смысле Крис и Гомбрих пошли по стопам Фрейда, пытавшегося построить когнитивно-психологическую теорию, связывающую психологию с нейробиологией. Крис и Гомбрих предположили, что когнитивно-психологическая теория позволяет разобраться в связи индивидуального вклада с обеспечивающими его нейронными механизмами и что такая теория с эмпирической базой может в будущем послужить основой для диалога между искусством и биологией восприятия, эмоций и эмпатии.

Философ Джон Серль высказал сходную мысль: для понимания биологических механизмов восприятия и эмоций, лежащих в основе “вклада зрителя”, требуется трехступенчатый анализ (рис. 12–1). Во-первых, нужно анализировать поведенческую составляющую реакции зрителя на произведение искусства. Во-вторых, нужно анализировать психологию таких составляющих этой реакции, как восприятие, эмоции и эмпатия. В-третьих, нужно анализировать нейронные механизмы, обеспечивающие перечисленные составляющие. Новая наука о психике, возникшая в последнее десятилетие XX века, реализует именно эту программу, представляя собой слияние когнитивной психологии (науки о психике) с нейробиологией (науки о мозге).

Рис. 12–1. Изучение поведения зрителя по методу Криса – Гомбриха – Серля. Для биологического анализа нейронных механизмов, задействованных в восприятии произведения искусства и эмоциональной реакции на него, необходим промежуточный этап когнитивно-психологического анализа мысленного представления восприятия и эмоций.

Интересуясь зрительным восприятием, Гомбрих обратил внимание на идеи Криса о неоднозначности в искусстве и начал изучать двойственные изображения и зрительные иллюзии, получившие широкую известность благодаря гештальтпсихологам. Двойственные изображения допускают два принципиально разных понимания изображенного. Они могут служить простейшим примером неоднозначности, в которой Крис видел ключ ко всем великим произведениям искусства и к реакции зрителей на эти произведения. Зрительные иллюзии также обманывают мозг. Гештальтпсихологи использовали ошибки зрительного восприятия для изучения его когнитивных аспектов. Им удалось выявить несколько принципов устройства системы восприятия, еще не открытых в то время нейробиологами.

Рис. 12–2. “Утка-кролик”.

Гомбриха интересовали двойственные изображения, заставляющие восприятие перескакивать с одной интерпретации на другую. Одно из таких изображений – “утка-кролик” (рис. 12–2) Джозефа Ястрова – приведено Гомбрихом в качестве иллюстрации в начале книги “Искусство и иллюзия”. Поскольку количество информации, доступной для сознательной обработки, сильно ограничено, зритель не в состоянии одновременно видеть двух животных. Можно произвольно переключаться с кролика на утку и обратно, направляя взгляд на разные части рисунка, но переключение может происходить и без движения глаз. Этот рисунок впечатлял Гомбриха тем, что зрительная информация не изменяется: “На этой картинке можно видеть либо кролика, либо утку. Оба прочтения легко обнаружить. Не так легко описать, что происходит, когда мы переключаемся с одной интерпретации на другую”[138]. А происходит следующее: мы видим двусмысленный образ, а затем, на основании ожиданий и опыта, бессознательно приходим к заключению, что это кролик – или утка. Мы имеем здесь дело с нисходящим процессом, описанным Гельмгольцем. Стоит увидеть на рисунке утку, как мы начинаем придерживаться гипотезы утки, а гипотеза кролика на время исключается из рассмотрения. Эти два продукта восприятия взаимоисключающи оттого, что когда один образ начинает преобладать, неоднозначность исчезает. Изображенное животное кажется то уткой, то кроликом, но никогда уткой и кроликом одновременно.

Гомбрих решил, что этот принцип лежит в основе нашего восприятия мира. Он утверждал, что сам механизм работы зрения основан на интерпретации. Вместо того чтобы увидеть образ, а затем сознательно интерпретировать его как утку или кролика, мы видим и одновременно бессознательно интерпретируем его. Интерпретация составляет неотъемлемую часть зрительного восприятия.

Еще одним примером служит ваза Рубина (рис. 12–3), которую придумал в 1920 году датский психолог Эдгар Рубин. В отличие от “утки-кролика”, ваза Рубина требует от мозга конструировать образ, отделяя объект от фона. Кроме того, она требует приписывать тому или иному образу принадлежность контура, составляющего границу между объектом и фоном. Когда мозг приписывает контур вазе, мы видим вазу, а когда лицам – лица. Двусмысленность возникает оттого, что контуры вазы совпадают с контурами лиц и зрителю приходится выбирать один из образов, воспринимая второй как фон.

Рис. 12–3. Ваза Рубина.

Более сложный выбор между альтернативными интерпретациями мозг совершает, когда мы смотрим на куб Неккера (рис. 12–4) – иллюзию, открытую в 1832 году швейцарским кристаллографом Луи Альбером Неккером. Куб Неккера представляет собой двумерный рисунок, который кажется трехмерным кубом. Примечательно, что передней нам представляется то одна, то другая грань. Если внимательно смотреть на рисунок, наше восприятие самопроизвольно переключается. Хотя мы видим то один, то другой куб, на самом деле куба нет. Гомбрих пришел к выводу, что “между восприятием и иллюзией нет строгих различий”[139]. При этом набор интерпретаций рисунка не ограничивается видимыми попеременно кубами. С представленным на рисунке образом совместимо и множество других, более сложных геометрических фигур. Но, как бы мы ни старались, нам не удается их увидеть. Следовательно, хотя нисходящие умозаключения позволяют нам выбирать интерпретацию, бессознательный отбор ограничивает выбор наиболее правдоподобными.

Рис. 12–4. Куб Неккера.

Из трех двойственных изображений способность мозга выводить трехмерные образы из двумерных объектов особенно наглядно демонстрирует куб Неккера. Эта замечательная способность, которой научились пользоваться художники, связана с тем, что мозг сопоставляет компоненты двумерного рисунка на бумаге с имеющимися знаниями и нашим ожиданием трехмерности видимого мира.

Треугольник Канижа (рис. 12–5) – еще один пример конструирования нашей зрительной системой того, чего на самом деле нет. Эта иллюзия, придуманная в 1950 году итальянским художником и психологом Гаэтано Канижа, заставляет мозг конструировать образ двух перекрывающихся треугольников. Однако контуры, якобы очерчивающие треугольники, иллюзорны. Здесь нет треугольников, а есть три угла и три круга с вырезанными секторами. Но мозг дорисовывает один черный треугольник, наложенный на другой, обведенный белой линией. Этот образ возникает в результате бессознательных умозаключений, о которых писал Гельмгольц. В мозг встроена функция интерпретации подобных узоров как указывающих на наличие треугольников. В голове возникает образ треугольника, он кажется темнее фона рисунка, хотя мы знаем, что это не так.

Рис. 12–5. Треугольник Канижа.

Развивая идеи гештальтпсихологов, Гомбрих пришел к выводу, что мозг реагирует на произведение искусства, опираясь не только на восходящие (визуально-контекстные), но и на нисходящие эмоциональные и когнитивные признаки, а также на воспоминания. Более того, именно использованием когнитивных признаков и воспоминаний определяется уникальный вклад в произведение искусства каждого зрителя. Гомбрих понимал, что эксперименты художников, творивших на протяжении столетий, составляют настоящий клад подсказок к загадкам механизмов психики. Он отдавал должное роли когнитивных схем, или внутренних представлений видимого мира, и утверждал, что долг любой картины перед другими картинами, которые видел зритель, больше, чем ее долг перед ее собственным содержанием.

Этот взгляд позволял взять на вооружение также теорию немецкого искусствоведа Эрвина Панофского, эмигрировавшего в 1934 году в США. Современник Криса и Гомбриха, Панофский придавал особенное значение влиянию памяти на эстетическую реакцию. Панофский выделил три уровня иконографической интерпретации произведения искусства. Первый уровень – предиконографическая интерпретация, определение первичных элементов: цветов, чистых форм, эмоций. Здесь интерпретация картины зрителем основана на практическом, интуитивном знакомстве с ее элементами без обращения к знанию фактов или культурного контекста. Второй уровень – собственно иконографический анализ, определение сюжета изображения на основе знания традиций и правил изображения тех или иных тем, образов, аллегорий, символов. Третий уровень – иконологическая интерпретация, позволяющая связать конкретное произведение искусства с более широким кругом значений, имеющим отношение к “нации, периоду, классу, религиозным и философским представлениям эпохи”. Так, большинство жителей Запада в изображении двенадцати человек, сидящих за длинным столом вокруг одного, увидят тайную вечерю. Этот образ для них иконологичен (вписан в частный культурный контекст), а для зрителей, не принадлежащих к западной культуре, – иконографичен (вписан в общий культурный контекст). Идеи Панофского с упором на символы, культурный контекст и воспоминания зрителя дали возможность анализировать искусство глубже, чем позволяли методы гештальтпсихологии. Иконографическая интерпретация открыла историческую роль искусства в передаче универсальных идей через символы и мифы, добавив еще одно измерение к творческому союзу художника и зрителя.

Современная когнитивная психология (ее расцвет начался вскоре после периода сотрудничества Криса и Гомбриха) занимается анализом процесса преобразования сенсорной информации в мозге зрителя в восприятие, эмоции, эмпатию и действия, то есть связи между стимулом и его восприятием, а также эмоциональными и поведенческими реакциями в их историческом контексте. Мы можем надеяться разобраться в связях действий человека с тем, что он видит, помнит и полагает, только если разберемся в механизме этого преобразования.

Австрийские экспрессионисты анализировали примитивное половое влечение, глубинные страхи и агрессивные позывы и стремились преобразовать эти эмоции в простой графический язык. В результате художники пытались выявить базовые элементы эмоций, благодаря которым мы испытываем чувства от произведений искусства, можем сопереживать другим людям и даже можем замечать их подсознательное и сознательное психическое состояние.

Передача эмоций всегда была одной из главных целей художника. Леонардо, Рембрандт, Эль Греко, Караваджо, поздний Мессершмидт привлекают зрителей из разных регионов планеты тем, что в реалистичных изображениях людей выражают общие для всех эмоции. Многие художники XX века подошли к передаче эмоций иначе.

Вначале Винсент Ван Гог и Эдвард Мунк, затем Анри Матисс и фовисты, а позднее их младшие современники – австрийские и немецкие экспрессионисты начали целенаправленно исследовать роль цвета и формы в возникновении у зрителя неосознанных и осознанных эмоций. Импрессионисты и постимпрессионисты, такие как Жорж Сера и Винсент Ван Гог, использовали открытия науки, касающиеся смешения цветов, чтобы удачнее передать ощущение естественного света, а экспрессионисты, в свою очередь, использовали совершавшиеся на их глазах открытия медицины и психологии, чтобы лучше передать проявления бессознательного.

Эрнст Гомбрих в “Истории искусства” выделил три этапа развития западного искусства. На первом художники не владели законами перспективы и смешения цветов и изображали то, что они знали. На втором этапе художники освоили законы перспективы и цвета и стали изображать то, что они видели. На этих двух этапах, охватывающих 30 тыс. лет (от наскальной живописи в пещере Шове до натуралистических английских пейзажей XIX века), основным направлением развития искусства (несмотря на все отступления и побочные увлечения) было стремление изображать окружающий трехмерный мир все более реалистично. Но изобретенная в середине XIX века фотография с ее исключительной способностью запечатлевать реальность остановила движение в этом направлении. Живопись, писал Гомбрих, лишилась своей уникальной ниши в изобразительном искусстве, и “начались поиски альтернативных ниш”[140].

Первыми на поиски пустились импрессионисты, стремившиеся передавать трудноуловимое для фотографии дыхание природы и естественное освещение. Импрессионисты стремились увести зрителя прочь от реальности в мир воображения. Постимпрессионисты были недовольны чрезмерным вниманием импрессионистов к мимолетности. Постимпрессионисты, понимая, что бессмысленно состязаться с фотографией в запечатлении действительности, стремились передавать нечто за рамками натурализма.

Рис. 13–1. Упрощенная схема двух экспериментальных подходов, определявших развитие изобразительного искусства после импрессионизма.

Результатом явились два экспериментальных подхода, преследовавших общую цель – расширить ощущения зрителя недоступными для фотографии путями. Первый подход, проявившийся в картинах Поля Сезанна, постимпрессионистов из группы “Наби” (Морис Дени, Эдуар Вюйар, Пьер Боннар) и ряда других художников, стал попыткой деконструкции и изучения зрительного восприятия, поиска его новых измерений. Второй подход, проявившийся в работах Ван Гога и Мунка, стал попыткой анализа эмоциональных ощущений (рис. 13–1). В то время, когда эти художники занимались анализом форм и эмоций, в художественной иконографии происходили принципиальные изменения.

Сезанн, отказавшись от реалистичного изображения перспективы, начал экспериментировать с уменьшением пространственной глубины. Это заметно, например, на пейзаже, изображающем гору Святой Виктории (рис. II–12). Искусствовед Фриц Новотный писал: “На картинах Сезанна… перспектива в традиционном смысле слова умерла”[141]. Более того, Сезанн полагал, что естественные формы можно свести к трем простым фигурам: кубу, конусу и шару. Он утверждал, что эти фигуры составляют “строительные блоки” нашего восприятия сложных форм, от камней до человеческих лиц, и дают ключ к пониманию механизмов зрения.

Эксперименты Сезанна с перспективой и его идея базовых фигур привели к возникновению кубизма. В 1905–1910 годах Пабло Пикассо и Жорж Брак (рис. II–13) упрощали перспективу и естественные формы, деконструируя объекты, чтобы передать их сущность. Они продемонстрировали, что искусство живописи может существовать независимо как от природы, так и от времени. Вскоре после кубизма возник еще более радикальный абстракционизм (его представителями были Василий Кандинский, Казимир Малевич и Пит Мондриан). Впоследствии отказ от трехмерной перспективы проявился также в работах швейцарского скульптора Альберто Джакометти, изображавшего людей тонкими, как лезвие ножа.

Кандинский, расцвет творчества которого пришелся на начало XX века, начинал как фигуративист, но вскоре стал смело экспериментировать с цветами, передавая с их помощью не только настроение, как Ван Гог, Мунк и Кокошка, но также сюжеты и идеи. К 1910 году его живопись стала еще геометричнее, абстрактнее. В поздних работах от фигуративизма почти не осталось следа. Мондриан также был сначала фигуративистом, но вскоре занялся деконструкцией образов в поисках универсальных аспектов формы (рис. II–14, II–15). Отталкиваясь от идей Сезанна, Мондриан деконструировал базовые фигуры, составляя картины из прямых линий и цветовых пятен. Его творчество способствовало развитию языка изобразительного искусства, основанного на абстракциях (геометрических фигурах и цветовых пятнах), имеющих собственный смысл, но не содержащих отсылок к существующим в природе объектам. Малевич и конструктивисты также создавали чисто абстрактные, нефигуративные образы. Эти художники были убеждены, что живопись, как и музыка, может быть чистой экспрессией. Лучшие произведения абстрактного искусства неоднозначны и, возможно, даже сильнее зависят от творческих процессов в мозге, чем фигуративное искусство.

Рис. 13–2. Андре Бруйе. Лекция Жан-Мартена Шарко об истерии. 1887 г.

Тем временем в художественном применении символов происходили принципиальные перемены. Зарождение новой иконографии началось в фигуративном искусстве, и в ее основе лежала не деконструкция существующих символов, а выработка нового языка. Эти изменения ярко проявились в Вене рубежа XIX–XX веков. Климт использовал символы, связанные с биологией, а Кокошка и Шиле использовали в качестве символов руки и другие части тела. Некоторые из этих символов, например жесты, восходящие к изображениям пациентов Шарко, служили художникам средством передачи смятения или безумия (рис. 13–2).

Эксперименты художников стали одной из причин, побудивших нейробиологов обратиться к проблемам базовых фигур, абстракций и эмоций. Исследователи задались вопросом, какие биологические механизмы лежат в основе “вклада зрителя”. Чтобы в этом разобраться, необходимо было узнать, как наш мозг, несравненный творческий аппарат, воспринимает произведения искусства, как он отбирает и представляет базовые фигуры и абстракции – “строительные блоки” зрительного восприятия. Кроме того, следовало выяснить механизм эмоциональных реакций зрителя на произведения искусства, а также механизм отбора и представления базовых эмоций.

В следующих пяти главах я расскажу о том, что нейробиологам удалось узнать о зрительном восприятии.

Исследуя роль неоднозначности и “вклада зрителя”, Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих пришли к выводу, что человеческий мозг, будь то мозг художника или зрителя, генерируя внутренние представления о видимом, работает творчески. Кроме того, они утверждали, что все мы в некотором роде психологи, потому что мозг любого из нас также генерирует внутренние представления о психике других людей: об их восприятии, мотивах, влечениях и эмоциях. Эти идеи сыграли огромную роль в становлении когнитивной психологии искусства.

Но Крис и Гомбрих понимали, что их идеи были плодом умозрительных рассуждений о вещах, недоступных непосредственному наблюдению, а значит, не поддающихся объективному анализу. Чтобы непосредственно исследовать внутренние представления, заглянув в черный ящик мозга, и увидеть, как деконструкция формы порождает базовые фигуры (“строительные блоки” восприятия), когнитивной психологии необходимо было объединить усилия с нейробиологией.

В этой и следующих двух главах речь пойдет об изучении нейробиологами зрительного восприятия. И восприятие зрителями произведений искусства, и их эмоциональная реакция зависят исключительно от активности нервных клеток в особых отделах мозга. Но прежде чем рассматривать нейронные механизмы, лежащие в основе зрения и эмоций, нужно разобраться в устройстве центральной нервной системы.

Центральная нервная система состоит из головного и спинного мозга. Как и у всего нашего тела, у головного и спинного мозга есть левая и правая стороны, похожие на зеркальные отражения друг друга (рис. 14–1). Нейроны спинного мозга обеспечивают проявления простого рефлекторного поведения. Принцип его работы можно рассмотреть на примере одной из ключевых функций центральной нервной системы – получения сенсорной информации от поверхности тела и совершения соответствующих рефлекторных движений. Сенсорная информация, поступающая от рецепторов кожи, посылается по нервным волокнам (длинным отросткам – аксонам – сенсорных нейронов) в спинной мозг, где она преобразуется в скоординированные команды. Эти команды передаются в мышцы по длинным пучкам других нервных волокон – аксонам моторных нейронов.

Вверху спинной мозг переходит в задний мозг – нижний отдел головного мозга. Над задним мозгом располагаются средний и передний мозг (рис. 14–2). Из этих трех областей головного мозга для зрения, эмоций и реакции на произведения искусства особенно важен передний мозг.

Рис. 14–1. Центральная нервная система, состоящая из головного и спинного мозга, обладает двусторонней симметрией. Спинной мозг получает сенсорную информацию от кожи по пучкам длинных отростков нервных клеток (периферическим нервам) и посылает моторные сигналы мышцам по длинным отросткам моторных нейронов. Сенсорные рецепторы с их отростками и отростки моторных нейронов входят в состав периферической нервной системы.

Передний мозг – верхний отдел головного мозга. Передний мозг разделен на левое и правое большие полушария. Снаружи они покрыты корой. Кора больших полушарий, которую легко узнать по глубоким морщинам, представляет собой слой толщиной около 3 мм, содержащий около 10 млрд нервных клеток – нейронов. Складки коры больших полушарий состоят из извилин и разделяющих их борозд. Эта складчатость выработалась в ходе эволюции как средство экономии места, позволяющее уместить в полости черепа кору больших полушарий (если ее “развернуть”, она заняла бы площадь салфетки – около 1400 см²). Кроме того, складки позволяют сблизить связанные друг с другом участки мозга, облегчая их коммуникацию (рис. 14–3, 14–4). Устроены полушария почти одинаково. Конечно, мозг разных людей устроен чуть-чуть по-разному, однако основные извилины и борозды у всех схожи.

Рис. 14–2. Спинной мозг в верхней части соединен с задним мозгом, над которым располагаются средний и передний мозг.

Рис. 14–3.

Каждое полушарие разделено на четыре доли, названные в соответствии с лежащими над ними костями черепа: лобную, теменную, височную и затылочную. Лобные доли обоих полушарий занимаются преимущественно исполнительными функциями, моральной оценкой, регуляцией эмоций, планированием действий и управлением целенаправленными движениями. Теменные доли занимаются осязанием, вниманием, восприятием положения частей нашего тела и его места в пространстве. Затылочные доли занимаются обработкой зрительной информации. Височные доли важны для интерпретации зрительной информации, в том числе связанной со слухом и речью, а также для распознавания лиц.

Рис. 14–4.

Рис. 14–5.

Височные доли задействованы также в осознанном припоминании и переживании воспоминаний и эмоций. Эти функции осуществляются за счет связей височных долей с пятью структурами, лежащими в глубине переднего мозга под корой больших полушарий: гиппокампом, миндалевидным телом, полосатым телом, таламусом и гипоталамусом (рис. 14–5). Гиппокамп задействован в записи и извлечении из памяти недавних воспоминаний. Миндалевидное тело играет роль дирижера нашей эмоциональной жизни: оно координирует эмоциональные состояния посредством сигналов автономной нервной системы и гормонов. Кроме того, миндалевидное тело совместно с другими структурами, например префронтальной корой, обеспечивает влияние эмоций на когнитивные процессы, в том числе на сознательные ощущения. В каждом из двух полушарий мозга есть свой гиппокамп и свое миндалевидное тело.

В глубине каждого полушария располагается таламус – портал для всей сенсорной информации (кроме обонятельной), поступающей в кору больших полушарий. Именно через таламус осуществляется связь латерального коленчатого тела, специализирующегося на зрении и анализе поступающей от сетчатки информации, с корой. С таламусом соседствуют базальные ганглии, участвующие в регуляции выученных движений и некоторых когнитивных функций. Наружный участок базальных ганглиев называется полосатым телом. Оно задействовано в ощущениях вознаграждения и ожидания. Под таламусом располагается гипоталамус – небольшая, но очень важная структура, управляющая многими физиологическими функциями, например частотой сердечных сокращений и кровяным давлением, посредством регуляции работы автономной нервной системы. Изменения частоты сердечных сокращений и других физиологических показателей задействованы в большинстве наших эмоциональных реакций на жизненные ситуации. Кроме того, гипоталамус регулирует выделение гормонов гипофизом.

Средний мозг (самый маленький из отделов головного мозга) содержит аппарат управления движениями глаз, который играет ключевую роль в концентрации на объектах окружающего мира, в том числе компонентах произведений искусства. Кроме того, вентральная область покрышки среднего мозга содержит нейроны, которые синтезируют дофамин, необходимый для обеспечения фокусировки внимания и участвующий в положительном подкреплении.

Хотя большие полушария головного мозга выглядят одинаковыми и совместно обеспечивают восприятие, понимание и движение, в осуществлении этих функций они участвуют по-разному. Например, восприятие, понимание и активное использование грамматики и речи (как устной, так и языка жестов) осуществляются преимущественно левым полушарием (рис. 14–4), а интонациями речи занимается преимущественно правое полушарие (рис. 14–3). Помимо языка, левое полушарие специализируется на чтении и арифметике, а также на логическом, аналитическом и вычислительном способах получения информации. Правое полушарие, в свою очередь, обрабатывает информацию более обобщенно, цельно и, по-видимому, более творчески.

Как мозг, особенно зрительная система, обрабатывает информацию? Вначале он получает информацию от органов чувств: зрительную – от глаз, слуховую – от ушей, обонятельную – от носа, вкусовую – от языка, осязательную и температурную – от кожи. После предварительной обработки мозг рассматривает сенсорную информацию в свете накопленного опыта и генерирует внутренние представления, образующие наше восприятие окружающего мира. Когда необходимо, он целенаправленно реагирует на поступающую информацию. При этом он совмещает друг с другом все аспекты нашей психической жизни: восприятие сенсорной информации, мысли, чувства, воспоминания и действия. Рассмотрим пример. Я замечаю на противоположном тротуаре двух знакомых, бессознательно сравниваю их лица с образами в своей памяти и понимаю, что это мои друзья Ричард и Том. Я перехожу улицу, чтобы поздороваться. Для всех этих процессов (вычислительного анализа, обращения к памяти, действий) требуются сигнальные способности огромного числа нейронов.

Нейроны – “строительные блоки” головного и спинного мозга – служат элементарными сигнальными единицами центральной нервной системы. Их сигналы состоят из потенциалов действия – очень коротких электрических импульсов, возникающих по принципу “все или ничего” и незначительно отличающихся друг от друга по амплитуде. Сигналы различаются не амплитудой импульсов, а частотой и конфигурацией последовательностей. Эти особенности сигналов позволяют нейронам передавать информацию.

Вся поступающая в мозг сенсорная информация (зрительная, слуховая, осязательная) зашифрована в виде нейронных кодов – последовательностей потенциалов действия нервных клеток. Когда мы смотрим на улыбающегося младенца, великое произведение искусства или закат, наслаждаемся красотой и тишиной вечера во время отпуска с семьей, эти ощущения возникают в результате потенциалов действия, генерируемых в определенных последовательностях в разных наборах нейронных сетей в мозге.

Чтобы представить, что требуется для зрительного восприятия, уместно сравнить способность мозга к обработке информации с возможностями искусственных вычислительных устройств. Накопленные к 40‑м годам XX века знания о механизмах работы мозга и обработке информации позволили создать компьютеры – “электронные мозги”. К 1997 году компьютеры стали настолько мощными, что суперкомпьютер Ай-би-эм “Дип блю” выиграл у Гарри Каспарова, в то время лучшего шахматиста планеты. И все же компьютеру с его исключительными способностями к усвоению правил, логике и расчетам с большим трудом давалось усвоение правил восприятия лиц, и он не мог научиться их распознавать. Недоступно это умение и большинству мощнейших современных компьютеров. Компьютеры превосходят человеческий мозг в области обработки и анализа данных, но уступают нашей зрительной системе в том, что касается проверки гипотез, творчества и умозаключений.

Ричард Грегори задался вопросом: “Похоже ли наше зрение на книжку с картинками? Когда мы видим дерево, возникает ли в мозге картинка дерева?”[142] И ответил: нет. В голове нет картинки дерева, а есть гипотеза о дереве и других объектах окружающего мира, отображаемых в сознании в виде зрительных ощущений.

Фрэнсис Крик, один из первооткрывателей структуры ДНК и, возможно, самый одаренный из биологов второй половины XX века, посвятил последние несколько десятилетий изучению сознательного зрительного восприятия. Крик говорил примерно то же, что Грегори: хотя нам кажется, будто в мозге есть картинка того, что видят глаза, на самом деле такой картинки там нет, а есть символическое представление – гипотеза о том, что они видят. Здесь нет ничего удивительного. Такие электронные устройства, как компьютер и телевизор, демонстрируют нам картинки, но внутри мы не найдем элементов, образующих изображение, например дерева, которое демонстрируется на экране, а найдем только систему микросхем и других деталей, обрабатывающих закодированные данные. Отсюда, писал Крик, следует, что

Итак, мы разобрались еще не во всех деталях нейронных механизмов символического представления.

Мы знаем, что восприятие окружающего мира (зрительное, слуховое, обонятельное, вкусовое и осязательное) начинается с органов чувств. Зрение начинается с глаз, получающих информацию о мире в форме света. Хрусталик глаза фокусирует свет, проецируя крошечное двумерное изображение на сетчатку – слой нервных клеток, выстилающий изнутри глазное яблоко. Данные, собираемые при этом специализированными клетками сетчатки, соответствуют окружающему миру примерно так же, как пиксели на дисплее компьютера соответствуют изображению. Обе эти системы, биологическая и электронная, осуществляют обработку информации. Однако зрительная система формирует зрительный образ (в виде нейронных кодов), требующий гораздо больше информации, чем то скромное ее количество, которое мозг получает от глаз. Недостающую информацию поставляет сам мозг.

В итоге то, что предстает перед нашим мысленным взором, выходит далеко за рамки изображения, проецируемого на сетчатку. Вначале зрительная система деконструирует это изображение, превращая его в электрические сигналы, описывающие линии и контуры. Таким образом определяются границы видимых объектов или лиц. Эти сигналы проходят перекодировку в мозге, а затем (в соответствии с гештальт-принципами и личным опытом) реконструкцию и доработку, превращаясь в образы, которые мы в итоге воспринимаем. К счастью для нас, хотя необработанных данных, получаемых глазами, недостаточно для формулирования глубокой гипотезы, которую мы называем зрением, она все-таки оказывается на удивление точной. Более того, мозг каждого способен порождать образы мира, на удивление схожи с образами, видимыми другими.

В конструировании этих внутренних представлений окружающего мира и задействованы творческие процессы в мозге. Наши глаза работают не по принципу фотоаппарата. Цифровой фотоаппарат позволяет получать изображения, соответствующие видимой нами картине, будь то пейзаж или портрет, воспроизводя ее пиксель за пикселем. Глаза на это не способны. Вместо этого они, по словам специалиста по когнитивной психологии Криса Фрита, делают следующее: “Наше восприятие мира – это фантазия, совпадающая с реальностью… Мы воспринимаем не те необработанные и неоднозначные сигналы, что поступают из окружающего мира к глазам, ушам и пальцам. Наше восприятие гораздо богаче – оно совмещает все эти сигналы с сокровищами нашего опыта”[144].

Ключевой принцип устройства мозга состоит в том, что любой психический процесс (будь он задействован в восприятии, эмоциях или моторике) осуществляется определенными группами специализированных нейронных сетей, структурированных, иерархически организованных и размещенных в специфических отделах мозга. Это верно и в отношении процессов зрительной системы.

Нервные клетки, обрабатывающие зрительную информацию, объединены в иерархические последовательности передатчиков, посылающих информацию по одному из двух параллельных проводящих путей обработки в зрительной системе. Эти последовательности начинаются с сетчатки, ведут в латеральное коленчатое тело таламуса, затем в первичную зрительную кору затылочной доли, а затем еще в три десятка областей затылочной, височной и лобной долей коры. Каждый передатчик ответственен за определенный процесс преобразования поступающей в него информации. Передатчики, из которых состоит зрительная система, отличаются от передатчиков, обрабатывающих осязательную, слуховую, вкусовую и обонятельную информацию, и имеют в мозге вполне определенное представительство. Информация, поступающая от разных сенсорных систем, сводится воедино лишь на высшем уровне обработки.

На каждом из двух параллельных путей зрительной системы анализируются определенные аспекты видимого мира. Путь “что” занимается цветом и всеми видимыми объектами. Передатчики на этом пути посылают информацию в области височной доли, связанные с восприятием цвета и распознаванием предметов, тел и лиц. Путь “где” занимается местоположением этих объектов. По этому пути информация передается в теменную долю. Каждый из путей состоит из последовательности иерархически упорядоченных передатчиков, обрабатывающих зрительную информацию и отправляющих ее дальше. Клетки каждого передатчика связаны с клетками следующего. Все вместе они образуют единую зрительную систему.

Когда информация достигает высших уровней пути “что”, производится ее переоценка. Этот нисходящий анализ основан на четырех принципах: пренебрежение деталями, не важными в данном контексте для поведения, поиск постоянства, попытка выделить важнейшие постоянные черты предметов, людей и пейзажей и, что особенно важно, сравнение видимого образа с образами, виденными в прошлом. Эти биологические данные подтверждают гипотезу Криса и Гомбриха о том, что зрение – не столько окно в мир, сколько продукт нашего мозга.

Творческие способности мозга наглядно проявляются в способности зрительной системы выявлять одну и ту же картину в разительно отличающихся условиях освещенности и удаленности. Когда мы входим из солнечного сада в темную комнату, интенсивность света, попадающего на сетчатку, может уменьшиться в тысячу раз, но и на солнце, и в полумраке белая рубашка будет выглядеть белой, а красный галстук-бабочка – красным. Мозг заинтересован в получении информации о постоянных признаках объектов, в данном случае – о спектре отражаемого ими света. Он делает поправки на перемену освещения, вновь и вновь вычисляя цвета рубашки и галстука, чтобы обеспечить опознавание этих важных признаков в разных условиях.

Эдвин Лэнд, изобретатель техники моментальной фотографии, использованной в фотоаппаратах “Полароид”, высказал идею, приведшую к пониманию восприятия нами цвета. Мозг воспринимает цвет, оценивая соотношение длин световых волн, отражаемых белой рубашкой и красным галстуком, а затем в различных условиях поддерживает это соотношение. При этом он игнорирует изменчивость длин волн, отражаемых той или иной поверхностью, и считает красный галстук красным при любом освещении и в любое время суток. Это явление называют константностью цветовосприятия (рис. II–16). Однако тот же галстук при том же освещении покажется нам совсем иным, если надеть его с голубой рубашкой: изменится соотношение длин световых волн.

В итоге, хотя длину волн, отражаемых красным галстуком, можно объективно измерить, как физическое свойство попадающего на сетчатку света, видимый нами красный цвет представляет собой порождение мозга при определенном наборе условий, то есть в определенном контексте. На цветовой контраст немалое влияние оказывают высшие отделы мозга. Таким образом, наше восприятие цвета, как и восприятие формы, порождает мозг.

Размеры, форма и яркость изображений, проецируемых на сетчатку, также все время меняются, но мы обычно этого не замечаем. Гомбрих в книге “Образ и глаз” приводит пример: когда к нам приближается переходящий улицу человек, его изображение на сетчатке может увеличиться вдвое, но человек при этом выглядит приближающимся, а не увеличивающимся в размерах. Как мы узнаем из главы 16, способность мозга хранить постоянные параметры видимых объектов обеспечивается чувствительностью зрительной системы к сенсорным признакам расстояния, таким как относительные размеры, знакомые размеры, линейная перспектива и перекрывание. Эти признаки связаны с отображением трехмерных объектов в виде двумерных изображений на сетчатке. Кроме того, мозг опирается на накопленный опыт, когда на сетчатке менялись размеры изображений объектов, на самом деле не увеличивавшихся и не уменьшавшихся.

Наша способность видеть объекты постоянными, несмотря на изменение их размеров, формы и яркости их изображений на сетчатке, демонстрирует замечательное умение мозга преобразовывать проецируемые на сетчатку двумерные картинки в связные, устойчивые трехмерные модели окружающего мира. Следующие две главы посвящены тому, что нейробиологам удалось узнать о механизмах деконструкции и последующей реконструкции зрительных образов нашим мозгом.

Зрение играет в нашей жизни исключительно важную роль. Мир, в котором мы живем, – во многом видимый. Поиски пищи и питья, партнеров и друзей осуществляются при помощи информации, получаемой сетчаткой глаз. Сетчатка поставляет около половины всей сенсорной информации, поступающей в мозг. Если бы у нас не было зрения, не существовало бы и изобразительного искусства, а наше сознание, вероятно, было бы более ограниченным. Так что неудивительно, что биологи, наряду с художниками и философами, а также искусствоведами, психологами и другими учеными, давно интересуются устройством зрения.

У истоков биологических исследований зрительного восприятия стоит Стивен Куффлер – выдающийся ученый, связанный с венской интеллектуальной традицией, современник Эрнста Криса и Эрнста Гомбриха. В 50‑х годах XX века Куффлер и его младшие коллеги Дэвид Хьюбел и Торстен Визель занялись изучением деконструкции образов в ходе обработки мозгом зрительной информации. (Этим же занимались в свое время Крис и Гомбрих.) Куффлер, Хьюбел и Визель изучили реакции нейронов зрительной системы на различные стимулы и подготовили почву для перехода от когнитивной психологии восприятия к его биологическому анализу. Их исследования позволили ответить на ряд принципиальных вопросов. Имеются ли в мозге специфические клетки, ответственные за кодирование базовых фигур, этих “строительных блоков” всех видимых форм? И если да, возникают ли наши представления о видимых формах в результате совокупной активности этих клеток? Где именно осуществляется реконструкция изображений, деконструкция которых происходит на сетчатке?

Рис. 15–1. Упрощенная схема передачи зрительной информации от сетчатки в зрительные отделы таламуса (латеральное коленчатое тело), а затем в зрительную кору.

Обработка зрительной информации начинается на сетчатке и продолжается в латеральном коленчатом теле таламуса и трех десятках зрительных зон коры больших полушарий (рис. 15–1). Куффлер, Хьюбел и Визель показали: наше сознательное восприятие отдельных аспектов видимых образов обеспечивают последовательности сигналов, посылаемых нейронами зрительной системы. Ученые выяснили, что нейроны низших отделов зрительной системы (сетчатки и латерального коленчатого тела) особенно эффективно реагируют на небольшие пятна света. Нейроны следующего передатчика, первичной зрительной коры (V1, где V происходит от английского названия зрительной коры – visual cortex), извлекают из зрительной информации сведения о контурах, очертаниях и углах, после чего все эти элементы объединяются, образуя представления очертаний и базовых фигур. Дальнейшие передатчики зрительной коры, получающие информацию от зоны V1, специализируются на иных функциях: V2 и V3 реагируют на виртуальные линии и границы, V4 – на цвет, V5 – на движение. Впоследствии другие нейробиологи выяснили, что нейроны нижней височной коры, где располагаются высшие отделы зрительной системы, реагируют на сложные формы (целые сцены, места, руки, тела, особенно лица), а также на цвет, положение в пространстве и движение всех подобных указанным форм.

Чтобы видеть, необходим свет. Видимый свет – одна из разновидностей электромагнитного излучения. Он состоит из волн разной длины, распространяющихся в виде порций (фотонов), которые отражаются от видимых объектов. Человеческое зрение улавливает лишь небольшую часть спектра электромагнитных волн: от 380 (мы воспринимаем такой свет как темно-фиолетовый) до 780 нм (темно-красный). Этот диапазон называют видимой частью спектра (рис. II–17, 15–2).

Фотоны видимого света, отражаемые различными объектами, достигают хрусталика глаза, фокусирующего свет на сетчатке, где его поглощают фоторецепторы – особые нервные клетки. Фоторецепторы реагируют на световые волны определенным образом, зависящим от длины и направления распространения этих волн. Реагируя на свет, фоторецепторы генерируют последовательности электрических сигналов, в конфигурациях которых закодирована информация о нем. Сигналы фоторецепторов передаются на ганглионарные клетки сетчатки. Длинные отростки (аксоны) ганглионарных клеток сетчатки образуют оптический нерв, по которому зрительная информация направляется в первичную зрительную кору (рис. 15–3). Этот механизм позволяет сетчатке получать и обрабатывать сведения и передавать их в другие отделы зрительной системы.

Рис. 15–2. Чувствительность трех типов колбочек.

В сетчатке есть фоторецепторы четырех типов: три типа колбочек и один тип палочек. Колбочки позволяют в подробностях воспринимать окружающее. Это они позволяют нам наслаждаться искусством. Они работают при дневном свете и при ярком искусственном освещении и отвечают за чувствительность глаз к контрасту, цвету и мелким деталям (рис. 15–4). Колбочки разбросаны по сетчатке, а в центральной ямке – самом чувствительном участке сетчатки – других фоторецепторов вовсе нет. Кроме того, в центральной ямке плотность расположения колбочек особенно велика, и от этого участка зависит наша способность различать лица, руки и другие объекты и образы, а также цвета. По направлению от центральной ямки к периферии сетчатки плотность колбочек уменьшается. Разрешение зрения на периферии сетчатки гораздо меньшее, чем разрешение в центральной ямке, а зрительная информация, поступающая с периферии сетчатки, гораздо менее подробна.

Рис. 15–3. Наружная оболочка глаза (склера) поддерживает его форму. Сквозь роговицу, прозрачную часть склеры, в глаз попадает свет. Цветную часть глаза называют радужной оболочкой. В ней имеется круглое отверстие – зрачок, расширение или сужение которого зависит от перемены яркости света. Свет, проходящий через зрачок, преломляется хрусталиком и фокусируется на сетчатке, выстилающей глаз изнутри.

Рис. 15–4. В центре сетчатки из фоторецепторов имеются лишь плотно упакованные колбочки. По направлению к периферии колбочки становятся крупнее и появляются палочки, и чем дальше, тем их становится больше.

Колбочки каждого из трех типов содержат свой пигмент и чувствительны к своему компоненту видимой части спектра: фиолетовому, зеленому или красному. Например, когда мы видим зеленый автомобиль, его поверхность отражает световые волны той длины, которая соответствует зеленой части спектра, а остальные поглощает. На отражаемый этой поверхностью свет реагируют колбочки соответствующего типа, и мозг воспринимает автомобиль как зеленый.

Цветовая чувствительность играет ключевую роль в нашей способности различать видимые объекты. Она позволяет замечать детали. Наряду с чувствительностью к яркости, цветовая чувствительность существенно увеличивает контраст между элементами зрительного образа. Но сами по себе цвета, без изменений яркости, на удивление мало позволяют сказать о подробностях пространственного расположения объектов (рис. II–18).

Кроме того, цвет обогащает эмоциональную жизнь человека. В нашем восприятии цвета обладают эмоциональной окраской, и реакция на тот или иной цвет может меняться в зависимости от настроения. Для разных людей один и тот же цвет также означает разное. Художники, особенно модернисты, часто использовали неестественные цвета ради эмоционального эффекта, но сила и даже характер этого эффекта зависят от зрителя и контекста. Неоднозначное восприятие цветов может быть одной из причин того, что одна и та же картина нередко вызывает у зрителей разную реакцию, даже у одного зрителя в разное время.

Палочек в сетчатке человеческого глаза гораздо больше, чем колбочек (около 100 млн против 7 млн), и при дневном свете или ярком искусственном освещении они неэффективны: слишком сильный свет подавляет их. Кроме того, они не передают информацию о цвете и поэтому в обычных условиях не участвуют в восприятии произведений искусства. Однако палочки гораздо чувствительнее к свету, чем колбочки, и лучше работают при слабом освещении.

За ночное зрение отвечают исключительно палочки. В этом можно убедиться в звездную ночь, присмотревшись к не особенно яркой звезде. Такую звезду бывает сложно разглядеть, если смотреть прямо на нее, потому что колбочки центральной ямки не реагируют на слабый свет. Но если немного повернуть голову и посмотреть на ту же звезду боковым зрением, задействовав палочки на периферии сетчатки, она станет видна вполне отчетливо.

Плотно упакованные колбочки центральной ямки успешнее улавливают мелкие детали, а разреженные колбочки на периферии сетчатки – более грубые. Поэтому зрительная информация обрабатывается в мозге двумя способами: в большем разрешении (детали) и в меньшем (цельные образы). Части образа, используемые для распознавания лиц (например размеры и форма носа), воспринимаются с помощью колбочек центральной ямки, чувствительных к деталям и дающим высокое разрешение, а части, используемые для определения эмоционального состояния, – с помощью колбочек периферии, чувствительных к более грубым компонентам образа (его гештальт-элементам).

Маргарет Ливингстон обратила внимание на эту двойственность восприятия в интересном исследовании “Моны Лизы” (рис. II–19). Внимание, которое уделяли этой картине искусствоведы и психоаналитики, отражает общее отношение к ней как к шедевру и одному из лучших примеров неоднозначности в живописи. Мона Лиза стала символом ренессансного идеала таинственного женского начала, воплощением “вечной женственности” (выражение Гете). Одна из самых очаровательных и вместе с тем загадочных особенностей портрета – это выражение лица Моны Лизы. Какие эмоции выражает ее лицо? Кажется, что она лучезарно улыбается в один момент, а в другой выглядит задумчивой, даже грустной. Как художнику удалось добиться такого эмоционального эффекта?

Эрнст Крис утверждал, что выражение лица Моны Лизы кажется изменчивым оттого, что заложенная в портрете неоднозначность позволяет интерпретировать его по-разному в зависимости от настроения зрителя. Традиционное объяснение “загадки Моны Лизы” гласит, что Леонардо воспользовался особым приемом, изобретенным в начале эпохи Возрождения: сфумато (ит. затушеванный). Техника сфумато подразумевает нанесение полупрозрачной темной краски, подмешивание к ней непрозрачных белил и смягчение резких очертаний – в данном случае в уголках рта.

Маргарет Ливингстон предложила иное объяснение. По ее мнению, выражение лица Моны Лизы связано с двойственностью вложенной в портрет информации. Когда мы смотрим на губы Моны Лизы, мы не сразу замечаем знаменитую улыбку: центральное зрение концентрируется на деталях, а они не свидетельствуют однозначно об улыбке. Но когда мы смотрим на очертания лица или на глаза Моны Лизы, она вполне откровенно улыбается. Это происходит оттого, что периферическое колбочковое зрение, плохо улавливающее детали, воспринимает цельный образ, открывая нам эффект сфумато на губах и в уголках рта (рис. II–20).

Итак, мы можем воспринимать периферическим зрением то, что ускользает от центрального. Поскольку выражение лица зависит от глубоких мимических мышц, а их сокращения могут быть “затушеваны” подкожным жиром, периферическое зрение порой лучше центрального позволяет улавливать выраженные на лице эмоции. Центральное зрение, в свою очередь, позволяет нам легко узнавать в лицах лица по одним лишь их очертаниям.

Научное изучение зрительного восприятия млекопитающих началось со Стивена Куффлера (рис. 15–5). Он родился в 1913 году в Венгрии, входившей в то время в состав Австро-Венгерской империи. В 1923 году Куффлер переехал в Вену, где учился в иезуитском интернате, а в 1932 году поступил на медицинский факультет Венского университета. В 1937 году он окончил университет, где специализировался на патологической анатомии. В 1938 году, когда Гитлер вошел в Вену, Куффлер, член антигитлеровской студенческой организации и на четверть еврей (по бабушке с отцовской стороны), уехал в Венгрию, затем в Англию, а после в Австралию. В 1945 году он поселился в США и стал работать в Глазном институте им. Уилмера при Университете им. Джона Хопкинса. В 1959 году он перешел на медицинский факультет Гарварда, где в 1967 году основал первое в США отделение нейробиологии. Там производились исследования в области физиологии, биохимии и анатомии мозга.

Куффлер в Университете им. Джона Хопкинса изучал механизмы взаимодействия нейронов в мозге беспозвоночных, например речного рака. (Фрейд еще в 1884 году выяснил, что нейроны позвоночных и беспозвоночных устроены очень похоже.) Обычный нейрон состоит из тела клетки, одного аксона и множества дендритов (рис. 15–6). Аксон – тонкий длинный отросток, отходящий от тела клетки – передает информацию, часто на немалое расстояние, на дендриты других нейронов. Густо ветвящиеся дендриты – короткие отростки – обычно отходят от противоположного конца тела клетки и получают информацию, поступающую от других нейронов. Куффлер изучал процесс синаптической передачи информации в синапсах – местах, где контактирует аксон нейрона, посылающего сигнал, и дендриты нейрона, принимающего этот сигнал (клетки-мишени).

Рис. 15–5. Стивен Куффлер (1913–1980).

Нейроны генерируют кратковременные электрические импульсы – потенциалы действия. Стоит импульсу возникнуть, и он без изменений передается по всей длине аксона до его окончания. Здесь аксон образует один или несколько синапсов, связывающих его с клеткой-мишенью. Сила сигнала не меняется при движении по аксону, потому что потенциал действия генерируется на всем протяжении аксона в полную силу, по принципу “все или ничего”. Клетка-мишень получает сигналы и от других клеток. Эти клетки могут быть возбуждающими, сигналы которых увеличивают число возникающих в клетке-мишени потенциалов действия, и тормозными, сигналы которых уменьшают это число. Чем дольше активен возбуждающий нейрон, тем дольше будет активен и нейрон-мишень.

Рис. 15–6.

Куффлер понимал, что взаимодействие возбуждающих и тормозных нейронов, управляющих конфигурацией импульсов одного нейрона-мишени, отражает основной принцип устройства всей нервной системы. Нейроны в мозге суммируют возбуждающую и тормозную информацию, получаемую из разных источников, и определяют, передавать ли информацию дальше. Британский физиолог Чарльз Шеррингтон (получивший в 1932 году Нобелевскую премию за изучение взаимодействия нейронов спинного мозга) называл этот механизм интегративной деятельностью нервной системы. Шеррингтон утверждал, что ключевая функция нервной системы состоит в оценивании сравнительной значимости входящей информации и использовании оценки для принятия решений о действиях.

Результаты экспериментов, посвященных изучению синаптического возбуждения и торможения у раков, вдохновили Куффлера на исследования более сложных взаимодействий нейронов в сетчатке млекопитающих. Он занялся не только механизмами синаптической передачи, но и механизмами обработки информации в одной из сенсорных систем мозга. Как Куффлер впоследствии говорил, он решил разобраться в том, как работает мозг.

Куффлер, а впоследствии Хьюбел и Визель (рис. 15–7) изучали зрительное восприятие животных. Они понимали, что у разных нейронов могут быть разные функции, механизмы работы и свойства, а значит, чтобы разобраться в работе мозга, нужно разобрать его по клетке. Куффлер, а затем Хьюбел и Визель вводили в сетчатку животных микроэлектроды и регистрировали возникающие в клетках сетчатки электрические импульсы. Электроды были присоединены к осциллографу и репродуктору с усилителем, что позволяло наблюдать потенциалы действия клетки на осциллографе и одновременно слышать их треск. Так исследователи изучали, как клетки разных отделов зрительной системы реагируют на элементарные стимулы и как информация трансформируется на пути от сетчатки через передатчики в направлении высших зрительных зон мозга.

Рис. 15–7. Дэвид Хьюбел (1926–2013) и Торстен Визель (р. 1924; справа).

Куффлер начал с регистрации потенциалов действия, генерируемых отдельными ганглионарными клетками в центре и на периферии сетчатки. Он обнаружил, что эти специализированные нейроны получают от колбочек и палочек информацию о зрительных образах, кодируют ее в виде последовательностей импульсов и передают в мозг. Регистрируя эти импульсы, Куффлер сделал первое неожиданное открытие: ганглионарные клетки сетчатки никогда не спят. Они самопроизвольно генерируют потенциалы действия даже без света или какой-либо другой стимуляции (рис. 15–8). Как в устройстве автоматического пуска, эта медленная самопроизвольная активность создает фон для поиска сигналов извне, так что любые зрительные стимулы не запускают возбуждение нейронов, а лишь меняют его конфигурацию. Возбуждающие стимулы усиливают это возбуждение, а тормозные – ослабляют.

Рис. 15–8. Устройство рецептивного поля ганглионарной клетки с on-центром

Вскоре Куффлер установил, что самый эффективный способ менять конфигурацию самопроизвольного возбуждения ганглионарных клеток – не светить на всю сетчатку сильным рассеянным светом, а освещать одно пятнышко на ее поверхности. Эксперименты подтвердили, что каждый ганглионарный нейрон получает информацию от собственного участка сетчатки – рецептивного поля, на которое проецируется крошечная часть картины. Каждый из этих нейронов реагирует на стимуляцию своего рецептивного поля и передает информацию в мозг только от него. Кроме того, Куффлер обнаружил, что частота возбуждения ганглионарных нейронов зависит от силы света, падающего на рецептивное поле, а продолжительность их возбуждения зависит от продолжительности действия светового стимула. Поскольку вся сетчатка покрыта рецептивными полями ганглионарных клеток, то, на какой бы участок ни падал свет, некоторые из этих клеток будут на него реагировать. Наша зрительная система хорошо приспособлена к восприятию деталей.

Ганглионарные клетки с самыми маленькими рецептивными полями располагаются в центре сетчатки. Они получают информацию от наиболее плотно упакованных колбочек, отвечающих за самое изощренное зрительное восприятие (например, рассматривание деталей картины). Другие ганглионарные клетки, чуть в стороне от центра сетчатки, имеют несколько более широкие рецептивные поля и получают информацию уже от многих колбочек. С этих клеток начинается обработка грубых, цельных компонентов зрительного образа. Куффлер установил, что рецептивные поля ганглионарных клеток сетчатки постепенно увеличиваются в направлении периферии. Поэтому периферические клетки сетчатки не в состоянии обрабатывать информацию о незначительных деталях и дают лишь размытые изображения.

Методично обследуя сетчатку с помощью луча света, направляемого на рецептивные поля разных ганглионарных клеток, Куффлер сделал третье открытие. Он нашел, что ганглионарные клетки сетчатки бывают двух типов, поровну распределенных в ней и отличающихся характером реакции клеток на стимуляцию центральной и периферической частей рецептивного поля. Клетки с on-центром возбуждаются, когда крошечное пятнышко света падает в самый центр их рецептивного поля, но их возбуждение ослабевает, когда свет падает на его периферию. Клетки с off-центром, напротив, возбуждаются, когда свет падает на периферию рецептивного поля. Их возбуждение тормозится, когда свет падает в его центр (рис. 15–9).

Рис. 15–9. Ганглионарные клетки сетчатки лучше всего реагируют на контрастное освещение своих рецептивных полей. Эти поля имеют округлую форму со специ-ализированными центром и периферией. Клетки с on-центром возбуждаются при стимуляции светом центра и тормозятся при стимуляции периферии, клетки с off-центром – наоборот. Здесь показаны реакции клеток обоих типов на три разных световых стимула (стимулируемый участок рецептивного поля выделен). Паттерны активности клеток в ответ на каждый из стимулов записаны с помощью внекле-точной регистрации. Продолжительность освещения показана полоской. Kuffler 1953, с изменениями. а) Клетки с on-центром лучше всего реагируют на стимуляцию светом всей цент-ральной области их рецептивного поля. На стимуляцию некоторой части этой области они реагируют не так сильно. Освещение участка периферии рецептивного поля частично или полностью подавляет возбуждение клетки, возобновляющееся вскоре после выключения света. На рассеянное освещение всего рецептивного поля клетка реагирует слабо: эффекты освещения центра и периферии компен-сируют друг друга. б) Самопроизвольное возбуждение клеток с off-центром подавляется освещением центральной области рецептивного поля, но ненадолго усиливается после выключения света. Освещение периферии рецептивного поля усиливает возбуждение таких клеток.

Открытие принципов работы ганглионарных клеток сетчатки свидетельствовало о том, что глаза млекопитающих реагируют только на те участки зрительного образа, где сила света меняется. По сути, Куффлер выяснил, что облик объекта определяется скорее контрастом между этим объектом и его фоном, чем силой света, попадающего от этого объекта на сетчатку.

Рис. 15–10. Облик видимого объекта принципиально зависит от контраста между ним и его фоном. Правое и левое серые кольца окрашены одинаково, при этом левое кажется светлее, поскольку оно расположено на более темном фоне.

Куффлер пришел к выводу, что ганглионарные клетки сетчатки реагируют не на абсолютные показатели силы света, а на контраст между светом и темнотой. Именно поэтому такие клетки нельзя эффективно стимулировать обширными световыми пятнами или рассеянным светом: рассеянный свет падает и на тормозную, и на возбуждающую области рецептивного поля каждой клетки. Кроме того, эти результаты указали на биологические основы общего принципа работы сенсорных систем мозга – принципа пренебрежения постоянными стимулами и отчетливых избирательных реакций на контрасты. Один из примеров показан на рис. 15–10. Два серых кольца окрашены одинаково, но левое кажется светлее, потому что более темный фон создает более сильный контраст. Принципы работы ганглионарных клеток сетчатки также позволяют объяснить, почему зрительная система настолько чувствительна к неравномерности падающего на сетчатку света и почему нейроны сетчатки сильнее реагируют на резкую перемену яркости изображения или освещенности. Тем самым открытия Куффлера подтвердили прогноз Гомбриха: изучение особых зрительных стимулов позволит проникнуть в тайны нейронных механизмов зрения.

Зрительная система человека развилась в ходе эволюции в соответствии с потребностями наших предков. Ранние этапы работы этой системы, изучением которых занимался Куффлер, красноречиво говорят о действии дарвинистских механизмов. Наши глаза приспособлены для обработки поступающей извне информации. Предел остроты зрения (максимальный уровень разрешения) определяется и разрешающей способностью глаз, и плотностью колбочек в центральной ямке. Колбочки передают информацию ганглионарным клеткам сетчатки. Их рецептивные поля организованы так, чтобы извлекать важнейшую информацию о зрительных образах и сводить к минимуму избыточность получаемых сведений. Принцип их организации позволяет не тратить впустую сигнальные способности всей сетчатки. Размеры центра рецептивного поля ганглионарных клеток относительно размеров его периферии также наилучшим образом приспособлены для выделения информативных элементов образа.

Куффлер продемонстрировал, что сетчатка осуществляет активное преобразование зрительной информации и ее кодирование в виде последовательностей потенциалов действия. В этих процессах задействовано огромное число фоторецепторов и других параллельно работающих нервных клеток. Вычислительная мощность этих процессов весьма велика. Получаемые на выходе из сетчатки последовательности электрических импульсов поступают в латеральное коленчатое тело таламуса, а затем в кору больших полушарий, где происходит деконструкция образов и их последующая реконструкция в виде внутренних представлений. Куффлер доказал исключительную важность контраста для сигнальной активности сетчатки, чем подготовил почву для еще более удивительных открытий.

Несмотря на сложность устройства сетчатки, она не в состоянии отделять непостоянные, лишние детали от постоянных, существенных черт видимых нами объектов, сцен и лиц. Сортировка зрительной информации, позволяющая сохранять необходимые для распознавания черты и отбрасывать несущественные, проходит преимущественно в коре больших полушарий. Более 20 лет Дэвид Хьюбел и Торстен Визель продолжали исследования Стивена Куффлера. Они изучали отделы зрительной системы в коре больших полушарий и углубили наше понимание механизмов обработки зрительной информации. Работы этих двух ученых, а также Семира Зеки из Университетского колледжа Лондона, дали первоначальное представление о способах конструирования мозгом линий и контуров, необходимых для распознавания объектов.

Зеки обратил внимание на принципиальную роль линий в творчестве первых мастеров абстрактной живописи, таких как Сезанн, Малевич и кубисты. Эти художники догадывались, что в мозге зрителя образы линий подвергаются существенной доработке и воспринимаются как очертания. Разные значения линий и контуров можно найти, сравнив две картины Климта и Кокошки с двумя рисунками Климта и Шиле.

Обычно мы без труда различаем изображенные объекты по их очертаниям. Но нередко это просто границы между цветовыми зонами. Сравним второй климтовский портрет Адели Блох-Бауэр (рис. I–1) с портретом Огюста Фореля работы Кокошки (рис. I–30). Климт выделил лицо и руки модели резким контрастом и довольно явственными контурами. Мы понимаем, где заканчивается голова и начинается головной убор, по резкому цветовому переходу между светлой и темной зонами. Простая контурная линия вместе с цветовым контрастом подчеркивают двумерность изображения и статичные, вневременные качества изображенной женщины. Кокошка сделал нечто иное. Пытаясь передать бессознательные мысли изображенного, художник использовал для передачи лица незначительные градации яркости, зато обвел его жирными линиями, благодаря которым голова почти выступает из холста. Руки выделены еще сильнее.

Когда мы смотрим на контурные рисунки, зрительная система может формировать мысленные представления, исходя из малозаметных различий в линиях и контурах. На рис. 16–1 мы видим слегка намеченную фигуру, окруженную орнаментом. На рис. 8–2 фигура изображена лаконичнее, ее контуры подчеркнуты. Этот рисунок сделан в технике Родена: художник не сводит глаз с натурщицы. Контурные линии на втором рисунке подчеркивают объем. Кроме того, они экономными средствами задают границу между фигурой и фоном. В итоге, хотя женщины на обоих рисунках в схожих позах, мы воспринимаем их по-разному.

Хотя контурные изображения, как на рис. 8–2, могут передавать трехмерные формы, они мало напоминают трехмерные формы, которые мы встречаем в жизни. Окружающие нас объекты, подобно фигурам Климта, не отделены от фона видимыми контурами. Убедительность контурных изображений помогает разобраться в интереснейших особенностях средств, используемых мозгом для распознавания видимых объектов.

Рис. 16–1. Густав Климт. Лежащая полуобнаженная. 1912–1913 гг.

По зрительному нерву (биологическому “кабелю”, объединяющему более 1 млн аксонов) импульсы ганглионарных клеток сетчатки передаются в латеральное коленчатое тело. Эта структура входит в состав таламуса – ворот и распределителя сенсорной информации, передаваемой в кору больших полушарий. Хьюбел и Визель начали с таламуса животных и выяснили, что нейроны латерального коленчатого тела обладают свойствами, сходными со свойствами ганглионарных клеток сетчатки. У них также имеются округлые рецептивные поля двух типов, с on- и off-центрами.

Затем Хьюбел и Визель исследовали нейроны первичной зрительной коры. Эти нейроны получают от латерального коленчатого тела информацию об изображениях и передают ее в другие отделы коры. Как и нейроны сетчатки и латерального коленчатого тела, нейроны коры высокоспециализированы, и каждый из них реагирует лишь на стимуляцию определенного участка сетчатки – своего собственного рецептивного поля. Нейроны первичной зрительной коры не просто воспроизводят информацию, поступающую из латерального коленчатого тела, а выделяют линейные аспекты закодированных образов. Рецептивные поля нейронов первичной зрительной коры имеют форму не кругов, а полос, благодаря чему эти нейроны лучше всего реагируют на линии, соответствующие очертаниям видимых объектов или границам между темными и светлыми участками зрительных образов.

Но самое поразительное открытие состояло в том, что нейроны первичной коры реагируют лишь на линии с определенной ориентацией: вертикальной, горизонтальной или наклонной. Если, например, линия поворачивается перед глазами, постепенно меняя угол наклона, при разных углах в первичной коре будут возбуждаться разные нейроны. Одни реагируют на вертикальное положение линии, другие – на горизонтальное, третьи – на промежуточные. Кроме того, нейроны первичной зрительной коры, как и нейроны сетчатки (и латерального коленчатого тела), лучше всего реагируют на нарушения непрерывности света и тьмы (рис. 16–2, 16–3).

Таким образом, глаза млекопитающих работают не по принципу фотоаппарата. Они не записывают пиксель за пикселем изображения находящихся в поле зрения картин и не воспроизводят их цвета как они есть. Кроме того, зрительная система умеет отбирать, отсеивать информацию, чего не делают ни фотоаппараты, ни дисплеи компьютеров.

Зеки пишет об открытии Хьюбела и Визеля:

Рис. 16–2.

Художники оценили выразительную силу линий задолго до нейробиологов. Климт мастерски использовал закономерности восприятия контуров, давая зрителю возможность мысленно дорисовать очертания. Особенно ярко это мастерство проявилось в работах “золотого” периода, когда он “прятал” контуры тел портретируемых среди орнаментов, доверяя выстраивание этих границ воображению зрителя. Иногда он подчеркивал двусмысленность таких орнаментов. Ожерелье Юдифи (рис. 1–20) “отсекает” голову героини, и наше воображение дорисовывает контуры шеи. Наш мозг пользуется принципом завершения, благодаря которому мы, в частности, видим треугольник Канижа, которого на самом деле нет (гл. 12).

Рис. 16–3.

1. Рецептивное поле клетки первичной зрительной коры можно определить, регистрируя ее активность во время проецирования полоски света на сетчатку. Продолжительность освещения отмечена горизонтальной линией над последовательностью регистрируемых импульсов. Реакция данной клетки на полоску света сильнее всего тогда, когда полоска ориентирована вертикально и проходит через центр рецептивного поля.

2. Рецептивные поля простых клеток первичной зрительной коры состоят из узких и длинных возбуждающих (+) и тормозных (–) зон. Эти клетки могут реагировать на разные стимулы, но у их рецептивных полей есть три общих черты: 1) определенное положение на сетчатке, 2) отчетливые возбуждающие и тормозные зоны и 3) наличие оси ориентации.

3. Модель механизма работы рецептивного поля простой клетки коры, предложенная Хьюбелом и Визелем. К нейрону первичной зрительной коры ведут возбуждающие связи от трех или большего числа клеток с on-центром, вместе реагирующих на прямую полоску света, падающего на сетчатку. Рецептивное поле клетки коры получает вытянутую возбуждающую зону, обведенную на схеме прерывистой линией. Тормозную зону периферии, по-видимому, создают клетки с off-центром, рецептивные поля которых (не показаны на схеме) прилегают к рецептивным полям данных клеток с on-центром. Hubel, Wiesel 1962, с изменениями.

Хьюбел и Визель показали, что вычислительная работа зрительной системы организована иерархически: глаза получают образ в необработанном виде, а другие отделы шаг за шагом перерабатывают его в сознательно воспринимаемый. Кроме того, Хьюбел, Визель и Зеки продемонстрировали, что нейроны первичной зрительной коры и особенно двух следующих отделов зрительной коры, зон V2 и V3, реагируют на виртуальные линии так же, как на реальные. Эти нейроны способны дорисовывать неполные контуры. Эта способность лежит в основе явления, которое гештальтпсихологи назвали “завершением”.

Одним из примеров может служить треугольник Канижа (рис. 12–5). Этот неполный и неоднозначный рисунок наш мозг пытается завершить и осмыслить. С помощью нейровизуализации Зеки продемонстрировал: когда человек смотрит на подразумеваемые линии, у него активируются нейроны первичной зрительной коры и зон V2 и V3, а также зоны, играющей ключевую роль в распознавании объектов.

Предполагается, что наш мозг завершает неполные линии потому, что в природе часто встречаются неясные контуры, которые для правильного восприятия образов необходимо мысленно дорисовать. Это бывает, например, когда мы видим человека, выглядывающего из-за угла, или льва за кустом. Ричард Грегори отмечал: “Наш мозг сам создает значительную часть того, что мы видим, добавляя к зрительным образам недостающее. Но мы замечаем, как он прибегает к догадкам, лишь тогда, когда он угадывает неверно, порождая явно несуществующие вещи”[146].

Для распознавания фигур их необходимо отделять от фона. Разделение на фигуры и фон осуществляется непрерывно и динамично, потому что элементы, входящие в состав фигуры в одном контексте, могут входить в состав фона в другом. Некоторые клетки зоны V2, реагирующие на виртуальные линии (такие как очертания вазы Рубина), реагируют также на границы фигур. Но для отделения фигуры от фона недостаточно определить ее границы: необходимо также сделать из контекста вывод, с какой стороны границ располагается фигура. Проблему принадлежности границ особенно наглядно демонстрирует, например, ваза Рубина, где одни и те же части кажутся то фигурой, то фоном.

С помощью нейровизуализации Зеки и его коллеги наблюдали, что происходит в голове человека во время переключений фигуры и фона. Когда испытуемый смотрит на вазу Рубина, попеременно активируется то зона распознавания лиц (в нижней височной коре), то зоны теменной коры, задействованные в распознавании предметов. Кроме того, каждое переключение сопровождается мимолетным спадом активности первичной зрительной коры. Активность этой зоны необходима для восприятия любого образа, будь то ваза или лица, но для переключения с одного образа на другой требуется ее приостановка. Зеки и его коллеги также отметили, что во время переключения информация в мозге транслируется шире, активируя и лобно-теменную область коры. Ученые предположили, что такая активность соответствует нисходящей обработке информации и что именно она определяет, какой образ человек воспринимает сознательно. Вероятно, участие лобно-теменной коры необходимо для осознания человеком, смотрящим на вазу Рубина, что видимый образ только что изменился. (Мы вернемся к этому вопросу в главе 29, посвященной переключению с бессознательной обработки информации на сознательную.)

Изображение, проецируемое на сетчатку, двумерно, как картина или фильм, но мы все-таки видим мир трехмерным. Как это выходит? Для восприятия глубины мозг пользуется прежде всего монокулярными и бинокулярными разновидностями признаков.

В немалой степени восприятие глубины, в том числе перспективы, возможно на основе монокулярных признаков. Более того, наши недалеко расставленные глаза, по сути, одинаково видят объекты, удаленные на 6 м и дальше. Когда мы смотрим на такие объекты, не имеет значения, делаем ли мы это двумя глазами или одним. Тем не менее мы обычно без труда оцениваем расстояние до удаленных объектов. Наша способность воспринимать глубину одним глазом обеспечивается рядом монокулярных признаков глубины (рис. 16–4). Художники знают это не одно столетие. Леонардо да Винчи классифицировал и описал их еще в начале XVI века.

Когда мы смотрим на неподвижные изображения, например картины, мы пользуемся пятью основными монокулярными признаками глубины. Эти признаки особенно важны для художников, которым приходится изображать трехмерные сцены. Первый признак – знакомые размеры. Так, имея дело с известным нам человеком, мы можем оценить расстояние до него (рис. 16–4). Если он кажется нам меньше, чем был, когда мы видели его в последний раз, он, судя по всему, находится дальше от нас, чем в тот раз.

Рис. 16–4.

Перекрывание. Прямоугольник 4 нарушает видимые очертания прямоугольника 5, указывая на то, что находится перед ним, но не на расстояние между ними. Линейная перспектива. Хотя прямые 6–7 и 8–9 параллельны, на плоскости изображения они выглядят сходящимися. Сравнительные размеры. Исходя из того, что размеры двух мальчиков примерно одинаковы, мы предполагаем, что тот из них, кто кажется больше (1), находится ближе к нам, чем тот, который кажется меньше (2). По тем же признакам мы оцениваем, насколько прямоугольник 4 ближе прямоугольника 5.

Знакомые размеры. Мужчина (3) и ближайший мальчик имеют на картинке почти одинаковые размеры. Если мы знаем, что мужчина выше мальчика, мы выводим из их размеров на картинке, что мужчина ближе к нам, чем мальчик. Эта разновидность признаков не так надежна. Hochberg 1968, с изменениями, Kandel et al., 2000.

Второй монокулярный признак – сравнительные размеры. Если два человека или схожих объекта имеют разные видимые размеры, мы предполагаем, что тот из них, кто кажется меньше, находится дальше. Кроме того, мы оцениваем размеры объекта, сравнивая его с непосредственным окружением (рис. 16–5). Когда мы видим двоих людей, удаленных на разное расстояние, мы судим об их размерах, сравнивая этих людей не друг с другом, а с непосредственно окружающими их предметами. При этом мы опираемся на свое знакомство с размерами этих предметов.

Рис. 16–5.

а) Девушка на переднем плане ближе к фотоаппарату, чем мужчина на заднем плане.

б) На обработанной фотографии мужчина перенесен на передний план. Теперь кажется, будто девушка и мужчина находятся от нас на одинаковом расстоянии, но мужчина сильно уменьшился, хотя размеры его изображения не изменились.

Третий признак – перекрывание. Если человек или предмет частично закрыт другим человеком или предметом, мы предполагаем, что второй ближе к нам, чем первый. Например, мы видим на плоской поверхности три геометрических фигуры (рис. 16–6): круг, треугольник и прямоугольник. Кажется, что ближе всего к нам круг, а дальше всего – прямоугольник, потому что прямоугольник частично перекрыт треугольником, а треугольник – кругом. В отличие от других монокулярных признаков, перекрывание позволяет определять лишь относительную удаленность объектов, но не позволяет судить об их абсолютном положении в пространстве.

Четвертый признак – линейная перспектива. Параллельные прямые линии, такие как железнодорожные пути, выглядят сходящимися к одной точке на горизонте. Чем больше видимая длина таких линий, тем большее мы ощущаем расстояние (рис. 16–4). Зрительная система интуитивно интерпретирует схождение как признак глубины, предполагая, что параллельные линии всегда остаются параллельными.

Пятый признак – пространственная перспектива. Теплые цвета кажутся нам ближе, чем холодные, а темные объекты – ближе, чем светлые.

Рис. 16–6.

Американский астроном Дэвид Риттенхаус, построивший первый в США телескоп и прославившийся своими способностями к картированию и наблюдению звездного неба, в 1786 году отметил, что мы невольно интерпретируем как трехмерность также затенение, опираясь на два допущения (использование которых, как теперь известно, относится к числу врожденных свойств нашего мозга). Первое допущение таково: все, что мы видим, освещено лишь одним источником света. Второе – что свет падает сверху (рис. 16–7). Зрительная система исходит из этих допущений потому, что наш мозг сформировался в Солнечной системе, где наши предки обычно сталкивались только с одним источником света – Солнцем, светившим сверху. Мы воспринимаем округлости с более светлым верхом как выступы, а такие же округлости с более светлым низом – как углубления.

Рис. 16–7. Свет и тень могут служить надежными указаниями на трехмерность объекта. Даже без других признаков глубины мы можем сказать, что на рисунке изображен шар.

Когда мы смотрим на “форму для кексов” на рис. 16–8, то видим три ряда округлых выпуклостей, будто выступающих из страницы, светлых сверху и темных снизу (рис. 16–8^а). Из тех же допущений мы исходим, когда смотрим на изображение шара (рис. 16–7). Все эти объекты выглядят освещенными одним источником света, падающего сверху. Но если мы перевернем книгу, то вместо “кексов” увидим углубления. Мозг исходит из того, что свет падает на изображенные объекты сверху, и интерпретация меняется. Мы можем увидеть на рисунке углубления и не переворачивая книгу. Для этого нужно представить, что свет падает снизу. Трудность такой интерпретации связана с врожденным ожиданием того, что источник света сверху. Еще один пример представлен на рис. 16–8^б. Три ряда округлых объектов освещены сбоку, причем в среднем ряду освещен левый край, а в верхнем и нижнем – правый. Может показаться, что в среднем ряду округлости выпуклые, а в двух других – вогнутые, или наоборот, но переключиться с одной интерпретации на другую нетрудно. Обратите внимание: когда вы представляете себе округлости среднего ряда выпуклыми, остальные кажутся вогнутыми, и наоборот. Мозг исходит из допущения, будто источник света всего один.

Рис. 16–8.

а) На первый взгляд, здесь освещенные сверху округлые выступы. Но если представить, что свет падает снизу, то вместо выступов мы увидим углубления.

б) В среднем ряду мы видим выступы, в верхнем и нижнем – углубления, или наоборот. Но нельзя одновременно увидеть во всех трех рядах только выступы или только углубления.

Рис. 16–8^а демонстрирует врожденное свойство мозга, исходящего из того, что свет должен падать сверху. Интересно, что верх при этом определяется положением не горизонта, а головы. Если наклонять голову вправо, то округлости среднего ряда на рис. 16–8^б всегда сначала будут казаться вогнутыми, и увидеть их выпуклыми гораздо сложнее, а если склонить голову влево, эффект окажется противоположным.

Для восприятия глубины в том случае, когда мы видим объекты на расстоянии не более 30 м, мы пользуемся не только монокулярными признаками, но и бинокулярной диспаратностью. Она возникает, когда мы смотрим на предмет двумя глазами, каждый из которых видит его в разных ракурсах, из-за чего на сетчатку проецируются разные изображения. В этом можно убедиться, если смотреть на близкий предмет, закрывая попеременно то один, то другой глаз.

Хьюбел и Визель установили: сигналы, поступающие от сетчатки обоих глаз, сходятся на общих клетках-мишенях в первичной зрительной коре. Это необходимое, хотя и недостаточное условие стереоэффекта – ощущения глубины, достигаемого за счет бинокулярного зрения. Помимо сходящихся сигналов, для стереоэффекта требуется, чтобы клетки-мишени отслеживали слабые различия в информации, поступающей от сетчатки разных глаз, позволяя мозгу формировать обобщенный трехмерный образ. Мы пользуемся бинокулярным зрением преимущественно на близких расстояниях. На расстоянии более 6 м один глаз работает примерно так же, как два. Бейсболист Джордан Андервуд, ослепший на один глаз из-за попавшего в лицо мяча, уже после травмы сумел стать первоклассным питчером.

Опираясь на открытия Куффлера, Хьюбела и Визеля, касающиеся механизмов деконструкции форм зрительной системой мозга, британский нейробиолог-теоретик Дэвид Марр разработал новый подход к зрению. В книге “Зрение” (1982) он попытался разобраться, как связаны когнитивная психология зрительного восприятия (первопроходцами в этой сфере были Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих), физиология зрения, которой занимались Куффлер, Хьюбел и Визель, и теоретические знания о принципах обработки информации. Основная идея Марра состояла в том, что механизм зрительного восприятия включает ряд этапов обработки информации (представлений), каждый из которых преобразует и обогащает результаты предыдущего.

Под влиянием Марра нейробиологи разработали трехступенчатую схему обработки зрительной информации. Первым этапом, начинающимся с сетчатки, служит зрительное восприятие низкого уровня (его изучал Куффлер). На этом этапе зрительная система оценивает увиденное, определяя положение объектов в пространстве и их окраску. Вторым этапом, начинающимся с первичной зрительной коры, служит зрительное восприятие промежуточного уровня, исследованиями которого занимались Хьюбел, Визель и Зеки. Здесь из простых линий происходит сборка контуров, которыми определяются границы, и тем самым конструируется цельное восприятие формы объектов. Этот процесс называют интеграцией контуров. В то же время на промежуточном этапе происходит отделение объектов от фона – так называемая сегментация поверхностей. Зрение низкого и промежуточного уровней вместе позволяют идентифицировать связанные с объектами области зрительного образа как фигуры, а остальные – как фон (рис. 16–9).

На нижнем и промежуточном уровнях обработка зрительной информации осуществляется параллельно, преимущественно за счет восходящих процессов. Гештальтпсихологи изучили некоторые принципы, определяющие, из каких объединений видимых элементов зрительная система строит узнаваемые структуры. Одна из таких закономерностей – принцип сближенности линий, из которых складываются контуры видимого объекта. Другая закономерность – принцип сходства цвета, размеров и ориентации. Особенно важен для восприятия контуров принцип хорошего продолжения: по-разному ориентированные линии, из которых составляются очертания фигур, обычно объединяются так, чтобы контуры фигуры получались плавными (рис. 16–10).

Особенно сложным из первых двух этапов обработки зрительной информации считается промежуточный: здесь первичная зрительная кора должна определить, какие из сотен, даже тысяч отрывочных линий сложного образа входят в состав одного объекта, а какие – других. Кроме того, воспоминания о зрительном опыте, хранящиеся в высших отделах зрительной системы, должны приниматься во внимание уже на нижнем и промежуточном уровнях.

Рис. 16–9. Деконструкция и обработка мозгом изображения собаки на рисунке слева осуществляется двумя проводящими путями на трех уровнях. Зрение нижнего уровня определяет положение собаки в пространстве и ее окрас. Зрение промежуточного уровня реконструирует форму тела собаки и отделяет его от фона. Зрение высокого уровня позволяет идентифицировать видимый объект (собаку) и его окружение.

Путь “что” занимается формой тела и окраской изображения собаки, а путь “где” – движениями собаки. Путь “что” осуществляет деконструкцию и реконструкцию образа собаки в три этапа.

Рис. 16–10. Гештальтпсихологический принцип хорошего продолжения. Наш мозг объединяет дуги таким образом, чтобы их контуры плавно продолжали друг друга. Дуга а – д объединяется с дугой д – г, а дуга в – д – с дугой д – б.

Третьим этапом служит зрительное восприятие высокого уровня, использующее путь, ведущий из первичной зрительной коры в нижнюю височную кору. На этом этапе устанавливаются категории и смысл зрительных образов. Здесь мозг связывает зрительную информацию с информацией из множества других источников, позволяя нам распознавать объекты, лица и сцены. Эти нисходящие процессы ведут к сознательному зрительному восприятию и интерпретации смысла образов (гл. 18). Однако такая интерпретация несовершенна.

Результаты нейробиологических исследований зрительного восприятия во многом объясняют, как художникам удается убедительно воспроизводить трехмерные предметы и человеческие фигуры на плоских поверхностях. Нас окружают границы, отделяющие один объект от другого либо от фона. Художники всегда понимали, что объект определяет его форма, которая, в свою очередь, определяется его очертаниями. Живописцы изображают очертания объектов с помощью градации цвета и яркости, либо с помощью подразумеваемых линий. Очертания объектов на картинах обычно соответствуют границам между разными поверхностями с довольно однородными цветом, яркостью или текстурой. Контуры используются в живописи лишь для того, чтобы резче выделять изображенные формы.

Линейная графика, в отличие от живописи, основана исключительно на использовании линий – простых (одноцветных узких пятен) и контурных (задающих границы объектов и определяющих их очертания). Техника линейного рисунка не позволяет передать изменения яркости, и художникам приходится создавать двумерные очертания, используя контурные линии. Добавляя светлую и темную штриховку, художник может усложнять контуры и порождать эффект трехмерности. Кроме того, он может подчеркивать эмоциональное содержание рисунка с помощью экспрессивных контуров – неровных линий.

Линейная графика присутствует в искусстве всех периодов, от наскальных рисунков до карикатур в наших газетах. Одна из причин ее вездесущности состоит, вероятно, в том, что людям свойственно интуитивное понимание смысла линейных рисунков. Контуры улыбающегося лица мы автоматически воспринимаем как улыбающееся лицо. Но почему так происходит? Ведь в реальном мире нет контуров. Тем не менее, нетрудно воспринимать линейное изображение руки, человека или дома как руку, человека или дом. Естественность восприятия таких условностей многое говорит о механизме нашей зрительной системы.

Причина исключительного успеха линейной графики кроется в том, что мозг, как показали Хьюбел и Визель, успешно интерпретирует линии и контуры как очертания, отделяющие фигуры от фона. Когда глаза открыты, клетки ориентации в первичной зрительной коре мозга неустанно ищут элементы линейной графики в видимом нами. А тормозные зоны рецептивных полей этих клеток постоянно заостряют контурные линии зрительных образов.

Австрийский физик и философ Эрнст Мах обратил внимание на это явление задолго до того, как Хьюбел и Визель исследовали его на клеточном уровне. Он открыл зрительную иллюзию, которую теперь называют полосами Маха. Если светлая область на рисунке плавно переходит в темную (рис. 16–11), то на их границе мы видим линии увеличенной контрастности: кажется, будто по краю светлой области проходит еще более светлая полоса, а по краю темной – еще более темная (рис. 16–12). На самом деле полос на рисунке нет. Теперь мы понимаем, что полосы Маха возникают в восприятии в связи с принципом устройства рецептивных полей клеток зрительной системы. Возбуждающая центральная зона рецептивного поля, круглая (как у клеток сетчатки и таламуса) или вытянутая (как у клеток первичной зрительной коры), окружена тормозной периферической зоной, усиливающей контраст и заостряющей наше восприятие и светлой, и темной поверхности возле их границы (рис. 16–13). Именно поэтому кажется, будто зона перехода окружена полосами.

Рис. 16–11.

Рис. 16–12.

Рис. 16–13.

Полосы Маха. Слева от средней переходной зоны мы видим более светлую полосу, а справа – более темную. На самом деле полос нет.

Наша способность воспринимать нарисованные контуры как очертания – лишь один из многих примеров существенных отличий восприятия изображений от восприятия реального мира. Контурные рисунки часто небогаты информацией – даже об очертаниях объектов, но это и не обязательно (рис. 16–14). Линий такого рисунка часто достаточно, чтобы мозг увидел на их месте границы. На самых простых контурных рисунках, без цвета и штриховки, мы вполне можем распознать объекты.

Рис. 16–14. Мы легко распознаем объекты по контурным рисункам: границы служат ключевыми признаками, по которым восприятие реконструирует объекты в поле нашего зрения.

Нейробиолог Чарльз Стивенс показывает это на примере автопортрета Рембрандта, написанного в 1699 году (рис. II–21). Стивенс сравнивает портрет с его контурной обрисовкой (рис. II–22) и показывает, что хотя у такого рисунка мало общего с исходной картиной, зритель легко узнает образ. Стивенс отмечает, что наша способность моментально узнавать картину по контурам демонстрирует одну из принципиальных особенностей представления образов в мозге. Для распознавания лица нам достаточно контурных линий, обозначающих глаза, рот и нос. Эта способность дает художникам простор для внесения в изображаемые лица искажений, не мешающих распознаванию. Крис и Гомбрих подчеркивали, что именно поэтому работы карикатуристов и экспрессионистов производят на нас сильное впечатление.

Возникает еще несколько вопросов. Наша способность воспринимать произведения искусства – приобретенная или врожденная? Приобретаем ли мы навыки восприятия контурных линий – или зрительная система обладает врожденной способностью воспринимать изображения лиц и пейзажей как лица и пейзажи?

Маргарет Ливингстон отмечает, что художники уже на заре истории умели “обманывать” зрителя. Еще авторы росписей в пещерах Южной Франции (например в Ласко) и Северной Испании (например в Альтамире) в конце эпохи палеолита, около 30 тыс. лет назад, догадывались, что мы готовы увидеть на рисунке то, что рисунок призван изображать. Для изображения трехмерных объектов доисторические мастера обозначали границы контурными линиями, которые они обводили (рис. II–23). Эти рисунки создают иллюзию трехмерности, потому что мозг зрителя способен извлекать информацию о высоте, ширине и форме изображенных объектов.

Вообще говоря, умение зрительной системы интерпретировать контуры линейного рисунка как очертания – это только одно из проявлений нашей способности видеть на плоскости трехмерные фигуры. Изобразительное искусство демонстрирует лишь особенно наглядные проявления требуемой для этого творческой реконструкции. Сетчатка извлекает ограниченный набор информации, и мозгу приходится постоянно прибегать к догадкам и допущениям. Каким бы реалистичным ни было изображение, оно всегда остается плоским и требует мысленной “доработки”.

Патрик Кавана называет приемы, используемые художниками для создания таких иллюзий, “упрощенной физикой”. Эти приемы позволяют мозгу интерпретировать двумерные изображения как трехмерные:

Кавана утверждает, что мозг не склонен применять к художественным изображениям законы физики. Искусство позволяет выходить за рамки возможного: мы редко замечаем на картинах неправдоподобные или невозможные цвета, освещение, тени и отражения. Это одинаково справедливо и для случаев очевидного нарушения перспективы кубистами, и для кардинального усиления яркости цвета в фовизме и импрессионизме. Однако во всех этих случаях нарушения проходят незамеченными и не мешают правильному пониманию картины.

Терпимость мозга к иллюзиям и упрощению законов физики доказывает его замечательную гибкость. Она с давних пор позволяла художникам допускать вольности (от легких манипуляций со светом и тенью у мастеров Возрождения до откровенных пространственных и цветовых искажений у австрийских экспрессионистов), не принося в жертву убедительность. Характер искажений, к которым мы склонны проявлять терпимость, и выраженные в них физические допущения многое говорят о механизмах осмысления мозгом зрительных образов.

Рис. 16–15. “Круги на воде”.

Исследователь зрительного восприятия Дональд Хоффман предложил собственную иллюстрацию способности нашего мозга использовать упрощенные физические законы для воссоздания того, что мы видим в произведениях искусства. Его “круги на воде” (рис. 16–15) при всем желании не получается воспринимать как плоскостное изображение. “Круги” состоят из трех частей: поднятия в центре и двух круговых волн. Хоффман обвел эти три части прерывистыми линиями. Если перевернуть рисунок (или самому встать на голову), то мы увидим иное: прерывистые линии проходят по гребням волн. Если снова перевернуть рисунок, он станет таким же, как был. Если поворачивать его медленно, можно поймать момент превращения. Эти “круги на воде” – от начала до конца порождение нашего мозга. Хоффман пишет: “Вы сами разделяете изображение на три концентрических круга, похожих на волны. Прерывистые линии, проходящие по углублениям между ними, приблизительно соответствуют границам между этими тремя частями. Вы не пассивно воспринимаете, а активно создаете эти части”[148].

Теперь мы можем оценить важность бессознательного для восприятия искусства. Кроме того, мы можем отдать должное идеям Гомбриха о роли базовых фигур в живописи. Уже древнейшие художники, создававшие наскальные рисунки в пещерах Южной Франции и Северной Испании, нашли то, что Гомбрих называл “ключами к нейронным замкам бессознательных чувств”. Исследования механизмов обработки мозгом зрительной информации (как мы поймем из следующих двух глав) позволило многое узнать о порождении бессознательным того, что “видит” наше сознание.

Мы познакомились с процессами обработки информации низкого и промежуточного уровней зрения, отвечающих за сборку контуров объектов из простых линий, определение границ и отделение фигур от фона. А как мы воспринимаем цельные объекты, в том числе лица, руки и тела? Какими механизмами обеспечивается “вклад зрителя”?

Результаты исследований, последовавших за открытиями Дэвида Хьюбела и Торстена Визеля, позволили разобраться в некоторых механизмах зрения высокого уровня, отвечающих за идентификацию объектов. Семир Зеки и Дэвид ван Эссен обнаружили в зрительной системе около 30 областей, обрабатывающих информацию после первичной зрительной коры и продолжающих выделение сведений о форме, цвете, движении и удаленности объектов. После выделения эти сведения отдельно поступают в высшие, когнитивные отделы мозга, в том числе в префронтальную кору, где на их основе формируется цельное восприятие видимого.

Рис. 17–1.

Выделение сведений о разных аспектах зрительной информации начинается в первичной зрительной коре. Оттуда информация передается по двум параллельным проводящим путям: “что” и “где” (рис. 17–1). По пути “что”, получающему информацию преимущественно из центра сетчатки, передаются сведения, связанные с восприятием людей, предметов, сцен и цвета, и с определением того, на что они похожи и что собой представляют. По этому пути информация поступает из первичной зрительной коры через несколько дополнительных передатчиков в нижнюю височную кору, где осуществляется ее обработка высокого уровня и формируются представления о форме и соответствии объектов, в том числе лиц и рук (рис. 17–2). В пути “что” выделяют еще два подразделения: обладающую высоким разрешением систему формы, узнающую предметы и людей на основании цвета и яркости, и обладающую низким разрешением систему цвета, определяющую цвета видимых поверхностей.

Путь “где” ведет из первичной зрительной коры в заднюю теменную. Он получает информацию преимущественно от палочек, с периферии сетчатки, и специализируется на отслеживании положения объектов в трехмерном пространстве (рис. 17–2). Путь “где” обеспечивает нас информацией, необходимой для координации движений, в том числе движений глаза, которые служат для сканирования изображений. Путь “где”, в отличие от пути “что”, нечувствителен к цвету, зато гораздо чувствительнее его к контрасту (различиям яркости) и быстрее на него реагирует, что помогает следить за движениями и воспринимать неясно видимые объекты.

Рис. 17–2.

Как координируется активность проводящих путей? Есть ли в зрительной системе отдел, куда поступают все составляющие образа объекта (сведения о его форме, цвете и местоположении)? Энн Трисман из Принстонского университета продемонстрировала, что совмещение сведений, поступающих по путям “что” и “где”, не осуществляется в каком-либо одном участке мозга. Эту проблему Трисман назвала проблемой связывания. Связывание информации, обрабатываемой в зрительной системе разными путями, происходит тогда, когда оба пути работают слаженно, а достигается эта слаженность за счет концентрации внимания.

Более того, Роберт Вурц и Майкл Голдберг из Национальных институтов здравоохранения открыли, что концентрация внимания модулирует реакцию на зрительные стимулы даже на клеточном уровне. Когда обезьяна обращает внимание на стимул, реакция нейронов на него оказывается гораздо сильнее, чем когда ее взор прикован к чему-то другому.

Как достигается избирательность внимания? Ясно, что для успешного восприятия, например, изображенного на портрете лица требуется, чтобы мы смотрели на него, и внимательно. Но поскольку мы видим отчетливо лишь те изображения, которые проецируются на центральную ямку в середине сетчатки, мы не можем рассмотреть все лицо сразу: оно слишком велико. В любой момент мы способны концентрироваться лишь на чем-то одном, поэтому быстро сканируем лицо, концентрируясь вначале на глазах, затем на губах. (Глаза служат важным индикатором эмоций, и у людей, которым трудно концентрировать на них внимание, например у аутистов или пациентов с повреждениями миндалевидного тела, возникают трудности.) Быстрые движения глаз называют саккадами. Они выполняют две функции: позволяют исследовать поле зрения с помощью центральной ямки и делают возможным зрение как таковое (если взгляд достаточно долго сфокусирован на одной точке, зрительный образ начинает блекнуть).

Такое сканирование осуществляется настолько быстро, что мы будто видим лицо целиком, но в действительности сознательно воспринимаем то, что видим, лишь в течение периодов фиксации. Результаты экспериментов с устройствами, позволяющими отслеживать движения глаз, показывают, что мы получаем впечатления от лиц и других объектов видимого мира по частям, переходя от одного периода фиксации к другому. Саккады позволяют не только рефлекторно переводить взгляд на объекты, появляющиеся на периферии поля зрения, но и активно собирать зрительную информацию.

Но мозг сам определяет, куда двигаться глазам, и принимает соответствующие решения путем проверки гипотез о природе увиденного. Когда взгляд фокусируется на лице, глаза посылают в мозг сигналы, анализируемые им в свете определенной гипотезы. Это человеческое лицо или нет? Мужское или женское? Какого возраста этот человек? Модели окружающего мира, конструируемые мозгом, мгновение за мгновением оживляют наше зрительное внимание. Мы живем как бы одновременно в двух мирах, диалог между которыми составляет зрительные ощущения: в окружающем мире, изображение участков которого проецируется на центральную ямку сетчатки и обрабатывается в рамках восходящих процессов, и во внутреннем мире моделей нашего восприятия, когнитивных функций и эмоций, оказывающих нисходящее влияние на информацию, поступающую от сетчатки.

Продолжительность времени, в течение которого взгляд фокусируется на какой-либо черте портрета или реального лица, зависит от зрительного внимания. Внимание зависит от множества когнитивных факторов, в том числе от намерений, интересов, извлекаемых из памяти знаний, контекста, бессознательных мотивов и инстинктивных влечений. Когда мы замечаем особенно интересную черту, мы можем перебросить на нее все ресурсы внимания, направив глаза или повернув голову так, чтобы изображение этой черты проецировалось в центр сетчатки. Однако пристальное изучение может продолжаться очень недолго (несколько десятых долей секунды), поскольку глаза неустанно зондируют пространство и вскоре неизбежно сфокусируются на какой-то другой черте, задержатся на ней хотя бы на несколько тысячных долей секунды, и лишь после этого смогут вернуться в исходное положение. Даже если мы сами и интересующий нас объект неподвижны, проецируемые на сетчатку изображения движутся, потому что глаза и голова никогда не пребывают без движения.

Представления об объектах, сценах и лицах формируются в нижней височной коре. Фрейд догадывался о том, что высшие отделы коры больших полушарий ответственны за высшие этапы обработки зрительной информации. Он предположил, что неспособность некоторых пациентов распознавать определенные черты видимого мира вызвана нарушениями работы не глаз, а высших отделов, мешающими формировать цельные образы. Фрейд назвал такие расстройства агнозиями (“незнанием”).

Неврологи и нейробиологи, изучавшие пациентов, страдающих различными агнозиями, и выяснявшие, с нарушениями каких отделов мозга связана утрата тех или иных психических функций, обнаружили исключительную избирательность влияния на восприятие повреждений отдельных участков путей “что” и “где”. Так, повреждения одного из передатчиков пути “где” приводят к нарушениям восприятия глубины, при этом не влияя на другие аспекты зрения. Повреждения цветового центра пути “что”, включающего передний участок нижней височной коры, приводят к цветовой слепоте. Повреждения одного из соседних участков приводят к неспособности называть цвета, хотя другие аспекты цветового восприятия при этом остаются в норме. Наконец, повреждения определенного отдела нижней височной коры, задействованного в пути “что”, могут приводить к прозопагнозии. Люди, страдающие этим расстройством, вынуждены узнавать даже своих близких не по чертам лица, а по голосу и другим дополнительным признакам, например по очкам.

Термин “прозопагнозия” (от греч. “лицо” и “незнание”) введен в 1947 году немецким неврологом Йоахимом Бодамером, описавшим этот синдром и давшим ему название. Бодамер лечил трех пациентов, у которых прозопагнозия развилась в результате повреждений мозга. Теперь мы знаем, что прозопагнозия существует в двух формах: приобретенной и врожденной. Врожденная форма, которой, по-видимому, страдает около 2 % людей, отличается от других врожденных неврологических расстройств, например дислексии (нарушение способности к чтению), тем, что ее симптомы нельзя облегчить путем обучения. Люди, страдающие врожденной прозопагнозией, при всем желании не могут научиться распознавать лица. Врожденная прозопагнозия отличается от приобретенной (возникающей в результате повреждений зоны распознавания лиц в коре головного мозга) тем, что у людей, страдающих врожденной формой этого расстройства, в данной зоне наблюдается примерно такая же активность, как у здоровых. Использование особой (тензорной) технологии нейровизуализации позволило Марлен Берман и ее коллегам установить, что при врожденной прозопагнозии зона распознавания лиц функционирует нормально, однако нарушена передача сигналов между участками коры правого полушария, играющего основную роль в обработке информации о лицах.

Нижняя височная кора представляет собой обширную область, разделенную на два отдела. У каждого из них собственные функции, связанные с обработкой зрительной информации. Задняя нижняя височная кора задействована в низком уровне обработки информации о лицах. Повреждения этого отдела могут приводить к неспособности узнавать в лицах лица. Передняя нижняя височная кора задействована в высоком уровне обработки зрительной информации. Повреждения этого отдела могут нарушать связывание зрительных представлений лиц с семантическими знаниями. Люди, страдающие таким расстройством, видят, что лицо – это лицо, и умеют отличать его части и даже распознавать выражаемые им эмоции, но лишены способности идентифицировать то или иное лицо как принадлежащее определенному человеку. Многие не могут не только различать по лицам близких родственников, но даже узнавать собственное лицо в зеркале. Они лишены способности ассоциировать человека с его лицом.

Сведения, посылаемые указанными двумя отделами нижней височной коры в другие отделы мозга, необходимы для категоризации зрительной информации, для зрительной памяти и для эмоций. По большей части эти сведения направляются параллельно в три отдела: боковую префронтальную кору (где осуществляется категоризация и сохраняется кратковременная память), гиппокамп (где сохраняется долговременная память) и миндалевидное тело (где зрительной информации приписывается положительное или отрицательное эмоциональное значение и запускаются физиологические реакции на зрительные образы).

Распознавание лиц – важнейшая для нас разновидность распознавания объектов. Мы находим тех, кто нам дорог, и избегаем тех, кто неприятен, узнавая их в лицо, и по лицам же судим об их эмоциональных состояниях. Поэтому мастерство художников-реалистов веками оценивали по их способности передавать облик портретируемых, особенно их черты и жесты. Лучшие мастера умели так искусно проводить деконструкцию сложного зрительного образа человеческого лица, что зритель, глядя на портреты, может без труда реконструировать эти образы, испытывая радость узнавания выразительных, неповторимых лиц. Климт, Кокошка и Шиле ставили еще более сложные задачи: они стремились передать не только облик, но и внутренний мир портретируемых.

Художники во все времена осознавали исключительное значение человеческого лица. Более того, как отмечали Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих, мастера болонской школы еще в XVI веке обратили внимание на то, что на карикатурах (изображениях людей с утрированными чертами) лица оказываются часто даже более узнаваемыми, чем в жизни. Это открытие успешно использовали художники-маньеристы и продолжившие их традицию экспрессионисты. Кокошка и Шиле, искажая черты портретируемых, стремились выразить их бессознательные эмоции и вызвать соответствующие эмоциональные реакции у зрителей.

С восприятием изображений лиц как зрительных образов связан ряд исключительно интересных научных проблем. С одной стороны, лица довольно схожи: здесь обычно два глаза, нос и рот. Мы умеем распознавать лицо даже на минималистическом рисунке: круг, вертикальная линия, две точки и горизонтальная линия внизу. С другой стороны, эта универсальная конфигурация открыта для вариаций. Каждое лицо уникально, как отпечатки пальцев. При этом большинство людей не в состоянии запоминать и распознавать завитки увеличенных отпечатков пальцев, но умеет распознавать сотни, даже тысячи лиц. Как такое возможно?

Этот вопрос заинтересовал нейробиологов Дорис Цао и Маргарет Ливингстон тем, что ответ на него требует решения ряда фундаментальных проблем, касающихся зрительного восприятия. Распознавание лиц составляет одно из высших достижений проводящего пути “что” зрительной системы. Ученые обратились к механизмам распознавания лиц в поисках характерных для этого пути принципов обработки информации. Ливингстон пишет: “Лица относятся к числу самых информативных стимулов, доступных нашему восприятию. Даже на мгновение увидев лицо человека, мы можем сразу узнать, кто это, узнать пол человека, настроение, возраст, расовую принадлежность и направление его внимания”[149].

Современные когнитивно-психологические и нейробиологические исследования позволили объяснить, почему мы по-особенному воспринимаем лица, руки и тела людей. Эти зрительные образы служат отдельными гештальт-объектами. Как только мы замечаем такой объект, мы воспринимаем его как целое. Мозг не пытается анализировать зрительную информацию о лице как совокупности линий, что он делает при анализе многих других зрительных образов, а прибегает к проверке на соответствие образцам. Мозг реконструирует лицо на основе абстрактной базовой фигуры высшего порядка: овала с двумя точками (глазами), вертикальной линией между ними (носом) и горизонтальной линией внизу (ртом). Поэтому для восприятия лиц зрительной системе требуется деконструкция и реконструкция в гораздо меньшей степени, чем для восприятия иных видимых объектов.

Наша зрительная система специализирована на работе с лицами. Лица, в отличие от других сложных форм, мы легко распознаем лишь в том случае, если они правильно ориентированы. Перевернутые лица мы замечаем и различаем хуже. Миланский художник XVI века Джузеппе Арчимбольдо эффектно продемонстрировал эту нашу особенность картинами, на которых лица составлены из овощей и фруктов. Когда мы смотрим на картину в правильном положении, мы сразу замечаем лицо, а если ее перевернуть, изображение покажется на первый взгляд горой овощей и фруктов (рис. II–24). Особенно чувствительно к переворачиванию наше восприятие мимических выражений (рис. II–25). На перевернутых изображениях мы не видим особенной разницы между выражением лица Моны Лизы справа и слева, но если смотреть на них в правильном положении, мы сразу замечаем перевернутые глаза и опущенные уголки рта на картинке справа[150]. Мозг явно наделяет человеческие лица особым статусом, зависящим от их правильного положения.

Нейронные механизмы распознавания лиц формируются в раннем детстве. Младенец с самого рождения чаще смотрит на лица, чем на другие объекты[151]. Кроме того, младенцам свойственна врожденная склонность к подражанию, связанная с той ключевой ролью, которую восприятие лиц играет в социальных взаимодействиях. Трехмесячные младенцы уже начинают замечать различия между лицами и отличать одно лицо от другого. Их способности к распознаванию лиц сначала универсальны: младенцы умеют различать обезьян не хуже, чем людей[152]. Способность различать нечеловеческие лица начинает пропадать к шестимесячному возрасту: младенец сталкивается преимущественно с людьми. Происходящая при этом тонкая настройка умения различать лица представителей своего вида аналогична настройке способности распознавать речь на своем языке. В возрасте 4–6 месяцев младенцы замечают фонетические различия в речи на иностранном языке не хуже, чем в речи на языке родителей, но к 10 месяцам или году у них остается лишь навык распознавания фонетических различий собственного языка.

В 1872 году Чарльз Дарвин отметил, что для выживания младенцев необходимо, чтобы взрослые окружали их заботой. Под влиянием Дарвина австрийский этолог Конрад Лоренц, один из первых исследователей поведения животных в природе, задался вопросом, какие именно черты младенцев вызывают у взрослых врожденные реакции, связанные с заботой о потомстве. В 1971 году Лоренц высказал мысль, что роль таких черт могут играть сравнительно крупные головы младенцев, а также большие, низко посаженные глаза и пухлые щеки. Лоренц предположил, что эти черты воздействуют на “врожденный пусковой механизм”, включающий у родителей предрасположенность к родительской любви и заботе о детях.

Как выглядит представление о лицах на клеточном уровне? Есть ли в мозге определенные клетки, играющие роль “строительных блоков”, совместная активность которых составляет представление того или иного лица? Или образ конкретного лица закодирован в особых клетках? Два возможных ответа появились в 70‑х годах XX века после открытий Хьюбела и Визеля. Первый ответ предполагал иерархический механизм целостного восприятия: существование особых “верховных” нейронов наверху иерархии, кодирующей образы отдельных людей (например бабушки) – или любых других сложных объектов. Согласно этой версии, у нас может быть более одного “нейрона бабушки”, и все они могут реагировать на различные аспекты облика бабушки, но каждый содержит осмысленное представление ее образа. Альтернативный ответ предполагал частичное, распределенное представление. Согласно этой версии, у нас нет “нейронов бабушки”, а представление о ее облике закодировано в конфигурациях активности ансамбля нейронов – своего рода нейронной коллегии кардиналов.

Первым разобраться, какой из ответов верен, попытался Чарльз Гросс. В 1969 году, отталкиваясь от результатов Бодамера и Хьюбела с Визелем, Гросс начал регистрировать активность отдельных нейронов нижней височной коры обезьян, то есть того отдела головного мозга, повреждения которого у людей могут вызывать прозопагнозию. Гросс обнаружил, что некоторые клетки этого отдела демонстрируют специфическую реакцию на показ обезьяне кистей человеческих рук, а некоторые – человеческих лиц. Более того, клетки, реагирующие на руки, активировались лишь в том случае, если обезьяне были видны пальцы, и не активировались, если пальцы были плотно сжаты. Кроме того, активация этих клеток происходила вне зависимости от того, как была ориентирована демонстрируемая кисть (например, вверх или вниз были направлены пальцы). Клетки, реагировавшие на лица, активировались не избирательно, лишь при виде конкретных лиц, а при виде любого лица. Гросс предположил, что определенное лицо, например бабушки, должно быть представлено в мозге небольшим специализированным набором нейронов – своего рода ансамблем “нейронов бабушки”, или “нейронами предбабушки”.

Конец XX века был отмечен внедрением методов нейровизуализации, таких как позитронно-эмиссионная томография (ПЭТ) и функциональная магнитно-резонансная томография (ФМРТ). Эти методы произвели настоящую революцию в науке о мозге. Они дали ученым возможность измерять приток крови к нервным клеткам и потребление ими кислорода, коррелирующее с их активностью. ПЭТ и ФМРТ позволяют отслеживать не активность отдельных нейронов, а лишь активность участков мозга, включающих тысячи клеток. Тем не менее в распоряжении исследователей впервые оказались инструменты, позволяющие выявлять участки мозга, связанные с конкретными психическими функциями, и непосредственно следить за их выполнением.

Методы нейровизуализации позволяют увидеть, какие участки мозга активируются, когда человек выполняет то или иное задание. Хорошую службу они сослужили ученым, исследующим механизм распознавания лиц. В 1992 году Жюстин Сержан и ее коллеги из Монреальского неврологического института установили с помощью ПЭТ, что когда здоровые испытуемые смотрят на лица, в обоих полушариях активируются входящие в состав пути “что” веретеновидная извилина и передняя височная кора. А используя ФМРТ, Айна Пьюс и Грегори Маккарти из Йельского университета (а затем Нэнси Кэнуишер из Массачусетского технологического института) выделили отдел нижней височной коры, специализирующийся на распознавании лиц. Этот отдел – зона распознавания лиц веретеновидной извилины – активируется всякий раз, когда мы смотрим на какое-либо лицо. Когда мы смотрим, например, на дом, активируется не зона распознавания лиц, а другой специфический отдел мозга. При этом активация зоны распознавания лиц наблюдается и тогда, когда мы просто представляем себе чье-либо лицо. Нэнси Кэнуишер обнаружила, что может определить, о лице или о доме думает испытуемый, по тому, какой отдел его мозга активируется.

В 2006 году Маргарет Ливингстон, продолжившая изучение механизма распознавания лиц, объединила подход Айны Пьюс и Нэнси Кэнуишер с подходом Чарльза Гросса, воспользовавшись и ФМРТ, и регистрацией электрических сигналов отдельных нейронов в головном мозге обезьян. Ученица Хьюбела и наследница традиции Куффлера, она, в свою очередь, обучала Дорис Цао и Винриха Фрайвальда и сотрудничала с ними. Работы Ливингстон, Цао и Фрайвальда существенно расширили наши представления о механизмах восприятия лиц, задействованных в веретенообразной извилине и за ее пределами. С помощью ФМРТ эти исследователи устанавливали, какие области нижней височной коры активируются, когда обезьяна видит лицо, а с помощью регистрации электрических сигналов определяли, как на демонстрацию лиц реагируют нейроны этих областей.

Исследователи выделили в нижней теменной коре обезьян шесть участков, реагирующих исключительно на лица. Эти участки назвали лицевыми. “Лицевые участки” представляют собой маленькие области, около 3 мм в диаметре, лежащие вдоль оси, идущей от задней к передней части нижней височной коры. Вероятно, эта система распознавания лиц имеет иерархическую структуру. Один из участков (задний) расположен в задней части нижней височной коры, два – в середине, а три (передние) – в передней ее части. Цао и Фрайвальд вводили электроды в указанные шесть участков и регистрировали активность нейронов. Они установили, что клетки “лицевых участков” специализируются на обработке информации, связанной с лицами, и что в средних двух участках 97 % нейронов реагирует только на лица. Эти открытия подтвердили данные Нэнси Кэнуишер об особой роли веретеновидной извилины в распознавании лиц и позволили предположить, что в мозге приматов информация о лицах обрабатывается специализированными отделами.

Позднее Цао и Фрайвальд перешли к изучению связей шести “лицевых участков”. Ученые с помощью нейровизуализации наблюдали активность во всех шести участках во время электрической стимуляции одного из них. Активация одного из двух средних участков вызывала активацию нейронов в остальных пяти, а значит, все шесть участков связаны и, вероятно, образуют систему, специализирующуюся на обработке лишь одной категории объектов высокого уровня – лиц.

Фрайвальд и Цао задались вопросом, какого типа зрительная информация обрабатывается в каждом из шести участков. Они сосредоточились на средних и обнаружили, что нейроны данных двух участков распознают лица, используя стратегию, которая совмещает частичный и целостный подходы. Исследователи показывали обезьянам рисунки и фотографии лиц разной формы и ориентации и установили, что средние “лицевые участки” настроены на восприятие геометрии черт: они устанавливают форму видимого лица. Кроме того, клетки этих двух участков реагируют на ориентацию голов и лиц: они специализируются на восприятии лиц целиком и в обычном положении.

Открытие избирательной реакции средних “лицевых участков” на ориентацию лица перекликается с двумя ключевыми этапами, выделенными в ходе разработок компьютерных методов распознавания лиц. Классическая психология разграничивала два процесса: ощущение (сбор сенсорной информации) и последующее восприятие (использование знаний для интерпретации этой информации). В работе компьютерных программ для визуального анализа лиц также задействованы два процесса: опознание лица как лица и последующее установление его принадлежности. Таким образом, в работе “лицевых участков”, как и в работе компьютерных программ, обнаружение служит своего рода фильтром, исключающим объекты, не относящиеся к лицам, и помогающим распознаванию. Изучение поведения давно выявило, что мозгу легче распознавать лица в обычном положении. Нейробиологические исследования подтвердили важность этого механизма, показав: клетки “лицевых участков” височной коры слабее, не столь специфически реагируют на перевернутые лица, чем на лица в обычном положении.

Фрайвальд и Цао решили разобраться, как по “лицевым участкам” распределяется представление лиц. В частности, учитывая, что мы можем распознавать знакомые лица во многих ракурсах (спереди, слева, справа, сверху и снизу), они хотели понять, как “лицевые участки” извлекают из памяти информацию о принадлежности того или иного лица. Ученые демонстрировали обезьянам изображения 200 человеческих лиц в разных ракурсах. Реакцию животных регистрировали с помощью ФМРТ и электродов, позволяющих отслеживать активность отдельных нейронов в “лицевых участках”.

Исследователи сосредоточились на двух средних и двух передних “лицевых участках” и установили, что нейроны средних участков реагируют на лица в зависимости от ракурса. Так, нейрон, который сильнее реагирует на лицо Джека, чем Джилл, когда они показаны анфас, может сильнее реагировать, напротив, на лицо Джилл, когда они показаны в профиль. Особенно интересным явилось наблюдение: клетки одного из передних “лицевых участков” избирательно реагируют на ракурс. Например, некоторые из них активируются при демонстрации лиц в полный профиль (как справа, так и слева), но не в каком-либо промежуточном ракурсе. Фрайвальд и Цао отмечают, что открытие целого “лицевого участка” с такими нейронами позволяет предположить: зеркальные отражения могут играть важную роль в распознавании объектов в целом. Нейроны другого переднего участка, в свою очередь, оказались чувствительными к принадлежности лица независимо от ракурса. Так, нейроны, сильнее реагировавшие на лицо Джека анфас, чем на Джилл анфас, сильнее реагировали на Джека и в профиль.

Эти открытия указывают на то, что зрительная информация о ракурсе и принадлежности лиц обрабатывается в ряде “лицевых участков” поэтапно, генерируя в итоге цельный образ лица того или иного человека, не зависящий от изменений, определяемых ракурсом. Нейроны первого из исследованных Фрайвальдом и Цао участков, расположенного сзади остальных, не способны связывать изображения лица одного человека в разных ракурсах, а нейроны следующих участков реагируют на принадлежность лица уже независимо от ракурса. Более того, поскольку обезьянам демонстрировали незнакомые человеческие лица и в случайном порядке, следует признать: не зависящее от ракурса высокоточное распознавание лиц в переднем из “лицевых участков” происходит и без предварительного научения, даже если научение позволяет повышать его эффективность. Фрайвальд и Цао сделали вывод, что и в нашем мозге может работать система, предназначенная для опознавания лиц независимо от ракурса, не требующая предварительного научения.

Поскольку мы встречаем множество людей, интересно узнать, действительно ли отдельные клетки мозга реагируют на лицо конкретного человека. Ответ на этот вопрос дали исследователи, изучавшие активность нейронов средней височной коры – области, связанной с хранением долговременной памяти. Регистрируя активность этих нейронов у пациентов при подготовке к нейрохирургическим операциям, Кристоф Кох и его коллеги из Калифорнийского технологического института обнаружили подгруппу нейронов, реагирующих на изображения конкретных людей. Примечательно, что определенная клетка может при этом реагировать на изображения целого ряда общеизвестных личностей, например Билла Клинтона. Продолжившие исследования в этой области Ицхак Фрид и его коллеги из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе установили, что нейроны средней височной коры гораздо чаще реагируют на изображения лиц людей, с которыми испытуемого связывают личные отношения, чем на изображения лиц людей, с которыми испытуемый не имеет личных контактов. Ученые предположили, что более важные для каждого из нас лица кодируются большей долей нейронов средней височной коры, чем менее важные.

Представление о том, что в мозге имеется особая система распознавания лиц, подтверждается не только данными по нейровизуализации Айны Пьюс и Нэнси Кэнуишер и цитофизиологическими данными Маргарет Ливингстон, Дорис Цао, Винриха Фрайвальда, Кристофа Коха и Ицхака Фрида. Об этом свидетельствуют результаты уже знакомых нам клинических исследований пациентов, в зрительной системе которых повреждены различные отделы проводящего пути “что”. У одного из таких пациентов система распознавания лиц не нарушена, но система распознавания других объектов сильно повреждена. Когда ему демонстрируют картины Арчимбольдо (рис. II–24), он видит лица, но не овощи и фрукты. Пациенты, страдающие прозопагнозией и способные опознавать в лицах лица, но не способные различать их принадлежность, даже лучше, чем здоровые люди, замечают лица на перевернутых изображениях, в том числе на перевернутых картинах Арчимбольдо.

Гештальтпсихологи утверждали, что восприятие элементов лица всегда определяется его целостным образом. Фрайвальд, Цао и Ливингстон нашли биологические основы этой закономерности. Регистрируя активность среднего “лицевого участка”, они демонстрировали обезьянам изображения настоящих обезьяньих лиц, а затем схематически начерченных обезьяньих лиц, составленных из семи элементарных частей: контура, шерсти, глаз, радужных оболочек, бровей, рта и носа. Эти лица были сильно упрощенными графическими изображениями, лишенными многих черт настоящих лиц (окраски, текстуры, трехмерного строения), но вид подобных рисунков так же эффективно вызывал у обезьян активацию клеток среднего “лицевого участка”, как изображения настоящих лиц.

Рис. 17–3. Так называемые лицевые участки головного мозга, задействованные в распознавании лиц людей и других приматов.

Полученные результаты вдохновили Фрайвальда и Цао. Ученые разобрали схематические изображения лиц на части и составили из них новые, упрощенные или искаженные, например лишенные отдельных элементов (рот, нос, глаза) или с переставленными друг относительно друга элементами. Анализ реакций обезьян на эти рисунки выявил – как и следовало ожидать, исходя из прогнозов гештальтпсихологов и экспериментов японских нейробиологов (рис. II–25), – что многие нейроны “лицевых участков” реагируют на черты лица и их комбинации, лишь если они вписаны в контур. Например, клетки “лицевых участков” обезьяны (рис. 17–3), реагирующие на брови или глаза, не реагируют, если эти черты показаны за пределами круга, изображающего лицо, а нейроны, отвечающие за узнавание лиц как лиц, реагируют только на полные изображения и не реагируют на схематические рисунки лиц, лишенные глаз или рта (рис. 17–4).

Рис. 17–4. Целостное восприятие лиц. Вверху: Регистрация местоположения лица в мозге обезьяны. Внизу (а – з): Демонстрируемые изображения и реакция одного из нейронов, отвечающих за узнавание лиц как лиц. Высота столбцов соразмерна частоте импульсов, возникающих в исследуемой клетке, и, соответственно, силе узнавания лица на каждом из представленных изображений.

Фрайвальд и Цао, изучив, как реакция нейронов “лицевых участков” зависит от различных параметров лица (расстояние между глазами, размеры радужной оболочки и ширина носа, и так далее), сделали интереснейшее открытие. Как выяснилось, клетки двух средних участков “предпочитают” карикатуры реалистичным изображениям. Они сильнее реагируют на утрированные черты (увеличенное или уменьшенное расстояние между глазами, увеличенные или уменьшенные размеры радужных оболочек), чем на нормальные, причем даже в тех случаях, когда черты лица искажены до крайности и выглядят очень неестественно. Так, эти клетки бурно реагируют на лица с глазами размером с тарелку, или сдвинутыми к очертаниям лица, или с глазами, сведенными в один глаз. Кроме того, реакция на перевернутые схематичные изображения лиц оказалась слабее, чем на изображения в обычном положении. Открытие предпочтения клетками средних участков утрированных черт лица, особенно глаз, помогает объяснить, почему на нас производят впечатление картины экспрессионистов и карикатуры. Ослабленной реакцией этих клеток на перевернутые изображения может, в свою очередь, быть обусловлено затрудненное распознавание перевернутых лиц как лиц.

Бихевиористы, исследовавшие выработку условных рефлексов, и этологи, исследовавшие поведение животных в естественной среде обитания, еще раньше обнаружили исключительную эффективность утрированных стимулов. Британский этолог Николас Тинберген (как и его австрийский коллега Конрад Лоренц, он изучал взаимодействие детенышей с матерями) еще в 1948 году продемонстрировал, насколько важную роль могут играть утрированные черты. Тинберген обнаружил, что когда птенец чайки просит у матери пищу, он клюет ярко-красное пятно на ее желтом клюве. Это поведение заставляет чайку отрыгивать пищу и кормить птенца. Тинберген назвал красное пятно ключевым стимулом: его вид служит сигналом, вызывающим у птенца сложную инстинктивную реакцию – выпрашивание пищи. Сделав это открытие, Тинберген провел ряд экспериментов, чтобы проверить, как птенец будет реагировать на утрированные варианты такого стимула.

Вначале ученый демонстрировал птицам модель клюва без тела, и птенец клевал красное пятно так же активно, как и пятно на материнском клюве. Таким образом, у птенца имеется врожденное влечение к красному пятну на желтом фоне, а не к облику матери. Вилейанур Рамачандран утверждает: этот пример показывает, что эволюция может предпочитать простые процессы сложным, ведь для распознавания красного пятна на желтом фоне требуется меньше сложных вычислений, чем для распознавания матери по ее облику. Далее Тинберген демонстрировал птенцу желтую палочку с красной полоской – абстракцию, мало похожую на настоящий клюв. Но и на нее птенец активно реагировал. Тинберген задался вопросом, изменится ли реакция птенца, если видоизменить облик “абстрактного клюва”, и стал демонстрировать птенцу желтую палочку с тремя красными полосками. Эта палочка (утрированный ключевой стимул) вызывала у птенца еще более активную реакцию, чем палочка с одной полоской. Более того, птенец предпочитал ее клюву матери. Как и в случае с карикатурами и другими утрированными изображениями, самая сильная реакция наблюдалась в ответ на стимул, существенно отличающийся от естественного. Тинберген назвал это эффектом усиления ключевого стимула. Предполагается, что благодаря утрированности стимул вызывает в системе обнаружения красного пятна в мозге птенца еще более сильную реакцию, чем пятно на клюве матери.

В одной из Ритовских лекций, прочитанных в 2003 году, Рамачандран указал на роль, которую утрированные изображения базовых визуальных стимулов могут играть в нашем восприятии произведений искусства. Он утверждал, что люди, как и чайки, предрасположены к реагированию на стимулы такого рода. Ведь всем нам свойственна, например, выработанная эволюцией реакция на человеческие лица – или способность замечать оранжевые и красные плоды среди зеленой листвы. По словам Рамачандрана, “если бы… у чаек была картинная галерея, они выставили бы эту длинную палочку с тремя красными полосками, преклонялись бы перед ней и были бы готовы платить за нее миллионы долларов, как мы за Пикассо”[153].

Усиление может влиять не только на врожденные, но и на приобретенные в ходе научения реакции. Так, экспериментатор может обучить крысу отличать неправильные прямоугольники от квадратов, награждая ее за правильный выбор. Когда крысе показывают неправильный прямоугольник и она нажимает на рычажок, экспериментатор дает ей кусочек сыра. Но когда ей показывают квадрат, нажатие на рычажок ни к чему не приводит. Спустя некоторое время крысы начинают предпочитать не только неправильные прямоугольники квадратам, но и утрированные прямоугольники, очень длинные и тонкие. Иными словами, крыс обучают предпочтению прямоугольников, как можно меньше похожих на квадрат. Судя по всему, у крыс нет врожденной чувствительности к разным типам прямоугольников, которая присутствует у чаек к красным пятнам на желтом фоне, и все же после обучения крысы демонстрируют усиленную реакцию на утрированные стимулы. Таким образом, эффект усиления сигнального стимула может быть не только врожденным, но и приобретенным.

Предполагается, что нейроны средних “лицевых участков” в мозге запускают сильные эмоциональные реакции в ответ на утрированные черты лица за счет того, что эти клетки анатомически связаны с миндалевидным телом – отделом мозга, играющим ключевую роль в управлении эмоциями, настроением и социальным подкреплением. Вполне вероятно, что средние “лицевые участки” входят в состав нейронного механизма, обусловливающего явление, на которое обратили внимание Крис и Гомбрих, связавшие успех утрированных черт лица на картинах маньеристов (впоследствии и венских экспрессионистов) и карикатурах со специфическими реакциями мозга на гиперболизацию. Интересно, что большинство нейронов средних участков особенно сильно реагируют на увеличенные радужные оболочки глаз, чем, возможно, отчасти и объясняется важность глаз для представлений о лицах. Если теперь мы посмотрим на автопортрет Кокошки с Альмой Малер (рис. 9–6), нам окажутся понятнее биологические основы впечатления, которое производит картина: одна из самых заметных ее особенностей – большие глаза, которыми почти исчерпывающе выражены эмоции художника и его возлюбленной.

Эффект усиления может относиться не только к форме, но также к глубине и цвету. На уплощенных картинах Климта мы видим утрированную глубину, а в неестественно ярких красках лиц на портретах Кокошки и тела художника на автопортретах Шиле – утрированные цвета. Кокошка и Шиле продемонстрировали интуитивное понимание эффекта усиления сигнальных стимулов. Кокошка, работая над портретом Огюста Фореля, по-видимому, сумел уловить едва заметное онемение левой стороны его лица и незначительную вялость левой руки. Люди, видевшие портрет, сразу узнавали симптомы инсульта.

При этом наша эстетическая реакция на произведения искусства, судя по всему, определяется отнюдь не только восприятием утрированных черт. Птенцы чаек, с которыми работал Тинберген, и крысы, которых изучал Рамачандран, демонстрировали сильные реакции на утрированные свойства стимулов, но у нас нет оснований полагать, что у этих животных есть эстетическое чувство. Судя по всему, для эмоциональной реакции человека на произведения искусства требуется участие и других процессов.

Открытие зависимости распознавания лиц от цельности нашего восприятия каждого лица и от реакции на утрированность его черт позволило выдвинуть гипотезу, согласно которой реакция на лицо определяется его отклонениями от “среднестатистического” образа. Джиллиан Роудс и Линда Джеффри высказали мысль, что мы различаем лица, сравнивая их с “прототипом” лица, а затем замеряем их отклонения от “прототипа”. При этом мы, например, оцениваем, гуще ли брови на этом лице, чем у большинства людей, крупнее ли один глаз, чем другой, и так далее.

Итак, вслед за Хьюбелом и Визелем, установившими, что клетки первичной зрительной коры осуществляют деконструкцию зрительных образов, Фрайвальд и Цао обнаружили, что каждый из “лицевых участков” височной коры больших полушарий специализируется на определенной задаче в рамках распознавания лиц. Некоторые из участков специализируются на узнавании лиц, видимых анфас, другие – лиц в профиль, третьи – на оценке отклонений наблюдаемого лица от “среднестатистического”, четвертые обеспечивают связь системы распознавания лиц с отделами мозга, участвующими в управлении эмоциями. Фрайвальд и Цао сразу обратили внимание на связь этих открытий с выводами гештальтпсихологов о механизмах восприятия сложных форм.

Восприятие лиц нагляднее других психических функций демонстрирует гештальтпсихологический принцип работы мозга как творческого аппарата. Наш мозг реконструирует реальность по собственным, биологическим правилам, в значительной степени определяемым врожденными свойствами его зрительной системы. Мы замечаем лица на картинах и реагируем на них эмоционально во многом потому, что восприятие лиц играет важную роль в наших социальных взаимодействиях, эмоциях и памяти. Ответственная за восприятие лиц система не случайно занимает в мозге больше места, чем любое другое фигуративное представление.

Учитывая важность распознавания лиц для принятия социально-значимых решений, Фрайвальд и Цао поставили два вопроса. Играют ли “лицевые участки” роль детекторов информации об эмоциях, выражаемых воспринимаемым лицом? А если да, посылают ли они эту информацию, кроме миндалевидного тела, в другие отделы мозга, задействованные в принятии решений и отвечающие за эмоции? Чтобы разобраться в этом, ученые сканировали префронтальную кору обезьян с помощью аппаратуры для нейровизуализации и обнаружили три “лицевых участка”, реагирующих на проявления эмоций.

Кроме того, они обнаружили один такой участок, связанный с рабочей памятью – разновидностью кратковременной памяти, позволяющей нам в течение нескольких секунд удерживать в сознании ту или иную информацию, например образы знакомых лиц. Нейроны этого участка связаны с гиппокампом – расположенной в глубине височной доли структурой, занимающейся преобразованием рабочей памяти в долговременную. Цао и Фрайвальд предположили, что данный участок может участвовать в обеспечении рабочей памяти в аспектах, имеющих отношение к лицам, концентрации на них внимания, их категоризации и оценке их социальной значимости. Этот участок может играть особенно важную роль в восприятии портретов и наших попытках узнать то, что скрывает лицо (к этому в свое время стремился Кокошка).

Изучение мозга с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии подтвердило, что у людей в восприятии лиц задействованы те же участки височной коры, что и у обезьян. Кроме того, некоторые участки связаны с миндалевидным телом, которое управляет и сознательными, и бессознательными эмоциями. Таким образом, исследования Цао и Фрайвальда составили важный этап поиска связей между когнитивными аспектами социальных взаимодействий, опирающихся на восприятие лиц, и сознательными и бессознательными эмоциями, а также любыми другими ощущениями, возникающими у людей при виде лиц и их изображений. В совокупности исследования прозопагнозии и работы Чарльза Гросса, Айны Пьюс, Нэнси Кэнуишер и школы Маргарет Ливингстон позволили приблизиться к пониманию взаимоотношений зрительной системы с другими системами мозга, отвечающими за концентрацию внимания на лицах, а также с отделами, которые определяют эмоциональную окраску воспринимаемых нами лиц.

Воспринимаемые руки и тела представлены в других отделах мозга и передают другую информацию. Лицо играет ключевую роль во внешних проявлениях эмоций, а руки и все тело могут сообщать, как человек переживает эти эмоции. Лицо передает информацию, даже когда оно полностью неподвижно, а остальное тело передает ее преимущественно посредством движений. Невролог Беатрис де Гелдер отмечает: “Рассерженное лицо выглядит более угрожающим, если сопровождается видом занесенного кулака, а встревоженное лицо – более испуганным, когда человек спасается бегством”[154]. Нэнси Кэнуишер в 2001 году показала с помощью нейровизуализации, что нейроны одного из отделов коры затылочной доли больших полушарий (экстрастриарной зоны) избирательно реагируют на изображения тел. Изображения тела или его частей вызывают у нас сильную реакцию и привлекают внимание, даже если мы сосредоточены на чем-либо другом. Вероятно, здесь кроется одна из причин преобладания фигуративного искусства на протяжении большей части истории.

Экстрастриарная зона избирательно реагирует на присутствие другого человека, а соседний отдел височной доли – верхняя височная борозда – играет ключевую роль в анализе биологических движений, то есть движений животных и людей. Этот отдел был открыт в 1998 году Айной Пьюс и Дэвидом Перреттом, установившими, что нейроны данной области сильнее реагируют на движения рта, глаз и конечностей, чем на движения, не связанные ни с какими частями тела. Кевин Пелфри, специалист по когнитивной психологии из Йельского университета, высказал предположение, что верхняя височная борозда интерпретирует направление взгляда, определяя объект внимания смотрящего и его желание (нежелание) участвовать в социальном взаимодействии. Направление взгляда и наблюдаемые эмоции притягивают внимание. Когда мы смотрим на портрет, наше внимание концентрируется не только на чертах лица и мимике изображенного, но и на том, куда он смотрит.

Движения исключительно информативны. Мы нередко можем определить лишь по характеру движений, человек перед нами или нет, а часто и многое другое. В 1973 году Гуннар Юханссон провел эксперимент. Он прикрепил на основные суставы одной из своих студенток четырнадцать небольших лампочек и записал на кинопленку ее движения в темноте. Фильм начинается с одной светящейся точки в движении. Затем включаются остальные тринадцать лампочек. Сначала они неподвижны. По перемещениям единственной точки мы ничего не можем сказать о природе наблюдаемых движений. При виде неподвижных точек возникает ощущение, что перед нами неподвижный объект. Но как только все точки приходят в движение, мы сразу угадываем человеческую фигуру. Более того, мы понимаем, что это женщина, а не мужчина, и отличаем, когда она бежит, идет, а когда танцует. Во многих случаях мы можем даже понять, весело человеку или грустно. Уже четырехмесячные младенцы предпочитают смотреть на движущиеся точки, образующие человеческую фигуру, а не перемещающиеся беспорядочно. Иными словами, мы предпочитаем наблюдать биологическое движение. Эволюция наделила мозг способностью определять, что происходит вокруг, на основании всех доступных данных.

Отчасти под влиянием интуиций Фрейда и более методичных изысканий Криса и Гомбриха нейробиологи приступили к более строгому изучению работы сенсорных систем на клеточном уровне. В частности, Ричард Грегори и Дэвид Марр начали анализировать человеческое восприятие в свете представлений о восходящих процессах целостного распознавания гештальт-объектов и нисходящих процессах проверки гипотез, а также об общих принципах обработки информации. Подтвердив на клеточном уровне творческую природу механизмов работы наших сенсорных систем (то есть их способность выдвигать гипотезы о мимических выражениях, жестикуляции и других движениях, важных для нас, а также отличать биологические движения от небиологических), эти нейробиологи провели нас за кулисы психики.

Когда великий художник создает изображение, оно всегда неоднозначно. Его смысл неизбежно зависит от ассоциаций, возникающих у каждого зрителя, его знаний о мире и искусстве, его способности извлекать эти знания из памяти и использовать их при созерцании данного изображения. Эти факторы составляют основу вклада зрителя. Извлекаемые из памяти культурные символы играют важную роль и в создании, в восприятии художественных произведений. Эрнст Гомбрих утверждал, что для восприятия произведений искусства принципиальное значение имеет память, и подчеркивал, что долг любой картины перед другими картинами больше, чем ее долг перед ее собственным содержанием.

Глядя на пейзажи Густава Климта, например на “Поле маков” (рис. II–26), трудно определить смысл по одному лишь содержанию. На первый взгляд здесь однородное поле зеленой краски, усыпанное красными, синими, желтыми и белыми пятнами, и две светлые полосы вдоль верхнего края холста. Тем не менее, сопоставив это изображение с тем, что нам известно о живописи, мы понимаем, что изображено. В свете традиций пейзажной живописи, особенно импрессионистов и постимпрессионистов-пуантилистов, мы видим в зеленой поверхности с пятнами пасторальную сцену. Хотя деревья на переднем плане непросто различить на фоне цветов, мы знаем, как они могут выглядеть, и мозг без труда определяет связывающие их с этим полем отношения фигур и фона.

То же самое относится к портретам Климта. На полотнах “Адель Блох-Бауэр I” и “Поцелуй” (рис. I–1, I–18) человеческие тела почти сливаются с орнаментальным фоном, но наши знания о фигуративной живописи и ожидание увидеть контуры этих тел позволяют без труда отделить фигуры от фона.

Самая замечательная особенность зрительного восприятия состоит в том, что по большей части то, что мы видим, когда смотрим на лица, руки и тела людей, определяется процессами, независимыми от изображений, проецируемых на сетчатку. Наше зрительное восприятие включает не только восходящие процессы (зрение низкого и промежуточного уровней), но и более важные нисходящие, обеспечиваемые высшими когнитивными центрами мозга. Функция зрения высокого уровня состоит в том, чтобы конструировать на основе результатов обработки информации обоими способами целостное зрительное восприятие. Нисходящие сигналы опираются на память и осуществляют сопоставление входящей зрительной информации с имеющимся опытом. Наша способность осмыслять зрительные ощущения всецело зависит от таких сигналов.

Восходящие процессы обработки информации во многом опираются на довольно сходные у всех нас врожденные особенности начальных отделов зрительной системы. Нисходящие процессы, напротив, опираются на механизмы приписывания категорий и смыслов и знания, хранящиеся в памяти в различных отделах мозга. В результате нисходящая обработка зрительной информации уникальна для каждого зрителя.

Конечный этап обработки мозгом зрительных образов (лиц, тел и чего угодно) представляют обобщение и категоризация. Наша зрительная система без труда идентифицирует отдельные образы, будь то яблоки, дома, лица или горы, как представителей определенных общих категорий. Лица, как и дома, могут различаться, но при множестве условий мы все же узнаем лица и дома.

Эрл Миллер, открывший, что категоризация визуальных стимулов осуществляется в боковой префронтальной коре, видит в ней способность к сходным когнитивным реакциям на визуально различные стимулы и к разным когнитивным реакциям на визуально сходные стимулы. Так, мы считаем, что яблоко и банан относятся к одной категории (фрукты), хотя они мало схожи. И напротив, мы считаем яблоко и бейсбольный мяч принципиально разными объектами, несмотря на сходство формы. Категоризация совершенно необходима для нашего восприятия. Иначе оно лишилось бы смысла.

Мы называем шарообразный красный объект, который видим на столе в кухне, яблоком. Так же выглядящий объект на спортивном поле мы можем назвать кикбольным мячом. Как и где нейроны проводят грань между двумя категориями? Чтобы разобраться в этом, Миллер создавал промежуточные компьютерные изображения животных (например, на 40 % выглядящих как кошка и на 60 % – как собака). Демонстрируя эти изображения обезьянам, он регистрировал сигналы нейронов боковой префронтальной коры – отдела головного мозга, получающего от нижней височной коры информацию об объектах, в том числе лицах, телах и руках, и о местах. Миллер установил, что нейроны боковой префронтальной коры чувствительны к границам категорий: они реагируют на образы из одной категории, но не реагируют на образы из другой. Такой нейрон может возбуждаться при виде собаки, но не при виде кошки, или наоборот.

Затем Миллер повторил эксперимент, на сей раз регистрируя одновременно сигналы клеток латеральной префронтальной коры и нижней височной коры, и открыл, что каждый из этих двух отделов мозга играет в категориальном восприятии особую роль. Нижняя височная кора анализирует форму объектов, а префронтальная кора приписывает объекты к определенным категориям и стимулирует соответствующие данным категориям поведенческие реакции. Открытие в префронтальной коре сигналов, специфических для той или иной категории и кодирующих, например, саму концепцию собаки, а не только характерную для собак форму тела, согласуется с представлением о том, что боковая префронтальная кора управляет целенаправленным поведением. Судя по результатам Миллера, дальнейшая категоризация происходит за счет того, что нейроны нижней височной коры посылают взвешенную информацию в нейроны префронтальной коры, кодирующие связанные с поведением сведения, например о том, что дом, который мы видим перед собой, – наш собственный. Таким образом, нижняя височная кора также задействована в распознавании объектов и в отнесении их к тем или иным категориям.

Наш мозг не смог бы заниматься категоризацией (и многим другим), если бы у нас не было памяти. Память служит клеем, который скрепляет нашу психику во всех ее проявлениях, связанных с восприятием произведений искусства и касающихся любых других событий жизни. Во многом именно наша способность запоминать и помнить делает нас теми, кто мы есть. Память играет в восприятии произведений искусства и эмоциональной реакции на них ключевую роль. Она неотъемлемый компонент нисходящих процессов обработки зрительной информации, а Эрвин Панофский, рассуждая о роли иконографии в реакции зрителя, отводил ей принципиальное значение. Система памяти образует абстрактные внутренние представления, возникающие из нашего предшествующего опыта знакомства со сходными образами или ощущениями.

Современная наука о памяти возникла из объединения когнитивной психологии с биологией памяти. Этот процесс начался в 1957 году с исследований Бренды Милнер, британки, работавшей в Монреальском неврологическом институте. Она описала эффект, вызванный у пациента H. M. операцией, в ходе которой были удалены средние части височных долей и гиппокампы обоих полушарий. Цель операции состояла в избавлении пациента от тяжелых эпилептических припадков. Утрата средней височной коры и особенно расположенного под ней гиппокампа привела к серьезной потере памяти, связанной с людьми, местами и предметами, хотя не затронула ни других интеллектуальных способностей, ни восприятия пациента.

Исследования Милнер позволили сформулировать три принципа, определяющих роль гиппокампа в работе памяти. Во-первых, поскольку другие интеллектуальные способности H. M. не были затронуты, исследовательница сделала вывод, что память составляет отдельный набор психических функций, осуществляемых специализированными отделами мозга. Во-вторых, способность H. M. ненадолго (от нескольких секунд до одного-двух часов) запоминать информацию, например номера телефонов, указывала, что гиппокамп и средняя височная кора не участвуют в кратковременной памяти, а осуществляют преобразование кратковременной памяти в долговременную. В-третьих, сохранение воспоминаний о событиях задолго до операции свидетельствовало, что долговременная память хранится в других отделах коры и через некоторое время необходимость в гиппокампе и средней височной коре для работы с ней отпадает.

Когда мы смотрим на незнакомую картину и ассоциируем ее с другими изображениями, или когда припоминаем ее на следующий день, это происходит благодаря тому, что гиппокамп обеспечил сохранение соответствующей информации. Мы быстро замечаем деревья на полотне “Поле маков” потому, что информация о подобных полотнах записана в мозге при участии гиппокампа. В течение нескольких месяцев (на удивление долго) такая информация передается на постоянное хранение в зрительную систему коры больших полушарий. При этом, например, для хранения долговременной памяти о том или ином лице используются, по-видимому, те же “лицевые участки”, которые необходимы для распознавания лиц. Судя по всему, эти участки могут неограниченно долго хранить и когнитивную, и эмоциональную информацию об однажды распознанном лице. Более того, результаты недавних исследований указывают на то, что любой эмоционально значимый зрительный образ записывается в долговременной памяти и хранится в тех высших отделах зрительной системы, которые обрабатывали информацию о нем при первичном восприятии.

Бренда Милнер также обнаружила: хотя в некоторых областях знаний память H. M. сильно нарушена, он все же сохранил способность осваивать путем повторения некоторые моторные навыки, не осознавая, какому навыку он обучается. Ларри Сквайр (Калифорнийский университет в Сан-Диего), продолживший работу в этом направлении, продемонстрировал, что память не составляет единой психической функции, а разделена на две формы. Эксплицитная память, утраченная H. M., – это память о людях, местах. Она опирается на сознательное извлечение воспоминаний и требует участия средней височной коры и гиппокампа. Имплицитная память, сохранившаяся у H. M., – это бессознательная память моторных навыков, навыков восприятия и эмоциональных ощущений. Для ее работы требуется участие миндалевидного тела, полосатого тела и, в простейших случаях, рефлекторных проводящих путей.

Нисходящая обработка зрительной информации опирается на обе формы памяти. Имплицитная необходима для бессознательного припоминания эмоций и эмпатии, связанных с содержанием картины, а эксплицитная – для сознательного припоминания ее облика и содержания. Системы обеих форм памяти вместе обеспечивают восприятие произведений искусства в контексте наших личных и общекультурных воспоминаний. Реакция зрителя на иконографические средства, использованные художником для передачи смысла, будь то прямоугольные и яйцевидные символы у Климта или заламывание рук у Шиле, также определяется памятью. Независимо от того, имеет ли для зрителя символика общекультурный или личный смысл, в сознательном и бессознательном узнавании символов из двух систем памяти задействована хотя бы одна, но чаще – обе.

В начале 70‑х годов XX века нейробиологи занялись изучением клеточных и молекулярных механизмов памяти. Одним из их главных открытий стало следующее. Память связана с анатомическими изменениями в нервных клетках: процесс научения и запоминания может приводить к существенному увеличению числа синаптических контактов, соединяющих те клетки, где записывается информация. Так, Чарльз Гилберт из Рокфеллеровского университета обнаружил примечательные анатомические изменения в нейронах первичной зрительной коры при научении. Теперь мы знаем, что на свойства этих нейронов, определяемые синаптическими связями, влияют ожидания, внимание и известные по опыту зрительные образы.

Рис. 18–1.

Информация, хранимая в памяти, играет ключевую роль в устранении неоднозначности, в частности в отделении фигуры от фона. В случае простых изображений, например вазы Рубина (рис. 12–3), мозг легко переключается между интерпретациями фигур и фона. Но иногда (рис. 18–1) выделить фигуру может быть непросто. С первого взгляда здесь трудно увидеть собаку. Но, рассматривая рисунок, мы начинаем группировать фрагменты и контуры и замечаем голову и левую переднюю лапу далматина. После того, как мозгу удается реконструировать эти части тела собаки, уже нетрудно найти и остальное. Возвращаясь впоследствии к рисунку, мы за счет имплицитной памяти без труда восстанавливаем знакомый образ. Более того, вскоре мы так хорошо научаемся находить на рисунке собаку, что уже не можем, как раньше, не замечать ее. Сходный эффект наблюдается на двойственном изображении, которое впервые описал гарвардский психолог Эдвин Боринг (рис. 18–2). Мы сразу видим девушку, но, сосредоточившись на ее ухе, внезапно замечаем глаз старухи, кончиком носа которой становится подбородок девушки. Сохранив в памяти обе интерпретации, можно с помощью нисходящей обработки информации (опирающейся на память) находить то девушку, то старуху.

Рис. 18–2.

Нисходящие процессы, судя по всему, осуществляют проверку гипотез, касающихся записанных в памяти образов, и на основе проверки делают выводы о категориях, смысле, полезности и ценности объектов, изображение которых проецируется на сетчатку. Нисходящая обработка зрительной информации начинается с выдвижения гипотезы о том, что мы должны видеть в данный момент. Обычно мы смотрим и обращаем внимание на нечто конкретное, основываясь при этом на разных сенсорных признаках и воспоминаниях о своем опыте. Поэтому реакция нейронов проводящих путей зрительной системы отражает не только физические характеристики того или иного видимого объекта и воспоминания, но и наше когнитивное состояние. Например, когда мы концентрируемся на объекте, бывает легче проанализировать его форму и пропорции и связать их с уже встречавшимися объектами, чем когда мы погружены в свои мысли и рассеянно смотрим перед собой.

Как мы получаем и записываем информацию, хранимую в памяти? Один из обычных способов сохранения имплицитной памяти, исследованный русским физиологом Иваном Павловым, основан на ассоциациях. Павлов одновременно демонстрировал собаке пищу, вызывая у нее слюноотделение, и определенный световой сигнал. После некоторого числа повторений опыта у собаки при световом сигнале начинала выделяться слюна, даже если сигнал не сопровождался демонстрацией пищи. Подобные механизмы (условные рефлексы) лежат в основе многих процессов когнитивной деятельности. Так, объекты, которые мы часто видим вместе, начинают ассоциироваться друг с другом в памяти, так что вид одного сразу напоминает о другом.

Такая ассоциативная память формируется, когда мозг устанавливает или усиливает связи между нейронами, представляющими ассоциируемые объекты. Например, когда два объекта, А и Б, начинают ассоциироваться у нас в имплицитной памяти, нейроны той группы, которая представляет объект Б, начинают реагировать не только на него самого, но и на объект А. Томас Олбрайт из Института им. Солка задался вопросом о том, ограничены ли такие ассоциации гиппокампом, или же в их обеспечении участвует зрительная система. В ряде высших отделов зрительной системы обезьян Олбрайт обнаружил нейроны, выполняющие двойную работу: реагирующие и на визуальные стимулы, и на стимулы, вызываемые из памяти. Открытие этих клеток служит еще одним свидетельством того, что высшие отделы мозга способны влиять на низшие. Возможно, благодаря таким клеткам нечто новое может сразу напомнить нам о виденном ранее.

Одно из интереснейших следствий этого механизма высокого зрения состоит в том, что при воспоминаниях о том или ином объекте в мозге возникают реакции, сходные с возникавшими при первоначальном знакомстве с ним. Первоначальный опыт связан с восходящей обработкой зрительной информации. Именно так мы обычно представляем себе зрение. Воспоминания об образе того же объекта, то есть его обработка, связаны с нисходящей обработкой информации. Они обеспечивают работу зрительной памяти. Таким образом, нейронные сети, задействованные в зрительном восприятии образов и их последующем припоминании и мысленном представлении, во многом совпадают.

Зрительные ассоциации составляют неотъемлемый компонент нормального восприятия. Наши зрительные ощущения почти всегда определяются совместно восходящими и нисходящими сигналами.

Важность нисходящей обработки информации и роль внимания и памяти в восприятии проявляются при созерцании произведений искусства. Начнем с того, что внимание человека, рассматривающего художественное произведение, существенно отличается от “обыденного восприятия”, как называет это Паскаль Мамасьян из Парижского университета. Задачи обыденного восприятия заранее определены. Когда мы хотим перейти улицу, мы ждем, пока проедут машины. При этом мы концентрируемся на приближающихся машинах, их скорости и размерах, и пренебрегаем посторонней информацией, например о том, приближается ли к нам в данный момент “Бьюик” или “Мерседес”, и какого он цвета. Задачи восприятия произведений изобразительного искусства определить гораздо сложнее. Более того, зритель может подходить к произведению искусства по-разному, и его реакция часто зависит от того, откуда он рассматривает то или иное произведение. Перед художником, в свою очередь, стоит проблема, связанная с тем, что он не знает заранее, откуда зрители будут смотреть на его работу. Угол зрения может оказывать сильное влияние, например, на интерпретацию изображенной на двумерном полотне трехмерной сцены. Мамасьян описывает эту проблему так:

С помощью нисходящей обработки информации мозг зрителя компенсирует искажения, связанные с ракурсом. Зритель знает о двумерности холста, потому что перспектива картины никогда не бывает вполне убедительной. В результате и художник, и зритель исходят из упрощенной физики, позволяющей интерпретировать двумерные изображения как трехмерные.

Понимание природы нисходящих процессов, осуществляющих такую интерпретацию и делающих поправки на ракурс, может многое сообщить о принципах нашего восприятия живописи. Самый известный пример касается взгляда изображенных, который кажется направленным на зрителя независимо от того, откуда тот смотрит на портрет. Этот эффект – посмотрите под разными углами на рисунок Климта (рис. II–27) – проявляется лишь в том случае, если художник изображает портретируемых смотрящими ему в глаза, так что зрителю, в свою очередь, кажется, что их зрачки направлены прямо на него. Если отойти в сторону, то форма глаз, которые мы видим на таком портрете, искажается, но нисходящие процессы нашей зрительной системы компенсируют это искажение. В результате, несмотря на эти и другие искажения в проецируемом на сетчатку изображении, мы не замечаем особых изменений. Поэтому и возникает иллюзия, будто портрет следит за нами. Когда мы смотрим на скульптурные изображения людей, перспектива, вне зависимости от ракурса, не искажается, и зрительной системе не приходится компенсировать искажения. Например, когда мы смотрим на бюст сбоку, асимметрия зрачков указывает, что взгляд направлен не в нашу сторону.

Как отмечал Эрнст Крис, чтобы создать стоящее произведение, живописец должен с самого начала работать над картиной, по своей сути недостоверной. Он должен строго ограничивать себя созданием плода собственного воображения, который послужит зрителю пищей для воображения. Так, Климт в уплощенных картинах, напоминающих искусство Византии, с успехом использовал ограничения перспективы и нисходящую обработку зрительной информации. За счет двумерности его полотна создают ощущение непосредственной близости. Лица и фигуры, очерченные простыми линиями, а не затененными контурами, кажутся выступающими над холстом. Кроме того, двумерность предъявляет к зрителю больше требований, чем перспектива: она усиливает нисходящие реакции, подчеркивая плоскостность изображения.

Именно способностью зрительной системы компенсировать связанные с двумерностью искажения изображений, которые мы видим, объясняется независимость нашего восприятия произведений искусства (и даже понимания их содержания) от угла зрения. Патрик Кавана пишет:

Майкл Поланьи объяснял, что осознание складывается из двух компонентов: фокального осознания изображенных людей или сцен и вспомогательного осознания, включающего осознание текстур, линий и цветов, а также двумерности холста. При этом у нас может возникать желание менять эти компоненты местами и фокусироваться, например, на мазках и пятнах краски (рис. II–28, II–29). Специалист по психологии восприятия Ирвин Рок пишет, что эти два состояния осознания принципиально важны для понимания причин нашего восприятия представительной живописи как подобий реальности. Поскольку мы хорошо знаем, что картина – это лишь подобие реальности, мы бессознательно вносим в ее восприятие нисходящие (зависящие от научения) и восходящие (осуществляемые интуитивно) поправки.

Когда мы смотрим на картину, мы постоянно (и бессознательно) двигаем глазами. Наше итоговое восприятие изображенного лица полностью строится из результатов множества эпизодов быстрого сканирования элементов изображения. Хотя эстетическое восприятие произведения искусства составляет больше, чем суммарное восприятие его частей, зрительные ощущения начинаются именно с мозаичного знакомства с изображением, в ходе которого мы одно за другим сканируем его составляющие.

Выражение лиц на трех женских портретах Климта – “Адель Блох-Бауэр I”, “Адель Блох-Бауэр II” и “Юдифь” – заметно различается. Во втором случае Адель Блох-Бауэр изображена равнодушной, почти скучающей (рис. I–19), в первом – с видом обольстительницы (рис. I–1). Юдифь исполнена неутоленной страсти. Но, пожалуй, не меньше бросается в глаза, как сильно наше внимание, особенно на портретах Адели Блох-Бауэр, привлекают детали, не имеющие отношения к лицу изображенной женщины, например ее богато орнаментированная одежда, почти сливающаяся с фоном. Ван Гог и Кокошка, напротив, предлагают зрителю сосредоточиться на лицах портретируемых. Все эти лица неповторимы. Выпуклая текстура фона лишь подчеркивает эмоции, выражаемые чертами лица. Когда мы смотрим на портреты Климта, наши глаза работают в многозадачном режиме: они сканируют изображение целиком, чтобы получить представление о мыслях, которые художник стремился передать. На портретах Кокошки наше внимание концентрируется строго на мимике.

Совсем иного рода контраст на автопортретах Кокошки и Шиле с их возлюбленными (рис. II–30, II–31). Кокошка несколько раз изображал себя с Альмой Малер, но мы не видим ни на одном из этих изображений завершенности их связи. Сам художник всегда показан пассивным, влекомым неподвластными ему силами. На картине “Невеста ветра” это впечатление усилено волнами, окружающими любовников. Шиле сосредоточен на сексе как таковом. Но он изображал связь, в которой радости любви уравновешены или даже подавлены страхом. В его эротических работах конфликт инстинктивных влечений оставляет мало места наслаждению, он порождает ощущение пустоты (пустоты любовной связи), выражаемой также взглядами любовников. Тревога, связанная с сексом, у Шиле так велика, что ему, похоже, не нужны были ни волны, ни какие-либо другие фоновые эффекты для ее передачи.

Явные стилистические различия между этими художниками указывают на разное эмоциональное содержание их картин. Теперь поговорим о биологических основах этого содержания.

Эрнст Гомбрих считал, что основным направлением развития западного искусства, несмотря на все отступления, было стремление имитировать природу, порождая все более искусные иллюзии реальности. Но движение в этом направлении застопорилось после изобретения фотографии с ее способностью отображать живое и мертвое не менее реалистично, чем на иллюстрациях к ботаническим и анатомическим атласам.

Современные художники стали искать выход за рамки реалистического изображения мира. Поль Сезанн, Пабло Пикассо, Пит Мондриан, Казимир Малевич, Василий Кандинский и другие занялись деконструкцией форм в поисках базовых фигур. Они стремились выработать новый язык для описания формы и цвета – фундаментальных элементов всего, что мы видим. Примерно тогда же Ван Гог, Гоген и Мунк, а вслед за ними Климт, Кокошка, Шиле и немецкие экспрессионисты занялись деконструкцией эмоциональных реакций в поисках базовых эмоциональных реакций. Они искали в образах элементы, вызывающие у зрителей сильный сознательный и бессознательный эмоциональный отклик.

В ходе поисков базовых эмоциональных реакций ученые изучали скрытые стороны эмоциональной жизни изображаемых на портретах людей. Та идея, что зритель может реагировать на эмоциональное состояние модели, восходит к представлению о существовании универсального спектра эмоций, которые все люди могут испытывать, припоминать и транслировать. Художники, занимавшиеся деконструкцией эмоций, экспериментировали с различными средствами передачи эмоционального состояния: утрированием форм, искажением цветов, иконографическими приемами. Кроме того, они опирались на воспоминания зрителя о сходном эмоциональном опыте и его способность узнавать явные исторические аллюзии и понимать смысл символов.

Ключевая роль памяти в эмоциональной реакции зрителя на произведения искусства сходна с ее ролью в их зрительном восприятии. Подобно тому, как для восприятия незнакомого лица нам требуется опыт восприятия других лиц, для реакций на чужие эмоции нам требуется опыт эмоциональных реакций, испытанных в других ситуациях. В отличие от инстинктивных эмоциональных реакций на сигналы угрозы для жизни, собственные эмоции, связанные с памятью, мы реконструируем примерно так же, как зрительные образы: отчасти основываясь на том, что уже известно мозгу о мире эмоций, отчасти на том, что стало ему известно теперь.

Познание биологической природы эмоций включает два этапа. Во-первых, оно требует подготовки психологического фундамента для анализа той или иной эмоции, во-вторых – изучения обеспечивающего ее нейронного механизма. Точно так же, как нейробиология восприятия требует фундамента из когнитивной психологии восприятия, поиски биологических механизмов эмоциональных реакций требуют фундамента из когнитивной и социальной психологии эмоций и эмпатии. В действительности же нейробиология эмоций возникла сравнительно недавно. Долгое время изучением эмоциональных реакций занимались преимущественно психологи.

Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих усматривали истоки экспрессионизма в трех художественных традициях. Первая связана с карикатурой, основы которой заложил в XVI веке Агостино Карраччи. Утрирование черт заметно у Маттиаса Грюневальда и Питера Брейгеля Старшего, а впоследствии им пользовались маньеристы Тициан, Тинторетто и Веронезе, затем Эль Греко и, наконец, постимпрессионисты Ван Гог и Мунк. Вторая традиция, в которой черпали вдохновение экспрессионисты с их деконструкцией эмоций, была связана с готической и романской религиозной скульптурой, а третья – с австрийской школой гиперболы, достигшей апогея в конце XVIII века в гримасничающих головах Мессершмидта.

В 1906 году венский фотограф Йозеф Влга опубликовал 45 фотографий гипсовых слепков этих голов из коллекции князя Лихтенштейна. Снимки привлекли к себе внимание художников – даже Пабло Пикассо приобрел набор открыток. В 1908 году головы Мессершмидта были выставлены в Нижнем Бельведере – отделении того самого музея, в верхнем отделении которого впоследствии выставлялись работы Климта, Кокошки и Шиле. Эмиль и Берта Цуккеркандль в 1886 году приобрели две головы Мессершмидта. Еще одна принадлежала Людвигу Витгенштейну. Антония Бустрем писала о широком интересе к “характерным головам”: “Эти головы неизменно привлекали тех, кто занимался исследованиями человеческой психики”[157].

Австрийские экспрессионисты художественными средствами раскрывали четыре темы, изучением которых независимо занимались Фрейд и Шницлер: тему вездесущести сексуальности и ее зарождения в раннем детстве; тему наличия у женщин полового влечения и эротической жизни, не уступающей мужской; тему вездесущести агрессии; тему непрерывной борьбы инстинктов сексуальности и агрессии и порождаемых этим конфликтом страхов.

Разрабатывая эти темы, экспрессионисты вызывали у зрителей разнообразные реакции двух связанных классов: эмоциональные и эмпатические. Наш эмоциональный отклик на картину включает как бессознательные эмоциональные реакции, так и сознательные чувства – положительные, отрицательные или нейтральные. Разница между бессознательными эмоциями и сознательными чувствами подобна разнице между бессознательной работой органов чувств (ощущением) и сознательным распознаванием (восприятием). Разграничение этих понятий восходит к выводам Фрейда и Джемса о том, что значительная часть нашего опыта бессознательна. Эмпатический отклик, в свою очередь, представляет собой сопереживание эмоциям людей, изображенных на картине, основанное на распознавании их психического состояния, а часто также их мыслей и устремлений.

Мы часто оцениваем эмоциональное состояние человека по выражению его лица и позе. По тем же признакам мы судим о людях на портретах. Кроме того, присматриваясь к мимическим выражениям и позам людей, реальных и нарисованных, мы познаем основы проявлений собственных эмоций и учимся понимать, что именно сообщает наше лицо.

Что такое эмоции? И зачем они? Эмоции – это инстинктивные биологические механизмы, окрашивающие нашу жизнь и помогающие решать фундаментальные задачи: стремление к удовольствию и избегание страданий. Этими механизмами определяется наша предрасположенность действовать тем или иным образом, реагируя на кого-либо важного или что-либо важное для нас. Судя по всему, богатый спектр эмоций появился в ходе эволюции из базовой предрасположенности к действиям наших примитивных предков, проявления которой можно наблюдать, например, у моллюсков или насекомых. В распоряжении этих животных имеются мотиваторы лишь двух классов: стремления и избегания. Первые обусловливают стремление к пище, сексу и другим приятным стимулам, вторые – избегание хищников и неприятных стимулов. Два соответствующих класса реакций сохранялись в ходе эволюции у всех животных, и именно они упорядочивают и направляют человеческое поведение.

Эмоции возникают из самых основ наших физических и психических состояний и выполняют четыре независимых, но взаимосвязанных функции: обогащают психическую жизнь, способствуют социальным взаимодействиям (в том числе выбору полового партнера), влияют на способность действовать рационально и (это, пожалуй, самое важное) помогают избегать потенциальной опасности и стремиться к потенциальным источникам выгоды или удовольствия.

Идея многофункциональности эмоций развивалась постепенно. До середины XIX века эмоции считались сугубо индивидуальными ощущениями, призванными, прежде всего, обогащать нашу психическую жизнь. В 1872 году Чарльз Дарвин высказал смелую мысль о том, что эмоции играют важную роль в эволюции, способствуя социальным взаимодействиям. В книге “О выражении эмоций у человека и животных” Дарвин доказывал, что эмоции выполняют социальные и адаптивные функции, в том числе связанные с выбором полового партнера, и тем способствуют выживанию вида.

Зигмунд Фрейд, читавший Дарвина и испытавший сильное влияние последнего, доказывал, что эмоции играют еще одну роль: они влияют на нашу способность действовать рационально. Фрейд утверждал, что эмоции имеют ключевое значение для сознания и сознательных суждений. Более того, он предположил, что сознание возникло в ходе эволюции именно потому, что организмы, наделенные сознанием, способны “переживать” свои эмоции. Фрейд также считал, что осознанное переживание эмоций концентрирует наше внимание на автономных реакциях организма и позволяет использовать информацию о них при планировании сложных действий и принятии решений. Тем самым сознательные эмоции расширяют сферу влияния наших инстинктивных эмоциональных реакций.

Таким образом, Фрейд еще дальше отошел от традиционных философских представлений об эмоциях. Философы видели в эмоциях нечто противоположное разуму, особенно его роли в принятии рациональных решений. Считалось, что для принятия взвешенных решений нам необходимо подавлять эмоции, давая разуму взять верх. Клинический опыт убедил Фрейда в обратном: он решил, что все решения мы принимаем под неосознанным влиянием эмоций, а значит, эмоции и разум неразделимо связаны. Теперь мы знаем, что когда нужно принять решение, требующее серьезных когнитивных усилий, например, выполнять ли нам некое сложное задание или начинать ли войну, мы спрашиваем себя не только о шансах на успех, но и о том, стоит ли задание требуемых эмоциональных усилий и принесет ли нам удовлетворение успешный итог.

И Фрейд, и Дарвин понимали, что человеческое поведение может порождать множество эмоциональных реакций, распределенных между крайним стремлением и крайним избеганием. Кроме того, они понимали, что множество реакций, этот градиент, распределенный между двумя полюсами, не подчиняется принципу “все или ничего”, а модулируется другим непрерывным рядом, распределенным между крайне низкой и крайне высокой активностью или степенью возбуждения.

По Дарвину, непрерывный ряд эмоций включает шесть универсальных компонентов. К ним относятся две базовых эмоции: радость (распределенная по шкале возбуждения от экстаза до безмятежности), вызывающая крайнее стремление, и страх (от ужаса до опасения), вызывающий крайнее избегание. Между двумя компонентами располагаются остальные четыре: удивление (от изумления до любопытства), отвращение (от ненависти до скуки), грусть (от горя до печали) и гнев (от ярости до недовольства). Дарвин подчеркивал возможность смешения эмоций: так, благоговение – это смесь страха и удивления, страх и доверие образуют покорность, а доверие и радость порождают любовь.

Ученый предположил, что для передачи эмоций преимущественно служит ограниченный набор мимических выражений. При этом он исходил из того, что люди, будучи общественными животными, при социальных взаимодействиях нуждаются в передаче эмоций. Так, мы можем привлекать одних людей, им улыбаясь, и отталкивать других, глядя на них сурово и с угрозой.

Дарвин полагал, что мимические выражения служат основной системой передачи эмоций, а значит, играют ключевую роль в социальных взаимодействиях. Кроме того, он предположил, что поскольку все человеческие лица имеют ряд общих черт (два глаза, один нос, один рот), основные сенсорные и моторные аспекты этой сигнальной системы должны быть универсальными для всех культур. Более того, он утверждал, что и способность мимически выражать эмоции, и способность распознавать чужую мимику должны быть врожденными, то есть ни для отправки эмоционально-социальных сигналов, ни для их получения не требуется научение.

Развитие когнитивной системы распознавания лиц действительно начинается в младенчестве. Шестимесячные дети утрачивают способность различать нечеловеческие лица примерно тогда же, когда у них вырабатывается способность к распознаванию человеческих лиц. То же самое относится к языку: маленькие японцы вскоре после рождения без труда различают звуки “л” и “р”, но с возрастом теряют эту способность, потому что родной язык ее не требует. Маленькие дети обучаются лучше различать черты лица и цвет кожи людей, среди которых они живут (“своих”), чем соответствующие признаки представителей других рас, с которыми они не встречаются в младенчестве (“чужих”). Но Дарвин утверждал, что способность различать шесть базовых мимических выражений определяется наследственностью и настолько эволюционно консервативна, что в равной степени свойственна всем популяциям людей. Даже слепоглухие от рождения дети демонстрируют эти универсальные мимические выражения.

Исследования Дарвина, посвященные мимике как основному средству передачи эмоций, столетие спустя продолжил американский психолог Пол Экман. В конце 70‑х годов XX века он провел ряд экспериментов, проанализировав более 100 тыс. мимических выражений, и подтвердил наличие шести базовых, описанных Дарвином. Современные данные указывают на то, что в разных культурах к этим общим выражениям добавились нюансы, которым посторонним необходимо обучаться, чтобы вполне понимать выражаемые с их помощью эмоции.

С помощью мимики мы передаем друг другу не только динамическую, но и статическую информацию о себе. Динамические эмоции, о которых сигнализируют движения бровей и губ, информируют об отношении, намерениях другого человека. Статические сигналы передают сведения другого рода. Например, цвет кожи может информировать о группе, к которой принадлежит человек, а иногда и о месте его рождения. Морщины информируют о его возрасте, а форма глаз, носа и рта помогают нам определить пол. Таким образом, лица людей транслируют сообщения не только об их эмоциях и настроении, но и об их способностях, привлекательности, возрасте, поле, расе и так далее.

Работы эволюционистов и психологов по деконструкции эмоциональных реакций легли в основу исследований нейробиологов в этой области. Нейробиологи стремились ответить на следующие вопросы. Соответствуют ли шесть универсальных эмоций элементарным биологическим системам? Обеспечивается ли каждая эмоция собственной системой структур мозга – или за все эмоции, от положительных до отрицательных, отвечают общие структуры, составляющие непрерывный ряд нейронных основ? Если такой ряд существует, то соответствуют ли универсальные эмоции точкам на этом ряду?

Большинство современных исследователей полагает, что хотя шесть главных эмоций и можно считать точками непрерывного ряда, в их основе лежат как общие, так и специфические нейронные структуры. Кроме того, большинство современных ученых считает, что эмоции и их внешние проявления не относятся к числу полностью врожденных свойств и отчасти определяются опытом и ассоциациями эмоций с обстоятельствами.

Нейробиологов интересовала возможность пройти за кулисы психики и выяснить биологические механизмы, обеспечивающие игру эмоций. Кроме того, они стремились ответить на новые вопросы. Почему некоторые произведения искусства производят на нас сильное впечатление? Как осуществляются эмоциональные реакции на такие произведения? Как системы управления восприятием и эмоциями взаимодействуют в мозге при виде утрированных изображений лиц, рук и тел? Каким образом этим системам удается показывать, как “душа человека находит выражение в его теле”?[158]

Теперь мы знаем, что эмоции возникают из бессознательного субъективного оценивания текущих обстоятельств и событий. Поэтому и истоки сознательных эмоциональных реакций на произведения искусства следует искать в последовательностях когнитивных процессов такого оценивания.

Чарльз Дарвин, Пол Экман и другие ученые указывали, что жесты, как и мимика, передают социально значимую информацию. Кроме того, однотипность и симметрия лиц, тел, рук и ног позволяет системам восприятия сходным образом обрабатывать информацию обо всех телах и всех лицах[159].

В поисках новых путей передачи сведений об эмоциональном состоянии модели Густав Климт, Оскар Кокошка и Эгон Шиле также концентрировались не только на его лице, но и на руках и теле, искажая их черты. Это позволяло передавать дополнительную информацию о портретируемых. Из сравнения автопортретов Оскара Кокошки и Эгона Шиле (рис. II–28, II–5) видно, как жесты усиливают передачу эмоций посредством мимики. Кокошка своей неловко поднесенной ко рту рукой подчеркивает не покидавшее его во время романа с Альмой Малер ощущение неуверенности. Шиле, хотя он изображен коленопреклоненным, напротив, выглядит горделивым.

Исследуя зрение, нейробиологи начали разбираться в биологических основах тех особенностей восприятия лиц, на которые обращали внимание Дарвин и венские экспрессионисты. Нейробиологи показали, что одна из причин исключительного значения лиц для зрения состоит в том, что площадь отделов мозга, задействованных в распознавании лиц, больше, чем площадь отделов, задействованных в распознавании любого другого типа зрительных образов. В мозге есть шесть обособленных отделов, специализирующихся на распознавании лиц и непосредственно связанных с префронтальной корой (областью мозга, занимающейся оцениванием красоты, моральными суждениями и принятием решений) и миндалевидным телом, то есть структурами, управляющими эмоциями. Эти нейробиологические открытия позволили лучше разобраться в творчестве венских экспрессионистов. В частности, наша способность замечать незначительные перемены мимики, цвета этих лиц и неспособность замечать столь же незначительные детали пейзажа, вероятно, прямо связана с обширностью представления лиц в нижней височной коре. Кроме того, результаты нейробиологических исследований подтверждают, что при выборе объектов внимания мозг обычно отдает предпочтение именно лицам. Ясно, что лицо может передавать массу информации: по нему можно идентифицировать человека, угадать его эмоциональное состояние, а в некоторых случаях даже мысли. При этом в мозге работают механизмы, чувствительные к направлению взгляда. Они обрабатывают информацию о взгляде и могут стремительно переключать наше внимание не только на направление взгляда, но и на признаки, позволяющие судить о психологическом состоянии человека, например на положение его головы.

Ута Фрит и ее коллеги из Университетского колледжа Лондона продемонстрировали, что мозг по-разному реагирует, когда мы глядим в глаза незнакомому человеку и когда мы рассеянно смотрим на его лицо. На прямой зрительный контакт мозг реагирует гораздо активнее, потому что лишь при таком контакте активируется дофаминергическая система, связанная с ожиданием награды и, соответственно, с устремлениями. Этими особенностями восприятия в неявном виде пользовались Кокошка и Шиле, особое внимание уделявшие лицам, которые легче всего исказить и которые сообщают нам больше всего сведений. В отличие от портретистов прошлых эпох, Кокошка и Шиле обычно изображали портретируемых анфас.

Это видно, например, из трех написанных в 1909 году портретов Кокошки, изображающих членов семьи Хирш – отца и двух сыновей (рис. I–28, II–32, II–33). Первым Кокошка написал портрет одного из сыновей – Эрнста Рейнхольда (“Актер транса”). Смотрящий прямо человек на портрете выдвигается на первый план за счет подчеркивающего фигуру фона. Брата Эрнста Рейнхольда, Феликса Альбрехта Харту, Кокошка изобразил опустившим взгляд, а его бороду представил сплетением неровных линий, из-за чего молодой человек выглядит на портрете гораздо старше своих двадцати пяти лет. Длинные пальцы будто выступают из картины. Они написаны желтоватыми красками с зеленовато-синими контурами и раздутыми суставами, напоминающими перстни. По мнению искусствоведа Тобиаса Наттера, Кокошка так нелестно изобразил Харту, чтобы подчеркнуть свою творческую чуждость этому работавшему во вполне традиционной манере художнику, ценившему работы Кокошки, но сильно уступавшему ему в масштабе дарования.

Отец Рейнхольда и Харты (“Хирш-отец”) изображен с наименьшей доброжелательностью. На портрете он смотрит не прямо на зрителя, а немного в сторону. Его зубы обнажены и сжаты, как будто он готов укусить. Чтобы отделить фигуру от фона, Кокошка обвел правое плечо похожей на молнию полосой желтой краски, выделив его так, как он выделил контуры кистей рук Харты. Один из ранних вариантов названия был “Жестокий эгоист”. В мемуарах Кокошка писал:

Из трех мужчин только Рейнхольд вышел по-человечески привлекательным. Тем не менее, все трое интересны тем, что Кокошка сообщает нам о психике каждого. На двух других портретах цвета приглушены, а головы сына и отца окружены светящимися ореолами. Глаза обоих асимметричны, один больше другого, а взгляд направлен в сторону, будто позировавшие были погружены в себя и не смотрели на портретиста. Только Рейнхольд смотрит прямо на зрителя и выглядит готовым поделиться мыслями.

Кокошка, во-первых, предпочитал “портретировать характеры, а не лица”[161]. Во-вторых, он усиливал эмоциональное воздействие, выставляя напоказ технику: нагромождение мазков и царапины, сделанные на сырой краске пальцами или ручкой кисти (приемы, которые нередко делают его портреты еще более узнаваемыми). Кроме того, пространство, в которое Кокошка помещал моделей, нередко выглядит несколько неустойчивым, порождая у зрителя тревожное ощущение.

Пол Экман отмечает, что мы улавливаем эмоции другого человека по изменениям и верхней половины его лица (лба, бровей, век), и нижней (губ и нижней челюсти). Верхняя половина особенно важна для распознавания страха и грусти, а нижняя (особенно рот) – радости, гнева и отвращения. Вместе с тем выражение глаз играет ключевую роль в нашем умении отличать искреннюю улыбку от неискренней. Центральная ямка на сетчатке так мала, что мы можем фокусироваться в любой момент только на одном участке лица, но мозг составляет полный образ посредством быстрых движений глаз – так называемых саккад. В результате, хотя разные участки лица передают разные аспекты эмоции, все вместе они говорят больше, чем каждый отдельно. Эту особенность восприятия демонстрирует “Хирш-отец” (рис. II–32): нижняя часть лица сильнее передает гнев, чем верхняя, выражение которой кажется более отстраненным. Вместе они дают зрителю гораздо больше информации об эмоциональном состоянии изображенного.

Исследования Джошуа Сасскинда и его коллег из Университета Торонто, а также Тицьяны Сакко и Бенедетто Саккетти из Турина указывают на то, что мимические выражения, связанные со страхом (как и любые высокоэмоциональные образы), возбуждают зрителя и усиливают прием сенсорной информации. Борьба Кокошки и Шиле с собственными страхами помогала изображать страхи портретируемых, вызывая реакцию страха и у зрителя, приковывая его внимание и позволяя улавливать такие аспекты, которые иначе он мог бы не заметить.

Как произведение искусства приковывает внимание зрителя? Советский специалист по психофизике Альфред Ярбус провел в 60‑х годах серию экспериментов. Он изучал движение глаз зрителей, рассматривающих произведения искусства. Для этого были изготовлены плотно сидящие контактные линзы, соединенные с оптическим устройством для регистрации движения. Ярбус установил, что время, которое зритель тратит на рассматривание каждой черты, пропорционально объему содержащейся в ней информации. Когда испытуемый смотрел на изображения лиц, его взгляд подолгу задерживался на глазах и контурах лица (рис. 20–1 – 20–3). В одном из экспериментов испытуемый рассматривал три фотографии: молодой волжанки, маленькой девочки и бюста Нефертити. Во всех трех случаях взгляд зрителя подолгу задерживался на глазах и губах.

Рис. 20–1.

Рис. 20–2.

Рис. 20–3.

Продолжившие исследования в намеченном Ярбусом направлении Кальвин Нодин и Пол Локер обнаружили, что процесс зрительного восприятия разделен на этапы, наглядно проявляющиеся в сканирующих движениях глаз при созерцании произведений искусства. Первый этап – перцептивное сканирование – включает общий осмотр картины. Второй этап – рефлексия и воображение – включает идентификацию изображенных людей, мест и других объектов. Здесь же зритель улавливает и осмысляет выразительное содержание картины и сопереживает изображенному. Третий этап, эстетический, отражает чувства зрителя и глубину его эстетической реакции на картину.

Когда человек впервые видит то или иное произведение искусства, его глаза демонстрируют широкий диапазон времени фиксации – периода, в течение которого взгляд задерживается на детали. Часто это время непродолжительно. По мере ознакомления зрителя с картиной продолжительных фиксаций становится больше, что указывает на постепенное переключение с общего сканирования на подробное рассмотрение интересных областей, а затем на эстетическую реакцию. Примечательно, что результаты исследований свидетельствуют о том, что зрители, хорошо знакомые с искусством соответствующего исторического периода, почти сразу переходят от перцептивного сканирования к концентрации на чувствах и к эстетической реакции.

Исследователь психологии зрительного восприятия Франсуа Мольнар сделал интересное наблюдение: мы рассматриваем произведения искусства, созданные в разные эпохи и в разных стилях, по-разному. Мольнар сравнил движения глаз испытуемых, рассматривавших произведения эпохи Высокого Возрождения, произведения маньеристов и художников барокко. Искусствоведы считают маньеризм и барокко более сложными, чем стиль, характерный для мастеров Высокого Возрождения, изображавших гораздо меньше деталей. Мольнар показал, что при рассматривании картин эпохи Высокого Возрождения взгляд движется медленно и плавно, а картин маньеристов и мастеров барокко – быстро и резко.

Судя по этим данным, более сложным картинам соответствует менее продолжительное время фиксации. Специалист по когнитивной психологии Роберт Солсо из Невадского университета отмечал:

Данные Ярбуса перекликаются с особенностями ряда литографий Кокошки (рис. 20–4). Изображения выглядят так, будто художник, глядя на портретируемого, зарисовывал движения собственного взгляда. Кокошка, похоже, также выводил на поверхность бессознательные процессы собственной психики, в данном случае – механизмы активного визуального исследования и интерпретации мира.

Точно так же, как одни отделы мозга избирательно реагируют на лица, другие реагируют на руки и тела, в частности в движении. Пальцы рук на портретах Кокошки нередко искажены. На женских портретах они часто выглядят длинными и чувственными. Иногда они обведены красным или покрыты красными пятнами, напоминая сырое мясо. Но самое интересное, что Кокошка использовал руки как символическую замену лица и глаз в социальных взаимодействиях. Это видно, например, на написанных им в 1909 году картинах “Ганс Титце и Эрика Титце-Конрат”, “Ребенок на руках родителей” и “Играющие дети” (рис. I–34, I–35, I–36). На второй картине Кокошка даже не изобразил лица родителей, передав их любовь к младенцу исключительно через руки.

Рис. 20–4. Оскар Кокошка. Портрет актрисы Хермине Кернер. 1920 г.

Как и Кокошка, передававший эмоции преимущественно с помощью искаженных рук и тел, Шиле прибегал к искажениям (гл. 10). Так, в картине “Смерть и девушка” (рис. II–8) он использует этот прием для раскрытия тем любви и смерти. Валли и сам художник изображены после секса, предположительно в последний раз, символизирующего конец их связи. Рука Валли частично скрыта в складках пальто художника, и кажется, что она обнимает его – но слабо, не пытаясь удержать. Этот жест хорошо заметен, несмотря на то, что зрителю видна лишь малая часть руки Валли.

Функциональная магнитно-резонансная томография показала, что реакция мозга на тело целиком несколько сильнее, чем только на кисти рук. Возможно, поэтому изображенные Шиле тела, особенно обнаженные, производят более сильное впечатление, чем руки Кокошки (рис. II–5). Шиле гораздо чаще, чем Климт и Кокошка, использовал автопортрет как средство для исследования напряженности, возникающей между сексуальными и агрессивными импульсами и чувством “я”. Его автопортреты (на многих художник изображен обнаженным и в мучительно неудобных позах) были попыткой воссоздать свои психические состояния и настроения.

Творчество венских модернистов многих возмущало именно тем, что их работы вызывают эмоции не пассивно. Мы воспринимаем эмоциональные состояния изображенных не как нечто отдельное от наших эмоций и эмпатически воспринимаем эти состояния. Бессознательно подражая позам Шиле, зритель получает доступ за кулисы театра эмоций художника, и тело зрителя становится сценой, на которой разыгрываются представления. Шиле вызывает у зрителя чувство эмпатии. Для чувствительных зрителей созерцание портрета Шиле или Кокошки – сильный эмоциональный опыт.

Попытки показать безобразность болезни и несправедливости составляли важную сторону творчества Климта (вспомним три его картины, написанные для университета) и Кокошки (скульптурный “Автопортрет в виде воина” и живописные портреты с царапинами и отпечатками пальцев художника). В автопортретах Шиле интерес к поиску прекрасного в безобразном проявился еще ярче. Кэтрин Симпсон пишет: “Считалось, что идеализация таких физических деталей лежит вне искусства; стремление выводить на передний план и подчеркивать их, как Кокошка и Шиле, было воспринято как откровенное оскорбление зрителя”[163].

Последний фактор, влияющий на эмоциональную реакцию зрителя на произведения искусства, связан с цветом. Представления цвета занимают в мозге приматов исключительно важное место, сравнимое с местом представлений лиц и рук, поэтому и информация о цвете обрабатывается зрительной системой иначе, чем информация о яркости и формах.

Мы воспринимаем цвета как носители отчетливых эмоциональных свойств, а наша реакция на эти свойства меняется в зависимости от настроения. В отличие от устной речи, эмоциональное значение которой часто не зависит от контекста, цвет может означать для разных людей разное. В целом мы предпочитаем чистые и яркие цвета смешанным и приглушенным. Художники, особенно модернисты, пользовались утрированными цветами как средством достижения эмоциональных эффектов, но характер таких эффектов зависит от зрителя и контекста. Эта неоднозначность цвета, вероятно, составляет одну из причин разной реакции на одну и ту же картину у разных зрителей – и даже у одного и того же зрителя в разное время. Кроме того, цвет помогает нам замечать объекты и узоры, способствуя разделению зрительных образов на фигуры и фон.

Эпоха Возрождения ознаменовалась всплеском интереса к цвету. Леонардо да Винчи понял, что основных цветов всего четыре, если не три (красный, желтый и синий), и все остальные цвета можно получить смешением указанных. Кроме того, художники тогда поняли, что противопоставление некоторых цветов вызывает у зрителя особые цветовые ощущения.

В 1802 году Томас Янг выдвинул гипотезу о том, что в сетчатке человеческих глаз имеются цветочувствительные пигменты трех типов. В 1864 году Уильям Маркс, Уильям Добелл и Эдвард Макникол из Университета им. Джона Хопкинса доказали, что мы воспринимаем цвета посредством трех типов колбочек. Соотношение активности колбочек объясняет восприятие цветов испытуемыми в рамках строгих лабораторных экспериментов, но в жизни наше восприятие цветов гораздо сложнее и во многом обусловлено обстоятельствами.

В 20‑х годах XIX века французский физик Мишель Эжен Шеврель разработал “математические правила цвета”[164], на основе которых впоследствии был сформулирован закон одновременного контраста. Согласно этому закону, красители определенного цвета могут выглядеть для нас очень по-разному в зависимости от соседних с ними цветов. Эжен Делакруа в середине XIX века с успехом использовал этот закон в изображениях тел, расписывая потолки Люксембургского дворца. Играя с цветом, он добивался эффекта искусственного освещения и продемонстрировал, что эта техника применима даже в темном помещении[165].

Другие художники из собственных экспериментов сделали вывод, что использование цветов в живописи есть не что иное, как игра света и тени, достижимые на новом уровне смешения цветов – за счет точек разного цвета. Этот метод, пуантилизм, усовершенствованный Клодом Моне и другими импрессионистами, позволил воспроизводить эффекты естественного освещения и передавать неуловимую атмосферу. Особенно заметно пуантилизм проявился в работах постимпрессиониста Жоржа Сера. Он при помощи крошечных точек красного, зеленого и синего цветов и их комбинаций порождал впечатление широкого спектра смешанных цветов, пропитанных светом. Кроме того, некоторые из использованных им сочетаний цветов, например ярко-желтый и ярко-зеленый, вызывают у зрителя сильный послеобраз фиолетовых оттенков. Этот прием позволил эстетическому впечатлению выйти за пределы созерцания произведений искусства.

После экспериментов Моне с атмосферными эффектами и Сера с цветом Поль Синьяк, Анри Матисс, Поль Гоген и Винсент Ван Гог поняли, что влиять на эмоциональную реакцию зрителя могут не только изображения портретируемых и пейзажей, но и другие элементы картины. Эти художники ездили на юг Франции в поисках “большей чистоты естественных ощущений… стремились открыть в природе особого рода цветовую энергию, цвета, говорящие со всей душой, которые можно было бы сконцентрировать на холсте”[166]. Искусствовед Роберт Хьюз пишет, что одним из таких цветов стал открытый Ван Гогом ярко-желтый. В 1884 году художник писал брату[167]:

Картина, изображающая спальню Ван Гога в Арле (рис. II–35), стала для него первым опытом сознательного использования пар дополняющих цветов. Ван Гог рассказывал об этой картине[169]: “Вся штука здесь в колорите, упрощая который, я придаю предметам больше стиля, с тем чтобы они наводили на мысль об отдыхе и сне вообще”[170].

На созданной в том же году картине “Сеятель на закате” (рис. II–34) доминирует солнце на горизонте. Художник писал[171]: “Солнце, свет, который я за неимением более точных терминов могу назвать лишь желтым – ярко-бледно-желтым, бледно-лимонно-золотым. Как, однако, прекрасен желтый цвет!”[172] Вместе с тем, отмечает Хьюз, свет солнца не только прекрасен, но и воплощает страшную силу, излучаемую одинокой фигурой сеятеля:

Использование импрессионистами и постимпрессионистами цветовых средств передачи эмоций стало возможным благодаря двум техническим прорывам середины XIX века: внедрение синтетических пигментов, позволивших художникам использовать ряд ранее недоступных цветов, и распространение готовых масляных красок. Прежде живописцам приходилось измельчать сухие пигменты и смешивать их с масляной основой. Появление красок в тюбиках позволило художникам расширить палитру, а кроме того, поскольку тюбики можно было носить с собой, у живописцев появилась возможность писать картины на пленэре. Пленэрная живопись позволила Моне и другим импрессионистам передавать особенности освещения, цвета и движения воздуха, которые нельзя воссоздать в мастерской. Она открыла дверь новым приемам использования нетрадиционных цветов, увековеченным на полотнах Ван Гога, а затем венских экспрессионистов.

Современные исследования нейронных основ восприятия цвета, например Торстена Визеля, Дэвида Хьюбела и Семира Зеки, позволили лучше разобраться в экспериментах Ван Гога. Оказалось, что мозг воспринимает формы во многом через разные степени освещенности (яркости), как на черно-белых фотографиях. Поэтому цветом можно пользоваться не только для запечатления поверхностей объектов (что и делали многие художники, начиная с Ван Гога), но и для передачи широкого круга эмоций.

Способность цвета влиять на эмоции усиливают и некоторые другие особенности зрения. Особенно важно, что мы улавливаем цвет объекта, возникающего в поле нашего зрения, на целых 100 мс раньше, чем распознаем его форму и характер движения. Разница в быстроте восприятия аналогична способности прочитывать мимическое выражение раньше, чем мы узнаем человека. В обоих случаях мозг обрабатывает аспекты зрительного образа, связанные с эмоциональным восприятием, быстрее аспектов, связанных с формой, тем самым задавая эмоциональный тон восприятия формы предмета или лица.

Когда мы говорим, что воспринимаем что-либо, мы подразумеваем, что сознательно ощущаем воспринимаемое. При этом цвет воспринимается зоной V4 мозга, и его восприятие предшествует восприятию движений зоной V5 и лиц “лицевыми участками” веретенообразной извилины. В итоге мы сознательно воспринимаем цвета и лица в разное время и разными отделами коры больших полушарий. Зеки делает вывод, что у нас в принципе нет единого зрительного сознания: это сложный процесс, распределенный по разным участкам мозга. Зеки называет аспекты сознания микросознанием:

Художники давно догадывались о раздельном восприятии цвета и формы и нередко жертвовали аспектами одного, чтобы подчеркнуть второе. Размывая очертания, сокращая разброс светлого и темного, импрессионисты и постимпрессионисты позволяли зрителю уделять больше ограниченных ресурсов внимания восприятию чистого цвета. Хотя эти картины лишены фотографической четкости академической живописи, цветовая гамма позволила добиться небывалого эмоционального воздействия. Искусство импрессионистов и постимпрессионистов подготовило зрителей рубежа XIX–XX веков к приходу венских модернистов.

Густав Климт, Оскар Кокошка и Эгон Шиле передавали эмоции посредством мимических выражений, жестов и цвета. И Фрейда, и австрийских экспрессионистов занимал вопрос: какие аспекты эмоций осознанны, а какие бессознательны? Мы, имеющие в распоряжении нейровизуализацию и другие методы непосредственного изучения мозга, можем сказать иначе: по-разному ли представлены в мозге сознательные и бессознательные эмоции, имеют ли они разное назначение и телесные проявления?

Почти до конца XIX века механизм возникновения эмоций представляли так. Вначале мы определяем, например, приближение рассерженного человека с палкой как опасную ситуацию. В коре больших полушарий возникает сознательное ощущение (страх), вызывающее в автономной нервной системе бессознательные изменения (в данном случае приводящие к увеличению частоты сердечных сокращений, сужению кровеносных сосудов, повышению давления крови и потоотделению на ладонях), а также к выделению соответствующих гормонов (в данном случае адреналина – гормона надпочечников).

В 1884 году Уильям Джемс в статье “Что такое эмоции” предложил принципиально иной подход. В 1890 году он включил изложение этой концепции в знаменитую книгу “Научные основы психологии”, в которой проанализировал важнейшие идеи, касающиеся мозга, психики, физиологических реакций и поведения, выдвинутые к тому времени. Джемс внес существенный вклад в развитие психологии. Он, в частности, пришел к выводу, что сознание – это не субстанция, а процесс.

Открытый Джемсом механизм реакций на эмоционально нагруженные объекты и события имеет ключевое значение для современной биологической науки об эмоциях. Джемс связывал такие реакции организма с переходом от “просто воспринимаемого объекта” к “эмоционально ощущаемому объекту”[175]. По мнению Антонью Дамазью, открытия Джемса “сопоставимы лишь с открытиями Шекспира и Фрейда. Джемс выдвинул поистине поразительную гипотезу о природе эмоций и чувств”[176].

Открытие состояло в том, что для эмоциональных реакций воздействие тела на мозг не менее важно, чем воздействие мозга на тело. Джемс пришел к выводу, что сознательное (когнитивное) переживание эмоций не предшествует физиологической реакции организма, а следует за ней. Так, когда мы попадаем в потенциально опасную ситуацию (например, видим медведя), для возникновения чувства страха не требуется сознательная оценка опасности. Вначале протекает инстинктивная бессознательная реакция (бегство от медведя), и лишь затем мы испытываем сознательное чувство страха. Иными словами, сначала информация об эмоциональном стимуле обрабатывается восходящим способом, вызывая увеличение частоты сердечных сокращений и дыхания и заставляя нас обратиться в бегство, и лишь затем происходит нисходящая обработка информации, в ходе которой когнитивные механизмы объясняют нам наши собственные физиологические реакции, связанные с бегством. Джемс писал:

Сформулировав эту гипотезу (эмоциональный аналог гипотезы Гельмгольца о роли нисходящих бессознательных умозаключений в восприятии), Джемс отмечал: “Я для начала ограничусь тем, что можно назвать более грубыми эмоциями, печалью, страхом, яростью и любовью, с каждой из которых любой из нас ассоциирует сильные реакции организма”[178]. Но впоследствии он писал с характерной проницательностью и о “более тонких эмоциях”, в том числе связанных с созданием произведений искусства и нашей реакцией на них. Джемс полагал, что такие эмоции связаны с физиологическим чувством удовольствия. Кроме того, как и его современники Климт, Шиле и Кокошка, Джемс считал прекрасное и безобразное сторонами одной медали.

В 1885 году датский психолог Карл Ланге независимо от Джемса предположил, что бессознательные эмоции предшествуют сознательному восприятию: вначале сильный эмоциональный стимул вызывает физиологические и поведенческие реакции, и лишь затем, после получения корой больших полушарий сигналов об этих реакциях, происходит сознательное ощущение эмоций (которое мы называем чувствами).

Согласно теории Джемса – Ланге, чувства возникают как прямое следствие получения корой больших полушарий особой информации от тела. Характер этой информации всегда определяется характером физиологических реакций (потоотделение, дрожь или изменение напряжения мышц, частота сердечных сокращений и кровяного давления, и так далее), возникающих в ответ на эмоциональные стимулы. Кроме того, бессознательное восприятие эмоциональных стимулов играет исключительно важную роль в выживании: вызывая физиологические изменения в организме в ответ на изменения среды, оно оказывает существенное влияние на наше поведение.

В 1927 году гарвардский физиолог Уолтер Бредфорд Кеннон нашел у теории Джемса – Ланге уязвимое место. Изучая реакции людей и животных на эмоциональные стимулы, Кеннон обнаружил, что сильные эмоции, вызываемые угрозой или возможностью получения награды, запускают неспецифическую реакцию возбуждения – примитивный ответ на стресс, мобилизующий ресурсы организма. Кеннон назвал ответ “реакцией борьбы или бегства” и утверждал, что такая реакция отражает ограниченный выбор, стоявший перед нашими предками в ситуациях, связанных с угрозой или наградой. (Поскольку эта реакция может быть сопряжена как со страданиями, так и с удовольствием, ее, возможно, следовало бы называть “реакцией стремления или избегания”.) Кеннон утверждал, что поскольку эта реакция не модулируется, ею не может определяться специфический характер чувств, возникающих у нас в ответ на разные стимулы. Кроме того, он установил, что и борьба, и бегство осуществляются при участии симпатического отдела автономной нервной системы, действие которого вызывает расширение зрачков, увеличение частоты сердечных сокращений и дыхания, повышение давления крови и сужение кровеносных сосудов.

Кеннон и его учитель Филип Бард провели ряд исследований, чтобы выяснить, где именно в мозге представлены эмоциональные реакции на болезненные стимулы. Поиски привели к гипоталамусу. Животные, у которых ученые выводили из строя гипоталамус, переставали демонстрировать адекватные эмоциональные реакции. В этом смысле Кеннона и Барда можно считать продолжателями дела Рокитанского и Фрейда. Рокитанский первым отметил участие гипоталамуса в бессознательных эмоциях, которые Фрейд впоследствии связал с инстинктами. Бард и Кеннон предположили, что именно гипоталамус служит ключевой структурой, обеспечивающей бессознательные эмоциональные реакции и работу инстинктов. Сознательное восприятие эмоций (то есть чувства) Бард и Кеннон связали с работой коры больших полушарий.

На современные представления об эмоциях также повлияли когнитивная психология и совершенствование методов измерения физиологических показателей. Когнитивная психология подчеркивает роль мозга как творческого аппарата, отыскивающего закономерности в запутанном потоке сигналов, который поступает извне и от нашего собственного тела. В 1962 году, применив это представление к открытой Кенноном реакции борьбы или бегства, специалист по социальной психологии из Колумбийского университета Стэнли Шехтер высказал мысль, что когнитивные процессы активно и творчески преобразуют неспецифические сигналы автономной нервной системы в специфические эмоциональные сигналы.

Шехтер предположил, что воспринимаемые эмоции могут зависеть от социального контекста, даже если физиологические реакции при этом одинаковы, и провел остроумный эксперимент. Испытуемыми были неженатые молодые люди. Одним Шехтер говорил, что в комнату сейчас войдет интересная женщина, а другим – что ворвется опасное животное. Затем он делал испытуемым из обеих групп инъекцию адреналина, зная, что это должно привести к повышению активности симпатической нервной системы, увеличению частоты сердечных сокращений и потоотделению ладоней. Опрашивая после этого участников эксперимента, Шехтер установил, что такое неспецифическое возбуждение (стимулирующее реакцию борьбы или бегства) вызывало у тех, кому было сказано, что в комнату войдет женщина, чувства стремления и даже любви, а у тех, кому было обещан визит животного, – чувства избегания и страха.

Тем самым Шехтер подтвердил вывод Кеннона о том, что сознательная эмоциональная реакция человека определяется не только спецификой вызывающих ее физиологических сигналов, но и контекстом, в котором возникают эти сигналы. Подобно зрительному восприятию, эмоции представляют собой результат активной интерпретации мира мозгом посредством зависящих от контекста нисходящих умозаключений. Еще Джемс отмечал, что чувства возникают лишь тогда, когда мозг определенным образом интерпретирует причины физиологических сигналов, поступающих от тела, и вырабатывает соответствующий творческий ответ, согласующийся с нашими ожиданиями и с контекстом.

Шехтер, как и Джемс, полагал, что физиологические реакции, возникающие в присутствии эмоционально возбуждающего стимула, служат хорошим индикатором эмоционально значимых событий. При этом вслед за Кенноном он утверждал, что эти физиологические реакции не всегда достаточно информативны, чтобы извещать нас о том, какое именно событие их вызвало. Согласно Шехтеру, подобные реакции привлекают наше внимание к тому, что происходит нечто важное, побуждая нас исследовать ситуацию когнитивными средствами и попытаться прийти к заключению, чем вызван физиологический ответ нашего организма. В ходе такого исследования мы сознательно идентифицируем чувство, сопровождающее этот ответ.

Следующий важный шаг совершила в 1960 году Магда Арнольд. Она ввела в науку об эмоциях понятие оценки. Под оценкой Арнольд понимала один из ранних этапов реакции на эмоциональный стимул – субъективное оценивание событий и обстоятельств, вызывающее сознательные чувства. Это приводит к формированию у нас неспецифической предрасположенности к стремлению к желательным стимулам и событиям и избеганию нежелательных. Хотя процесс оценки протекает бессознательно, мы осознаем его итог.

В 2005 году голландский психолог Нико Фрейда сделал еще один важный шаг. Он обратил внимание на то, что сознательные эмоциональные ощущения (то, что мы чувствуем) зависят от того, на чем в данный момент сосредоточено наше внимание. Внимание действует подобно дирижеру симфонического оркестра, по указке которого музыканты в разное время производят разные музыкальные эффекты, соответствующие разным сознательным ощущениям.

Наряду с интересом к роли оценки в специфической реакции на неспецифическое возбуждение, в последнее время наблюдается возрождение интереса к исходной идее Уильяма Джемса. Хьюго Критчли и его коллеги из Сассекского университета установили, что разные эмоции действительно могут запускать разные ответы автономной нервной системы, вызывая специфические физиологические реакции. Ученые сканировали область мозга, ответственную за координацию сознательных эмоциональных реакций, и одновременно регистрировали физиологические параметры желудка и сердца испытуемых, чувствовавших отвращение в двух формах. Результаты экспериментов свидетельствуют в пользу теории Джемса – Ланге. Судя по всему, наши чувства определяются и когнитивной оценкой эмоциональных стимулов, и (по крайней мере в некоторых условиях) специфическими физиологическими реакциями на эти стимулы.

Рис. 21–1.

Теория Джемса – Ланге в ее современном виде (рис. 21–1) принципиально изменила представления об эмоциях. Теперь мы понимаем, что хотя эмоциями управляют отделы нервной системы, частично независимые от систем восприятия и мышления, те также представляют собой одну из форм обработки информации, а значит, и когнитивной деятельности. В результате у ученых сложилось более широкое представление о когнитивных процессах, которые, как подчеркивают Ута и Крис Фрит, включают все аспекты обработки информации мозгом, то есть не только восприятие и мышление, но и эмоции и социальное научение.

Как осуществляется координация эмоциональных реакций? И как связаны сознательные чувства с физиологическими изменениями, которые бессознательно запускаются у нас под влиянием эмоционально значимых стимулов? Усовершенствование методов функциональной нейровизуализации в 90‑х годах XX века позволило ученым исследовать мозговую активность бодрствующих людей во время выполнения различных заданий. В результате подтвердились догадки о сознательных и бессознательных эмоциях, высказанные Джемсом и продолжателями его дела. Три работавших независимо группы (Рэя Долана из Университетского колледжа Лондона, Антонью Дамазью из Университета Южной Калифорнии, Бада Крейга из Неврологического института Бэрроу) открыли в коре головного мозга небольшой участок между теменной и височной долями – переднюю островковую область, или островок (рис. 21–2).

Островок – одна из областей, задействованных в представлении эмоций. С нею связано наше осознание реакций организма на эмоционально значимые стимулы – положительные и отрицательные, простые и сложные. Активация островка наблюдается, когда мы сознательно оцениваем такие стимулы, и служит представлением нашего осознания разнообразных инстинктивных влечений и физиологических реакций, от голода до желания курить, от материнской любви до оргазма. Островок не только оценивает и учитывает эмоциональную или мотивационную значимость стимулов, но и играет роль координационного центра для поступающей от органов чувств информации с одной стороны, и наших психологических состояний – с другой. Иными словами, как пишет Крейг, осознание состояний собственного тела служит нам мерой эмоционального самосознания – чувства собственного существования.

Рис. 21–2.

Открытие роли островка в самосознания стало важным шагом в изучении механизмов эмоций. Другим шагом стали поиски структур мозга, обеспечивающих первоначальное, бессознательное ощущение изменений физиологических состояний нашего тела. Первые данные, указывающие на существование таких структур, были получены в 1939 году Генрихом Клювером и Полом Бьюси, исследовавшими работу мозга обезьян в Чикагском университете. Клювер и Бьюси обнаружили, что удаление височных долей обоих полушарий, включая миндалевидное тело и гиппокамп, лежащие в глубине этих долей, приводит у обезьян к резкой перемене поведения. Дикие обезьяны делались ручными. Кроме того, они становились бесстрашными, а их эмоции оказывались притуплены.

В 1956 году Лоуренс Вайскранц, продолжавший исследования в этой области, сосредоточился на изучении функций миндалевидного тела. Вайскранц обнаружил, что удаление миндалевидного тела в обоих полушариях вызывает у обезьяны расстройство как врожденного, так и приобретенного страха. Лишенные миндалевидного тела обезьяны не могли научиться избегать болезненных ударов током и, казалось, были не в состоянии распознавать ни положительное, ни отрицательное подкрепление. Напротив, когда Вайскранц стимулировал током миндалевидное тело здоровых обезьян, они демонстрировали признаки страха и тревоги. Это открытие стало первым указанием на принципиальную для эмоций роль миндалевидного тела.

Джозеф Леду, один из ведущих современных исследователей нейробиологии эмоций у животных, обнаружил, что миндалевидное тело управляет эмоциями через связи с другими отделами мозга. В экспериментах Леду использовал классический метод выработки условных рефлексов по Павлову (рис. 21–3). Чтобы научить крыс бояться звукового сигнала, он включал его перед тем, как животные получали по ногам удар током, заставлявший их сжиматься и замирать. После нескольких раз крысы усваивали, что звуковой сигнал предвещает удар током, и, услышав его, сразу замирали.

Рис. 21–3.

Затем Леду изучил путь, по которому информация о звуковом сигнале достигает миндалевидного тела – центра управления страхом, и обнаружил, что слуховая информация может попадать в миндалевидное тело двумя путями. Первый – прямой. Он начинается в таламусе и ведет непосредственно в миндалевидное тело, где слуховая информация совмещается с осязательной информацией о болевых ощущениях, также поступающей в миндалевидное тело непосредственно из таламуса. Этот путь служит для бессознательной обработки сенсорных данных и автоматического связывания сенсорных аспектов того или иного события. Этот путь быстрый и довольно негибкий. Информация поступает из таламуса в миндалевидное тело с минимальной обработкой. Затем миндалевидное тело посылает информацию в гипоталамус, управляющий физиологическими реакциями на эмоциональные стимулы и, по-видимому, кодирующий бессознательные аспекты эмоций в виде определенных конфигураций нейронной активности. Гипоталамус, в свою очередь, передает информацию о физиологических реакциях в кору больших полушарий.

Второй путь, ведущий из таламуса в миндалевидное тело, непрямой. Он действует параллельно первому. На самом деле состоящий из многих проводящих путей, он посылает информацию из таламуса по системе областей в коре, в том числе получающих сведения о физиологических реакциях и других аспектах среды. По непрямому пути информация поступает в миндалевидное тело медленнее и может некоторое время идти и после того, как звуковой сигнал затихает, а электрический ток прекращается. Непрямой путь в состоянии участвовать в сознательной обработке информации. Леду утверждает, что два указанных пути обеспечивают две составляющих “эмоционально ощущаемого объекта” (по Джемсу): незамедлительную бессознательную реакцию и замедленное сознательное осмысление.

Активируя прямой путь, ведущий в миндалевидное тело и гипоталамус, условный стимул (например звук, который в прошлом предвещал удар током) способен заставлять сердце колотиться, а ладони вспотеть еще до того, как мы осознаем (через активацию непрямого пути), что за звук только что услышали. Таким образом, миндалевидное тело может быть задействовано и в машинальных (инстинктивных), и в сознательных (когнитивных) компонентах эмоциональных состояний.

Работа прямого и непрямого путей может составлять физиологический механизм явления, описываемого теорией Джемса – Ланге. Согласно ей сознательные чувства, обеспечиваемые корой, возникают в ответ на тот или иной стимул после, а не до физиологической реакции, вызываемой этим стимулом. Вначале миндалевидное тело быстро, машинально и бессознательно оценивает эмоциональное значение стимула и запускает соответствующие управляемые им же физиологические реакции. Затем гипоталамус и автономная нервная система осуществляют эти реакции, рассылая по телу “инструкции”. В таких реакциях задействованы не только структуры мозга, но и потеющие ладони, напряженные мышцы, колотящееся сердце. Сами еще не осознавая, мы можем испытывать острое чувство страха.

Связью миндалевидного тела со зрительной и другими сенсорными системами, вероятно, обеспечивается замечательная способность нашего мозга преобразовывать биологически значимый зрительный стимул (например опасное животное) в сознательную эмоциональную реакцию. Исследование миндалевидного тела и его двусторонних связей с островком, соединенным, в свою очередь, со средней частью таламуса (она задействована в обработке эмоциональной информации, например о болевых или эротических стимулах), наконец позволило ученым проникнуть в глубины психики. Они смогли приступить к изучению связи сознательных и бессознательных ощущений – Святого Грааля психоаналитических теорий Фрейда.

Как эта связь может участвовать в восприятии портретов Кокошки или Шиле? Наша первоначальная реакция на их портреты машинальна, подобно реакции на опасное животное. Утрированные черты лица и тела или выразительные цвета и текстура вызывают у нас активацию миндалевидного тела через довольно прямые проводящие пути, сходные с теми, через которые в экспериментах Леду активировалось миндалевидное тело крыс в ответ на удар током. Эти особенности картин австрийских модернистов действуют подобно удару током. Дальнейшие наши реакции включают обработку и совмещение остальных деталей картины (а также сенсорных особенностей контекста, в котором мы ее рассматриваем) с нашей первоначальной реакцией. Эти процессы осуществляются преимущественно через непрямые проводящие пути. В результате встреча с картиной Кокошки или Шиле становится ярким эмоциональным опытом.

Отмеченный Джемсом переход от “просто воспринимаемого объекта” к “эмоционально ощущаемому объекту” происходит незамедлительно, и эти портреты с самого начала не просто воспринимаются, но и ощущаются эмоционально. Мы испытываем нечто подобное тому, что ощущаем при виде опасного животного, появление которого одновременно воспринимаем и чувствуем.

Описанный нейронный механизм отвечает за переход от просто воспринимаемого объекта к сознательно испытываемым эмоциям. Ключевую роль в эмоциональной системе мозга играет миндалевидное тело, необходимое для научения эмоциональной значимости различных стимулов посредством опыта; распознавания значимости таких стимулов при новых встречах с ними; координации обеспечиваемых автономной нервной и эндокринной системами физиологических реакций, соответствующих эмоциональной значимости стимула, а также (на это первым обратил внимание Фрейд) калибровки влияния эмоций на другие когнитивные функции: восприятие, мышление и принятие решений.

Миндалевидное тело тесно связано не только с основными сенсорными отделами коры (зрительными, обонятельными, осязательными и слуховыми), но также с гипоталамусом и автономной нервной системой. Кроме того, оно связано с островком, осуществляющим сознательное восприятие физиологических реакций тела, и с когнитивными структурами, например с префронтальной корой и проводящим путем “что” зрительной системы. Короче говоря, миндалевидное тело может взаимодействовать почти со всеми отделами мозга, имеющими дело с эмоциями. Учитывая обширность этой сети, Пол Уэйлен из Висконсинского университета, Элизабет Фелпс из Нью-Йоркского университета и Рэй Долан с коллегами из Университетского колледжа Лондона предположили, что основная функция миндалевидного тела состоит в координации реакций перечисленных систем на эмоциональные стимулы, включении соответствующих каждой эмоции сетей и выключении несоответствующих.

Согласно этим представлениям, миндалевидное тело управляет всем эмоциональным опытом, положительным и отрицательным, заставляя нас концентрироваться на эмоционально значимых стимулах. Дэниел Солзман и Стефано Фузи из Колумбийского университета высказали еще одно предположение: миндалевидное тело определяет и валентность эмоций (от позитивного стремления до негативного избегания), и их силу (степень возбуждения). С этой идеей согласуются результаты экспериментов Элизабет Фелпс с использованием нейровизуализации: миндалевидное тело по-разному реагирует на разные мимические выражения. Особенно чувствительно в этом отношении миндалевидное тело левого полушария, реагирующее повышением активности на испуганное выражение лица, а понижением – на радостное.

Сведения о роли миндалевидного тела в эмоциях получены также в ходе исследований пациентов, страдающих болезнью Урбаха – Вите, при которой наблюдается дегенерация этой структуры. Если миндалевидное тело дегенерирует уже в раннем возрасте, человек не научается распознавать мимические выражения. Такие пациенты обычно излишне доверчивы, возможно, в связи с их неспособностью замечать признаки страха, и плохо разбираются в эмоциональных состояниях других. Тем не менее у таких пациентов не нарушены ни проводящие пути зрительной системы, ни зоны распознавания лиц, что позволяет им адекватно реагировать на сложные зрительные стимулы, в том числе на лица. Они умеют идентифицировать знакомых людей и по фотографиям. Таким образом, у них повреждена не система распознавания лиц, а именно система обработки эмоциональных сигналов, связанных с лицами.

Ральф Адольфс, Антонью Дамазью и их коллеги работали с одним пациентом, страдающим болезнью Урбаха – Вите. Ученые установили, что неумение этого человека распознавать проявления некоторых эмоций связано не с неспособностью испытывать эмоции, а с неспособностью разбираться в выражениях глаз – самого информативного признака страха. Причина же этой неспособности состояла лишь в том, что пациент (как и другие люди, страдающие этой болезнью) не концентрировал внимание на глазах других людей. Для передачи проявлений радости, напротив, рот нередко важнее глаз. Возможно, поэтому люди, страдающие болезнью Урбаха – Вите, лучше различают проявления положительных эмоций, чем страха.

Элизабет Фелпс и Адам Андерсон подтвердили, что повреждения миндалевидного тела нарушают способность оценивать мимические выражения, но не способность испытывать эмоции. Исходя из этого, они предположили: хотя миндалевидное тело активно у здоровых людей при различных эмоциональных состояниях и оно играет ключевую роль в распознавании эмоций, сами эти состояния производит не оно. Фелпс утверждает, что миндалевидное тело играет в эмоциональных реакциях преимущественно воспринимающую роль: анализирует и категоризирует сенсорную информацию, а затем подсказывает другим отделам мозга адекватный эмоциональный ответ на нее.

Дальнейшая работа с пациентами, страдающими болезнью Урбаха – Вите, показала: связи проводящего пути “что” зрительной системы с миндалевидным телом позволяют нам анализировать черты лиц и других частей тела, сигнализирующие об эмоциях. Эти признаки усиливают зрительную обработку эмоционально значимых стимулов. Вероятно, именно поэтому эмоционально выразительные изображения лиц, рук и тел на картинах Климта, Кокошки и Шиле привлекают наше внимание и производят более сильное впечатление, чем не столь эмоциональные стимулы, воспринимаемые и извлекаемые из памяти.

Миндалевидное тело активно взаимодействует не только с “лицевыми участками” коры, но и с множеством других структур мозга, и к его функциям относится не только регуляция индивидуальных эмоций, но и управление социальными функциями психики. Более того, как отмечал еще Дарвин в книге “О выражении эмоций у человека и животных”, мир наших эмоций тесно связан с миром наших отношений с людьми.

Основы социальных взаимодействий закладываются еще в младенчестве, а связь младенца с матерью сохраняет свое значение на протяжении всей жизни. Ральф Адольфс и его коллеги отмечают, что ключевое значение социальной среды для выживания индивида требует, чтобы мозг умел быстро акклиматизироваться и извлекать уроки из различных ситуаций. Миндалевидное тело играет принципиальную роль в обеспечении этих функций, связанную с его способностью оценивать эмоционально значимые стимулы. У других приматов, а также мышей и крыс повреждения миндалевидного тела проявляются прежде всего в неспособности распознавать угрожающие, необычные стимулы – от опасных змей до опасных людей. У людей же основные последствия таких повреждений проявляются в неадекватных реакциях на неоднозначные социальные сигналы и в неспособности реагировать на связанную с определенными ситуациями угрозу. Сложная сеть связей с другими отделами мозга позволяет миндалевидному телу получать неоднозначные сигналы и разбираться в них. Это помогает нам взаимодействовать с другими людьми.

Как обрабатываются бессознательно воспринимаемые эмоциональные аспекты лиц? И одинаково ли представлены в мозге сознательные и бессознательные эмоции? Амит Эткин из Колумбийского университета и его коллеги исследовали сознательные и бессознательные реакции испытуемых на нейтральные мимические выражения и выражение страха. Экспериментаторам помог Пол Экман, составивший каталог из 100 тыс. выражений и вслед за Дарвином продемонстрировавший, что 6 основных выражений (радости, страха, отвращения, гнева, удивления и грусти) воспринимаются почти одинаково всеми людьми, независимо от их пола и культуры.

Эткин полагал, что испуганные лица должны вызывать сходные реакции у всех студентов, согласившихся участвовать в исследовании, независимо от того, воспринимали они стимулы сознательно или бессознательно. Сознательного восприятия он добивался, достаточно долго демонстрируя испытуемым испуганные лица, чтобы те могли задуматься о том, что они видят, а бессознательного – демонстрируя те же лица настолько быстро, что участники эксперимента не могли сказать, какое выражение лица они только что увидели. Более того, они даже не были уверены, что на картинке было лицо.

Как и следовало ожидать, при демонстрации страха у испытуемых наблюдалась активация миндалевидного тела. Удивительно было другое: сознательное и бессознательное восприятие вызывало активацию разных отделов. Кроме того, испытуемые, показавшие высокий уровень общей тревоги, сильнее реагировали на бессознательно воспринимаемые лица. Бессознательное восприятие испуганных лиц сопровождалось активацией базолатерального ядра, в которое поступает основная часть направляемой в миндалевидное тело сенсорной информации и которое служит главным посредником во взаимодействии миндалевидного тела с корой больших полушарий. Сознательное же восприятие испуганных лиц активировало верхний отдел миндалевидного тела, включающий его центральное ядро. Оно посылает информацию в некоторые части автономной нервной системы и задействовано в возбуждении и защитных реакциях.

Эти интереснейшие результаты показывают, что в сфере эмоций, как и в сфере восприятия, один и тот же стимул может восприниматься сознательно и бессознательно. Кроме того, они подтверждают на биологическом уровне выводы психоанализа о важности бессознательных эмоций. Эти результаты согласуются с предположением Фрейда, что страх, вызываемый представленным воображению стимулом, может действовать сильнее, чем страх, вызываемый сознательно воспринимаемым стимулом. Сознательно воспринимая изображение испуганного лица, даже встревоженный человек может верно оценить, представляет ли данное изображение угрозу.

Эмоции – не только субъективные ощущения и дополнительное средство социальных взаимодействий. Это ключевой элемент краткосрочного и долгосрочного планирования. Чтобы ставить общие цели, нам необходимы и эмоции, и другие когнитивные функции. Даже простые когнитивные функции восприятия, такие как умение распознавать людей или отличать их друг от друга, тесно связаны с эмоциями и чувствами.

Философ науки Патриция Черчленд называет согласованную программу когнитивной деятельности, включающую эмоции и процессы восприятия, перцептуальным и когнитивно-эмоциональным консорциумом. (Фрейд наверняка поддержал бы эту концепцию.) Работа его наглядно проявляется при выработке сложных решений (особенно социальных, экономических и моральных), важную роль в которой играют и ценности, и выбор. Пока механизм обработки мозгом когнитивно-эмоциональной информации, необходимой для принятия моральных решений, мы понимаем хуже, чем механизм обработки когнитивно-перцептуальной информации (связанной с восприятием формы и цвета, распознаванием лиц). Впрочем, в последнее время в обоих направлениях наметился прогресс.

Эмоциональный стимул может быть позитивным (приятным), негативным (неприятным) или промежуточным. Позитивные эмоциональные стимулы побуждают чувство радости или удовольствия и заставляют нас стремиться к ним, чтобы получить еще больше стимуляции. Позитивный когнитивно-эмоциональный консорциум участвует в реакциях на секс, пищу, привязанность младенца или на вещества, вызывающие привыкание, например никотин, алкоголь или кокаин. Негативные эмоциональные стимулы (участвующие, скажем, в реакциях, проявляющихся во время семейных ссор и профессиональных конфликтов, или когда мы оказываемся одни в темном переулке) позволяют почувствовать боль утраты, страх, предугадывать потенциальную или реальную возможность причинения вреда. Таких ситуаций хочется избегать. В вызываемых ими реакциях участвует негативный когнитивно-эмоциональный консорциум.

В оценке эмоционального содержания стимула ключевую роль играет миндалевидное тело, но среди структур, вызывающих стремление или избегание, первым среди равных оказывается полосатое тело, расположенное, как и гиппокамп и миндалевидное тело, в глубине мозга. Полосатое тело выполняет эту функцию, пользуясь информацией, поступающей из префронтальной коры. Миндалевидное тело и полосатое тело задают силу и характер эмоций, но роль главного исполнительного органа мозга играет префронтальная кора, оценивающая ожидаемые удовольствия и страдания и организующая обусловленное эмоциями поведение (рис. 22–1, 22–2).

Префронтальная кора отвечает за способность помнить свои намерения, скромные и амбициозные, и действовать в соответствии с ними. Хоакин Фустер, изучавший префронтальную кору, называет ее одним из высших достижений эволюции человека: она организует восприятие и опыт, связывает эмоции с поведением. Некоторые свои функции префронтальная кора осуществляет через управление рабочей памятью – формой кратковременной памяти, связывающей сиюминутное восприятие с воспоминаниями. Рабочая память необходима для принятия рациональных решений: она позволяет нам контролировать эмоции, а также предвидеть, планировать и осуществлять сложные действия.

Рис. 22–1.

Рис. 22–2.

Фустер, считая префронтальную кору “главным пособником” мозга, утверждает, что она играет ключевую роль в творческой деятельности: выбирает варианты поведения и координирует в соответствии с нашими целями мысли и поступки. Префронтальная кора, таким образом, играет ключевую роль и в планировании сложного поведения, принятии решений и выборе соответствующих ситуации форм социального поведения.

Люди с поврежденной префронтальной корой во многих отношениях ведут себя нормально, но способны принимать импульсивные, нерациональные решения и испытывать трудности с целенаправленным поведением. При этом они нормально реагируют на “внезапные” стимулы, например на неожиданный грохот или яркую вспышку. Это указывает на ненарушенную работу автономной нервной системы, но такие стимулы их не раздражают и не вызывают дискомфорта, указывая на то, что мозг не встраивает подобные стимулы в систему когнитивных процессов. Таким людям свойственна пониженная эмоциональность: их реакциям свойственны вялость и индифферентность. Такая неспособность к ощущению эмоций приводит к значимым последствиям для поведения и социальных взаимодействий.

Рис. 22–3.

Первые клинические данные, показывающие роль префронтальной коры в связывании поведения с эмоциями, получены в ходе изучения случая Финеаса Гейджа. Он работал прорабом на строительстве железной дороги и в 1848 году в окрестностях городка Кавендиш в штате Вермонт Гейдж руководил взрывными работами. Гейдж, утрамбовывая порох шестикилограммовым ломом, случайно вызвал взрыв, и железный лом пробил ему голову, разрушив большую часть префронтальной коры левого полушария (рис. 22–3). Джон Мартин Харлоу, врач, оказал первую помощь. Пострадавший остался жив. У Гейджа не нарушились ни ходьба, ни речь. Не прошло и трех месяцев, как он вернулся к работе. Но Гейдж стал другим человеком. Изменилась не только его личность, но изменились и способности к социальному поведению. Харлоу писал:

После смерти Гейджа вскрытие тела не проводили, однако его череп хранился в музее (рис. 22–4). Результаты медицинского исследования, проведенного многие годы спустя Ханной и Антонью Дамазью, указывают на то, что лом, пробивший голову Гейджа, разрушил два отдела префронтальной коры (вентромедиальный и частично медиальный), которые играют ключевую роль в подавлении активности миндалевидного тела и совмещении эмоциональной, когнитивной и социальной информации.

Вывод исследователей был отчасти основан на другом случае, связанном с пациентом E. V. R. – способным бухгалтером, у которого в результате операции была повреждена вентральная область префронтальной коры. Хотя коэффициент интеллекта пациента остался несколько выше среднего, E. V. R. перестал быть организованным, ответственным человеком. В его личной жизни начались неурядицы. Кроме того, E. V. R. демонстрировал некоторые поразительные аномалии. Электроды, закрепленные на коже, не выявили никакой реакции ни на демонстрацию изображений ужасных сцен, ни эротических картинок.

Рис. 22–4. Череп Финеаса Гейджа и лом, пробивший ему голову.

Результаты работы Ханны и Антонью Дамазью с E. V. R. явились эмпирическим подтверждением представлений Фрейда об эмоциях как о неотъемлемой составляющей рациональных действий. Пациент сохранил рассудок, однако практические навыки принятия решений во многом были утрачены: мозг не связывал рассудочную деятельность с эмоциями. Вывод о том, что префронтальная кора, регулируя работу миндалевидного тела, играет ключевую роль в когнитивной деятельности, подтвердился.

Тесную связь эмоций и когнитивной деятельности подтвердили и результаты еще одной работы тех же исследователей, посвященной шести другим пациентам, в зрелом возрасте получившим повреждения вентромедиального отдела префронтальной коры. Когнитивные способности этих людей оставались в норме, но социальное поведение было сильно нарушено. Они перестали выполнять взятые на себя обязательства, постоянно опаздывали на работу, не доводили до конца порученных дел. Кроме того, они не могли планировать свою деятельность ни на ближайшее, ни на отдаленное время и демонстрировали удивительную притупленность эмоций, особенно связанных с социальными взаимодействиями, такими как стыд или сострадание.

Ханна и Антонью Дамазью обследовали еще тринадцать человек, до 7 лет получивших повреждения вентромедиального отдела префронтальной коры. После этого пациенты демонстрировали нормальные умственные способности, но испытывали трудности в школе и дома. Они плохо контролировали свое поведение, не умели заводить друзей и были нечувствительны к наказаниям. Особенно сильно была нарушена способность к принятию моральных решений.

Описанные исследования связей миндалевидного тела и префронтальной коры не оставляют сомнений в ошибочности давнего противопоставления мышления и эмоций. Теперь мы знаем, что эмоции и мышление отнюдь не противопоставлены. Этот вывод удивил бы философов-рационалистов от Демокрита до Иммануила Канта (утверждавшего, что верные моральные решения должны быть основаны на разуме и чужды эмоциям), – но не Фрейда, считавшего эмоции неотъемлемой составляющей принятия моральных решений.

Джошуа Грин обнаружил, что в моральных дилеммах в разной степени задействованы эмоции и что эта разница влияет на наши суждения. Он сосредоточился на интересном мысленном эксперименте – проблеме вагонетки, которую сформулировали в 1978 году Филиппа Фут и Джудит Джарвис Томсон. Представьте, что вы стоите у железной дороги, по которой несется неуправляемая вагонетка. Если ничего не сделать, она переедет пять человек. Но вы можете спасти их, переведя стрелку и направив вагонетку на другой путь – однако и там она убьет одного человека. Как поступить? Большинство испытуемых в этом мысленном эксперименте решает, что спасти пятерых лучше, чем одного. В другом варианте вагонетка также может убить пять человек, но единственный способ спасти их заключается в том, чтобы столкнуть на рельсы человека, стоящего рядом с вами на мосту. Последствия в обоих случаях одинаковы, но испытуемые принимают разные решения. Решение перевести стрелку, чтобы спасти пятерых ценой жизни одного, большинство считает приемлемым, но перевод стрелок вызывает гораздо меньше эмоций, чем сталкивание человека с моста.

Грин сформулировал теорию “двойственного процесса”, описывающую механизм принятия моральных решений. Утилитарные моральные суждения, отдающие общему благу предпочтение перед личным, основаны на лучше управляемых, неэмоциональных когнитивных процессах, в которых в большей степени участвуют подлинно рациональные решения. Интуитивные моральные суждения, отдающие предпочтение личной пользе и личному долгу (не позволяющему, например, сбросить человека с моста), основаны на эмоциональных реакциях. В них в большей степени задействована рационализация с целью самооправдания. Нейронные системы, обеспечивающие моральные суждения двух типов, также разные.

Префронтальная кора играет в принятии моральных решений роль ключевого исполнительного органа. Она составляет около трети коры больших полушарий (рис. 22–5, 22–6). В 1948 году Ежи Роуз и Клинтон Вулси, работавшие в Университете им. Джона Хопкинса, открыли, что разные части префронтальной коры связаны с разными группами нейронов таламуса и всеми сенсорными системами: осязания, обоняния, вкуса, зрения и слуха. Роуз и Вулси показали, что по характеру связей префронтальную кору можно разделить на четыре основных отдела: два вентральных (вентролатеральный, или орбитофронтальный; вентромедиальный), дорсолатеральный и медиальный. Каждый из отделов получает информацию из своей области таламуса и связан со своим набором других отделов мозга (рис. 22–7). С миндалевидным телом связаны все четыре отдела префронтальной коры.

Рис. 22–5.

Рис. 22–6.

Функции четырех отделов частично различаются, частично перекрываются. Вентролатеральный (орбитофронтальный) отдел прочнее всего связан с миндалевидным телом и важен для оценки красоты, удовольствия и других положительных качеств стимулов. Этот отдел участвует и в восприятии чужих мимических выражений, и в управлении собственными (отчасти путем обработки информации, поступающей из “лицевых участков” височной коры). Люди, у которых поврежден этот отдел мозга, в состоянии испытывать положительные эмоции, но не в состоянии выразить их улыбкой.

Рис. 22–7. Взаимосвязи миндалевидного тела с другими структурами, задействованными в работе эмоций: полосатым телом, поясной корой и префронтальной корой.

Вентромедиальный отдел необходим для целенаправленного поведения. Подавляя активность миндалевидного тела, реакции которого на эмоциональные стимулы могут вмешиваться в когнитивные процессы, он связывает положительные эмоциональные ощущения с социальными взаимодействиями и моральными суждениями. У людей с повреждениями этого отдела когнитивные способности не нарушены, при этом они склонны к импульсивным поступкам. Кроме того, у этих людей нарушена система принятия моральных решений. Например, они могут не видеть ничего неправильного в том, чтобы столкнуть человека с моста в мысленном эксперименте с вагонеткой.

Дорсолатеральный отдел обеспечивает рабочую память и осуществляет исполнительные и когнитивные функции, например планирование и организацию целенаправленного поведения. Для выполнения когнитивных функций дорсолатеральный отдел префронтальной коры использует информацию, поступающую из вентролатерального отдела. Совместная деятельность этих двух отделов обеспечивает направленность поведения на эффективное удовлетворение потребностей. Дорсолатеральный отдел задействован в решении безличных моральных дилемм, где большее значение имеют когнитивные функции (вариант проблемы вагонетки с переведением стрелок), а не эмоции (вариант с человеком на мосту).

Четвертый отдел префронтальной коры – медиальный – содержит переднюю поясную кору (ППК). Она разделена на вентральную (важна для оценки эмоций, мотивации и регуляции давления крови, частоты сердечных сокращений, а также других функций автономной нервной системы) и дорсальную части (главная роль в нисходящих процессах, например ожидании награды, принятии решений, эмпатии). Люди, у которых повреждена передняя поясная кора, эмоционально нестабильны. Они испытывают трудности с разрешением конфликтов и обнаружением ошибок в ожидании награды, что приводит к неадекватным реакциям на перемену внешних стимулов.

Вентральная часть передней поясной коры, вентролатеральный и вентромедиальный отделы префронтальной коры вместе образуют один из компонентов социальной когнитивной системы, описанной Крисом Фритом. Повреждения любой из указанных структур могут сказаться на механизмах выработки моральных решений. Нарушения этих механизмов играют ключевую роль в расстройствах социального поведения.

Современные представления о бессознательных эмоциональных процессах и сознательных чувствах во многом основаны на работах Фрейда. Он утверждал, что эмоции глубоко вплетены в ткань нашего внутреннего мира, а способность их регулировать позволяет избегать эмоциональных срывов. Даже при самых благоприятных обстоятельствах успешная регуляция вызывающих стресс эмоций поддерживает нас в состоянии легкого стресса. В самых неблагоприятных обстоятельствах система регуляции может не справляться с эмоциями, и это приводит в том числе к психическим расстройствам.

В какой степени взгляды Фрейда соответствуют выводам новой науки о человеческой психике? Нейропсихолог Марк Солмс попытался разобраться в этом, обратив особое внимание на бессознательные психические процессы. Есть все основания полагать, что Фрейд был прав и в том, что не все бессознательные процессы равнозначны. Одни мы без труда осознаем, концентрируя внимание (предсознательное бессознательное по Фрейду), а другие обычно остаются вне досягаемости сознания (процедурное и динамическое, оно же инстинктивное, бессознательное).

Фрейд утверждал, что некоторые бессознательные процессы, например динамическое бессознательное, могут вытесняться. Солмс пишет, что у нас есть доказательства реальности некоторых форм вытеснения. Некоторые люди с повреждениями теменной доли правого полушария упорно отрицают, что у них парализована правая рука. Они не обращают на нее внимания и могут даже пытаться сбросить с кровати, заявляя, что она принадлежит кому-то другому. Фрейд полагал, что языком, на котором говорит вытесненное бессознательное, управляет принцип удовольствия – бессознательное стремление к удовольствию и избеганию страданий. В случае Финеаса Гейджа повреждение префронтальной коры привело к тому, что человек стал всецело руководствоваться этим принципом, пренебрегая социальными нормами.

Солмс также рассмотрел в свете данных современной нейробиологии структурную модель человеческой психики, разработанную Фрейдом в 1933 году и включающую три основных компонента: Я, Оно и Сверх-Я (рис. 22–8). Согласно Фрейду (рис. 22–8^а), Оно порождает инстинктивные влечения, подавляемые Сверх-Я, не дающим влечениям мешать рациональному мышлению. Поскольку большинство рациональных процессов (которые порождает Я) осуществляются автоматически и бессознательно, лишь малой части нашего “я” (выступ в верхней части схемы) достается управление сознательным опытом, тесно связанным с восприятием. Сверх-Я служит посредником в непрекращающейся борьбе Я и Оно за главенство.

Солмс утверждает, что результаты картирования работы мозга (рис. 22–8^б) согласуются с концепцией Фрейда, пусть в самых общих чертах. Избирательно подавляющие активность миндалевидного тела сигналы вентромедиального отдела префронтальной коры, исследованиями которых занимались Ханна и Антонью Дамазью, в первом приближении играют ту же роль, что фрейдовское Сверх-Я. Работа дорсолатерального отдела префронтальной коры, управляющая самосознанием, и задней части сенсорной коры, представляющей окружающий мир, в первом приближении соответствует Я. Из этого Солмс делает вывод, что динамическая модель Фрейда, судя по всему, справедлива: примитивные, инстинктивные эмоциональные системы психики действительно регулируются и подавляются высшими исполнительными системами, связанными с префронтальной корой.

а)

б)

Рис. 22–8 (а, б). Современные представления о трех главных психических структурах, выделенных Фрейдом.

Однако для современной науки о психике главное даже не то, прав ли был Фрейд. Важен его вклад в психологию: применение наблюдений для описания когнитивных процессов, связанных с восприятием и эмоциями. Результаты таких наблюдений могут служить основой нейробиологических исследований. Именно этот аспект особенно ценен для эмпирических исследований, ведущих к становлению новой науки о человеческой психике.

Кроме инстинктивных сенсорных удовольствий, мы испытываем эстетические и социальные удовольствия высших порядков: художественные, музыкальные, альтруистические, трансцендентальные. Отчасти способность испытывать такие удовольствия врожденная (как в оценке прекрасного и безобразного), отчасти – приобретенная, как в реакциях на изобразительное искусство и музыку.

Когда мы смотрим на отличающееся красотой произведение искусства, мозг приписывает смысл формам, цветам и движениям, которые мы наблюдаем. Это приписывание смысла, или визуальная эстетика, показывает, что эстетические удовольствия представляют собой не элементарные ощущения, как ощущение горячего и холодного или горький и сладкий вкус, а относятся к процессам высшего порядка, анализирующим сенсорную информацию посредством специализированных проводящих путей и оценивающим возможность получения положительного подкрепления от внешних стимулов, в данном случае – от произведения искусства.

В искусстве, как и в жизни, нам мало что кажется приятнее красивого человеческого лица. Привлекательные лица активируют зоны удовольствия в мозге и способствуют доверию, возникновению полового влечения и формированию привязанности. Изучение привлекательности лиц в жизни и искусстве позволило сделать целый ряд неожиданных открытий.

Долгое время ученые полагали, что критерии мужской и женской красоты определяет культура. Кроме того, считалось, что наши представления о красоте индивидуальны: “Красота в глазах смотрящего” (то есть в его психике). Однако результаты некоторых биологических исследований заставляют пересмотреть эти взгляды. Людям всего мира, независимо от возраста, общественного положения и расы, свойствен определенный набор общих неосознаваемых критериев привлекательности. Качества, которые находят привлекательными все, указывают на плодовитость, хорошее здоровье и сопротивляемость к болезням. Психолог Джудит Ланглуа из Техасского университета обнаружила, что эти ценности разделяют даже самые неискушенные зрители – младенцы трех и шести месяцев.

Что делает лицо привлекательным? Во-первых, симметрия: ее мы предпочитаем асимметрии. По данным Дэвида Перретта, возглавляющего лабораторию изучения восприятия в Сент-Эндрюсском университете (Шотландия), это относится и к мужским, и к женским лицам. Эксперименты продемонстрировали, что во всех культурах мужчинам и женщинам симметричные лица нравятся сильнее асимметричных. Более того, предпочтение симметрии играет важную роль в выборе партнера не только у людей и человекообразных обезьян, но и у птиц, даже у насекомых.

Перретт полагает, что нездоровье и неблагоприятное воздействие среды могут приводить к асимметрии, а степень симметрии лица может служить показателем способности генома сопротивляться болезням и поддерживать нормальное развитие в неблагоприятных условиях. Кроме того, устойчивость механизмов развития во многом наследуется. Поэтому симметрия, по крайней мере лица, красива не только по формальным причинам, но и в связи с тем, что она говорит о здоровье потенциального партнера и о здоровье его возможного потомства.

Как проявляется этот аспект у венских модернистов? На картинах Климта в стиле ар-нуво лица необычайно симметричны. В этом можно убедиться, заменив одну из сторон изображенного лица на зеркальное отражение. Полученное изображение почти не отличается от исходного, а незначительные различия можно отнести на счет неравномерности освещения. В природе такая степень симметричности встречается крайне редко. Она соответствует идеализированным пропорциям, которые служат признаком здоровья и качества генов, и определенно способствует красоте героинь Климта. Художник явно понимал, что придает лицам привлекательность.

Внимание к симметрии заметно и в портретных работах Кокошки и Шиле, но эти художники, в отличие от Климта, были склонны утрировать черты лица и проявления эмоций (рис. 23–1). Эта склонность сыграла важную роль в становлении Кокошки и Шиле как экспрессионистов. Многие картины Климта содержат детали, неявно указывающие на гармоничное развитие изображенных. О портретах Кокошки можно сказать прямо противоположное. Даже самые доброжелательные из них, например портрет Эрнста Рейнхольда, откровенно асимметричны. Уход от двусторонней симметрии, указывающий на скрытый конфликт, вызывает у зрителя тревогу. Обратившись к бессознательно воспринимаемым признакам тревоги, Шиле и Кокошка научились передавать сюжеты и эмоции сложным, изысканным и весьма современным способом.

Рис. 23–1. Густав Климт. Медицина. Фрагмент (Гигиея). 1900–1907 гг.; Эгон Шиле. Автопортрет (голова). 1910 г.; Оскар Кокошка. Актер транса (Портрет Эрн-ста Рейнхольда). 1909 г.; Оскар Кокошка. Портрет Людвига фон Яниковского. 1909 г. Изображения обработаны.

В женском облике всем нам наряду с симметричностью представляются привлекательными и некоторые другие особенности: дуговидные брови, крупные глаза, маленький нос, полные губы, узкое лицо и маленький подбородок. Неудивительно, что эти черты постоянно встречаются у Климта и гораздо реже – у Кокошки. Женщины Кокошки демонстрируют некоторые из таких черт, например крупные глаза и полные губы, но лицо при этом обычно расширено и асимметрично. Возможно, их делает интригующими именно балансирование на грани между прекрасным и страшным.

Привлекательность мужского облика определяется другими критериями. В 60‑х годах XX века Джеральд Гатри и Мортон Винер установили, что угловатые (а не плавно изогнутые) контуры плеч, локтей и коленей ассоциируются с мужественностью и агрессивностью. У мужчин также считаются привлекательными выступающий подбородок, рельефные нижняя челюсть, надбровные дуги и скулы, вытянутая нижняя часть лица – признаки, развитие которых связано с повышенной выработкой тестостерона в период полового созревания. Эти черты, предположительно указывающие на избыток тестостерона, могут свидетельствовать не только о гиперсексуальности, но и о потенциальной склонности к асоциальному поведению, агрессии и господству.

Предпочтение утрированных черт демонстрируют как мужчины и женщины европеоидной расы, оценивающие изображения женщин европеоидной расы, так и японские мужчины и женщины, оценивающие японок. Удивительное сходство черт лица, которые представляются привлекательным людям разных культур, согласуется с данными, что и утрированные проявления многих особенностей представляются всем людям привлекательными. Перретт и его коллеги полагают, что эти особенности служат биологическими сигналами половозрелости, плодовитости и эмоциональности.

Специалисты по эволюционной психологии отмечают, что общие предпочтения в отношении лиц складываются у мальчиков и девочек в подростковом возрасте, когда в крови увеличивается концентрация половых гормонов. Маленький подбородок, который нравится мужчинам у женщин, формируется в подростковом возрасте под действием эстрогенов, замедляющих рост нижней челюсти. Увеличенная нижняя часть лица у мужчин, которая нравится женщинам, формируется под действием тестостерона. Развивая идеи, высказанные Дарвином, эти психологи утверждают, что формирование данных особенностей под влиянием высокого уровня половых гормонов могло служить первобытным людям признаком, указывающим на готовность потенциального партнера к размножению.

Черты, отличающие мужчин и женщин (развитые надбровные дуги и крупная нижняя челюсть у мужчин, некрупная нижняя часть лица, высокие скулы и полные губы у женщин), играют в привлекательности лиц важную роль. Когда мужчин просят оценить черты характера изображенных на фотографиях женщин, испытуемые обычно предполагают, что женщины с ярко выраженными женскими чертами более альтруистичны, они привлекательнее как подруги и партнерши и лучше как матери.

Черты, которые считаются красивыми у мужчин, связаны с предполагаемой способностью добывать средства к существованию, а черты, которые считаются красивыми у женщин, связаны со способностью к деторождению. Мужчины, независимо от их национальности и происхождения, обычно считают красивыми женщин с крупной грудью и бедрами – признаками плодовитости. Данные стереотипы, в общем виде свойственные всем культурам, разумеется, подвержены модификациям, связанным с культурными ценностями, а также, что особенно важно, с тем, что известно мужчине о каждой женщине, ее характере, поведении и ценностях.

Шиле явно понимал скрытое значение искажения черт лица и частей тела. Его автопортреты в обнаженном виде демонстрируют крайние анатомические искажения, часто связанные с угловатостями, указывающими на агрессивность (рис. II–6). Лица на этих картинах также несут маркеры агрессии. Но поскольку мужские и женские черты не всегда взаимоисключающи (у человека могут быть, например, широкие скулы и узкий подбородок), Шиле умел подчеркнуть одновременно и мужские, и женские особенности. Дуговидные брови, крупные глаза, маленький нос, полные губы и узкое лицо создают ощущение интимности, а развитые челюсти и надбровные дуги говорят об агрессии (рис. II–5). Объединяя эти два набора черт в одном лице и теле, Шиле успешно демонстрирует, как в людях борются два инстинктивных влечения, выделенных Фрейдом: Эрос и Танатос.

В 1977 году Сьюзан Кэри и Риа Даймонд, специалисты по возрастной психологии из Массачусетского технологического института, впервые применили в изучении восприятия лиц концепцию гештальтпсихологов о конфигурационной информации. Ранее считалось, что мозг при восприятии лиц пользуется лишь информацией об отдельных пространственных элементах, делающих лицо лицом: двух горизонтально ориентированных глазах, между которыми вертикально располагается нос, а под ним горизонтально рот. Конфигурационная информация касается нюансов: расстояния между чертами лица, их взаиморасположения и формы. Кэри и Даймонд предположили, что хотя информации о частях достаточно, чтобы отличать лица от других объектов, для различения лиц необходима конфигурационная информация, которая, судя по всему, играет особенно важную роль в оценке красоты.

Первые данные о роли конфигурационной информации в оценке привлекательности получил Перретт, задавшийся вопросом, требуется ли для такой оценки информация о чертах или конфигурационная информация. Он провел эксперименты с составными изображениями, чтобы установить, какие особенности женских лиц испытуемые находят привлекательными. Затем он составил изображение “среднестатистического” привлекательного женского лица. На основе этого изображения Перретт создал лицо с утрированными чертами: с еще более высокими скулами, меньшей нижней челюстью, увеличенными глазами и меньшим подбородком. Такое лицо испытуемые нашли еще более привлекательным, в соответствии с прогнозом гипотезы Криса – Гомбриха – Рамачандрана. Утрирование черт – один из приемов карикатуристов и экспрессионистов, которые, по сути, берут черты лица, определяют разницу между ними и чертами “среднестатистического” лица, а затем преувеличивают разницу. Кроме того, Дорис Цао и Винрих Фрайвальд установили, что нейроны двух областей мозга, связанных с распознаванием лиц, используют комплексную стратегию, включающую восприятие и частей, и целого. Демонстрируя обезьянам условные изображения лиц, Цао и Фрайвальд обнаружили, что клетки этих областей следуют гештальт-принципам: они не реагируют ни на отдельные черты лица, ни на их сочетания, а реагируют лишь на сочетание всех основных черт, заключенных в овал. При этом на утрированные черты (как у экспрессионистов) такие клетки реагируют особенно сильно.

Эти данные имеют принципиальное значение. В нашем восприятии прекрасного поражает то, что идеалы красоты на удивление мало меняются от века к веку и от культуры к культуре. Следовательно, некоторые аспекты наших представлений о привлекательном унаследованы от далеких предков. Ясно, что эти врожденные склонности нам на благо, иначе они не сохранились бы более чем за 40 тыс. лет естественного отбора. Существование общих критериев красоты, мало меняющихся со временем, важно для понимания искусства. Оно позволяет объяснить, почему ню Тициана может производить на нас не меньшее (хотя и несколько иное) впечатление, чем ню Климта.

Какую роль играют в оценке красоты лица его выражение? Притягательность лиц и особенно глаз составляет, по-видимому, одно из врожденных свойств. И взрослые, и младенцы предпочитают глаза остальным чертам лица. И те, и другие чувствительны к взгляду. Отслеживание направления взгляда играет исключительно важную роль в обработке информации об эмоциях, выраженных мимикой: сведения о направлении взгляда и выражении лица в мозге объединяются и совместно обрабатываются. Объединение этих сведений играет ключевую роль в базовых эмоциональных реакциях стремления и избегания. Эти реакции принципиально важны для социальных взаимодействий, а значит, скорее всего, играли существенную адаптивную роль в эволюции человека.

Реджинальд Адамс из Университета штата Пенсильвания и Роберт Клек из Дартмутского колледжа установили, что прямой взгляд и радостное выражение лица способствуют передаче дружелюбия и других положительных эмоций именно потому, что лишь прямой взгляд (как показала Ута Фрит) приводит к вовлечению дофаминергической системы награды. Отведенный, печальный или испуганный взгляд, напротив, передает отрицательные эмоции, например грусть или страх. При этом сведения о направлении взгляда и выражении лица обрабатываются вместе, но сведения о других особенностях, связанных с красотой, таких как пол и возраст, обрабатываются отдельно.

Джон О’Доэрти и его коллеги, изучавшие нейронные корреляты красоты, то есть механизмы, которыми определяется наше чувство прекрасного, провели эксперимент, посвященный роли улыбки. Они установили, что орбитофронтальная (вентролатеральная) область префронтальной коры, активируемая положительным подкреплением и считающаяся основным центром удовольствия, активируется и при виде привлекательных лиц. Причем эта реакция усиливается, если мы видим улыбку.

Семир Зеки из Университетского колледжа Лондона выяснил, что орбитофронтальная область активируется и при виде других изображений, которые мы называем красивыми. Зеки провел исследование, в ходе которого он просил испытуемых рассмотреть большое число портретов, пейзажей и натюрмортов, а затем распределить их, вне зависимости от жанра, по степени красивости или некрасивости. Зеки, сканировавший головной мозг испытуемых во время рассматривания этих изображений, обнаружил, что орбитофронтальные и моторные области коры активируются при виде любого изображения, будь то портрет, пейзаж или натюрморт, и независимо от того, находит ли испытуемый это изображение красивым или некрасивым. Но при этом изображения, которые испытуемый счел наиболее красивыми, вызывали самую сильную активацию орбитофронтальной коры и самую слабую активацию моторной, а наиболее некрасивыми, напротив, – самую слабую активацию орбитофронтальной коры и самую сильную моторной. Зеки предположил, что повышенная активность моторной коры связана с тем, что эти эмоциональные стимулы вызывают мобилизацию сил моторной системы, готовя ее к действиям, которые позволят уйти от некрасивого или опасного стимула либо приблизиться к красивому или приятному. Изображения испуганных лиц также вызывают активацию моторной коры.

Специалист по когнитивной деятельности Камило Села-Конде продолжил исследования в этой области, используя другой метод – магнитоэнцефалографию, позволяющую отслеживать изменения активности мозга с хорошим временным разрешением. В ходе эксперимента он регистрировал электрическую активность в мозге испытуемого, когда тот смотрел на предмет, ранее оцененный им как красивый. При этом изменялась активность дорсолатерального отдела префронтальной коры, который специализируется на рабочей памяти – кратковременной памяти, необходимой для планирования целенаправленных действий и получения желаемого результата. Более высокая активность наблюдалась в левом полушарии. Это позволяет предположить, что язык и эстетическое чувство параллельно развились в ходе эволюции. Села-Конде утверждает, что именно эволюционные изменения префронтальной коры дали людям способность создавать произведения искусства и реагировать на них. (Мы вернемся к этому вопросу, когда будем обсуждать природу творчества.) Активация префронтальной коры левого полушария при виде предмета, ранее оцененного как красивый, начиналась позднее (через 400–1000 мс), чем обычные реакции этого отдела (примерно через 130 мс). Села-Конде полагает, что эта разница согласуется с идеями Зеки о поэтапной обработке зрительной информации и разной обработке информации о незнакомых и уже знакомых объектах.

Наслаждаться картиной – это одно, но влюбиться в портрет – совсем другое. Кое-что о процессах, происходящих при этом в мозге, можно узнать из истории влюбленности Рональда Лаудера в “Адель Блох-Бауэр I” – один из шедевров Климта, над которым художник работал три года. В изображение загадочной женщины (рис. I–1) Лаудер влюбился, когда ему было 14 лет.

Красота изображения может вызывать не просто положительные эмоции, но и нечто похожее на любовь – своего рода эстетическую зависимость. Вероятно, такие чувства и вызвал у Лаудера портрет. Он мечтал приобрести картину и почти каждое лето приезжал в Вену, чтобы увидеть ее. Он стал относиться к ней как к главному портрету рубежа XIX–XX веков. В конце концов ему удалось заполучить картину.

Теперь мы знаем, что вид любимой картины, примерно как вид любимого человека, вызывает активацию не только орбитофронтальной коры, реагирующей на красоту, но и дофаминергических нейронов в основании мозга, обеспечивающих ожидание награды. Эти нейроны во многом так же активируются при виде предмета любви, будь то живой человек или картина, как они активируются у кокаиниста при виде кокаина. А то обстоятельство, что Лаудер 47 лет был лишен возможности регулярно видеть портрет Адели Блох-Бауэр, могло лишь повышать активность его дофаминергических нейронов и способствовать его стремлению приобрести эту картину, даже за очень большие деньги.

Сходство реакций на любимую картину, любимого человека и наркотические вещества, вызывающие зависимость, впервые продемонстрировали Люси Браун, Хелен Фишер и их коллеги из Медицинского колледжа им. А. Эйнтшейна и Ратгерского университета. Эти ученые продолжили исследования Семира Зеки, посвященные воздействию картин на зрителя. Испытуемыми в их экспериментах стали люди, недавно влюбившиеся, и люди, недавно отвергнутые возлюбленными. Реакции тех и других на изображения возлюбленных включали и активацию нейронов орбитофронтальной коры, и активацию дофаминергической системы (рис. 23–2), которая играет ключевую роль в положительном подкреплении, связанном с ожиданием и получением награды (гл. 26). Причем у тех отвергнутых, кто был по-прежнему влюблен, система награды активировалась даже сильнее, чем у счастливых влюбленных. Таким образом, влюбленность представляется своего рода естественной зависимостью, в которой задействована система мотивации, связанная со стремлением к награде, и более похожей на такие явления как голод, жажда или ломка, чем на эмоциональные состояния. Вероятно, этим и объясняется усиление чувств, возникающее, когда влюбленный лишается возможности видеть дорогое ему изображение, как это было с Лаудером и климтовским портретом.

Рис. 23–2. Когда испытуемые смотрели на изображения возлюбленных, у них в мозге возбуждались дофаминергические нейроны вентральной области покрышки правого полушария.

Хелен Фишер и ее коллеги также установили, что эволюция снабдила нас специализированными биологическими системами, отвечающими за привлекательность, вожделение и привязанность. Привлекательность связана с концентрацией внимания на человеке или его символическом изображении, сопровождаемой приятным возбуждением и навязчивыми воспоминаниями, а также стремлением к эмоциональному союзу с объектом. Вожделение же – это стремление к удовлетворению полового влечения. Привязанность также представляет собой нечто особенное: это ощущение сильного социального контакта и чувство спокойного и приятного эмоционального союза. Привлекательность способствует поиску партнера, вожделение – сексу и размножению, а привязанность необходима для заботы о потомстве. В привлекательности задействована дофаминергическая система, а привязанность обеспечивает система, выделяющая гормоны окситоцин и вазопрессин.

Произведения искусства могут не только вдохновлять или соблазнять нас, но также озадачивать, поражать, пугать и вызывать отвращение. До конца XIX века истинным искусством считалось лишь искусство прекрасное. Эта установка восходила к идеалам классицизма, выше всего ставившего простоту и красоту. В Вене на рубеже XIX–XX веков этим идеалам бросил вызов Густав Климт (гл. 8). Когда три его картины заказчик – Венский университет – отверг как слишком смелые, непристойные и безобразные, Алоиз Ригль, Франц Викхофф и другие представители венской школы искусствознания встали на защиту художника, доказывая, что истина в искусстве далеко не всегда прекрасна. Аллегорические изображения болезни и смерти на картине, символизирующей медицинский факультет, нельзя назвать в общепринятом смысле красивыми, но правда о болезнях тела состоит в том, что их проявления нередко безобразны.

Викхофф прочитал на заседании Венского философского общества лекцию, в которой доказывал, что вещи, считавшиеся безобразными в один исторический период, в другое время могут показаться прекрасными. В эволюционном плане и то, и другое отношение отражает одну истину: наличие у нас инстинктивной потребности стремиться к тому, что повышает шансы на выживание и размножение, и избегать того, что снижает их. Что считать прекрасным, а что – безобразным – это вопрос жизни и смерти. Викхофф полагал, что такое отношение к искусству было утрачено в эпоху Возрождения, когда художники стали стремиться создавать исключительно прекрасные образы, исходя при этом из собственных сексуальных предпочтений. В дальнейшем все, что отступало от этих стандартов, не считалось ни прекрасным, ни правдивым.

Ригль и Викхофф доказывали, что искусство не стоит на месте, еще до того, как Климт написал картины для Венского университета. Шиле утверждал: “В искусстве не может быть ничего безнравственного. Искусство всегда священно, даже когда его предметом служат самые ужасные, крайние проявления человеческих желаний. Если в нем есть искренность наблюдений, ни один предмет не может быть недостоин искусства”[180]. По мере развития общества развивается и искусство, а предъявляемое к современному искусству требование придерживаться старых стандартов поощряет зрителей к тому, чтобы отвергать как безобразное все новое и трудное для восприятия. Кэтрин Симпсон в эссе “Безобразное и венская школа искусствознания” напоминает, что через три года после лекции Викхоффа Ригль, развивая его идеи, писал: в некоторых контекстах лишь “новое” и “цельное” считается прекрасным, а все старое и фрагментарное считается безобразным.

Кокошка и Шиле, черпая вдохновение в тех сторонах творчества Климта, в которых они видели вызов традиционным вкусам, нашли каждый свой собственный экспрессионистский стиль, призванный изображать правду жизни во всей ее полноте, включая безобразные ее стороны. Для Шиле это означало, в частности, изображать себя больным, изуродованным, безумным и совокупляющимся (рис. II–2, II–7), для Кокошки – разъяренным воином или жалким отвергнутым любовником (рис. II–28, 9–3).

Нам свойственна консервативная склонность к выработанным эволюцией идеалам красоты. Но почему на произведения искусства мы реагируем иначе? Чем зрителя привлекает Юдифь Климта или автопортреты Шиле, где он предстает испуганным, потерянным, опустошенным? Ясно, что этот вопрос можно отнести к искусству вообще. Искусство обогащает жизнь, знакомя нас с идеями, чувствами и ситуациями, с которыми мы можем быть не знакомы – и даже не желать знакомиться. Тем самым оно дает возможность испытывать свое воображение во многих обстоятельствах и эмоциональных состояниях.

Восприятие прекрасных и безобразных лиц на портретах перекликается с ощущениями удовольствия и страдания. В мозге нет обособленных структур, отвечающих за восприятие прекрасного и безобразного. То и другое представлено непрерывным рядом модулей, приписывающих воспринимаемым образам определенные значения, и кодируется в виде относительных изменений активности одних и тех же отделов. Эти данные согласуются с представлением о том, что положительные и отрицательные эмоции образуют непрерывный ряд и зависят от одних и тех же нейронных систем. Так, миндалевидное тело, работа которого связана с чувством страха, регулирует также и чувство радости.

Как и могли бы ожидать основатели венской школы искусствознания, утверждавшие, что в искусстве нет единых стандартов истины, наши эстетические суждения, судя по всему, подчиняются тем же базовым принципам, что и оценивание эмоциональных стимулов. Мы используем одни и те же нейронные системы для оценивания всех эмоций, от радости до горя. Разглядывая портрет, мы оцениваем потенциальную возможность узнать новое о психологическом состоянии изображенного: такой вывод после серии экспериментов сделал Рэй Долан и его коллеги из Университетского колледжа Лондона. Испытуемым демонстрировали мимические выражения, причем выражения отвращения, страха, радости и грусти менялись от слабого до сильного (рис. 23–3), и отслеживали активность миндалевидного тела. При этом демонстрация длилась недолго, так что выражения могли восприниматься лишь бессознательно, без возможности для испытуемых осознать увиденное. Для сравнения использовали более длительное, ведущее к осознанию, предъявление стимулов. Эксперимент показал, что миндалевидное тело и зона распознавания лиц веретенообразной извилины височной доли реагируют на демонстрацию изображения независимо от того, какие эмоции выражает лицо, и независимо от того, воспринимается изображение сознательно или бессознательно. Другие отделы мозга, например соматосенсорная кора и некоторые участки префронтальной коры, имеющие сильные прямые связи с миндалевидным телом, активируются при сознательном восприятии лиц, но также независимо от выражаемых теми эмоций. По-видимому, указанные отделы входят в состав системы трансляции информации, которая необходима для обеспечения сознательных чувств (гл. 29). Результаты этого эксперимента подтверждают, что миндалевидное тело задействовано как в сознательном, так и в бессознательном восприятии лиц и реагирует на положительные и отрицательные стимулы, а префронтальная кора задействована лишь в сознательном восприятии лиц.

Рис. 23–3. Предоставленные Полом Экманом и использованные Рэем Доланом изображения лиц, представляющие четыре универсальных выражения при разных степенях возбуждения.

Проведя сходный эксперимент с использованием позитронно-эмиссионной томографии, Долан установил, что при виде лиц, каждое из которых выражает более сильный страх, чем предыдущее, активность миндалевидного тела повышается, а при виде лиц, выражающих возрастающую радость, – снижается.

Какие механизмы позволяют миндалевидному телу участвовать в разных эмоциональных реакциях, в том числе в восприятии лиц? Активируются ли при этом одни и те же клетки, но по-разному, или в разных случаях задействованы разные популяции клеток? Современные биологи подтвердили догадку Дарвина о том, что многое об основах человеческой психики можно узнать путем изучения более простых животных. От предков нам достались не только многие гены, но и особенности поведения, строения тела, структур мозга. Поэтому уместно было предположить, что некоторые фундаментальные механизмы реакций страха и удовольствия у нас такие же, как у других животных. Это предположение подтвердилось. Дэниел Солзман из Колумбийского университета, регистрируя активность отдельных клеток миндалевидного тела у обезьян, установил, что некоторые группы этих клеток сильнее реагируют на демонстрацию зрительных стимулов в сочетании с наградой, чем на демонстрацию таких же стимулов в сочетании с наказанием. Следовательно, изменения положительных или отрицательных значений зрительного образа влияют на работу миндалевидного тела, активируя разные группы его нейронов.

Глядя на произведение искусства, мы можем не только испытывать по этому поводу те или иные ощущения, но и пытаться понять, какие ощущения испытывают, глядя на него, другие. Эта возможность связана со способностью мозга строить модель психического состояния других людей, составляя представления об их мыслях, намерениях, независимых от наших собственных. Ошибки такого рода играют заметную роль в художественной литературе. Одной из первых их описала Джейн Остин, персонажи которой нередко заблуждаются относительно чувств, питаемых другим человеком. Артур Шницлер с помощью внутреннего монолога позволяет читателям одновременно проникать в мысли и чувства нескольких персонажей.

Эрнст Крис и Эрнст Гомбрих отмечали: от зрителя может требоваться понимание того, что художник хотел сказать об устремлениях изображенных людей. Когда мы рассматриваем портреты, мы упражняемся в чтении мыслей, и это может быть не только приятно, но и полезно.

В книге “Художественный инстинкт” Деннис Даттон описывает врожденные реакции на произведения искусства как сложный ансамбль импульсов, вызываемых “чистой притягательностью колорита, или… трудновыполнимой задачи, или эротического интереса”[181]. Даттон пишет, что искусство дает “одни из самых глубоких и сильных эмоциональных ощущений, доступных человеку”[182]. Кроме того, оно дает возможность упражняться в эмоциях, эмпатии и конструировании модели психического состояния. Такие упражнения могут быть полезны для социальных навыков точно так же, как физические упражнения для наших физических и когнитивных способностей.

Даттон утверждает, что различные направления искусства возникли не как побочный продукт эволюции, а как адаптации (инстинктивные признаки), способствующие выживанию. Эволюция сделала нас прирожденными рассказчиками, и значение творческого воображения для выживания поистине огромно. Мы любим рассказывать потому, что это расширяет опыт, давая возможность рассуждать о мире и проблемах, с которыми мы сталкиваемся. Наши рассказы, как и произведения изобразительного искусства, представляют собой высокоорганизованные модели реальности, которые и автор, и человек из аудитории могут повторять и перебирать в воображении, изучая отношения персонажей в различных условиях. Рассказы дают нам сравнительно безопасное средство для мысленных поисков решений задач, связанных с выживанием. Они также служат источниками информации. Язык и способность к рассказам, наряду с размерами мозга, позволяют нам лучше всех живых существ формировать модели мира и транслировать их. Можно сказать, что Кокошка стремился разглядеть состояние психики портретируемого и передать это состояние, используя утрированные черты и цвета для усиления ее эмоционального содержания.

Наши реакции на произведения искусства происходят из безудержного стремления воссоздавать в голове творческий (когнитивный, эмоциональный и эмпатический) процесс, преодоленный художником. Это отмечали Эрнст Гомбрих и Эрнст Крис, и гештальтпсихологи, и специалист по когнитивной психологии Вилейанур Рамачандран, и художественный критик Роберт Хьюз. Вероятно, творческими стремлениями художников и зрителей и объясняется существование изобразительного искусства во все времена, хотя для физического выживания это, казалось бы, не обязательно. Искусство представляет собой обмен художников и зрителей творческими устремлениями, присущими всем и потенциально приятными и поучительными для всех. Высшим проявлением этих процессов оказывается внезапное осознание проникновения в мысли и чувства другого, позволяющее нам увидеть истину, которую скрывает и прекрасное, и безобразное.

Одна из ключевых идей в изучении нейробиологических основ эстетики состоит в том, что мозг зрителя создает виртуальные миры по тем же принципам, что и мозг художника. Как отмечали Эрнст Гомбрих и Эрнст Крис, это позволяет художнику манипулировать врожденной способностью мозга к созданию моделей воспринимаемой реальности и так воссоздавать образы мира. Чтобы разобраться, по каким признакам мозг создает такие образы окружающей материальной и социальной среды, художник должен на интуитивном уровне знать принципы когнитивной психологии восприятия форм, цвета и эмоций.

Художники начали активно искать новые формы зрительного представления после распространения фотографии в 50‑х годах XIX века. Позднее Анри Матисс писал: “Изобретение фотографии избавило художника от нужды копировать природу”, что позволило “представлять эмоции простейшими средствами и настолько непосредственно, насколько это вообще возможно”[183]. Отказавшись от стремления изображать мир, художники стали стремиться изображать эмоции портретируемых.

Климт, Кокошка и Шиле делали не только это, но и рассказывали многое о собственных эмоциональных реакциях на свои модели, поощряя к этому и зрителей. Кокошка и Шиле стали специально обращать внимание на свою технику. Они возбуждали любопытство зрителей и учили их важности художественного представления как такового. Во многом это обстоятельство обусловило новизну венского модерна.

Сила экспрессионистов, как и любого настоящего искусства, во многом определяется их способностью вызывать у зрителя чувство эмпатии. Восприятие чужих эмоций может вызывать у нас физиологические реакции, например увеличение частоты сердечных сокращений и усиление дыхания. Наша способность к эмпатии позволяет чувствовать себя лучше, когда мы смотрим на счастливое лицо, и пугаться, когда смотрим на испуганное. Хотя такие реакции обычно не столь уж сильны, в контексте композиции (например образов лица, рук и тела, цветовых особенностей и навеваемых всем этим воспоминаний) они могут усиливаться. Из исследований специалистов по социальной психологии Тани Чартранд и Джона Барга (Нью-Йоркский университет) известно, что когда мы подражаем эмоциональным выражениям других людей или их действиям, например постукиванию ногой или потиранию лица, мы обычно относимся к этому человеку с большей симпатией и доверием и охотнее готовы с ним взаимодействовать. Когда же мы изображаем гнев, грусть или какую-либо другую эмоцию, у нас появляются соответствующие эмоциональные ощущения, пусть и слабые. Наша способность к эмпатии отчасти связана с такими ощущениями.

Результаты недавних исследований в области когнитивной психологии и нейробиологии позволяют разобраться в том, как австрийские модернисты раскрывали бессознательные процессы, позволяющие нам сопереживать другим людям. Возьмем автопортреты. Обычно художник, работая над автопортретом, смотрит в зеркало. Мессершмидт пользовался зеркалом, когда ваял, и так же поступали Шиле и Кокошка. Теперь мы знаем, что один из важных компонентов систем мозга, задействованных в создании автопортретов, составляют особые клетки моторной коры – зеркальные нейроны. Они как бы отражают поведение и эмоции людей, которых мы видим. Они служат художникам не только для создания автопортретов, но и для передачи действий и эмоций – собственных и чужих.

Некоторые художники помещали зеркала в центр, позволяя зрителю проникать за кулисы психики и персонажей картины, и самого автора. В числе первых использовали этот прием Ян Вермеер и Диего Веласкес в XVII веке.

На картине Вермеера “Урок музыки” (рис. II–36), написанной в 1662 году, художник изобразил молодую женщину, сидящую спиной к зрителю и играющую на верджинеле, и мужчину, слушающего ее игру. По углу наклона головы женщины понятно, что она смотрит на клавиши. Однако над клавесином Вермеер повесил зеркало, и в нем мы видим голову женщины повернутой вправо: она смотрит на мужчину. Мозг исключительно чувствителен к взгляду, поскольку именно его направление отражает интерес человека и его эмоции. Направление взгляда женщины указывает на то, что истинный объект ее внимания (и, возможно, инстинктивных желаний) – стоящий рядом мужчина. Зеркало подчеркивает напряжение между видимым и тем, что на самом деле происходит в мыслях женщины.

Порой зеркала помогали художникам раскрывать мысли не только своих персонажей, но и собственные. На картине Веласкеса “Менины” (“Фрейлины”), написанной в 1656 году (рис. II–37), художник впервые предстает ключевой фигурой собственного произведения – и не автопортрета. Веласкес провозглашает: без него не было бы и картины. Он прибегает к помощи зеркала, чтобы показать людей, которые в противном случае не были бы видны, и предлагает обратить внимание на приемы живописца. На картине изображен зал во дворце Филиппа IV, где Веласкес писал портрет испанской королевской семьи. На переднем плане в центре мы видим пятилетнюю инфанту Маргариту, которая вскоре будет позировать художнику вместе с родителями, и ее свиту: двух фрейлин, дуэнью, телохранителя, карлицу, пажа и собаку. В дверях стоит управляющий королевского двора, будто обернувшийся, чтобы поклониться королю и королеве, прежде чем выйти. Слева от принцессы – сам Веласкес, гордо демонстрирующий нам палитру и кисть – державу и скипетр живописца. Он смотрит на короля Филиппа и королеву Марианну, которых мы видим в зеркале за спиной художника. Поскольку мы стоим именно там, где стояли бы король и королева, Веласкес смотрит на нас. Это замечательное полотно может служить образцом приема, так ценимого Алоизом Риглем в групповых портретах: включения зрителя в картину.

Веласкес придал картине неоднозначность. Видим ли мы в зеркале отражение портрета, который пишет художник, или отражение королевской четы? Здесь Веласкес впервые поставил важные вопросы. Как участвуем мы, зрители, в происходящем? Принимаем ли на себя, стоя перед холстом, роль короля и королевы? Что есть реальность, а что – иллюзия? Независимо от того, что именно отражает зеркало, оно удаляет нас, по крайней мере, еще на шаг от реальности, представляя изображение отражения или изображение отражения изображения.

Вопросы, поднимаемые этой картиной, имеют принципиальное значение для современной мысли и особенно важны для понимания творчества австрийских экспрессионистов с их стремлением передавать физическую и психическую стороны реальности. Через неоднозначность отражения и собственное господствующее положение в картине Веласкес выводит на передний план процесс художественного представления. Он заставляет задуматься, как искусство порождает иллюзию реальности – иллюзию того, что мы видим на картине реальный мир, а не его живописное изображение, и о бессознательных процессах, посредством которых мозг представляет материальную и эмоциональную среду, окружающую нас во время бодрствования. Этот удивительный портрет по праву считается шедевром и знаменует переход от классического искусства к модерну, начало эпохи самосознания.

Ван Гог, Кокошка и Шиле взяли на вооружение два подхода к искусству. Первый, восходящий к Вермееру, предполагает сознательное стремление художника раскрывать не только облик, но и определенные аспекты эмоциональной жизни изображаемых людей. Второй, проявившийся вначале у Веласкеса, а еще ярче у Ван Гога, связан с демонстрацией художником технической стороны мастерства. Когда художник из слуги своего покровителя становится ключевой фигурой собственного творчества, как изобразил себя Веласкес, техника получает ключевое значение, позволяя ему не только порождать иллюзии, но и осуществлять деконструкцию средств создания таких иллюзий.

Начиная с поздних картин Ван Гога, которые он писал короткими мазками, используя яркие, контрастные цвета, современные художники прилагали массу усилий для привлечения внимания зрителя к творческому процессу как таковому. Тем самым они подчеркивали, что искусство – это всегда иллюзия, художественное переосмысление действительности. Царапины на холсте, нарочитый отказ от перспективы или ее искажение, и так далее: все это делалось ради подчеркивания вклада художника в произведение.

Этим занимались и экспрессионисты. На рисунке Шиле “Обнаженная перед зеркалом”, выполненном в 1910 году (рис. 24–1), мы видим отражение художника и стоящую перед ним натурщицу, а также ее отражение: она смотрит в зеркало. Зритель видит отражения обоих. Как и Веласкес, Шиле ввел в этот портрет себя, но подчеркнул не власть, а вожделение.

Рис. 24–1. Эгон Шиле. Обнаженная перед зеркалом. 1910 г.

На натурщице нет ничего, кроме чулок, сапог и шляпки. Эти детали подчеркивают ее наготу. Скрывая части тела натурщицы, которые приличия позволяют оставлять открытыми, Шиле обращает внимание зрителя на другие, обнаженные. Самое изображение модели представляет собой превосходную карикатуру. Вилейанур Рамачандран отмечал, что эротическое искусство часто подчеркивает черты, отличающие мужчин от женщин. Ноги натурщицы раздвинуты, а отражающиеся в зеркале лобковые волосы привлекают взгляд, направляемый также линией руки.

Судя по всему, Шиле рисует натурщицу со спины, что на первый взгляд может показаться невинным. Но разместив ее перед зеркалом, он изображает ее и спереди, а также самого себя, работающего над рисунком. По отражению неясно, пытается ли натурщица соблазнить художника или просто смотрится в зеркало, не сознавая, что позирует. Его взгляд выражает вожделение, но натурщица как будто не замечает этого. И все же она откровенно сексуальна, и ее взгляд, который мы видим в зеркале, вместе со взглядом художника порождает ощущение, что перед нами любовники.

Как и Вермеер, Шиле использует зеркало, чтобы выразить свой интерес прямым и непрямым образом, к облику и тому, что происходит за кулисами психики, к скромности и к чувственности. При этом двойное изображение натурщицы в прямом смысле раскрывает ее – и как предмет вожделения, и как женщину с собственным внутренним миром. Ее отношение к художнику разительно отличается от отношения Эльзы из новеллы Шницлера к своему несостоявшемуся соблазнителю: мы видим, что и обнаженная модель, и одетый художник испытывают влечение друг к другу. Шиле делает явными бессознательные желания, которые, как утверждал Фрейд, скрываются за внешними проявлениями чувств каждого из нас. Интересно, что взгляд и художника, и модели будто задерживается на них самих, а не друг на друге, указывая на то, что их сексуальность во многом обращена вовнутрь.

На этом рисунке, как часто бывает у Шиле и Кокошки, мы ощущаем присутствие художника – не только потому, что он сам изображен, но и потому, что он прямо транслирует свои эмоции. В произведениях австрийских экспрессионистов черты художника и тех, кого он изображает, уже не связаны со стремлением порождать иллюзии, а отражают его попытки передать чувства портретируемых.

Подобно Веласкесу, но иными способами, Кокошка и Шиле подчеркивали эмоции портретируемого, выводя их на передний план и привлекая к ним внимание. Мы обязаны этим взаимодействию проводящих путей мозга и других, которые мы рассмотрим далее, еще тоньше настроенных на наши эмоции и эмоции окружающих.

Алоиз Ригль и Эрнст Гомбрих исходили из того, что картину заканчивает зритель: глядя на портрет, он эмоционально реагирует и пытается понять, что рассказал художник об облике и внутреннем мире модели. Биологические механизмы, участвующие в реакции зрителя на портрет, включают не только системы восприятия и эмоциональных реакций, но и систему эмпатии.

Системы восприятия, эмоций и эмпатии, составляющие биологические основы “вклада зрителя”, входят в число социальных структур мозга. Мы реагируем на портреты оттого, что биологически запрограммированы испытывать эмпатию, а также эмоции. Когда два человека разговаривают, каждый имеет некоторое представление о том, куда клонит собеседник. Когда мы смотрим на портрет, мы сразу получаем некоторое представление об эмоциональной жизни изображенного – в той степени, в какой художнику удалось о ней рассказать. Распознав эмоции человека на портрете, мы способны на них реагировать. Эта способность позволяет нам не только реагировать на произведения искусства, но и проникать в чужие мысли и чувства.

Ута и Крис Фрит из Университетского колледжа Лондона полагают, что функция нашей способности конструировать модели психики других людей состоит в том, чтобы предсказывать их действия и оценивать собственные мотивы. Ученые утверждают, что особенности наших социальных когнитивных способностей могут определяться прежде всего двумя факторами. Во-первых, у нас есть врожденное бессознательное стремление отслеживать разницу между собственными знаниями и знаниями окружающих. Это поощряет нас к обмену информацией. Один человек всегда знает нечто, чего не знает другой, и именно это может сделать общение продуктивным. Во-вторых, для эффективного обмена сведениями эти сведения необходимо осознавать, и поэтому то, что нам известно, представлено в мозге преимущественно в доступной для осознания форме. Когда мы видим эмоциональное состояние другого человека, реального или нарисованного, автоматически (бессознательно) активируется представление этого эмоционального состояния, включающее бессознательные физиологические реакции на него.

Биологический механизм нашей способности улавливать эмоциональные состояния другого и реагировать на них включает две составляющих: во-первых, механизм восприятия эмоционального состояния другого и соответствующих реакций, а во-вторых, механизм восприятия его когнитивного состояния, в том числе мыслей и чувств, и соответствующих реакций. Чтобы передать эмоциональное состояние портретируемого, модернисты стремились вначале разобраться в этом состоянии, а затем в собственных эмоциональных, эмпатических и когнитивных реакциях. Оскар Кокошка, рассказывая Эрнсту Гомбриху о человеке, портрет которого он писал, говорил: его “так трудно было трудно разгадать по лицу”, что художник “машинально изобразил на собственном лице соответствующую застывшую, непробиваемую гримасу”[184]. Гомбрих упоминал, что Кокошке “даже собственные мышечные ощущения помогали разбираться в физиогномике другого человека”[185].

На портретах Эрнста Рейнхольда и Рудольфа Блюмнера (гл. 9) Кокошка исказил лица и руки, чтобы передать состояние психики портретируемых, эмпатически воспринимаемое художником. Когда мы смотрим на такие портреты, мы невольно имитируем движения мимических мышц изображенных. Это подтвердили посвященные “бессознательному подражанию” эксперименты Ульфа Димберга. Профессор психологии Уппсальского университета установил: у человека, который видит (пусть недолго) чужое лицо, выражающее те или иные эмоции, наблюдаются слабые сокращения мимических мышц, воспроизводящих только что увиденное выражение. Более того, социопсихологи выяснили, что бессознательное подражание способствует пониманию и даже дружелюбию в отношении человека, выражение лица которого мы невольно имитируем.

Эта сторона подражания может участвовать и в нашем восприятии произведений искусства. Возникает вопрос, как это происходит: мы вначале интерпретируем выражение лица человека, которого видим, и лишь затем меняем соответствующим образом выражение своего лица? Или же мы машинально подражаем мимическим выражениям, которые видим, и это помогает нам понимать смысл увиденного? Крис Фрит приводит простейший пример такого подражания:

Результаты социопсихологических исследований свидетельствуют о том, что мы невольно подражаем не только чужой мимике, но также позам и жестам, к тому же представители одной социальной группы склонны подражать не равному себе, а копируют преимущественно лидера группы. Эти бессознательные процессы весьма упорядоченны и служат координации и поддержанию социальных связей. Как отмечал Ригль, этим обстоятельством успешно пользовались голландские портретисты. Глядя на их картины, зритель ощущает себя участником изображенных сцен.

Мимические выражения и жесты могут говорить не только о том, что человек переживает, но и о том, как он относится к другим. Многие проявления эмоций предназначены именно для передачи сведений о нашем эмоциональном состоянии людям, с которыми мы взаимодействуем. Например, улыбка позволяет сообщать, что мы разделяем радость, а поднятые брови – что и мы дивимся странному поведению третьего лица.

Крис Фрит сделал замечательное открытие: когда мы видим на чьем-либо лице выражение радости или страха, у нас в мозге активируются те же нейронные сети, когда мы сами испытываем радость или страх. Это открытие позволило установить нейронные корреляты (потенциальный нейронный механизм) тех эмпатических реакций на проявления эмоций, изучением которых занимались Чарльз Дарвин и Пол Экман. При этом наши эмпатические реакции обычно оказываются слабее, чем те эмоции, на которые мы реагируем, и отражают эти эмоции далеко не полностью. Особенно слабыми бывают эмпатические реакции на чужую боль.

Нам, существам социальным, необходимо не только умение читать мысли других людей, но и способность прогнозировать их поведение. В ее основе лежит построение модели психического состояния – понимание чужой психики, позволяющее нам представлять себе их мысли и чувства и испытывать к ним эмпатию. Для полноты таких моделей мозгу нужна и модель собственной психики: своих постоянных качеств, черт характера и пределов способностей. Возможно, либо умение формировать модели психического других людей, либо умение формировать модели собственного сознания возникло в ходе эволюции раньше, и одно создало предпосылки для другого. Возможно также, что оба умения, как часто бывает, развивались вместе, способствуя эволюции друг друга и приведя в итоге к тому высокому уровню самосознания, которым отличается Homo sapiens.

И мозг зрителя, и мозг художника создают эмпатические модели чужого сознания. Вермеер, Веласкес и Шиле с помощью зеркал раскрывали собственный внутренний мир и внутренний мир других людей. Но каким образом мозг позволяет нам читать чужие мысли? Подобно зрительной системе мозга, способной строить модели реальности на основе базовых фигур, его социальная система обладает врожденной способностью работать психологом, строя модели чужих мотивов, желаний и мыслей. Для проникновения в чужие мысли требуется и ряд дополнительных способностей, в том числе к подражанию и эмпатии. Все это необходимо для участия в жизни любой социальной группы, будь то семья, школа или организация, где мы работаем.

Для восприятия произведений искусства способность формировать модель психического состояния также совершенно необходима. Ута Фрит, одной из первых занявшаяся изучением этой проблемы, блестяще проиллюстрировала нашу потребность в такой способности картиной, воспроизведенной на обложке ее знаменитой книги “Аутизм” (рис. II–38). Вот как исследовательница описывает это полотно – “Шулера с бубновым тузом” кисти французского художника XVI века Жоржа де Ла Тура:

Идею модели психического состояния в систему современных научных понятий ввел Фрейд. Он усматривал в ней одну из методологических основ психоанализа, поскольку для понимания внутренних конфликтов и устремлений пациента психоаналитику требуется эмпатия.

Ута Фрит и ее коллеги предположили, что у детей, страдающих аутизмом, нарушена способность формировать модель психического состояния и именно поэтому они не умеют приписывать другим мысли и чувства и не способны прогнозировать их поведение. Подобно прозопагнозии (неспособности распознавать лица), позволившей многое узнать о представлении лиц, аутизм позволил многое узнать о социальной системе мозга и биологических механизмах социальных взаимодействий и эмпатии. Многие дети, страдающие аутизмом, просто не понимают, как взаимодействовать с людьми, потому что плохо осознают, что и у тех есть свои идеи, эмоции и точка зрения. Они неспособны испытывать по отношению к другим эмпатию и прогнозировать их поведение.

Аутизм независимо друг от друга открыли два педиатра, родившихся в Австрии: Ганс Аспергер, работавший в детской клинике при Венском университете, и Лео Каннер, в 1924 году эмигрировавший в США. В 1943 году, работая в Школе медицины Университета им. Джона Хопкинса, Каннер опубликовал статью “Аутистические нарушения аффективного контакта”, в которой описал симптомы раннего детского аутизма у одиннадцати пациентов. Год спустя Аспергер издал статью «„Аутистические психопаты“ в детском возрасте» с описанием симптомов четырех детей-аутистов.

Каннер и Аспергер исходили из того, что изучают врожденное расстройство биологической природы, и оба, как ни удивительно, назвали это расстройство аутизмом. Этот термин ввел Эйген Блейлер, обозначивший так некоторые проявления шизофрении. В должности директора “Бургхельцли” (психиатрической лечебницы при Цюрихском университете) Блейлер сменил Огюста Фореля, чей знаменитый портрет работы Кокошки удивительным образом предсказал инсульт. Блейлер называл аутизмом то, что сегодня мы называем негативными симптомами шизофрении: неловкость в общении, отчужденность и ограничение социальной жизни собственными проблемами. Каннер писал:

Далее он красноречиво описывал девятерых мальчиков и двух девочек, которые, по его мнению, страдали этим расстройством. Наблюдения Каннера составили фундамент современных представлений о чертах классического аутизма. Отчужденность, стремление к единообразию и островки способностей – по-прежнему считаются свойственными всем случаям аутизма, хотя эти проявления и могут варьировать, а кроме того, бывают сопряжены с рядом других проблем. Об аутистической отчужденности Каннер писал:

Что мы имеем в виду, когда говорим, что модель психического состояния позволяет приписывать другому человеку мысли и чувства и прогнозировать его поведение? Ута Фрит и ее коллеги предположили, что модель психического состояния представляет собой врожденную систему ожиданий, касающихся поведения людей и событий и составляющих один из компонентов нормальной психики. Фрит пишет: “Эта смелая концепция была построена на основе радикального для того времени [1983 г.] предположения, согласно которому психика младенца от рождения оснащена механизмами накопления знаний о важных свойствах окружающего мира”[190].

Но где в мозге здорового человека локализованы механизмы обеспечения социальных взаимодействий и модели психического состояния? Концепцию системы структур нашего мозга, отвечающих за социальные когнитивные функции и модели психического состояния, выработала в 1990 году Лесли Бразерс. Дальнейшие исследования выявили, что социальная система мозга представляет собой иерархическую сеть приблизительно из пяти уровней обработки социально значимой информации, которыми и обеспечивается построение модели психического состояния (рис. 25–1).

Рис. 25–1. Механизм работы нейронных сетей, входящих в социальную систему мозга и задействованных во “вкладе зрителя”.

Первый уровень – система распознавания лиц. Один из ключевых ее компонентов связан с миндалевидным телом и осуществляет анализ мимических выражений, оценивая чужое эмоциональное состояние, особенно тревогу и страх. Второй уровень – система распознавания физического присутствия другого человека и прогнозирования его поведения. Третий – система интерпретации действий и намерений другого путем анализа биологических движений. Четвертый – система подражания его действиям, обеспечиваемого работой зеркальных нейронов. Эти нейроны активируются всякий раз, когда мы сами совершаем те или иные действия или видим, как их кто-либо совершает. Пятый, верхний уровень – это система, специализирующаяся на построении модели психического состояния. Эта система приписывает другому те или иные мысли и чувства и осуществляет их анализ.

В нижней височной коре имеется несколько участков, обрабатывающих информацию о лицах (рис. 17–3). “Лицевые участки”, судя по всему, связаны и составляют высокоспециализированную систему обработки данных о единственной категории объектов высокого уровня.

Одна из причин того, что люди, страдающие аутизмом, испытывают трудности в социуме, состоит в том, что их мозг иначе, чем у здоровых людей, обрабатывает информацию о лицах. Глядя на человека, мы почти всегда смотрим прежде всего в глаза, как доказал Альфред Ярбус (рис. 25–2). (См. гл. 20). Кевин Пелфри из Центра изучения детского развития при Йельском университете провел сходный эксперимент с участием детей, страдающих аутизмом, и установил, что они приглядываются не столько к глазам, сколько к губам (рис. 25–3). Более того, Пелфри установил, что новорожденные с самого начала концентрируются на глазах, а дети-аутисты в возрасте от 6 месяцев до 2 лет перестают присматриваться к глазам и переключаются на губы.

Рис. 25–2.

Аутизм

Нормальное развитие

Рис. 25–3. Характер движений глаз у аутиста и у здорового ребенка.

Первым этапом умозаключений о действиях другого, нередко даже предшествующим распознаванию его лица, оказывается осознание его физического присутствия. Это достигается за счет работы экстрастриарной зоны в затылочной доле мозга. Нэнси Кэнуишер продемонстрировала с помощью нейровизуализации, что эта область мозга избирательно реагирует на образы человеческого тела или его частей. Эти образы притягивают внимание, даже если оно сосредоточено на чем-либо другом.

Зрительное распознавание частей тела бывает двух разновидностей: эгоцентрическое (связанное с собственным телом) и аллоцентрическое (связанное с телами других людей). Экстрастриарная зона сильнее активируется, когда мы смотрим на других людей, а некоторые отделы соматосенсорной коры, напротив, сильнее активируются, когда мы смотрим на собственное тело. Таким образом, наш мозг отличает зрительную и осязательную информацию о других от зрительной и осязательной информации о нас самих. Отделы мозга, обрабатывающие информацию о телах других людей, особенно экстрастриарная зона, по-видимому, служат своего рода воротами для высших социальных когнитивных функций.

Верхняя височная борозда играет ключевую роль в анализе биологических движений, то есть движений людей и животных. Эта область располагается на поверхности височной доли правого полушария, невдалеке от экстрастриарной зоны. Будучи социальными существами, мы обладаем хорошо развитой способностью распознавать движения других людей. Просматривая фильм, показывающий движения в полной темноте человека с закрепленными на основных суставах лампочками, мы сразу видим, когда он протягивает руку, идет, бежит, танцует. Даже младенцы, которым всего несколько дней от роду, уже концентрируют внимание на движениях таких светящихся точек. Считается, что внимание к биологическим движениям необходимо для формирования привязанности младенца к матери и последующего развития способности воспринимать эмоции, а затем и строить модель психического состояния.

Роль верхней височной борозды определена в 1998 году Айной Пьюс и ее коллегами: этот отдел мозга сильнее реагирует на движения губ и глаз, чем на движения, не связанные с телом. В 2002 году Кевин Пелфри продемонстрировал, что верхняя височная борозда сильно реагирует не только на движения глаз, но и рук и ног (например, на ходьбу и танец), однако гораздо слабее реагирует на столь же сложные небиологические движения, например движения механических фигур.

Открытие отдела, специализирующегося на движениях человека и частей его тела, позволяло предположить, что роль этого отдела в социальной системе мозга состоит в представлении воспринимаемых действий. У обезьян нейроны данного отдела реагируют на социально значимые признаки, например положение головы и направление взгляда. Кроме того, Эндрю Колдер установил, что в верхней височной борозде есть участки, реагирующие на компоненты движений, точно так же, как “лицевые участки” реагируют на черты лица. Открытие Колдера указывало, что верхняя височная борозда интерпретирует действия и намерения других людей на основании анализа информации о биологических движениях, особенно связанных с направлением взгляда. Оно служит важным социальным ориентиром. Например, когда один человек смотрит другому прямо в глаза, это может говорить об угрозе, а когда отводит взгляд – о подчинении или избегании. В первом случае наблюдается более высокая активность верхней височной борозды.

Пелфри предположил, что верхняя височная борозда на основании информации о направлении взгляда определяет объект внимания другого человека и его желание участвовать в социальных взаимодействиях или избежать их. Люди, страдающие аутизмом, смотрят на лица иначе, чем здоровые люди. Кроме того, Пелфри установил, что у аутистов, как и следовало ожидать, нарушена активация верхней височной борозды.

Эксперименты с использованием нейровизуализации выявили, что рядом с верхней височной бороздой располагается отдел, обрабатывающий информацию о движениях вообще – не только биологических. Этот отдел, который нейробиологи назвали зоной V5, выделен на рис. 25–5. Регистрируя активность мозга при демонстрации двух фильмов, показывающих прыгающий мячик и идущего человека, можно увидеть, чем различаются реакции этих двух отделов. Зона V5 активируется и при виде мячика, и при виде человека, а верхняя височная борозда – лишь при виде человека. Нейробиологи полагают, что именно эти отделы зрительной системы отвечают за распознавание биологических движений как особого типа.

Движения тела не так строго привязаны к определенным эмоциям, как мимические выражения. Например, нет положения тела, однозначно сигнализирующего о страхе или гневе. Когда человек разгневан, положение его рук, ног и всего тела может указывать на напряжение мышц, свидетельствуя, например, о готовности к физическому нападению. Однако подобные движения могут наблюдаться и тогда, когда человек испуган.

Ута Фрит первой предположила, что умение отличать биологические фигуры и действия от небиологических может быть предшественником модели психического состояния как в эволюционном плане, так и в плане индивидуального развития. Соседство верхней височной борозды, этого детектора биологических движений, с отделом мозга, участвующим в построении модели психического состояния, вероятно, указывает на их возможное совместное выполнение некоей общей функции. Способность делать заключения о целях и эмоциональных состояниях человека, исходя из его действий, называют детектором целенаправленности. Считается, что она служит одним из компонентов системы мозга, позволяющей нам читать мысли и чувства других.

Младенцы начинают особым образом реагировать на биологические движения уже через несколько дней после рождения, и считается, что их реакции играют ключевую роль в формировании привязанности к матери. Верхняя височная борозда развивается параллельно с отделами мозга, задействованными в распознавании лиц и частей тела, а также в подражании и в построении модели психического состояния. Ами Клин и ее коллеги установили, что двухлетние дети, страдающие аутизмом, не реагируют на биологические движения, хотя могут реагировать на небиологические (на которые нормально развивающиеся дети того же возраста не обращают внимания).

Для социальных взаимодействий требуется также подражание, на котором специализируется четвертый уровень социальной системы мозга. Способность к подражанию – это умение распознавать, представлять и воспроизводить действия другого человека, даже если его мотивы трудно интерпретировать. Подражание может способствовать эмпатии и иногда помогает нам справляться со сложными социальными ситуациями. Поэтому подражание – один из важнейших предшественников социальных навыков и модели психического состояния. Система подражания мозга включает зеркальные нейроны, помогающие нам копировать как самопроизвольные, так и преднамеренные действия других.

Эту нейронную основу подражания открыл в 1996 году Джакомо Риццолатти и его коллеги из Пармского университета. Проводя эксперименты с обезьянами, они обнаружили, что нейроны двух отделов премоторной коры (области мозга, управляющей движениями) избирательно активируются в зависимости от того, какие хватательные и удерживающие движения совершает животное. Некоторые из нейронов сильнее активируются, когда обезьяна совершает сложные движения, например берет пальцами небольшой предмет (семечко арахиса и т. д.), другие – когда она совершает движения более простые, грубые, например берет стакан воды. Разные нейроны премоторной коры представляют большой набор хватательных движений.

Рис. 25–4. Когда обезьяна протягивает руку, чтобы взять предмет, у нее в мозге возбуждаются те же нейроны, которые возбуждаются, когда она смотрит на то, как это делает другой.

Риццолатти и его коллеги установили, что около 20 % нейронов, активировавшихся, когда обезьяна брала семечко, активировались и тогда, когда она видела, как семечко берет другая обезьяна или экспериментатор. Риццолатти назвал эти нейроны зеркальными (рис. 25–4). До открытия зеркальных нейронов большинство нейробиологов полагало, что за восприятие действий и сами действия отвечают разные системы мозга.

Зеркальные нейроны премоторной коры получают информацию из верхней височной борозды – отдела, реагирующего на биологические движения. Некоторые зеркальные нейроны активируются даже в ответ на сенсорные стимулы, которые лишь предполагают то или иное действие, например при виде того, как рука ученого исчезает за преградой, за которой, как известно обезьяне, лежит пища. Это открытие продемонстрировало, что некоторые нейроны высшего порядка, входящие в состав моторной системы, обладают своего рода когнитивными способностями: они не только реагируют на сенсорные стимулы, но и “знают” сенсорные последствия наблюдаемых событий. С помощью функциональной магнитно-резонансной томографии Риццолатти, а затем также Ребекка Сакс, Нэнси Кэнуишер и их коллеги из Массачусетского технологического института установили, что некоторые участки нашей премоторной коры возбуждаются и при наших собственных движениях, и при наблюдении чужих движений. Это позволяет предположить, что зеркальные нейроны имеются и у людей.

Рис. 25–5.

Три отдела мозга, обеспечивающие представление действий других людей и анализ намерений, лежащих в основе этих действий, показаны на рис. 25–5. Верхняя височная борозда передает зрительные представления биологических движений в два других отдела коры, которые, вероятно, составляют систему зеркальных нейронов и играют важную роль в представлении действий другого человека и подражании им. Эти два отдела (выделенные сиреневым и красным) располагаются в теменной и лобной долях. Они одинаково реагируют на наши движения и на наблюдение таких же движений других, указывая на то, что здесь используется своего рода модель, представляющая чужие действия. Иными словами, нейроны, возбуждение которых передается по периферическим нервам в мышцы, вызывая их сокращение и совершение действий, возбуждаются и тогда, когда получают зрительную информацию о соответствующих действиях кого-либо другого.

Интересно, что нейроны этих трех отделов реагируют даже на звуки, вызываемые действиями других людей. Следовательно, в базовых социальных функциях этих отделов задействованы, по крайней мере, две сенсорные системы: зрительная и слуховая.

Усилия нейробиологов в последнее время были сосредоточены на определении роли каждой из подсистем социальной системы мозга. Однако эти подсистемы следует рассматривать как компоненты сети отделов, обменивающихся информацией и вместе выполняющих еще более сложные социальные когнитивные функции. Например, верхняя височная борозда и зеркальные нейроны могут совместно работать над извлечением из биологических движений, в том числе движений глаз и тела, смысла и использовать эту информацию для интерпретации наблюдаемых действий и получения умозаключений о чужих мыслях.

Представьте, что вы видите женщину, которая протягивает руку к стакану воды на столе. Верхняя теменная борозда позволяет вам зрительно представить и ее движения, и направление ее взгляда (в данном случае – в сторону стакана). Затем эти зрительные представления поступают в области, где располагаются зеркальные нейроны, моделирующие соответствующее действие и позволяющие вам представить его как протягивание руки к стакану. Затем представление поступает обратно в верхнюю височную борозду, где с результатами проведенного моделирования совмещается дополнительная информация об обстоятельствах, сопутствующих данному действию (например, о взгляде женщины в сторону стакана и ее предшествующих словах о том, что ей хочется пить). Это позволяет сделать прогноз о ее намерении дотянуться до стакана и выпить воду, а не передать его, например, сидящему рядом мужчине. Все эти процессы осуществляются более или менее бессознательно, быстро и машинально, благодаря эффективному взаимодействию подсистем социальной системы мозга.

Зеркальные нейроны вряд ли непосредственно участвуют в построении модели психического состояния, однако, вероятно, они служат важными ее предшественниками, как, например, и бессознательные эмоциональные реакции нашего организма на страх. При этом следует отметить, что мы даже не знаем, свойственна ли модель психического состояния обезьянам (животным, о наличии у которых зеркальных нейронов имеются самые надежные данные). Некоторые исследования указывают на то, что модель психического состояния может быть уникальным свойством человека. Кроме того, зеркальные нейроны располагаются не в тех областях мозга, активация которых наблюдается у людей, что участвуют в экспериментах, касающихся построения модели психического состояния. Наконец, далеко не всем ощущениям, которые могут играть роль в построении модели психического состояния, мы вообще в состоянии подражать.

В 1995 году Крис Фрит и его коллеги провели посвященное модели психического состояния исследование с использованием позитронно-эмиссионной томографии. Они сравнивали активность мозга у двух групп испытуемых: люди из первой слушали рассказы, в восприятии которых задействована модель психического состояния (требуется поставить себя на место другого), а люди из второй – рассказы, в восприятии которых модель психического состояния не участвует. Нейронная активность, наблюдаемая в том и в другом случае, оказалась разной. У испытуемых из первой группы активировались три области мозга, не активировавшиеся у испытуемых из второй группы: участок медиальной части префронтальной коры, участок в передней части височной доли, участок верхней височной борозды у границы височной и теменной долей. Эти области получили собирательное название “сеть модели психического состояния”. Впоследствии эти данные подтвердились в ходе исследований с использованием функциональной магнитно-резонансной томографии, проведенных Фритом и его коллегами, а также Ребеккой Сакс и Нэнси Кэнуишер.

Сеть модели психического состояния используется для распознавания мыслей и чувств другого человека и для рассуждений о них. Повреждения любого из трех входящих в сеть участков могут приводить к нарушениям модели психического состояния. Ребекка Сакс и Нэнси Кэнуишер пытались свести число участков, задействованных в модели психического состояния, лишь к одному из трех, расположенному на границе височной и теменной долей (рис. 25–6). Этот участок неизменно демонстрирует сильное возбуждение при выполнении заданий, требующих использования модели психического состояния. Недавние исследования указывают на то, что для модели психического состояния требуется по меньшей мере еще один участок найденной Фритом сети – медиальная часть префронтальной коры.

Зеркальные нейроны способствуют научению посредством подражания, тем самым являя собой важный шаг к модели психического состояния. Они передают соответствующую информацию отделам мозга, непосредственно участвующим в построении модели психического состояния, позволяя нам сопереживать. Таким образом, можно предположить, что работа зеркальных нейронов аналогична бессознательной, восходящей обработке зрительной и эмоциональной информации, а эмпатическая модель психического состояния аналогична сознательной, нисходящей обработке такой информации и основана на воспоминаниях об имеющемся опыте сопереживания.

Рис. 25–6. Отделы мозга, активирующиеся, когда мы думаем о том, о чем думает другой человек.

Психолог Кевин Окснер из Колумбийского университета демонстрировал испытуемым небольшие фильмы, показывающие другого человека, и просил подражать его чувствам. Окснер назвал такое подражание, при котором испытуемый не только реагирует на чьи-либо действия и предполагаемые устремления на когнитивном уровне, но и подражает им, активной эмпатией. Эксперимент показал, что для точной интерпретации эмоционального состояния человека, которого испытуемый видел в фильме, требуется активность и участка границы височной и теменной долей, и зеркальных нейронов.

Можно предположить, что такое же сочетание восприятия биологических движений, работы зеркальных нейронов и модели психического состояния позволяет зрителю мысленно воспроизводить и переживать эмоции персонажей, изображенных художником. Искусно подбирая и часто утрируя черты лица и жесты, по которым участвующие в этом процессе отделы мозга читают мысли и чувства других людей в обыденной жизни, художники активируют нашу врожденную способность моделировать чужую психику.

Иерархическая система мозга, позволяющая формировать модель психического состояния, соединена с миндалевидным телом, а также некоторыми участками префронтальной коры, и динамично взаимодействует с ними. Миндалевидное тело выполняет множество функций, связанных с эмоциями, и управляет двумя эмоциональными системами – позитивной и негативной. Префронтальная кора, в свою очередь, собирает информацию о физиологических реакциях, запускаемых миндалевидным телом, и играет существенную роль в социальных когнитивных функциях. Например, один из отделов префронтальной коры отвечает за эмпатию, а другой – за совместное внимание (двух человек друг к другу и к общей задаче), которое требуется для того, чтобы совместными усилиями достичь общей цели. И эмпатия, и совместное внимание относятся к числу ключевых компонентов социальных когнитивных функций и сотрудничества.

“Вклад зрителя” связан с нисходящими процессами, позволяющими нам сравнивать свои реакции на каждую картину с имеющимся сходным опытом. Однако нашу способность понимать действия другого, как и многие аспекты социального поведения, участвующие во “вкладе зрителя”, обеспечивают и восходящие процессы. За формирование привязанности и другие социальные взаимодействия отвечают два нейромедиатора: вазопрессин и окситоцин. Исходя из этих данных, можно ожидать, что аутистам трудно делать умозаключения о намерениях художника в отношении мыслей и чувств персонажей картины.

Системы мозга, отвечающие за распознавание чужих эмоций и реакции на них, а также за формирование собственных эмоций и эмпатии, называют основными (рис. 26–1). Для нормальной жизни нам требуется способность прогнозировать и регулировать собственные эмоции и эмпатию. Эту способность обеспечивают модуляторные системы мозга. Они не могут включать и выключать основные системы, но настраивают их. Они похожи скорее на регулятор громкости радиоприемника, чем на выключатель.

Модуляцию эмоций и эмпатии в мозге обеспечивают врожденные восходящие процессы (в значительной степени генетически предопределенные) и нисходящие (опирающиеся на умозаключения и опыт). И те, и другие процессы влияют на наши социальные и эмпатические связи и способствуют, через “вклад зрителя”, восприятию произведений искусства (рис. 26–2). Поскольку с работой модуляторных нейронов связаны многие психические расстройства, например шизофрения и депрессия, и действие психотропных средств, они исключительно важны для медицины и фармакологии.

Рис. 26–1.

Мы лишь начинаем разбираться в нисходящей модуляции, но в ключевых восходящих модуляторных процессах в мозге нам уже многое понятно.

Большинство из шести восходящих модуляторных систем, которые ученым удалось найти в мозге, состоят из сравнительно небольшого числа нейронов (обычно нескольких тысяч). Однако эти нейроны связаны со многими отделами коры, в том числе с управляющими возбуждением, настроением, научением и регуляцией работы автономной нервной системы. Каждая модуляторная система отвечает за свою сторону эмоциональной жизни, и каждая запрограммирована на сотрудничество с другими, позволяющее мозгу формировать сложные эмоциональные состояния. Вещества, выделяемые этими нейронами, играют роль не только обычных нейромедиаторов, ненадолго активирующих рецепторы другого нейрона в синапсе, где эти вещества выделяются, но и роль нейрогормонов, способных активировать рецепторы нейронов, расположенных довольно далеко от места выделения.

Рис. 26–2. Нисходящая и восходящая модуляция нейронных сетей, задействован-ных во “вкладе зрителя” и социальной системе мозга.

Рис. 26–3.

Нейроны, управляющие нисходящей модуляцией, располагаются в переднем мозге, особенно в префронтальной коре, а нейроны, управляющие восходящей модуляцией, в основном концентрируются в среднем или заднем мозге (рис. 26–3). Аксоны нейронов системы восходящей модуляции протянуты во многие отделы мозга, участвующие в управлении эмоциями, мотивацией, вниманием и памятью, в том числе в миндалевидное тело, полосатое тело, гиппокамп и префронтальную кору. Эти структуры, в свою очередь, посылают информацию обратно в системы восходящей модуляции, обеспечивая нисходящий контроль их работы. При этом модуляторные системы выделяют разные нейромедиаторы, каждый из которых оказывает специфическое влияние на нашу физиологию и поведение.

Основные системы восходящей модуляции включают дофаминергическую (задействованную в ожидании или предсказании вознаграждения и восприятии неожиданных, ярких событий), эндорфиновую (приносящую чувство удовольствия и подавляющую боль), окситоциново-вазопрессиновую (обеспечивающую привязанность, социальное взаимодействие и доверие), норадренергическую (участвующую в концентрации внимания и стремлении к новизне, а также играющую роль в обеспечении некоторых форм страха), серотонергическую (способствующую формированию ряда эмоциональных состояний, в том числе ощущения безопасности, радости и грусти) и холинергическую (связанную с вниманием и хранением памяти).

Большинство психических явлений, важных для социальной жизни, например внимание, память, сострадание и эмоции, во многом обеспечиваются именно системами восходящей модуляции. Нарушение их работы может быть связано с серьезными психическими расстройствами. Так, повышенная активность дофаминергической системы часто наблюдается при шизофрении; пониженная активность серотонергической и норадренергической систем способствует депрессии; повышенная активность норадренергической системы может приводить к посттравматическому стрессовому расстройству, а пониженная активность холинергической системы сопряжена с когнитивными нарушениями, сопровождающими некоторые формы болезни Альцгеймера. Когда же все системы работают как следует, они поддерживают восприятие и реакции в пределах того, что мы считаем нормой.

Первой из систем нисходящей модуляции была подробно изучена дофаминергическая, нейроны которой выделяют нейромедиатор дофамин и участвуют в положительном подкреплении. Дофаминергические нейроны – самые многочисленные из модуляторных нейронов мозга: в голове их около 450 тыс., примерно поровну в каждом полушарии. Тела этих клеток расположены в двух отделах среднего мозга: черной субстанции и вентральной области покрышки. В черной субстанции дофаминергических клеток больше всего. Аксоны этих клеток ведут к базальным ганглиям и способствуют запуску движений в ответ на внешние стимулы. В вентральной области покрышки, задействованной в ощущении награды, таких нейронов меньше. Их аксоны ведут в гиппокамп, миндалевидное тело и префронтальную кору. Таким образом, аксоны дофаминергических нейронов расходятся по многим отделам мозга и модулируют работу нескольких его систем.

Участие дофаминергической системы в положительном подкреплении случайно открыли Джеймс Олдс и Питер Милнер, обнаружившие, что электрическая стимуляция ряда участков в глубине мозга может стимулировать поведение, обычно связанное с получением награды. Как ни удивительно, у многих животных, в том числе у людей, такая стимуляция может служить не менее эффективным средством подкрепления, чем реальная награда, хотя и отличается от нее одной существенной особенностью. Обычная награда эффективна лишь в том случае, если животное испытывает соответствующую потребность. Так, пища может служить наградой лишь тогда, когда животное голодно. Что же касается стимуляции участков, расположенных в глубине мозга, она действует независимо от потребностей. Крысы, научившиеся самостоятельно стимулировать такие участки мозга нажатием на рычажок, предпочитают самостимуляцию и питанию, и спариванию. В обзорной статье, опубликованной в 1955 году в журнале “Сайенс”, Олдс писал, что подопытные животные умирают от голода после нескольких недель непрерывной самостимуляции. Олдс и Милнер пришли к выводу, что такая стимуляция активирует нейронные системы, которые обычно активируются реальной наградой.

Наградой называют объекты, стимулы, действия и физиологические состояния, имеющие положительное значение для человека или животного. Награда обеспечивает субъективные ощущения удовольствия и способствует положительным эмоциям. Она играет в поведении роль положительного подкрепления, увеличивая частоту или степень проявления форм поведения, позволяющих ее получить.

Сложная природа взаимодействий организма и среды требует особых механизмов, позволяющих не только распознавать стимулы, которые могут служить наградой или наказанием, но и на основании опыта спрогнозировать их появление в будущем. Многое из того, что нам известно о положительном подкреплении, открыл еще в начале XX века Иван Павлов (гл. 18).

Исследования дофаминергической системы показали, что она реагирует не только на саму награду, но и (даже сильнее) на стимулы, позволяющие ее ожидать. Многие годы психологи полагали, что для выработки условного рефлекса требуется одновременное (или почти одновременное) предъявление нейтрального условного стимула (сенсорного) и безусловного стимула (награды), позволяющее сформироваться ассоциации между теми и другими ощущениями. Согласно этим представлениям, всякий раз, когда стимулы предъявляются вместе, нейронная связь между ними усиливается до тех пор, пока не становится достаточно сильной, чтобы сказаться на поведении. Предполагалось, что сила условного рефлекса зависит исключительно от числа таких предъявлений.

Однако в 1969 году американский психолог Леон Кэмин совершил открытие, которое считается одним из важнейших, сделанных в этой области после Павлова. Кэмин установил, что животные научаются не просто тому, что нейтральный стимул предшествует награде, а тому, что он позволяет ожидать награды. Следовательно, ассоциативное научение определяется не критическим числом предъявлений двух стимулов вместе, а возможностью прогнозировать по нейтральному стимулу получение биологически значимой награды.

Эти открытия позволяют предположить, отчего у людей и животных так легко вырабатываются условные рефлексы. По-видимому, все формы ассоциативного научения развились в ходе эволюции потому, что давали возможность отличать закономерно связанные события от случайно сочетающихся, тем самым позволив нам прогнозировать последствия. В итоге мы можем научиться, например, ожиданию вкуса изысканного красного вина уже тогда, когда подносим к губам бокал “Шатонеф-дю-Пап” и улавливаем аромат.

Научение происходит тогда, когда реальные последствия отличаются от прогнозируемых. Существует множество форм поведения, на которые влияет ожидание награды. Когда награда оказывается не такой, как ожидалось, эти формы поведения претерпевают долговременные изменения. Когда же награда соответствует ожиданиям, поведение остается прежним.

Физиологи продемонстрировали, что дофаминергические нейроны задействованы в разных формах научения, связанных с положительным подкреплением. Эти нейроны активируются не только при ожидании награды, но и при получении неожиданной награды, а также при ошибках в ожидании награды. На такие ошибки указывают колебания уровня дофамина в дофаминергической системе. Это привело к предположению, что дофамин играет роль обучающего сигнала. Связь дофаминергических нейронов с миндалевидным телом, вероятно, позволяет им регулировать его реакции на ожидаемое положительное подкрепление, например на награду в экспериментах с научением.

Механизм работы дофаминергических нейронов при научении выяснил Вольфрам Шульц, работающий в настоящее время в Кембриджском университете. Регистрируя активность клеток вентральной области покрышки и черной субстанции, Шульц обнаружил, что эти нейроны возбуждаются при неожиданном получении награды, при ожидании награды и при ошибках в ожидании награды. В последнем случае возбуждение наблюдается лишь тогда, когда награда оказывается лучше ожидаемой – в противном случае активность нейронов подавляется. Активность этих нейронов усиливается также при получении неожиданной награды, а подавляется при неполучении ожидаемой награды. Если же награда в точности соответствует ожиданиям, данные клетки на нее не реагируют.

Данные Шульца согласуются с представлениями Дарвина о полярной регуляции эмоций, основанной на стремлении и избегании (или на борьбе и бегстве). Дофаминергические нейроны активируются и при получении реальной награды (во время приема пищи, секса, употребления психотропных веществ), и при восприятии стимулов, позволяющих ожидать ее получения. Таким образом, поток дофамина запускается даже простейшим ожиданием удовольствия, хотя это удовольствие, может быть, и не удастся получить.

Как можно было предположить, вещества, усиливающие или продлевающие естественное действие дофамина, приносят нам большее удовольствие. Зависимость, вызываемая рядом психотропных веществ, например кокаином или амфетамином, связана именно с тем, что они сбивают с толку дофаминергическую систему, заставляя мозг думать, будто он получает награду, хотя никакой награды нет (рис. 26–4).

Система удовольствия мозга активируется и тогда, когда мы наслаждаемся произведением искусства, или любуемся закатом, или смакуем вкусный обед, или занимаемся сексом. Во всех перечисленных случаях наши ощущения отнюдь не ограничиваются восходящими процессами выделения дофамина, а включают, как мы убедимся, и нисходящие процессы, связывающие данный опыт с предшествующим, в том числе с испытанными ранее удовольствиями. Восприятие произведений искусства и других объектов эстетического наслаждения, как и вообще приятные эмоциональные реакции, включает не только непосредственное действие физического стимула, но и запускаемую им последовательность бессознательных умозаключений, порождающих контекст, в котором мы его воспринимаем.

Рис. 26–4. Дофаминергические нейроны полосатого тела реагируют на всевозможные стимулы, доставляющие нам удовольствие.

Вторая система восходящей модуляции подавляет страдание и “прибавляет громкость” удовольствий, в том числе связанных с эстетическим наслаждением. Эта система выделяет нейромедиаторы эндорфины, представляющие собой пептиды – сложные вещества, молекулы которых состоят из небольших цепочек аминокислот. В молекуле эндорфина шесть или семь аминокислот. Эндорфины играют роль естественных болеутоляющих. Их выделяет гипоталамус, регулирующий работу гипофиза. Действие эндорфинов, подавляющих болевые реакции и вызывающих ощущение хорошего самочувствия, напоминает действие морфия. Выделение эндорфинов происходит, в частности, в результате сильной физической нагрузки. Профессиональные спортсмены называют это явление “эндорфиновым кайфом”. Более того, многие из них в отсутствие привычной нагрузки испытывают своего рода “ломку” и жалуются на вялость и депрессию. Эндорфины выделяются также при нервном возбуждении, при боли, употреблении острой пищи и при оргазме.

Эндорфины были открыты в 1975 году Джоном Хьюзом и Хансом Костерлицем. Эти нейромедиаторы действуют в мозге на опиоидные рецепторы, открытые Соломоном Снайдером из Университета им. Джона Хопкинса. Считается, что эндорфины выделяются в ответ на те же стимулы, что приводят к выделению дофамина, и участвуют в ощущениях удовольствия, вызываемых дофамином.

Третья модуляторная система выделяет окситоцин и вазопрессин – нейромедиаторы, играющие важную роль в сексе и заботе о потомстве, а также в социальном поведении в целом, социальных когнитивных функциях и нашей способности “читать мысли” и распознавать намерения других. И окситоцин, и вазопрессин представляют собой пептиды, синтезируемые в гипоталамусе (как и большинство пептидных нейромедиаторов). Оттуда они транспортируются в заднюю долю гипофиза, где выделяются в кровь и активируют рецепторы в разных частях мозга.

Окситоцин и вазопрессин встречаются у множества животных, от червей и мух до млекопитающих, и гены, кодирующие эти пептиды, необычайно схожи. Многое из того, что мы знаем об эффектах вазопрессина и окситоцина, впервые выяснилось в ходе экспериментов, которые провели Томас Инсел, Ларри Янг и их коллеги, изучавшие желтобрюхую полевку и горную полевку – грызунов двух близкородственных видов с очень несхожим половым поведением.

Желтобрюхие полевки моногамны, вместе воспитывают потомство, а горные отличаются беспорядочностью половых связей и живут поодиночке. Различия в поведении видов проявляются уже в первые дни жизни полевок. Самцы и самки желтобрюхой полевки после спаривания сразу вырабатывают устойчивое предпочтение к партнеру. Впоследствии самец помогает самке воспитывать потомство и ведет себя агрессивно по отношению к другим самцам. Самец горной полевки, напротив, стремится оплодотворить как можно больше самок и заботу о потомстве никак не проявляет. Впечатляющие различия в поведении самцов этих видов коррелируют с разницей в количестве выделяемого в мозге полевок вазопрессина. Во время спаривания у самцов моногамной желтобрюхой полевки вазопрессин выделяется в большом количестве, а у самцов полигамной горной полевки – в небольшом. У самок желтобрюхой полевки привязанность к партнеру вырабатывается благодаря окситоцину. У многих видов, в том числе у людей, грызунов и кроликов, вазопрессин задействован в эрекции и эякуляции, а также в мужском социальном поведении – от привязанности к партнерше до охраны территории и агрессии.

Окситоцин у всех животных влияет на социально-половое поведение самок: привязанность к партнеру, спаривание, роды и заботу о потомстве, в том числе кормление детенышей. Окситоцин выделяется при половой стимуляции и во время родов, когда он способствует схваткам и появлению детенышей на свет, а затем образованию и выделению молока. У грызунов введение окситоцина может вызывать формирование материнской привязанности к чужому детенышу. Окситоцин взаимодействует с дофаминергической системой награды. В некоторых случаях он выделяется при стрессе и тогда притупляет реакции на факторы стресса. А вазопрессин выделяется при половой стимуляции, расширении шейки матки, стрессе и обезвоживании и активно участвует в социальном поведении.

Окситоцин и вазопрессин играют важную роль в социальном поведении людей. Окситоцин способствует положительным социальным взаимодействиям, усиливая релаксацию, доверие, эмпатию и альтруизм. Генетическая изменчивость рецепторов, реагирующих на окситоцин и вазопрессин, вероятно, сказывается на работе мозга и служит одним из факторов, определяющих различия в социальном поведении. Сарина Родригес и ее коллеги из Калифорнийского университета в Беркли открыли, что такая генетическая изменчивость влияет на эмпатическое поведение через нарушения способности распознавать мимические выражения и сопереживать страданиям.

Петер Кирш и его коллеги из группы когнитивной нейропсихологии Гиссенского университета выяснили, что окситоцин регулирует работу нейронных систем, отвечающих за социальные когнитивные функции. Введение людям окситоцина существенно снижает активацию миндалевидного тела и ослабляет физиологические и поведенческие проявления страха. Кроме того, судя по всему, оно усиливает положительное общение, по крайней мере отчасти – за счет снижения выработки кортизола (одного из гормонов стресса), что способствует релаксации.

Психолог Михаэль Косфельд и его коллеги из Цюриха установили, что окситоцин усиливает доверие, а через это и готовность идти на риск. Поскольку доверие необходимо для дружбы, любви и семейной жизни (не говоря уже о товарообмене), действие окситоцина может существенно сказываться на поведении людей. Так, окситоцин влияет на нашу готовность идти на риск и совершать альтруистические поступки.

Даже когда мы просто смотрим на лица людей, с которыми нас связывают доверительные отношения, у нас активируется гипоталамус и начинается выделение окситоцина. Последний вызывает выделение эндорфинов, свидетельствующее о том, что взаимодействие с такими людьми само по себе доставляет нам удовольствие и может служить положительным подкреплением. Есть все основания полагать, что окситоцин усиливает эмпатию и привязанность и в наших отношениях с некоторыми произведениями искусства.

Четвертая система восходящей модуляции выделяет норадреналин – нейромедиатор, усиливающий настороженность. Норадреналин, который выделяется в большом количестве при стрессе, способствует возникновению чувства страха. Некоторые норадренергические нейроны активизируются в ходе освоения новых заданий. Кроме того, дофаминергические и норадренергические нейроны отвечают за долговременные изменения некоторых синапсов, обеспечивающих научение.

Норадренергических нейронов у нас в мозге удивительно мало – всего около 100 тыс. Они сгруппированы в голубом пятне – парном отделе в правой и левой половинах среднего мозга. Несмотря на немногочисленность, эти нейроны играют важную роль в регуляции эмоций, в том числе при реакциях стресса, сопровождающих тревожные расстройства (например, посттравматическое стрессовое расстройство). Аксоны этих нейронов протянуты по всей центральной нервной системе: они ведут в спинной мозг, в гипоталамус, в гиппокамп, в миндалевидное тело и кору больших полушарий, особенно префронтальную. Норадреналин позволяет нам сохранять бдительность и готовность реагировать на неожиданные внешние стимулы, особенно неприятные. Он вызывает повышение частоты сердечных сокращений и давления крови и играет важную роль в реакции борьбы или бегства.

Норадренергические нейроны играют важную роль во внимании. Если заблокировать действие норадреналина на рецепторы подопытного животного, это не скажется на его памяти о событиях как таковых, но скажется на памяти об их эмоциональном содержании. Так, у животного, выработавшего условный рефлекс, связанный со страхом, подавление работы норадреналина нарушает память о болезненном стимуле, а введение вещества, усиливающего действие норадреналина, усиливает и память о данном стимуле, который начинает вызывать еще больший страх.

Испытуемые, которые принимали плацебо, а затем прослушивали эмоционально насыщенный рассказ, сопровождаемый показом изображений, особенно отчетливо помнили изображения, увиденные во время прослушивания самой эмоциональной части рассказа. Испытуемые из другой группы, принимавшие вещество, подавляющее действие норадреналина, запоминали эти изображения не лучше, чем другие.

Пятая система восходящей модуляции, серотонергическая – возможно, самая древняя. У таких беспозвоночных, как насекомые или моллюски, норадреналин не вырабатывается, однако серотонин имеется – и участвует в регуляции поведения. У людей серотонергические нейроны образуют девять парных групп вдоль средней линии ствола. Их аксоны протянуты в несколько отделов мозга, в том числе в миндалевидное тело, полосатое тело, гипоталамус и кору больших полушарий. Эти нейроны играют важную роль в возбуждении, бдительности и настроении. У людей низкая концентрация серотонина связана с депрессией, агрессией и сексуальностью, а крайне низкая коррелирует с попытками самоубийства. Самые эффективные фармакологические средства борьбы с депрессией основаны на способности некоторых препаратов повышать концентрацию серотонина в мозге. Высокая концентрация этого нейромедиатора коррелирует с безмятежностью и задумчивостью, а также с трансцендентальными ощущениями, духовным опытом. Препараты, регулирующие работу некоторых классов серотониновых рецепторов (например ЛСД), способны вызывать эйфорию и галлюцинации, часто сопряженные с трансцендентальными ощущениями.

Шестая система восходящей модуляции – холинергическая. Она выделяет нейромедиатор ацетилхолин и осуществляет регуляцию цикла сна и бодрствования, а также ряда аспектов когнитивной деятельности, например научения, внимания и памяти. Холинергические нейроны располагаются в нескольких отделах мозга, а их аксоны протянуты в гиппокамп, миндалевидное тело, таламус и кору больших полушарий (в том числе префронтальную). Холинергические нейроны регулируют выделение дофамина и так могут управлять реакциями, связанными с ожиданием награды и ошибками в ее ожидании. Особенно важная группа холинергических нейронов в основании переднего мозга участвует в хранении памяти. Аксоны нейронов этой группы протянуты в миндалевидное тело, гиппокамп и префронтальную кору.

Шесть систем восходящей модуляции – доставшиеся нам от довольно далеких предков средства управления эмоциями. Некоторые системы имеются и у беспозвоночных, например у круглых червей, плодовых мушек и брюхоногих моллюсков. Функции этих систем перекрываются, но у каждой особый набор функций. Совместная работа всех шести систем необходима нам для хорошего самочувствия, нормальной работы головного мозга и способности адекватно реагировать на внешние стимулы и прогнозировать их возникновение.

Эволюция наделила нас и системами нисходящей модуляции, осуществляющими когнитивный контроль над положительными и отрицательными ощущениями и эмоциями. Средства такого контроля представлены в высших отделах коры больших полушарий. Нормальная жизнь человека невозможна без связанных с этими системами способности управлять своими эмоциями и умения оценивать их и при необходимости переоценивать.

Порой кажется, что все беды ополчились на нас, но мы обладаем исключительной способностью регулировать подобные эмоции. От успеха такой регуляции зависит, как повлияют жизненные трудности на наше психическое и физическое благополучие. Кевин Окснер, один из ведущих специалистов по системам нисходящей регуляции, приводит по этому поводу замечание Шекспира о психике и ее способности к регуляции когнитивной деятельности[191]: “Нет ничего ни хорошего, ни плохого; это размышление делает все таковым”[192].

Из форм нисходящего контроля над эмоциями лучше прочих изучена переоценка собственных чувств. Эмоциональный эффект того или иного события, образа, даже неприятного, можно снизить и нейтрализовать, безэмоционально взвесив свои впечатления. Именно переоценка лежит в основе когнитивной поведенческой терапии, разработанной психоаналитиком Аароном Беком из Пенсильванского университета. Эта форма терапии призвана дать людям, страдающим от депрессии, возможность оценить подоплеку своего состояния более реалистично и беспристрастно.

Окснер и его коллеги исследовали с помощью функциональной магнитно-резонансной томографии нейронные системы, задействованные в безэмоциональной переоценке воспоминаний об очень неприятной сцене. Исследователи обнаружили, что в ходе такой переоценки повышается активность дорсолатеральной и вентролатеральной (орбитофронтальной) областей префронтальной коры, прямо связанных с миндалевидным телом и гипоталамусом. Повышение активности этих отделов сопровождалось снижением активности миндалевидного тела. Эти данные согласуются с представлениями об уже известном нам механизме: высшие отделы мозга управляют эмоциями и оценивают их не только через прямые связи с гипоталамусом, но отчасти и через регуляцию работы миндалевидного тела, и в основе этого нисходящего процесса лежит способность префронтальной коры оценивать значимость стимулов.

Дорсолатеральная область префронтальной коры также осуществляет когнитивный контроль над рабочей памятью и выбором реакций. Таким образом, переоценка служит средством управления эмоциями, необходимого для решения задач, которые требуют понимания причин наших эмоциональных реакций. Открытие механизма переоценки позволяет предположить, что подобный когнитивный контроль участвует во многих других формах регуляции эмоций. Окснер делает вывод, что высшие отделы префронтальной коры могут регулировать не только эмоции, но и мысли.

Исследования модуляции и модуляторных систем позволили нам приблизиться к пониманию биологических механизмов эмоций и эмоциональной стороны эстетического восприятия, то есть того, как мозг зрителя воссоздает эмоциональные состояния, закодированные в произведении искусства, и как эмоции, подражание и эмпатия представлены в мозге. Уже имеющиеся у нас знания о биологии и когнитивной психологии восприятия, эмоций и эмпатии помогают разобраться в причинах власти искусства над чувствами.

Модуляторные системы, управляющие разными эмоциями, могут по-разному воздействовать на одни и те же зоны мозга (например префронтальную кору или миндалевидное тело). Поэтому точное сочетание эмоций, испытываемых нами при рассматривании того или иного произведения искусства, отчасти определяется и миндалевидным телом, и полосатым телом, и префронтальной корой, и каждой из систем регуляции эмоций. Работа этих модуляторных систем с их специфическими, но перекрывающимися функциями позволяет нам легко переходить из одного эмоционального состояния в другое.

Картина Климта “Юдифь” (рис. I–20) может служить хорошим примером сложности эмоций, которые мы в состоянии испытывать, глядя на произведение искусства. В иудейской традиции Юдифь считалась отважной и самоотверженной спасительницей своего народа. В эпоху Возрождения Юдифь было принято изображать как идеализированную молодую героиню, какой ее показал, например, Караваджо (рис. I–21). Климт переосмыслил ее образ и сделал его более эротичным. Он запечатлел Юдифь как сексуально возбужденную женщину, в которой эротические желания сочетаются с садистским удовлетворением от убийства Олоферна. Отсечение его головы, которую Юдифь прижимает к груди, предстает высшей степенью кастрации.

Как отреагируют на картину модуляторные системы предполагаемого зрителя? На базовом уровне золотистое сияние фона, мягкие тона тела Юдифи и гармоничное сочетание цветов в целом может вызвать активацию системы удовольствия, стимулируя выброс дофамина. Если при виде гладкой кожи и обнаженной груди Юдифи у зрителя происходит выброс эндорфинов, окситоцина и вазопрессина, он может испытать половое возбуждение. Подразумеваемое насилие и оттенок садистского наслаждения, улавливаемый во взгляде Юдифи и ее приподнятой верхней губе, могут вызвать выброс норадреналина, который приведет к повышению частоты сердечных сокращений и давления крови и вызовет реакцию борьбы или бегства. При этом мягкие линии и повторяющиеся узоры могут, напротив, стимулировать выброс серотонина. По мере того как зритель вбирает этот сложный образ с его многогранным эмоциональным содержанием, в гиппокамп выделяется ацетилхолин, способствующий сохранению в памяти увиденного. В конечном счете привлекательность подобных картин связана именно с их сложностью, вызывающей в мозге зрителя активацию ряда часто противоречивых сигналов, которые вместе вызывают всплеск ошеломляюще разносторонних эмоций.

Исследования биологических механизмов регуляции эмоций и эмпатии только начались. Они сулят нам возможность рано или поздно разобраться в том, почему искусство имеет над нами такую власть.

В 2008 году археолог Николас Конрад на юге Германии открыл древнейшее, по-видимому, из известных изображений человека – так называемую Венеру из Холе-Фельс. Статуэтке из мамонтовой кости около 35 тыс. лет (рис. 27–1). Комментируя замечательную находку, Пол Мелларс обратил внимание на ее “откровенно, почти вызывающе сексуальную природу”[193]. Доисторический автор изобразил голову, руки и ноги женщины крошечными, при этом утрировав грудь, половые органы, живот и бедра[194]. Эти признаки роднят статуэтку из Холе-Фельс с палеолитическими венерами, изготовленными 5–10 тыс. лет спустя в разных районах Европы. Археологи полагают, что эти статуэтки указывают на верования, связанные с плодородием. Мелларс делает вывод: как бы мы ни смотрели на эти статуэтки, “сексуальный символизм европейского (да и мирового) искусства восходит к заре эволюции нашего вида”[195]. Австрийские экспрессионисты конца XIX – начала XX века создавали, по сути, современные версии этой статуэтки, утрируя черты лица и части тела в попытке усилить эмоциональные, эротические, агрессивные и тревожные репрезентации своих субъектов. Эта преемственность поднимает ряд вопросов.

Рис. 27–1. “Венера из Холе-Фельс”.

Есть ли у искусства универсальные свойства и функции? Каждое поколение создает новые стили и формы выражения – отчасти под влиянием достижений науки и техники, отчасти за счет меняющихся представлений, знаний, потребностей и ожиданий художников. Но сохраняются ли в искусстве универсалии? И если да, то как они воспринимаются специализированными проводящими путями нашего мозга и в чем их сила? Могут ли представления о таких универсалиях дать научную основу для понимания художественных новшеств какой-либо культурной среды?

Хотя поиски ответов на вопросы, касающиеся природы искусства и его восприятия, только начинаются, самое время задуматься об этих проблемах. Ведь еще недавно, в последние два десятилетия XX века, из слияния когнитивной психологии и нейробиологии возникла новая наука о человеческой психике.

Ее значение не ограничивается вкладом в расширение научных знаний. Предоставив нам возможность изучать научными методами восприятие, эмоции, эмпатию, научение, память и другие сложные психические процессы, она сулит преодоление пропасти, разделяющей науку и искусство. Поскольку и создание произведений искусства художниками, и реакция зрителей зависят от работы мозга, одна из интереснейших задач новой биологической науки состоит в том, чтобы разобраться в самой природе искусства. Весьма вероятно, что когда мы лучше разберемся в биологии восприятия, эмоций, эмпатии и творчества, будет легче понять, почему искусство так воздействует на нас и почему оно остается неотъемлемой частью едва ли не любой культуры.

Семир Зеки, один из первых исследователей нейробиологических основ эстетики, напоминает, что основная функция мозга состоит в получении знаний о мире и что изобразительное искусство представляет собой одно из порождений этой функции. Мы получаем знания из многих источников: из книг, интернета, из собственного опыта. Но изобразительное искусство, полагает Зеки, дает нам нечто особое. Мы получаем знания о мире с помощью всех органов чувств, но в нашем распоряжении нет другого настолько же эффективного средства приобретения знаний, как зрение. Более того, некоторые категории знаний, например о мимических выражениях, можно получить лишь посредством зрения. Поскольку зрение – активный процесс, изобразительное искусство поощряет нас к активному, творческому познанию мира.

Анализируя творчество австрийских экспрессионистов, мы столкнулись с вопросами, связанными с нейроэстетикой эмоций – направлением, призванным соединить искусствоведение с когнитивной психологией и нейробиологией восприятия, эмоций и эмпатии. На некоторые вопросы можно попытаться ответить уже сейчас. Какова природа эстетики? Управляют ли реакцией на произведения искусства общие биологические принципы – или эта реакция всегда индивидуальна?

Специалист по философии искусства Деннис Даттон выделяет два взгляда на реакцию зрителя. Первый преобладал в гуманитарных науках во второй половине XX века: психика есть чистый лист, на котором в ходе опыта и научения оказываются записаны в том числе творческие способности и способность к восприятию искусства. Второй, более убедительный взгляд предполагает, что искусство – не побочный продукт эволюции, а скорее адаптация, способствующая выживанию нашего вида.

Даттон считает, что эволюция сделала нас прирожденными рассказчиками благодаря огромной ценности воображения: удовольствие, которое мы получаем, когда рассказываем, обусловлено тем, что это позволяет нам расширить опыт и порассуждать о проблемах, с которыми мы можем столкнуться. Предметно-изобразительное искусство – одна из форм поведения, при котором “рассказывающий” художник и воспринимающий его “рассказ” зритель могут визуально представлять рассказ, анализируя взаимоотношения персонажей в контексте социальной и физической среды. Подобные нарративы, в том числе произведения искусства, позволяют сравнительно безопасно решать проблемы. Язык, способность создавать нарративы и некоторые жанры искусства позволяют конструировать уникальные модели мира и обмениваться ими.

Изобразительное искусство позволяет участвовать в творчестве и передаче его плодов примерно так же, как это делает литература. В обоих случаях зритель или читатель воспринимает некие сюжеты, изложенные с чьих-то индивидуальных позиций, и может увидеть отношения персонажей и события с точки зрения другого человека. В литературе это свойство ярко проявилось в произведениях Артура Шницлера. Наслаждаясь литературой и искусством, мы используем модель психического состояния, позволяющую воспринимать мир в новых ракурсах, благодаря которым мы можем, ничем не рискуя, сталкиваться с проблемами и находить их решения. Адаптивное значение этой способности состоит в том, что она дает возможность мысленно проигрывать свое поведение в опасных ситуациях, с которыми мы можем столкнуться впоследствии, и приготовиться к встрече с ними.

Одним из главных прорывов в живописи после эпохи Возрождения стало появление “внешней связности” (Ригль) – активного участия зрителя в завершении сюжета картины. Зритель, рассматривающий картины, обладающие этим свойством (а также читатель), играет в нарративе активную роль, без него произведение остается незавершенным. Одна из особенностей таких картин состоит в том, что, рассказывая сюжет и предлагая зрителю место персонажа, они вызывают сложные эмоциональные реакции и активируют различные модуляторные системы его мозга. Мы знаем на примере “Юдифи” Климта, как картина может манипулировать эмоциями, за которые отвечают разные отделы мозга, и приводить зрителя в исключительно сложное и при этом специфическое эмоциональное состояние.

Информация, передаваемая рассказом или картиной, не всегда проста. Любой оттенок интонации, слабое сокращение мимических мышц может иметь значение. Принимая такие сигналы, мы понимаем, какие эмоции испытывает персонаж, и можем прогнозировать его действия. Для жизни в обществе необходимо улавливать и понимать подобные сигналы. Именно поэтому мы обзавелись сложной нейронной “аппаратурой”, создаем произведения искусства, дорожим ими и стремимся к ним: искусство помогает нам разбираться в социальных и эмоциональных сигналах, важных для выживания. Язык и способность рассказывать позволяют нам не только моделировать окружающий мир, но и делиться конструируемыми моделями.

Почему искусство выдержало проверку временем? В чем его притягательность? Социопсихолог Эллен Диссанайаке и искусствовед Нэнси Эйкен независимо искали ответы на эти вопросы, приняв эволюционно-биологический подход. Они начали с того, что отметили вездесущесть искусства: оно свойственно всем обществам, начиная, по меньшей мере, с палеолита (35 тыс. лет назад). Значит, несмотря на то, что искусство, в отличие от пищи и питья, на первый взгляд для выживания не требуется, оно должно выполнять важную функцию. Упрощенные формы характерных человеческих свойств, таких как язык, символическое поведение, изготовление орудий труда и сохранение культуры, доступны и некоторым другим животным, но искусство остается прерогативой человека.

Интересно, что кроманьонцы, похожие на нас и физически, и психически, уже 32 тыс. лет назад оставили на стенах пещеры Шове на юге Франции прекрасные рисунки, а неандертальцы, жившие в Европе в то же время, насколько известно, вообще не знали предметно-изобразительного искусства. Эйкен пишет:

Диссанайаке также полагает, что искусство, творимое и воспринимаемое, возникло и сохранилось потому, что со времен палеолита служило средством сплочения. Объединяя людей, оно увеличивало шансы на выживание всех и каждого члена общины. Одним из средств связывания служила способность искусства делать запоминающимися и приятными социально значимые объекты, формы деятельности и события. Исследовательница отмечает, что наши предки украшали предметы быта тщательнее, чем того требовала необходимость: “Возможно, самая замечательная черта первобытного искусства заключалась в том, что оно было неотделимо от обыденной жизни людей, при этом неизбежно играя заметную роль во всевозможных ритуалах”[197].

Вызывая эмоциональные реакции, включающие когнитивные и физиологические составляющие, искусство может влиять на организм. Джон Туби и Леда Космидес, входящие в число основателей эволюционной психологии, высказывают идеи, близкие к идеям Эрнста Криса и Эрнста Гомбриха:

Художники используют базовые эмоции зрителя, стремясь вызвать определенные реакции. Чтобы разобраться, как они это делают, специалист по когнитивной психологии Вилейанур Рамачандран занялся поисками “закономерностей, лежащих в основе всевозможных проявлений художественного опыта человека”[199], то есть законов, восходящих к фундаментальным гештальт-принципам зрительного восприятия. Углубляя подход, который Крис и Гомбрих применили к карикатуре, Рамачандран доказывает, что многие формы искусства обязаны успехом гиперболизации, искажениям, призванным возбуждать любопытство и вызывать приносящие зрителю удовлетворение эмоциональные реакции.

Однако искусство не смогло бы так воздействовать на нас, если бы отклонения от реалистичной передачи действительности были произвольными. Эти отклонения, утверждает Нэнси Эйкен, должны опираться на врожденные механизмы вызова эмоций, что вновь напоминает о важности утрированных стимулов. Это открытие психологов и этологов легло в основу изучения способности простого сигнального стимула вызывать полноценные поведенческие реакции и способности утрированных вариантов такого стимула усиливать эти реакции.

Рамачандран называет эту закономерность принципом смещения пика[200]. Согласно этой концепции, художник пытается не только передать характер модели, но и гиперболизировать его и сильнее воздействовать на нейронные механизмы, которые могла бы активировать встреча с таким человеком в реальной жизни. Рамачандран подчеркивает, что способность художника выделять важнейшие черты образа и отбрасывать избыточную или незначащую информацию подобна соответствующей способности, выработавшейся в ходе эволюции у нашей зрительной системы. Художник бессознательно вызывает утрированные знаковые стимулы, беря усредненные черты лица, “вычитая” их из черт изображаемого человека, а затем гиперболизируя их.

Принцип смещения пика применим не только к форме, но и к глубине и цвету. Мы явно наблюдаем утрирование глубины в отказе Климта от перспективы и утрирование цвета на портретах Кокошки и Шиле. Более того, Кокошка и Шиле, вслед за Ван Гогом, демонстрировали понимание принципа смещения пика, подчеркивая особенности текстуры изображаемых лиц. Помимо указанного принципа, Рамачандран выделяет еще десять принципов, лежащих в основе искусства, частично установленных гештальтпсихологами и, по мнению исследователя, универсальных: группировки, контраста, изоляции, решения проблем восприятия, симметрии, неприятия случайных совпадений, повторения ритма, упорядоченности, баланса и метафоры.

При этом представление об универсальных законах эстетики отнюдь не отвергает значения исторического контекста, стиля, местных предпочтений и самобытности художника – факторов, которые подчеркивал Ригль. Возникновение художественных школ, например венского модерна рубежа XIX–XX веков, может быть прямо связано с интеллектуальными и культурными событиями конкретного времени и места. Рамачандран лишь указывает некоторые общие закономерности, которые художники, сознательно или бессознательно, склонны соблюдать. Какие именно закономерности и насколько успешно подчеркивает художник, зависит и от влияния на него современников и предшественников, и от духа времени, и от собственных способностей, интересов и самобытности. Так, можно сказать, что французские импрессионисты особенно преуспели в создании новых вариаций цветового пространства, перейдя к работе при естественном освещении, а австрийские экспрессионисты – в смещении эмоционального пространства, передавая в изображениях лиц и тел новые знания об эмоциях и инстинктах. И те, и другие сделали открытия, касающиеся универсальных принципов, лежащих в основе работы зрительной и эмоциональной систем.

Художникам свойственно интуитивное понимание еще одного универсального биологического принципа: ограниченных возможностей нашего внимания. В любой момент времени сознание может быть сосредоточено лишь на одном устойчивом нейронном представлении. Рамачандран отмечает, что, поскольку ключевая информация о лице или теле содержится в их очертаниях, все остальное (например цвет кожи) имеет для нас меньшее значение. Более того, такие детали могут даже отвлекать.

Вот почему на нас сильно воздействуют темные контуры лиц и тел у Климта, которые получили развитие у Шиле и Кокошки. Эти контуры привлекают внимание, исключительно успешно активируя нейронные механизмы эмоциональных реакций. Задача художника состоит в том, чтобы внедрить в изображения смещения пиков и отбросить все остальное, позволив зрителю сосредоточить все ресурсы своего внимания на том, что стремится передать художник. Иногда для этого даже не нужны цвета. Шиле пользовался цветом экономно (иногда вовсе не пользовался), однако его работы производят очень сильное впечатление.

Первые открытия, касающиеся механизмов восприятия и эмоций зрителя, рассматривающего произведение искусства, сделали специалисты по когнитивной психологии. Дело Ригля продолжили Крис, Гомбрих и Рамачандран. С их помощью мы узнали, что изображения, создаваемые художниками, воссоздаются в мозге, обладающем способностью (впервые замеченной гештальтпсихологами) конструировать модели и видимого, и эмоционального мира. Главное здесь то, что мозг художника, формируя образы людей и окружающей их среды, использует те же нейронные пути, посредством которых в обыденной жизни формируются модели действительности. Развивая эту мысль, Крис писал, что работе мозга художника, конструирующего модели физических и психических реалий, аналогична работа мозга зрителя, творчески воссоздающего эти модели.

Сила искусства экспрессионистов связана с тем, что оно связным образом задействует системы эмоциональных реакций и восприятия нашего мозга, причем за счет объединения эмоциональных возможностей карикатуры с возможностями приемов графики, живописи и использования цвета, характерных для XX века.

Художники с давних пор придавали особое значение лицам, рукам и эрогенным зонам, но Климт, Кокошка и Шиле научились не только привлекать внимание зрителя к этим частям тела. Утрируя их и демонстрируя зрителю технику такого утрирования, они ввели в искусство новую символику, вызывающую сильные эмоциональные реакции. Экспрессионисты заставляют нас видеть маркеры, которыми пользуются эмоциональные системы мозга.

Восприятие эмоций зрителем отчасти определяется подражанием и эмпатией и предполагает участие системы распознавания биологического движения, моторных нейронов и модели психического состояния. Соответствующие нейронные системы включаются в мозге автоматически. В соответствии с одним из выводов из теории Джемса – Ланге, и подтвержденных современными исследованиями работы эмоциональной системы мозга, шедевры изобразительного искусства позволяют нам испытывать глубокое наслаждение – бессознательное, но способное вызывать сознательные чувства. Так, при виде безмятежных и величественных людей у Климта мы сами становимся спокойнее, а при виде персонажей Шиле у нас повышается уровень тревожности.

Еще Дарвин отмечал, что имеется непрерывный ряд из шести стереотипных эмоций, соответствующих участкам шкалы между крайним удовольствием и крайним страданием. Положение любой нашей эмоции на шкале определяется работой миндалевидного тела, полосатого тела, префронтальной коры и различных модуляторных систем мозга. Возможно, именно благодаря непрерывности данного ряда картина может вызывать широкий спектр ощущений, и именно непрерывность позволяла экспрессионистам блистательно соединять в своем творчестве принципиально разные эмоции: эротическое наслаждение и ужас, страх смерти и надежду рождения.

Климт, Кокошка и Шиле использовали сложные эмоции для передачи бессознательных влечений изображаемых людей в рамках универсальных законов искусства. Каждый в контексте своего времени выполнил две важные задачи. Во-первых, их работы транслируют эмоции изображенных людей. Оценивая их, мы испытываем эмпатию и можем почувствовать то, что чувствовали модели. Во-вторых, эти картины привлекают внимание к принципиальным эмоциональным компонентам, подчеркнутым с помощью приемов карикатуры. Упрощая очертания лиц, рук и тел, австрийские экспрессионисты умели быстро передать облик портретируемых, давая зрителю больше времени на переживание возбуждаемых картиной эмоций.

Ихудожники, и ученые – всегда редукционисты. Но и те, и другие познают и осмысляют мир, используя две разные формы редукционизма. Ученые конструируют проверяемые и видоизменяемые модели различных элементов мира. Проверка таких моделей требует устранять влияние предвзятости наблюдателя и опираться на объективные измерения. Художники также формируют модели мира, но эти модели – продукт не эмпирических приближений, а субъективных впечатлений от неоднозначной действительности, с которой они сталкиваются в жизни.

Конструирование моделей мира – это также важнейшая функция систем мозга, отвечающих за восприятие, эмоции и социальные взаимодействия. Именно способность к такому моделированию делает возможным создание произведений искусства художником и воссоздание их зрителем. И то, и другое связано с творческими по своей природе механизмами работы мозга. Кроме того, и художник, и зритель испытывает озарения, мысленно восклицая “ага!”, и системы нейронов, задействованные при этом у каждого, по-видимому, схожи.

Роль творчества в создании и восприятии художественных произведений стала предметом исследований психологов и искусствоведов, использующих методы когнитивной психологии, а также (недавно) нейробиологов. Для биологов природа творчества и природа сознания составляют две важные проблемы, пока нерешенные.

С точки зрения когнитивной психологии, художник изображает мир и людей, воздействуя на способность мозга зрителя конструировать модели эмоциональных и визуальных реалий. Для этого художнику необходимо интуитивно понимать закономерности зрительного восприятия, эмоций и эмпатии. Способность мозга подражать и сопереживать, в свою очередь, дает художнику и зрителю доступ во внутренний мир других людей.

Американский искусствовед Бернард Беренсон, возможно, первым обратил внимание на мышечные сокращения, возникающие у зрителя, смотрящего на изображение другого человека, то есть на то, что зритель бессознательно подстраивает собственное мимическое выражение и позу, подражая изображенному. Беренсон полагал, что эта реакция имеет эмпатическую природу и сопряжена с переменой эмоционального состояния. Сегодня мы можем объяснить это работой зеркальных нейронов и модели психического состояния. Подражание мимическому выражению и позе изображенного не только помогает зрителю проникнуть в его предполагаемые чувства, но и позволяет спроецировать свои собственные чувства на этого человека.

Эрнст Гомбрих утверждал, что художник, проецируя свои чувства на изображаемого человека, может сделать его похожим на самого себя. В качестве особенно наглядного примера Гомбрих приводил написанный Кокошкой портрет Томаша Масарика – первого президента независимой Чехословакии. На портрете Масарик удивительно напоминает самого художника (рис. II–39). Гомбрих писал, что способность Кокошки к эмпатии и проецированию чувств позволяет зрителю многое понять в изображенном, чего не позволяют сделать портреты, написанные художниками, которые не так глубоко погружались в психологию портретируемых. Способность испытывать эмпатию и эмпатически изображать людей давала Кокошке возможность показать зрителям мысли и чувства и персонажей картин, и художника.

Изобразительное искусство во многом привлекательно своей неоднозначностью. Одно и то же произведение вызывает разную реакцию у разных зрителей, и даже у одного зрителя в разное время. Более того, два зрителя могут создавать такие же несхожие реконструкции одной картины, как два художника запечатлевать один и тот же пейзаж.

Наши отношения с той или иной картиной включают постоянную бессознательную подстройку ощущений в соответствии с тем, что видят глаза, сканируя изображение в поисках признаков, подтверждающих или опровергающих наши реакции[203]. Избирательным вниманием каждого зрителя управляет уникальный набор личных и исторических ассоциаций. Гомбрих приводил в качестве примера Мону Лизу, которая выглядит как живая и чье лицо меняется будто на глазах: “Все это похоже на мистику, но великое искусство и в самом деле нередко завораживает своей таинственностью”[204].

И художник, и зритель вносят в произведение свое творческий вклад. Творчество и ученого, и художника, и даже зрительной системы нашего мозга неизменно приводит к возникновению чего-либо самобытного, неповторимого. Отсюда два важных вопроса: какова природа творчества? Какие когнитивные процессы в нем участвуют?

Для начала попытаемся разобраться, в состоянии ли мы ответить на эти вопросы. Нобелевский лауреат Питер Медавар считал, что “представление о творчестве как о чем-то недоступном для анализа – это романтическая иллюзия, от которой пора отказаться”[205]. По-моему, он прав. Медавар доказывал, что для анализа творчества потребуются параллельные исследования в целом ряде областей. Действительно, мы начинаем понимать, как сложно устроено творчество и какое множество форм оно может принимать. Познание его природы и механизмов только начинается.

Уникальна ли способность к творчеству для человеческого мозга – или же она свойственна всем достаточно сложным устройствам, обрабатывающим информацию? Некоторые ученые, работающие в области искусственного интеллекта, утверждают, что когда компьютеры станут достаточно мощными, им будут доступны проявления творческого интеллекта, обычно ассоциируемые исключительно с людьми, например, способность распознавать лица и умение формулировать новые идеи. Эту точку зрения отстаивает, в частности, изобретатель и футуролог Рэймонд Курцвейл в книге “Сингулярность уже близка”. Курцвейл полагает, что настанет время, когда ученые, создающие программы для подобных компьютеров, построят машины, которые окажутся умнее своих авторов. Эти машины, в свою очередь, будут способны проектировать машины еще умнее себя. Курцвейл считает, что в ближайшие десятилетия информационные технологии смогут охватить значительную часть человеческих знаний. Это приведет к компьютерному суперинтеллекту, который бросит вызов самой природе человеческого мышления.

Важный шаг вперед в этой области был сделан к 2011 году, когда компания Ай-би-эм построила компьютер “Ватсон” (размером с комнату), способный понимать человеческую речь и отвечать на широкий круг вопросов. “Ватсон” принял участие в телевикторине Jeopardy! [“Своя игра”], где от участников требуются не только энциклопедические знания, но и способность понимать двусмысленные вопросы. Компьютер успешно справлялся со сложно построенными вопросами и извлечением из памяти ответов, причем делал это быстрее, чем два чемпиона викторины. Он столкнулся с трудностями лишь тогда, когда дело дошло до связывания неоднозначно сформулированных вопросов с данными в памяти. Способность справляться с неоднозначностью требует понимания тонкостей, а в этом человеческий мозг по-прежнему не знает себе равных.

Тем не менее, “Ватсон” и “Дип блю” поднимают интереснейший вопрос: думают ли сложные вычислительные системы в том психологически точном смысле, в каком думает человек, или просто выполняют исключительно сложные вычисления? Можно ли применять слово “думать” по отношению к машине, или же делать это означало бы смешивать психологическое явление с его компьютерной моделью?

На этот вопрос пока нет однозначного ответа. Философ Джон Серль из Калифорнийского университета в Беркли полагает, что компьютерную программу, какой бы “умной” она ни была, нельзя приравнивать к человеческому разуму. Он предложил интересный мысленный эксперимент “Китайская комната”, демонстрирующий разницу между мышлением компьютерной системы, такой как “Дип блю” или “Ватсон”, и человеческого мозга.

Представим себе комнату, в которой сидит человек. У него имеется список правил, позволяющих находить соответствия между последовательностями символов из одного набора и последовательностями символов из другого набора. В данном случае это записанные иероглифами предложения на китайском языке. Предположим, что человек в комнате не знает китайского. Подбор соответствий между последовательностями из двух наборов для него будет делом чисто формальным – в том смысле, что будет зависеть исключительно от формы символов, а не от их значений. Знание китайского языка от него и не требуется. Представим себе, что этот человек хорошо научился работать с такими последовательностями в соответствии с имеющимся у него списком правил, и всякий раз, когда в комнату передают очередное предложение на китайском, он вскоре выдает в ответ другое предложение, также на китайском. Для человека снаружи, владеющего китайским, символы, передаваемые в комнату, представляют собой вопросы, а получаемые оттуда символы – ответы. Ответы соответствуют вопросам так же хорошо, как если бы в комнате сидел знаток китайского, дающий ответы осмысленно. Но человек в комнате не знает по-китайски ни слова. В комнате происходит лишь обработка последовательностей символов на основании их формы, то есть синтаксиса. Для настоящего же понимания требуется семантика, то есть знание значений символов.

Теперь представим, что вместо человека в “китайской комнате” компьютер, запрограммированный на подбор ответов в соответствии с тем же списком. Серль утверждает, что от этого ничего не изменится. Компьютер, как и человек, будет обрабатывать последовательности символов, исходя из их синтаксиса. Компьютер точно так же не понимает китайского, как и человек в комнате. Именно так, по-видимому, работают такие компьютеры, как “Ватсон”. Хотя он и способен отвечать на широчайший круг вопросов (о политике и поэзии, науке и спорте, даже о том, как готовить спагетти карбонара), нельзя сказать, что он понимает ответы на эти вопросы, точно так же как нельзя сказать, что человек в “китайской комнате” понимает китайский. Хотя “Ватсон”, отвечая на вопросы, демонстрировал такое же поведение, как и соперники, люди понимали, что именно они говорят, а компьютер – нет.

Многие работающие в области искусственного интеллекта и некоторые специалисты по когнитивной психологии, придерживающиеся вычислительной теории психики, полагают, что нельзя провести четкую грань между мышлением и вычислительной обработкой информации. Они считают, что аргументы Серля против вычислительной теории психики основаны не на фактах, а лишь на ощущении, что когда мы понимаем то или иное предложение, мы не просто обрабатываем последовательность символов, а делаем нечто большее. Поскольку Серль не предъявил убедительных экспериментальных данных, опровергающих вычислительную теорию психики, оппоненты утверждают, что его выводы построены на интуиции, а они нередко небезупречны и просто ошибочны.

Но даже не опираясь на интуицию, можно указать между вычислительной деятельностью мозга и работой машин разительные отличия, которые, возможно, не позволяют машинам обрести интеллект, подобный человеческому. Магнус Карлсен (выдающийся норвежский шахматист, в возрасте 21 года игравший наравне с Гарри Каспаровым) утверждает, что компьютеры, играющие в шахматы, ничуть не обладают интуицией. Они настолько быстро оперируют своими огромными запасами памяти, что им не требуется уметь играть ни остроумно, ни красиво, чтобы выигрывать у людей. Они умеют учитывать варианты на 15 ходов вперед и не нуждаются ни в каких уловках. Самые творческие шахматисты, такие как Карлсен, напротив, полагаются на интуитивные суждения о возможном развитии партии и чувствуют происходящее на доске. Поэтому они часто делают не те ходы, которые сделал бы компьютер. В результате шахматистам, которые совершенствуются в стратегии, полагаясь на шахматные программы и базы данных, оказывается трудно играть против таких, как Карлсен: их ходы непросто предсказать.

Еще одно дело, которое с трудом дается компьютеру, – распознавание лиц. Паван Синха и его коллеги пишут:

Следует отметить, что человеческая система распознавания лиц пользуется не каким-либо одним исключительно сложным алгоритмом, а целым набором простых процессов. Эта стратегия выгодна в эволюционном плане: множеству простых параллельных процессов совершенствоваться проще, чем одному всеобъемлющему. Бессознательно отбирая наиболее эффективный в данных условиях процесс, мы умеем распознавать лица при разных обстоятельствах и делаем это гораздо эффективнее, чем мог бы позволить один исключительно точный алгоритм. Это одна из фундаментальных особенностей обработки зрительной информации, уже знакомая нам на примере множества признаков, по которым мы умеем оценивать расстояние до предметов и одним, и двумя глазами. Вероятно, она свойственна многим другим процессам. Вилейанур Рамачандран выразил эту мысль следующим образом: “Это как с двумя пьяными, пытающимися куда-то дойти: в одиночку ни один бы не справился, но поддерживая друг друга, они могут доплестись”[207].

Популяризатор науки и исследователь искусственного интеллекта Брайан Кристиан разбирает и другие различия между интеллектом человека и компьютера: человек лучше понимает речь, улавливает смысл отрывочных сведений, ориентируется в пространстве и намечает себе цели. Важнейшее же отличие человека от компьютера состоит в том, что мозг умеет пользоваться эмоциями и сознательным вниманием как подспорьем в принятии решений и прогнозировании событий. Уильям Джемс писал, что сознательное внимание дает нам возможность оценивать состояния собственной психики и совместно с эмоциями направляет нас на пути приобретения знаний.

Кроме того, Кристиан отмечает, что совершенствуются не только компьютеры. В 1997 году “Дип блю” победил Каспарова (проиграв человеку предыдущий матч), и шахматист предложил в 1998 году матч-реванш. Руководители Ай-би-эм отказались. Опасаясь, что Каспаров разобрался в стратегии “Дип блю” и теперь выиграет, они приняли решение разобрать компьютер. Он не сыграл больше ни одной партии.

Но если у современных компьютеров нет эмоций и самосознания, которые мы предполагаем у людей, и если их вычислительные методы принципиально отличаются от наших и несводимы к ним, то способен ли компьютер к творчеству, как мы его обычно понимаем? По крайней мере, компьютер можно запрограммировать на выработку новых идей. Например, компьютер удалось научить сочинять джазовую музыку и импровизировать на основе определенных алгоритмов. В целом компьютеры могут вырабатывать новые идеи, случайным образом комбинируя старые и проверяя результаты такого комбинирования исходя из определенных моделей. Интуитивные затруднения, мешающие нам предполагать у компьютеров способность творчески мыслить, связаны с некоторыми принципиальными особенностями нашего собственного творчества. Разобравшись в этих особенностях, мы приблизимся к пониманию того, что именно мы называем творчеством.

Крис Фрит и психиатр Нэнси Андреасен писали, что творчество невозможно без мастерства и трудолюбия. Помимо этих двух условий, они выделили еще четыре аспекта творчества: 1) творческие типы личности, 2) период бессознательной и сознательной подготовки к творчеству и вынашивания замысла, 3) начало творчества как такового и 4) последующая разработка замысла.

Какие типы личности особенно предрасположены к творчеству? В прошлом к творческим людям нередко относились как к исполненным божественного вдохновения. В начале XX века, с возникновением психологии как научной дисциплины, предпринимались попытки количественно измерять творческие способности – примерно так же, как интеллектуальные способности измеряют с помощью коэффициента интеллекта (IQ). Психологи пришли к выводу, что творческие способности основаны на интеллекте и представляют собой единое свойство, которое творческая личность может проявлять и применять к любым областям знаний. Предполагалось, что быть творческим в чем-либо означает быть творческим во всем.

Большинство специалистов по общественным наукам лишь недавно (под влиянием работ гарвардского психолога Говарда Гарднера, посвященных множественности форм интеллекта) признали, что творческие способности имеют множество форм. Вот что пишет Гарднер о творчестве:

К сходным выводам пришла Нэнси Андреасен, которая ссылается, в частности, на данные психолога Льюиса Термана. Изучая в течение долгого времени 757 испытуемых, родившихся в 1910 году в Калифорнии, коэффициент интеллекта которых составлял 135–200 пунктов, Терман не обнаружил связи между коэффициентом интеллекта и творческими способностями.

Гарднер разобрал также социальные аспекты творчества, важность которых первым признал психолог Михай Чиксентмихайи. По словам Чиксентмихайи, творчество не бывает чисто индивидуальным достижением и даже достижением небольшой группы, а возникает из взаимодействия трех компонентов: “Индивида, освоившего ту или иную дисциплину или сферу деятельности… области культуры, в которой этот индивид работает… и социального поля – людей и учреждений, которые обеспечивают доступ к соответствующим образовательным возможностям, а также к возможностям деятельности в соответствующей сфере”[209]. Чтобы деятельность считалась творческой, она должна получить признание других людей, то есть ей необходим социальный контекст. В целом творческая деятельность, особенно в науке, часто обеспечивается именно социальной и интеллектуальной средой, в которой работает ученый. Можно указать немало научных школ, в рамках которых работа новаторов впоследствии приводила к важным открытиям, как это произошло с Томасом Хантом Морганом, открывшим гены в хромосомах, и Фрэнсисом Криком и Джеймсом Уотсоном, нашедшим структуру ДНК, из которой состоят хромосомы.

Теперь, благодаря работам Гарднера и Андреасен, мы понимаем, что творческих типов личностей, которые стремился выделить Крис, на самом деле множество и их творческие способности зависят далеко не только от интеллекта. Так, среди творческих людей встречаются не способные быстро читать или слабые в арифметике. Кроме того, творческий склад личности обычно специфичен для каждой сферы. Он определяется целым рядом исключительно важных черт, в том числе способностью удивляться, независимостью, нонконформизмом, гибкостью, а также, как мы убедимся, умением расслабляться. Специфичность склада личности ярко проявляется у аутистов, среди которых есть, например, люди с исключительными способностями к рисованию (гл. 31).

Ясно, что существует множество сфер творчества (литература, танцы, наука, живопись и так далее), но не лежит ли в основе творчества общий набор возможностей психики? Все виды творчества зависят от умения строить модели, переосмысливать данные, связывать идеи, разрешать противоречия и избавляться от произвольности. Использование и содержание этих способностей, разумеется, зависят от характера деятельности (для физика произвольность может означать совсем не то, что для живописца), но вполне могут иметься широкие области методологического перекрывания. Это не означает, что Фрейд и Кокошка могли бы поменяться местами, однако они могли располагать набором общих стратегий.

Что представляет собой период подготовки и вынашивания замысла? Подготовка – это сознательная работа над той или иной проблемой, а вынашивание замысла – бессознательная работа. Чтобы добиться творческого прорыва, нужно уметь расслабляться и давать мыслям возможность блуждать. Психолог Джонатан Скулер из Калифорнийского университета в Санта-Барбаре пришел к выводу, что большие озарения часто приходят не тогда, когда человек усердно трудится над решением, а напротив, когда отвлекается: гуляет, принимает душ или думает о чем-то совсем другом. Мысли, которые раньше оставались разобщенными, внезапно соединяются, и человек видит связи, которые прежде от него (и других) ускользали.

Во-первых, подобные озарения доступны большинству. Во-вторых, часто бывает, что проблемы, решение которых требует творческого озарения, заводят человека в тупик. В-третьих, такие проблемы с большой вероятностью стимулируют настойчивые усилия, вознаграждаемые внезапным озарением, открывающим выход из тупика и позволяющим решить проблему. Вероятно, такие ситуации возникают тогда, когда человек, бьющийся над решением, освобождается от ложных предположений и целенаправленно находит новые связи между имеющимися у него представлениями или навыками.

Ощущения, которые могут возникать в подобные моменты, передает слово “эврика” (греч. нашел). Древнегреческий математик Архимед воскликнул: “Эврика!”, когда, принимая ванну, догадался, что плотность предмета можно определить, разделив его массу на объем вытесняемой им воды. (Задача Архимеда формулировалась так: определить, изготовлен ли царский венец из чистого золота – или из менее ценного и плотного сплава золота с серебром.)

Нэнси Андреасен приводит примеры описаний подобных моментов многими выдающимися личностями, начиная с Вольфганга Амадея Моцарта[210]:

Подобные озарения может испытать не только художник, но и зритель. Рамачандран пишет: доставляемое ими удовольствие связано с тем, что “нейронные связи наших зрительных центров с эмоциональными делают приятным уже сам процесс поиска решения”[212].

Расслабление упрощает доступ к бессознательным психическим процессам. В этом отношении оно похоже на сон. Сделанное недавно открытие – что даже принятие решений, как и многое другое в нашей когнитивной и аффективной деятельности, отчасти совершается бессознательно, – позволяет предположить, что бессознательные психические процессы необходимы и для творческого мышления. Это неудивительно, учитывая открытую еще Фрейдом психическую предопределенность и продемонстрированную Джемсом и гештальтпсихологами важность восходящих процессов для восприятия и эмоций.

В следующих двух главах мы рассмотрим процесс подготовки, предшествующей творческому озарению, и процесс разработки творческого замысла. И для первого, и для второго требуется сознательное внимание. При этом многие формы творческой деятельности и принятия решений легче осуществляются бессознательно. Благодаря методам нейровизуализации нам уже известны некоторые отделы мозга, участвующие в бессознательных процессах, предшествующих озарению и последующей сознательной разработке творческого замысла. Об этих функциях психики многое удалось узнать из экспериментов, поставленных самой природой, то есть из различных нарушений работы мозга, среди которых есть связанные с выдающимися способностями, в некоторых случаях творческими.

Зигмунд Фрейд первым обратил внимание на то, что значительная доля нашей психической жизни бессознательна, а наш взгляд на психику ограничен. Новое понимание роли бессознательного в принятии решений сложилось благодаря считающимся теперь классическими экспериментам, проведенным в 70‑х годах Бенджамином Либетом из Калифорнийского университета в Сан-Франциско. (Британский философ науки Сьюзан Блэкмор назвала эти эксперименты самыми знаменитыми из посвященных сознанию.) Либет отталкивался от открытия, сделанного в 1964 году немецким нейробиологом Гансом Корнхубером: тот, предлагая испытуемым шевелить указательным пальцем правой руки, отслеживал эти движения с помощью датчика прилагаемой силы. Одновременно он регистрировал электрическую активность мозга с помощью электрода, закрепленного на голове испытуемого. Сотни раз повторив эксперимент, Корнхубер выяснил, что всякому осознанному движению предшествует небольшой всплеск электрической активности мозга – искра свободной воли! Он назвал этот потенциал, возникающий в мозге, потенциалом готовности и выяснил, что тот наблюдается чуть позднее, чем за 1 с до произвольного движения.

Либет попросил испытуемых поднимать палец всякий раз, когда у них появится желание это сделать. На голове испытуемого он закреплял электрод и подтвердил, что примерно за секунду (1 тыс. мс) перед тем, как испытуемый поднимает палец, в его мозге наблюдается потенциал готовности. Затем Либет сравнил момент времени, когда у человека появлялось желание поднять палец, с моментом возникновения потенциала готовности и обнаружил: потенциал готовности возникал не после, а за 300 мс до того, как у испытуемого появлялось желание поднять палец! Таким образом, с помощью регистрации электрической активности мозга Либет мог предсказать, что человек собирается сделать, прежде чем сам человек сознавал, что решил это сделать.

Новые шаги в этом направлении предпринял в 2011 году нейрохирург Ицхак Фрид и его коллеги из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. В ходе нейрохирургических операций они изучали головной мозг пациентов, страдающих эпилепсией, и обнаружили, что возникновение желания совершить движение можно прогнозировать по активности небольшой группы из двух сотен нейронов. Это открытие согласуется с представлением о том, что ощущение свободного выбора может быть лишь результатом считывания активности отделов мозга, управляющих произвольными действиями.

Если выбор уже определен до того, как мы решили совершить действие, где свобода воли? Новейшие исследования указывают, что ощущение волевого решения совершить движение представляет собой лишь иллюзию, рационализацию бессознательного процесса постфактум, во многом так же, как чувства представляют собой осознаваемые постфактум бессознательные эмоции. Возможен ли свободный выбор, хотя бы и бессознательный? Есть ли причинно-следственная связь между сознательным решением совершить действие и самим действием?

Либет предположил, что быстрый процесс запуска произвольного действия происходит в бессознательной части мозга, но непосредственно перед запуском в дело вступает более медленный нисходящий процесс, управляемый сознанием, которое может одобрить или запретить действие. За 150 мс, которые предшествуют движению пальца, сознание определяет, совершать это движение или нет. Блэкмор высказывала сходные соображения: сознательные ощущения вырабатываются медленно и на запуск действий им требуются сотни миллисекунд.

Исследования открытой Либетом бессознательной стороны принятия решений продолжил также социопсихолог Дэниел Вегнер из Гарварда. Он пришел к выводу, что ощущение сознательного принятия решений помогает нам сознавать и запоминать как свои дела то, что делают наша психика и тело. Тем самым сознательная воля служит психике своего рода компасом – устройством, чувствительным к направлению нашего поведения, отслеживающим отношения между мыслями и действиями и выдающим сигнал “я решил так поступить”, когда те и другие соотносятся. Вегнер предложил гипотетическую схему, согласно которой мы испытываем ощущение сознательных произвольных действий лишь тогда, когда у нас возникает чувство авторства, то есть когда мы воспринимаем сознательные мысли как причину воспринимаемых нами собственных действий. Если причиной наших действий служат бессознательные мысли или если мы не воспринимаем собственные действия, не возникает ощущения, что мы действуем по собственной воле. Эти представления о свободе воли во многом аналогичны представлениям о двухэтапной обработке информации при эмоциональных реакциях и о восходящей и нисходящей обработке зрительной информации при социальных взаимодействиях. Возможно, и творчество, подобно эмоциям, начинается бессознательно, еще до того, как мы понимаем, что совершаем акт творчества? Описанные бессознательные процессы, сравнительно недавно открытые, сделали возможным новый подход к изучению сознания и сравнительной роли сознательных и бессознательных процессов в творчестве.

Но что конкретно представляет собой сознание, где оно локализовано в мозге? Мы часто используем слово “сознание”, но оно охватывает целый ряд функций, и до недавнего времени ни философам, ни психологам, ни нейробиологам не удавалось дать сознанию определение. Иногда мы называем сознанием осознанное внимание – например, когда говорим: “Она внимательно прислушалась”. А иногда сознание означает лишь состояние бодрствования: “Вскоре после операции он пришел в сознание”. Для нейробиологов наибольшую трудность составляет то, что любая концепция сознания должна быть в конечном счете связана с самоанализом – чувством собственного “я” и его ощущений, а это явление не так-то просто исследовать объективными научными методами.

Майкл Шэдлен (работающий в настоящее время в Колумбийском университете) подчеркивает, что многочисленные свойства сознания можно свести к двум аспектам: эмпирическому, то есть нейропсихологическому, и философскому. Нейропсихологический аспект относится к тем сторонам сознания, которые при взаимодействии со средой связаны с возбуждением и состояниями бодрствования. Именно в этом смысле мы говорим о сознании, называя состояниями бессознательными кому, сон, обморок. Философский аспект относится к психическим процессам, объединяемым субъективными свойствами личности, такими как самосознание. В этом смысле сознание дает нам возможность самоанализа, способность рассказывать, ощущение свободы воли.

Антонью Дамазью называет субъективный аспект сознания я-процессом и утверждает, что тот позволяет нам формировать в ответ на состояния собственного тела субъективные мысленные образы – во многом так же, как сознательные эмоции. “Я-процесс” позволяет сознательной составляющей психики ощущать нашу собственную историю и историю окружающего мира. Дамазью пишет, что для ощущений нам необходима субъективность: без нее мысли нам не принадлежали бы.

Стороны сознания, восходящие к философскому, субъективному аспекту, трудно изучать естественнонаучными методами, и они по-прежнему труднодоступны для нейробиологов. Что касается нейропсихологического аспекта, то в последнее время многие исследователи пришли к удивительно близким представлениям о наборе ключевых понятий, входящих в состав современных концепций сознания.

Эти общие представления основаны на данных, указывающих на то, что наша способность сознательно сообщать о воспринимаемых стимулах обеспечивается синхронной активностью коры головного мозга, возникающей через некоторое время после демонстрации стимула, а затем транслируемой в ряд областей префронтальной и теменной коры. Именно эту трансляцию мы ощущаем как сознательное восприятие. Первую концепцию такого рода сформулировал Уильям Джемс в учебнике “Научные основы психологии”. Джемс описывает сознание как систему надзора, своего рода дополнительный орган, функция которого состоит в управлении остальной нервной системой, слишком сложной для самоуправления. Дальнейшая разработка концепции Джемса привела к идее, что информация достигает сознания лишь тогда, когда оказывается представленной в осуществляющей такой надзор системе внимания и транслируется по всей коре головного мозга. А сравнительно недавно Фрэнсис Крик и Кристоф Кох предположили, что в сознании задействовано формирование устойчивой коалиции распределенных в мозге нейронов и ключевую роль играет префронтальная кора.

В 1988 году специалист по когнитивной психологии Бернард Барс обобщил идеи. Свою систему представлений о сознании он назвал теорией глобального рабочего пространства. Эта концепция была принята и развита целым рядом исследователей биологии сознания. Согласно указанной теории, сознание соответствует мимолетному, активному и субъективному ощущению рабочей памяти. Барс утверждает, что сознание возникает не в одном месте, а может возникать из предсознания в целом ряде участков, образующих сеть – глобальное рабочее пространство. Чтобы сознание получило доступ к информации, предсознательная информация должна быть транслирована по мозгу. Сознание в этом случае есть не что иное, как широковещательная трансляция предсознательной информации.

Глобальное рабочее пространство Барс описывает в театральных терминах: 1) освещенный участок, к которому приковано внимание и где происходит текущее действие, 2) актеры и работники сцены, в настоящий момент не участвующие в действии, 3) зрители. Эта метафора предполагает, что психика (сознательная и бессознательная ее части) – не столько актеры, работники сцены и зрители, сколько система их взаимодействия друг с другом.

Сознание в этой метафоре соответствует освещенному участку, к которому приковано внимание и где действуют занятые в сцене актеры. Поскольку сознание может единовременно работать лишь с ограниченным объемом информации, предполагается, что “освещена” всегда небольшая часть “сцены”, где находятся некоторые из многочисленных участников “спектакля”. Само действие, происходящее на этом участке (содержание сознания), соответствует связанной с отдельным событием рабочей памяти, каждый эпизод которой длится лишь 16–30 с.

Затем содержание сознания транслируется и распределяется по другим процессорам – по всем “зрителям” и многим участникам “спектакля”, находящимся “за кулисами”, то есть огромному набору специализированных автономных бессознательных систем мозга, участвующих в обработке небольшого количества осознаваемой информации, которое соответствует участку, “освещенному” вниманием.

Теория глобального рабочего пространства соответствует тому, что теперь известно о нейронных механизмах сознания. Специалист по когнитивной нейропсихологии Станислас Дехане и нейропсихолог-теоретик Жан-Пьер Шанже, работающие в Коллеж де Франс, предложили нейронную модель теории Барса. Согласно ей, то, что мы ощущаем как сознательный доступ к информации, есть отбор, усиление и трансляция отдельной порции информации по многим областям коры головного мозга. Нейронная сеть данной модели включает определенные пирамидные нейроны префронтальной коры и других областей коры больших полушарий.

Дехане исследовал механизм этой трансляции, сосредоточившись на переходе от бессознательного восприятия к сознательному. Изображение, проецируемое на сетчатку, должно претерпеть ряд принципиальных преобразований, прежде чем зрительная информация достигнет сознательного восприятия. Подобная обработка предшествует сознательному восприятию и любой другой информации, поступающей от органов чувств к сознанию, а также, вероятно, и к системам памяти, эмоций и принятия решений. Поскольку сенсорная информация должна вначале подвергнуться предварительной обработке, все события, возникающие у нас в сознании, должны исходно возникать в бессознательном. Либет установил, что в бессознательном возникают решения совершать движения, однако это относится ко всему сенсорному восприятию, в том числе к зрению. Отсюда следует интересный вопрос, в котором Дехане попытался разобраться: на каком этапе обработки информации о том или ином стимуле включается сознание, то есть на каком этапе информация, воспринимаемая бессознательно, начинает восприниматься сознательно?

С помощью функциональной магнитно-резонансной томографии Дехане установил, что сознательное восприятие изображения возникает в ходе обработки зрительной информации довольно поздно: на это уходит от 1/3 до 1/2 секунды после начала обработки. Исходная, бессознательная активность наблюдается лишь локально, в некоторых участках первичной зрительной коры (в зонах V1 и V2). В течение первых 200 мс обработки зрительной информации испытуемому кажется, что он не видит никакого стимула. Затем, когда процесс пересекает порог сознания, наблюдается всплеск одновременной трансляции нейронной активности во многих отделах мозга (рис. 29–1). Поэтому представляется вероятным, что (как предполагал Фрейд) бессознательные процессы лежат в основе почти всех аспектов нашей сознательной жизни, в том числе сенсорных ощущений, творчества и восприятия произведений искусства.

Рис. 29–1. Слева показано широкое распространение мозговой активности при сознательном восприятии письменного слова, справа – локальное возникновение активности при бессознательном восприятии такого же слова. Во втором случае слово окружено маскирующим стимулом (набором не имеющих к нему отношения стимулов, демонстрируемых непосредственно перед показом и сразу после показа слова), из-за которого испытуемый не может прочитать слово сознательно, хотя зрительный образ слова воспринимается бессознательно. При этом происходит активация нейронов особых областей первичной зрительной коры и височной доли левого полушария. При сознательном восприятии слова активируются не только области коры, задействованные в бессознательном восприятии, но и пирамидные клетки широко распространенных областей нижней теменной, префронтальной и поясной коры.

Чтобы выяснить, что происходит при сознательном восприятии сенсорного стимула, Дехане использовал одновременно с нейровизуализацией электрическую регистрацию активности мозга. Ученый установил, что когда информация транслируется по мозгу и воспринимается сознательно, ритмы электрической активности мозга синхронизируются. Они, по-видимому, подключают сознание, активируя сеть пирамидных нейронов, расположенных в теменной и лобной коре и вызывающих нисходящее усиление реакции. Сходные результаты получены в экспериментах со звуковым и осязательным восприятием.

Театральная метафора Барса предполагает, что “освещенный” вниманием участок вызывает активность как “актеров” и “рабочих сцены” за его пределами, так и “зрителей”. В биологическом плане этот процесс соответствует активации сигналами пирамидных клеток в ряде структур мозга, особенно в участках префронтальной коры, связанных с рабочей памятью и принятием решений. Тем самым пирамидные клетки подают сигнал об активности широкому кругу “зрителей”, в остальном функционирующих автономно.

Мы пока не знаем точно, какую роль играет бессознательное в сложных когнитивных функциях. Но исходя из предположения, что бессознательные психические процессы способны слаженно работать с несколькими предметами одновременно, в то время как сознательное внимание может быть сосредоточено лишь на небольшом объеме информации, голландский социопсихолог Ап Дейкстерхейс выдвинул интересную концепцию, согласно которой бессознательное и сознательное мышление играют принципиально разную роль в принятии решений.

Дейкстерхейс вслед за Фрейдом считает, что сознательное мышление отвечает лишь за малую долю обработки информации. Кроме того, хотя сознательное мышление может превосходить бессознательное в сфере простых решений, опирающихся на количественные данные и предполагающих выбор из немногих возможностей (например при поиске дороги по указателям или при решении арифметических задач), в сфере сложных решений, опирающихся на качественные данные и предполагающих выбор из множества альтернатив (например при выборе машины или профессии, при оценке эстетических достоинств картины), сознательное мышление быстро перегружается и оттого плохо справляется с задачей. Сознание требует внимания, а внимание не позволяет рассматривать сразу много альтернатив и часто требует поочередного их рассмотрения.

Бессознательное мышление, в отличие от сознательного, использует огромную сеть специализированных автономных систем, распределенных по всему мозгу и способных независимо работать со многими процессами. Дейкстерхейс утверждает, что поскольку значительная часть памяти (процедурная память навыков восприятия, а также моторных и даже когнитивных навыков) бессознательна, бессознательное мышление превосходит сознательное в области принятия решений, требующих сравнения многих альтернатив одновременно.

В одном эксперименте на принятие решений Дейкстерхейс предоставлял испытуемым подробные сведения о четырех квартирах. Одна была охарактеризована в целом отрицательно, две – нейтрально, еще одна – положительно. Всех испытуемых, которым предложили выбрать одну из квартир, снабдили одинаковой информацией. При этом их разделили на три группы. Представителям первой велели сделать выбор сразу, как только они ознакомились с данными. Эти люди при принятии решений основывались главным образом на первом впечатлении. Представителям второй группы велели сделать выбор через три минуты. Они опирались преимущественно на сознательные рассуждения. Наконец, представителям третьей группы велели сделать выбор после того, как в течение трех минут отвлекали их выполнением задания (например решения анаграмм), не позволявшего сделать осмысленный выбор, то есть после трех минут бессознательных размышлений. Как ни удивительно, испытуемые из третьей группы чаще всего выбирали лучшую из квартир. Для представителей двух других групп задача обдумывания большого числа переменных оказалась слишком сложна, и они нередко делали неудачный выбор.

Это может показаться странным. На первый взгляд, для принятия решений на основе большого числа переменных необходим сознательный анализ. Дейкстерхейс утверждает обратное: разнородные ресурсы бессознательных мыслительных процессов лучше приспособлены для решения задач со многими переменными. В решении таких задач, как и в знакомых нам механизмах зрительного восприятия и эмоциональных реакций, могут быть задействованы и нисходящие, и восходящие процессы. Сознательное мышление использует нисходящие процессы, направляется ожиданиями и мысленными моделями и имеет иерархическую структуру. Бессознательное же мышление, как полагает Дейкстерхейс, имеет неиерархическую структуру и основывается на восходящих процессах. Это придает ему больше гибкости при поиске сочетаний. Сознательные мыслительные процессы комбинируют данные быстро (нередко приводя к внутренне противоречивым обобщениям), а бессознательные делают это медленнее и могут выдавать более отчетливые и, возможно, не столь противоречивые чувства.

Этот упор на бессознательное мышление не нов. Артур Шопенгауэр, оказавший существенное влияние на Фрейда, писал о роли бессознательных процессов в творческом решении задач[213]:

Ученые, проведя ряд других экспериментов, указали некоторые условия, при которых сознательное принятие решений превосходит бессознательное. Для принятия многих решений требуется сделать выбор между альтернативами, различающимися вероятностью и ценностью. В таких случаях лучше всего стремиться максимизировать ожидаемую полезность, а для этого может потребоваться сознательное внимание. И все же мы не только способны принимать важные решения, пользуясь бессознательными психическими процессами, но и можем успешно использовать такие процессы в творчестве.

Идею, что в творчестве могут участвовать бессознательные психические процессы, выдвинул Эрнст Крис, утверждавший, что у творческих людей бывают моменты, когда их сознание может сравнительно свободно и управляемо взаимодействовать с бессознательным. Крис назвал управляемый доступ к бессознательным мыслям, обеспечиваемый нисходящими процессами умозаключений, регрессией на службе Я. Крис и Гомбрих утверждали, что в творческие моменты психика художника по его собственной воле особым образом регрессирует (с пользой для искусства). Другая разновидность регрессии, характеризующаяся возвратом к примитивным механизмам работы психики, непроизвольна и наблюдается в психотических эпизодах. Такой регрессией человек не в состоянии управлять, и она обычно не приносит ему пользы. Управляемая же регрессия позволяет художникам выводить на передний план силу бессознательных импульсов и желаний. Возможно, именно склонность к подобной регрессии позволяла австрийским модернистам достоверно изображать сексуальность и агрессию и угадывать характер искажений для успешного эмоционального воздействия на зрителей.

Крис, вслед за Фрейдом, полагал, что сознательные и бессознательные психические процессы пользуются разной логикой и языком. Для бессознательных процессов характерны первичные механизмы мышления. Такое мышление основано на аналогиях, свободных ассоциациях и работе с конкретными образами (а не абстрактными понятиями) и направляется принципом удовольствия. Для сознательных процессов, напротив, характерны вторичные механизмы мышления, основанные на абстракциях и логике и направляемые соображениями, ориентированными на реальность. Поскольку первичные механизмы мышления свободнее и гораздо ассоциативнее, считается, что именно они способствуют моментам озарения, позволяющим по-новому сочетать идеи. Вторичные механизмы, в свою очередь, в полную силу используются для проработки результатов творческих озарений.

Ап Дейкстерхейс и Тен Мерс провели серию экспериментов, посвященных изучению причинно-следственных связей между бессознательным мышлением (мышлением без внимания) и творчеством. Ученые проверяли распространенные представления о том, будто бессознательное особенно эффективно в период вынашивания замысла, когда человек воздерживается от сознательных размышлений о той или иной проблеме. Считается, что когда мы выбираем неправильный подход к проблеме (что случается нередко), мы ничего не можем добиться, продолжая думать о ней. Но если мы воздерживаемся от размышлений и отвлекаемся на нечто постороннее, это делает возможной смену декораций – переход от строгого узкого взгляда к ассоциативному широкому. Смена декораций затрудняет доступ психики к неправильному подходу, а иногда позволяет его отбросить.

Дейкстерхейс и Мерс попросили три группы испытуемых перечислять разные вещи в соответствии с инструкциями, например: “перечислите географические названия на букву ‘А’” или “перечислите, что можно делать с помощью кирпича”. Испытуемые из первой группы составляли списки сразу после получения инструкций, из второй – после нескольких минут раздумий, а из третьей – после нескольких минут отвлекающих упражнений. Хотя средние размеры списков, составленных в каждом из трех случаев, не различались, те, кто думал над заданием бессознательно, неизменно составляли более разнообразные, необычные списки. Кроме того, как в эксперименте с выбором квартиры, испытуемые из группы, получившей возможность бессознательно вынашивать замыслы, впоследствии оказывались довольнее своими ответами, чем испытуемые из двух других групп. Таким образом, отвлекаясь и позволяя мыслям блуждать, мы можем не только поощрять бессознательное (восходящее) мышление, но также, как видно, использовать новые нисходящие процессы, связанные с ресурсами памяти.

Может показаться, что данные Либета, Дейкстерхейса и Вегнера противоречат общепринятому представлению о том, что все важные решения мы принимаем осознанно. Но Сьюзан Блэкмор отмечает, что противоречие это мнимое. Одни бессознательные процессы способны к последовательному синтезу, а другие (с которыми, по Фрейду, связано Оно) представляют собой набор неуправляемых инстинктивных побуждений. Поэтому, рассуждая о роли бессознательных процессов, нужно иметь в виду структуру бессознательного.

Один из компонентов бессознательной обработки информации использует когнитивные процессы и имеет непосредственный доступ к сознанию. Это когнитивное бессознательное – когнитивная составляющая Я. Представление об этом компоненте бессознательного согласуется с современными концепциями психоанализа, согласно которым Я включает автономную область, во многом независимую от инстинктивных влечений и доступную при принятии решений. Идея когнитивного бессознательного, которую сформулировал в 1987 году психолог Джон Килстром из Калифорнийского университета в Беркли, была развита Сеймуром Эпстайном, а затем и рядом других специалистов по когнитивной психологии.

Когнитивное бессознательное в чем-то сходно с двумя бессознательными компонентами Я, которые выделял Фрейд: процедурным (имплицитным) бессознательным, отвечающим за бессознательную память моторных навыков и навыков восприятия, и предсознательным бессознательным, отвечающим за организацию и планирование. Как и два указанных компонента, когнитивное бессознательное, выделенное Килстромом, постоянно обновляется под воздействием опыта, в данном случае – сознательных размышлений. Более того, Дейкстерхейс утверждает, что без сознательных, нисходящих процессов мы не могли бы оттачивать и обновлять когнитивные способности, требуемые для принятия решений и творчества. В некоторых ситуациях когнитивное бессознательное обновляется непосредственно в процессе работы нисходящих сознательных когнитивных процессов, занятых принятием решений или творчеством.

Есть основания полагать, что когнитивное бессознательное может участвовать в творчестве – во-первых, потому, что оно способно одновременно осуществлять больше операций, чем сознание. Во-вторых, как утверждал Крис, когнитивное бессознательное может иметь непосредственный доступ к процессам, которые Фрейд называл динамическим бессознательным (внутренние конфликты, половое влечение, вытесненные мысли и действия), а значит, может и творчески использовать эти процессы.

Исследования произвольных действий, принятия решений и творчества, описанные выше, привели к представлению о бессознательной деятельности как о явлении еще более сложном, чем считал Фрейд. Более того, в ближайшем будущем мы, скорее всего, станем свидетелями развития диалога искусства и науки о мозге, начавшегося на рубеже XIX–XX веков с диалога между психоанализом и нейробиологией.

Можно ли точно указать нейронные сети, участвующие в озарении? Предварительные данные позволяют предположить: хотя в творчестве так или иначе участвуют все отделы коры, за некоторые аспекты творчества, вероятно, отвечают ее ассоциативные зоны. Имеются интереснейшие, хотя и неоднозначные указания на то, что ведущую роль в творчестве играет кора правого полушария, особенно передняя часть верхней височной извилины и теменная кора. Когда испытуемые раздумывают над задачами, которые выражены словами и для решения которых требуется творческое озарение, наблюдается повышенная активность в данной области височной коры. Более того, резкий всплеск высокочастотной активности в этом отделе происходит за 0,3 с до озарения. Характер этой активности, по-видимому, свидетельствует о том, что данный отдел требуется для бессознательного совмещения информации, помогающего находить творческие решения, дающего возможность увидеть задачу в новом свете, такой, какой мы ее обычно не рассматриваем. Джон Джик обобщил результаты аналогичных исследований, в которых участвовали дети с исключительными математическими способностями, и установил, что в творческом решении задач задействованы теменная доля правого полушария и лобные доли обоих полушарий.

Эти данные особенно интересны, учитывая, что различение “левополушарной” и “правополушарной” психики (за исключением связанной с речью) долго считалось псевдонаучным. Еще в 80‑х годах XX века была высказана идея, что левое полушарие в большей мере отвечает за анализ и логику, а правое – за целостное восприятие и интуицию. Это обобщение не подтвердили эксперименты, результаты которых в целом указывали, что в когнитивной деятельности, связанной с музыкой, математикой и логикой, задействованы оба полушария. Роберт Орнстайн недавно подготовил обзор исследований, которые позволяют предположить: по крайней мере в некоторых формах озарений задействовано преимущественно правое полушарие.

Эти данные получены в ходе современных исследований людей с неповрежденным мозгом. При этом из работ великих неврологов XIX века Пьер-Поля Брока и Карла Вернике известно, что о биологических механизмах когнитивных процессов многое можно узнать, изучая, как сказываются на поведении те или иные повреждения мозга. Хотя левое и правое полушария выглядят симметричными и вместе участвуют в восприятии, мышлении и поведении, функционально они асимметричны: каждое отвечает преимущественно за чувствительность и двигательную активность противоположной стороны тела. Поэтому праворукость связана с работой моторной коры левого полушария. Более того, почти у всех правшей восприятие и активное использование как устной речи, так и языка жестов обеспечивается преимущественно левым полушарием. Правое полушарие, в свою очередь, больше занимается музыкальной стороной речи – ее интонациями. Кроме того, оно лучше справляется с целым рядом функций восприятия, в которых язык не участвует, таких как обработка зрительной информации о пространстве, память об абстракциях, копирование, рисование, распознавание лиц.

Отец британской неврологии Джон Х. Джексон связывал функциональные отличия между полушариями с различиями когнитивной специализации. В 1871 году, после открытий Вернике и Брока, Джексон предположил, что левое полушарие специализируется на анализе, а значит, и на структуре языка, а правое – на ассоциации стимулов и реакций, а значит, и на формировании новых ассоциаций и идей. Эти соображения Джексон впоследствии развил в контексте своей общей теории работы мозга. Он полагал, что мозг в ходе эволюции постепенно включал новые, более сложные уровни организации. Каждым уровнем управляют принципы интегративного действия, а работу всех уровней вместе определяет баланс торможения и возбуждения, сходный с тем, который Стивен Куффлер обнаружил в сетчатке, а Дэвид Хьюбел и Торстен Визель – в коре больших полушарий. Джексон полагал, что в норме возбуждающие и тормозные силы обоих полушарий уравновешивают друг друга, в связи с чем проявляется лишь часть потенциальных возможностей мозга, другие же, в том числе способности правого полушария к творческой деятельности, активно подавляются. Но повреждения одного полушария мешают ему тормозить работу другого, и тогда ранее скрытые психические способности неповрежденного полушария, в том числе творческие, перестают подавляться.

Джексон, изучая музыкальные способности детей, страдавших приобретенной афазией (расстройством речи, связанным с нарушением функций левого полушария), обнаружил, что повреждения левого полушария не только не снижают музыкальные способности, которыми управляет правое, но даже улучшают их. По мнению Джексона, эти данные могли служить примером того, как подавленная в норме функция правого полушария (музыкальность) освобождается в результате повреждений левого.

Хотя средства, помогавшие Джексону изучать мозг, были непрямыми и ограничивались неврологическим молотком, булавкой, ватным тампоном и замечательной способностью к клиническим наблюдениям, его выводы о способности правого полушария порождать новые ассоциации (один из компонентов творчества), а левого – подавлять этот творческий потенциал впоследствии во многом подтвердились. Важно, что его открытия продемонстрировали возможность выявлять структуры, положительно и отрицательно влияющие на творчество, при изучении пациентов с поврежденным мозгом. Кроме того, они указывали на склонность левого полушария говорить на языке логики, ориентироваться на детали и заниматься фактами, правилами и речью – и на склонность правого полушария пользоваться фантазией и воображением, ориентироваться на общую картину и заниматься символами, образами, риском и устремлениями.

Столетие спустя после Джексона исследователь когнитивных функций мозга Эльхонон Гольдберг выдвинул идею, что левое полушарие специализируется на обработке обычной, знакомой нам информации, а правое – новой информации. В пользу идеи Гольдберга свидетельствуют данные Алекса Мартина и его коллег из Национальных институтов здравоохранения. С помощью позитронно-эмиссионной томографии они установили: когда стимул (предмет или слово) предъявляется неоднократно, его предъявление неизменно вызывает активацию левого полушария. Правое полушарие, напротив, активируется лишь при предъявлении нового стимула или задания. Активация правого полушария ослабевает по мере того, как стимул или задание становится рутинным, в то время как левое полушарие продолжает обрабатывать информацию о таких стимулах.

Данные, полученные Гольдбергом, позволили предположить, что правое полушарие играет особую роль в решении задач, требующих творческого озарения, возможно потому, что именно правое полушарие обрабатывает информацию о нестрогих или удаленных связях между элементами одной задачи. Более того, у пациентов, решавших задачи путем творческого озарения, некоторая активность в правом полушарии сохранялась и в состоянии покоя.

Эрл Миллер из Массачусетского технологического института и Джонатан Коэн из Принстонского университета утверждают, что префронтальная кора, которая, вероятно, задействована в абстрактном мышлении и нисходящей регуляции эмоций, отвечает также за разработку творческих замыслов с использованием вторичных механизмов логического мышления. Когда к человеку приходит творческое озарение, активируется префронтальная кора, которая сосредотачивается не только на текущей задаче, но и на том, чтобы разобраться, какие еще отделы мозга необходимо задействовать для решения. Популяризатор науки Иона Лерер пишет, что когда мы сталкиваемся с изложенной словами загадкой, префронтальная кора избирательно активирует (посредством нисходящих процессов) области мозга, задействованные в обработке вербальных сведений. Если при этом префронтальная кора решает обратиться к некоторым отделам правого полушария, мы можем испытать озарение, а если она решает ограничить поиски левым полушарием, мы можем найти решение методично, если вообще найдем его.

Префронтальная кора строит планы бессознательно и играет важную роль в работе когнитивного бессознательного. Эти данные привели к возникновению идеи, согласно которой решение задач, творческое и методичное, начинается не на пустом месте: часто с теми или иными аспектами задачи нам уже приходилось работать ранее. В результате при решении задач, как и при принятии решений, выбор между творческим и методичным подходом совершается бессознательно.

Теперь мы можем попытаться найти ответ на вопрос, которым задавался еще Джон Х. Джексон: что можно узнать о принятии решений и связанных с ним аспектах творчества, изучая людей, чьи таланты определяются отклонениями от “нормальной” работы мозга? Исследования с использованием нейровизуализации показывают, что во время зрительного восприятия и мысленного представления зрительных образов работает префронтальная кора и что в творчестве обычно задействована префронтальная кора обоих полушарий. Однако по мере совершенствования зрительных навыков художника связи правого и левого полушария перестраиваются, и активность префронтальной коры правого полушария, судя по всему, начинает преодолевать подавляющее влияние левого полушария. Так взаимодействие префронтальной коры правого и левого полушарий может влиять на усиление или подавление творческих способностей.

Возможно, этим и объясняется внезапное проявление художественных способностей у некоторых людей, страдающих лобно-височной деменцией. Невролог Брюс Миллер из Калифорнийского университета в Сан-Франциско исследовал группу пациентов, повреждения мозга у которых ограничивались преимущественно лобной и височной долями левого полушария. Предполагается, что такие повреждения ограничивают способность левого полушария подавлять работу лобной и височной доли правого полушария.

Поскольку левое полушарие у таких пациентов повреждено сильнее, чем правое, их таланты, как и таланты большинства одаренных людей, страдающих аутизмом или дислексией, обычно лежат в визуальной, а не в вербальной сфере. Однако явление высвобождения (всплеска творческих способностей, высвобождаемых повреждением левого полушария), вероятно, свойственно далеко не всем и, возможно, встречается лишь у людей, уже обладавших некоторым творческим потенциалом.

Некоторые из обследованных Миллером пациентов продолжали писать картины и фотографировать, несмотря на прогрессирующую болезнь. Так, Дженси Чан с детства занималась живописью и позднее преподавала рисование в школе. Развитие лобно-височной деменции заставило ее отказаться от преподавания. Миллер установил, что по мере того, как она утрачивала свои социальные и языковые способности (что указывало на развивающееся повреждение лобной и височной коры левого полушария), ее творчество становилось все смелее и свободнее. Отказавшись от стремления к реализму, к которому она тяготела всю жизнь, она стала избавляться от ограничений и использовать нереальные цвета, сильные анатомические искажения и утрированные мимические выражения и позы.

Однако большинство страдающих этой формой деменции художественно одаренных пациентов создают, в отличие от Дженси Чан, картины, фотографии и скульптуры, представляющие собой реалистичные изображения действительности и лишенные абстрактных и символических компонентов. Те из них, кто рисует или пишет картины, судя по всему, склонны запечатлевать образы прошлого, часто из своей юности, мысленно воссоздавая образы без помощи языка. Кроме того, эти авторы демонстрируют усиливающийся интерес к незначительным деталям лиц, предметов и форм. Наконец, они почти навязчиво поглощены своим творчеством и готовы раз за разом повторять одну и ту же работу, пока не доведут ее до совершенства. Одна домохозяйка в возрасте 51 года начала изображать реки и сельские пейзажи, которые помнила с детства. Мужчина, которому было 53 года и который раньше не интересовался искусством, стал воспроизводить церкви, которые видел в детстве. Пятидесятишестилетний бизнесмен настолько увлекся живописью, что даже удостоился нескольких премий. По-видимому, в этих случаях зрительные элементы упорядочиваются, образуя осмысленные сцены, через остаточные нервные процессы в лобной доле правого полушария, более не подавляемой левым полушарием.

Другие данные из этой области были получены в ходе исследований художников, перенесших инсульт левого полушария, нарушивший их способность пользоваться речью, но при этом, вероятно, ослабивший подавление активности правого полушария. Владение техникой у этих художников не только не нарушилось, но в некоторых случаях даже улучшилось. Психолог Говард Гарднер, подготовивший обзор литературы по данной теме, цитирует живописца, у которого в результате инсульта развилась афазия: “Во мне два человека… одного реальность заставляет писать картины, а другой, дурак, больше не справляется со словами”[215].

Психолог Нариндер Капур называет такие неожиданные положительные изменения поведения после повреждений мозга термином парадоксальное функциональное облегчение. Капур, вслед за Джексоном и наряду с нашим современником Оливером Саксом, полагает, что в мозге здорового человека механизмы торможения и возбуждения взаимодействуют сложным, но гармоничным образом. Из-за травм тормозное действие одного из полушарий может частично исчезать, что приводит к усилению тех или иных функций другого полушария.

С представлением о том, что в творчестве задействовано исчезновение торможения, согласуются результаты исследований, показавших, что проявления общих художественных способностей связаны с пониженным торможением поиска новизны. Поиск новизны включает целый ряд свойств, таких как способность к нестандартному мышлению, умение находить возможности развития незавершенных сюжетов и готовность к новым ощущениям. Некоторые отделы лобных долей входят в состав системы, ответственной за поиск новизны – процесс, имеющий принципиальное значение для творчества.

А как творческие способности проявляются у людей с неповрежденным левым полушарием? Изучение людей, достоверно обладающих исключительными творческими способностями (великие художники, писатели или ученые), с использованием нейровизуализации пока не проводится. При этом исследование одного из компонентов творчества – озарения – у обычных людей ушло далеко вперед благодаря плодотворному сотрудничеству Марка Юнг-Бимана из Северо-Западного университета (США) и Джона Куниоса из Университета им. Дрекселя. До начала этого сотрудничества Юнг-Биман и Куниос независимо проводили психологические исследования, посвященные творческому озарению, а их совместные работы посвящены нейроанатомическим и функциональным аспектам творческого решения задач, то есть механизму внезапного появления нестандартных решений перед мысленным взором.

Изучать поведение в связи с научением начали довольно давно. В 1949 году великий канадский психолог Дональд Хебб обратил внимание на то, что для творческого озарения требуется, чтобы задача была правильного уровня сложности: ни настолько простой, чтобы человек мог решить ее моментально, ни настолько сложной, чтобы он не мог ее решить без многократных ошибок. Особенно интересный пример разобрали в 1997 году Нава Рубин, Кен Накаяма и Роберт Шепли из Гарвардского и Нью-Йоркского университетов. В задаче, которую они предлагали испытуемым, использовалось изображение далматина (гл. 18).

Зритель внезапно замечает очертания собаки, испытывая нечто вроде озарения. При этом он переходит от состояния незнания к состоянию знания без какого-либо промежуточного научения. Эксперименты Рубин и ее коллег заставили предположить, что помимо специфических визуальных особенностей стимула (то есть собаки) здесь должен участвовать и набор зрительных озарений более высокого уровня, который позволяет испытуемому внезапно научиться различать очертания далматина.

Куниос и Юнг-Биман занялись высоким уровнем восприятия. Юнг-Биман заинтересовался творческими озарениями, вслед за Джексоном обратив внимание на некоторые функциональные особенности правого полушария. Изучая свойства правого полушария у людей, получивших повреждения одного из полушарий в результате инсульта или хирургической операции, Юнг-Биман заметил, что люди, перенесшие операцию на правом полушарии, не теряли способность говорить и понимать речь, но испытывали серьезные когнитивные проблемы, в частности трудности с пониманием языковых нюансов. Он сделал вывод, что левое полушарие хорошо понимает основные значение слов, в то время как правое занимается коннотациями, то есть их метафорическими и подразумеваемыми связями. Углубляя идеи, восходящие к работам Джексона и Гольдберга, Юнг-Биман приписал коннотационную функцию правого полушария его способности работать с далекими ассоциациями. Это наблюдение заставило его задуматься о двух способах решения задач: через моментальное творческое озарение и через методичный перебор вариантов.

Куниос также начинал с когнитивно-психологического подхода к озарениям, которыми давно интересовались гештальтпсихологи. Творческое озарение требуется для решения некоторых задач, связанных с фигурами и фоном: когда мы смотрим на двойственные изображения (рис. 12–2, 12–3), наше сознание переключается с одной интерпретации на другую лишь после того, как мы в результате внезапного озарения замечаем возможность другой трактовки.

Куниос начал с проверки концепции, согласно которой информация может обрабатываться двумя способами: постепенно (непрерывно) либо моментально (дискретно). Чтобы определить, как люди находят точное решение той или иной задачи, Куниос и его коллега Родерик Смит измеряли скорость усвоения испытуемыми информации. Оказалось, что информация действительно может обрабатываться двумя способами. Внезапно найденные решения, характерные для дискретного способа обработки информации, и отличают творческие озарения от методичного решения задач. Сосредоточившись на внезапности, с которой люди находят решения в подобных случаях, Куниос и Смит выработали новый экспериментальный подход к изучению такой потенциальной составляющей творчества, как творческие озарения.

Психологические исследования, которые Куниос и Юнг-Биман проводили независимо, привели их к совместной работе над рядом экспериментов, в ходе которых Юнг-Биман применял функциональную магнитно-резонансную томографию (ФМРТ), а Куниос – электроэнцефалографию (ЭЭГ). Эти методы измерения активности мозга как нельзя лучше дополняют друг друга: ЭЭГ позволяет точнее определять время происходящих в мозге событий, но менее чувствительна к месту, а ФМРТ, напротив, позволяет точнее определять место, но менее чувствительна ко времени.

Ученые предлагали участникам эксперимента множество задач. Каждую можно было решить и через озарение, и методично. Например, в условии приводили три слова – crab (краб), pine (сосна) и sauce (соус) – и просили назвать четвертое, составляющее с каждым сложные слова. Ответ на эту загадку – слово apple (яблоко), дающее слова crabapple (дикая яблоня), pineapple (ананас) и applesauce (яблочное пюре). Около половины испытуемых находили ответ перебором сочетаний слов, а остальные – через озарение.

Нейровизуализация продемонстрировала, что один из участков височной доли правого полушария – передняя часть верхней височной извилины – особенно сильно активировался, когда испытуемый переживал творческое озарение (рис. II–40). Тот же участок активировался при выполнении заданий, требующих совмещения отдаленно связанных понятий, например угадывания сюжета двусмысленного рассказа.

Чтобы получить большее временное разрешение и выяснить, какие сигналы связаны с принятием решений, Юнг-Биман и Куниос использовали ЭЭГ. Они установили, что непосредственно перед тем, как испытуемый принимает твердое решение, в мозге наблюдается всплеск высокочастотной активности (так называемой гамма-активности в том же участке височной доли правого полушария, который был выявлен с помощью ФМРТ (рис. II–41).

Как и предполагал Джон Х. Джексон, правое полушарие, по-видимому, способно связывать сведения разного типа. Хотя в решении задач обычно совместно участвуют многие системы коры, находить новые, ранее ускользавшие от нас связи позволяют творческие озарения, в которых задействованы особые нейронные и когнитивные процессы.

Далее Юнг-Биман и Куниос установили, что озарение, несмотря на то, что оно наступает внезапно и кажется не связанным с предшествующими мыслительными процессами, на самом деле представляет собой кульминацию целого ряда непродолжительных состояний мозга, возникающих в разных местах и длящихся разное время.

При решении задачи с помощью творческого озарения у испытуемых вначале активировались передние поясные отделы префронтальной коры и височная кора обоих полушарий, а при решении аналитическим способом – зрительная кора. Это указывало на концентрацию внимания на экране, где демонстрировалось условие задачи. Юнг-Биман и Куниос назвали это состояние подготовительной фазой. Она наблюдается непосредственно перед предъявлением задачи и близка к предшествующим состояниям мозга, которые выделил Гольдберг. Юнг-Биман полагает, что в этой фазе мозг пытается сосредоточиться на задаче и отвлечься от всего остального. Затем, когда испытуемый находит решение, ЭЭГ выявляет всплеск электрической активности очень высокой частоты. Одновременно с гамма-всплеском ФМРТ демонстрирует активность в височной доле правого полушария, а именно – в передней части верхней височной борозды (рис. II–41).

По мнению Юнг-Бимана, ключевую роль в явлении озарения играет фаза расслабления (сходный вывод сделала Нэнси Андреасен после исследований творческих личностей). Юнг-Биман утверждает, что творческое озарение представляет собой точное балансирование, которому головной мозг уделяет массу внимания. Сосредоточившись, мозг нуждается в расслаблении, чтобы поискать другие пути к решению, которые скорее позволит найти правополушарная обработка информации. Возможно, именно поэтому многие озарения приходят, как считается, когда человек принимает теплый душ. Считается также, что творческому озарению как нельзя лучше способствует состояние, непосредственно следующее за утренним пробуждением, когда мозг несобран и открыт для нестандартных идей.

Юнг-Биман также утверждает, что когда активно пытаешься решить задачу с помощью творческого озарения, нужна концентрация внимания, но на каком-то этапе, например зайдя в тупик, нужно дать мыслям блуждать (регрессировать). Этот подход применим и к рассматриванию произведений искусства. Чтобы по-настоящему разобраться в картине, нужно сосредоточиться на ней и отвлечься от всего остального, но сосредоточение бывает разным. Если мы концентрируемся на деталях, а не на картине в целом, это может помешать пониманию образа. Именно поэтому, как явствует из работ Альфреда Ярбуса, важно пробегать глазами по всему изображению, улавливая как детали, так и картину целиком.

Есть ли принципиальная разница между творческим и нетворческим, аналитическим мышлением? А если есть, то есть ли разница между людьми, мыслящими творчески и, вероятно, имеющими легкий доступ к бессознательному, и людьми, склонными мыслить методично? Куниос и Юнг-Биман провели исследование, участников которого они разделили на две группы: на тех, кто утверждал, что решает задачи преимущественно за счет озарений, и тех, кто утверждал, что решает их методично. Активность мозга всех испытуемых измеряли с помощью ЭЭГ и вначале просили их успокоиться и расслабиться. Затем им предъявляли беспорядочно перемешанные буквы, из которых требовалось составить слова. Испытуемые из разных групп демонстрировали резко различающуюся активность мозга не только во время выполнения задания, но и во время расслабления в начале эксперимента, когда они еще не знали, каким будет задание. В обоих случаях у людей, склонных к творческим решениям, наблюдалась повышенная активность ряда отделов правого полушария.

Вилейанур Рамачандран в книге “Рождение разума” указывает, что в систему мозга, ответственную за художественное чувство меры, входит теменная доля правого полушария. Повреждения этого отдела у взрослых могут приводить к утрате художественного чутья.

Таким образом, есть основания думать, что между полушариями мозга существует “распределение труда” и у каждого из них есть свои сильные стороны. Так, хотя полушария могут участвовать в одних и тех же процессах, будь то восприятие, мышление или действия, и делать это одновременно и совместно, каждое, по-видимому, играет в творчестве особую роль. Однако наши познания в этой области пока касаются лишь некоторых компонентов творчества, таких как бессознательные процессы, приводящие к озарению.

Карл фон Рокитанский сыграл важную роль в признании болезней экспериментами природы, изучение которых позволяет многое узнать о фундаментальных биологических механизмах. Пьер-Поль Брока и Карл Вернике, работавшие с пациентами, у которых повреждения мозга вызвали расстройства речи, выяснили: принцип, согласно которому о нормальных биологических функциях можно многое узнать из болезней, применим и к работе мозга. С тех пор исследования нарушений этих процессов, связанных с расстройствами, непрерывно поставляют нам сведения о психических процессах. В частности, неожиданные вещи о природе творчества удалось узнать, изучая людей, демонстрирующих поразительные способности, несмотря на нарушения функций мозга, приобретенные или связанные с отклонениями в развитии. Изучение таких расстройств служит ценным дополнением к исследованиям творческих способностей здоровых людей.

Люди, страдающие некоторыми расстройствами развития, такими как дислексия и аутизм, могут проявлять художественные способности даже при серьезных нарушениях речи. Изобразительное искусство и язык, хотя они и представляют собой способы символической коммуникации, могут не быть связаны друг с другом. Не исключено, что появление способности к самовыражению в искусстве, языком образов, в эволюции человека даже предшествовало появлению способности к самовыражению посредством речи. Если так, то, возможно, и нейронные механизмы, важные для создания произведений искусства, когда-то были свойственны всем, но были вытеснены в ходе развития всеобщих языковых способностей и остались прерогативой лишь творческих личностей, в том числе некоторых, не имеющих полноценно развитых языковых способностей.

Детям приходится учиться различать “зеркальные” знаки, например буквы b и d или цифры 6 и 9, и правильно писать такие буквы, как s. У всех эти различия сначала вызывают трудности, но особенно сильные трудности испытывают дети, страдающие дислексией. Специалисты по психологии зрительного восприятия Чарльз Гросс и Марк Борнстайн высказали предположение, что дислексия развития (проявляющаяся в неспособности ребенка с нормальным интеллектом обучиться к определенному возрасту чтению) может быть связана не только с нарушениями в левом полушарии, но и с преобладанием правого, “бессловесного” полушария. То и другое в сочетании может приводить к замедленному освоению навыков чтения – и потому, что за чтение отвечает левое полушарие, и потому, что навыки, обеспечиваемые правым полушарием (например представление об эквивалентности зеркальных отражений), приводят к восприятию букв из пар вроде b и d как одного и того же знака. Возможно, именно с этим связана склонность детей, страдающих дислексией, писать буквы в зеркальном отражении.

Людям, страдающим дислексией, трудно также переводить буквы, которые они видят на странице, в звуки, что необходимо для чтения, и, наоборот, переводить звуки в буквы, что необходимо для письма. Эти затруднения приводят к замедленному чтению, которое обычно служит первым заметным симптомом дислексии. Замедленное чтение часто считают проявлением ограниченных интеллектуальных способностей, но эти вещи далеко не всегда связаны у людей, страдающих дислексией: многие из них умны и изобретательны.

Данные некоторых исследований указывают на то, что у тех, кто страдает дислексией, могут несколько чаще, чем у других людей, встречаться художественные способности, в частности умение хорошо рисовать. Эта тенденция проявляется в раннем детстве, еще до того, дают о себе знать затруднения с чтением. Ульрика Вольф и Ингвар Лундберг сравнили студентов художественной школы при одном престижном шведском университете с остальными студентами и обнаружили, что среди первых гораздо больше страдающих дислексией.

Связь творческих способностей с расстройствами развития, например дислексией, демонстрирует пример Чака Клоуза – одного из великих художников нашего времени. Клоуз страдает дислексией и убежден, что своими творческими способностями он обязан именно ей. В детстве он испытывал колоссальные трудности с чтением и не мог даже сложить пять и пять без помощи домино, но при этом с четырех лет обожал рисовать. Его родители были небогаты, но изыскали средства на уроки. В четырнадцать лет, посетив выставку Джексона Поллока, он решил посвятить себя живописи.

И в жизни, и в творчестве Клоузу трудно иметь дело с трехмерными формами. Он не может, глядя на лицо, воспринимать его во всей его сложности. Дело в том, что помимо дислексии он страдает прозопагнозией – нарушением способности распознавать лица. Тем не менее, ему удалось научиться узнавать людей в лицо, мысленно переводя трехмерные образы в двумерные. Пользуясь этим изобретательным способом борьбы с болезнью, Клоуз всю жизнь писал лица. Все его творчество выросло из неспособности увидеть мир таким, каким его видят другие.

По-видимому, прозопагнозия даже помогла Клоузу. Одна из главных трудностей, с которыми сталкивается портретист, состоит в том, чтобы изобразить трехмерное лицо на двумерном холсте. Для Клоуза “уплощение” ничем не отличается от того, как он привык различать людей в обыденной жизни. Работая над портретом, Клоуз фотографирует портретируемого, накладывает поверх увеличенной фотографии сетку, заполняет квадраты узором и переносит один за другим на холст. Превращение недостатка в преимущество – пожалуй, самое впечатляющее из многочисленных достижений Клоуза.

Учитывая то, что нам известно о жизни и работе Клоуза, можно вслед за Джоном Х. Джексоном задаться вопросом, что это говорит нам о природе творчества. В процессе совершенствования мастерства связи правого и левого полушарий мозга художника, судя по всему, перестраиваются: активность префронтальной коры правого полушария усиливается по мере того, как ослабевает способность левого полушария ее подавлять.

Салли и Беннет Шейвиц из Центра исследования детского развития при Йельском университете изучили с помощью нейровизуализации работу мозга студентов, страдающих дислексией, и обнаружили у них нарушения в зоне Вернике – области левого полушария, ответственной за понимание слов. По мере того, как эти студенты пытаются усовершенствовать навыки чтения, эту функцию у них отчасти принимает на себя одна из областей правого полушария, вероятно, участвующая в зрительном восприятии пространства. Возможно, дислексия Клоуза, затрудняющая восприятие письменной речи, могла способствовать развитию отделов правого полушария, с которыми связаны его исключительные творческие способности.

К числу художников-дислектиков относятся также фотограф Энсел Адамс, скульптор Малкольм Александер, живописец и скульптор Роберт Раушенберг – и даже Леонардо да Винчи. Дислектиками были и многие другие творческие личности: Генри Форд, Уолт Дисней, Джон Леннон, Уинстон Черчилль, Нельсон Рокфеллер, Агата Кристи, Марк Твен, Уильям Батлер Йейтс.

Другие интересные сведения о связи таланта с нарушениями развития получены в ходе исследований аутистов, демонстрирующих так называемый синдром саванта: исключительно одаренных в одной области, но плохо справляющихся с большинством других. Саванты составляют 10–30 % аутистов и демонстрируют ряд общих черт. Прежде всего, они обладают исключительной способностью концентрироваться на текущей задаче. Эта их способность связана, как правило, с усиленным сенсорным восприятием, исключительной памятью и умением много и успешно практиковаться. Усиленное сенсорное восприятие позволяет савантам концентрировать внимание на закономерностях и чертах окружающего мира и тем самым гораздо лучше, чем обычные люди, видеть детали. Три перечисленных преимущества встречаются и у талантливых людей, не страдающих аутизмом, однако те, в отличие от савантов, нередко успешно проявляют способности во многих сферах, в то время как способности савантов обычно проявляются лишь в нескольких областях: музыке (обычно в игре на фортепиано и в абсолютном слухе, редко – в композиции), изобразительном искусстве (в графике, живописи или скульптуре), математике и счете (в том числе в умении молниеносно делать сложные вычисления) и технических или пространственных навыках.

Изредка встречаются саванты, способности которых настолько исключительны, что они выделяются даже на фоне способностей одаренных людей. Психолог Дарольд Трефферт полагает, что эти случаи могут быть связаны с дисфункцией левого полушария мозга, парадоксальным образом способствующей активности правого. Лорна Селф, Ута Фрит и Оливер Сакс приводят несколько таких примеров. Девочка по имени Надя уже в пятилетнем возрасте рисовала не фигуры с руками-палками и круглыми лицами, характерные для рисунков одаренных детей этого возраста, а лошадей, притом лошадей с индивидуальными чертами, изображения которых высоко оценили даже профессионалы (рис. 31–1).

Рис. 31–1.

Надя родилась в английском городе Ноттингеме в 1967 году. В 1977 психолог Лорна Селф опубликовала о ней целую книгу “Надя: случай исключительной способности к рисованию у ребенка-аутиста”. В возрасте 2,5 года Надя неожиданно начала рисовать: вначале лошадей, а затем и многое другое, причем демонстрировала навыки, которые психологи считали просто невозможными у ребенка ее возраста. Надины рисунки качественно отличались от рисунков других детей. Уже первые демонстрировали владение пространством, способность изображать внешние черты и тени, чувство перспективы, которое даже у одаренных детей развивается лишь к подростковому возрасту. При этом Надя постоянно экспериментировала с перспективой, меняя ракурс.

Уже на третьем году жизни Надя начала создавать линейные рисунки животных и людей, в основном по памяти, непринужденно и с фотографической точностью. Обычные дети учатся рисовать постепенно, начиная с каракулей и со временем переходя к схематичным изображениям и геометрическим фигурам. Надя, которая в пять лет еще не умела говорить и неохотно взаимодействовала с людьми, будто миновала все эти стадии, сразу перейдя к хорошо узнаваемым образам. Лошади, которых она рисовала, будто готовы спрыгнуть с листа. Чтобы подчеркнуть исключительность способностей девочки, Вилейанур Рамачандран сравнивает одну из ее лошадей с безжизненными, плоскими, аляповатыми изображениями лошадей большинства здоровых восьми-девятилетних детей и прекрасной лошадью, нарисованной Леонардо да Винчи в зените творчества[216]:

В музыке нередко встречаются вундеркинды. Самый известный – Моцарт. Впрочем, большинство других великих композиторов также было вундеркиндами. Они начали сочинять музыку уже в раннем возрасте. При этом Пикассо говорил, что в изобразительном искусстве “нет вундеркиндов”[218]. Сам он к 10 годам стал отменным рисовальщиком, но когда ему было 3 года, он не мог нарисовать лошадь, а собор не мог нарисовать и в 7 лет. То и другое Надя делала уже в 3 года.

Рис. 31–2. Изображения лошадей в пещере Шове.

Рис. 31–3. Рисунок Нади.

Случай Нади интересным образом повлиял на изучение творчества древних людей. Ее блестяще нарисованные лошади напоминают европейскую наскальную живопись возраста около 30 тыс. лет, и исследователи не раз сравнивали их (рис. 31–2, 31–3). Более того, Надины рисунки заставили психолога Николаса Хамфри усомниться в сложившихся представлениях о психике авторов наскальной живописи.

Эрнст Гомбрих и другие историки искусства утверждали, что появление европейской наскальной живописи доказывает, что человеческая психика к тому времени вполне сформировалась. Гомбрих полагал, что у древних живописцев уже имелись речевые способности, позволявшие им использовать символы для общения. Описывая свою реакцию на открытые незадолго перед тем наскальные рисунки в пещерах Коске и Шове на юге Франции, Гомбрих процитировал латинское изречение: magnum miraculum est homo (“Великое чудо – человек”) ³. Он считал, что эти рисунки демонстрируют работу психики нового типа – современной, зрелой, утонченной, какой мы знаем ее сегодня.

Хамфри ставит эти выводы под сомнение. Он обращает внимание на поразительное сходство рисунков Нади и наскальных росписей. И для тех, и для других характерен яркий натурализм, проявляющийся во внимании к каждому животному в отдельности. Более того, Надя гораздо чаще рисовала животных, чем людей, а в пещере Шове нет ни одного изображения человека. Древнейшие известные изображения людей имеются в пещере Ласко: они примерно на 13 тыс. лет моложе и довольно грубы, схематичны. При этом Надины рисунки были творчеством трехлетнего ребенка, отнюдь не обладавшего исключительными способностями к использованию символов в общении. Оно давалось девочке с большим трудом, а языковые способности почти отсутствовали. Это наблюдение заставило Хамфри усомниться в сделанных ранее выводах о языковых способностях авторов наскальной живописи.

Хамфри предполагает, что 30 тыс. лет назад человеческая психика еще активно развивалась. Психическое развитие людей того времени могло напоминать развитие ребенка-аутиста с ограниченными способностями к речевому общению и эмпатии. Исходя из случая Нади, Хамфри высказывает мысль, что авторы наскальной живописи обладали психикой еще далеко не современной и не особенно полагались на символическое мышление. Наскальная живопись, по его мнению, могла быть не первым признаком новой ментальности, а скорее лебединой песней старой. Он видит в случае Нади свидетельство того, что для умения рисовать не требуется современной в эволюционном плане психики, и, более того, для столь исключительного умения рисовать наличие такой психики может быть даже помехой.

Хамфри пишет, что у людей, живших в Европе 30 тыс. лет назад, могло не быть языка, каким мы его знаем. Он мог появиться позднее и привести к утрате тех фантастических художественных способностей, которые демонстрировали авторы наскальной живописи и подобные которым можно было наблюдать у Нади. Когда сформировался язык, развитие искусства могло пойти более традиционным путем: “Возможно, утрата натуралистической живописи была ценой, которую пришлось заплатить за появление поэзии. У людей могла быть пещера Шове или эпос о Гильгамеше, но не могло быть того и другого вместе”[219].

Хотя эти рассуждения отчасти объясняют независимость изобразительного искусства от языка, они не особенно убедительны. Более того, некоторые исследователи, в том числе сам Хамфри, отмечают, что параллели между творчеством Нади и наскальной живописью могут быть случайными: “Сходство еще не означает тождества”[220]. Однако эти параллели свидетельствуют о том, что у нас нет оснований для однозначных выводов о психических способностях древних художников.

Способности Нади пропали так же быстро, как появились. Она лишилась их, когда начала делать успехи в других областях, таких как освоение языка. У некоторых других детей-аутистов, таких как Клодия, случай которой изучала Ута Фрит, художественный талант не пропал с годами. Клодия продолжала рисовать и после того, как научилась говорить, и стала признанной художницей. Портрет Уты Фрит (рис. 31–4) она нарисовала за 15 минут.

Рис. 31–4. Портрет Уты Фрит, нарисованный Клодией.

Стивен Уилтшир – пожалуй, самый знаменитый из художников, страдающих синдромом саванта – также не утратил талант, научившись говорить. Его способности привлекли внимание Хью Кэссона[221], президента Королевской академии художеств, который назвал Стивена “лучшим художником среди английских детей”[222]. Рассмотрев то или иное здание в течение нескольких минут, Стивен мог быстро, уверенно и точно его зарисовать. Точность его рисунков чуть ли не сверхъестественна, учитывая, что они нарисованы исключительно по памяти, без каких-либо записей и эскизов, на них редко можно найти пропущенную или лишнюю деталь. Кэссон отмечал в предисловии к книге с рисунками Стивена: “В отличие от большей части детей, которые обычно рисуют, исходя из воображения и общепринятых символов, Стивен Уилтшир рисует лишь то, что видит – ни больше, ни меньше”[223].

Сакса заинтриговал случай Стивена, чье дарование сочеталось с серьезными эмоциональными и интеллектуальными нарушениями: “Не было ли искусство проявлением его личности? Может ли художник творить без активно действующей личности, выступающей как целое, в котором познание окружающего осуществляется в единстве с переживанием?”[224] Сакс работал со Стивеном несколько лет, и ему становилось все яснее, что несмотря на исключительные навыки зрительного восприятия, у того не развилась полноценная способность к эмпатии. Сложилось впечатление, что два компонента изобразительного искусства, визуальный и эмпатический, у него в мозге разделены. В подтверждение этого тезиса Сакс цитирует Клода Моне:

Возможно, в творчестве Стивена и других художников-аутистов мало деконструкции именно потому, что в их восприятии, отмечал Сакс, не хватает предшествующей ей конструкции. Эта идея перекликается с выводами гарвардского психолога Говарда Гарднера, утверждающего, что к художественной деятельности могут приводить разные формы интеллекта, но не все они приводят к творчеству, то есть способности находить нечто совершенно новое[226]:

Гарднер выделяет множество форм интеллекта (визуально-пространственный, музыкальный, лингвистический и так далее). Каждая автономна и по-своему постигает порядок и структуру, имеет собственные принципы работы и нейронные механизмы.

По мнению Сакса, синдром саванта убедительно свидетельствует о том, что наш интеллект представлен множеством форм, потенциально независимых: “Саванты резко отличаются от нормальных людей, и даже не потому, что одаренность проявляется в раннем возрасте, а главным образом потому, что их удивительные способности возникают, минуя предварительные фазы развития”[228].

Возможно, самая интересная особенность савантов состоит именно в том, что их способности достигают пика почти сразу. Им будто не приходится развивать свои дарования. Рисунки Стивена были совершенно исключительны уже в семилетнем возрасте, хотя к 12 годам его личные и социальные качества в какой-то степени развились, его художественные способности остались почти неизменными. В каком-то смысле можно даже утверждать, что хотя саванты исключительно талантливы, они не становятся по-настоящему творческими личностями. Они не создают новых форм и не вырабатывают новых мировоззрений. Это подтверждает выводы Гарднера о множественности интеллекта и таланта.

Чем объясняются черты савантов, никому пока не удалось выяснить. Австралийский исследователь Тед Неттельбек полагает, что они возникают, когда мозг образует новые когнитивные модули того или иного рода, а затем соединяет их прямой связью, работающей независимо от основных механизмов обработки информации со знаниями, хранящимися в долговременной памяти. Ута Фрит считает, что таланты савантов возникают как непосредственный результат развития аутизма. Аллан Снайдер, директор Центра по изучению психики при Сиднейском университете, утверждает, что при аутизме ослаблен левополушарный контроль над творческим потенциалом правого полушария, ведь творческие достижения, по-видимому, нередко сопровождаются ослаблением торможения правополушарных процессов.

Снайдер разработал концепцию, объясняющую исключительные способности аутистов-савантов в искусстве, музыке, математике и других областях. Он утверждает, что у савантов облегчен доступ к информации, находящейся на нижних, ранних уровнях обработки, обычно остающейся вне досягаемости сознания. Этим, по мнению Снайдера, и обеспечивается характерный для савантов когнитивный стиль методичного перехода от частного к целому. Иногда такие способности получается искусственно усиливать и у здоровых людей, подавляя активность передней части височной доли левого полушария и освобождая соответствующую область правого полушария.

О чем это говорит? Проявляющаяся у аутистов-савантов и художников-дислектиков способность к преодолению затруднений во взаимодействиях с окружающим миром можно рассматривать как биологический эквивалент нашей способности к преодолению социальных и финансовых трудностей, которые нередко помогают амбициозным людям добиваться того, к чему в обычной ситуации они, возможно, и не стали бы стремиться. Но дислексия отличается от аутизма тем, что у дислектиков не нарушены ни эмпатия, ни модель психического состояния. Многие из них, напротив, отличаются глубиной чувств и не только талантливы, но и способны к самобытному творчеству, например великий художник Чак Клоуз, неспособный распознавать лица, но достигший высот за счет своей техники и внимания к эмоциям.

Мы знаем, что при некоторых формах сенсорной депривации у людей нередко появляется повышенная чувствительность к чему-либо иному. Один из примеров – осязание слепых, которым, в частности, гораздо легче научиться читать шрифт Брайля, чем зрячим. Повышенная чувствительность – результат не только усиленной мотивации, но и более обширного представления осязательных ощущений в мозге. У слепых нейронные сети, отвечающие за осязание, шире, и осязательные ощущения сопровождаются активацией больших областей мозга.

Еще один пример творческих способностей у людей, страдающих расстройствами мозга, описала Кей Редфилд Джеймисон, специалист по клинической психологии. Она детально исследовала связь между маниакально-депрессивным психозом и творчеством, впервые отмеченную немецким психиатром Эмилем Крепелином в 1921 году. Крепелин, первым из практикующих психиатров отделивший маниакально-депрессивный психоз от раннего слабоумия (которое впоследствии назвали шизофренией), полагал, что при данном расстройстве происходят изменения мыслительных процессов, “высвобождающие силы, обычно сдерживаемые торможением. В результате художественная деятельность… может получать некоторое дополнительное усиление”[229].

В книге “Задетые огнем” Джеймисон описывает случаи перекрывания художественного и маниакально-депрессивного темпераментов и обсуждает данные, свидетельствующие о том, что писатели и художники гораздо чаще страдают маниакально-депрессивным психозом (биполярным расстройством) и депрессией (униполярным расстройством), чем обычные люди. Интересно, что маниакально-депрессивным психозом страдали оба основателя экспрессионизма – Ван Гог и Мунк.

Джеймисон ссылается также на данные Нэнси Андреасен, изучавшей современных писателей и установившей, что у них в четыре раза чаще, чем у людей, не занимающихся творческой деятельностью, встречается маниакально-депрессивный психоз и в три раза чаще – депрессия. Схожее исследование провел Хагоп Акискал, проанализировавший данные о 20 европейских писателях, живописцах и скульпторах, удостоенных различных премий, и обнаруживший почти у двух третей склонность к маниакально-депрессивным явлениям и у большинства хотя бы один перенесенный случай тяжелой депрессии.

Кей Редфилд Джеймисон выяснила, что у людей, страдающих маниакально-депрессивным психозом, долгое время не наблюдается никаких симптомов и что при переходе от депрессивного к маниакальному состоянию они испытывают прилив сил и способность порождать идеи. Джеймисон утверждает, что принципиальное значение для творчества таких людей играют напряжение и переход от одного настроения к другому, а также средства самоподдержания и самодисциплины, обеспечиваемые периодами без симптомов. Такое же напряжение и переходы служат источником творческих сил не только для писателей, но и для художников.

В другой своей книге Джеймисон пишет:

Джеймисон цитирует швейцарского психиатра Эйгена Блейлера:

Джеймисон отмечает, что широта мысли, характерная для маниакальных состояний, может открывать человеку больше возможностей для выбора идей и расширять кругозор. Предполагается, что такие состояния повышают творческие возможности, увеличивая число выдаваемых идей и тем самым повышая вероятность, что из их обдумывания разовьется что-либо стоящее.

Рут Ричардс из Гарварда продолжила работу в этом направлении, проверив гипотезу о том, что генетическая предрасположенность к маниакально-депрессивному психозу может сопровождаться предрасположенностью к творчеству. Она изучила не страдавших маниакально-депрессивным психозом ближайших родственников многих пациентов и выяснила, что корреляция существует. Рут Ричардс предположила, что гены, связанные с повышенным риском развития этого расстройства, могут также повышать вероятность развития творческих способностей. Это не означает, что само расстройство создает предрасположенность к творчеству, но некоторые особенности, характерные для людей, страдающих этим расстройством, такие как повышенная возбудимость (энтузиазм и энергия), проявляются и при творчестве. Ричардс сравнивает эти компенсаторные преимущества с устойчивостью к малярии, свойственной здоровым носителям гена серповидно-клеточной анемии.

Вместе с тем Джеймисон подчеркивает, что большинство писателей, как и людей вообще, не страдает тяжелыми психическими расстройствами. Более того, многие люди, страдающие маниакально-депрессивным психозом, в том числе художники, обычно мало что могут делать, когда им особенно плохо.

Из всех этих интереснейших исследований видно, что мы пока в самом начале пути познания нейронных механизмов творчества и художественного мастерства. При этом перед нами открываются широкие возможности. В некотором смысле наши представления об этих механизмах можно сравнить с представлениями о механизмах зрительного восприятия до 50‑х годов XX века, когда Стивен Куффлер и его коллеги совершили прорыв в этом направлении, а также с представлениями об эмоциях, бытовавшими на рубеже XIX–XX веков. Но я, нейробиолог, на чьих глазах оба направления принесли богатые плоды, в начале своих занятий наукой изучавший нейронные основы памяти, казавшиеся многим биологам преждевременными и не сулящими успеха, с оптимизмом смотрю и на новые подходы к познанию механизмов творчества.

Мозг представляет собой творческий аппарат. Он ищет порядок в хаосе и неоднозначности и конструирует модели окружающего мира. Такой поиск лежит в основе работы художников и ученых. Эту мысль красноречиво выразил в 1937 году великий голландский художник Пит Мондриан:

Появление художественных способностей у людей с повреждениями левого полушария мозга, существование аутистов-савантов и творчество художников-дислектиков дают нам ключи к разгадке некоторых процессов в мозге, вероятно, лежащих в основе таланта художника и творчества. Эти интересные и поучительные случаи, скорее всего, проливают свет лишь на некоторые из многих путей, ведущих к творчеству. Будем надеяться, что в ближайшие полвека биология психики сможет дать удовлетворительные ответы на основные вопросы в этой области.

Над входом в храм Аполлона в Дельфах было выбито: “Познай себя”. Начиная с Сократа и Платона, мыслители стремились разобраться в природе человека и найти законы, управляющие психикой и поведением людей. Веками эти поиски ограничивались рамками философии и психологии, нередко исключавшими эмпирический подход. В наши дни нейропсихологи пытаются перевести абстрактные вопросы о психике на эмпирический язык когнитивной психологии и нейробиологии.

Принцип, которым руководствуются эти ученые, состоит в том, что наша психика есть набор операций, выполняемых мозгом – поразительно сложным вычислительным устройством, конструирующим восприятие мира, концентрирующим наше внимание и управляющим нашими действиями. Одно из призваний этой новой науки состоит в том, чтобы дать нам более глубокое понимание самих себя, связав биологию психики с гуманитарными науками. В частности, это относится к пониманию реакций на произведения искусства и, может быть, творческой деятельности его авторов.

Но для диалога науки и искусства требуются особые условия. В Вене рубежа XIX–XX веков он стал возможен благодаря тому, что этот сравнительно небольшой город представлял собой среду, где ученые и художники могли легко обмениваться идеями. Кроме того, имелись общие интересы. Источниками этих интересов послужили медицина, психология, психоанализ и искусствоведение. В начале XX века начался диалог искусства и науки, а в 30‑х годах к нему присоединились специалисты по когнитивной психологии и гештальтпсихологии зрительного восприятия. Это позволило в начале XXI века применить к концепциям когнитивной психологии данные биологических исследований восприятия, эмоций, эмпатии и творчества.

Воздействие творчества экспрессионистов во многом определяется социальной системой мозга, которым наделила нас эволюция. В нем широко представлены воспринимаемые нами лица, руки, тела и движения, и его системы восприятия обеспечивают наши реакции, не только сознательные, но и бессознательные, на утрированные изображения людей. Кроме того, системы зеркальных нейронов, модели психического состояния и биологической модуляции эмоций и эмпатии обеспечивают наши немалые способности в области понимания мыслей и чувств других.

Важнейшее достижение Оскара Кокошки и Эгона Шиле состоит в изобретении способов воздействовать на бессознательные процессы посредством портретного искусства. Интуитивное понимание и изучение возможностей передачи эмоций и возбуждения эмпатии позволили этим художникам выработать новые выразительные и современные формы психологического портрета. Австрийские модернисты исключительно хорошо изучили принципы визуального конструирования мира. Густав Климт, интуитивно понимая возможности подразумеваемых и контурных линий и нисходящей обработки зрительной информации, создал одни из самых выразительных произведений современного искусства. Открытия модернистов в области бессознательных механизмов эмпатии, эмоций и восприятия ставят этих мастеров в один ряд с классиками когнитивной психологии. Одновременно с Фрейдом они научились проникать за кулисы чужой психики, понимать ее, а также передавать это понимание зрителю.

Открытия, помогающие разобраться в природе психики, сделаны не только учеными, но также писателями, поэтами, философами, психологами и художниками. Каждая область творчества готовит особый вклад в наши представления о психике, и если мы пренебрежем любой из этих областей, наши представления окажутся неполны. Хотя объяснением бессознательных процессов занимались Фрейд и другие психологи, без открытий Шекспира или Бетховена или современников Фрейда Климта, Кокошки и Шиле мы не знали бы, какие ощущения вызывают некоторые из этих процессов.

Научный анализ позволяет нам двигаться в сторону большей объективности. Применительно к изобразительному искусству это достигается за счет описаний взгляда зрителя на тот или иной предмет не в терминах субъективных впечатлений, производимых предметом на чувства зрителя, а в терминах специфических реакций мозга. Искусство лучше всего понимать как экстракт чистых ощущений. Поэтому оно дает нам отличное и весьма желательное дополнение к науке о психике. Венская жизнь рубежа XIX–XX веков показывает, что одного подхода недостаточно для понимания динамики ощущений человека. Нам нужен третий путь, который позволит перебросить мосты объяснений через пропасть, разделяющую искусство и науку.

Нужда в таких мостах заставляет задуматься, как вообще возникла пропасть между искусством и наукой. Исайя Берлин, поддерживавший разделение наук на естественные и гуманитарные, находил истоки этого разделения у Джамбаттисты Вико – итальянского историка и философа, жившего в начале XVIII века. Тот утверждал, что мало общего между естественнонаучным изучением проверяемых истин и гуманитарными исследованиями человеческих проблем. Математические и физические науки используют особую логику, дающую массу возможностей для изучения и анализа “внешней природы”, но изучение поведения людей, по мнению Вико, требует совсем другого – познания внутренней “второй природы”.

Несмотря на успешное установление связей искусства с наукой в Вене на рубеже XIX–XX веков и в 30‑х годах, идея необходимости такого разделения оставалась актуальной и во второй половине XX века. Чарльз Перси Сноу, физик, ставший писателем, в своей Ридовской лекции “Две культуры” (1959) описал бездну взаимного непонимания и враждебности, разделяющую представителей естественных наук, изучающих Вселенную, и представителей гуманитарных наук, изучающих человеческий опыт.

Однако в следующие десятилетия пропасть между двумя культурами начала сужаться. В послесловии ко второму изданию лекции, озаглавленному “Две культуры и повторный взгляд” (1963), Сноу обосновывает возможность третьей культуры, которая обеспечила бы диалог между естественниками и гуманитариями:

Тридцать лет спустя Джон Брокман развил идею Сноу в очерке “Третья культура: по ту сторону естественнонаучной революции”. Брокман подчеркнул, что самый эффективный способ навести мосты состоит в том, чтобы поощрять ученых-естественников рассказывать о науке на языке, понятном любому образованному читателю.

Существует и более смелый подход. Он основан на убеждении в единстве природы, которое историк науки Джеральд Холтон из Гарварда назвал ионическим очарованием. Это убеждение сформулировал еще Фалес Милетский (конец VII – первая половина VI века до н. э.), традиционно считающийся основоположником древнегреческой философии. Глядя на синие воды Ионического моря, Фалес и его последователи размышляли о фундаментальных законах природы. Они пришли к представлению о том, что мир состоит из бесконечного числа состояний воды. Однако очевидно, как ограничены возможности применения этого радикального взгляда на природу к поведению людей. Исайя Берлин называл Фалесов подход к объединению познания ионическим заблуждением[234].

Как нам двигаться вперед, совмещая подходы Сноу и Брокмана с подходом Холтона, к общим концепциям и осмысленному диалогу дисциплин? Полезно рассмотреть предпринятые ранее успешные попытки наведения мостов и выяснить, с чем связан их успех, как много времени они потребовали и насколько полно осуществились.

Всю историю науки вполне можно рассматривать как историю попыток объединения знаний. Пожалуй, самые зрелые попытки связаны с объединением важнейших природных сил: механических, гравитационных, электрических, магнитных, а с недавних пор и ядерных. На эти попытки объединения, цель которых, впрочем, еще не вполне достигнута, у ученых ушло три столетия. Законы гравитации сформулировал Исаак Ньютон в книге “Математические начала натуральной философии” (1687). Ньютон доказал, что феномен гравитации проявляется и в силе, притягивающей яблоко к земле, и в силах, определяющих движение Луны вокруг Земли и Земли вокруг Солнца. В 1820 году датский физик Ханс Кристиан Эрстед открыл, что вокруг электрического тока возникает магнитное поле. В том же XIX веке англичанин Майкл Фарадей и шотландец Джеймс Клерк Максвелл существенно расширили эту область, установив, что электричество и магнетизм представляют собой проявления одного феномена – электромагнитных взаимодействий.

В 1967 году Стивен Вайнберг, Шелдон Глэшоу и Абдус Салам независимо открыли, что электромагнетизм и слабые взаимодействия в атомном ядре представляют собой разные проявления электрослабых взаимодействий. Вскоре Говард Джорджи и Шелдон Глэшоу разработали концепцию, которую они назвали “теорией великого объединения”, показав, что сильные ядерные взаимодействия можно объединить с электрослабыми. Однако при всей грандиозности этой теории объединение физических сил отнюдь не завершено. Чтобы приблизиться к осуществлению мечты о теории всего (окончательной теории по Вайнбергу), требуется объединить с остальными взаимодействиями гравитационные.

С начала XX века физики говорят на двух несовместимых языках. С 1905 года они пользуются эйнштейновским языком теории относительности – попытки объяснить устройство Вселенной с привлечением сил взаимодействия звезд и галактик и предполагающей единство пространства и времени. Примерно тогда же физики заговорили на языке квантовой механики – языке Бора, Гейзенберга, Планка и Шредингера, объяснявших устройство Вселенной, опираясь на атомы и субатомные частицы. Объединение этих двух языков остается важнейшей задачей физики и в XXI веке. Как пишет физик-теоретик Брайан Грин, в своих нынешних формулировках общая теория относительности и квантовая механика “не могут быть обе верны”[235].

Тем не менее мы знаем, что законы относительности и квантовые законы тесно связаны. События, происходящие в масштабе планет, неизбежно определяются событиями, происходящими в квантовом масштабе. Все глобальные явления неизбежно должны быть результатом совокупного действия всех квантовых эффектов. Точно так же наше восприятие, эмоции и мысли представляют собой результат активности мозга. В обоих случаях мы понимаем необходимость восходящей причинно-следственной связи, но природа этой связи остается невыясненной.

Окончательная теория физики, если она будет сформулирована, должна разрешить эту проблему. Сама возможность такой теории заставляет задуматься над вопросами, важными для других естественных наук и для наведения мостов между естественными и гуманитарными науками. Можно ли объединить физику с химией? А с биологией? Может ли новая наука о психике стать отправной точкой для диалога с гуманитарными дисциплинами?

Один из примеров того, как объединение в одной области может положительно сказаться на другой, связан с объединением физики с химией и их обеих с биологией. В 30‑х годах XX века Лайнус Полинг начал работать над объединением с химией, используя квантовую механику для объяснения химических связей, и продемонстрировал, что в основе поведения атомов в ходе химических реакций лежат квантовые – то есть физические – законы. Отчасти под влиянием Полинга началось сближение и химии с биологией: его отправной точкой стало открытие в 1953 году Джеймсом Уотсоном и Фрэнсисом Криком молекулярной структуры ДНК. Вооружившись этим знанием, молекулярная биология блистательно объединила биохимию, генетику, иммунологию, биологию развития, цитологию, онкологию, а позднее и молекулярную нейробиологию. Это объединение явилось прецедентом. Оно дает надежду, что рано или поздно в состав крупномасштабных теорий войдет и нейропсихология.

Один из подходов к объединению биологических и гуманитарных знаний, представляющий собой вполне реалистичное развитие идей Сноу и Брокмана, в последнее время отстаивает биолог Эдвард Осборн Уилсон, утверждающий, что такое объединение может быть основано на схождении, под которым он понимает совокупность диалогов разных дисциплин.

Уилсон доказывает, что получение новых знаний и научный прогресс обусловлены конфликтами и их разрешением. У каждой материнской дисциплины (например у психологии или науки о поведении) есть своя более фундаментальная антидисциплина (в данном случае нейробиология), оспаривающая точность методов и выводы материнской дисциплины. При этом антидисциплина обычно оказывается слишком узкой областью, чтобы найти парадигму, которая позволила бы ей занять место материнской дисциплины, будь то психология, этика или юриспруденция. Материнская дисциплина шире и глубже и не может быть сведена к антидисциплине. Она в конечном счете вбирает в себя антидисциплину и оказывается в выигрыше. Именно это и происходит сейчас, при слиянии когнитивной психологии (науки о психике) с нейробиологией (наукой о мозге), в результате чего формируется дочерняя дисциплина – новая наука о психике.

Эти отношения постоянно развиваются, в чем можно убедиться на примере искусства и нейробиологии. Искусство и искусствоведение составляют материнскую дисциплину, а психология и нейробиология выступают для нее антидисциплинами. Как теперь выяснилось, наше восприятие искусства и наслаждение им полностью обеспечиваются работой мозга, и известен целый ряд случаев, в которых открытия антидисциплины (нейробиологии) обогащают наши представления об искусстве. Мы также убедились, как много могут дать нейробиологии попытки объяснить “вклад зрителя”.

Однако наряду с перспективами, рисуемыми Холтоном и Уилсоном, следует помнить и о неумолимой истории. В конвергенции гуманитарных и естественных дисциплин стоит видеть не столько неизбежный итог развития единого языка науки и междисциплинарных концепций, сколько взаимодействие между замкнувшимися в себе областями знаний. В случае с искусством такому взаимодействию могут способствовать современные аналоги салона Берты Цуккеркандль – междисциплинарные университетские центры, помогающие свести вместе художников, искусствоведов, психологов и нейробиологов. Современная наука о человеческой психике возникла из общения специалистов по когнитивной психологии с нейробиологами, и современные представители этой новой дисциплины могут, в свою очередь, многое почерпнуть из общения с художниками и искусствоведами.

Стивен Джей Гулд писал о разрыве между естественнонаучными и гуманитарными дисциплинами:

В этой книге я попытался показать, как успеху диалога дисциплин во многом способствует их естественный союз (например нейропсихологии и науки о восприятии искусства), а также ограниченность целей такого диалога и его полезность для всех участников. Маловероятно, что в обозримом будущем произойдет полное объединение биологической науки о психике с эстетикой, но весьма вероятно, что развитие связей между различными аспектами искусства и наук о восприятии и эмоциях будет и далее обогащать оба направления. Рано или поздно такие связи вполне могут принести кумулятивный эффект.

Одной из главных черт венского модерна было осознанное устремление к объединению знаний. Медицина, психология и искусство Вены рубежа XIX–XX веков сближались в поиске истин, не лежащих на поверхности тела и психики, добывая новые знания и порождая новые формы искусства, которые навсегда изменили наше самовосприятие. Это сближение выявило наши инстинктивные импульсы – бессознательные эротические и агрессивные побуждения и эмоции – и обнаружило скрывающие их защитные структуры. Мечта об объединении знаний была свойственна и философам Венского кружка, и основателям психоанализа, и авторам журнала “Имаго”, основанном Фрейдом с целью преодоления разрыва между психоанализом и искусством.

Дальнейшие шаги в этом направлении привели к возникновению нейроэстетики. Эта дисциплина появилась из трудов Эрнста Криса и Эрнста Гомбриха, первыми применившими к искусству данные современной психологии. Нейроэстетика соединяет в себе биологию и психологию зрительного восприятия и использует достижения обеих дисциплин в искусствознании. Направление нейроэстетики, изучающее эмоции, идет еще дальше, пытаясь соединить с искусствознанием когнитивную психологию и биологию восприятия, эмоций и эмпатии.

Понимание того, что зрение – это творческий процесс, помогает разбираться во “вкладе зрителя” и начать продуктивный диалог науки с искусством. Кому и какую пользу он может принести?

Польза для новой науки о психике очевидна. Одна из высших целей этой науки состоит в том, чтобы разобраться в механизмах реакции мозга зрителя на произведения искусства и в механизмах сознательной и бессознательной обработки информации, связанной с восприятием, эмоциями и эмпатией. Но чем может быть полезен такой диалог художникам? Начиная с XV–XVI веков, когда возникла современная экспериментальная наука, ею интересовались многие художники, от Брунеллески, Мазаччо, Дюрера и Брейгеля до наших современников Ричарда Серра и Дэмьена Херста. Подобно тому, как Леонардо да Винчи использовал результаты своих анатомических изысканий для убедительного изображения людей, современные художники наверняка смогут использовать всевозможные данные о работе мозга, например для создания образов, вызывающих определенные эмоциональные реакции.

Есть все основания считать, что новые открытия в области биологии восприятия и эмоциональных и эмпатических реакций повлияют на художников будущего и что это влияние будет способствовать открытию новых путей художественного выражения. Более того, художники, интересовавшиеся иррациональными аспектами психики, например Рене Магритт, предпринимали подобные попытки. Магритт и другие сюрреалисты пользовались самоанализом. Но хотя художнику самоанализ полезен и даже необходим, в области познания работы мозга потенциал самоанализа ограничен. Теперь этот потенциал можно увеличить за счет научных данных о различных аспектах психики. Поэтому знания о механизмах зрительного восприятия и эмоциональных реакций будут полезны не только нейропсихологии, но и искусству.

Редукционистские подходы вроде тех, за которые ратовал Гомбрих, играют ключевую роль в науке, но многие опасаются, что редукционистский подход к человеческой мысли умалит восторг, который у нас вызывают ее возможности, или опошлит ее. Скорее всего, верно обратное. Знание того, что сердце – это мышечный насос, перегоняющий кровь по телу, нисколько не умалило нашего восхищения его работой. И все же в 1628 году, когда Уильям Гарвей описал свои опыты с сердечно-сосудистой системой, общество отнеслось к его редукционистским взглядам настолько враждебно, что это заставляло его бояться за свою жизнь и судьбу своего открытия:

Понимание биологических механизмов работы мозга ни в коей мере противоречит признанию богатства и сложности мысли. Напротив, концентрируясь на разных компонентах психических процессов, редукционистский подход расширяет наши представления о психике, выявляя неожиданные связи между биологическими и психологическими явлениями.

Такого рода редукционизм свойствен не только биологам: в неявном, а иногда в явном виде он востребован в гуманитарных сферах, в том числе в изобразительном искусстве. Художники-абстракционисты, например Василий Кандинский, Пит Мондриан и Казимир Малевич (а также поздний Уильям Тернер), были редукционистами-радикалами. В искусстве редукционизм отнюдь не опошляет наше восприятие цвета, света и перспективы, а позволяет по-новому увидеть каждый компонент. Более того, некоторые художники, например Марк Ротко и Эд Рейнхардт, сознательно ограничивали себя в средствах выражения, чтобы передать самое существенное.

В XXI веке у нас, пожалуй, впервые появилась возможность прямо связать Климта, Кокошку, Шиле с Крисом и Гомбрихом и разобраться, чем эксперименты художников могут быть полезны нейробиологам и что художники и зрители могут узнать от нейробиологов о природе творчества, неоднозначности в искусстве и реакциях зрителя. Здесь я попытался на материале венских экспрессионистов рубежа XIX–XX веков и достижений молодых научных дисциплин, изучающих биологические основы восприятия, эмоций, эмпатии, эстетики и творчества, показать, чем искусство и наука могут оказаться полезными друг другу. Приведенные примеры свидетельствуют об огромном интеллектуальном потенциале новой науки о человеческой психике – богатого источника знаний, которые, судя по всему, будут способствовать новому диалогу естественных и гуманитарных наук. Этот диалог должен помочь нам лучше разобраться в нейронных механизмах творческой работы и художников, и ученых, открыть новую историю человеческой мысли.