Наконец они закончили одевать невесту. Камеристки искупали ее в розовой воде, расправили складочки ее свадебного платья, переплели ее пышные светлые волосы жемчужными нитями. Теперь некоторые из них отошли, другие стояли, опустившись на колени, и любовались своей работой. Каждая из женщин, независимо от того, любила ли она молодую госпожу или нет, удовлетворенно вздохнула. И дочь короля Франции, видя свое ослепительное изображение в зеркале, которое они держали перед ней, ощутила острое чувство радости и гордости, понимая, почему мужчины называют ее «Изабелла Прекрасная».

— Через несколько часов я стану королевой Англии! — воскликнула она, поднимая свои усыпанные драгоценными камнями юбки и кружась в танце, не в силах сдержать охватившее ее радостное возбуждение.

— Да, но вам придется расстаться со своими родными, — сказала старая графиня де Биненкор, бывшая ее нянькой, не скрывая своей грусти.

Шестнадцатилетняя Изабелла Капетинг, всегда живущая лишь одним днем, отбросила мысли о неизбежной тоске по дому, загнав их в глубины подсознания.

— Я же еще пробуду здесь довольно долго — несколько недель, Бинетт, — возразила она. — Сейчас же не будет, как тогда, когда моей бедной тетушке Маргарите самой пришлось пересечь Ла-Манш, чтобы стать женой старого короля Эдуарда I. Его сын сам приехал сюда за мной, и, как вы все знаете, мы проведем наш медовый месяц здесь, в Булони. А потом, — сказала она не без некоторого лукавства, — возможно, мне не так уж и тяжело будет уехать.

Королевский этикет XIV века требовал, чтобы Эдуард II сам приехал за невестой, поскольку оба ее родителя были суверенными монархами. Как и всякая молодая девушка, она была обрадована и взволнована известием о том, что он приостановил военные действия в Шотландии, чтобы поскорее жениться на ней. Разумеется, его поспешность могла быть вызвана и какими-то скучными политическими соображениями, но она надеялась, что он просто слышал, как много серьезных и понимающих людей предсказывали, что она станет одной из самых красивых женщин Европы.

Из своих роскошных покоев, приготовленных для нее в Булонском дворце, она могла видеть в гавани корабли королевского флота со штандартами Плантагенетов, а также плац, на котором как грибы раскинулись шатры; в них разместились англичане. А вчера был этот великолепный прием в Большой Зале, где Эдуард выражал благодарность ее отцу, передавая в его владения Гиень и Понто, земли, унаследованные им от Элеоноры Аквитанской. «Вряд ли он делал это с удовольствием», — подумала она. Для сына завоевателя Эдуарда Длинноногого это было нелегко. Однако это была часть цены, которую он платил за нее, и ее братья признали, что он сделал это с большим достоинством и благородством. Ей самой не было разрешено пойти туда и наблюдать за церемонией. Говорят, что неприлично видеться с женихом до свадьбы. Но сегодня — ее день. Он будет ждать ее в кафедральном соборе Булони, и судя по суете внизу, во дворе, там готовился свадебный поезд для жениха.

— Я должна увидеть его хоть одним глазком! — воскликнула она, отталкивая двух девушек, держащих зеркало, и бросаясь к окну.

К их ужасу, тяжелое флорентийское зеркало выскользнуло из их рук и рассыпалось на кусочки, ударившись о каменный пол.

— О, пресвятая Матерь Божья, ей семь лет не видать удачи! — воскликнула Жислен, та, что помоложе, склоняясь над осколками.

— Брак Вашей Милости будет несчастливым! — закричала другая, та, что постарше.

Но Изабелла их не слышала. Она смотрела вниз во двор с прижатыми к сердцу руками.

— Ой, какой он красивый! — шептала она взволнованно.

В свои двадцать три года Эдуард II Английский был действительно недурен собой.

С не менее жадным, чем у их госпожи, любопытством все женщины сгрудились у окна, чтобы увидеть его собственными глазами. В бледном январском солнце вся эта живописная группа, строящаяся в процессию, была похожа на красочный недавно сотканный гобелен. Шелка и бархат играли яркими красками на фоне старых каменных стен, придавая деловому порту неожиданно легкомысленный дух Парижа. «Мужчины, прибывшие с той стороны Ла-Манша, были хорошо сложены, однако не столь элегантны, как французы», — решили наблюдавшие женщины. Но в высоком, великолепном женихе даже они не смогли найти ни одного изъяна. Если в нем и не было той властной военной осанки, которой славился его знаменитый отец, то в фигуре чувствовалось изящество и благородство, и его бледное лицо с тонкими чертами было, несомненно, красиво. Солнце играло на его золотой короне, бросая отблески на каштановые волосы, что украшало его еще больше. Хотя Изабелла была помолвлена с ним с девятилетнего возраста, она впервые увидела его воочию, и, слава Богу, именно о таком муже она и мечтала. В нем чувствовалось обаяние, о котором тайно грезит каждая романтическая женская натура. Но вот хорошо ли это и нужно ли ей быть благодарной судьбе? — в этом она еще не была уверена.

— Ну-ка, расскажите мне побыстрее, какие сплетни вы о нем слышали? — шепнула она, дергая за рукав одну из графинь, которая недавно вернулась из Англии.

— Сплетни? — у графини был вид одновременно смущенный и встревоженный, так что сердце Изабеллы упало.

— Я не ребенок, — настаивала она, в голосе ее появились резковатые нотки, что случалось в минуты волнения. — Я понимаю, что такой красивый король, к тому же неженатый, наверняка имел и других женщин.

— Других женщин?

Брови графини взметнулись вверх, ответ прозвучал совершенно спокойно:

— О, нет, мадам. Я пробыла там в свите вдовствующей королевы Маргариты несколько месяцев и ни разу ни о чем подобном не слышала. Уверяю вас, Ваша Милость, вам не следует волноваться из-за этого.

Изабелла опять возликовала. Эти осторожно подобранные слова очень обрадовали ее, хотя чувствовалось, что графиня по-прежнему испытывала некоторое смущение. Девушка была еще слишком неопытна, чтобы заметить в ее словах какой-то скрытый смысл, а ее пожилая няня, чтобы отвлечь девушку и сменить тему, произнесла вполголоса:

— Посмотрите, Ваша Милость, вон ваша тетя Маргарита. Та высокая, в короне и роскошных мехах. Так странно, что вы были помолвлены с вашим Эдуардом в тот самый день, когда она выходила замуж за его отца!

— Это все французская внешняя политика. Я помню, как все в Париже плакали, когда она уехала.

— Каждый вечер я благодарю судьбу за то, что она будет в Англии и сможет помочь вам советом. Она очень умная и рассудительная женщина. Хотя она и заняла место той легендарной королевы Элеоноры, которую Эдуард I так сильно любил, говорят, она сумела сохранить хорошие отношения со всеми. И посмотрите, с каким почтением ее пасынок ведет ее к вашей матери.

— Когда он поворачивается и вот так улыбается, мне кажется, он совершенно неотразим! — прошептала Изабелла, думая о том времени, когда самые нежные его улыбки будут предназначены только ей одной.

Но времени мечтать уже не было.

— Процессия жениха выезжает из дворца, и наступает момент, когда должна спуститься вниз Принцесса! — послышался громкий голос церемониймейстера. И внизу в Зале король Филипп Французский, красавец, от которого Изабелла унаследовала свою внешность, ожидал ее, чтобы отвезти ее в церковь и тем самым еще надежнее скрепить — ее юным телом — намеченный им союз.

Еще ни для одной дочери из дома Капетингов не устраивалось столь пышное бракосочетание. Ведь разве ее матерью была не королева Наваррская и разве не было среди гостей нескольких правящих королей и половины самых благородных семейств государства? Холодно и покорно, трогательно стараясь держаться как можно спокойнее, Изабелла прошла всю официальную церемонию. Она старалась угодить своим родителям, которые наблюдали за ней с гордостью и любовью. Ее свойственное молодым чувство важности собственного персоны было полностью удовлетворено всем тем великолепием, которое они устроили для нее, и ее тщеславие было полностью удовлетворено тем, что, едва выйдя из детского возраста, она сразу же стала предметом пристального внимания всех мужчин, не спускающих с нее восхищенных глаз. Но больше всего она надеялась, испытывая при этом еще детскую неуверенность в себе, на то, что этот высокий красивый человек, стоящий рядом с ней, тоже восхищается ее красотой.

Ее, молодую и впечатлительную, гораздо больше тронуло само таинство венчания в огромном соборе, чем помпезность и торжественность публичной церемонии, проведенной на его ступенях. Еще долго после того, как смолкли звуки фанфар, она будет помнить ту неожиданно наступившую тишину, торжественное пение, высокие свечи на алтаре и вдруг возникшее чувство, что назад пути уже нет и все это всерьез и навсегда. Он держал ее за руку, и, может быть, именно поэтому она с радостью и желанием дала священную клятву любить и хранить верность своему супругу. Новое для нее понимание духовных ценностей на время затмило тщеславие и гордыню красивой девушки. В эти несколько мгновений истинной зрелости она постигла те стороны брака, которые не связаны с физическим влечением. У нее возникло чувство, как будто они с Эдуардом отправляются из этого святого места в какое-то длительное и трудное путешествие. Они оба еще были так молоды, и им предстоял такой длинный путь, предстояло узнать друг о друге так много. Она чувствовала, как сильно ей понадобится все ее терпение. А ведь ее никак нельзя было назвать терпеливой. «Любить друг друга, пока смерть не разлучит нас», — услышала она слова епископа, произнесенные на звучной латыни. Из-под своей фаты, сделанной из драгоценнейшего кружева, она подняла глаза на Эдуарда Плантагенета, он смотрел вниз на нее. Он улыбнулся, и ей захотелось, чтобы смерть не приходила к ним как можно дольше.

Потом, когда все было закончено, и высокородные гости, и толпа, приветствующая их на улицах, пришли к выводу, что это была самая великолепная свадьба, которую им довелось видеть, и что королевская пара была необыкновенно хороша.

— Лишь бы это оправдало себя! — бормотал про себя Филипп Красивый, думая об истощенной королевской казне.

— Дорогой Филипп, если в результате мы получим длительный мир между нашими государствами, то не жаль никаких затрат! — сказала его сестра, вдовствующая королева Англии Маргарита, которой лишь десять лет тому назад пришлось отдать свою юность немолодому вдовцу именно по этой же причине. Однако день и праздник еще продолжались. Жених и невеста вернулись во дворец, чтобы там приветствовать гостей, с благодарностью принимая подарки и поздравления. Представители всех королевских семейств должны были быть приняты в соответствии с их положением, с учетом всевозможных политических переплетений. «Когда тебе шестнадцать лет, — подумала Изабелла, — то трудно не ошибиться и сказать именно то, что нужно, особенно, если так сильно начинает болеть голова под непривычным покрывалом из бесценного кружева?» Но теперь, хвала Господу, у нее есть муж — молодой человек с таким приятным голосом, который совершенно спокойно ведет разговоры, великодушно освободив ее от этой тяжелой обязанности. А поскольку он иностранец, то не имеет значения, говорит ли он то, что надо, да к тому же ему удается очень умело уворачиваться от двусмысленных или слишком серьезных тем.

— Как вам удалось так прекрасно овладеть французским языком? — спросила она с восхищением в паузе между двух групп гостей.

— Ну, мы же не совсем дикари! — добродушно рассмеялся он. — Хотя с народом мы говорим по-английски, придворный язык у нас французский.

— Как же я забыла, — произнесла Изабелла, смутившись. — Но у вас нет того акцента, с которым говорят люди вашей свиты. И если ваш говор и отличается от нашего — то это не норманнский, а скорее южный говор.

— Это совсем неудивительно, моя умница, потому что мой самый ближайший друг — уроженец Гаскони. — Казалось, ему было очень приятно, что она заметила это, и, вставая с двойного трона, на котором они восседали, он подал ей руку. — А теперь, когда мы уже выполнили свой долг перед этими индюками, позволь, я доставлю себе удовольствие и провожу тебя к Королеве Мая.

— Королеве Мая?

— Моей мачехе. Ее всегда так называют, может быть, потому что это как-то связано с майским хорошим настроением. А может быть, это прозвище придумал ей мой приятель-гасконец. У него есть прозвища для всех.

— Надеюсь, что для меня он ничего такого придумывать не будет. — Изабелла Капетинг бросила на мужа взгляд, полный достоинства. Большинство из тех, кого он обозвал индюками, были ее самые высокородные родственники. Она устала и была голодна, и кроме того, ее немало задело его явное восхищение Королевой Мая. Он даже назвал в ее честь свой новый королевский корабль, хотя Изабелла надеялась, что его борт будет украшать ее имя. Их дружеские и ровные отношения заставили ее почувствовать себя рядом с ними совсем девочкой. Весьма почтительно разговаривая со своей вдовствующей тетушкой, она все же решила, что хотя, возможно, вдовствующая королева Англии очень добра и умна, как говорила старая Бинетт, все же она выглядела слишком молодой, чтобы быть матерью взрослого человека. Основным недостатком Изабеллы, вечно вынужденной уступать место под солнцем своим трем братьям, была ревность. Она внимательно разглядывала спокойное и открытое лицо Маргариты и поймала себя на недостойной мысли: «Ну, по крайней мере, она не так хороша собой, как я».

Она понимала, что ведет себя не очень благородно, совершенно забыв о тех высоких чувствах, которые испытала в церкви во время церемонии венчания, но ей хотелось, чтобы Эдуард так улыбался только ей. «Завтра, дорогая тетушка Маргарита, мы должны как следует с вами поговорить, и вы мне обязательно расскажете о жизни в Англии», — подумала она, чтобы отвлечься от недостойных мыслей.

Герольды дали сигнал идти к праздничным столам, и когда жених с невестой сели рядом за стол под золотым балдахином, находящимся на возвышении, они попробовали познакомиться поближе.

— Мои родители много лет заставляли меня учить английский. С того самого времени, как они договорились о нашей свадьбе, — сказала Изабелла.

— Это очень разумно с их стороны. Вам это поможет почувствовать себя увереннее, если вы сможете говорить с ездовыми, сокольничими и прочей челядью.

Тут с ней заговорил король Сицилии, а Эдуард вежливо поддерживал разговор с австрийским герцогом, но когда принесли жареного павлина, у них опять появилась минутка, чтобы перемолвиться словом, другим.

— Вам не утомительно разговаривать с таким множеством людей? — шепотом спросила Изабелла.

Казалось, это предположение удивило его.

— Утомительно? Нет, ничуть. Я — человек выносливый.

— Вообще-то, я тоже. Но мне кажется, я бы сейчас с большим удовольствием заснула и пропала бы целые сутки. Может быть, это от того, что меня несколько часов одевали, а потом вся эта церемония… Мне казалось, что я участвую в каком-то многочасовом представлении.

— Наверное, для невесты это намного тяжелее, ведь все на нее глазеют, — участливо согласился он. — А может быть, я просто привык ко всяким церемониям. Только вчера мне пришлось участвовать в одной из них почти целый день, когда я засвидетельствовал свое почтение вашему отцу. — Хотя он и был королем Англии, но в эту минуту состроил такую уморительную гримасу и сказал все это таким чисто мальчишеским тоном, что его юная невеста перестала относиться к нему с таким трепетом и благоговением.

— Я хотела пойти посмотреть, но меня не пустили, — сказала она.

— Если бы вам это разрешили, то уверяю вас, вы бы нашли всю эту церемонию ужасно скучной. Но ваш отец был великодушен. В обмен он вручил мне несколько прекрасных подарков, и среди них — великолепную гнедую кобылу. У нее на лбу белая звездочка и белые чулки на передних ногах. Ничто на свете не заставит меня разлучиться с этим благородным животным!

Изабелла рассмеялась над его горячностью. Как она знала, все англичане помешаны на собаках и лошадях.

— Надеюсь, вы ни за что на свете не расстанетесь ни с чем из того, что вам отдал мой отец?

Эдуард повернулся к ней и широко улыбнулся.

— Включая невесту! — весело сказали они разом.

Блюда были съедены, со столов была убрана лишняя посуда, оставались лишь кувшины с лучшими французскими винами. Гостей стали развлекать шуты, скоморохи и фигляры.

— Моя мама приготовила для меня несколько платьев, чтобы взять с собой в Англию. Фрейлины говорят, что теперь вашим придворным дамам будет о чем посплетничать до конца зимы, — призналась ему Изабелла.

Но Эдуард смеялся над кривляньями забавного карлика и не слышал ее слов. От вина и отблеска свечей его бледное лицо порозовело, он весело и непринужденно хохотал, с таким удовольствием и с такой готовностью веселился…

— Некоторые из платьев, которые я повезу с собой в Англию, — нежно-розового цвета. Говорят, этот цвет мне идет, — продолжала Изабелла.

Актеры начали декламировать какую-то скучную классическую поэму. Эдуард, с его живым умом, быстро переключился на слова жены, и она с удовлетворением почувствовала, что он гораздо лучше разбирается в дамских туалетах, чем ее братья.

— Густой розовый цвет с серебристыми блестками будет великолепно выглядеть при свете свечей, — согласился он, относясь к предмету с не меньшей серьезностью, чем любая дама.

Изабелла опять почувствовала себя взрослой и важной дамой.

— Как вам кажется, я им там в Вестминстере понравлюсь? — спросила она, бросая на него быстрый взгляд из-под опущенных ресниц, как весьма успешно обычно проделывала любимая фаворитка ее отца.

— Ну как же можно не восхищаться моей молодой королевой, когда она так юна и прекрасна? — Эдуард разжал ее пальцы, державшие кубок с вином, и галантно поднес их к губам. Безусловно, он обладал изысканными манерами, хотя Изабелла и чувствовала, что его внимание опять обращено на шутов и фигляров. И ей не понравилось, что он считает ее слишком юной, чтобы вызвать какое-то более глубокое к себе внимание.

Появились еще шуты, раздавались взрывы хохота и слышались комплименты, и до конца пира король Филипп, довольный восхищением своего молодого зятя, подарил ему забавного карлика.

— На тот случай, если вам наскучит ваша слишком юная супруга! — усмехнулась Изабелла, возя по столу вилкой, украшенной драгоценными камнями, кусок хлеба. Она проговорила эти слова с легким смешком, хотя в глазах ее блестели слезы.

Пока гости танцевали и веселились в Зале, фрейлины Изабеллы готовили ее к брачному ложу. Она вся дрожала, слушая их шутливо-непристойные советы, и сама не понимала — от страха или от волнения. Когда веселье было в самом разгаре и смех уже не прекращался, ее вовлекли еще в одну процессию — последнюю процессию этого дня, которая должна была закончиться в спальне невесты. Опустив глаза, она сделала прощальный реверанс перед отцом, когда он у дверей отпустил ее руку. Все сгрудились вокруг нее, держа факелы высоко над головами. «Да пошлет Господь наследника английскому престолу!» — кричали они, когда епископ благословлял огромное, покрытое драгоценным покрывалом, ложе. Она не осмеливалась поднять глаза и взглянуть в другую сторону, где непривычно тихо стоял Эдуард.

По знаку ее отца все стали покидать их. Мать поцеловала ее с такой горячностью, как будто она отправлялась в долгое путешествие в комнате, согреваемой жаровней. Бинетт стала ее раздевать. Снимая усыпанные драгоценными камнями туфли и подбитый мехом плащ, Изабелла прикрыла свои еще неразвитые груди длинными и пышными волосами. В последнюю секунду она приникла к заботливым рукам своей старой нянюшки.

— Ну, ну, моя милая! — успокоила ее Бинетт. — Уже нет возврата к девичьей скромности. — И Изабелла, которой судьба подарила вполне приемлемого супруга, была уже в достаточной степени женщиной, чтобы понимать, что, в сущности, она этого уже и не желает.

Наконец она, совершенно нагая, оказалась между простынями. Полог задернули; впервые в жизни рядом с ней лежал мужчина. Они услышали, как щелкнул замок, как стали затихать шаги и смех удаляющихся женщин. Все огни в опочивальне были погашены за исключением небольшого ночника, который просвечивал через полог кровати, как маленькая мерцающая звездочка. Напряженная и беспомощная, как пойманный в ловушку зверек, Изабелла ожидала, когда начнется то, что было источником шуток фигляров и насмешек гостей, которые она слышала сегодня.

Она почувствовала, как Эдуард взял ее за руку, затем услышала, как он бормочет, что надеется, что вся эта любопытная толпа переломает на лестнице свои мерзкие шеи. Затем, заливаясь хохотом, он рассказал ей невероятную историю о том, как какой-то любопытный паж спрятался под кроватью одной английской невесты-герцогини. Постепенно она стала понимать, что ее молодой муж, которого она считала таким взрослым и опытным, нервничал не меньше ее. Она почувствовала нежность и участие, которые заставили позабыть о собственной тревоге. Изабелла села в огромной кровати, обхватив руками колени. Неожиданно почувствовав свою взрослость, она начала говорить о событиях дня, умело и забавно передразнивая всех сегодняшних гостей, стараясь сделать так, чтобы красивый Эдуард Плантагенет почувствовал себя свободнее и раскованнее. Вскоре они оба весело хохотали. До тех пор, пока Изабелла, совершенно обессилев, не прижала ко лбу обе руки и не простонала сквозь смех: «Ой, моя бедная головушка!» Эдуард сразу же проявил беспокойство.

— У меня иногда бывают ужасные головные боли. Доктора говорят, что это происходит, когда я расстроена, — объяснила она. — Но сегодня ее на меня мог наслать только самый зловредный из колдунов!

— Ах ты, моя бедняжка!

— Ничего, скоро пройдет, — успокаивала его Изабелла, стараясь казаться веселой. — Но меня сегодня разбудили на рассвете, а теперь…

— Да, уже давно за полночь. И вам, наверно, холодно так сидеть, обхватив колени, — он потянул ее назад в постель и начал целовать, пока она не почувствовала восхитительное волнение в крови. Ей так хотелось, чтобы он обнял ее, прижал к себе, но его губы как-то очень быстро оторвались от нее. — Говоря по правде, вы смертельно устали, мое милое дитя, — прошептал он с сожалением, не догадываясь, насколько сильно пробудил в ней желание.

Огонь в камине почти погас. Он откинулся на спину и зевнул, нежно прижимая ее к себе, как будто она действительно была ребенком. На брачном ложе было тепло и темно, голова ее уютно лежала на его плече, а от горячего со специями вина, которое они пили из свадебного кубка, ее стало клонить в сон. Постепенно приступ головной боли стал утихать. Желание уступило место дремоте, и Изабелла крепко уснула.

Когда она проснулась, в глаза ярко светило солнце. Шелковый полог был отдернут, и Эдуард, великолепный в своей пурпурной ночной сорочке, стоял у раскрытого окна.

— Сегодня прекрасное утро для охоты, мороза нет, — сказал он, когда она заворочалась в постели, — я обязательно должен опробовать мою новую кобылу.

«Я замужем. Я — королева Англии», — вспомнила Изабелла почти машинально. Затем она отбросила назад золотистую тяжелую копну волос, стряхивая остатки сна и мысленно возвращаясь к брачной ночи. «А теперь мне предстоит встретиться с этими болтушками-фрейлинами и мамой, которая начнет обо всем допытываться, и хуже всего, увидеть тревогу и озабоченность в глазах Бинетт, — подумала она, — сказать им всем, что мой красавец-муж… очень мил и добр».

Все последующие дни казались Изабелле сплошной чередой развлечений. Турниры и карнавалы следовали один за другим, и каждый последующий был великолепнее предыдущего. Каждый обед и ужин превращались в настоящие пиры, каждый вечер устраивались маскарады и балы. Она всегда была центром всеобщего внимания, признанная королева красоты.

— Неудивительно, если все это вскружит ей голову, — говорила мудрая Бинетт, которой приходилось терпеть вспышки гнева Изабеллы из-за какой-то не понравившейся ей детали туалета, хотя в основном они вызывались лишь ее перевозбужденностью и усталостью. — И как она опять сможет жить нормальной размеренной жизнью на этом суровом туманном острове?

Изабелла, вспыльчивая, но отходчивая, никогда не забывала принести с праздничного стола что-нибудь вкусненькое для старушки или же дарила Жислен, которую она накануне ударила, яркую карнавальную ленту. И если ее хорошенькая коронованная головка немного и кружилась от всего этого, то сердце сохраняло постоянство. Она упивалась комплиментами как французских, так и иностранных рыцарей с одинаковым удовольствием, но весь неожиданно раскрывшийся перед ней мир был заполнен ее английским супругом.

Пробудившись навстречу своим природным чувствам, она иногда жалела, что он слишком уж нежен, ей бы хотелось больше страсти. Отсутствие опыта мешало ей понять, что он ни в коей мере не был влюблен в нее. Она находила его приятным собеседником, с ним она чувствовала себя легко и свободно, может быть, еще и потому, что он в меньшей степени, чем ее остальные родственники, заботился о соблюдении всех формальностей и этикета. Поскольку он прекрасно смотрелся верхом на лошади, она с гордостью любовалась им, когда он появлялся на арене с ее лентой, и она радостно захлопала в ладоши, когда он сломал в схватке копье ее дяди Людовика Кремонского. Однако в отличие от других Эдуард не проявлял задора состязаний. Он любил эти турниры, но в основном из-за удовольствия, которое получал, демонстрируя и проявляя ловкость и меткость. И когда однажды к замешательству хозяев его зять герцог Брабантский сбил его с лошади во время второй схватки, его сторонники были поражены тем, что Плантагенет встает с земли с улыбкой. Он совершенно спокойно и даже весело отнесся к своему поражению и с совершенно довольным видом уселся рядом с королевой красоты, чтобы наблюдать, как его недавний соперник одерживает новые победы.

— Неужели вам это безразлично? — воскликнула Изабелла, стараясь скрыть собственное разочарование.

— А почему я должен из-за этого переживать? Мне гораздо приятнее сидеть здесь с вами подле теплой жаровни и смотреть, как другие колошматят друг друга, — сказал Эдуард, слегка морщась, когда она настояла на том, чтобы в соответствии с традициями перевязать небольшую царапину на его запястье.

— Разве вы не хотите победить? — спросила она.

Эдуард снял свой неудобный стальной шлем со знаменитым гербом Плантагенетов и отложил его в сторону. Затем с чувством явного облегчения пригладил растрепавшиеся волосы.

— Когда ты растешь среди людей, которые живут, едят и частенько даже спят в полных доспехах… — начал он, как бы извиняясь.

Изабелла бросила взгляд на арену турниров, так красиво украшенную флагами и знаменами, затем вспомнила, что отец ее мужа был крестоносцем.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что все это напоминает вам детские игры?

Это было не совсем то, что он думал, но он не стал ее разубеждать.

— Я бы с большим удовольствием отправился на соколиную охоту, или поиграл в какую-нибудь азартную игру, или же просто послушал бы хорошую музыку.

— Но вы же воевали с великим королем Эдуардом?

— О, да. Он уж об этом позаботился.

Изабелла непонимающе уставилась на него. Ее удивило то, что он, похоже, совершенно не испытывал из-за этого гордости, но еще больше она была поражена, что он явно относился к великому воину с некоторой долей антипатии. Однако Эдуард лишь рассмеялся, увидя на ее лице недоумение и удивление. Он вытащил цветок ракитника из своего шлема и воткнул его в складки ее плаща, нежно-золотистый цвет которого прекрасно гармонировал с золотыми искорками ее карих глаз.

— Моя милая Изабелла, — вновь заговорил он, чтобы вы и все ваши подруги ни придумывали себе о войне, могу уверить вас, что ничего особенно великолепного в войне нет. Одна из моих сестер родилась во время крестового похода, а я сам родился в осажденном замке Уэльса, так что уж мне ли не знать!

— А ваша бедная матушка не голодала в том замке?

— Не сомневаюсь, что нет. Мой отец об этом позаботился, хотя она и родила меня в маленькой голой комнате, мимо которой без конца топали вооруженные люди. Это было в Карнавароне. Отец только что отвоевал этот замок у храбрых, но непокорных валлийцев, и они продолжали стоять у ворот, требуя, чтобы над ними поставили правителя, родившегося на их земле. И поэтому, как только служанки моей матери завернули меня в одеяльце, он принес меня на поле брани на своем щите и показал им. «Вот ваш принц! — закричал он своим оглушительным голосом. — Он не говорит ни слова по-английски и рожден на земле Уэльса. Эдуард, мой первенец!» И они звали меня принцем Уэльским до тех пор, пока отец не умер, пытаясь организовать очередную осаду какого-то замка уже в Шотландии. К тому времени он овдовел и уже восемь лет был женат на вашей тетушке.

— И обе королевы должны были отправляться с ним в походы?

— Он ожидал этого от них. Ведь вы же не хотите, чтобы ваша семейная жизнь проходила так же?

— Н-нет, — призналась Изабелла, начиная подозревать, что многие из тех малопривлекательных историй, которые она слышала от своих фрейлин о жизни по ту сторону Ла-Манша, вполне могли соответствовать истине… — Но мне бы хотелось, чтобы меня любили так же, как любили вашу матушку. Имя Элеоноры Кастильской уже стало нарицательным для женщины, прожившей долгую и счастливую семейную жизнь. Это правда, что рассказал мне мой брат Филипп о тринадцати крестах?

— Совершеннейшая правда. Она ехала на север, чтобы встретиться с отцом, когда серьезно заболела. И он, которого ничто никогда не могло отвлечь от военных действий, оставил сражение с шотландцами и ехал день и ночь, чтобы увидеть ее. Но она умерла, Господь призвал ее к себе прежде, чем он доехал туда. Для него это был страшный удар. Мы доставили ее тело в Вестминстер. Скорбное путешествие продолжалось тринадцать дней. И в печали и горе мой отец возводил каменный крест с искуснейшей резьбой на каждом месте, где на ночь ставили гроб. Один из них стоит неподалеку от моего замка, и я часто проезжаю мимо него, направляясь в Лондон. Он находится в небольшой, но богатой деревушке на берегу Темзы. Жители теперь называют ее «Милая Королева» из-за креста его любимой супруги-королевы.

Изабелла завороженно слушала его. Ее богатое воображение, подпитанное столь любимыми ею романами, рисовало ее самое как вторую «Милую Королеву». Она представляла себе, как ей под ноги бросают розы, а рядом с ней стоит красивый и преданный супруг, и легенды об их супружеской жизни еще много-много лет будут передаваться из уст в уста по этой земле.

Но проблема была в том, что ее собственный супруг, хотя они были женаты всего несколько дней, далеко не всегда был рядом с ней. Ему нравилось ездить на охоту, на скачки с молодыми придворными его свиты. Иногда его охватывала тоска, и он говорил, что хочет поскорее вернуться в Англию, уговаривая ее заранее приказать упаковать свои вещи и, пока дует попутный ветер, отправиться в путь.

— Но почему, дорогой, ведь мой отец поставил на дыбы все королевство, чтобы мы могли быть счастливы здесь? — недоумевала Изабелла, которая еще не постигла разницу между счастьем и удовольствием.

— Вы забываете, что у меня тоже есть королевство, которое требует моих забот, — напоминал ей Эдуард.

— Но только вчера я слышала, как вы хвастались этому противному австрийскому герцогу, что оставили его на попечительство очень толкового регента. Разве вы ему не доверяете?

— Доверяю, как самому себе. В сущности, он гораздо больше во всем этом понимает, чем я, — сказал Эдуард с таким очаровательным смущением, что она была готова на все, чтобы сделать ему приятное.

Во время второй недели своего медового месяца Изабелла почувствовала, что ей скучновато и не хватает общества. Она не любила прогулок верхом, и когда Эдуард отправлялся на охоту в окрестности Булони, она стала чаще встречаться и разговаривать с его мачехой, к которой очень привязалась и которую полюбила. Хотя Маргарита любила развлечения на воздухе и тоже бы с удовольствием поехала охотиться, Изабелла уговаривала ее посидеть с ней у камина и рассказать о стране, в которой ей предстоит провести всю свою жизнь, и будущее это уже маячило совсем близко.

— Скажите мне, мадам, вам действительно нравится жить в Англии?

— Я рада, что смогла опять побывать во Франции, — призналась вдовствующая королева. — Но, пожалуйста, называй меня Маргаритой, дорогая, и не надо быть такой грустной. Уверяю тебя, англичане все очень хорошо ко мне относились.

— Вы имеете в виду народ? Или баронов?

— Вообще-то я думала о народе, который гораздо более независим, чем здесь у вас. Крупные феодалы вроде Ланкастеров, Уорика и Пемброка имеют свои постоянные армии из собственных вассалов, они вечно ссорятся и спорят между собой. Но мне кажется, что в жизни государства все-таки последнее слово остается за богатыми горожанами или торговцами шерстью.

Изабелла расправила оборочки своего нарядного головного убора и протянула ножки в изящных туфельках к огню.

— А как вы считаете, я им понравлюсь?

Маргарита посмотрела на нее с одобрительной улыбкой.

— Нужно постараться завоевать их любовь, — спокойно сказала она. — Пока ты будешь добра к ним, они будут защищать тебя.

— Защищать меня? — Изабелла надменно вздернула носик. — Неужели в этой ненормальной стране нужно искать защиты у немытых крестьян? Разве у меня нет мужа, который правит ими?

Маргарита понимала, что даже короли, которые вечно раздражали своих феодалов, нередко чувствуют потребность в защите со стороны народа. Хотя это ни в коей мере не относилось к королю, бывшему ее супругу.

— Богатство Англии покоится на спинах ее овец, — пробормотала она, хотя слова ее, казалось, не имели отношения к их разговору. — А ее крестьяне и купцы очень хорошо понимают, что значит честная игра.

Разговор о сельских жителях и лавочниках в чужой стране наскучил Изабелле, особенно после ярких праздничных дней с их турнирами и менестрелями.

— Ведь у вас есть два сына, не так ли? — вежливо поинтересовалась она, меняя тему разговора.

— Томасу семь лет, и еще есть маленький Эдмунд. Они еще слишком малы, чтобы приехать сюда.

— И вы их, конечно, обожаете, — с ласковой улыбкой произнесла Изабелла, заметив, как посветлело лицо ее собеседницы, когда она заговорила о мальчиках. — И тем не менее вы же не держите зла на Эдуарда за то, что все унаследовал он, да и на меня тоже, хотя часть вашей собственности вошла в мое приданое.

— Обо всем этом была предварительная договоренность, когда я выходила замуж за покойного короля, а тебя сосватали за его сына, разве не так? Потому что я предпочитаю спокойную и тихую жизнь. Может быть, из-за того, что мне так много приходилось бывать в походах с моим мужем.

Изабелла поднялась и поцеловала ее, поддавшись внезапному порыву.

— Мне кажется, вы — самая добрая и бескорыстная женщина из тех, кого я знаю, — засмеялась она, — нам обоим очень повезло, что вы будете там с нами. Наверное, Эдуард очень любит вас, если назвал вашим именем свой прекрасный новый корабль…

— Тогда он еще не был знаком с тобой, а я… Мне иногда приходилось улаживать некоторые трения, возникавшие между ним и его отцом.

— Значит, я не ошиблась, когда решила, что они не очень-то ладили между собой?

— У них были разногласия по некоторым вопросам.

По хитрой улыбке в глазах вдовствующей королевы ее племянница догадалась, что разногласия были весьма крупные.

— Так из-за чего же они ссорились? — спросила она с живейшим интересом.

Но Маргарита услышала цоканье копыт во дворе и под этим предлогом отошла к окну.

— Да из-за множества вещей. Они — люди совершенно разного склада, — ответила она, тщательно подбирая слова. — Посмотри, они уже вернулись с охоты и, судя по их возбужденному виду, неплохо провели день.

Слуги начали суетиться, бегая из комнаты в комнату, готовя чистое белье для короля Эдуарда и наполняя горячей водой большую деревянную лохань, чтобы он мог искупаться. Когда Маргарита тактично выскользнула из комнаты, Изабелла бросилась вниз, чтобы его встретить. Но, потный и разгоряченный, он стоял у большого окна в Зале и читал письмо, которое ему только что вручил гонец из Англии. Вид у него был необыкновенно довольный, и, читая письмо, он раз или два весело рассмеялся, как будто послание это было чрезвычайно веселым. Изабелла видела, как он свернул письмо и сунул его в карман камзола, сказав несколько слов ожидающему ответа посланцу. Затем он взбежал по крутой винтовой лестнице с видом обрадованного мальчишки.

— Послезавтра едем домой! — закричал он, увидев на верхней площадке Изабеллу. Он пальцем приподнял ее подбородок и, проходя мимо, поцеловал. — Герцог Корнуэльский уже все уладил. Это, как вы знаете, мой регент. Нас будут торжественно встречать в Дувре, и я передал ему просьбу, чтобы супруга Роджера Бигода и графиня Херфордская были там, чтобы прислуживать вам по пути в Вестминстер.

Изабелла вся сжалась от гнева. Она не ответила на его осторожный поцелуй.

— А что подумают мои родители, если их гостеприимство будет так грубо отвергнуто? — сухо спросила она.

Он резко повернулся. Было очевидно, что эта мысль не приходила ему в голову. Изабелла подумала, что он не очень-то заботится о чувствах других. Тем не менее, когда он в растерянности остановился посреди комнаты, как мальчишка, которому сделали замечание и испортили радостное настроение, он был так хорош, что она забыла об обиде, нанесенной достоинству ее семьи, и бросилась к нему.

— Ну давайте останемся здесь еще немного, — умоляюще проговорила она, трогая тонкими пальцами твердый пергамент письма, которое, по всей вероятности, и послужило причиной столь поспешного решения. — Ну что значит одна неделя, когда, возможно, я много лет не смогу увидеть свой родной дом!

Он посмотрел на нее сверху вниз, как бы сквозь какие-то собственные приятные видения. Губы его улыбались, хотя она и чувствовала, что их мягкий и нежный изгиб предназначался вовсе не ей. Он ласково убрал ее пальцы, целуя их с рассеянной нежностью. Однако покачал головой. Неожиданно он показался Изабелле совсем взрослым и чужим.

— Нет, нет, уже все подготовлено! — бросил он нетерпеливо. — Прикажи своей старой доброй Бинетт и всем остальным, чтобы они собрали твои вещи.

— А мои родители? — повторила Изабелла тоненьким голоском испуганного ребенка.

— Я все им объясню.

Он и сам не знал, что и как объяснить… Он просто не мог больше тут оставаться.

— Ну почему он так стремится уехать, когда нам так хорошо и весело здесь? — спрашивала она свою тетушку, едва сдерживая слезы.

— А почему мой муж вечно стремился отправиться в поход, когда в Шине начинали цвести розы или я чувствовала, что беременна? — ответила вопросом на вопрос Маргарита, состроив забавную гримаску.

— Это просто ужасно! — возмущалась Изабелла.

— Все же, если мы, жены, можем заставить себя поехать или уехать по приказу наших супругов, то это еще не так ужасно. По крайней мере, хоть один из супругов счастлив, — заметила Маргарита.

Изабелла почувствовала резонность ее слов и решила отправиться в часовню замка помолиться.

— У меня вспыльчивый характер, и я очень ревнива, — шептала она. — Но, Святая Матерь Божья, он ведь так хорош собой! И больше всего на свете я жажду любить и быть любимой до конца дней своих так, чтобы мне не хотелось смотреть на других мужчин, а мой муж поставил бы тринадцать крестов, если я умру!

Молитвы помогли, и, как обычно, Маргарита оказалась права. Вместо того, чтобы переживать и дуться, Изабелла начала оживленно и радостно готовиться к путешествию, столь желанному для Эдуарда. Изабелле удалось отнестись ко всему как к увлекательному свадебному приключению. Эдуард был так рад этому, что позволил ей взять с собой Бинетт и Жислен и еще семь ее фрейлин, и когда она прощалась с семьей, он дал слово, что сам вскоре привезет ее навестить их.

Солнце все еще жарко пригревало, и Ла-Манш был спокоен. С ней вместе на ее коронацию отправились ее три молодых дядюшки и целый эскорт французской знати. Вся группа пребывала в прекрасном расположении духа. Лишь у двух человек душа была не на месте — у Жислен, которая никак не могла забыть разбитое зеркало, и у вдовствующей королевы Англии, которая рассказала своей племяннице далеко не все, что ждет ее в новой жизни.

При легком попутном ветре они пересекли пролив за несколько часов. Они увидели белые скалы Дувра, когда еще и Булонь не успела скрыться за горизонтом. Изабелла стояла на верхней палубе рядом с Эдуардом, и он, радостный и оживленный, показывал ей берег своей земли. Казалось, он мог думать только о том, что ждет его там.

— Вот видишь, Изабелла, все так, как я тебе и обещал. Как всегда, мой друг сделал все, как я хотел. Посмотри, дорогая, ты видишь приветствующую нас толпу на причале Дувра?

Казалось, и белые скалы, и толпа приближались к ним на большой скорости. «Маргарита» скользила в гавань. Стали понемногу сворачивать паруса. Изабелла уже могла различить лица людей, радостно приветствующих их. Она слышала их возгласы сквозь крики чаек и скрип снастей и почувствовала, как заразилась радостным ожиданием Эдуарда. Она сыграет свою роль по-королевски, чтобы угодить ему.

«Я — королева Англии Изабелла, — твердила она себе, — и через несколько минут я впервые встречусь с моими подданными».

Она проговорила про себя одну-две изысканные фразы на их языке. Она не должна ошибиться в их именах. Там будут могущественный герцог Ланкастерский, ее дядя, Ги Ботом, герцог Уорикский и Эймер де Валенс, герцог Пемброкский. Ну и, конечно, там будет регент.

Стоя под огромными развевающимися знаменами Англии и Франции, в окружении блестящей свиты, Изабелла потихоньку повторяла про себя имена, загибая унизанные кольцами пальчики.

— Я полагаю, что ваш друг, регент, будет первым представлен мне. Но я только знаю, что он герцог Корнуэльский, по-моему, вы ни разу не говорили мне, как его зовут, — прошептала она Эдуарду, ужасно нервничая, слыша, как начинает греметь якорная цепь. — Так как же его зовут, Эдуард?

— Пьер, — ответил Эдуард, в радостном возбуждении оглядывая толпу на причале. — Пьер Гавестон.

Обладая врожденным актерским дарованием, Изабелла встала на верхней ступени лестницы, ведущей к парапету набережной, прекрасно понимая, что флаги на корабле создают для нее прекрасный фон. Будучи не очень высокого роста, она рассчитала, что для того, чтобы все собравшиеся могли хорошенько рассмотреть ее, ей лучше всего стать именно здесь. И что было, возможно, для нее еще более важным, — отсюда она сама могла достаточно хорошо разглядеть их всех. Когда Эдуард начал торжественно сводить ее на берег, она слегка сжала его руку на этой верхней ступеньке, чтобы он тоже остановился.

Но, к ее удивлению, он этого не сделал. Он выпустил ее руку и легко побежал вниз по трапу и затем по причалу, как будто рвался кому-то навстречу. Очевидно, этому могущественному герцогу Ланкастерскому или еще кому-нибудь из мрачных английских лордов, стоящих возле кнехта. Но он направился совершенно в другую сторону, и она так же, как и они все, повернула туда голову и увидела высокого смуглого молодого человека в ярком клетчатом камзоле, сшитом по последней моде с высоким воротником. Он стоял с таким беззаботным видом и был настолько хорош собой, что его просто нельзя было не заметить в любой толпе.

Хотя он, несомненно, занимал достаточно высокое положение, но не должен был опережать немолодых герцогов, тем более, что у большинства из них в жилах текла королевская кровь. Но, с другой стороны, никто не мог упрекнуть его в том, что он сделал хотя бы одно движение навстречу королю. Он просто стоял с беззаботно-надменным видом, позволяя королю Англии приблизиться к себе. Даже когда он с почтительным видом попытался опуститься на одно колено, Эдуард не позволил ему этого, схватив его за руку и горячо обняв за плечи. И затем они оба начали весело и оживленно о чем-то болтать с самым счастливым и довольным видом, как будто абсолютно позабыв об остальных путешественниках и встречающих, которые по-прежнему стояли в ожидании.

Изабелла смотрела на всю эту сцену в полном недоумении, на некоторое время позабыв о том впечатлении, которое собиралась произвести на встречающих. Она стояла совершенно одна на импровизированном помосте и чувствовала, как от гнева и обиды начинают розоветь ее бледные щеки. Она слышала позади удивленные шепотки ее свиты, сошедшей вслед за ними на берег, и видела возмущенные лица англичан. Она почувствовала, как с ней рядом встала Маргарита, стараясь как-то сгладить неловкость момента, затем увидела высокого человека военной выправки, как она поняла, герцога Ланкастерского, который воспользовался своим высоким положением и знатностью, чтобы пренебречь официальной церемонией представления.

— Я счастлив приветствовать свою родственницу на этой земле, — произнес он, стараясь отвлечь ее.

— Ваша матушка была бабушкой моей матери, — вспомнила Изабелла, с благодарностью очутившись в его медвежьих объятиях. Его поспешное вмешательство в ситуацию лишь подчеркнуло промах, допущенный королем, и Эдуард, осознав свою бестактность, уже вернулся к ней, сопровождаемый своим другом.

— Я выражал мою признательность Пьеру Гавестону, герцогу Корнуэльскому за то, что в наше отсутствие он умело и достойно осуществлял регентство, — начал он с торжественностью, соответствующей моменту. — И для нас большая честь представить Вашей Милости этого человека.

Но Изабелла происходила из рода Капетингов. Чувствуя с двух сторон поддержку своих родственников, она бросила на регента Англии холодный и безразличный взгляд, как будто он был чем-то не угодившим ей лакеем.

— Для меня это тоже будет большой честью, — произнесла она сухо, — после того, как все эти благородные лорды, ожидающие здесь внизу, будут представлены мне и моим родственникам, приехавшим со мной.

Ее чистый юный голос прозвучал несколько громче, чем она рассчитывала, и она сразу же заметила, что недовольное выражение на лицах некоторых из благородных лордов несколько смягчилось, и на них мелькнули плохо скрываемые улыбки.

Пьер Гавестон, ничуть не обидевшись на колкость, смотрел на нее со снисходительной улыбкой. Он был даже красивее, чем Эдуард, и Изабелла возненавидела его с первого взгляда.

К удовлетворению большинства присутствующих, король принял во внимание замечание супруги. Ей представили Ги Бошома Уорикского, крупного мужчину с обветренным красным лицом. Высокий худой герцог Пемброкский поцеловал ее руку и с одобрением посмотрел на нее. Там еще был старший сын Ланкастера Генри Линкольнский и приятного вида молодой рыжеволосый человек Гилберт де Клер, герцог Глостер, который, как она позже узнала, был сыном сестры Эдуарда. Затем подошла очередь и Гавестона, который с преувеличенной почтительностью преклонил перед ней колена и который, как она подозревала, уже придумывал для нее какое-нибудь нелестное прозвище.

Затем они все направились в Дуврский замок, стоявший на белых скалах, как мрачный серый караульный, охраняющий этот край. Ко всеобщему, если не считать Эдуарда и его молодого племянника, Гилберта Глостера, неудовольствию, этот самый Пьер Гавестон, который подготавливал встречу, исполнял на приеме в честь их прибытия роль хозяина. Но после путешествия они все были голодны и поэтому с удовольствием уселись за праздничную трапезу. Несомненно, у него был талант к такого рода делам, и, если отбросить все предубеждения против него, то король, по всей вероятности, был прав, доверив подготовку к коронации именно ему. После ужина он развернул перед ними длинный свиток, на котором его рукой было написано множество имен и титулов, и стал обсуждать предстоящую церемонию.

— Архиепископ Кентерберийский сейчас находится за границей, поэтому я предположил, что Ваша Милость захочет, чтобы церемонию провел епископ Винчестерский, — произнес он приятным голосом, в котором чувствовался легкий гасконский акцент. — Разумеется, праздничный стол будет обеспечен купеческими гильдиями. И еще в знак уважения к молодости и красоте нашей королевы, может быть, мы, сэр, нарушим традицию и пригласим всех лордов и пэров прийти в аббатство со своими дамами?

— Их нарядные платья, конечно же, украсят процессию, — согласился Эдуард, который также любил театральные эффекты.

— И когда все самые знатные люди соберутся в Лондоне, можно будет устроить турнир примерно такой же, как мы устраивали в прошлом году в Валлингфорде.

Гавестон весело улыбнулся находящимся в Зале пэрам, большинство из которых еще хранили в памяти неприятные воспоминания о том, с какой легкостью он вышибал их из седла. Но несмотря на их мрачный вид и ее инстинктивное неприятие этого человека, Изабелла не могла не слушать, как завороженная, его рассказ, рисующий ослепительную картину праздника.

— Если вы, дорогая моя, скажете, что вы собираетесь надеть, мы бы смогли как следует продумать цветовую гамму процессии, которая пройдет по Лондону, — предложил ей Эдуард.

— У меня есть очень красивое платье из тафты, твердое, как венецианское стекло, сотканное из серебряных нитей с золотыми лилиями. И, разумеется, я надену все драгоценности, которые мне подарили родители, — сказала Изабелла, охотно включаясь в беседу. — А вы, как я знаю, должны будете надеть королевский пурпур, Эдуард. А в чем будет наш церемониймейстер?

— Я еще не решил, — с равнодушным видом ответил Гавестон. Он уже свернул свой свиток и плюнул поверх него виноградиной, попав королевскому шуту прямо в нос, чем вызвал у жизнерадостного молодого Глостера приступ смеха. — Что-нибудь совершенно миролюбиво-легкомысленное, мадам, чтобы оттенить мужественный облик милорда Уорика. Хотя боюсь, что мне просто бесполезно пытаться соперничать с окружением Вашего Величества, — добавил он, почтительно поклонившись в сторону ее знатных родственников.

Да, это был долгий и трудный день, и, оглядывая Залу, заполненную незнакомыми людьми, Изабелла с трудом представила себе, что лишь сегодня утром была еще во Франции. Большинство из ее сопровождающих совершенно осоловели от обильной еды и морского воздуха и были очень рады, когда король встал и покинул их, предоставляя им возможность разойтись по спальням.

— Пойдем, Пьер, я покажу тебе прекрасную гнедую кобылу, которую мне подарил мой тесть, — пригласил он друга с довольной улыбкой.

Эти двое, ничуть не утомившихся молодых людей вместе направились к двери, держа друг друга под руки и весело смеясь, а молодая жена осталась одна. Все в Зале молча смотрели, как они уходят. В дверях Гавестон обернулся и наградил их насмешливой улыбкой, и когда один из слуг набросил на его стройную фигуру плащ, намного более роскошный, чем королевский, его бриллиантовая пряжка ослепительно сверкнула.

— Взгляните туда! — воскликнула Изабелла, хватая за руку тетю. — Этот гасконец носит плащ с пряжкой, которую мой отец подарил Эдуарду в день нашей свадьбы.

— И эти багрово-красные рубины вынуты из перстня Карла Великого, — отозвался ее дядюшка Томас Ланкастер, в ярости глядя прямо перед собой и вцепившись в рукоять шпаги.

— Что тоже является частью моего приданого! — воскликнула Изабелла.

— И должен был бы унаследовать твой старший сын, — добавила Маргарита.

Но бесценная пряжка и два молодых человека уже исчезли из виду. И поскольку один из них выступал для представителей королевского дома Франции в роли хозяина, ни один из них не осмелился ничего предпринять. Со двора послышался веселый смех, замерцал свет качающегося фонаря.

Новая королева Англии понуро сникла в кресле, закрыв лицо руками, чтобы никто не увидел ее слез. В ее сторону устремились любопытные взгляды, но Ланкастер и Уорик быстро удалили из Залы слуг. Пемброк тактично намекнул гостям, сидящим за более низким столом, что им пора на покой. Затем они вместе с ее возмущенными родственниками и самыми приближенными из ее фрейлин сгрудились вокруг нее.

— Я просто не могу поверить, что… что Эдуард мог отдать все ему. Он сделал это почти сразу, как только оно попало в его руки, и ведь он знал, как много вещь значит для меня, — с трудом проговорила Изабелла, стараясь взять себя в руки. — Дядя Ланкастер, можно как-нибудь вернуть мои драгоценности?

— Но ведь сам король подарил ему их, — проговорила Маргарита, кладя ей на плечо руку, чтобы как-то успокоить племянницу.

— И кто этот низкородный тип? — высокомерно спросил младший дядя Изабеллы Людовик.

— Он не низкородный, — вяло вступилась за него вдовствующая королева. — Его отец, сэр Арнольд де Гавестон, отважно сражался вместе с моим покойным мужем, и когда сэр Арнольд был убит, король Эдуард взял его сына Пьера, у которого не было матери, в свой дворец. Мальчики выросли вместе.

— И, по всей видимости, невероятно привязались друг к другу, — фыркнул граф де Клермон.

— Наш король просто околдован герцогом Корнуэльским, — добавил Пемброк.

— Герцог Корнуэльский! — повторил Ги Бошом Уорикский, брызгая слюной от возмущения.

Изабелле стало не по себе. То, что фаворит короля получил в качестве презента самый ценный из свадебных подарков со стороны Капетингов, было причиной и ее переживаний, и оскорблением ее семьи. Было совершенно очевидно, что этого человека здесь не любят. Но то, что все кричат и возмущаются, означало больше, чем просто сочувствие, тут было что-то более личное.

— А что плохого в титуле «герцог Корнуэльский»? — осмелилась она спросить.

— В данном случае все, мадам, поскольку обычно сей титул жалуется лишь членам королевской семьи, — объяснил ей Эймер де Валенс Пемброк. — Он предназначен члену королевской семьи, кроме его сына, а ведь среди нас есть немало таких, в ком течет кровь Плантагенетов. Но когда Ваше Величество осчастливит нашу страну, подарив ей наследника, все решится само собой, и мы сможем только пожалеть, что в ваш первый день в Англии вас так жестоко оскорбили.

Хотя Пемброк разговаривал с ней очень спокойно, Изабелла слышала, как шепчутся между собой остальные. Она глубоко вздохнула и встала.

— Скажите мне, милорды, за что вы его так ненавидите? — спросила она напрямик.

Не было недостатка в желающих ответить на ее вопрос.

— Он — злой гений короля, мадам, — серьезно сказал Ланкастер. — Минул всего год, как его за это выслали из страны. А прошлым летом незадолго до своей смерти Эдуард I, да благословит Господь его чистую мужественную душу, заставил меня, своего двоюродного брата, поклясться всем для меня святым, что я не позволю Пьеру Гавестону вернуться, если только этого не пожелает народ Англии.

Уорик бродил взад-вперед у очага и был похож, как показалось Изабелле, на дикого медведя возле своей берлоги.

— Он превращает вашего супруга в неженку, забивает ему голову всякими глупостями и заставляет позабыть о его обещаниях продолжать войну, начатую его отцом, — возмущался Уорик.

Эймер де Валенс, возвышаясь высокой благородной фигурой неподалеку от факела, освещающего его умное с семитскими чертами лицо, одернул подбитый мехом и перепоясанный поясом плащ. Он бы и сам мог великолепно исполнить обязанности регента во время недолгого королевского отсутствия и прекрасно это понимал.

— Все почести в этой стране, которые по праву должны принадлежать нам, отданы этому гасконцу, — сказал он, так же, как и остальные, не скрывая своей крайней неприязни.

— И теперь самые ответственные и самые почетные обязанности во время коронации опять отданы в его руки, — пожаловался герцог Линкольнский, который, будучи наследником титула Ланкастеров, ревностно относился к фамильным привилегиям.

— Если, конечно, коронация вообще состоится, — пробормотал Уорик.

Изабелла резко вскинула голову. Как это коронации может не быть, если столько ее друзей и родственников прибыли сюда для этого? Она слегка вздрогнула, увидев мрачный и недобрый взгляд Уорика. Вспомнив, что, совершая поход по Шотландии, а затем отправившись во Францию за невестой, сам Эдуард ведь тоже не успел короноваться, она почувствовала себя несколько неуверенно. И пожалела, что, высказав неудовольствие, подвигла этих баронов на еще более сильные выражения неприязни и возмущения. Хотя она и была рассержена на Эдуарда, тем не менее не хотела хоть малейшим образом причинить ему вред или просто показать, что не во всем поддерживает его. Видя, что Бинетт желает уложить ее спать, Изабелла позволила Жислен накинуть на нее соболиную накидку, чтобы не простудиться в продуваемых насквозь переходах замка. Мужчины поклонились и отступили, чтобы дать ей пройти.

— Я напишу отцу о драгоценной пряжке с рубином и бриллиантами, — произнесла она, высокомерно задрав свой носик.

— Это им понравится больше всего на свете, — невесело проговорила Маргарита, выходя за ней из Залы.

— Вы хотите сказать, что этого делать не следует? — возмутилась Изабелла.

Но рассудительная молодая мачеха короля редко кого-либо поучала.

— Если вы считаете необходимым, то сделайте это в частном письме. Пусть это будет чисто семейное, а не политическое дело, — посоветовала она.

Когда Изабелла уже переступила порог своей спальни, освещенной факелами, из тени около двери выступил молодой человек. Казалось, он стоял там в карауле и не мог не слышать их разговора. Он почтительно поклонился обеим королевам, но глаза его с восхищением смотрели на его новую госпожу.

— Если Ваше Величество хочет отправить письмо во Францию, я сам отправлюсь на «Фелиситэ» и отдам его капитану прямо в руки. Он собирается поднять якорь на рассвете, так что сможет доставить королю Филиппу весточку о вашем благополучном прибытии.

Изабелла с удивлением и благодарностью посмотрела на него.

— Это сэр Роберт ле Мессаджер, которого Эдуард назначил твоим шталмейстером, — объяснила ей, прощаясь на ночь, Маргарита.

— Значит, вы будете выполнять все мои прихоти? — пошутила Изабелла, весело рассмеявшись впервые после того, как ступила на берег Англии.

— Я буду счастлив служить Вашему Величеству во всем.

Изабелла благосклонно взглянула на него, когда он преклонил перед ней колено. Он был молод и так же порывист, как и она сама, и кроме того, что умел хорошо говорить, казалось, искренне готов служить и помогать ей, и это желание не было связано с личной корыстью, как у спесивых баронов.

Ей пришлось пережить непривычное для нее унижение, и в своем несколько смятенном состоянии она позволила на свою ущемленную гордость пролиться исцеляющему бальзаму его восхищения, которое светилось в его глазах.

— Умоляю вас, попросите кого-нибудь принести мне бумагу и перо, — сказала она, моментально забывая о своей досаде. — А затем подождите за дверью, сэр Роберт, и кто-нибудь из моих женщин вынесет вам письмо, как только я его закончу.

При свете высокой свечи она изложила все, что накипело у нее на душе, родителям.

Она понимала, что люди типа Маргариты держат свои переживания и разочарования при себе, но Всемогущий не наградил ее подобным даром. Она была Изабелла Прекрасная, и ни один мужчина не смел относиться к ней с пренебрежением, а если подобное происходило, она должна была выговориться, иначе просто задохнулась бы от переполняющих ее чувств.

И если ее отец решит, что она, как говорят, делает из мухи слона или пытается испортить политическую ситуацию, то во всяком случае ее младший брат Карл ее поймет. Ей всегда удавалось перетянуть милого Карла на свою сторону.

И это было ужасно жестоко со стороны супруга, которого она обожала, в первый же день ее пребывания в Англии позабыть о ней, оскорбить ее дядюшек и отдать драгоценности Карла Великого чужеродному человеку. Единственными звуками, нарушавшими тишину спальни, были сердитый скрип пера и треск поленьев в камине. Вышитое покрывало было откинуто, и кровать с отдернутым пологом давно ждала ее. Она вздрогнула, когда Жислен, неслышно подойдя в мягких туфлях, тронула ее за плечо.

— Уже поздно, мадам. Если король войдет сюда и увидит, что вы делаете… — прошептала она, бросив испуганный взгляд на дверь.

— Ну и что? Ему не помешает прочитать то, что думают о его противном друге, — возразила Изабелла, продолжая писать.

— Король может войти сюда с минуты на минуту, — предупредила ее Бинетт спустя еще час.

В конце концов Жислен заснула, и ее пришлось будить, чтобы она отнесла письмо Роберту ле Мессаджеру, который все еще добросовестно ждал под дверью. К тому времени, как обе женщины раздели ее, и огонь в камине, и свечи почти погасли. Чувствуя себя виноватой перед дамами, Изабелла отпустила их и немного постояла у окна. Казалось, и город, и замок, и порт погружены в сон. На востоке уже разгоралась утренняя заря, но король так и не пришел.

«Я — королева Англии!» — упрямо повторила про себя Изабелла, дрожа от холода, и забралась в свою пустую и холодную супружескую кровать, где и расплакалась, уткнувшись в подушку, как обиженный ребенок.

В Зале лондонского Тауэра Бинетт и Жислен разложили приготовленные для завтрашней коронации наряды королевы, а поскольку Изабелла высоко ценила вкус супруга, то взяла с него слово, что он придет посмотреть ее платье из серебра и золота. Он сдержал свое обещание, но выглядел при этом непривычно мрачным. При тусклом освещении раннего февральского вечера, еще более сумрачного из-за ползущего с Темзы густого тумана, он бросил недовольный взгляд в первую очередь на лежащие на ее столе и мерцающие в сумеречном свете драгоценности.

— Но почему две короны? — спросил он, беря в руки одну из них и крутя ее на пальце. — Чтобы показать, что Капеты выше Плантагенетов?

Она поначалу собиралась рассказать ему захватывающую историю двух корон и спросить его, какую из них ей лучше надеть, но его тон вызвал у нее раздражение.

— Может быть, мой отец боится, что вы еще до коронации отдадите одну из них кому-нибудь.

Эдуард поставил золотую корону на место, как будто она обожгла его, и подошел к окну, уставившись на свинцовую реку.

— Если коронация вообще состоится, — сказал он.

Изабелла резко повернула голову в его сторону и жестом отослала фрейлин.

— Мне уже приходилось слышать эту фразу, — вспомнила она.

— Возможно, ее произнес Ги Уорикский. Или Ланкастер. Вчера на совете они много чего наговорили.

Изабелла обрадовалась, что вчера ночью был совет, и именно он, а не Пьер Гавестон помешал Эдуарду прийти к ней в спальню до самого утра. Но то, что все ее прекрасные планы относительно коронации могут рухнуть, сильно встревожило ее. Она прошла через Залу и встала рядом с ним.

— Вы хотите сказать, что они могут ее отложить?

— Нет. Не допустить. И вы прекрасно об этом знаете.

— Я? — в полном недоумении спросила Изабелла в тот момент, как он повернулся и с упреком взглянул на нее.

— Все ваши драгоценные родственники объединились для того, чтобы поддержать их. Иначе, думаю, даже Уорик не осмелился бы приказывать мне. — Эдуард начал сердито ходить взад-вперед по Зале. — Они хотят, чтобы я опять отослал Пьера Гавестона.

Хотя эта перспектива обрадовала ее чрезвычайно, она не хотела, чтобы хоть что-то могло ослабить могущество ее супруга.

— Но как они смеют? Как ваши подданные могут диктовать вам условия? Мне казалось, они относятся к вам с любовью и почтением — ведь вы — сын их обожаемого Эдуарда Длинноногого. Разве они не желают видеть вас своим королем?

— Нет, дело не в этом. Разумеется, у них нет никого другого на эту роль, — сказал Эдуард с досадой. — Но дело в том, что они еще не принесли мне присягу верности. Я все время был отъезде — то в Шотландии, то еще где-то. И если они откажутся сделать это и завтра, то некоторые из них решат, что имеют право объединиться, в том числе войсками, и силой смогут ставить меня сделать то, что хотят они.

— Но у вас есть своя сильная армия. Вы можете противостоять им.

— И ввергнуть всю страну в междоусобную войну? — Он рухнул в кресло, стоящее у столика, и провел рукой по надушенным волосам. — С того самого времени, как умер отец, они все больше и больше пытаются командовать. Теперь них хватает дерзости выставить мне ультиматум: не будет никакой коронации, если я не вышлю из страны Гавестона, — произнес он отчаянии.

Для Изабеллы, которая не имела ни малейшего представления об ужасах междоусобной войны, ответ был один — воевать. Ей бы только хотелось, чтобы в ее тоне было больше решимости, чем просто обиды. И хотя ее желания совпадали с желаниями всех его баронов, она инстинктивно желала успокоить и утешить его. Она опустилась на пол около его кресла и обняла его за колени.

— Дорогой мой, клянусь, я ничего не знала! Я знала, что они рассержены и обижены, это правда. Возможно, они сочувствовали мне немного в тот первый день, когда мы высадились в Дувре. Но поскольку трон принадлежит нам в равной степени, что бы они ни предпринимали для того, чтобы уменьшить вашу власть, это будет также противоречить и моим интересам. Как вы могли предположить, что я способна действовать вопреки вашим интересам?

— Может быть, это произошло ненамеренно. Но, вероятно, вы написали письмо домой, в котором жаловались на некоторые вещи. Ваш отец, который, как мне казалось, был моим великодушным другом, прислал мне письмо, в котором задает совершенно недопустимые вопросы касательно моей личной жизни. — Эдуард заерзал в кресле, освобождаясь от ее объятий. — Мне надоела ваша детская ревность, когда вам все время кажется, что к вам относятся с пренебрежением, хотя ничего подобного нет.

Изабелла вскочила на ноги. Ей едва удалось сдержаться и не ударить его.

— Вы не имеете права говорить со мной, как с ребенком! — воскликнула она. — Разве я — не ваша жена? И уж если на то пошло, то разве мне не на что жаловаться, когда я все время пребываю в одиночестве, а вы все свое время проводите, развлекаясь с Гавестоном?

— И это благодарность за то, что мы с таким рвением продумываем план нашей коронации, чтобы отплатить за то гостеприимство и радушие, которыми наслаждались во Франции…

Но Изабелла резко прервала его оправдательную речь:

— Отдав ему половину подарков, сделанных вам моим отцом! Все ваши бароны возмущены, даже Маргарита была шокирована вашим поступком!

Как бы ни был Эдуард околдован Гавестоном, он понимал, что его неразумная щедрость по отношению к нему никак не могла быть оправдана. Вздыхая, он поднялся с кресла и, обняв за плечи, повернул ее рассерженное лицо к себе.

— Дорогая, простите, я не смел так разговаривать с вами, — извинился он с такой теплотой и нежностью, которая заставляла всех его личных слуг обожать его. — Но, говоря по правде, я действительно очень тревожусь. — Он снова прошел к окну. — Завтра утром они опять собирают совет, предъявят мне проклятый ультиматум, и мне придется дать им ответ.

Пугающая перспектива развертывающихся событий заставила Изабеллу позабыть о своих собственных переживаниях.

— Но как они смогут не допустить коронации, если до начала процессии осталось всего несколько часов?

— Вот в этом-то и заключается их хитрый расчет. Ставят меня в безвыходное положение, зная, что у меня в запасе нет времени. Очевидно, это идея Пемброка. Хотя он и не такой воинственный, как другие, но умнее их всех вместе взятых.

Всем сердцем она молча призывала его: «О, любовь моя. Отошли Пьера Гавестона, как они желают. Как желаю я. Мы будем очень счастливы. Вскоре, когда ты забудешь его красоту и обаяние, которыми он околдовал тебя, ты, возможно, полюбишь меня. Когда мы останемся одни, мы станем ближе. Ведь у нас так много общего».

Но она промолчала, боясь, что он станет насмехаться над ее ревностью, и еще ей хотелось научиться сдерживать себя.

— И что вы им завтра ответите? — спросила она спокойно.

— Что, как только меня коронуют, я соберу Парламент. Что я сделаю так, как решит Парламент.

— Вы действительно дадите им подобное обещание?

Она почувствовала, как все те смелые надежды, которые она испытывала во время венчания, вернулись к ней. Она даже не обратила внимания на то, что Эдуард ушел от ответа.

— Мне очень жаль, что так произошло, Изабелла, дорогая, — повторил он. — И я помню, что это также и ваша коронация, поэтому хочу, чтобы этот день стал для вас счастливым.

Она не замедлила откликнуться. Она потянула его обратно в кресло и, усевшись на ручку, прижалась к мужу с нежностью и любовью.

— Я знаю, что часто бываю ревнива. Иногда дома я даже ревновала родителей к братьям, потому что девочки всегда занимают в сердце родителей второе место, — призналась она, прижимаясь к его гладко выбритой щеке.

Он взял ее тонкие пальчики в свою ладонь.

— Я не хочу, чтобы моя жена занимала второе место. И я хочу, чтобы она хорошо относилась к моим друзьям, — сказал он, невесело смеясь. — Тогда нам всем было бы намного приятнее жить.

— Разумеется, я постараюсь, — пообещала она, думая, что для нее это не составит труда, если только Гавестон уедет.

— Боюсь, как бы не было слишком поздно, — вздохнул Эдуард.

— Похоже, вы во многом зависите от Гавестона. Вы давно его знаете?

— С четырнадцати лет. Теперь, вспоминая свое детство, я понимаю, что до его прибытия был ужасно одинок. Вы и сами знаете, Изабелла, какими одинокими чувствуют себя члены королевской семьи. Меня не воспринимали, как обычного человека, хотя мне так хотелось этого. Только Пьер относился ко мне иначе.

— Но почему вы чувствовали себя одиноким, когда у вас были такие прекрасные и любящие родители? — спросила Изабелла, думая о собственной дружной семье.

— Отец всегда был в походах, и моя матушка часто сопровождала его, так что я почти ее не помню. Он подарил мне замок, когда я был еще слишком мал — мне было всего десять лет. Но он говорил, что ответственность превращает мальчиков в мужчин. Хотя, возможно, он сделал это для того, чтобы сам мог заниматься тем, что интересовало его гораздо больше, чем я. В его представлении, да и других тоже, я, несомненно, был с самого рождения предназначен для того, чтобы мужественно продолжать дело отца. Эдуард Карнаваронский. Некто, кто рожден для того, чтобы править и воевать. — Менее воинственный Эдуард повернулся к ней и улыбнулся смущенно, как бы умоляя понять его. Казалось, он совсем забыл, что, когда ему было выгодно, он смотрел на нее, как на несмышленого ребенка. — Знаете, Изабелла, ужасно тяжело быть сыном героя.

— Могу представить, что это действительно трудно, хотя, наверное, многие не понимают и завидуют вам. — Она взяла его руку и прижала к своей груди. — Но ведь это же естественно, что ваши родители хотели видеть в вас достойного продолжателя? Когда у нас будет сын, вы же тоже захотите, чтобы он вырос умелым правителем и отважным воином, разве не так?

— Больше всего на свете хочу этого. Не столько ради себя, сколько ради него.

Изабелла была одновременно и удивлена, и обрадована горячностью, с которой он отозвался. Ее гордое королевское воспитание не допускало возможности иметь сына, который бы проводил время в праздности.

— И Пьер, приехал жить с вами, когда вам было четырнадцать? — напомнила она.

— Да. Он на год или два старше меня. Все начала подсмеивались над ним, потому что, приехав из наших заморских владений, он казался им иностранцем, да к тому же он был беден. Его отец почти все потерял в войнах моего отца. У бедняги Пьера даже не было учителя, как у всех нас. Лишь преданный чудак-слуга по имени Дракон.

— Какое чудесное и милое имечко! — засмеялась Изабелла.

— Если оно настоящее… Возможно, его придумал Пьер. Он всегда придумывал множество интереснейших вещей. После его появления жизнь неожиданным образом стала живей, она приобрела какой-то новый смысл. Я полюбил его…

— А другие?

— Они недолго насмехались над ним. Он спокойно относился к насмешникам — до определенного момента. А затем наносил обидчику удар, и удар этот бывал довольно болезненным. — Эдуард вытянул свои длинные ноги и засмеялся, очевидно, что-то вспомнив. — В конце концов они оставили его в покое. Хотя ему и завидовали, но он никогда не держал на них зла. Их, конечно, еще раздражало, что мы с ним всегда оказывались победителями во всех турнирах и самыми удачливыми охотниками. И, разумеется, то, что юный Гилберт, сын моей сестры, во всем подражал ему.

— Это ваша сестра, которая родилась во время крестового похода?

— Да, Джоанна Акрская. Увлечение Гилберта еще больше разгневало моего отца. Когда он вернулся в Вестминстер, после кровопролитной битвы при Бервике, у него оказалось немного свободного времени, чтобы поинтересоваться, как я трачу свои деньги, и выяснить, что я не очень-то похож на него по характеру. Он отослал Пьера домой в его родовое имение в Гиень. Он заявил, что тот дурно на меня влияет. Так что я знаю, какая жизнь меня ждет, если Пьеру придется сделать это еще раз.

Изабелла с недоумением посмотрела на него. Она узнавала все больше подробностей о жизни человека, за которого вышла замуж, и не все они были ей по душе. Но Эдуард так сильно переживал из-за возможной разлуки с другом, что даже не замечал, какое впечатление произвел на нее его рассказ.

В этом случае необходимо было воззвать к его мужеству.

— Разве нельзя посвятить свою жизнь правлению своей страной и своим народом и принимать самостоятельные решения? — спросила она с легкой насмешкой. — И в конце концов, у вас есть Маргарита да и я тоже.

Хотя все то, что он рассказал, задело или озадачило ее, она все же была рада, что он ей доверился. Она подумала, что это как-то сблизит их, а ее желание помочь ему и успокоить подкреплялось еще и желанием быть ближе, причем ближе в мире духовного.

Сидя здесь, уютно прижавшись к плечу мужа, перед столом, на котором были разложены все аксессуары и ее наряд для коронации, Изабелла верила, что волнения уже позади, и ей даже стало немного стыдно, что она пожаловалась отцу. Завтра будет еще один чудесный день. Она опять станет центром всеобщего внимания в своем нарядном платье и драгоценностях. Двигаясь по Лондону, она опять почувствует тот волнующий и такой сладостный аромат восхищения. Восхищения, которое она каждый день все явственнее замечала в черных глазах Роберта ле Мессаджера, и которое помогало ей в минуты хандры вернуть веру в себя. Но теперь, когда Гавестон уедет, она больше не будет ощущать депрессию, как ни жаль ей Эдуарда. Как только ей удастся вырваться из этого мрачного старинного замка, она сделает все, чтобы брак стал для него важным и желанным. Она прикажет распаковать изящную французскую мебель, которую привезла с собой, она сама будет устраивать маскарады и музыкальные вечера.

— Я рада, что нам предстоит провести в замке только одну ночь, — сказала она с отвращением глядя на серые каменные стены. — Мне кажется, здесь ужасно сыро. И я уверена, тут бродят призраки.

— Я знаю. Но это одна из наших дурацких традиций: все монархи перед коронацией должны провести здесь ночь.

— Ну тогда, по крайней мере, надо лечь пораньше и хорошенько отдохнуть, — засмеялась Изабелла. — Поскольку завтра, не сомневаюсь, нам обоим придется встать очень рано. И умоляю вас, Эдуард, не оставляйте меня надолго одну — у меня от вашего Тауэра просто мурашки по коже.

Эдуард убрал руку с ее плеча и наклонился вперед, зажав руки между коленями.

— Наверное, давят призраки трагедий, которые здесь произошли, — сказал он. — С той поры, как нормандец Вильгельм построил его, множество людей ожидало в его стенах смерти. Когда меня мальчиком приводили сюда, чтобы посмотреть на львов, стерегущих ворота, я не испытывал большой радости, думая обо всех узниках, которые томились здесь на протяжении веков. Иногда, оставаясь один, я представлял себя на их месте, воображал, как звенят засовы темниц, где они сидели, забывая, что на свете есть солнечный свет, и представлял, как их выволакивают, чтобы убить или просто оставить гнить…

Изабелла вздрогнула и схватила его за руку.

— Прекратите, Эдуард, — взмолилась она. — Вы так смотрите в угол, как будто видите и чувствуете все то, о чем говорите. У вас слишком сильно развито воображение. Не ваше дело жалеть всех презренных и несчастных. Вы — их король. Уж по крайней мере с вами этого никогда не случится.

— Да, надеюсь, что это так, — согласился с ней Эдуард, отбросив страшные и мрачные картины с несколько виноватой улыбкой. — Давайте-ка лучше поговорим о чем-нибудь более веселом, у нас еще есть время до ужина. Например, о том, как мы будем жить в своем замке. Я думаю, вам понравится в Вестминстере.

— Это тоже очень старый дворец?

— Одна половина. Но то крыло дворца, где будем жить мы, сгорела при пожаре, и я восстановил ее. Так что дворец готов встретить мою юную супругу.

— О, я так рада! — Изабелла просияла от предвкушения радости. — А сад там есть?

— Прекрасный сад, полный роз. Я велел удобрить почву торфом и поставить новые решетки для вьющихся растений, а также вычистить пруды. И еще мы построили каменный пирс для вашей барки.

— Вы так говорите, как будто все сделали собственными руками.

— Это так и есть. Я трудился вместе с моими садовниками и каменотесами. Я предпочитаю копать клумбы и сажать розовые кусты или строить красивый дом, нежели идти в военный поход или вести какой-нибудь скучнейший государственный совет. Почему у вас такой удивленный вид, моя прелесть? В том, что любишь красивые вещи, нет ничего постыдного. Я сам морил дуб, из которого было сделано для вас ложе на борту «Маргариты», а также помогал конструировать платяные шкафы, которые вам так понравились.

Изабелла почувствовала, что перед ней раскрывалась прежде совершенно ей незнакомая грань натуры супруга, которую она нашла восхитительной. И, возможно, самое приятное в их браке — это постепенное узнавание и понимание друг друга. Но завтра в короне и пурпурной мантии он совсем не будет напоминать каменщика или садовника. О коронации и следует сейчас поговорить.

— А теперь позовите своих камеристок, я хочу взглянуть на вас в великолепном платье, которое приготовила для вас королева Наваррская, — попросил он. — Даже в этой сумрачной комнате оно сияет. Представляю, как оно засверкает при свете свечей в Аббатстве. Я уверен, оно затмит нас всех.

Но к своему страшному разочарованию, Изабелла никого не затмила. Равно, как и Эдуард. Герцог Корнуэльский, который накануне говорил, как будто у него нет времени думать о своем наряде, также появился в одежде из пурпурного бархата, и на нем было так много драгоценностей, что он соперничал в роскоши со своим господином. Будучи выше и стройнее, он, казалось, затмил красивого Плантагенета. И хотя мужчины в толпе откровенно восхищались Изабеллой, большинство женщин не спускало глаз с Гавестона и меньше обращали внимание на ее сверкающее платье. И очень многие, хотя и терпеть не могли гасконца, не могли не пялить на него глаза, поражаясь непробиваемой наглости этого человека.

Именно Пьер Гавестон нес королевскую корону, в то время как Томас Плантагенет, герцог Ланкастерский, который предполагал, что честь будет оказана ему, шел сзади, неся меч Милосердия. Французские принцы, расставленные так, что напоминали поле, усеянное золотыми лилиями, так и не простили того, что их народные костюмы сильно проигрывали на фоне ослепительного наряда Пьера Гавестона. Руки баронов вцепились в рукоятки их шпаг, и Изабелла, с тревогой наблюдавшая за ними всеми из-за своего молитвенника, не сомневалась, что, если бы не торжественная обстановка и святость места, Пьер Гавестон не вышел бы из Аббатства живым.

Несмотря на то, что церемония была тщательнейшим образом продумана, казалось, все в этот день идет не так, как подобало. Плотники, слуги и повара как будто были подкуплены, чтобы все делать неловко и неумело, а, возможно, и сами, руководствуясь мрачноватым юмором истинных кокни, договорились делать все так, чтобы опозорить ненавистного фаворита. Хотя и король, и королева прошли под великолепным шелковым балдахином, который держали над ними бароны Пяти портов, хотя от Аббатства до дворца был проложен роскошный ковер, хотя древний коронационный камень, привезенный Эдуардом Длинноногим из Шотландии, был надлежащим образом украшен, вся эта роскошь и великолепие, казалось, нарочно затягивают церемонию, так что она закончилась уже где-то к вечеру. К тому времени измученные бароны, которые из-за совета завтракали очень рано, были голодны как волки, а некоторые из их жен, впервые допущенных на подобную церемонию, упали в обморок, и их пришлось выносить из Аббатства. Уже стемнело, когда они смогли наконец приступить к трапезе, и по какой-то таинственной причине стол королевы обслуживался последним.

Все те накладки, которые в подобных обстоятельствах обычно воспринимаются спокойно или даже с юмором, сегодня воспринимались особенно болезненно, и вина за них свалилась на Гавестона. Как справедливо отметил Эдуард, все они во всем видели для себя оскорбление, потому что их сжигали ревность и зависть. Изабелла и некоторые из тех, кто относился ко всему более терпимо, довольно скоро начали понимать это. Казалось, накопившееся раздражение и злость приняли уже такие чудовищные размеры, что противостоять становилось все труднее.

Последним страшным ударом, завершившим этот нескладный день, было известие о том, что благородный рыцарь сэр Джон Бейкуэлл был затоптан никем не сдерживаемой толпой, когда пытался помочь потерявшей сознание даме выбраться из Аббатства.

После коронации жизнь была бы вполне приятной, если бы родственники Изабеллы не отплывали домой с чувством глубокой обиды, а подданные короля не могли дождаться, когда откроется Парламент, где бы они смогли высказать свои бесчисленные обиды и претензии.

— Король делает все возможное, чтобы отложить открытие как можно дольше, по крайней мере до Пасхи, — говорил им его зять Хэмфри де Боган Херфордский.

— По крайней мере все же состоится турнир в честь коронации, — говорил молодой Фицалан Арундельский, который упорно отрабатывал один очень ловкий прием, с помощью которого собирался вышибить из седла этого гасконца.

— Ну и что это нам даст? — рычал Уорик, чей зад все еще побаливал в сырую погоду после падения в Валлингфорде.

Хотя вдовствующая королева предупреждала свою племянницу, чтобы та не жаловалась в их присутствии или же не оказывалась в центре недовольной знати, она частенько вместе со своими фрейлинами сидела с вышиванием в той же Зале. Это было намного интереснее, чем гулять среди розовых кустов в саду под мартовскими ветрами.

— Как им обидно переносить все унижения от этого милорда Гавестона и не иметь возможности вышибить его из седла во время турнира! — хихикала Жислен, которая тайно восхищалась им.

— Это было бы еще не так страшно, это можно было бы вынести, — проговорил Пемброк, чей острый слух уловил ее слова, — если бы он потом над всеми так не издевался!..

— У вас неплохо получается легкий галоп, несмотря на скользкую дорогу, — говорил Изабелле ее шталмейстер. — Держитесь в седле чуть прямее, и все наши английские дамы будут завидовать вам.

— Вы мне льстите, сэр Роберт, — засмеялась Изабелла, запыхавшись. — Вы прекрасно знаете, что я могу вас совсем замучить, заставляя тренировать меня до Судного дня, но мне никогда в жизни не сравниться с такой всадницей, как ваша Королева Мая.

— Она весьма искушенная. Ведь она повсюду сопровождала покойного короля.

— А теперь ездит на охоту с новым королем. Я тоже хочу этого.

— Но совсем недавно, когда вы обучались одной из наших карточных игр, вы заявили, что терпеть не можете охоту?

— Ну как вы запоминаете всякую мелочь и глупость, которую я говорю! И даже если я это и говорила — бывают же обстоятельства, когда человек должен заставить себя делать то, что он ненавидит сильнее всего на свете?

— Вы хотите научиться верховой езде как можно лучше, полагая, что королю понравится, если вы будете ездить с ним на охоту? — Роберт угрюмо смотрел поверх лошадиной головы. Он давно лелеял безумную надежду, что, возможно, она делает это, чтобы подольше побыть в его обществе.

— Ему будет одиноко, когда уедет герцог Корнуэльский, — тихо сказала Изабелла.

Ее спутник ничего не ответил, и она попросила его остановиться. Было чудесное весеннее утро, одно из тех, когда в сердце пробуждаются неясные желания, а нежный ветерок шепчет на ухо о вечной жизни. Между Лондоном и Вестминстером Темза делала изгиб, и на мелководье шелестел золотистый тростник, по берегам уже распушила свои сережки верба, и возле попадавшихся им на пути домиков кусты сирени были покрыты нежной зеленью. Прямо перед ними на фоне голубого неба торжественно возвышались крыши и башни Аббатства.

— Давайте подъедем поближе, посмотрим на крест Милой Королевы, — предложила Изабелла, приближаясь, чтобы получше его рассмотреть. Ей нравилось останавливаться здесь, потому что память о маме Эдуарда навсегда останется для нее символом идеального и счастливого брака. Но, будучи Изабеллой Прекрасной, она не могла удержаться от кокетства. — Очень красиво, — сказала она, касаясь затянутой в перчатку рукой камня и бросая взгляд на влюбленно смотрящего на нее спутника. — Вот достойное выражение любви к женщине, не так ли?

Ее шталмейстер, казалось, был всецело занят запутавшимися поводьями.

— Я бы выразил любовь как-нибудь более тепло — кровью сердца, а не в камне, — еле слышно пробормотал он.

— Ах, милый Роберт! — проговорила она с ноткой осуждения в голосе. И они направились в Вестминстер, чувствуя весеннее бурление молодой крови и слыша любовные песни дроздов.

Во дворе он жестом отогнал конюхов и сам помог ей слезть с лошади. Под воздействием весеннего дня и птичьего щебета, а, возможно, и из-за некоторой досады, поскольку она почти целый день не видела своего супруга. Изабелла пригласила его в свои личные покои, чтобы выпить кубок вина.

Прежде чем пойти и провести несколько тихих минут в уединении королевской часовни, Бинетт широко распахнула окно покоя королевы, чтобы туда проник солнечный свет, который так любила ее госпожа. И была не ее вина, что под окном беспечно болтали два садовника. Добрая женщина не ожидала, что всадники приедут так рано, и оставила для прислуживания Изабелле только Жислен. Изабелла, войдя в покои, тотчас прошла к окну с кубком в руке, чтобы насладиться солнцем и тишиной.

Стук лопат под окном напомнил ей, как Эдуард хотел украсить ее сад, и хотя она и не видела садовников, решила, что он их прислал, поскольку они, наверное, особенно хорошо умеют ухаживать за розами. Даже будучи иностранкой, она почувствовала разницу в их выговоре — один, как и все дворцовые садовники, говорил на кокни, у другого же был явно деревенский выговор, довольно для нее непривычный.

— Здорово будет туточки летом, — говорил он. — Премилое местечко для нашей королевы, да благословит ее Господь! И все, что мы понасадили перед Рождеством, как раз зацветет ко времени, как она станет тяжелой.

Говорящий добродушно рассмеялся, и королева улыбнулась, потому что любила, когда простой народ выражал ей симпатию. Стук прекратился, и она представила себе, как немолодой садовник сдвинул на затылок шляпу и почесывает залитый потом лоб, радуясь тому, как красиво будет выглядеть сад, когда они приведут здесь все в порядок.

Но от слов другого человека она обомлела.

— Если ей только удастся забеременеть, — сказал он, сердито фыркнув.

— Эй, чегой-то ты, Джоб, она такая славная девушка, конечно, молодая очень, но когда придет лето…

— Да не об возрасте и здоровье Ее Милости речь.

Другой ошарашено молчал.

— Ты же не хочешь сказать, что наш король не мужчина? Да сохрани нас Господь, он же сын здоровяка Длинноногого!

— Оно и видно, что ты приехал из деревни, Жак. Тут не в способностях нашего короля дело, мы-то знаем, что у него нет ни крохи желания тратить силы на молодую, когда у него под рукой этот проклятущий гасконец!

Изабелла стояла, не шевелясь, красное вино медленно капало на складки ее амазонки. Черты ее лица резко обострились — она все поняла. В золотисто-карих глазах появилось выражение обиды и ужаса.

С некоторым опозданием Роберт уронил стул, чтобы отвлечь ее. Слишком поздно! Жислен бросилась к окну и захлопнула его. В покоях королевы повисла гнетущая тишина, которая еще так недавно была насыщена весенними запахами и звуками.

«Еще сегодня утром я была так молода — так нелепо молода и так безрассудна!» — эти слова промелькнули где-то в ее подсознании, но с губ не сорвалось ни звука. Только теперь она поняла ту непонятную интонацию, с которой умудренная опытом графиня произнесла там, в Булони: «Другие женщины? О, нет, ни разу ни о чем подобном не слыхала». Она совершенно забыла о тех, кто находился рядом. Но ей необходимо с кем-то поговорить, с кем-нибудь из своих, чьи взгляды и суждения не связаны с этой чужой и неласковой для нее страной. С кем-нибудь, кто бы подтвердил ей, правильно ли она поняла то, что случайно услышала. Она инстинктивно повернулась, чтобы найти Маргариту. Пустой кубок выпал из ее рук и разлетелся вдребезги по надушенным циновкам, покрывающим пол.

Молодая Жислен, столь же сбитая с толку, как и она сама, съежилась у окна, глядя на осколки с таким видом, как будто это осколки того зеркала, что разбилось в день свадьбы ее госпожи.

Прежде чем Изабелла дошла до двери, Роберт ле Мессаджер опередил ее, осмелившись схватить за плечи двумя руками.

— Парламенту наверняка удастся настоять на том, чтобы Гавестон был выслан из страны, — сказал он. — Но если это не выйдет, я сделаю все, чтобы этого гасконца здесь больше не было, пусть даже король и убьет меня.

Возмущенная страстным проявлением его сочувствия Изабелла освободилась от его рук и оттолкнула его. Ей была невыносима мысль о том, что он все знал. Она могла бы послать Жислен к своей тетушке и попросить ее прийти к ней, но ей хотелось убежать из покоев, не видеть тех, кто вместе с ней слышал столь унизительные для нее слова. Она, легкая как пушинка, мчалась по коридорам Дворца в старое крыло, где жила Королева Мая. И Маргарита встала, увидев ее.

Изабелла захлопнула за собой тяжелую дубовую дверь и оперлась на нее, чувствуя огромное облегчение, что тетушка была одна.

— Правда то, что говорят об Эдуарде и Пьере Гавестоне? — спросила она.

Маргарита стояла и смотрела на нее с болью и состраданием. Было бы слишком лицемерно спрашивать: «А что про них говорят?»

— Да, это так и есть. Я вижу по вашему лицу, что вы все знаете!

Пройдя в комнату, Изабелла вместо нее гневно ответила на свой же вопрос.

— Нужно было быть просто глупой, чтобы не видеть этого. Я думаю, что все знают. Даже садовники… Все, кроме невинных глупышек вроде меня и бедняжки Жислен. Как же прав был Эдуард, когда относился ко мне, как к ребенку!

— Откуда ты… Как ты узнала?

— Я же сказала! Разве нет? Разговаривали два садовника. Прямо у меня под окном. Даже мой шталмейстер имел наглость пожалеть меня.

— Бедное дитя!

Изабелла почти не слышала ее слов.

— Но ведь вы должны были знать, — с упреком повторила она. — Почему же вы мне ничего не сказали? Там, в Булони, когда я спрашивала вас про Англию?

— И что бы это изменило?

— Я бы не вышла за него замуж! — закричала Изабелла, почти ненавидя свою тетушку за ее спокойствие и невозмутимость.

Встревоженная ее бледностью, Маргарита ласково подвела Изабеллу к своему креслу и усадила.

— Милая моя, ведь ты же знаешь, что мы, женщины, просто пешки в политических играх. Возможно, твой отец глубоко возмущен тем, что твои дядюшки и мои братья рассказали ему по возвращении в Париж. Но союз государств зависит от многих лет правильной внешней политики, а не от морали отдельных людей или счастья молодой супруги короля.

— Мне нужно было обратиться к моему брату Карлу, он всегда поддерживал меня.

— Самое большее, что мы можем сделать, это поддержать английских баронов в их стремлении выдворить Пьера Гавестона из страны.

Изабелла в течение некоторого времени сидела молча, вспоминая свои промахи.

— Так значит, когда Эдуард обвинял меня в ревности, в моей ревности действительно не было ничего странного, — медленно произнесла она. — Многие женщины ревнуют своих мужей к их друзьям, прекрасно понимая, что все равно они сами нужны им. Но я не нужна Эдуарду. Когда я бываю вне себя от радости, что он делит со мной ложе, то для него это лишь исполнение долга. У меня нет ничего — абсолютно ничего — что не мог бы дать ему Пьер Гавестон. Как сказал этот проклятый садовник: «У него нет ни крохи желания тратить силы на молодую!» — Не в состоянии справиться с переполнявшими ее чувствами, Изабелла закрыла лицо руками. — О, Маргарита, дорогая, подумать только, что когда-то я жалела вас! — всхлипнула она. — Из-за того, что вы — такая молодая — должны были выйти за сурового воинственного шестидесятилетнего старика!

— У тебя не было причин, уверяю тебя. — Однако замужняя жизнь вовсе не была раем для Маргариты. Она села на низенький стульчик рядом с Изабеллой и впервые за все время заговорила об этом. — Вначале я страшно боялась занять место его обожаемой кастильянки, с которой он прожил полжизни. Но мой супруг был человеком справедливым во всех отношениях, и он подарил мне сыновей.

— Ему, наверное, нелегко было всю свою жизнь оставаться живой легендой, — произнесла Изабелла, с тем же налетом горечи, с которым говорил об отце и ее муж.

— Возможно. Но для наших суровых баронов его жизнь осталась в памяти как образец служения своей стране. Они совершенно сбиты с толку и разочарованы из-за того, что не видят в его сыне продолжателя королевских дел отца. Изабелла, не надо рисовать себе портрет достославного из всех английских королей со слов молодого Эдуарда.

Изабелла уже немного пришла в себя и сидела в кресле очень прямо.

— Но тем не менее вы любите молодого Эдуарда, как вы его называете? — Несмотря на свое разочарование, а может быть, именно благодаря ему, слова ее прозвучали почти как просьба о помощи.

— Мне не надо было заставлять себя любить его, Изабелла, потому что в нем есть какое-то обаяние. Несмотря на лень и беспечность, он никогда не совершит жестокого поступка. Ведь и ты сама сразу полюбила его. И к тем, кого он по-своему любит, он относится с большой теплотой и заботой. Его трагедия в том, что он стал наследником престола. Мне всегда казалось, что из него вышел бы прекрасный владелец поместья, он бы великолепно ладил со всеми своими соседями и заботился о хозяйстве с любовью и знанием дела!

— А Гавестон? — после некоторого молчания спросила Изабелла.

Вздохнув, Маргарита поднялась и подошла к своему столику, на котором лежала раскрытая книга. Она машинально перевернула толстые, с красивыми рисунками страницы.

— Я понимаю, что мои слова могут обидеть тебя, поскольку тебе и так сейчас нелегко. Но я не нахожу Гавестона таким уж ужасным. Я знаю его с детства. Его отец — один из самых благородных и достойных людей, кого я знала, умер, пожертвовав и здоровьем, и богатством в сражениях за свою страну. После его смерти не осталось денег даже для того, чтобы найти Пьеру хорошего и порядочного учителя. Нет, я Пьера не оправдываю! Но во всяком случае его нельзя назвать занудой, и он — смелый и отважный человек. — Видя, как посуровело лицо племянницы, она пожала плечами и закрыла книгу. — Но тут, — сказала она, чему-то улыбаясь, — возможно, я не вполне объективна, поскольку изо всех живущих при дворе, я, наверное, единственная, кого он пощадил, избавив от своих насмешек и злых острот, во всяком случае, даже когда он поддразнивает меня, я чувствую в его отношении ко мне какую-то нежность. Я даже временами думала, что чем-то напоминаю ему его мать.

— Это ей он посылает так много денег Эдуарда? — резко спросила Изабелла. — На днях милорд Пемброк говорил, что половина моего приданого ушла в Гасконь. Насколько мне известно, его маман умерла много лет тому назад. Но нет никакого сомнения, что он транжирит деньги, что большую часть этих денег он получает из королевской казны, и немалая их толика исчезает в его поместье в Гиены и у его обедневших родственников.

Изабелла медленно поднялась с кресла своей тетушки. Она чувствовала себя гораздо более уставшей, чем после утренней верховой прогулки.

— Я раньше думала, что бароны слишком суровы, и часто сочувствовала Эдуарду. Но теперь я буду денно и нощно молиться, чтобы его… любимца выслали из страны до конца его дней. — По пути к двери она остановилась, как будто о чем-то вспомнила. — А за что его выслали прежде? За это же?

— За совершенно безумные траты, которые они себе позволяли. Когда Эдуард вернулся из походов в Шотландию, у него было время изучить реестровые книги и понять, как обстоят дела здесь. Он запретил им видеться, но, казалось, их невозможно было разлучить, если они будут жить в одной стране. Молодой Эдуард умолял меня вмешаться и упросить отца оставить Гавестона, как он написал мне: «Умоляю вас, умаслите его как-нибудь». Я пыталась что-нибудь сделать, но вскоре они вдвоем ворвались в парк епископа Честерского, а позднее упросили славного воина Хьюго ле Деспенсера, ведущего свои войска к границе, отпустить их, поскольку им очень хотелось поучаствовать в турнире. После всего король был непреклонен. Но даже когда Гавестон был вынужден сесть на корабль в Дувре, он устроил из своего отъезда целое представление, и половина музыкантов и слуг Эдуарда была послана вместе с ним, чтобы сопровождать его в пути. Но Эдуард еще больше разозлил отца, попросив его отдать Гавестону Гиень. Полагаю, он просто обезумел…

— Мне кажется, он никогда не обращает внимания на чувства других. И что сделал мой свекор?

— Пришел в полное бешенство, припадками ярости славятся все Плантагенеты, хотя я думаю, что его сын тебе такого продемонстрировать не сможет. Возможно, и к лучшему, что эту семейную черту он не унаследовал.

— Лучше бы унаследовал. Я бы даже не возражала, если бы он избил меня — только бы это сочеталось с силой и страстностью! — воскликнула Изабелла, закрыв глаза и сжав кулачки. — Вы не представляете, как унизительно, когда муж абсолютно равнодушен — лишь добр и мил.

— В этом есть свои преимущества, — сухо заметила Маргарита… — Говорят, мой супруг с такой яростью набросился на твоего, что выдрал клок его надушенных волос! — Она подошла к племяннице и с неподдельной нежностью поцеловала расстроенную девушку. — Успокойся, Изабелла, дорогая. Ланкастер и Уорик, да и все остальные наверняка своего добьются, а как только Гавестон уедет, жизнь во дворце станет совсем другой.

— Ну да… Эдуард будет все время угрюмым и печальным, — невесело заметила Изабелла.

— И у тебя будет время и возможность заставить его полюбить тебя больше, чем он любит тебя сейчас. Сделай так, чтобы ты стала необходима ему. Ведь ты понимаешь, что им кто-то постоянно должен руководить.

— Все равно его мысли будут с Гавестоном. Ведь Гавестон дает ему все, что ему нужно.

— Ну, ну, соберись! Есть одно, что Гавестон не может дать ему. Если ты родишь Эдуарду сына…

Изабелла, стоя у самой двери, резко обернулась, как рассерженная кошка.

— И это говорите вы! Вы — представительница рода Капетингов! — воскликнула она. — Действительно эта проклятая страна заставила вас забыть о своей гордости. Неужели вы думаете, что, после того, как я перестала быть такой идиоткой и узнала обо всем, я допущу его в свою спальню?!

— Но ни один мужчина не потерпит такого.

— Вот именно. Ни один мужчина! — с горечью согласилась Изабелла.

Маргарита при вспышке ее гнева подавила улыбку.

— Я не думаю, что ты принадлежишь к породе женщин, из которых получаются монахини, с их обетом воздержания. Ведь тебе будет ужасно одиноко и тоскливо в огромном пустом ложе? А ночи в одиночестве кажутся такими длинными.

Изабелле не понравился ее покровительственный тон. В своей ущемленной гордости она мысленно обратилась к Роберту ле Мессаджеру, вспомнив, как безрассудно он схватил ее за плечи. Он всегда будет рядом. Эдуард назначил его ей в услужение, так же, как в свое время в его услужение был назначен Гавестон. В этом была какая-то справедливость.

— Я не говорила, что мое ложе будет пустовать, — сказала она и с удовлетворением заметила тревогу, мелькнувшую в красивых глазах тетушки.

У Изабеллы к тому же возник еще один повод для недовольства, и она пожаловалась своему родственнику Ланкастеру на финансовые затруднения, о которых ей доложил управитель дворцом. Несмотря на обещания Эдуарда относительно того, что «его обожаемая супруга будет иметь все, что только пожелает», слегка смущенный герцог признался, что казна слишком истощена, чтобы обеспечить ее всем тем, что приличествует ее положению и происхождению.

Даже та часть приданого ее тетушки, которую ей передали родители, куда-то исчезла, и было ясно, что потратила ее не Маргарита.

— У самого короля тоже большие затруднения с деньгами, — признался казначей сэр Вальтер Рейнольдс, когда Ланкастер его позвал в покои вдовствующей королевы на семейный совет.

— Это из-за того, что он и его приятели тратят деньги, которые должны по праву принадлежать мне, на всякие глупости, вроде драгоценной сбруи для лошадей или украшения сцены для представлений, — сказала Изабелла, которая с удовольствием сама бы участвовала во всех этих легкомысленных развлечениях, если бы не ее уязвленная гордость.

— Ну и частично из-за значительных трат на войны, которые вел его отец, — стараясь быть справедливым, напомнил Рейнольдс.

— Какова бы ни была причина, моя дорогая Изабелла, но то, что вы испытываете неудобства и нужду, будет обязательно обсуждаться в Парламенте, когда его заседание наконец состоится, — пообещал ей ее дядюшка Ланкастер.

— Томас, а как, по вашему мнению, пройдет голосование о высылке Пьера Гавестона из страны? — спросила Маргарита.

— Надеюсь, что отлично. Если, конечно, нас поддержит простой народ. Надо признать, что среди простых людей он достаточно популярен, в основном из-за своих расточительных развлечений и необыкновенной ловкости на ристалищах. Но наша красавица-племянница и ее интересы становятся им гораздо ближе.

Королева Мая, которая была воспитана так, чтобы в первую очередь думать о благе страны, старалась изо всех сил не выказывать своего неодобрения поведению родственницы, которая слишком много внимания уделяла личным переживаниям и проблемам.

— Очень жаль, дорогой Томас, что невозможно уговорить Пьера уехать, чтобы не поднимать все эти вопросы публично. — Она вздохнула. — Это выглядит так, как будто мы, пытаемся вбить клин между королем и королевой, а это для страны очень опасно.

— Тетя Маргарита, в сущности, хочет сказать, что я должна молча переносить свои неудачи в браке, — съязвила Изабелла.

— Люди, занимающие высокое положение, часто вынуждены так поступать, — сказала Маргарита, сожалея, что ее своенравная племянница так и не научилась придерживать свой язычок.

Несмотря на эту небольшую размолвку, Изабелла, как всегда, постаралась воспользоваться ее советом. В глубине души она завидовала сдержанности и внешнему спокойствию тетушки, и у нее хватало здравого смысла видеть, что, жалуясь на свое положение баронам, она причиняет Эдуарду вред. Бог даст, Эдуард станет принадлежать только ей. Несмотря ни на что, она все же надеялась на будущую счастливую жизнь. Но как бы ни была она сдержанна, все же ей предстояло публично намекнуть на достаточно интимные проблемы ее семейной жизни, чтобы склонить чашу весов против Гавестона.

Во время пиршеств, которые продолжались несколько недель после коронации, они с Эдуардом часто ели в присутствии многочисленных зрителей в Большой Зале Вестминстера, двери которого всегда были открыты для любопытных горожан или жителей окрестных селений, которым не лень было добираться сюда, чтобы поглазеть на обедающую королевскую чету. Но они видели не только свою новую королеву, но также и шутов, менестрелей и акробатов, которые выступали перед ними во время этих трапез, кроме того, стало обычаем, что представители крупных гильдий или же богатые горожане присылали им поздравительные послания, которые громко зачитывались во время этих трапез. Чтобы угодить Эдуарду, любившему театр и театральные представления, очень часто эти посланцы наряжались в костюмы богов и богинь, сатиров и духов, нередко выступали в масках. Их появление приветствовалось зеваками, толпящимися у дверей, а послания, которые они приносили, громко зачитывались королевским церемониймейстером.

К таким представлениям уже настолько привыкли, что, когда в Залу въехала на черном коне женщина в маске, публика особенно не удивилась — встретила ее криками одобрения. Женщина подъехала на вздрагивающем нервном коне к помосту и вручила свое послание. Церемониймейстер сломал печать и театральным жестом развернул свиток. Он откашлялся и хорошо поставленным звучным голосом начал громко читать послание.

Поскольку он прочитал уже огромное количество подобных посланий за последние несколько дней и его больше волновал разгоряченный конь, гарцующий совсем рядом с ним, то он читал машинально, не задумываясь над словами, которые произносит. Только когда стихли смех и веселые возгласы, со стороны двери стали слышны лишь подавляемые смешки, а на помосте воцарилась зловещая тишина, он попытался вникнуть в суть произносимых им слов. Вместо обычных льстивых фраз послание содержало откровенное осуждение отношений, существующих между королем и Гавестоном, а также убедительный призыв к народу выставить эту язву из страны. Автор не жалел злых и жестоких слов и в первых же фразах давал понять, что если королевский фаворит не будет изгнан из страны, то Ее Величество никогда не узнает счастья и не сможет произвести на свет наследника. Сконфуженный церемониймейстер тут же замолк. Подняв глаза, он увидел вокруг себя множество лиц, выражающих самые разные чувства — ярость, ужас, страх, насмешку и восхищение. Он испуганно взглянул на середину стола. Для него самым главным было то, как относится к этому король, и он увидел его покрасневшее от гнева и стыда лицо. Неподалеку от короля сидел Гавестон. Его насмешливая улыбка ни в малейшей степени не выдавала истинных чувств, а сильные красивые пальцы продолжали, как ни в чем не бывало, чистить персик.

Несчастный царедворец, понимая, что на этом его карьера церемониймейстера может закончиться навсегда, сделал единственно подобающий моменту жест. Не глядя больше в текст послания, он подошел к огромному камину, пылавшему в центре зала, смял обеими руками свиток и швырнул его в жаркое пламя.

Прежде чем хоть кто-то успел помешать ей, дама в маске развернула коня и вылетела из Залы. Собравшаяся у дверей толпа бурно приветствовала ее, и лицо наблюдавшего это короля из красного стало смертельно бледным.

После инцидента любящие посмеяться лондонцы, которые до того шутили в основном над тем, как Гавестону удавалось побеждать баронов, на сей раз объединили свои интересы с интересами своих высокородных противников, и результат парламентских дебатов нетрудно было предугадать — королевский любимчик должен был уехать.

Нашли и допросили женщину, которая въехала на коне в Вестминстерскую Залу. Как говорили, ее выбрали для этой цели, поскольку знали, что ни один Плантагенет — уж по крайней мере Эдуард II — не станет подвергать пытке женщину, чтобы получить нужные сведения. Поскольку, как стало известно, искусству верховой езды она обучилась у Мессаджера, то подозрение упало на шталмейстера королевы.

Как только Изабелла узнала об этом, то тут же послала за ним, чтобы предупредить, а поскольку дело было достаточно опасным, то выслала из комнаты своих служанок.

— Это правда, что вы совершили безумно рискованный поступок во время обеда? — спросила она.

— Было бы бессмысленно отрицать, — ответил он, желая, чтобы она знала, на какой риск он шел ради нее.

— Когда Жислен де Буа недавно проходила через двор, она слышала, как король давал приказ гвардии арестовать вас в вашем доме сегодня ночью.

— Значит, в нашем распоряжении есть одна ночь! — воскликнул пылкий юноша, имея дерзость схватить ее в свои объятия. Он уже давно желал ее. Огонь и страсть в его глазах обещали блаженство и восторг. Уступая его страстным объятиям, Изабелла закрыла глаза и почувствовала волнение и счастье от того, что кто-то так сильно желает ее. Именно этого она и ожидала от своего брака.

— Ах, Роберт, Роберт, зачем вы так рисковали ради меня? — спросила она, едва дыша в его пылких объятиях.

— Потому что я люблю вас до безумия, — сказал он, прижимаясь губами к ее губам.

— До безумия? Боюсь, мы оба обезумели!

С испуганным криком она оттолкнула его. Ей было нелегко сделать это, но в данный момент она думала не о себе, и теперь, освободившись от его объятий, она почувствовала, как к ней начинает возвращаться рассудительность.

— Вам необходимо уехать. Прямо сейчас, пока они не схватили вас, — сказала она.

— Что мне до того? — возразил он. — Даже если они убьют меня, я буду знать, что ваша жизнь станет счастливее. Изабелла, умоляю вас, позвольте мне остаться сегодня ночью. Кто знает, будет ли в моей жизни еще одна ночь вообще!

Изабелла вздрогнула, но врожденная надменность побудила ее напомнить ему о ее положении.

— Они не убьют вас, — заверила она. — Они собираются заточить вас в этот ужасный Тауэр.

— Тогда я, возможно, смогу убежать оттуда.

— Такое еще никому не удавалось, — сказала она, испытывая сострадание при воспоминании об этом мрачном месте.

Мысль об этом, очевидно, несколько охладила его безрассудный пыл.

— Простите меня, мадам, если я был слишком дерзок и позволил себе лишнее.

Теперь Изабелла была просто воплощением здравого смысла. Она его не любила, просто испытала желание ответить на его страсть. Поразительно и странно, как собственное тело может заставить совершить самые нелепые и дикие поступки.

— Нет необходимости проявлять геройство или отправляться в Тауэр, лучше быстро воспользуйтесь черной лестницей, — велела она ему. — Для чего же, как вы полагаете, я послала за вами?

— Но ведь вы вряд ли думаете, что охрана позволит мне пройти!

— А почему бы нет? Король слушает итальянских менестрелей, а Гавестон не мстителен. — Она уже чувствовала, как ее начинает раздражать, что он предпочитает навлечь на себя беду, оставаясь в ее спальне, вместо того, чтобы бежать. Она налила ему немного вина, чтобы как-то заставить его действовать.

— А вы знаете, что этот гнусный гасконец женат? — спросил он ее таким тоном, как будто собирался начать светскую беседу.

— Да, на младшей сестре Гилберта де Клера. Я сама узнала только недавно. Он никогда не приводит ко двору это бедное дитя.

— Может быть, поэтому ей не так тяжело.

— Из-за того, что ее не унижают публично, как меня, хотите вы сказать?

Он поставил на стол пустой кубок и взял ее за руки.

— Не надо говорить с такой горечью, любовь моя! Вы должны твердить себе, что многие из нас пожертвовали бы своей жизнью, как готов это сделать и я, чтобы испытать те радости, к которым король относится с таким пренебрежением.

Она понимала, что он в последний раз просит об этих радостях, и отняла руки. Она бросила взгляд на огромную кровать, не задернутую пологом, и засмеялась.

— Почему вы смеетесь, мадам? — спросил Роберт с оскорбленным видом.

— Да нет, ничего такого. Просто вспомнила одну глупость, которую я на днях сказала Королеве Мая про пустую кровать. И ее возмущенный взгляд, который она на меня бросила. — Она повернулась к нему и серьезно добавила, как будто говорила о чем-то чрезвычайно для нее важном: — Я очень люблю ее, Роберт.

— Благодарю Господа, что вы не одиноки здесь.

— И, возможно, даже отчасти благодаря вам, у меня все-таки наладятся отношения с супругом.

Очевидно, эта мысль вернула ее в прошлое, к былым чувствам. Она вспомнила, как подбежала к окну и впервые увидела его во дворе Булонского замка. Он был такой красивый и веселый, что его тогдашний образ навсегда запечатлелся в ее сердце. Да, она любила Эдуарда Плантагенета, своего супруга. И ее большая любовь, любовь на всю жизнь, о которой она так мечтала, предназначенная королю, слишком благородная субстанция, чтобы разрушить ее мимолетной интрижкой с настойчивым шталмейстером. Ей на помощь пришла ее гордость — гордость, сдерживающая чувства. Хотя больше всего на свете ей хотелось теплоты и ласки Роберта ле Мессаджера, она отослала его прочь.

— Они заставили меня сделать это, Пьер. Подумать только, меня, их короля, заставили приложить печать к ужасному приговору тебе. Приговор об изгнании под угрозой смерти и отлучения от церкви, если ты когда-либо осмелишься вернуться в страну!

— Ну, а что еще ты мог сделать, мой милый Нед, видя, что твои надменные бароны все предусмотрели и явились в Вестминстер в полном вооружении? И я также сильно сомневаюсь, что хоть кто-то из моих лицемерных друзей пошевелил бы пальцем, чтобы вступиться за меня, особенно после того, как славный малыш Роберт ле Мессаджер прислал со своей черной всадницей то послание.

— По крайней мере этот лезущий не в свои дела идиот пойман и посажен в Тауэр до конца дней своих, — заметил Эдуард.

Гавестон с любовью посмотрел на своего обеспокоенного друга.

— Тебе не в чем упрекать себя, ты ни в чем не виноват передо мной. Решения их самодовольного Парламента для тебя тоже не так уж безвредны. Самым хитрым их ходом было то, что когда их стали упрекать в ослушании, они заявили, что свои клятвы верности они приносили короне, а не человеку, который эту корону носит. Безусловно, идея принадлежит шуту Ланкастеру.

— А ведь он мой двоюродный брат. Как будто можно превращать в фарс действия и полномочия Помазанника!

Вместе с королевой и несколькими близкими друзьями эти двое сразу же вернулись в Виндзор, чтобы прийти в себя после поражения и украсть у безжалостного времени хоть две недели до неизбежного отъезда Гавестона. Хотя они находились в покоях Изабеллы, они совершенно откровенно обсуждали свои личные проблемы, развалившись в креслах у камина.

— Я отдам тебе замок Кэрисбрук, Пьер, — предложил Эдуард, отчаянно пытаясь хоть как-то исправить зло, причиненное его другу.

— А где это?

— На острове Уайт.

— Ты уже сделал меня лордом острова Мэн. Что у тебя за мания относительно отдаленных и пустынных островов, Нед? — спросил Гавестон, сильно расстроенный, хотя и не желающий показать этого, тем, что приходится терять свои самые плодородные английские владения.

— Я просто думал, что иногда смогу совершать небольшие путешествия через море. По крайней мере, таким образом я смогу видеться с тобой, — Эдуард отпихнул ласкающегося к нему пса и начал ходить взад и вперед по комнате. — Мысль о том, что ты будешь где-то далеко, в Гаскони, приводит меня в отчаяние. Даже письма туда идут много дней.

Гавестон, старательно строивший домик из игральных карт, коротко рассмеялся.

— Мне будет жить трудно всюду теперь, когда мои недруги приняли решение о лишении меня титула герцога Корнуэльского, дарованного тобой!

— Но, Пьеро, это еще не самая большая из наших проблем. — В своем невеселом расположении духа Эдуард назвал его, как в детстве в минуты их самой интимной близости. — Ты ведь не думаешь, что я позволю тебе умереть с голода из-за меня? Вспомни о том времени, когда мой отец отослал тебя домой в Гиень.

— Ты был невероятно щедр, Нед.

— Время тянулось так долго. Я думал, мой отец никогда не умрет.

— Да, но прошло не более двух месяцев, — задумчиво произнес Гавестон, который проводил там время совсем неплохо. — Старый король умер вскоре после этого, и ты смог опять призвать меня к себе. И в течение того лета 1307 гонцов скакали из Лондона в Париж, чтобы я не терял с тобой связи.

Изабелла, сидя с вышиванием у окна, была возмущена тем, как Эдуард говорит об отце, и вспомнила, что большая часть английских придворных в то время совершенно официально находилась во Франции, чтобы вести подготовку к бракосочетанию, которое ее жених, казалось, так торопил. «Неужели, — подумала она, — даже это было использовано им лишь как повод для того, чтобы посылать их с письмами к своему изгнанному другу»?

— Но на сей раз все продлится дольше, — сказал гасконец. — Ну да ладно, не будем грустить. Этот вечный неудачник Ланкастер, возможно, найдет себе другую жертву, а бешеный пес Уорик может в скором времени умереть от апоплексического удара. Если все так и завершится, ради этого я готов отправиться в любое изгнание!

Изабелла сидела, поглаживая маленького пушистого котенка, который храбро шипел на огромных псов, всегда сопровождавших Эдуарда. Она жалела, что сама не может зашипеть на супруга, выражая возмущение его последним ходом. Вначале, когда она пожаловалась, что он почти не проводит с ней времени, он не обратил на ее слова никакого внимания. Но теперь, когда он уже не мог не замечать неоднократных жалоб своих подданных, он стал видеться с ней чаще, но как бы не по своей собственной воле. Если он не занимался лошадьми и не охотился, то проводил большую часть свободного времени в ее покоях, отдыхая или же занимаясь государственными делами, но всегда приводил с собой Пьера Гавестона. Они были с ней чрезвычайно любезны, никогда не забывали пригласить ее принять участие в музицировании или какой-либо азартной игре, которые они очень любили, так что любой мог сказать, что, если она и сидела, надувшись, в гордом одиночестве или окруженная своими фрейлинами в углу, то это была ее вина. Надменная дочь Франции и Наварры, супруга короля Англии, она не могла выгнать его из своих покоев, даже, если ему придет в голову привести сюда своих конюхов.

И так Изабелле приходилось терпеть это нелепое существование в качестве одной из сторон треугольника. Она знала, что и Бинетт, и Жислен были просто вне себя от гнева и обиды за нее, а также и от того, что из-за ее отчуждения и возмущения Эдуард и Гавестон все чаще забывали о ее присутствии и обсуждали свои личные проблемы.

Но все же иногда, поскольку все они были молоды и по природе своей жизнерадостны, она как бы против своей воли чувствовала себя втянутой в их беседу. Их отношения уже стали такими, что она даже могла коснуться чувств, высказываясь по поводу приближающейся разлуки.

— По-моему, вчера, за ужином вы что-то говорили о тяжелом состоянии дел в Ирландии? — спросила она Эдуарда, который в своем беспокойном хождении по покоям приблизился к ее креслу.

— Да, а что? — с удивлением спросил он, отвлекаясь от собственных мыслей.

— Вы, если я не ошибаюсь, говорили, что вице-король Ирландии не проявляет достаточной твердости?

— Возможно, и говорил. И действительно, Эймер де Валенс и старый Хьюго ле Деспенсер, один из самых компетентных советников моего отца, по-моему, считают его довольно неумелым правителем.

Но у Эдуарда и без того было достаточно неприятностей. Кроме того, он вообще не очень-то интересовался Ирландией, поэтому он повернулся, чтобы пройти в другую часть комнаты. Но тут Изабелла положила котенка на подушечку и произнесла совершенно спокойно.

— А почему бы тогда не отозвать его и не назначить Пьера вместо него вице-королем Ирландии?

По крайней мере, думала она, это заставит его уехать из страны, и, с другой стороны, сделает для них разлуку менее болезненной, не говоря уже о том, что король больше не будет терзаться угрызениями совести по поводу его высылки.

Эдуард так и замер на месте, театральным жестом схватившись за голову.

— О, Боже, ну почему эта мысль не пришла мне в голову раньше?! — воскликнул он.

Пьер Гавестон, сидевший у камина и мрачно пинающий ногой тлеющее полено, быстро повернул голову в ее сторону. Со своего места Изабелла заметила восхищение ее сообразительностью, мелькнувшее в его взгляде. Ему хватило мгновения, чтобы оценить ее предложение и найти его превосходным. Его красивое лицо, на котором редко отражались простые человеческие чувства, осветила радостная улыбка.

— Без твоей очаровательной и мудрой королевы мы бы никогда до такого не додумались, — сказал он, ринувшись в противоположный угол покоев, чтобы поцеловать ее руку.

— И что бы мы делали без вас, дорогая моя? — зааплодировал Эдуард, наклоняясь над креслом, чтобы поцеловать ее. — Я пошлю за Хьюго Деспенсером и за своим казначеем Вальтером Рейнольдсом, чтобы они немедленно приступили к осуществлению этого плана. Кроме всего прочего, здесь имеется еще одна приятная возможность вызвать для консультации своего вице-короля в случае, если в Ирландии начнутся какие-нибудь волнения.

— Ну и здорово же это разозлит моих врагов в Англии! — фыркнул Пьер Гавестон.

— Я очень рада, что эта перспектива так радует вас, сэр Пьер, — сухо произнесла Изабелла, подчеркивая своим обращением тот факт, что он уже больше не герцог. — Я также надеюсь, что это обрадует и вашу супругу. Насколько мне известно, Ирландия — страна еще более бедная, чем эта. Но, возможно, вы сочтете это достаточным оправданием, чтобы оставить ее здесь?

Гавестон стоял, улыбаясь, перед ней, ничуть не задетый ее язвительностью. Он взял на руки котенка Минетт, который медленно направлялся в его сторону, погладил его шерстку и почесал за ушком, пока киска не начала довольно мурлыкать в его ласковых руках.

— Неожиданность предложения Вашей Милости не дала мне возможности подумать над этим вопросом. Но поскольку Маргарет — представительница рода Клеров и имеет владения в Ирландии, возможно, она захочет поехать со мной. Но почему такая язвительность?

— Потому что мы не имели счастья видеть ее при дворе. Подумать только, я живу в Англии уже несколько недель и только недавно узнала о том, что вы женаты. Только сегодня мои фрейлины говорили о том, что даже не знают, как выглядит графиня Клер. А ведь она племянница короля!

— А, понятно. Вы там у себя придумали увлекательную легенду о том, что я держу взаперти свою красавицу-жену в каком-нибудь мрачном подземелье в Валлингфорде. — Эдуард рассмеялся, а Изабелла могла поклясться в том, что Гавестон подмигнул Жислен, и эта дурочка так и расцвела, получив знак внимания от столь известной особы.

— Ну, эту легенду можно быстро развеять, если мы поедем и навестим ее, — предложил Эдуард, довольный, что можно как-то отвлечься. — Пьеру все равно надо отправляться домой, чтобы сделать приготовления к отъезду, мы еще можем взять с собой и молодого Гилберта, чтобы он попрощался с сестрой.

— Мой дом всегда с радостью примет тебя, Нед. И хотя Маргарет, возможно, и не догадывается о вашем благосклонном к ней внимании, я уверен, мадам, что она будет счастлива и польщена, если Ваша Милость окажет ей честь и навестит ее, — сказал Гавестон с чуть заметной иронией, которая всегда чувствовалась в его официальных высказываниях, возможно, потому, что в более интимном кругу в этом не было необходимости.

— И где же этот Валлингфорд, о котором мы так много слышали? — спросила Бинетт, чьи старые кости уже начинали протестовать против сырости местного климата.

— Мы доедем туда за одно утро, мадам, и я прикажу Дикону, своему главному конюху, чтобы он подобрал для вас самое мягкое седло, — пообещал Эдуард. — А я умоляю вас, Изабелла, позвольте мадемуазель Жислен тоже сопровождать вас, — попросил Гавестон уже менее официальным тоном, — потому что в ней есть та же невинность цветущей молодости, что и у моей Маргарет.

— Это подразумевает, что я уже не такое дитя, каким меня все время считали, — сделала вывод Изабелла, вспоминая свою прощальную встречу в Робертом и не без злорадства напоминая им, что теперь у нее нет шталмейстера, который бы прислуживал ей.

— Мы пошлем за сыном Хьюго Деспенсера, чтобы он занял его место, — сказал Эдуард. — Я думаю, он вам понравится.

Эдуард проводил Гавестона до Бристоля и даже одолжил ему свой собственный корабль «Маргариту». В качестве эскорта было послано еще одно судно. Он также велел своему личному портному сшить для Гавестона новый роскошный наряд. К еще большему раздражению баронов, лишивших Гавестона герцогского титула и публично предавших огню его жалованную грамоту, их высланный из страны враг весьма успешно выполнял обязанности вице-короля Ирландии. Его привлекательная внешность и красивые ливреи его слуг вызвали уважение и даже трепет среди тех людей, которыми ему предстояло править, и здесь, где он был свободен от мелочных придирок и несправедливой критики, его энергия и талант развернулись во всю мощь, да и тот факт, что его выслали из страны ненавистные англичане, вызвал у них симпатию. Судя по тем посланиям, которые стали поступать из Ирландии, он прилагал немало сил, чтобы укрепить там власть короля Англии. Вместо того чтобы издавать бесполезные указы губернаторам непокорных графств, он не стал терять времени и быстро собрал армию, которую сам возглавил и направил против мятежников. Он начал строить новые укрепленные посты, а его личное мужество вызвало у его ирландских солдат такое уважение, что они гордились тем, что служат под его началом. Ему, с его склонностью к позерству, очевидно, чрезвычайно нравилась роль властного правителя, и ирландцы со своим романтическим патриотизмом и скрытым язычеством с удовольствием ему подыгрывали.

— И все это доказывает, что, когда ему не нужно заботиться только о развлечении короля, то Пьер вполне может быть толковым и представительным правителем, — сказала Маргарита.

— Если бы только Эдуард последовал его примеру и занялся всеми этими государственными бумагами, которые громоздятся на его столе! — вздохнула Изабелла. — Он бы, по крайней мере, смог хоть на час забыть о друге, которого, как я понимаю, я ему никак не могу заменить. И в то же время это бы положило конец недовольству, которое зреет кругом. Скажите, в этой стране всегда так много недовольства и разногласий?

— При жизни покойного короля такого не было.

Изабелла взяла в руки зеркало, которое последнее время частенько было у нее под рукой.

— Но народ всегда бурно приветствует меня, стоит мне только выйти за пределы замка, — произнесла она с довольным видом.

— Они тебя обожают. И меня это очень радует. Именно это я и пыталась объяснить тебе в Булони. Простые люди из чувства справедливости стоят на твоей стороне. Однако это не снимает напряжения.

— Похоже, что да. Хотя при муже, которого мало волнует то, что другие называют меня «Изабеллой Прекрасной», приятно даже восхищение конюхов.

Маргарита внимательно посмотрела на нее. Она прекрасно знала, что в последнее время молодая красивая королева стала довольно часто выезжать на конные прогулки за пределы королевского парка и все более обворожительно улыбаться приветствующей ее толпе, явно добиваясь одобрения и любви простого народа. Маргарита подозревала, что за всем стоит Ланкастер; несомненно, это была его идея, но хотя ей и не очень подобное нравилось, она не могла ничего возразить.

— А ты знаешь, что Эдуард написал письмо Папе с просьбой освободить Гавестона от его клятвы на случай, если он вернется? — спросила она, чтобы сменить тему разговора.

— Не может быть! — Изабелла положила зеркало. — Значит, он все же собирается его вернуть?

— От всей души надеюсь, что Его Святейшество откажет. Несмотря на очевидное легкомыслие Эдуарда, он, как ты знаешь, человек очень религиозный и не станет подвергать риску вечный покой души своего друга.

— Похоже, что ни присутствие, ни отсутствие Пьера никак не сказываются на моем благополучии, — с грустью призналась Изабелла.

Маргарита ласково положила ей руку на плечо.

— Не оставляй попыток, дорогая. Даже если мой пасынок подведет, у тебя хватит сил и мужества на двоих.

В тот вечер Изабелла поговорила с сэром Вальтером Рейнольдсом и секретарем короля и на следующее утро уговорила Эдуарда рассмотреть некоторые документы, уже много недель ожидавшие его подписи.

Она даже сидела там, в его рабочем кабинете, тихо как мышка, в надежде заставить его подольше заниматься нелюбимым делом. Изабелла начала понемногу взрослеть. Она уже поняла, что этот слабохарактерный, обаятельный человек — ее супруг — мог усердно заниматься тем, что нравилось, но для дел неинтересных ему явно не хватало самодисциплины. Если он вместе с одним из своих ремесленников вырезал по дереву какой-нибудь замысловатый узор или даже учился крыть соломой крышу, он и не замечал, когда наступал вечер. В кабинете же он начинал жаловаться на боли в пояснице, судороги в ногах и с нетерпением ожидал момента, когда можно будет сесть на лошадь и поскакать на охоту.

— Вот, пожалуйста, Вальтер, — произнес он, отбрасывая перо. — Надеюсь, они будут довольны.

Изабелла также знала, что, когда он говорит о «них», да еще таким презрительным тоном, то имеет в виду в основном человек пять-шесть наиболее влиятельных вельмож.

— Но чего они желают от вас теперь? — спросила она, когда казначей с секретарем собрали все бумаги и, кланяясь, вышли из кабинета. — Разве отъезда Пьера им было мало?

— Моему дядюшке Ланкастеру всегда всего будет мало. Он, наверное, еще и родиться не успел, как начал жаловаться на качество материнского молока. И они с Уориком баламутят и остальных. Конечно, они вечно недовольны мной из-за того, что мы потеряли Шотландию. Ну к этому я уже привык. Еще им не нравится, что мы не проявляем достаточной твердости — или, иными словами, не столь жестоки в Уэльсе и Ирландии и во всех остальных землях, прихваченных моим отцом. — Эдуард встал и позвал пажа, чтобы тот велел оседлать его коня. Он постоял несколько минут у окна, любуясь прелестным парком Виндзора и грустя о том, что его друга нет с ним в это чудесное утро. — Ну, что ж, Пьер прекрасно справляется с обязанностями в Ирландии, гораздо более умело, чем сделал бы это любой из них с их вечным стремлением к войне и собственными армиями, — сказал он, поворачиваясь к ней с торжествующей улыбкой.

Впервые в жизни Изабелла изо всех сил старалась проявить серьезный интерес и понимание в сложных делах королевства, которые, в сущности, были ей глубоко безразличны.

— Но ведь это серьезные государственные вопросы, Эдуард. Я имею в виду все эти документы, которые они вам присылают на подпись, и все то, что Парламент пытается заставить вас сделать.

— Все это в основном ужасно скучные и пустые дела, и не стоит вам забивать свою хорошенькую головку такой ерундой, от этого на лбу могут появиться морщинки, — заметил он, присаживаясь на ручку кресла и наклоняясь к ней, чтобы поцеловать в нахмуренный лобик. — Вот, например, непостоянный курс монет. Мы договорились и приняли решение, что курс будет понижен, однако лавочники и торговцы сговорились между собой, что будут принимать монеты по их номинальной стоимости, и придерживаются своего решения. Но ведь страна должна каким-то образом оплачивать свои войны. А мой отец проявил глупость и выгнал из страны всех еврейских и ломбардских ростовщиков. Кроме того, есть еще масса людей, утверждающих, что их ограбили или на них напали, но они не могут привлечь обидчика к суду, потому что ему покровительствует какая-нибудь важная персона. А это безобразие, когда злоумышленники могут купить себе в суде оправдательные приговоры.

— Да, это позор! Мой отец бы не…

— Да, да, я понимаю, что это все неправильно, и я действительно хочу что-нибудь сделать, чтобы исправить положение. — Эдуард встал и опять направился к своему письменному столу, взял одну из петиций, до которой у него так и не дошли руки, затем другую и посмотрел на них с нескрываемым отвращением. — Существует так много дел, в которых необходимо разобраться, включая это вечное нытье моих судебных исполнителей и слуг. Говорят, что они слишком мало платят за рыбу и птицу, обманывают бедных крестьян и выживают их с земли, используя различные юридические хитрости, хотя в половине случаев дело просто в том, что освободившиеся крестьяне, купившие землю, просто не умеют прочитать, что именно написано в их документах на владение этой землей. Что бы мои люди ни делали, — все плохо, хотя люди Уорика намного вороватее и жаднее.

Не раз наблюдая натиск и напор «Черного Пса Уорика», как остроумно окрестил его Гавестон, Изабелла не могла не поверить его словам.

— Если бы Парламент вместо того, чтобы лезть в мои личные дела и тратить на это уйму времени, поддерживал меня в создании богатого рынка для нашего сукна во Фландрии! — вздохнул Эдуард. — Тогда бы не было необходимости в попытках добывать деньги всякими сомнительными способами и больше людей смогли бы посылать своих сыновей в школы или отдавать их учиться на священников, чему бы я был чрезвычайно рад.

— А почему именно сукно? — спросила Изабелла, которая чаще сталкивалась с шелковой парчой и мехами.

— Потому что в нашей стране полно овец. Наши крестьяне стригут их, а купцы продают шерсть за границу. Фламандцы ткут из нее сукно и продают его за бешеные деньги по всей Европе. А близорукие лондонцы налетают на меня каждый раз, когда я приглашаю сюда несколько иностранцев с тем, чтобы они научили нас изготовлять сукно и тем самым обогащать страну. Жители Восточной Англии уже начали проявлять некоторый здравый смысл. Они знают, что наша шерсть — лучшая в мире, и стали устанавливать собственные ткацкие станки. Но даже когда я поднял этот вопрос и попытался втолковать этим простофилям в Парламенте, лишь у Эймера де Валенса хватило ума понять или честности признать, что именно поэтому Норфолк и Суффолк становятся самыми богатыми графствами в Англии.

С восхищением наблюдая, с каким воодушевлением он рассказывает о своем заветном проекте, Изабелла вспомнила, как однажды его мачеха заметила, что из него бы вышел прекрасный хозяин поместья.

— Теперь я понимаю, что имела в виду Маргарита, говоря, что богатство этой страны покоится на спинах овец, — сказала она с улыбкой.

У нее было желание уговорить Эдуарда освободить из Тауэра Роберта ле Мессаджера, но затем она решила, что сейчас у него и без того слишком много проблем и сегодня неподходящий момент. Инстинкт молодой соблазнительной женщины подсказывал ей, что наиболее благожелательно ее просьбы будут восприниматься в постели. Она решила подойти к вопросу об освобождении своего поклонника и обожателя обиняком и поэтому спросила у мужа, не будет ли он возражать, если она поедет на верховую прогулку вместе с ним, а когда он, искренне обрадовался такой просьбе, решила пойти чуть дальше и как бы между прочим заметила, что ей очень не хватает ее шталмейстера.

Она понимала, что не слишком наблюдательный Эдуард не поймет, что она скучала по Роберту меньше всего именно в этой роли, однако он никак не отреагировал на ее замечание, и ее жалоба, как обычно, кончилась тем, что он пригласил в свою компанию также и умненького сына старика Деспенсера. Не чувствуя ни малейшей радости от его общества и скучая по комплиментам Роберта, она почувствовала себя не менее расстроенной, чем Эдуард, и даже поймала себя на мысли, что без Пьера Гавестона жизнь при дворе, несомненно, стала намного скучнее.

Шли недели, и даже наиболее скептически настроенные бароны вынуждены были признать, что Гавестон прекрасно управляет Ирландией; в связи с этим мрачные настроения во дворце стало понемногу рассеиваться.

Когда из Рима от Папы пришел положительный ответ, Эдуард просто пел от радости, на него напал столь непривычный для него приступ энергии. Он сократил личные расходы и стал с энтузиазмом посещать заседания Парламента, надеясь, что сможет при случае переманить его на свою сторону. Возмущенные его пренебрежением к делам королевства, с чем, как они полагали, будет покончено после отъезда его фаворита, бароны и прелаты часами сидели в одной из Зал Вестминстерского дворца, торжественно готовя документы, с помощью которых намеревались контролировать частную жизнь своего монарха и заставить его заниматься делами государства с тем же рвением, которое проявлял его отец.

Они готовили указы о том, что он не может отправляться на войну или покидать страну без согласия Парламента, что он должен сократить свои непомерные расходы, а также прекратить делать подношения своим фаворитам из приданого своей супруги или государственной казны, о том, чтобы провести ревизию всех налогов и о том, чтобы от двора были удалены все сторонники гасконца.

Как бы ни было неприятно Эдуарду подписывать иные из этих документов, он пошел на это, только бы Гавестону разрешили вернуться. Как полагала его отчаявшаяся супруга, он подписал бы даже смертный приговор себе, если бы была какая-либо польза Гавестону.

Из-за его уступчивости, общественное мнение стало меняться в его пользу. Эймер де Валенс и несколько более умеренных пэров были готовы поставить благополучие страны выше собственных предрассудков. Молодой Глостер, находившийся в прекрасных отношениях с обеими сторонами, действовал в качестве посредника, так что в конце концов даже Ланкастер и Уорик были вынуждены дать, хотя и с большим нежеланием, свое согласие.

И Пьер Гавестон вернулся домой, покрытый славой, хотя ничуть не более популярный или желанный в этой стране. У него хватило благоразумия не привлекать к себе особого внимания и тихо высадиться в Уэльсе. В Честере он был счастлив встретиться с Эдуардом, выехавшим ему навстречу. Но этот человек уже стал чувствовать некоторую ответственность после того, как ему удалось несколько погасить враждебность недоброжелателей и даже заставить кое-кого из них побаиваться его. Как только они с Маргарет прибыли в Лондон, он узнал, что ему вернули титул герцога Корнуэльского, и он выиграл в глазах народа, вернув все те владения, которые ему в свое время в знак благодарности пожаловал Эдуард.

— Недолго же я пробыл владельцем твоего острова Мэн и Уайт, — весело заметил он Эдуарду.

— И пусть они тебе больше никогда в жизни не понадобятся, — с горячностью произнес его друг-король. — А сейчас, пока никто не пристает ко мне с проклятыми указами и законами, мы можем охотиться всю осень до самого Нового года, а на Рождество устроить великолепный праздник.

В декабре начались ужасные холода, таких морозов не могли припомнить даже старики. Темза от Грейвсенда до Лондона покрылась таким толстым льдом, что горожане, выглядывая из окон своих домов, приходили в полное Изумление, видя на поверхности реки горящие костры. Эдуард повез Изабеллу и ее фрейлин, закутанных в меха по самые глаза, посмотреть, как люди танцуют у горящих костров, а молодые парни-ремесленники играют в футбол среди вмерзших в лед кораблей.

Внешне на поверхности жизнь казалась вполне благополучной и спокойной, даже веселой, однако за весельем и гуляньями таились тревога и страх. Ни по реке, ни по дорогам в город было невозможно доставить продовольствие, голодные крысы уничтожали запасы пищи в складах и амбарах, запасы дров кончались, и их невозможно было пополнить, старые люди умирали, а цены росли. Прежде чем королевский двор отправился, как заметил Гилберт Глостер, «отмечать настоящее деревенское Рождество», в Лэнгли, графство Херфорд, этот славный юноша уговорил Эдуарда отменить введенный Парламентом налог на то, чтобы весной организовать поход против мародерствующих шотландцев, шаг этот был поддержан в то время голодающими южанами, однако гораздо менее популярным он оказался среди жителей северной части страны, чьи дома вдоль границы с Шотландией постоянно подвергались набегам и разграблению.

В Лэнгли празднество было устроено с размахом необыкновенным. Даже во Франции Изабелле не приходилось с таким удовольствием встречать Рождество и веселиться в двенадцатую ночь. Эдуард Плантагенет и Пьер Гавестон одни могли заставить подняться из могил и пуститься в пляс целое кладбище.

После всех этих тревожных месяцев Эдуард был счастлив. У него была какая-то поразительная способность быть по-детски счастливым в какой-то изолированный промежуток времени, где не было места ни сожалениям о прошлом, ни тревогам о будущем. Там были Изабелла и его мачеха, Гилберт и Маргарет Клер, и он был очень рад, что близкие ему люди были рядом. Но самым главным было то, что ему вернули его любимого друга.

Гавестон быстро забыл о солидности, необходимой почтенному правителю. Их праздничное настроение оказалось заразительным, и все с восторгом окунулись в радостную атмосферу рождественских дней, заставив многих позабыть о тревогах и опасениях последнего времени. Они оба были так ярко и красиво одеты, на них было так приятно смотреть, возле них всегда была группа оживленной молодежи, так что даже просто сидеть и любоваться ими было невероятным удовольствием. Во всяком случае, так думала Королева Мая, уютно устроившаяся у камина, к которой ненадолго подбежала передохнуть запыхавшаяся после танца племянница, поскольку ее красота и умение танцевать были в тот вечер оценены многими.

— Неужели они думают только о сегодняшнем дне? — спросила Маргарита улыбаясь, хотя и не без тревоги, когда они с Изабеллой смотрели на двух блестящих высоких молодых людей, окруженных группой хохочущей молодежи, которые подбрасывали вопящего и выражающего громкий протест королевского шута к самому потолку.

— Эдуард так счастлив и выглядит таким молодым, это просто невероятно! — сказала Изабелла, испытывая странное чувство, что именно этот отрезок жизни запечатлеется в ее памяти, и даже, когда она состарится, она всегда будет вспоминать мужа именно таким, каким она видит его в эту минуту. — Почему вы так сказали? — спросила она. — О чем, вы считаете, он должен сейчас думать, кроме веселья и праздника?

Маргарита, которая не любила портить людям настроение, постаралась принять беззаботный вид и пожала плечами.

— Да нет, просто слышала, как кое-что говорил, если не ошибаюсь, Ги Бошом Уорик. А может быть, это из-за того, что мой секретарь Джон сообщил мне, что все серьезные указы, над которыми они так усердно работали в последние месяцы, уже готовы.

Но даже в такой веселый час она не могла легко говорить о вещах, которые могут так сильно повлиять на их жизнь. В эти холодные дни она не очень хорошо себя чувствовала, и даже в теплом, нарядно украшенном зале Лэнгли не могла отделаться от чувства, что ледяная и жестокая, как зимняя вьюга, ненависть баронов подстерегает их всех где-то за толстыми каменными стенами. Когда Изабелла встала, чтобы присоединиться к веселящейся компании, Маргарита на секунду задержала ее руку на своем колене.

— Ведь ты же не можешь не понимать, Изабелла, что как только все эти указы войдут в силу, они лишат Эдуарда всего, кроме чисто внешних атрибутов власти. Что всю истинную власть у него отберут…

Изабелла посмотрела в ту сторону, где Гавестон, неотразимый в алом платье и украшенный фамильными драгоценностями Капетингов, показывал Жислен и еще нескольким девушкам па танца, который он только что придумал. Из-за слов тетушки пропало все очарование.

— И он все отдал в обмен на этого жадного павлина. Как же я ненавижу Пьера Гавестона! — произнесла она горячо. — Больше всего на свете хочу, чтобы он опять уехал отсюда! Чтобы он исчез совсем.

«Но как это сможет помочь пасынку? — подумала Маргарита. — Если убрать Пьера, без его влияния станет еще более очевидной его слабохарактерность. Разве он хоть раз сделал попытку последовать примеру своего славного отца, когда его друг был в Ирландии? Ну ты же видела, что было в прошлый раз», — едва не сказала она вслух. Но будучи Маргаритой, она не хотела говорить ничего такого, что могло бы сильно расстроить Изабеллу.

— Если сгубить дуб, плющ обовьется вокруг другого дерева, — лишь сказала она уклончиво.

Но Изабелла мгновенно поняла ее.

— А станет ли он обвиваться вокруг золотой лилии, как вы считаете? — спросила она, вставая с простого стула, на котором сидела подле камина.

— Я надеюсь на это и молюсь — когда пробьет час.

— Когда пробьет или если пробьет? — Изабелла наклонилась над Маргаритой, глаза ее блестели, как у кошки, при свете огня, пылающего в камине. — Вы так говорите, как будто не сомневаетесь, что Пьер уедет, и причем навсегда. — Как ни любила она танцевать, она на миг забыла об оживленных голосах, зовущих ее из центра Залы. И усиленно размышляя над тем, что так волновало и занимало ее, чувствуя, что в словах тетушки что-то кроется, она спросила: — Так что говорил Черный Пес Уорик?

Маргарита протянула руки к огню, поворачивая их и грея. Это были руки отличной всадницы — умеющие направлять и править, и она подумала, долго ли еще сможет направлять и управлять этой трепетной, легко возбудимой девушкой? Сумеет ли помочь ей стать счастливее, когда возникнет возможность более спокойной жизни? В ответ на просьбу Изабеллы она поднялась.

— Он стоял на этой лестнице, ведущей к Вестминстерской пристани, и разговаривал с молодым Арунделом, чье копье, как ты помнишь, не принесло ему удачи в схватке с Пьером в последнем турнире. Я только что сошла со своей барки, а Жислен вернулась за чем-то, и мне кажется, что ни один из них не заметил меня. Арундел повторил какую-то грубую шутку, которую сыграл над ним Пьер, и стал жаловаться, что он всегда говорит о всех них, используя их дурацкие прозвища, которыми он их всех наградил. И я слышала, как Уорик сказал: «Пусть он называет меня псом или еще как-нибудь, но однажды, как только появится возможность, пес может прыгнуть и укусить». Все прозвучало очень зловеще и очень убедительно, потому что в этот раз он произнес угрозу тихо-тихо, без обычной пены у рта, как бывает, когда он говорит о Пьере…

Как только они вернулись в Лондон, начались волнения, назревала буря. Подготовив основные законы, бароны уже чувствовали себя вправе диктовать королю свои условия. Они считали, что долгом монарха является править страной, и чем решительнее он это будет делать, тем лучше. Среди представителей династии Плантагенетов были и хорошие правители, и не очень, однако никогда еще не было правителя, который бы так пренебрегал своими королевскими обязанностями. Однако же Эдуард был законный Помазанник, и с ним надлежало разговаривать с почтением. Следовательно, как говорится, был необходим козел отпущения указать на всемогущего фаворита. Говоря лишь половину правды и одновременно давая волю зависти и ревности, Пьера обвиняли в том, что он отвратил сердце короля от своего народа и в том, что он совершил множество преступлений и несправедливостей. Кроме того, говорили, что привлекательная внешность Пьера отвратила короля не только от Англии, но и от королевы, что несколько более соответствовало истине. На сей раз они отказались вычеркнуть параграф о том, чтобы Гавестон был выслан из королевства.

Эдуард старался доказать свою правоту, послав копию столь сурового документа Папе, а для того, чтобы выиграть время, попытался перетянуть на свою сторону духовенство, но, как они заявили, и духовенство, и бароны давали уже Гавестону шанс. Мужчины, вроде Пемброка или старшего Деспенсера, искренне надеялись, что он поумнеет и, вернувшись из Ирландии, прекратит свой разгульный и праздный образ жизни, а также будет оттачивать свое остроумие не столь оскорбительным для других способом. Но, очевидно, такова уж была его натура!

Однако в противоположность их убеждению, Пьер Гавестон совершенно не стремился к тому, чтобы кого-то обижать или оскорблять, он также не рвался занимать особо важное место при дворе для достижения каких-либо честолюбивых планов. Как могла бы им объяснить вдовствующая королева, которая знала его еще мальчиком-сиротой, он просто хотел иметь чистокровных коней и носить красивую и богатую одежду, а кроме того, был слишком надменен и безрассуден, чтобы хоть иногда придерживать язык. Маргарита даже понимала, что сам не питая ни к кому каких-либо враждебных чувств, он не мог понять их стремления нанести ему удар, но, в отличие от Эдуарда, он не недооценивал их. Последнее время он достаточно четко себе представлял, на что могут пойти его недруги.

— Похоже на то, что мне все-таки понадобится один из твоих укрепленных островов, — сказал он как-то, скрывая под шутливыми словами свое раздражение.

— Мой сварливый ланкастерский дядюшка говорил мне, что они собираются огласить свой драгоценный документ прилюдно, на ступенях собора Святого Павла, — сообщил ему Эдуард.

— Десять заповедей, по словам Святого Фомы, должны сопровождаться фанфарами и барабанами!

Как обычно, оба весьма откровенно беседовали в покоях королевы, временами приглашавшие и ее к разговору, как бы между прочим, что больше всего возмущало ее.

— Мои подданные на севере жалуются, что Роберт Брюс постоянно грабит их селения, и Парламент хочет, чтобы я возглавлял армию против него, — сказал Эдуард. — И в довершение ко всему, Изабелла, ваш отец выбрал именно сей неподходящий момент, и потребовал, чтобы я приехал во Францию для уплаты дани за Гиень.

Изабелла прекрасно знала, что ее постоянные жалобы семье все больше отдаляют ее от супруга, но она всегда надеялась, что поддержка ее отца поможет баронам избавиться от Гавестона. Она лишь пожала плечами. Гавестон принял известие достаточно спокойно.

— Так это же замечательно! — воскликнул он. — Если мы отправимся сражаться с Брюсом, то у тебя будет отличный предлог не ехать во Францию, Нед. И, кроме того, нас не будет в Лондоне, когда начнется этот баронский бунт.

— Пьер, очевидно, считает, что, если он так же прекрасно проявит себя в Шотландии, как и в Ирландии, то дядя Томас и другие сразу же простят его, — заметила Изабелла, удивляясь, почему этот человек терпит все ее ехидные замечания.

— Это неплохая мысль, — согласился Эдуард, не замечая ее презрительно раздраженного тона. Казалось, впервые в жизни он был рад перспективе отправиться в поход. — Давай выступим сразу же, как Гилберт и Николос, наш коннетабль и остальные смогут собрать достаточные силы.

Изабелла отметила, что даже его лучший друг взглянул на него с удивлением, как бы не понимая, как человек, воевавший вместе с гениальным стратегом Длинноногим, может так мало смыслить в военных делах.

— Но ведь до весны нашим лошадям нечего будет есть, — заметил он. — Воевать хорошо шотландцам, они народ выносливый, им достаточно костра под кустом, сковороды и мешка овса у седла, и, кроме того, дорогой мой, ты же должен помнить, что они скорее сожгут собственный дом, чем позволят нашим людям взять у них хоть немного еды для себя или овса для коня.

— Да, пожалуй, ты прав. А после того, как Гилберт уговорил меня снизить военный налог, нам будет трудновато набрать с собой необходимые запасы.

Так что экспедицию отложили до июня, и Изабелла была страшно удивлена, узнав, что Эдуард хочет, чтобы она тоже отправилась с ними.

— Благородной даме нечего таскаться по походам, — ворчала Бинетт, недовольно присматривая за тем, как укладывают ее вещи.

— Но королева Маргарита всегда была рядом с мужем, — ответила ее быстро взрослеющая подопечная.

— Ее муж знал, как заботиться о своей жене, — пробормотала непоколебимая дама.

Вдобавок к этому леди Бадлесмер, самая язвительная из лондонских дам, члены семьи которой сражались вместе с Длинноногим, сказала покровительственным тоном:

— Я не думаю, что вам нужно особенно переживать об удовольствиях Ее Величества. Вряд ли Эдуард II очень уж удалится от границы.

Изабелла была готова дать ей пощечину.

— Возможно, мой супруг и не любит проводить жизнь в военных лагерях вокруг осажденных замков, однако же он — Плантагенет, — возразила она сухо. — Разве это имя не ассоциируется по всей Европе и в Святой Земле со словом «мужество»?

Устав от всех этих разговоров и попыток осадить леди Бадлесмер, Изабелла прошла с Жислен в другую комнату, чтобы та помогла ей уложить драгоценности и головные уборы, которые она намеревалась взять с собой.

— Да, не думала ваша матушка, королева Франции и Наварры, что все эти красивые вещицы будут запихиваться в военные обозы, — недовольно заметила девушка. — Но ведь вы правда желаете ехать, разве нет, мадам?

— Куда влечет меня мое сердце… — с улыбкой отметила Изабелла. — А судя по тем преданным взглядам, что ты бросаешь на гасконца, полагаю, что и ты бы хотела отправиться тоже?

Жислен вспыхнула и сделала вид, что очень занята укладыванием прозрачной вуали.

— Нельзя не почувствовать, что жизнь становится веселее, когда он здесь, даже просто смотреть на него — одно удовольствие, по-моему, — ответила она совершенно серьезно. — Имея столько причин его ненавидеть, Ваша Милость все же не могла не заметить, что у него прекрасный голос. А когда он улыбается, уговаривая тебя изобразить русалку или еще кого-нибудь на маскараде, или придумывает еще какие-нибудь забавные штучки… О, только не считайте меня вовсе уж дурочкой, мадам, если я скажу, что в нем есть колдовская сила. Иногда кажется, что его невозможно ненавидеть, и ему просто нельзя ни в чем отказать.

Изабелла сняла свой любимый филигранный браслет, который примеряла, и задумчиво смотрела на него.

— Я совершенно не считаю тебя дурочкой, Жислен, я очень люблю тебя, — промолвила она так же серьезно, как и камеристка. — Хотя мне кажется, что на некоторых это совершенно не действует, я имею в виду его «колдовскую силу», по-моему, ты так ее назвала?

— О, мадам! — Жислен схватила ее руку и поцеловала с благодарностью, тем более, что другие женщины подсмеивались над нею, когда она так сильно переживала из-за разбитого в день свадьбы своей госпожи зеркала. — Конечно же, — сказала она рассудительно, — хотя герцог Корнуэльский и хорош, но для замужества я бы выбрала кого-нибудь добропорядочного, вроде Роберта ле Мессаджера. Кого-нибудь преданного, кому можно доверять.

Изабелла заметила, что глаза у нее стали голубыми, как анютины глазки, а пальчики уж чересчур энергично стали перебирать складки вуали.

— Ах, ты умница! — засмеялась она. — Сделаю все, от меня зависящее, чтобы он тебе достался.

— Ах, мадам, но ведь все же знают, что он безумно влюблен в вас! — выпалила изумленная девушка. — И, кроме того, да поможет ему Небо, бедняга томится в Тауэре.

— Из-за меня. Так что однажды я наберусь храбрости и попрошу короля освободить его. Но говорят, жаркий огонь быстро гаснет. И кто знает, возможно, несколько месяцев в мрачной крепости несколько охладили его пылкую страсть?

— Значит, вы его не желаете?..

— Я — замужняя женщина, и мне никто не нужен, кроме моего супруга.

Щеки Жислен чуть порозовели.

— Но все же мы всегда желаем, чтобы у вас был еще один мужчина.

— Еще один, Жислен?

— Маленький и беспомощный с золотисто-рыжеватыми волосиками, как у всех Глостеров. Я каждый день ставлю свечку Святому Иосифу. О, мадам, мы бы были так счастливы, если бы у вас родился сын!

— Моя милая Жислен! Ты так же сентиментальна, как и суеверна, — пожурила ее Изабелла, чуть пристыженная из-за того, что она сама не молится столь же усердно, как большинство женщин, о подобном даре.

— Роберт ле Мессаджер заявил стражникам, схватившим его, что убежит из Тауэра, — сказала Жислен, с оживлением возвращаясь к прежней теме разговора и думая, что его похвальба неизвестна ее госпоже.

— На это способен лишь герой — один из тысячи, — заметила Изабелла, вспомнив мрачные и толстые крепостные стены. Отложив в сторону свои наряды, она подошла к окну и долго смотрела на Темзу с печальной улыбкой. Она задумалась о своей нерастраченной любви, о холодном Эдуарде и пыталась представить себе, что значит быть любимой человеком, способным, например, в одиночку выбраться из Тауэра.

Однако недолгая кампания против Шотландии не принесла стране новых героев, если не считать таковым Роберта Брюса, сражающегося за свободу своей страны. Не считая короткого броска в сторону гор, приведшего к значительным потерям, сын Длинноногого редко покидал приграничный город Бервик. Здесь расположился штаб королевской армии, и сюда возвращались после своих вылазок люди вроде Глостера, Варенна или Сеграва. Изабелла, жившая там в относительном комфорте, иногда думала о том, что ее муж нарочно сидит здесь и тянет время, чтобы подольше не встречаться с баронами, отказавшимися присоединиться к нему.

Пьер Гавестон занял ключевой город Роксберг с его огромным расползшимся во все стороны замком, надеясь, что сможет одержать такую победу, что даже сам Черный Пес Уорик не сможет не оценить ее. Однако его настойчивым стремлениям вступить в схватку с войсками Брюса, казалось, не суждено было осуществиться, и вся эта кампания, которой явно не хватало умелого и сильного командующего, превратилась в ряд небольших набегов на отдельные укрепленные пункты, из которых хитрые шотландцы успевали все вывезти. После тяжелейшей зимы, в течение которой Гавестон предпринимал многочисленные попытки заманить в ловушку одну из наиболее мобильных армий южной части горного края, он с тяжелым сердцем тайно отправился в Бервик, чтобы доложить ситуацию. А возможно, просто повидаться с другом.

Даже Изабелла, которой от тоски хотелось плакать, была рада видеть его. Эта тяжелая зима сильно сказалась на нем. Он был нездоров и подавлен и не мог долго находиться в седле, но как только он немного отдохнул и подлечился у королевского лекаря Бромтофта, даже уговоры Эдуарда не могли удержать его. Он вернулся в Роксберг, абсолютно уверенный в том, что лишь убедительная победа сможет спасти его, однако бароны, узнав о его болезни, поспешили отстранить его от командования войсками. Ему на смену были посланы герцог Ангусский и сэр Генри Перси Нортамберлендский, а король Франции предложил свои услуги по организации переговоров о перемирии. К началу следующего лета король, королева и придворные возвратились в Лондон, где Гавестону предстояло встретиться с противником гораздо более опасным, чем шотландцы.

Были публично оглашены указы, подготовленные двенадцатью избранными для этой цели баронами. На этот раз Эдуард должен был их подписать, а его фаворит — выехать из страны. Во всем Лондоне не нашлось ни одного человека, выступившего против этого решения. Даже Глостер и Деспенсер советовали своему монарху уступить, хотя бы для того, чтобы сохранить жизнь другу.

— Значит, он опять должен уехать в Гиень? — со вздохом спросил Эдуард.

— Нет. Мы постановили выслать его из страны. А разве Гиень не часть королевства Вашей Милости?! — сказал Ланкастер, осмеливаясь выказать гнев в повышенном тоне теперь, когда человек, часто доставлявший ему неприятные минуты на ристалище, был наконец окончательно сброшен с коня. — Кроме того, и пэры, и простой народ считают, что этот иностранец слишком богато украсил свое гнездышко английским золотом.

— Иностранец! — рассвирепел его царственный племянник, еле сдерживаясь от приступа знаменитого гнева Плантагенетов, которого пока так и не пришлось увидеть Изабелле. — Разве мой названный брат Пьер не жил в Англии с самого детства? И разве не сражался он за эту страну так же мужественно, как прежде его отец? У вас, милорды, нет элементарной логики. Значит, если человек родился в Гиени, то он иностранец, но, как только речь заходит об изгнании, то она становится частью моего королевства.

Но, чувствуя, что все против него, он написал письмо Иоанну, герцогу Брабантскому, супругу своей сестры Маргариты, с просьбой принять друга. Он попросил охранную грамоту для его путешествия и получил ее. И больше Пьера Гавестона в Лондоне не видели. Эдуард много говорил о документах и о корабле, стоящем на якоре неподалеку от Дувра. Но поговаривали, что эти документы так и не были никому предъявлены, а корабль так и не отплыл, по городу поползли слухи о том, что в Девоне и Корнуэле видели высокого человека, по описанию похожего на гасконца. Король ничего об этом вроде бы не знал. По просьбе баронов он послушно приказал провести соответствующее расследование.

Он изящно начертал своей собственной рукой приказ для Пемброка.

— Я также с нетерпением жду известий о местопребывании моего ближайшего друга, — обратился он к архиепископу Кентерберийскому.

С печальным достоинством он стоял на ступенях. Вестминстерской Залы, разговаривая с членами Парламента, покидавшими Залу заседаний. Он даже привел с собой королеву, чтобы показать, в каких они находятся прекрасных отношениях, и потому, что знал, что им всегда доставляет удовольствие видеть ее. Это был опечаленный потерей близкого друга, но разумный монарх, и все были ему благодарны за то, что удалось избежать междоусобной войны. Покидавшие Залу заседаний бароны низко ему кланялись. Даже Уорик поклонился так низко, насколько позволили доспехи, надеясь, что ему все же удалось внушить этому безответственному щенку хоть немного здравомыслия.

Но когда они возвращались, она обратила внимание на его легкую походку. Вернувшись в свои личные покои, она внимательно посмотрела ему в глаза и не увидела того печального и пустого взгляда, который был у него, когда Гавестон был отправлен в Ирландию.

— Вы очень переживаете? — осмелилась спросить она, кладя свою ладонь ему на руку.

Эдуард поцеловал ее руку и печально пожал плечами, так что плотный золотой плащ, наброшенный на его плечи, коснулся его каштановых волос.

— Королева Мая говорит, что каждый день молится за него Святому Христофору, — сказал он, уклоняясь от прямого ответа. — Ее доброе сердце рисует его голодным и оборванным среди развалин Тинтагела или полузамерзшим в горах Уэльса.

— Мне бы хотелось, чтобы для нее сегодня поиграли наши новые музыканты. Те, которых мой дядя на прошлой неделе привез из Парижа. И вы тоже приходите, Эдуард, они немного развеселят вас.

После ужина, когда приехавший из Парижа дядя и Маргарита со своими двумя сыновьями собрались в Зале, и французские музыканты начали настраивать инструменты, Изабелла послала своего слугу Гудвина Хотейна передать королю, что они готовы.

— Эдуард любит слушать музыку, когда у него плохое настроение, — сказала Маргарита своему брату, когда ее мальчики, довольные, тем, что сегодня у них больше не будет занятий, расположились на стульях у ее ног.

Но Гудвин Хотейн вернулся один, и видя, что у него взволнованный вид, Изабелла отвела его в сторону.

— Разве король не придет?

Тот развел руками.

— Мадам, мне очень жаль, но я и сам не знаю.

— Но ведь вы же передали ему через его камердинеров, что мы его ждем?

— Дверь была заперта. И рядом никого не было. Я только слышал, что кто-то там в покоях тихо поет и играет на лютне.

— Так почему же вы?..

— Нет, мадам, это был не король. В это время я услышал голос Его Милости во дворе. Я думаю, он пошел посмотреть на гнедую кобылу, которая захромала. И…

— Да, Гудвин?

— И около покоев короля стоял этот сморщенный гасконец со шрамами на щеке.

Изабелла прикрыла рот ладонью.

— Дракон! — прошептала она, губы ее еле смогли произнести это слово.

В эту минуту появился король и стал извиняться за опоздание с самым искренним и виноватым видом; все было, как и предполагал ее слуга.

— Ах, Капет, это та кобыла, которую мне подарил ваш брат Карл, — объяснил он приехавшему из Франции дяде жены. — Боюсь, наш сырой климат вызывает у нее боли в плечевом суставе. Мой старший конюх прекрасно знает свое дело, но мне хотелось самому навестить ее по дороге сюда. Простите меня, дорогая Изабелла. Я убежден, что эти французские музыканты просто великолепны, и мы действительно сможем насладиться прекрасной музыкой.

Эдуард взял у слуги блюдо со сластями и передал его своему сводному брату Томасу, затем нагнулся, чтобы потрепать волосы молодому Эдмунду Плантагенету, который его обожал, независимо от того, давал он ему сласти или нет. По знаку королевы были потушены почти все свечи. Он уселся в кресло с высокой спинкой, стоящее рядом с креслом королевы, и вскоре погрузился в чарующие звуки музыки.

Хотя Изабелла и была разочарована своей семейной жизнью, однако именно в такие минуты она была близка к ощущению полного счастья. Будучи незамеченной, она могла любоваться безупречным профилем своего мужа и грациозной позой его сильного тела и тогда забывала, что она у него не на первом месте. С горечью сознавая, что ее красота так хорошо сочетается с его красотой, она могла ненадолго вообразить, что они идеальная пара, такая, как она представляла себе в своих девичьих грезах. В такие минуты ей стоило лишь протянуть к нему руку, и он нежно прижимал ее к себе, и она могла почти внушить себе, что он обнимает ее со страстью, как истинный любовник.

Но в этот вечер под звуки прелестной музыки Изабелла склонилась к своей тетушке. Она положила руки на локоть Маргариты, стараясь привлечь к себе ее внимание, тем временем не сводя глаз с лица короля, чтобы убедиться, что он всецело поглощен музыкой.

— Я думаю, вам не стоит молиться за Пьера в Уэльских горах, — прошептала она, чуть отодвигая свое кресло подальше в тень, — Гудвин сказал мне, что, когда Эдуард был внизу во дворе, кто-то в его спальне играл на лютне. А на лестнице стоял Дракон с вытащенной из ножен шпагой.

Маргарита схватила ее за руку и после минутной паузы, вызванной поразительной новостью, спросила шепотом:

— Ты думаешь, он все время находился здесь? Пока шерифы ищут его по всей стране? Что Эдуард прячет его?

— Разве вы не заметили, что он выглядит далеко не таким подавленным, как в прошлый раз?

— Да, теперь я заметила это. Он просто безумец!

— Он ведь не может рассчитывать, что ему удастся долго его прятать, а, Маргарита?

— Они убьют Пьера, если узнают.

Однако Изабелла испытывала страх только за мужа — страх, смешанный со злостью из-за его глупости.

— А что они сделают с Эдуардом?

— Это будет означать междоусобную войну. Причем почти все будут сражаться на одной стороне.

— Но ведь вы же не думаете, что даже ради Пьера Эдуард пойдет против всех — один? — ахнула Изабелла, вспоминая тот тайный стыд, который она испытывала во время их праздной жизни в Бервике.

Король не замечал их перешептывания и время от времени бросаемых в его сторону взглядов, в которых были и страх, и сомнение, и понимание.

— Я не знаю. Но полагаю, он на все способен, — сказала его мачеха. — Эдуард невероятно верен тем, кого по-настоящему любит.

Для Изабеллы, такой молодой и жизнерадостной, потрясения и разочарования первых месяцев семейной жизни были временем разбитых надежд. Лишь ее природная энергия и умение постоять за себя помогли ей выжить. Беды, которые навлекал на себя и на нее Эдуард, казались просто невероятными. Торжественно въезжая в эту страну как королева, она никак не думала, что всего лишь через несколько лет ей придется скрываться из столицы и позорно бежать от гнева своих подданных в компании с человеком, который и навлек на них все эти беды.

Они бежали на север, и с того самого момента, как к ним присоединился Гавестон, каждый шаг вызывал в ее душе внутреннее сопротивление.

Большая Зала Тайнемаутского замка была пустой и продувалась сквозняками, не чувствовалось женской руки, которая привела бы его в надлежащий для приема королевы вид. Недостаток факелов делал Залу особенно темной, казалось, в углах притаились зловещие тени, сильный ветер гнал воды реки в сторону от моря. Несмотря на клубы дыма, повалившего из огромного камина, и пачкающие сажей парчовое платье Изабеллы, она сидела у огня, чтобы хоть немного согреться. Если не считать Бинетт и Жислен, находившихся в их спешно приготовленных комнатах где-то наверху, в одной из башен, она была единственной женщиной в этой мрачной крепости в Нортамберленде. Судя по рапорту капитана, гарнизон был мал, и толку от него было немного, и при всем своем спокойно-невозмутимом виде гордая юная дочь Франции была не на шутку испугана.

Эдуард пошел наверх еще раз переговорить с капитаном. Пьер Гавестон сидел, облокотившись о стол, за которым они с королем играли в шахматы до того, как Эдуард, поспешно встав при звуках приближающихся шагов посланца, нечаянно смахнул половину резных фигурок на пол своим широким рукавом. С той поры, как он ушел, Гавестон бездумно расставлял оставшиеся фигуры в каком-то ему одному известном порядке, вытянув перед собой длинные ноги, обтянутые красным шелком. Он предложил Изабелле сыграть с ним партию, но она никак не прореагировала. И теперь каждый из них думал о своем — он о том неопределенном будущем, которое его ожидает; она — о жестоких ударах судьбы в недавнем прошлом.

Страна, принявшая ее, была раздираема войной между вооруженными баронами и их сувереном, вынужденным бежать от них. Вся ситуация была настолько невероятной, что она просто боялась думать обо всем этом. Лучше держаться за одно-единственное утешение, что осталось ей в ее отчаянном положении. Как и предсказывала Маргарита, Эдуард твердо стоял в поддержку друга и наконец-то проявил истинное мужество Плантагенетов. Глупое, безрассудное мужество, однако это было хоть что-то, что вызывало у Изабеллы гордость, но и унижение тоже. «Если бы он так же отважно бросил вызов всему миру ради меня, как бы я восхищалась им и любила бы его», — думала она.

Оставшись в полном одиночестве, он отказывался подписывать указы, то угрожая Парламенту, то пытаясь как-нибудь умаслить его членов, чтобы те разрешили Гавестону остаться. В последней надежде он поднял армию и обратился к лондонцам за поддержкой, но даже мэр города и шерифы выступили против него. А бароны, полные решимости добиться принятия своих решений, поделили между собой власть над страной; Гилберту Глостеру, все еще пытавшемуся как-то примирить обе стороны, дали в подчинение Кент и Суррей, Ланкастеру — весь остальной юг, а герцогу Херфордскому — восточные графства.

Когда Эдуард собирался уже выступить на север, они предупредили Генри Перси Нортамберлендского, чтобы он охранял границу с Шотландией, но последним оскорблением, брошенным в лицо королю, было высказанное вслух предположение, что он может предать их всех, объединившись с Робертом Брюсом. Пемброк и Уоррен были посланы в погоню за Гавестоном с наказом схватить его и привлечь к суду. И Эдуард, отказываясь бросить друга на произвол судьбы, встретился с ним в Йорке, куда взял и Изабеллу, и стал поспешно готовиться к обороне города.

Она могла бы отказаться сопровождать его. Ей для этого стоило только обратиться к лондонцам, и они бы встали на ее защиту. Она была их кумиром, красивая и беспомощная молодая супруга, над чувствами которой беззастенчиво надругались. Ее родственник Ланкастер был бы невероятно рад, если бы мог нажить капитал на ее жалобах и недовольстве и использовать даже тот факт, что она до сих пор не произвела на свет наследника, как еще один аргумент против роковой дружбы своего племянника. Подняв голос протеста, она могла бы спокойно остаться с Маргаритой. Но, оглядываясь назад, Изабелла не могла не признавать того, что ей, в сущности, этого делать не хотелось. Она оставалась с Эдуардом, потому что, несмотря ни на что, продолжала его любить. Она даже выказывала ему сочувствие в те особенно тяжелые дни, когда лондонцы отказали ему в поддержке, а Гавестон где-то прятался, и за его голову было обещано крупное вознаграждение. И она получила свою жалкую награду. Эдуард наконец-то увидел в ней женщину, на которую можно опереться в трудную минуту, а не ребенка, как было прежде. Поскольку Изабелла могла пренебречь и опасностью, и неудобствами, чтобы добиться своего, то они даже были в какой-то степени счастливы, пока к ним в Йорке опять не присоединился Гавестон.

Она была так глубоко погружена в свои мысли и воспоминания о недалеком прошлом, что не заметила, как огонь в камине почти погас. Наконец Гавестон обратил внимание, что она дрожит от холода.

— Вы замерзли, — сказал он, поднимаясь и подбрасывая поленья в огонь, не вызывая слуг, чтобы не нарушить их нечаянного уединения.

— Что-то долго нет Эдуарда, — проговорила она, обращаясь скорее к себе самой, чем к нему.

— Возможно, армия Ланкастера уже приближается со стороны Ньюкасла.

— А вы сидите, сложа руки, зная, чего стоило Эдуарду поддержать вас!

— Да, он поддерживал меня до последнего, — согласился Гавестон без всякого хвастовства. — И скорее всего скоро наступит конец.

— Вы хотите сказать, что они начнут осаду замка?

— Это лишь вопрос времени. Но если дело дойдет до этого, то обещаю вам, что уйду, прежде чем они причинят ему какой-либо вред.

Они разговаривали спокойным ровным тоном людей, привыкших друг к другу. Он взял плащ Эдуарда и накинул ей на плечи и, пока она поплотнее закутывалась в него, сел в пустующее кресло Эдуарда между ней и шахматным столиком. Они уже так давно, хотя и не по своей воле, были вместе, что даже вопрос безопасности волновал их обоих одинаково, и ни один из них не сомневался в том, что ему будет грозить смертельная опасность, если он лишится пусть слабой, но все же защиты со стороны короля.

— Изабелла, если со мной произойдет самое худшее, проявите заботу о моей Маргарет, — попросил он. — Навещайте ее иногда, и пусть эта ваша девушка Жислен приходит утешать ее. — Он широко, но невесело улыбнулся. — Знаете ли, несмотря на темницу с крысами, жена действительно очень любит меня.

— Она вас просто обожает, — Изабелла чувствовала, как в ней появилась какая-то материнская нежность, делая ее мягче, она зарождалась где-то внутри ее расслабленного тела. — Ну конечно, Пьер, вы же знаете, я обязательно сделаю это, — спокойно пообещала она. Забыв о своей неприязни к нему, она облокотилась о краешек стола, положив подбородок на ладонь, и подумала, что он, наверное, кажется таким девушкам, как Маргарет и Жислен, необыкновенно привлекательным.

— Вы, видимо, тоже иногда проявляете нежность и заботу по отношению к Маргарет, как это иногда делает по отношению ко мне Эдуард, только Маргарет еще слишком молода и неопытна, чтобы понять всю унизительность такого обращения. Пьер, а вы никогда не любили ни одну женщину? — спросила она с живым интересом, заглушившим ее более мрачные мысли.

Казалось, Гавестон мысленно перелистывает книгу своей памяти.

— Нет, любил однажды, — ответил он.

— Вы хотите сказать, что это было давно? — вновь спросила Изабелла, думая о том, известно ли об этом Эдуарду.

— Да, очень давно.

— И вы по какой-то причине не смогли жениться на ней?

Ее вопрос, казалось, позабавил его, и он рассмеялся:

— Да, причина была достаточно веская.

Обнаружив, что она еще далеко не все знает об этом человеке, Изабелла моментально забыла о всей своей ненависти к нему.

— Простите, что напомнила, вам об этом, — сказала она. — А как ее звали?

— Кларемунда.

— И она сама была столь же красива, как и ее имя?

Он машинально расставлял на доске шахматные фигуры для новой партии, хотя мысли его блуждали где-то далеко.

— Думаю, что для меня она была просто воплощением женской красоты, потому что больше никто так и не занял ее места. Она была умна и жизнерадостна, и когда я проходил по вашему розовому саду с закрытыми глазами, то вспоминал запах ее красивых платьев. Иногда она читала мне стихи или танцевала со мной. Мне тогда исполнилось семь лет. И она была самым ярким и светлым пятном в моей жизни.

Лишь потрескивание поленьев в камине нарушало его плавную речь. Живое воображение Изабеллы рисовало ей тот его мир — счастливый мир детства.

— Это была ваша мама? — спросила она тихо, думая о том, что когда-нибудь ее пока еще не родившийся сын станет так же вспоминать о ней.

— Да, — пальцы Гавестона застыли с фигуркой в руке, глаза были устремлены на яркий огонь, пылавший в камине. — Они сожгли ее в Гиени, как ведьму.

— Пьеро! — в первый и последний раз в жизни его детское прозвище сорвалось с ее губ, а рука непроизвольно схватила его руку.

— Моего отца не было там, чтобы спасти ее. Он предложил французам себя в качестве одного из заложников Эдуарда I.

— И вы…

— Дракон велел нашим слугам держать меня дома, но я ударил кого-то из них своим детским кинжалом и побежал за ним на рыночную площадь. Он бы спас ее из огня, но его оттащили французские солдаты. С той поры у него навсегда остались шрамы.

— И вы семилетним мальчиком видели все это?

— Больше всего меня поразил тяжелый запах ее горящего, такого дорогого, тела. — Гавестон медленно произнес эти слова, как будто их с трудом приходилось вытаскивать из глубокого колодца страданий. — Когда человек, который был для тебя центром вселенной, сгорает на костре, это не из разряда событий, которые происходят, а потом заканчивается. Это всегда остается в тебе, в каждой твоей клеточке, в каждом костре — пусть даже праздничном, в каждом уютном домашнем камине. Всепожирающий огонь прорывается сквозь годы, сжигая сердце…

Они сидели молча и, казалось, были совершенно одни в огромном замке.

— Почему они сделали это? — спросила Изабелла, зная, что никакие слова сочувствия здесь неуместны.

Гавестон ответил в своей обычной живой манере.

— К сожалению, моя мама, Кларемунда Марийская, была столь же умна, сколь и прекрасна. Кроме того, что она чудесным образом исцелила меня от какой-то очень тяжелой детской болезни, она часто лечила заболевших в нашем селении и пыталась околдовать короля Франции, чтобы он отпустил на свободу моего отца.

— И за это жители Гиени обвинили ее в колдовстве?

— Они думали, что она пользуется колдовскими чарами. Но то чудо, которое исцелило меня, было не чем иным, как материнская любовь и преданность. И, кроме того, ведь всегда есть люди, от природы обладающие особым обаянием, разве не так?

Изабелла немного расслабилась и откинулась на спинку кресла, чувствуя, что эти несколько минут потрясли ее.

— А Эдуард знает?

— Только он один. Даже ваша очаровательная тетушка ничего не знает. И вообще никто в этой стране, кроме Дракона.

— Это даже к лучшему, — сказала Изабелла, почему-то чувствуя себя в некоторой степени польщенной.

— Почему?

— Потому что ваши недруги на этом основании могли бы выдвинуть против вас еще одно обвинение. Вы разве не представляете, как они начали бы рассказывать легковерным о том, что ваша мать была ведьмой, и благодаря унаследованной у нее колдовской силе вы, очевидно, и получили такую власть над королем? Разве вы не слышите, как Ланкастер говорит об этом в Парламенте, чтобы заставить их принять для вас смертный приговор?

— Да, — пожал плечами Гавестон, — но они ничего не узнают, если вы им не расскажете.

— Так зачем же вы проявили такое безрассудство, рассказав мне обо всем?

— Вы спрашиваете, как будто вы — одна из них, как будто вы — мой самый злейший враг? — медленно произнес Гавестон.

— Неужели у меня нет веских причин?

Он встал и, облокотившись о высокую спинку кресла, взглянул на нее.

— Но разве вы не чувствуете, Изабелла, что если бы не наша общая любовь к Эдуарду, мы бы с вами были очень хорошими друзьями?

Подобная мысль не раз приходила в голову и ей самой, хотя, возможно, и не так явственно, как сейчас, однако она лишь пожала плечами, не желая признавать этого.

— Зная все то, что мы оба знаем, как вы сможете винить меня, если я использую против вас любые средства? — спросила она сухо.

— Я, может быть, больше других понимаю, что будет невозможно вас в том винить, но все равно я никогда не поверю, что вы способны на низость, — сказал он, добавив с какой-то насмешливой нежностью: — Странно, как Провидение делает нас такими, какие мы есть, и решает, что мы должны делать в этой жизни. Страшная трагедия, пережитая в детстве, тяжелое одиночество, неожиданная бедность, — все это и могло породить беспечного хвастуна, пытающегося любыми способами, пусть даже самыми недостойными, добиться влияния для того, чтобы скрыть свою внутреннюю неуверенность в себе, жадно хватающегося за все, что приносит ему радость и удовольствие, и таким образом навлекающим несчастье на своего самого близкого друга, чья любовь и сочувствие заполняли его пустую жизнь. А из-за двух никчемных глупцов благородная милая девушка, предназначенная для совсем иной жизни, чувствует себя обиженной, имея на это все основания и взращивая в своей душе семена жестокости и злобы, насколько я понял. Все похоже на расходящиеся по воде круги. И что бы вы ни сделали, как бы ни поступили, дорогая Изабелла, вас оправдает любой.

«Да, только не Маргарита, — мысленно возразила Изабелла, благодарная ему за то, что он достаточно трезво оценивает ситуацию. И хотя жизнь действительно может ломать человека и выкручивать его, однако женщины, вроде Королевы Мая, всегда будут держаться того, что каждый должен сохранить в неприкосновенности изначальную гармонию своей души. — Однако с Маргаритой никогда не происходило ничего, даже отдаленно похожего на те беды и страдания, которые выпали на его долю…»

Изабелла встала и, закинув за голову красивые белые руки, спросила:

— И долго мы будем сидеть в этом мрачном и пустынном замке?

— Полагаю, что недолго, если Ланкастер пронюхает, где мы прячемся, — сказал Гавестон, наклоняясь, чтобы поднять плащ, соскользнувший с ее плеч.

— Здесь мы сможем лучше перенести осаду, чем в Ньюкасле?

— Думаю, что хуже, — серьезно ответил он. — Я бы мог, конечно, взять небольшой отряд, выйти из замка и вступить в бой.

— А Эдуард?

Он взглянул на нее спокойно и без всякого смущения проговорил:

— Не думаю, что он выберет такой путь. И в конце концов, он — король. Он уже так многим рисковал ради меня. Я не хочу заставлять его принимать решения, которые могут подвергнуть опасности его жизнь.

— Значит, вы считаете, что мы опять должны бежать?

Он почтительно поцеловал ее руку, понимая и ее унижение, и ее нежелание делать это.

— Ваше Величество с большим мужеством переносит все невзгоды.

Они оба резко повернулись на звук шагов по лестнице, ведущей из одной башни. В дверях показался Эдуард, лицо его было бледно, волосы растрепаны ветром. Он отпустил нескольких сопровождающих его и быстро пошел к ним.

— То, что говорил вчера главный судья графства, — правда, — запыхавшись, произнес Эдуард. — Ньюкасл был захвачен людьми Ланкастера через день или два после того, как мы покинули его.

— Значит, мы уехали вовремя, — проговорила Изабелла, но Эдуард и Гавестон продолжали разговор и не обращали на нее никакого внимания.

— Но теперь они направляются сюда. Хорошо вооруженная армия против небольшого гарнизона, сильно ослабленного набегами шотландцев и в котором много заболевших.

— И что говорит посланец, далеко они отсюда? — спросил Гавестон.

— Следовали буквально по пятам. Возможно, миль двенадцать. Он, должно быть, мчался со скоростью ветра. Его несчастная лошадь едва не пала.

— Они начнут осаду со стороны главных ворот.

— Какая разница, с какой стороны они начнут осаду? — спросил Эдуард. — И коннетабль, и капитан в один голос утверждают, что больше двух дней нам не продержаться.

— Но им нужен только я. Я могу выйти к ним и сдаться, — предложил Гавестон.

— Нет, я запрещаю тебе, Пьер. Еще есть Скарборо. Это один из моих самых укрепленных замков. Там до последнего времени жили Перси, так что можешь быть уверен, он в хорошем состоянии, и я поставлю тебя во главе гарнизона. Это всего лишь в семидесяти милях отсюда.

— Если бы было двадцать, это бы еще могло нас спасти, но ведь все наши лучшие лошади остались в Ньюкасле! Я, конечно, понимаю, что мы могли добраться сюда только по реке, но я бы отдал все на свете, чтобы моя резвая чалая оказалась здесь со мной!

Эдуард был слишком встревожен, чтобы переживать из-за потери своих лошадей.

— Мы можем опять воспользоваться кораблем. Пойти вокруг побережья, — сказал он. — Я сейчас был наверху и оттуда видел небольшую лодку, привязанную к речному причалу. Вода стояла высоко. Капитан гвардейцев нашел небольшое судно с надежным хозяином, который отвезет нас в Скарборо. Я возьму у него и своего оруженосца Бомона клятву о том, чтобы они молчали. Я уже велел Бомону все подготовить.

— Прямо сейчас? Сегодня?

— Завтра будет слишком поздно. Ланкастер и его люди могут уже быть здесь до рассвета. Они сразу же окружат нас и не пропустят к реке.

Погруженные в собственные заботы, они не услышали, как вскрикнула королева.

— Но ведь тебе совершенно не надо никуда уезжать, Нед, — запротестовал Гавестон. — Ты можешь остаться и помириться с ними. Скажи им, что я без твоего ведома сбежал во Францию.

Эдуард приблизился к нему и положил руки ему на плечи.

— Нет, так не пойдет, Пьеро, — возразил он. — Я не брошу тебя, пока не увижу, что ты в безопасности в Скарборо. С твоим военным даром ты сможешь там продержаться.

Они молча стояли, глядя друг другу в глаза, заботясь о судьбе другого. Однако Гавестону грозила большая опасность, и Эдуард с его преданной и более глубокой любовью победил в этом молчаливом поединке.

— Я прикажу Дракону принести наши шпаги и самое необходимое, — сказал Гавестон и без лишних слов вышел из зала.

Изабелла почувствовала себя отстраненной и бессильной что-либо изменить.

— И когда мы отправляемся в путь? — спросила она, медленно поднимаясь с кресла.

По тому, как вздрогнул король, услышав ее голос, она поняла, что он напрочь забыл о ее существовании.

Он постоял минуту-другую, насупив брови, как будто ему пришлось столкнуться с новой проблемой.

— Ночь очень беспокойная, и вам лучше остаться здесь, — решил он. — Бомон позаботится о вас. Я велю, чтобы ворота были отворены сразу же без единой стрелы, пущенной в какую-либо сторону. В конце концов, Ланкастер — ваш преданный родственник.

Изабелла едва слышала его. Смысл его слов больно ранил ее.

— О, Бога ради, Эдуард, вы действительно собираетесь оставить меня здесь?! — воскликнула она дрожащим от страха голосом.

— Здесь вам будет лучше, вместе с вашими камеристками. Я же говорю вам, начинается буря.

Она подбежала к нему и схватила за руки.

— Но, Эдуард, откуда нам знать, что приближаются именно войска Ланкастера? Ведь это могут быть и Уоррен или Уорик, а мы все знаем, как солдаты Черного Пса обращаются с женщинами.

Погруженный в свои переживания Эдуард оттолкнул ее руку с несвойственной ему грубостью.

— Этот человек сказал, что это армия Ланкастера. И потом, с какой скоростью будем двигаться мы с Пьером, если с нами будут еще женщины со всем их багажом?

Изабелла гневно посмотрела на него.

— Вы хотите сказать, что для вас безопасность вашего друга важнее безопасности жены, — упрекнула она его.

— Ваша безопасность, и впрямь, будет под угрозой, если вы окажетесь в утлом суденышке в бурю. — И Эдуард начал сердито отчитывать ее. — Разве бароны собираются сделать вам что-нибудь плохое? Разве они не подняли против меня всю страну, чтобы защитить ваши интересы? Разве вы не любимица Ланкастера?

— Но я же говорю, что мы точно не знаем, кто приближается к замку. И вы сами признаете, что это место не приспособлено для отражения штурма, здесь мало людей. Если бы мой папа узнал, что вы…

— Я уже достаточно подчинялся вашему отцу. А теперь вы подчинитесь мне — я приказываю вам остаться здесь.

Он говорил как король — жестко и сухо. Теперь это был не мягкий и старающийся ей угодить супруг. Ее охватило отчаяние. Она опустилась перед ним на колени и, схватив его за руку, прижала ее к своей залитой слезами щеке.

— Умоляю вас, Эдуард, не оставляйте меня одну. Вы не можете меня сейчас оставить! Я уже на третьем месяце беременности.

Его рука больше не отталкивала ее. Она почувствовала, как он замер, пораженный ее словами.

— Изабелла! — воскликнул он, и в возгласе его прозвучали и жалость, и удивление, и недоверие.

— Доктор Бромтофт… Бинетт — любой из моих людей подтвердит вам это.

— Так почему же я ничего не знаю?

— Я запретила им говорить вам. Я боялась, что вы заставите меня остаться в Лондоне с Маргаритой.

— Ну, разумеется, видит Бог, я бы так и сделал!

— И мы не испытали бы того счастья? — тихо спросила она, прижимая его руку к своим губам. — Я прикажу Бинетт и Жислен поторопиться и уложить мои вещи как можно скорее. Скажите, пока я была с вами во время всех переездов, я хоть раз мешала вам своим нытьем, хоть раз была для вас обузой?

— У вас больше мужества и воли, чем у меня, — признал он.

— Тогда не оставляйте меня здесь одну. — Видя, что он собирается возразить, она последний раз обратилась к нему, но уже в другом тоне: — Всю свою жизнь вы будете презирать себя. Все последующие годы вас будет преследовать позор за ваше решение бросить жену и нерожденного сына в осажденном замке, чтобы спасти вашего драгоценного друга.

— Изабелла, вы можете поклясться, что все это правда — о ребенке?

— Всеми клятвами, которые я давала в тот чудесный день, когда выходила за вас замуж.

Он опять стал решительным и добрым, как будто неожиданно принял решение.

— Тогда скорее идите и велите им уложить ваши вещи. У вас еще есть добрых полчаса. А затем спускайтесь и ждите нас здесь, во дворе вы промокнете.

Изабелла поцеловала его руку и подчинилась. Она не стала тратить лишних слов и быстро поднялась к себе в башню. Ее ноги еще дрожали, лицо было бледным, со следами слез, но все же ее муж не бросил ее. Она быстро и коротко рассказала обеим женщинам, что произошло и что они должны делать.

— Вы хотите сказать, что король собирался оставить вас здесь? — воскликнула Бинетт.

— И с ребенком во чреве? — закричала Жислен.

— Он ничего не знал. Но сейчас он меня не покидает, — сказала Изабелла, стараясь забыть о недавно происшедшем разговоре. Она всегда лучше всего действовала в самых сложных ситуациях.

— Подайте мой дорожный плащ. А вы, Бинетт, принесите мои самые теплые меха — ведь у вас так болят суставы. Мы поплывем по устью реки в открытой лодке. Жислен, принеси мою шкатулку с драгоценностями. У тебя еще есть достаточно времени, чтобы уложить платье из розового Дамаска и золотой парчи, которое так любит король, и, пожалуйста, сложи поаккуратнее.

— Вы вся дрожите, мадам. Там, у кровати на тумбочке, стоит вино с пряностями, — осмелилась посоветовать ей девушка, принимаясь за порученную ей работу.

— Мы не должны задерживать Его Величество, — подгоняла их Изабелла, поглядывая на песочные часы.

— Ну-ка, выпейте это, пока мы еще здесь, — приказала ей Бинетт на правах старой няньки.

И по привычке, а также из-за неприятного холодка где-то внутри Изабелла послушалась.

С кубком в руке она подошла к окну, чтобы выпить теплое вино, пока бедные запыхавшиеся камеристки увязывали ее вещи в неуклюжий и уж никак не королевского вида узел. Несмотря на сильный дождь, она отворила окно и выглянула наружу. О стены замка бился набухший и разлившийся Тайн, время от времени освещаемый едва прорывающейся сквозь тучи луной. В устье реки виднелись огни нескольких судов, а за отмелью белые барашки мчались в сторону моря.

Двигающийся внизу фонарь привлек ее внимание к человеку, спускавшемуся по ступеням вниз. Должно быть, это Дракон, который готовит для них лодку? «Господи, помоги нам, до чего же она маленькая, неужели в ней поместятся шесть человек?» — подумала Изабелла. Она увидела, как Дракон укладывает на корме какой-то узел, а две фигуры спускаются к лодке. Изабелле, которая смотрела на них сверху, они показались знакомыми, хотя и искаженными непривычным ракурсом.

— Скорее! Скорее! — крикнула она, обернувшись. — Король и милорд Гавестон уже спустились к лодке!

Однако эти двое без малейшего колебания ступили в качающуюся лодку. В воде плеснул брошенный канат, и Дракон, стоявший на коленях на носу, оттолкнул лодку. Быстро и молча король и Гавестон вставили весла в уключины и начали грести в сторону ближайшего освещенного корабля.

— Бинетт! Жислен! — закричала Изабелла, чуть не обезумев от ужаса. Ее обе камеристки с охапками вещей и платьев, волочащихся по полу, подошли к окну и выглянули через ее плечо, не в состоянии от удивления и возмущения произнести ни слова.

Эдуард сделал то, что хотел. Он обманул ее. Кубок выпал из ее рук и, стукнувшись о наружную стену, с тихим плеском упал в воду. Очевидно, это привлекло внимание Эдуарда. Сидя в центре лодки, он поднял голову, лицо его показалось ей похожим на белое расплывчатое пятно. Он продолжал грести ровными сильными гребками и не подал ей никакого знака. Он задавал темп Гавестону, своему драгоценному другу, которого было необходимо благополучно доставить в крепость Скарборо любым путем.

Ее охватил гнев, заставивший позабыть и о своем унижении, и о страхе. Ее хрупкое тело с ребенком во чреве содрогнулось, губы оскалились, как у волчицы, обнажив белые зубы.

— Я убью его! — торжественно произнесла она, не отрывая глаз от белого лица своего супруга.

Во время грустных недель, проведенных в замке Тайнемаут, Изабелла стала вести себя с еще большим достоинством. Она была такой юной и трогательной и старалась утаить оскорбленную гордость. Она стала не такой импульсивной, хотя иногда ей было трудно сдерживаться. Она уже не могла совершенно открыто обсуждать события с Бинетт и Жислен. Она понимала, что ей сочувствует даже челядь замке и что они стараются как можно лучше выполнять ее приказания. Все были возмущены отношением к ней короля. Но она страдала от их сочувствия и ходила, высоко подняв голову, чтобы никто не забывал, что она — королева! И еще одно: она происходила из королевского дома более цивилизованной страны — там не бросали своих жен в пустых крепостях, где они были лишены комфорта и развлечений.

Ей было неприятно, что именно в подобных условиях ей пришлось вынашивать ребенка. Она, конечно, была счастлива, что наконец сможет произвести на свет наследника. Но Изабеллу переполняло возмущение, и поэтому она пока не могла, подобно Жислен, полюбить малыша только ради него самого и заранее волноваться о нем.

Изабелла прекрасно понимала, что испытывает подобные чувства из-за сложившихся обстоятельств, но в глубине души ей все равно было стыдно, и потому она старалась как-то возместить это, заботясь о больных и нуждающихся в городе. Она также пригрела маленького мальчика шотландца — он пел за еду у ворот замка. Его родители были убиты во время стычки на границе. Изабелла велела одеть и накормить его, она любила слушать в Зале его грустные и непонятные песни, которые помогали скоротать время.

— Томлайн обладает не только прекрасным голосом, но у него — хороший слух, — решила она, когда однажды после ужина научила его более веселой французской песенке. — Мы возьмем его с собой в Виндзор, Бинетт, и попросим нашего маэстро научить его петь гимны в церкви.

— Если мы сами когда-нибудь попадем туда, — вздохнула Бинетт.

— Король покинул Скарборо и снова находится в Йорке. Он собирает новую армию для защиты Гавестона. Как только у него будет время, он приедет за нами, — ответила Изабелла. В ее голосе звучало больше гордости, чем уверенности, и она снова начала наигрывать на лютне мелодию для Томлайна.

Коннетабль замка, который разговаривал с капитаном гарнизона неподалеку от неубранного стола, подошел к королеве и поклонился ей.

— Мадам, простите, но мне кажется, вы должны знать, что уже нет необходимости собирать армию для Скарборо.

Пальцы Изабеллы застыли на струнах.

— У вас есть какие-нибудь новости, Соверби?

— Герцог Корнуэльский сдался. Кажется, у него не было иного выбора. У них было мало провианта и недостаточно войск. Они с королем ошиблись в оценке соотношения сил. И как только король покинул город, герцог Ланкастерский послал милордов Пемброка, Уоррена и Перси, чтобы они осадили город, и многие северяне присоединились к ним.

— Вместо того, чтобы следовать за своим законным королем?

Соверби почтительно склонял голову, когда она говорила с таким холодом и надменностью в голосе, но он был из Йоркшира — солидный и прямой человек.

— Как и мы все, они слышали, что эти двое покинули вас, Ваша Милость, — заметил он.

— Это предательство — повиноваться герцогу Ланкастерскому, а не королю, — настаивала Изабелла. Но ее сердце пело от радости, потому что они восстали, чтобы защитить ее.

— Что они сделают с Пьером Гавестоном, сэр коннетабль? — взволнованно спросила Жислен.

— Они, конечно, будут судить его за смуту, которую он посеял, мадемуазель де Буа. Он сдался, поставив условие, что ему будет сохранена жизнь, и что прежде ему разрешат поговорить с королем. И сам король прислал милорду Пемброку срочное послание, обещая согласиться на любые условия, которые они поставят, если только они не причинят вреда его другу.

— И вы считаете, что они все выполнят? — спросила Изабелла.

Она подумала, насколько высоко ценят бароны обещания Эдуарда. Они ведь могли легко понять, что он только оттягивает время.

— Видимо, так, мадам. Милорд Пемброк постарался убедить наиболее воинственных из них и поклялся своими землями королю, и дал слово Гавестону, что невредимым доставит его в Валлингфорд. Они сейчас двигаются на юг.

— Ее Величество останется здесь, а этот гасконец отправится домой, снова обманув всех! — возмущалась Бинетт.

Капитан охраны, которому еще не удалось вставить ни слова, поспешил успокоить ее.

— Мадам, мне кажется, что на сей раз ему не удастся кого-нибудь перехитрить, — кисло заметил он. — Посланник, который прискакал утром с новостями, рассказал, что люди в городах и селениях проклинают его, и что суровый лорд Перси настоял, чтобы его везли на юг в цепях.

Изабелла была потрясена, что кто-то мог заковать в цепи сильное прекрасное тело Гавестона.

— Но это всего лишь слухи, — заметила она, беря фальшивый аккорд на лютне. — Мне бы хотелось знать, что происходит на самом деле, чтобы нам рассказал об этом кто-то, кто хорошо осведомлен.

Того, что ее оставили без всяких сведений о таких важных событиях, касающихся ее супруга и всего королевства, гордая Изабелла не могла вынести. Создавалось впечатление, что она никому не нужна. Но ее желание узнать что-то от сведущего человека сбылось скорее, чем можно было ожидать.

Однажды утром небольшой отряд хорошо вооруженных всадников появился у ворот. И еще не улеглась суета после их приезда, как сам Эймер де Валенс из Пемброка уже ждал встречи с ней. Он сильно изменился с тех пор, как она видела его в последний раз. Раньше это было спокойный, державшийся с достоинством государственный деятель, а теперь — усталый человек с оплывшим бледным и морщинистым лицом, к тому же сильно встревоженный.

— Я приветствую вас, милорд! — сказала Изабелла, которой было приятно его видеть. — Нам сообщили, что вы сопровождаете герцога Корнуэльского в Валлингфорд, но, как всегда, слухи оказались ложными.

Высокий тощий граф наклонился, чтобы поцеловать ей руку, поклон был столь низким, что Изабелла поняла: он явился просить милости.

— Я должен был отвечать за него, но его у меня похитили, — сказал он просто.

— Похитили его у вас? — повторила Изабелла.

— Я по глупости оставил его на день или два в Деддингтоне, небольшой деревушке недалеко от Оксфорда. Может быть, Ваше Величество помнит, что мое поместье Времтори находится недалеко от той деревушки. И минуло несколько месяцев с той поры, как я заезжал туда — было слишком много неотложных дел. И мне хотелось повидать свою жену. Кроме того, гасконец сильно страдал от ссадин, потому что некоторые горячие головы настаивали, чтобы мы везли его в цепях. Бог свидетель, я не питал сочувствия к человеку, который постоянно обзывал меня дешевым клоуном, но он — друг короля, и я не лишен человеколюбия, поэтому я оставил его в доме деревенского священника под охраной. Я распорядился, чтобы ему дали отдохнуть, а сам поехал домой, чтобы провести ночь с женой.

— Почему вы мне рассказываете все это? — спросила Изабелла. Она была поражена просительными нотками, проскальзывающими в его обычно почтительно-вежливом тоне.

— Я надеюсь, вы сможете убедить короля, что я говорю правду.

— Извините, Ваше Высочество, вы считаете, что я, заточенная в этом Богом забытом замке, могу в чем-то убедить короля? — горестно спросила Изабелла.

Однако Эймер де Валенс слишком волновался о своем положении, чтобы обратить внимание на эти слова.

— Мои злокозненные враги утверждают, будто я, честью поклявшийся в безопасности довезти Гавестона, заранее сговорился, чтобы его похитили, с графом Уорикским.

— С Уориком? Какое отношение имеет Ги Бошом Уорик ко всему этому?

— Наверное, за нашим передвижением следили. И как только он узнал, где находится Гавестон, он поспешил прибыть из Уорика с сотней всадников, связал мою охрану и похитил Гавестона. Все случилось рано утром в воскресенье. Священник ходил служить мессу в соседнюю деревню. Они окружили спящий дом и приказали гасконцу выходить в чем он был в это время, босиком прямо с постели. Уорик снова надел на него цепи и отвез в жуткую темницу в своем замке.

Изабелла привстала с кресла, задыхаясь от волнения. Она услышала, как шелковое знамя, которое вышивала Жислен, с шуршанием сползло на пол. И раздался хриплый вздох удовлетворения, вырвавшийся у Бинетт.

Ей вдруг ясно представилось, как выглядел Гавестон всего несколько недель назад, когда разговаривал с ней в последний раз в этой зале. Она помнила ту беседу, когда перед ней неожиданно раскрылся его настоящий характер. Она оценила редкую красоту его отношений к людям и поняла, что сотворила с ним жизнь. Ей следовало радоваться, что ее враг схвачен, а она внезапно почувствовала, что она целиком на стороне пленника, хотя ни за что не призналась бы даже себе.

— Уорик не пожалеет его, — сказала она с наигранным равнодушием. — Он поклялся, что когда-нибудь Гавестон почувствует укус Черного Пса, которого столь неосмотрительно дразнил.

— Его уже укусили, и слишком жестоко, — ответил ей Пемброк. — Они судили его, но почти никто не присутствовал, никого не допустили. Они перечислили его преступления, подлинные и мнимые, и какой-то прислужник огласил решение: «Мы долго следили за ним, и сейчас добыча не уйдет от нас. Мы взвесили потери, которые он причинил стране и причиненные нам неприятности, и порешили: пусть умрет один человек, чем разразится гражданская война!» И они приговорили его к смертной казни — как предателя — предателя короля! Вы можете себе это представить?

Напряженный голос Пемброка умолк. И он разразился раздраженным презрительным смехом.

— И что было дальше? — спросила Изабелла.

— Уорик распорядился, чтобы его отвели на дальний холм за городской стеной. Кажется, то место называется Блеклоув. Гавестон стоял, закованный в цепи, и был совершенно беспомощен, но казалось, что те, кто кричали и обзывали его, и гудели в охотничьи рога, боялись коснуться его — может, потому что он — друг короля или же потому, что он имел над ними какую-то странную власть. Наконец один валлиец, который толком не знал, в чем дело, за несколько пенсов заколол его, а потом отрезал ему голову взятой у кого-то саблей.

Жислен с трудом подавила крик, а Изабелла, стоявшая спиной ко всем у открытого окна, почувствовала, как забился младенец в ее чреве. Теплое июньское солнце затопило все вокруг ярким светом, как это, наверное, было и в Блеклоуве, когда там стоя на холме и ожидал смерти молодой человек, так любивший жизнь. Она не могла сочувствовать ему. Разве она не говорила, что ненавидит его? И разве у нее не было для этого причин? Глубоко личные мотивы значили для нее гораздо больше, чем недовольство всех баронов вместе.

— Что они сделали с его телом? — ровным голосом спросила она, не поворачиваясь от окна.

Граф ответил ей тихо и спокойно — у него уже не было сил волноваться.

— Они бросили его там среди папоротников и вереска. Тело нашли два сапожника и принесли его в замок на носилках, которые смастерили из лестницы. Но Уорик вышвырнул тело из замка. «Нечего ему тут делать, отнесите его обратно, за границы моих земель!» — велел он.

Эймер де Валенс тяжело вздохнул, как человек, который выполнил трудное дело. Он положил на стол шляпу и перчатки.

— Я только что приехал из Оксфорда, мадам. Монахи рассказали мне это. Они похоронили Гавестона. Томас Ланкастерский, приехавший в Оксфорд со мной, настоял, чтобы ему показали труп. Он хотел удостовериться в том, что сотворили с гасконцем, и показался успокоенным, но я не верю, что он мог принимать в этом участие. «Возьмите его, — сказал он монахам, — и пусть Господь Бог примет к себе его душу».

Жислен перекрестилась, у нее от ужаса были широко раскрыты глаза. Изабелла, не глядя, протянула руку Бинетт. Она внезапно почувствовала дурноту, и боялась, что ее вырвет или она упадет в обморок.

— Наш коннетабль позаботится, чтобы вам оказали гостеприимство, даже если у нас здесь нет приличных условий. Он распорядится, чтобы вам подали еду, милорд Пемброк, — дрожащим голосом промолвила она. — Простите меня, я вынуждена удалиться. Для моего супруга это будет ужасный удар, и я… должна поехать к нему… как-нибудь…

Бинетт обняла ее, стараясь поддержать.

— Если бы мы только могли поехать в Виндзор, моя бедная куколка! Вы не должны оставаться здесь, — уговаривала она.

Бинетт усадила королеву в кресло.

— Но мы же не можем покинуть даже это ужасное место, когда вся страна бушует, и к тому же у нас нет разрешения короля.

Жислен побежала принести перья павлина, которые обожгли в очаге на кухне, и теперь держала их под носом госпожи. Изабелла постепенно приходила в себя.

— Когда король услышит обо всем, он будет в таком отчаянии, что даже не посмотрит на меня, — прошептала Изабелла.

— Мне бы хотелось уяснить мое положение, — вновь заговорил Пемброк. — Король никогда не простит Уорика, и я боюсь, что его приверженцы постараются уменьшить его вину, убедив Его Величество, что я нарочно предал Гавестона. Я пропал! Я поклялся своими поместьями, что смогу спокойно привезти Гавестона в Валлингфорд. Поэтому я помчался в Оксфорд, чтобы там могли засвидетельствовать, что я честно старался выполнить свое обещание, потому что Гавестона казнили на границе с Оксфордом. Но они отказались вмешиваться в это дело! И я приехал к вам, потому что вы всегда так хорошо относились ко мне. Король не устоит перед вашей красотой!..

Изабелла немного помолчала, взвешивая все «за» и «против», если она поможет ему.

— Если вы отвезете меня и моих дам в Виндзор, я постараюсь помочь вам, — поставила она ему условие.

Пемброк заглянул ей в глаза и улыбнулся.

— Я не смогу оставаться здесь дольше, чем до завтра, иначе до короля могут дойти неприятные новости, — заметил он.

— Мы можем уехать на рассвете, — предложила Изабелла.

Былая энергия вернулась к ней. Ей всегда нравился этот человек, и она улыбнулась ему.

— Но не надейтесь, что я смогу убедить короля.

Когда она встала, покрывало упало с ее плеч, и он внимательно посмотрел на ее располневший стан. Он был оптимистом, и его глаза загорелись новой надеждой.

— Может быть, пока вы и не сможете сильно влиять на него, но через некоторое время ваше положение изменится, — предсказал он.

Он преклонил колени и с благоговением поцеловал ее прекрасную руку.

— Представьте себе, мадам, что мы теперь можем сделать! Без Гавестона, бывшего долгие годы ядом для этой страны, мы все начнем сначала. Гилберт Глочестерский, Уоррен, Деспенсеры и я… Мы будем давать хорошие советы вашему супругу, чтобы прекратить растущее недовольство народа, и сделать Англию правовой страной, чтобы ее уважали, как это было во времена правления последнего короля. Томас Ланкастерский и другие умеренные будут на нашей стороне, и с вашей помощью, мадам, учитывая, как вы популярны среди народа, мы можем достигнуть многого!

Казалось, что его слова открывают перед ней счастливое будущее. Он был очень умным и спокойным человеком и походил на тех воспитанных благородных людей, к которым она привыкла во Франции, ибо он понимал, что его и ее интересы могут совпасть, и пока это будет длиться, он будет ее союзником. Он и Деспенсеры смогут сдерживать могущественного Уорика. Она не желала больше никогда видеть Уорика! И ей также не хотелось видеть замок Тайнемаут. Она поднялась наверх по винтовой лестнице вместе с Бинетт и Жислен, чтобы подготовиться к завтрашнему путешествию.

Изабелла нежилась в тепле и покое на своем огромном королевском ложе в Виндзоре. Тепло, струящееся от железной жаровни, навевало на нее дремоту. Воспоминания о трудных днях в Тайнемауте научили ее ценить изысканный комфорт, который теперь окружал ее. Некоторые из ее родственников приехали из Франции, чтобы присутствовать при родах. Все вокруг почтительно поздравляли ее. Когда наконец закончились долгие муки, она лежала в чистой постели на мягких подушках и никакие мысли не одолевали ее. Она наслаждалась покоем и теплом. Ей так приятно было видеть сочные краски ковров и великолепно вышитые королевские лилии на покрывалах. И самое главное — прекратилась невыносимая боль! Ушли наконец все епископы и официальные лица, которые должны были присутствовать при рождении наследника. Изабелла попросила, чтобы раздвинули полог на кровати, и она могла видеть прелестную группу у жаровни. Она увидела спину старой Бинетт, которая держалась очень прямо и гордо, потому что у нее на коленях лежал наследник английской короны, и молодую Жислен, стоявшую в восхищении на коленях и державшую чашу с теплой водой. Рядом с ними стояла деревянная кроватка-качалка на прочных колесах. На ней были вырезаны свирепые леопарды Плантагенетов.

Из-под полузакрытых ресниц Изабелла видела вдовствующую королеву, которая улыбалась младенцу. В своем похожем на монашеский головном уборе, прикрывавшем ее щеки и подбородок, и в просторном платье, она больше, чем всегда, напоминала задумчивую мадонну. Изабелла очень устала, у нее даже не было сил позвать Маргариту, и она так обрадовалась, когда Маргарита подошла к ней.

— Моя дорогая! — сказала та, наклоняясь, чтобы поцеловать Изабеллу. — Я так волновалась, что переживания, которые были у тебя в начале беременности, могут повредить тебе, но, слава Богу, твои щеки уже порозовели!

Изабелла улыбнулась и легко сжала ее руку.

— Я сильнее, чем выгляжу. Но как же я рада, что все уже позади!

— Благодарение Господу, что у тебя мальчик. Когда эта весть разнесется по стране, люди будут жечь костры и радоваться за тебя!

— Мои дамы поспешили взять его и нарядить в одежды, которые они с такой любовью вышивали для него, что я даже не смогла как следует его разглядеть.

— Они принесут его тебе, как только обмоют и натрут маслом, и он станет таким красивым. Они уже обожают его. Моя дорогая, он сильный, как маленький львенок! Он родился более крупный, чем мои сыновья. А ведь ты сама такая хрупкая, моя девочка! Я уверена, что он пошел в Плантагенетов.

Изабелла капризно повернула головку на подушке.

— Где Эдуард? Разве ему не сказали, что я выполнила долг и родила ему наследника? Ему что, все равно?

— Ваш супруг поехал охотиться. Гонец нашел его, и король был так счастлив, что определил ему пожизненную пенсию!

— Опять его неожиданная экстравагантная щедрость! Почему он должен был охотиться именно в это время? — вздохнула Изабелла. Она закрыла глаза, и Маргарита, решив, что она задремала, отошла.

Но юная мать, закрыв глаза, с удовольствием думала о своем супруге. Она вспоминала, как он плохо выглядел, когда граф Пемброк привез ее из Тайнемаута. Она ожидала, что Эдуард будет страдать из-за смерти Гавестона, но его бледное и помертвевшее лицо поразило ее. Как будто из него разом выжали все соки молодости, радости, наслаждения жизнью. Он запирался в своих покоях, никуда не выходил и целыми днями рыдал. Или же метался по Зале, вынашивая планы мести баронам. А порою далеко уходил и даже Гилберту запрещал следовать за ним.

Он так отстранился от всего, что составляло жизнь, что врачи опасались за его разум. Но несмотря на то, что он обидел ее, Изабелла его очень жалела, и ее сердце обливалось кровью. Она не стала упрекать его за то, что он ее бросил, Изабелла даже пыталась его утешить, но, как она и предполагала, он вообще не замечал ее. Забыв, как стоя у окна, клялась убить его, Изабелла заставила себя быть с ним ласковой и терпеливой. Однако ничто не помогало.

— Зачем ты притворяешься, что тебе жаль его? — спрашивал ее Эдуард. — Ведь все знают, что ты его ненавидела.

— Позднее я переменила к нему отношение, — попыталась она объяснить.

Но в своем горе он был глух к ее увещеваниям. Он считал ее просто притворщицей. И называл лицемеркой.

— Ты была в сговоре со всей этой сворой, желавшей его крови! Ты ревновала меня и хотела, чтобы он умер страшной смертью!

Она пробовала протестовать.

— Как я могла что-то сделать, когда была заперта в пустынной и страшной крепости, как птица с подрезанными крыльями?!

— Ты могла отправлять послания Ланкастеру. Одним из обвинений против моего дражайшего друга было обвинение его в том, что он — сын ведьмы.

— Боже мой! О, нет!

— Что с помощью колдовства его матери он завоевал мою любовь!

— Скорее, с помощью ее очарования. Да, он унаследовал ее умение очаровывать людей. Фатальная черта, как он называл ее. Он говорил об этом со мной, когда я видела его в последний раз. В тот вечер, когда вы оба…

— Вот ты и призналась! Он поведал тебе обо всем! А ты ненавидела его. Только ты могла сказать им! — вскричал Эдуард.

— Клянусь, я этого не делала!

— Неужели ты думаешь, я поверю, что у тебя на руках было такое верное оружие, и ты им не воспользовалась?!

— А он бы поверил, что я не могла его предать!

Лежа в огромной теплой кровати, Изабелла содрогнулась под пристальным взглядом Эдуарда. Он был зол и не верил ей.

— Они держат в заточении в Скарборо Дракона, но он ничего не сказал им, хотя они и пытали его.

— Многие люди, кроме нас троих, знали о матери Гавестона. И у них были более веские причины желать ему смерти!

Изабелла все еще пыталась что-то объяснить ему. Но она так и не узнала, удалось ли ей убедить супруга и смог ли он простить ее былое недоброжелательство по отношению к Гавестону. Первые грустные недели после ее возвращения Эдуард был далек от нее, погруженный в гнев и грусть. Он поблагодарил, когда она послала за юной вдовой ее покойного друга. И лишь к тому времени, когда приблизились роды, он немного оттаял к Изабелле. Он выковал для нее красивые железные подсвечники и распорядился, чтобы к ней приставили его искусных медиков. Эдуард приказал, чтобы ей создали изысканные удобства. «Он дал мне все, кроме своей теплоты, — думала Изабелла. — И сейчас, когда он мне нужен более всего, он уехал охотиться».

Хотя она понимала, что почти все мужья-короли поступают так же, из-под ее длинных густых ресниц выкатились и медленно скользнули по щекам две горькие слезинки. Маргарита все заметила, но истолковала ошибочно, почему плакала Изабелла. Она прошептала что-то Бинетт, и та принесла молодой маме ее первенца в великолепном наряде. Но Изабелла едва взглянула на него и отвернулась. Несчастная жизнь отравила ей даже радость материнства. «Какой он страшненький, — подумала она. — У него сморщенное красное личико и прямые рыжие волосики»! Она понимала, что все новорожденные не отличаются красотой. Сын, который только что был частью ее, как бы поняв ее мысли, громко заплакал. Изабелле это тоже не понравилось.

«Мне надо было стоять на своем и не подпускать к себе Эдуарда», — размышляла Изабелла. Она не могла смириться с тем, что ее так бесстыже покинули в Тайнемауте. Проходили месяцы, и она держала свою клятву. Маргарита посмеялась над ней и сказала, что она не монашенка. И, как всегда, вдовствующая королева оказалась права. Усталая Изабелла даже возненавидела было Маргариту. Почему все эти женщины не дают ей отдохнуть? Почему они не могут оставить ее в покое, чтобы она могла наслаждаться комфортом и уютом роскошной спальни. Ей было так приятно, что ее тело наконец обрело прежнюю форму. Изабелла погладила свой ставший вновь плоским живот и принялась думать о том, чем снова может заниматься, получая удовольствие, теперь, когда опять стала красивой?

Но неожиданно она услышала шум у дверей. Взволнованные голоса нарушили тишину опочивальни, и к ее постели быстро подошел король. Изабелла сразу же позабыла все обиды. Он устремился к ее ложу, как это было раньше, и для нее сразу жизнь засияла по-прежнему. Он поднял ее руку с покрывала, с благодарностью поцеловал и ласково поинтересовался, как она себя чувствует. Бинетт гордо Подала ему первенца, укутанного в одеяльца и перевязанного лентами.

Изабелла увидела, как он принял в руки сына, не неуклюже, как это обычно делают отцы, но нежно и осторожно, и плач сразу же прекратился. Эдуард подал младенцу палец, и крохотная красная ручка перестала бессмысленно махать в воздухе, крепко ухватившись за отцовский палец. Удобно облокотившись на подушки, Изабелла увидела, как по лицу короля растеклась улыбка необычного блаженства, оно стало таким нежным.

Эдуард Плантагенет нашел кого-то, кто был слабее его, нуждался в его защите и зависел от него. Сын был безгрешен, притом весьма важен для королевства, и никто не мог ни запрещать ему любить мальчика, ни смеяться над его любовью к нему. Изабелла подумала, что только сын мог прогнать из его взгляда жуткую загнанность.

«Да, младенец смог это сделать, а все ее попытки провалились…»

— Как мы назовем нашего сына? — спросила она Эдуарда, и у нее начал проявляться интерес к малышу.

Уже резко зазвучали трубы с башен, и в городе звонили церковные колокола.

Какое имя объявят герольды для наследника Англии? — хотели знать возвратившиеся епископы и бароны. Ее дядюшка Эвре сказал, что французам было бы приятно, если бы мальчика назвали Филиппом в честь короля Франции, а другой дядя — Томас Ланкастер, вернувшийся ко двору, улыбался ей и тоже поддерживал это предложение. Но Эдуард, все еще держа в руках младенца, грозно посмотрел на него через всю Залу. В его глазах застыло выражение гнева и отвращения…

— Моему народу будет неприятно, если у нашего сына будет иностранное имя, — заявил он резко и твердо, что сильно напомнило манеру выражаться его отца. — Он станет Эдуардом III и полноправным английским королем. Если Господь пожелает, он вырастет бодрым и сильным человеком, который возродит достославные подвиги моего отца, о чем вы все постоянно так страдаете!

Сейчас он говорил без всякой иронии и с достоинством, как будто желал своему сыну выполнить все, что не сумел сделать сам. Он осторожно передал сына Бинетт и обратился к Изабелле.

— Чем я могу отплатить вам за столь прекрасный подарок, который вы преподнесли мне? — спросил он.

Единственный раз Изабелла Прекрасная не смогла придумать, как использовать щедрое предложение супруга. Ей было нужно так много!.. Счастье, великая любовь, первое место в сердце супруга — все это важное для нее она не могла пока получить даже на словах. Но было и нечто другое, и она почувствовала, что может быть, ей и удастся выторговать кое-что для себя!

Она мечтала о многом так долго и так сильно! Нет, ей не нужно было ничего материального… Ее глаза вдруг встретились с глазами милой Жислен, и она неожиданно промолвила, глядя на прелестное личико.

— Мне было бы так приятно, если бы Ваше Величество смогло бы простить моего главного шталмейстера и освободить его из Тауэра.

Эдуард был поражен и нахмурился.

— Я даже не предполагал, что вы так цените его!

— Точнее сказать, что мне его жаль! — пояснила Изабелла. — Он так молод и полон сил и томится за каменными стенами…

Если отсутствует страсть, то и ревность не находит себе пищи, и оскорбление, нанесенное молодым человеком Гавестону и ему, было уже в далеком прошлом. Его заглушали иные, более страшные деяния других, более могущественных, людей.

— Будь по-вашему! — пообещал ей Эдуард почти равнодушно. — Но я желал бы сделать подарок вам, моя дорогая Изабелла!

Он подошел к постели и присел на край, повернувшись спиной к присутствующим, ему требовались несколько минут покоя с ней.

— Вы часто были одиноки и несчастливы, когда носили во чреве моего наследника, — добавил он, как будто только сейчас его разум наконец освободился от оков, и он смог осознать ее обиду.

Его голос и выражение глаз были такими добрыми, что ей уже ничего не было нужно. Она опять почувствовала, как это уже бывало неоднократно, что Эдуард соединял в себе две разные личности — человек, столь ослепленный другим мужчиной, что он заманил ее в Тайнемаут, и привлекательный жених, в которого она в первого взгляда влюбилась в Булони. И сейчас ее прежний жених вернулся к ней. Ее прелестные глаза наполнились слезами. Она вдруг ясно осознала, как много ей пришлось выстрадать в последнее время, и ей отчаянно захотелось поехать домой, во Францию. Она так давно не видела родителей и любимого брата Карла.

— Когда будет возможно, отвезите меня погостить во Францию, — попросила она. Изабелла так устала ото всего и была так слаба, что начала рыдать, прижавшись к плечу супруга.

— Если мы отправимся в путешествие, это принесет пользу нам обоим. И мне уже давно пора навестить моих подданных в Гиени, — услышала Изабелла слова короля, прижавшегося к роскошным волнам ее волос. — Мы отправимся туда, моя бедняжка, как только ты окрепнешь. Но сначала мы должны крестить нашего сына.

Было так приятно обсуждать что-то хорошее!

Изабелла была просто счастлива, заверила его, что она — сильная и выносливая. И они начали строить планы. Как прежде он и Гавестон планировали придворные развлечения.

— Мы должны попросить твоего дядю Эвре быть одним из крестных отцов. И пригласить супруга нашей сестры, Джона Бретонского. И мне бы хотелось оказать честь Хьюго Деспенсеру.

В этот момент согласия Изабелла не стала показывать, как ей были неприятны Деспенсеры.

— И де Валенс, — предложила она, — он был так добр ко мне, и я уверена, что он верно служит вашему делу.

Эдуард резко вскочил с ее постели.

— Если бы он не оставил Гавестона в той проклятой деревушке недалеко от Оксфорда…

— Но ему нужен был отдых, потому что цепи натерли ему руки и ноги. Не забывай, мой дорогой, что Пемброк был единственным, кто проявил к нему сочувствие. Он бы смог благополучно привезти его в Валлингфорд.

Видя, что глаза ее мужа все еще пылают от ярости, и понимая, как важна для нее сейчас поддержка Пемброка, когда ее родственник из Ланкастера впал в немилость, Изабелла попыталась привести более убедительные доказательства.

— Ты всегда говорил, что он умнее всех остальных. Объединившись с ним, Гилбертом и твоими Деспенсерами, мы сможем сформировать сильный союз против тех, кто все время подрывает твои планы. Он никогда не простит Уорика за то, что тот его обманул.

— Враги Уорика всегда будут моими друзьями! — поклялся Эдуард, опять впадая в ярость. — Хорошо, пусть среди крестных будет и Пемброк.

Изабелла устало откинулась на подушки. Он велел ее дамам подойти к ней, а сам пошел посмотреть на спящего сына.

— В день крестин я сделаю его графом Честерским, — объявил он, будучи в прекрасном настроении.

После крещения сына и волнений, связанных с приветствиями подданных, король и королева отплыли в Гиень, оставив в Англии подвергшихся каре и отверженных баронов. Все, кто гнались за Гавестоном и предали его, понимали, что король никогда их не простит. Но они избавили страну и подданных от дорого стоившего им королевского фаворита. И наконец-то был рожден наследник престола. Благодаря Изабелле королевская власть засияла новым светом. Во время путешествия королевской четы к побережью народ собирался посмотреть на них, люди покидали поля, бросали лавочки, чтобы полюбоваться цветущей красотой молодой королевы, и от всего сердца приветствовали ее.

Счастье и материнство шли ей, и недели под солнцем в Гиени позолотили бледные щеки Изабеллы. Они с Эдуардом распевали песни под аккомпанемент его музыкантов на пути в Париж, где их ожидали, чтобы щедро осыпать радостью и любовью. Когда Изабелла бродила по великолепным залам Лувра, прогуливалась по прекрасным паркам за крепостной стеной, каталась верхом, она почти убедила себя, что и ревности, и тяжелых переживаний ее замужней жизни как и не бывало, и два чудесных месяца отдыха стали продолжением ее медового месяца.

Наверно, так же думал и ее младший и самый любимый брат Карл, когда он отозвал ее в сторону, чтобы прогуляться вместе с ней в дворцовом саду вечером, накануне ее отъезда.

— Можно сказать, что ваш брак был заключен на небесах! — заметил он, иронично глядя в спину уходящего Эдуарда. — Дорогая сестрица, неужели необходимо было писать нам обо всех неурядицах? Отец был так расстроен!

Изабелла шагала рядом с ним, потупив взор.

— Но это все правда, и было так трудно временами. Я была одна, и мне неоткуда было ждать помощи! Похоже, вы все здесь знали, какой брак ожидал меня?

— До нас, конечно, доходили разные слухи, — Карл сочувственно посмотрел на нее. — Но теперь, кажется, все твои беды уже позади?

— Я молю Бога об этом!

— С той поры, как погиб его фаворит?

— Нет, с той поры, как родился наш сын.

— Бедняжка, сколько же тебе пришлось ждать спасительного события!

Однако Изабелла почти не слушала его. Она остановилась у айвы и начала рассеянно обрывать листья с ветки, освещенной закатными лучами солнца. Она так давно хотела поговорить с умным и сметливым братом. Они оба взглянули на Эдуарда, который великолепно выглядел в алом с золотом наряде. Прелестными пальцами, унизанными великолепными перстнями, она задумчиво разорвала айвовый лист на мелкие кусочки и разбросала их по траве.

— Карл!

— Что, моя дорогая?

— Как может так великолепно сложенный мужчина быть таким…

— Слабым?

— Да.

Услышав, как она вздохнула, и зная, какая она гордая, Карл Капетинг понял, как ей будет тяжело услышать его объяснение. Он длинным носком своей алой туфли отшвырнул камень и попытался честно ответить ей.

— Увы, такое часто бывает. Мужчина, обладающий незаурядной внешностью, ни на что не годен…

— Нет, нет! Он не без дарований, просто о нем неправильно судят! — Изабелла тотчас начала защищать супруга. — И очень музыкальный! Прекрасно разбирается в охотничьих собаках и в лошадях, гораздо лучше, чем его конюхи. Мне кажется, что он сам может построить дом из кирпичей…

Она замолчала, увидев на лице брата ироничную ухмылку.

— Милая, как ты считаешь, помогли бы мне все перечисленные тобой превосходные качества править Францией? Мне и моим братьям? Разве тебе не понятно, почему Эдуард старается хорошо выполнять всю физическую работу? Так часто бывает с людьми, которые не могут быть правителями. Они должны хотя бы что-то делать умело, чтобы потешить ущемленное самолюбие.

— Ты так говоришь, как будто он убогий! — сердито воскликнула Изабелла.

Карл спокойно пожал плечами.

— Если король ссорится со своими могущественными вассалами, потом удирает от них и прячется по всей стране, как его еще можно называть? Немногие королевские дома не страдают от признаков вырождения: мы так часто женились и выходили замуж, допуская родственные браки! Моя дорогая, не делай страшных глаз! Я не утверждаю, что твой красивый английский супруг — сумасшедший. Просто в его поведении прослеживаются некоторые отклонения. Именно потому, что я должен помнить о твоих интересах, он мне не нравится! Иногда мне весьма сложно общаться с ним. Но порою бывает таким приятным собеседником! Тебе не стоит заострять на этом внимание. Продолжай тратить его деньги и преврати его туманный остров в блестящий королевский двор. Ты же так любишь жизнь! А когда он снова начнет заигрывать с красивым молодым юношей, отомсти ему и заведи себе любовника!

— Снова?! — Изабелла в ужасе уставилась в его смеющееся лицо. — Карл! Я не смогу пройти через это еще раз! Ты не понимаешь, Гавестон был его настоящей любовью, и Эдуард будет тосковать по нему всю жизнь! Его ему никто не сможет заменить! Разве что наш сын!

Карлу, современному молодому цинику, было смешно слушать ее рассуждения.

— Может, ты и права! — легко согласился он. — Но если ты не желаешь гражданской войны, тебе стоит убедить его помириться с убийцами его фаворита. Ведь Эдуард с Гавестоном сами провоцировали их своим поведением! Ты должна понимать, что для так называемых нормальных людей нет ничего более отвратительного, чем отклонения от нормы, от их нормы! Если жизнь в той варварской стране станет совершенно невыносимой для тебя, ты всегда можешь обратиться к старшим братьям или ко мне!

— К брату Людовику или к тебе?

Они видели, как Филипп, король Франции, медленно шел ко дворцу вместе со своим зятем.

— Ты видишь, каким слабым стал наш отец?

Изабелла грустно проводила отца взглядом. Она невольно вздрогнула, когда лучи заходящего солнца покинули сад. Изабелла напомнила себе, что ее последний день подходил к концу. Она была так счастлива во Франции! Завтра они с Эдуардом отправятся к побережью. При попутном ветре они скоро будут дома, в Англии. Они быстро проскачут по дорогам Кента, мимо одинокого прелестного замка Маргариты в Лидсе, дремлющего посредине заросшего водяными лилиями пруда. И вскоре окажутся в Вестминстере. Розы все еще будут цвести в саду, который Эдуард велел разбить для нее. Теплыми вечерами купцы из Лондона будут катать в лодках свои семьи вокруг замка. И будут слышны песни и смех над плещущейся водой. В резной колыбельке с леопардами Плантагенетов ее сынок за это время заметно подрастет. И когда она будет проезжать по улицам, то снова увидит, как вспыхивает на лицах подданных любовь к ней. «О, если бы их любовь сохранилась… Англия — совсем неплохое место, где ей придется еще долго жить».

— Все будет хорошо, Карл. Вот увидишь! — промолвила она и поцеловала его гладко выбритую щеку. — Но я всегда буду помнить то, что ты мне сказал.

Весь Лондон, казалось, шел к Вестминстерскому Холлу в этот золотистый октябрьский полдень. Люди шли через Ладгейт и продвигались на запад по грязному Стрэнду через деревню Чаринг. Резкий ветерок с реки раздувал их накидки, чепцы и шляпы, рыжие листья из садов богатых купцов прилипали к их плащам, как будто осыпали их золотым дождем.

Радость надежды согревала их сердца. Они чувствовали, что впереди их ждут лучшие дни. Наконец появился наследный принц, и король с Парламентом старались договориться. Если дома будет мир, то торговля с континентом тоже улучшится.

Среди набившихся в Вестминстерский Холл многие говорили, что влияние королевы теперь так же сильно, как когда-то у фаворита, что со времени возвращения она старалась убедить короля, чтобы он простил враждовавших с ним баронов, и что именно ее следует благодарить, если страна заживет спокойно. Она уже появилась в Вестминстере еще более прелестная, чем прежде, — материнство придало ей особое очарование. Она без труда завоевывала сердца всех женщин, они отлично понимали, через какие страдания и унижения ей пришлось пройти.

Церемония в Вестминстере стала личным триумфом Изабеллы. Ей вернули ее драгоценности. Бароны сорвали их с ненавистного фаворита. Но даже бесценная брошь Карла Великого, которая поднималась и опускалась на ее груди в такт ее взволнованному дыханию, уступала блеском сиянию ее глаз.

Она сидела рядом с супругом на помосте и наблюдала за происходящим. Герольд провозгласил: «Прощение было даровано королем в ответ на мольбы его драгоценной супруги Изабеллы, королевы Англии».

Эти слова, на которых настаивал Эдуард, были слышны во всем красивом здании. И теперь все будут знать о ее миротворчестве и благословлять ее за это. Она быстро обменялась понимающей улыбкой со своей тетей: какой счастливый день! Для обеих это было даже важнее торжеств в честь их свадьбы или коронации.

Изабелла исподтишка взглянула сквозь опущенные ресницы на своего супруга и опять восхитилась его красотой. Он так благородно выглядел под королевским золотым балдахином. Потом она увидела длинную шеренгу баронов, они все подходили, преклоняли колена, чтобы выказать королю свои верноподданнические чувства. «Он их простит за то, что случилось по его вине», — подумала Изабелла, неожиданно вспомнив цинизм своего брата.

Эдуард милостиво прощал их всех за то, что они подняли против него оружие. Даже Ланкастера и Уорика, которые были повинны в смерти Гавестона. Его дядя Томас Ланкастер был Плантагенетом, и Эдуард протянул к нему руки и поднял его, прежде чем тот коснулся коленями помоста. Но он с насмешливой улыбкой наблюдал, как Гай Уорик, без своих доспехов выглядевший как любой старый и больной человек, преклонил перед ним свои хрустнувшие в суставах старческие колени. Все, кто знали, как любил Гавестона Эдуард, понимали, что это прощение не что иное, как бессовестный обман!

Мысль эта испортила триумф Изабеллы и каким-то странным образом связалась с одним неприятным событием. Когда наконец церемония была завершена и она выходила с остальными членами королевской процессии, внезапно ее взгляд наткнулся на Дракона, пленника замка Скарборо. Он стоял в тени, недалеко от двери.

— Дракон! — непроизвольно воскликнула она.

Но он, похоже, не заметил ее. Хотя она прошла так близко, что край ее платья задел его, он ее не слышал и не видел. Будучи небольшого роста, он поднялся на цоколь колонны, чтобы лучше видеть через головы толпы. В сравнении с холодной ненавистью в его глазах насмешливая улыбка на лице казалась почти доброй. Повернув голову в направлении взгляда Дракона, она увидела то, что и ожидала. Дракон испепелял взглядом Гая Уорика, который пленил его беззащитного хозяина в Деддингтон и обрек на страшную и позорную смерть.

Она вся похолодела от ужаса и была рада выйти на солнечный свет. Ее начала восторженно приветствовать толпа. Изабелла вместе с Эдуардом остановилась на пороге, улыбаясь. Она ясно осознавала, какую прекрасную королевскую пару представляли они оба. Ей было интересно, понимал ли Эдуард, что народу она нравилась больше, чем он, и они более горячо приветствовали именно ее? Так было всегда, но, казалось, он не обращал на это никакого внимания.

«Значит ли это, что у него хороший характер? Или ему все равно? — предавалась размышлениям Изабелла. — А может быть, он так далек от своих верноподданных, что ему безразлично, как к нему относятся»?

Постепенно она ощутила, что владеет даром волновать сердца и убеждать людей. На некоторое время ее охватило ощущение власти. Она была поражена, поняв, что она, женщина, сможет хорошо править страной, где недолюбливали ее супруга Эдуарда. Она стала подозревать, что торжественные клятвы покориться, данные ему баронами, могут в момент кризиса стоить гораздо меньше, чем любовь народа. Это очень важная мысль, но времена уже менялись. Сначала Эдуард руководствовался в своей политике, как объяснил ей ее родственник из Ланкастера, тем, чтобы был слышен голос нижней палаты, и это помогало обуздать власть баронов, которые всегда выступали против него. А у торговцев были набитые золотом кошельки и поэтому они могли повелевать Парламентом…

— Нам надо глотнуть свежего воздуха после таких серьезных дел, — сказал Эдуард, отвлекая ее от неприятных размышлений. Он повел ее в сад рядом с рекой.

— Какой теплый октябрь, и все еще цветут розы, — заметила Изабелла.

Когда свита отстала, она спросила его, не видел ли он Дракона.

Эдуард резко остановился возле солнечных часов.

— Нет! — ответил он, обводя пальцем металлический столбик солнечных часов.

— Он непременно должен был появиться здесь, чтобы увидеть, как они преклоняют колена. Тебе удалось забрать его из Скарборо в полном здравии?

— Я тотчас постарался это сделать.

— Ты возьмешь его себе в услужение?

— Конечно. Если он пожелает служить мне. Я послал Николоса Хьюггейта, чтобы он передал ему это.

— Если он пожелает?

Ее не переставало поражать унижение, с которым он относился ко всему, связанному с Гавестоном.

— Мне кажется, что служба у короля достаточно престижна для него.

— Кто может знать, что думает о ней тот, кто был так предан своему хозяину?

Эдуард начал со знанием дела осматривать ее розовые кусты.

Он сорвал поздний атласный бутон и прикрепил его к ее роскошному поясу. Изабелла ласково коснулась его склоненной головы. Но она продолжала думать о Драконе и о том, каким свирепым был его взгляд.

— Когда я вижу Дракона, я всегда представляю, как он ринулся в огонь, чтобы спасти прелестную Кларемунду, — шепнула она.

Эдуард смотрел и ничего не видел в залитом солнцем саду.

Он крепко сжал в пальцах острый шип и даже не замечал, что раскровенил руку.

— Дракон сделал бы то же самое для любого члена семьи, — отвечал он.

— Ты полагаешь, он может вернуться в Гасконь? — с облегчением спросила его Изабелла.

— Ему будет трудно служить другому хозяину, даже мне!

Изабелла мгновенно оценила пришедшую ей в голову мысль.

— Есть твоя племянница Маргарет. Сейчас бедное дитя со мною, но когда она поедет в Валлингфорд, ей будет нужен кто-то, на кого она может положиться.

— Наверное, это самое лучшее, что мы можем придумать, — согласился Эдуард, и они пошли по направлению ко дворцу. — Хотя бы до той поры, пока я найду ей другого супруга.

— Но не так скоро, — возразила Изабелла.

— До того, как мы отправимся в Шотландию.

— Ее сердце еще тоскует от потери…

— Тем более, я не могу уйти в поход и оставить ее без защиты. Связь с Плантагенетами может показаться лакомым кусочком для любого тщеславного барона, который тем самым постарается обеспечить себе нашу лояльность. И другие вдовы выходят замуж почти сразу после смерти супруга.

Несмотря на свою порою непомерную щедрость, Эдуард говорил о судьбе молодой женщины так равнодушно, что еще раз доказал, как он далек от нужд и мыслей других людей. Изабелла вздохнула и переменила тему.

— Значит, ты собираешься походом в Шотландию?

— Не ранее весны, пока не обеспечат фуражом наших лошадей.

Наступила напряженная тишина, потому что оба поняли, что он нечаянно повторил высказывание Гавестона.

— Пемброк и все остальные не станут довольствоваться ничем более мелким. Они мне сообщили, что этот сумасшедший Брюс марширует к Стерлингу и вскоре может оказаться в Бервике, прямо у наших границ.

Эдуарда никогда не прельщали войны, но Изабелла поняла, какой неприятной будет для него эта кампания теперь, без Гавестона.

— Ты хочешь, чтобы я сопровождала тебя? — спросила она.

Она старалась подавить в себе отвращение к прошлому и пожалеть мужа.

Он живо повернулся к ней, он был так рад ее вопросу.

— Но ты же так ненавидела Тайнемаут?..

И вновь его неспособность понять ее разделила их как стена. Виноват не замок, а его предательство. Этого она и не могла перенести. Хотя Изабелла очень любила изысканный комфорт и роскошь, но возможность остаться с ее мужем-любовником привлекла бы ее и среди голых стен крепости.

— Я бы с радостью поехала в Тайнемаут… — горячо начала она объяснять.

Он притянул Изабеллу к себе и молча крепко поцеловал. Изабелла всегда сильнее возгоралась страстью, когда была зла. Подобно другим слабым мужчинам, Эдуард старался избежать выяснения отношений; ему больше нравились полуправда и самообман. Он так не желал снова касаться прошлого, тем более, что был не прав!

— Я просто хочу сказать, что когда-то обещал не таскать вас за собой по полям сражений. Но, дорогая Изабелла, если бы вы забрали с собой домашних и переселились на север в какой-нибудь укрепленный замок, мне было бы легче навещать вас время от времени…

Он был такой нежный и так старался помириться, он просто умолял ее.

— Вы же понимаете, что я сделаю это, — прошептала она ему в ответ. Она легко и спокойно лежала в его объятьях. И она ненавидела повсюду осторожно следующих за ними его придворных, которых ей хотелось видеть на дне Темзы! У него были такие крепкие руки, а его одежда так приятно пахла почти дамскими духами. Но почему он не хочет приказать ей, чтобы она следовала за ним. Забрать ее с собой, потому что она принадлежала ему?

— Если срубить дуб, плющ обовьет другое дерево, — заметила Маргарита незадолго до того, как был убит Гавестон.

Ее предсказание, похоже, сбывается.

«Мне уже начинает надоедать, что на меня всегда рассчитывают, как на поддержку, — подумала Изабелла. — Независимым женщинам, подобно мне, необходим сильный властелин, кто-то, кто может быть надо мной, кто станет улыбаться, если я впаду в ярость. Он может согнуть меня в угоду своей воле и обладать мною, если мы оба будем пылать желанием. Но он должен поддерживать меня перед всем миром. И пока Бог не даст мне такого мужчину, я, наверно, всегда буду страдать и оставаться неудовлетворенной»!

Она высвободилась из его объятий и, низко наклонив голову, пошла, ничего не видя, в свои апартаменты. Несмотря на то, что в последнее время муж начал почти постоянно нуждаться в ней, Изабелла поняла, что ей необходим совершенно иной мужчина. Она была ужасе от столь горького вывода, и направилась прямо в маленькую часовню, встала на колени и начала молиться, прося у Бога прощения, вознося ему благодарность и умоляя ниспослать ей терпение и чистоту помыслов.

Она позвала своих дам и велела приготовить ей ванну с новой лавандовой эссенцией, которую ей прислали из Парижа.

Она также велела подать ей красивое платье для трапезы, на которую были приглашены все униженные и прощенные бароны. Пока дамы выполняли ее повеления, Изабелла сидела у окна в своем кресле с высокой спинкой. Она была утомлена не столь долгой церемонией, как перепадами своего настроения. Она разрывалась между триумфом и неистовым недовольством.

Изабелла увидела, как Маргарет и ее более резвая старшая сестра Элеонора шептались в нише окна. С ними была Жислен. Изабелла сдержала обещание, данное Гавестону, и была очень добра к его юной неутешной, печальной вдове. Хотя они с Эдуардом сделали бы то же самое для любой другой. Ей казалось, что все три девушки должны бы находиться под впечатлением безмерных усилий, предпринятых их королевой для возврата мира в стране, а они болтали о каких-то дамских пустяках!

Девушки встали и сделали реверанс, когда она вошла в покои. Жислен немедленно подложила яркую подушку под ее голову. Изабелла была тронута. Она обратила внимание, как молодо и беззаботно выглядела Маргарет в ее грустном вдовьем наряде, черная косынка плотно прилегала к ее подбородку. Раздражение оставило Изабеллу, и ей стало так жаль молоденькую вдовушку.

— Что за украшение вы показывали Жислен? — спросила она Маргарет.

Маргарет преклонила колени и протянула ей богато изукрашенный драгоценными каменьями крест на золотой цепочке.

— Крест принадлежал матери милорда. Он всегда носил его на груди, — пояснила она. — Дракон принес его. Он сказал, что мой дорогой лорд отдал его ему, прежде чем они забрали его в Скарборо. Супруг приказал ему передать мне крест и кое-какие слова.

— Очень личное послание? — осторожно спросила Изабелла.

— Нет, мадам. Но оно… очень странное. Он велел, чтобы я не горевала из-за него, потому что он этого не стоит.

Глядя на ее расстроенное, распухшее от слез личико, Изабелла вдруг подумала, как можно так безответно любить мужчину и ни о чем не догадываться? Она еще раз потрогала великолепный крест и цепочку Кларемунды своими тонкими, унизанными кольцами руками. Ей показалось, что их изготовили за границей, и это была искусная работа, но крест был не слишком дорогим, гораздо более дешевым, чем французские кольца, которые сверкали на ее пальцах, или же брошь Карла Великого, в которой щеголял Гавестон. Но он всегда носил крест у сердца…

— Значит, вы видели Дракона? — спросила она.

— Он подошел вчера в сумерках к двери, ведущей в сад, и попросил, чтобы к нему вышла моя сестра, — сказала Элеонора де Клер, жена Хьюго Деспенсера.

— Он ничего не просил передать королю или мне?

— Ему только необходимо было знать, что здесь обо мне хорошо заботятся, — спокойно ответила Маргарет. — Мой супруг был бы доволен.

— Да, как мы все знаем, желания милорда Гавестона всегда выполнялись в первую очередь. Даже после его смерти.

Вспомнив, как ранима девушка, Изабелла прикусила свой острый язычок.

— Вам и вашему слуге было приятно повидать друг друга? — спросила она более спокойно.

— Да, мадам!

Со странным чувством Изабелла, которую так много обижали, вернула последний подарок Гавестона.

— Вам бы не хотелось, чтобы Дракон остался у вас и служил вам?

— Я сказала ему, что мне больше ничего не было бы нужно.

— Значит, вы уже предложили ему это?

— Я думала, что Дракон будет рад, но он…

Ей было неприятно, что ее добрые намерения кто-то предвосхитил, но еще большую неприязнь вызвало то, что искалеченный, изуродованный слуга гасконца принимал королевскую милость с оговорками.

— И что же он? — резко потребовала ответа Изабелла.

— Кажется, есть что-то, что он должен выполнить в первую очередь. Что-то, что связано с его умершим хозяином.

— Дитя мое, что еще может быть более связано с ним, чем твой покой?

— Право, я не знаю, мадам. Он мне не говорил. Как известно Вашему Величеству, он такой молчаливый, и я даже немного побаиваюсь его… — Я только знаю, что он немедленно покидает Лондон и отправляется в путешествие. Куда-то на северо-запад, как мне кажется, потому что он обещал передать деньги добрым монахам из Оксфорда, которые похоронили тело моего супруга, чтобы они ежедневно читали молитвы за упокой его души.

— Ему это не помешает, — прошептала резвушка Элеонора, стоя за спиной Жислен в нише окна.

Изабелла терпеть ее не могла. Она их всех отпустила. У нее хватало своих проблем. Когда пришел слуга и сказал, что ванна готова, она пошла наводить блеск, чтобы быть красивой для своего мужа и очаровывать тех, кто может пригодиться ему в будущем. Позже, во время трапезы, когда она повторила королю разговор Дракона с его племянницей, Эдуард не был поражен.

— Для этого человека законы не писаны, — спокойно заметил он. — Гавестон всегда говорил, что он заранее начинает выполнять его приказания, и пока тот собирается что-то приказать, все уже бывает исполнено. Он, наверное, хочет что-то сделать для Гавестона в последний раз. Но бедной Маргарет не следовало посылать деньги в Оксфорд, я уже сделал это!

По какому бы делу ни отбыл Дракон, Изабелла была весьма рада, что они избавились от него, потому что, бросив даже беглый взгляд на слугу, она всегда вспоминала его хозяина.

В ту зиму в Лондоне было так радостно, и Изабелла от души веселилась. Наконец она освободилась от постоянного внутреннего напряжения; кроме того, окружающие были в таком приподнятом настроении, как это бывает в стране, которая готовится к войне. Эдуарду нравилось, когда вокруг него собиралась вся семья, он убедил свою младшую сестру Мэри уехать из монастыря в Эмершеме и побыть некоторое время при дворе. Он проводил много счастливых часов, играя со своим маленьким сыном. Он щедро одаривал Бинетт землями за отличный уход за наследником.

— Вам они не помешают, дорогая, когда вы постареете, — смеясь, заявил он. — Вдруг когда-нибудь мы с королевой обеднеем?

Он назначил командовать своей вновь сформированной армией Томаса Норфолкского, старшего сына вдовствующей королевы Маргариты. Томас не мог говорить ни о чем другом, как только о том, что следует дать отпор шотландцам. И даже молодой Эдмунд Кентский, любимый сводный брат короля, тоже надел свои первые доспехи. Целыми днями были слышны крики молодых людей у реки, они тренировались, чтобы овладеть военным искусством.

Перед Рождеством обе королевы пригласили Эдуарда и нескольких придворных, чтобы те полюбовались на великолепную ризу, украшенную жемчугом, которую они вышивали для Папы. Оба сына Маргариты влетели в Залу, все еще разгоряченные и грязные после интенсивных упражнений.

— Подох Черный Пес Уорик! Подох Черный Пес! — выкрикивал молодой Эдмунд, резво прыгая по Зале, как будто он все еще скакал на своем пони. Он даже сделал ложный выпад на пяльцы строгой леди Бадлес.

— Смерть — не повод для радости, — отчитала его мать, стараясь успокоить сына.

— Но Черного Пса отравили! — продолжал кричать юноша.

— Эдмунд верит всем, — сказал его старший брат, пытаясь снять тесный шлем с головы.

— Но люди говорят!

— Они всегда так говорят, когда кто-то умирает, — вмешалась Маргарита.

— Почему его должны были отравить? Он очень плохо выглядел, когда мы его видели в Вестминстере в октябре, — поспешно добавила Изабелла.

— Но его все ненавидели, разве нет? — продолжал настаивать Эдмунд. Он был слишком возбужден после физических упражнений, и его мать не могла остановить его. Его резкий юный голос был слышен повсюду, и он смотрел в упор на короля. Он его не боялся, потому что тот никогда не ругал его. Все враги Эдмунда были его врагами. Он часто слышал, как Гавестон высмеивал Уорика, и король смеялся тоже. Эдмунд Плантагенет был еще ребенком, но ясно понимал, как ненавидит Уорика его сводный брат, и ему очень хотелось, чтобы Эдуард был доволен.

Если Эдуард и был доволен, он не был поражен вестью.

— Томас, почему люди считают, что его отравили? — резко спросил он у Томаса.

Освободившись наконец от тесного шлема и увидев, что король здесь, Томас Норфолкский выглядел смущенным и испуганным. Одно дело ворваться к дамам, которые проглотят любые новости и последние сплетни, и совсем другое — распускать язык при короле! До него только сейчас дошла серьезность того, что он недавно услышал.

— Слуга милорда Ланкастерского, привезший нам эти вести, видел слугу со шрамами, ну, этого… слугу гасконца… на улицах Уорика, — недовольно пробубнил он.

Изабелла припомнила холодную злобу в глазах Дракона и улыбку на губах Эдуарда в тот день, когда Ги Бошом был официально помилован. Она поднесла руку к груди, чтобы никто не заметил, как сильно билось ее сердце. Она была так благодарна, когда перед ней встал Эймер де Валенс, как бы отгородив ее от остальных в Зале, вынул жемчужину из ее рабочей корзинки и поднял ее кверху, чтобы полюбоваться на свет.

— Но почему бы нашему приятелю Дракону не находиться в Уорике? — равнодушно промолвил он.

Изабелла испытала благодарность к нему за вмешательство. А Эдуард собрался с силами, чтобы напустить на себя спокойный и равнодушный вид.

— Он, наверное, пробирался к границе, — добавил король.

— Он поехал с поручением вдовы его хозяина в Оксфорд, — поспешила на помощь Изабелла, надеясь, что верно угадала направление.

— Конечно, он должен был ехать именно в этом направлении, — радостно подтвердил Пемброк, кладя жемчужину обратно в корзинку.

— Ваше Величество, вы видели Дракона, прежде чем он уехал? — спросил Деспенсер. Он хотел подчеркнуть свою близость к королю, а вовсе не подрывать доверие к нему.

— Нет! — отрезал Эдуард.

Его дядя Ланкастер пристально посмотрел на него.

— Тогда, мой дорогой Эдуард, откуда вы знаете, что он направлялся к границе Уэльса?

— Сейчас объясню, — спокойно ответил ему Эдуард. — Я предлагал ему место при дворе, и то же сделала моя племянница, но он как вежливый человек просил передать мне, что будет служить у Роджера Мортимера.

— У Роджера Мортимера! — воскликнуло сразу несколько голосов. — Но ему же предлагали службу при королевском дворе!

— Меня это нисколько не удивляет. Мортимер готовился к военной службе у покойного герцога Корнуэльского. Мой друг высоко ценил его дарования.

— Мы все прекрасно знаем Мортимера! Он человек больших способностей.

Чтобы прекратить дальнейший разговор, Эдуард приподнял великолепную ризу и кивнул Жислен, чтобы она помогла ему полностью развернуть ее.

— Любовь моя, какая великолепная работа, — сказал он, обращаясь к супруге. — Надеюсь, Его Святейшество благословит вас за это!

Маргарита отослала сыновей, чтобы они привели себя в порядок и утихомирились бы перед трапезой, и больше никто не упомянул о смерти графа Уорика. Только когда Эдуард ночью пришел в ее спальню, Изабелла осмелилась вернуться к этому:

— Бедная Маргарет будет разочарована, если Дракон не приедет к ней, — сказала она, стоя у окна в теплой горностаевой накидке.

— Может быть, горный воздух Уэльса ему кажется более приятным и здоровым, — заметил Эдуард, отстегивая пояс.

— Вы полагаете, это он отравил Уорика?

Эдуард раздраженно пожал плечами.

— Весьма на него похоже. Но как вы сами изволили говорить, Уорик был стар и болен.

Он задул свечи у изголовья постели и ждал ее.

— Вы не собираетесь ложиться?

Но Изабелла все еще стояла спиной к окну, ее руки упирались в холодный камень. Ее лицо было в тени, но свет луны окружил ореолом ее пышные волосы.

— Некоторые из баронов считают, что вы подослали его, — набралась смелости вновь обратиться к нему.

— Я и не сомневался, — ответил Эдуард, коротко рассмеявшись. Но увидев, что она еще ждет, он наклонился к ней, пытаясь разобрать выражение ее лица и глаз.

— Не будете же вы серьезно спрашивать меня, не стал ли я убийцей, не правда ли? Вы пытаетесь добавить смерть старого Уорика ко всем остальным грехам, в которых обвиняют меня ваши глаза. Боже мой, Изабелла, вы что, хотите быть уверенной, что на моих руках нет крови, прежде чем ляжете со мной?

Она не двигалась и не отвечала ему, и он схватил ее за слабые плечи.

— Не будь глупышкой, Изабелла! — воскликнул он. В голосе его звучали мольба и раздражение. — Вы видели много насилия в моем королевстве после вашего приезда сюда, но был ли я зачинщиком хотя бы одного из случаев? Было бы смешным притворяться перед вами, что я не рад и не чувствую удовлетворения тем, что возмездие свершилось и эта злобная собака подохла. Но от чего бы он ни умер, клянусь, я не принимал в этом участия. Разве я похож на убийцу?

Луна осветила его лицо. Добрые глаза, четкие черты лица и по-женски слабый рот.

— Нет, — тотчас согласилась с ним Изабелла. — Простите меня, пожалуйста, простите меня! Мне так нужно было это знать!

Она положила голову ему на грудь, и Эдуард крепко прижал ее к себе. Он сказал, что восхищается ее храбростью. И добавил, что лучше, что она высказала ему свои сомнения, чем тайно подозревала бы его. Его и так подозревают окружающие и вынашивают планы мести.

— Кто такой Роджер Мортимер? — спросила она позднее.

Он приподнял голову и поцеловал ее в губы.

— Он один из моих приграничных лордов и самый суровый. Он и его дядя, Мортимер из Чирка, владеют половиной Уэльса. Если Дракон действительно помог Уорику умереть, ему, конечно, будет безопаснее именно там, а не здесь. Иначе его настигнет месть людей Уорика. Мортимеры никогда ничего не выпускают из того, что прибрали к своим рукам, — добавил он с улыбкой.

Он снял с ее стройного белого тела накидку и отнес жену на кровать. Блики луны лежали на богато расшитом покрывале, освещая пригнувшихся, готовых к прыжку леопардов. Если прикрыть глаза, то можно себе представить, что он тоже храбрый и сильный.

— Роджер Мортимер, — шептала Изабелла, даже лежа в объятиях мужа. — Мне нравится это имя, мне нравится, как оно звучит!

Она увидела его в первый раз на пустоши, кишевшей вооруженными людьми. Она услышала призыв трубы. Изабелла верхом на лошади увидела, как он ехал во главе вооруженных уэльсцев. Они должны были присоединиться к походу в Шотландию. Изабелла обратила внимание, как почтительно пропускали его ряды лучников и копьеносцев, как вперед выезжали придворные, чтобы приветствовать его. Вновь прибывший был меньше ростом, чем Эдуард, стоявший с ней. И он был менее красив, чем Гавестон, уже лежавший в могиле. Нельзя было сказать, что он красив. Но ей понравилось исходившее от него ощущение силы.

— Кто этот мужчина с непокрытой головой и полосками зеленого и желтого цвета на камзоле, что остановился поговорить с Эймером де Валенс? — спросила она своего дядю Томаса Ланкастерского.

— Роджер Мортимер, племянник старого лорда Чирка, — ответил он. В этот момент Мортимер приблизился к холму и посмотрел ей прямо в глаза поверх возбужденных лиц. Они не отрывали друг от друга взглядов несколько секунд. Их глаза были полны любопытства. «Он, наверно, слышал в Уэльсе о моей красоте», — подумала Изабелла. Она была довольна, что надела новый головной убор, пышно украшенный рубинами. Ему, видимо, понравилось то, что он увидел, потому что его суровое лицо озарила улыбка. Она неожиданно улыбнулась ему в ответ. Казалось, что они были одни, и их совершенно не интересовало начало военной кампании.

Утреннее солнце сияло в волосах Гилберта Глочестера, когда он слез с лошади, чтобы приветствовать приехавшего Мортимера.

— Роджер, как там мои земли в Уэльсе? — воскликнул он, снимая рукавицу, чтобы пожать ему руку.

— Вы видели наши катапульты, чтобы запускать бочки с горящей смолой в башни замков, сэр? — спросил его молодой Томас Норфолкский. Ему не терпелось услышать мнение эксперта.

— Я предпочитаю старые луки, их можно использовать в любой обстановке, — ухмыльнулся закаленный воин, его не волновали всякие новшества.

— Мне кажется, что под вашим командованием и то и другое будет действовать очень эффективно, — засмеялся Эдуард, легко и приветливо здороваясь с ним.

— Мортимер, мы рады, что вы присоединились к нам. Если я не ошибаюсь, вы охраняли границы, когда ваш дядя прибыл на коронацию. И теперь я хочу представить вас королеве.

Лорд Мортимер склонился к ее руке. Когда он поднял голову, она заметила, что у него серые глаза с забавными коричневыми крапинками. Она понимала, что они уже познакомились, когда вдруг улыбнулись друг другу.

Отрывистые команды, звон лат и неожиданное резкое ржание коней наполняло воздух. Трепещущие на ветру разноцветные знамена плели удивительные узоры. Бывалые воины обменивались мнениями, а горячие юнцы, подобно Томасу Норфолкскому, хвалились не переставая.

Изабелла раскраснелась, ее глаза сияли, она любовалась сценой, развернувшейся перед ее глазами. Кругом сверкала сталь. Было невозможно оставаться спокойной среди этих людей. Но она не могла позабыть о последней кампании, которая окончилась сокрушительным провалом.

— Милорд Пемброк, правду говорят, что Брюс не может собрать даже четверть того количества воинов, которое есть у нас? Или же мы переоцениваем наши возможности? — спросила она, когда король продвинулся вперед, чтобы приветствовать прибывших из Гиени.

— Мы, без всяких сомнений, должны победить, мадам. Но нельзя забывать, что небольшая армия с хорошей дисциплиной и отличными командующими может быть весьма опасной, — осторожно ответил Эймер де Валенс. — Очень много зависит от стратегии командующих.

Изабелла повернулась к вновь прибывшему.

— А что вы скажете, сэр Роджер?

Мортимер на своем рослом коне подъехал к ней ближе.

— Это правда, что Англия еще никогда не собирала большую армию.

Прозвучали фанфары, и отряды начали продвижение. Были сказаны последние слова прощания. Изабелла помахала Гилберту Глочестеру, Томасу Норфолкскому и Роберту ле Мессаджеру. Они должны вернуться со щитом! Они были слишком молоды и так хотели сражаться, и они не могли умереть! Изабелла более сдержанно прощалась с Пемброком, лордом Клиффордом, сэром Хэмфри де Боган и другими знатными воинами. Она позволила достославному рыцарю сэру Джилю де Аргентина поцеловать ей руку. Он ходил в крестовый поход еще с Длинноногим и поэтому занимал почетное место рядом с Эдуардом.

— Хорошо присматривайте за королем, милорд! — сказала она ему почти легкомысленно. Он поклялся честью рыцаря, что свято выполнит ее поручение.

Изабелла легко перенесла прощание с супругом. Вспоминая длинные и скучные дни, проведенные в Бервике, она с чувством стыда поняла, что он не станет лезть вперед, в самое пекло. «Как только они возьмут Стерлинг, он пошлет за ней, чтобы она, Изабелла, приехала на север», — решила она. Он воспользуется затишьем в боях и приедет к ней в какую-нибудь относительно безопасную и достаточно комфортабельную крепость.

— Вы пока поживите в Вестминстере и занимайтесь нашим сыном, — велел он, наклоняясь со своей прекрасной лошади, чтобы обнять жену, насколько позволяла кольчуга.

Его последние заботы были об их сыне, который еще был слишком мал и беспомощен. Изабелла наблюдала, как Маргарита прощалась со своим старшим сыном. Она была рада, что пройдет еще много лет, прежде чем ее дитя станет достаточно взрослым, чтобы вот так же уходить куда-то в неизвестность. Обе королевы вместе с другими женщинами прощально махали до тех пор, пока воины не исчезли из виду. Женщины молча сидели в седлах, наблюдая, как скрываются за горизонтом последние отряды. Когда уже не осталось с ними солдат и солнце освещало последние удалявшиеся пики, Изабелла повернулась с чувством опустошенности и увидела рядом Роджера Мортимера.

— Значит, нас оставили двоих, — заметила она с улыбкой.

— Я хотел идти с ними, но король оставил меня защищать границы. Нельзя допустить, чтобы у них за спиной произошли какие-нибудь неожиданности.

Она пристально разглядывала его широкие плечи, твердый чисто выбритый подбородок и рыжеватые волоски на обнаженной правой руке.

— Я буду в Вестминстере, а вы далеко в Уэльсе, когда мы услышим новости из Шотландии, — сказала она.

— Будем надеяться, что это будут хорошие новости.

— Даже если так, могут пройти годы, прежде чем мы встретимся еще раз.

Она не могла понять, как у нее с губ сорвались эти импульсивные слова. Она была вне себя, когда он улыбнулся ей, и она так наивно призналась, что он интересует ее. Роджер обнажил крупные белые зубы, так славно улыбнувшись ей, что Изабелла успокоилась.

— Очень жаль, — согласился он, глядя прямо ей в глаза. — Мне кажется, у нас много общего.

— Да, эти годы будут сложными и голодными для нас, — торопливо произнесла она, пытаясь скрыть удовольствие от его слов. — Вы видели, какие плохие у нас посевы, когда ехали по направлению к Лондону?

— К сожалению, вы правы, мадам. Мне приходится этим заниматься, у нас обширные поля.

— И даже то, что соберут крестьяне, у них заберет армия, — добавила она.

Он протянул поросшую волосками сильную руку и положил на луку ее седла так, чтобы их лошади стояли рядом, и его нога на секунду крепко прижалась к ее бедру.

— Я позабочусь, чтобы вы не голодали, — заверил он ее.

Его обещание избавило ее от неприятного чувства, что ее все покинули. У нее внезапно возникло ощущение, что о ней думают и заботятся. Это было такое волнующее чувство! Изабелла не стала отводить в сторону свою лошадь.

— Почему вы считаете, что у нас много общего, милорд? — спросила она, не поднимая глаз.

Он поднял руку и согнал слепня, вцепившегося в гладкую холеную шею его коня.

— Сила воли, ум и присутствие духа — только на этом зиждется партнерство, — задумчиво перечислил он. — Мне не нравятся тихие, похожие на мышек, женщины!

Ее поразила его непочтительность, но вместе с тем ей было приятно слышать его слова. Изабелла предложила ему воспользоваться гостеприимством в ее дворце. Но он ответил, что присутствовал на заседании Парламента и привел королю необходимое число солдат, а теперь должен немедленно возвращаться на границу.

Изабелла со своей свитой вернулась в Вестминстер, и потянулись долгие недели ожидания.

Это были грустные и голодные недели.

В Лондон со всей страны приезжало очень мало повозок с провизией. Даже во дворце чувствовался ее недостаток — сначала нужно было накормить армию. Изабелла подавала пример придворным, и они стали потреблять более простую пищу.

Томлайн, сирота-юноша, которого она привезла из Тайнемаута, становился хорошим музыкантом. Он всегда с удовольствием пел для нее. Ей оставили Роберта Уитстафф, королевского шута, чтобы он развлекал ее. Великолепно цвели розы в саду, и лодка всегда была в ее распоряжении, чтобы кататься вверх и вниз по извилистой Темзе. Изабелла и ее придворные леди переживали за судьбу мужчин и вместе придумывали чем бы им заняться, чтобы скрасить свое одиночество в это долгое лето.

Май сменился июнем, и они подсчитали, что войска уже пересекли границу и были где-то на севере, недалеко от Бервика.

Они предполагали также, что войска уже могли освободить стратегически важный город Стерлинг, который, по слухам, был осажден шотландцами.

Лондон ожидал известий, что шотландцев оттеснили.

Они все видели, как великолепная армия промаршировала по улицам города, им так хотелось поздравить ее с победой, вывесить на улицах флаги, и разжечь костры, и праздновать их возвращение. Их беспомощный король оказался не таким уж простачком. Он вернется домой однажды солнечным утром и привезет с собой в цепях короля Шотландии Брюса! Вот тогда они повеселятся!

Или в один прекрасный день он пришлет им весточку. Но шел дождь, и было темно, когда они наконец дождались новостей. И, может, это было к лучшему, что так мало людей видели вестника. Его конь был покрыт ошметками пены, а сам всадник походил на привидение. Сонная охрана отодвинула запоры и пропустила его без вопросов внутрь, когда он показал им знак Клера на своем грязном камзоле и попросил проводить его к королеве.

Он проехал по спящему городу к Вестминстеру, Изабелла поднялась с кровати, чтобы принять его. Дождь и пот блестели на его покрытом морщинами лице. Она узнала его. Он скакал с молодыми всадниками, когда она, стоя на холме, провожала их в поход. Но теперь он выглядел таким старым.

— Вы привезли мне послание от короля? — спросила она, кутаясь в накидку.

Он покачал головой, ему не хватало воздуха.

— Я служил… Графу Глочестеру… — задыхаясь, промолвил он.

— Я помню вас, Ричард Овербери. Я сейчас разбужу его сестру, пусть и она послушает новости… Хорошие новости, надеюсь?

Он сделал умоляющий жест рукой.

— Умоляю, Ваше Величество, только не сейчас!

Изабелла начала подозревать, что он привез дурные вести.

— Как дела у вашего графа? — спросила она, сделав жест слугам, чтобы они забрали его насквозь промокший плащ. Она велела, чтобы ему принесли вина.

— Он убит. Он скакал во главе кавалерийского отряда.

Изабелла прикрыла глаза, представив себе молодого Гилберта, жизнерадостного и веселого, как он направил свою лошадь в самую гущу битвы. Он подбадривал своих храбрых рыцарей, которые тучей летели за ним.

— Нет, только не Гилберт! — прошептала она. — Как жестоко и несправедливо, что это случилось с ним!

— Мадам, не повезло не только ему! Он стал одним среди многих тысяч. Там была кровавая бойня.

Женщины застонали, и сама королева опустилась на сундук, стоявший в изножье ее постели. Она с ужасом смотрела на Овербери. Казалось, он не сможет ни пить, ни отдыхать, пока не расскажет всего, что так мучило его все эти дни и ночи, когда он скакал к ней.

— Шотландцы полностью разгромили нас.

Несколько секунд в опочивальне стояла мертвая тишина. Ее прерывал только стук дождя на улице. Уже посветлело небо на востоке, и наскоро зажженные светильники стали казаться неприятными.

— Что случилось с моим милордом — королем? — тихо спросила королева.

— Он в безопасности, мадам.

Молодой человек жадно выпил вина. У Изабеллы сложилось впечатление, что он был рад спрятать лицо за его высоко поднятым кубком.

— Что значит — в безопасности? — настаивала она.

— Он… покинул поле боя. Вместе с сэром Жилем де Аргентина. Когда я их видел в последний раз, они направлялись в Стерлинг. Тогда замок оставался в наших руках. Больше я ничего не знаю, мадам.

Он продолжил с огромной неохотой:

— Но сюда вскоре последуют и другие гонцы… Почти половина армии. Некоторые из них смогут подробнее рассказать вам все, Ваша Милость.

— Значит, они тоже… удрали?

— Шотландцы были готовы к нашему нападению, — бормотал он. — Они подготовили для этого почву…

— Какую почву?! — резко спросила Изабелла.

— Болота рядом с ручьем, который мы должны были форсировать. Они подготовили каждый сантиметр — выкопали там ямы и потом прикрыли их кустарником. Они разбросали страшные железные шары с колючками среди молодого вереска. Было страшно слышать крики наших лошадей: они ломали себе ноги или же пропарывали брюхо! Милорд Глочестер почти смог прорваться. Он великолепно сражался, пока его лошадь не споткнулась о край ямы и не придавила его. Я не смог подскакать к нему, но видел, как на него обрушились сотни блестящих пик. Говорят, они размозжили его золотую голову. — Ричард Овербери рыдал, не стесняясь. — Нас осталось совсем немного, — рассказывал он. — Солдат без лошади, даже с оружием, совершенно беспомощен.

Изабелла встала, она была поражена, но старалась держать себя в руках.

— Позовите милордов Ланкастера и Арундела, которые прислали своих людей, но сами так трусливо отказались принять участие в сражении, — приказала она. — Сообщите всем членам собрания, которые остались в Лондоне, чтобы они срочно пожаловали сюда. Жислен, тебе придется передать эту грустную весть бедняжке Маргарите Плантагенет — она, вдова, теперь еще потеряла и брата! Пойдите и кто-нибудь принесите мне меховую накидку. Я так поспешно встала с постели, что теперь меня знобит!

Но ее знобило по другой причине — это был страх! Тот самый неожиданный ужас, который заставил ее придворных дам побледнеть и дрожать. Страх черного Дугласа с его ордами варваров-шотландцев, в их юбочках-килтах, которые как саранча перешли границу, чтобы жечь, убивать и насиловать! Но она не могла признаться в своем страхе. Она старалась спокойно сидеть на троне все это страшное утро и выслушала повествование о поражении Англии. Перед ней появлялись и другие вестники из разгромленной армии, они были грязные, усталые и насквозь промокшие. На них запеклась грязь и кровь. Каждый из них сообщал ей дополнительные сведения об этом позорном поражении. И все время дождь, не переставая, хлестал по окнам. Проливной, нудный дождь.

— Это случилось в местечке Беннокберн, — рассказывали они.

— Там, под замком Стерлинга, течет ручей, и он покраснел от крови!

— Мы пытались отбить замок. Сэр Филипп Моубрей и его бедные храбрецы без пищи уже много дней, — повествовал Томас из Норфолка. Он прибыл и тихо стоял за троном королевы. Услышав его голос, она протянула руку, чтобы коснуться его. Она была так счастлива за королеву Маргариту, что он вернулся живой.

— Лорд Клиффорд взял восемьсот наших всадников — самые отборные войска — и пытался пробиться с восточной стороны. Они начали бешено атаковать, и казалось, что шотландцам приходится очень плохо. Но потом мы вдруг увидели, как наши кони скачут в разных направлениях, и часто без всадников!

Морщинистый копьеносец из Уорика, который участвовал во многих сражениях, продолжил его рассказ.

— Им повезло, они хорошо знали поле боя, — объяснил он. — Они продумали все до мелочей. Говорят, сам командующий их армией был на вершине холма, чтобы видеть, что за армия собирается атаковать их. Она разглядел, что приближаются примерно 20 000 человек, рассыпавшихся по всему полю боя.

— Мы отправились на разведку и какое-то время казалось, что все могло перемениться! — вступил в беседу сквайр из Хирфордшира. Для него его хозяин, сэр Хэмфри де Боган, всегда остается героем битвы!

— Мы были так близко, что могли видеть шотландского короля, разъезжавшего среди войска и отдававшего последние приказания. Он был на маленькой лошадке, какие водятся них в горной местности. У него не было ни копья, ни даже меча. Сэр Хэмфри поскакал вперед и попытался воткнуть меч прямо в открытое горло короля Роберта. Вы бы слышали крик шотландских полков. Но в последний момент Брюс ухитрился рывком отъехать, и сэр Хэмфри лишь на сантиметр промахнулся. Прежде чем мой хозяин смог отъехать в сторону, король Роберт ударил его своим топориком! Удар был так силен, что пробил шлем и его голову!

Молодой сквайр приложил руку к своему усталому лицу и отвернулся, чтобы никто не видел его слез.

— Если бы он не промахнулся, мы победили бы! — повторял он снова и снова.

— Но где же милорд король? — продолжала спрашивать Изабелла, пытаясь собрать разрозненные сведения в единую картину.

— Его шатер стоял на маленьком холме, за нашими головными отрядами, — добавил его сводный брат Томас. — Он встал на рассвете и присоединился к нам. Кругом было тихо, только птички начали сонно чирикать. Мы посмотрели на вражеский стан и увидели, как там люди вставали на колени. «Преступники оценили мощь нашей армии и молят о прощении!» — воскликнул король с надеждой, что удастся избежать кровопролития. Потом мы увидели, что между рядами ходит какой-то священник, и Эймер де Валенс сухо сказал: «Да, они молят о прощении, но не нас, а Бога!»

— Король приказал начинать атаку, и мы начали! — вмешался лучник из Суссекса. — В воздухе летали стрелы и шотландцы валились дюжинами. Но Брюс послал своих всадников в самую гущу битвы. Конечно, это был огромный риск, но тем, кому повезло, удалось приблизиться к нам. У нас не было никакого оружия, кроме наших луков, и их проклятые кони потоптали почти всех моих товарищей. Граф Пемброк увидел, как нам трудно, и прислал на помощь конных. Они летели как молнии по земле рядом с ручьем. Впереди мчался граф Глочестер — успокой Господь его душу! — и потом, я не понимаю, как все случилось, но казалось, что все они провалились сквозь землю, как будто их утянул к себе дьявол!

— Вы видите, мадам, как я и объяснил вам, — поддержал его Ричард Овербери. Он был рад, что его слова подтвердили. — Когда убили наших лучников и половина наших рыцарей были убиты или покалечены, что мы могли сделать? — спросил со стыдом в голосе старый рыцарь.

Казалось, они совсем забыли о своей бледной и молчаливой королеве. Они еще не отошли от сражения и вновь и вновь обсуждали его между собой.

— Но самое страшное было, когда королевское окружение увидело новые отряды шотландцев, которые поднимались по холму вслед за авангардом!

Королеву не волновало, почему англичане потерпели неожиданное поражение. Важно, что их разгромили. Она сделала нетерпеливый жест слуге отослать их прочь, чтобы они переживали свое поражение где-нибудь в другом месте. Она отослала всех, даже Бинетт и Жислен. Но приказала остаться Томасу из Норфолка.

— Расскажите мне, что случилось с Эдуардом, только правду! — приказала она, как только они остались наедине. Она встала с трона и подошла к окну. Ее шелковые юбки шуршали, когда она шла по душистому тростнику паласа.

— Он покинул поле боя, — повторил бедный юноша.

— Вы хотите сказать, что он сбежал оттуда?

Он не отвечал, и Изабелла повернулась лицом к нему, и тогда он развел руками и склонил голову. Он не мог смотреть ей в глаза.

— Он был один из самых первых!

— Он был один?

— С ним был сэр Жиль де Аргентина.

— Но вы мне говорили, что он в безопасности, а остальные сообщили, что сэр Жиль погиб и что он сражался как лев!

Ей нужно было любым способом добиться от него правды.

Он, сводный брат Эдуарда, возможно, не хочет говорить ей правду, но она супруга Эдуарда! И если ей придется жить с ним, она должна знать правду.

— Отвечайте! — приказала она, ее глаза сузились и превратились веточки яркого огня.

— Сэр Жиль приказал мне проводить милорда короля в замок Стерлинга. Но сам он возвратился обратно.

— Почему?

— Как только мы избежали опасности, он умолял короля, чтобы тот отпустил его обратно. Он сказал, что не в его обычаях бежать от опасности.

— Он сказал это королю?

— Да, мадам! Он сказал, что в его семье мужчины остаются и продолжают сражение! Потом он дал шпоры коню и галопом помчался на поле битвы. Пока мы ехали к Стерлингу, я все слышал его громкий боевой клич: «Де Аргентина! Де Аргентина!..» И потом вдруг я перестал его слышать, и не раздавался больше стук копыт лошади. Видимо, он был убит в то мгновение!

Юбки Изабеллы шуршали, как злобные змеи, когда она поднялась на несколько ступенек к окну. Она стояла спиной к Зале, прикрыв лицо руками. Со времен Ричарда Львиное Сердце храбрость Плантагенетов воспевалась в легендах. Она так гордилась тем, что вышла замуж за Плантагенета, но в этот момент Эдуард Плантагенет для нее перестал существовать. Страдая, она вспомнила о Роджере Мортимере, лорде, который так храбро оборонял границы. Он стал для нее идеалом мужчины.

Она почти забыла об ожидавшем ее слов родственнике. Он продолжал рассказывать, как они с королем ехали в Данбер. Они даже боялись остановиться, чтобы принять пищу, потому что Дуглас следовал за ними по пятам. Он воскликнул:

— Какое счастье, что Эдуард такой великолепный всадник!

Изабелла подумала, что он туп и даже не понимает, что лишь подчеркивает постыдность их бегства с поля брани.

— И что было дальше? — устало спросила она.

— Патрик, граф Северных Маршей, отыскал для нас лодку. К нам присоединились еще беглецы, в основном это были старые люди. Поэтому я попросил для себя свежую лошадь и ехал через Бервик верхом.

И еще раз Томас неудачно попытался успокоить ее:

— Когда они садились на корабль, была такая тихая, спокойная ночь. Я считаю, что король успешно доберется до какого-нибудь английского порта.

— Успешно, безопасно! — повторила Изабелла. Она жестом отпустила его. Когда он ушел, она долго стояла у окна, глядя в наступающие сумерки. Дождь все еще продолжал монотонно стучать во дворе замка. Всю жизнь она станет ненавидеть мерный стук капель сильного дождя…

Армия отправилась домой, как и предсказывал глочестерский сквайр. И маленькое суденышко Эдуарда спокойно добралось до английского порта. На холмах не разжигали костры, и на улицах Лондона не было никакого ликования.

— Двадцати тысячам воинов противостояли всего лишь шесть тысяч! — повторяли люди, они никак не могли поверить. И когда выплатили жалованье уцелевшим, в казначействе совсем не осталось денег.

В стране становилось все хуже с продовольствием, и люди страдали от голода и обиды.

— Пища теперь есть только для богатых! — говорили отцы семейств, но даже на королевском столе не было никаких изысканных яств. Следуя совету Пемброка, король старался ввести фиксированные цены на обычные продукты питания и тем самым помочь самым бедным. Но даже если у лавочников были деньги, они напрасно ждали, когда прибудут повозки с провизией.

На скотобойнях не забивали скот, и у подмастерьев не было работы. Не хватало сена для скота, молока недоставало сельским детям. Свиноводы старательно трясли дубы, но на них не осталось желудей, чтобы накормить свиней. С Нового года шотландцы совершали набеги на приграничные города и деревни и жестоко грабили их. Они вытоптали все посевы на севере. Казалось, нет иного выхода, как только собрать еще одну армию и снова маршировать на север, чтобы дать им отпор.

— Но как собрать армию, не имея денег? — вздыхал Эдуард.

— Почему мы такие бедные? — спрашивала Изабелла. Ей никогда ни в чем не приходилось себе отказывать до той поры, как она приехала в Англию.

— Из-за постоянных войн моего отца, — сказал он ей правду.

— Или же из-за твоих непомерных трат? Твоих и Гавестона?

Увидев, каким злым стало ее лицо и как побледнел Эдуард, Эймер де Валенс, как всегда, поспешил вмешаться, чтобы не произошла очередная ссора.

— Если бы только ваш отец, сир, не изгнал отсюда всех евреев!

Изабелла бросила быстрый взгляд на него. Темная маленькая бородка, умное бледное лицо… Она вспомнила, как Гавестон всегда дразнил его, называя «евреем»! Она подумала, не течет ли в его жилах еврейская кровь?

— Он, что, преследовал их? — спросила она, сразу отвлекаясь от предмета ссоры, как того хотелось ему.

Эймер улыбнулся Изабелле, как бы прочитав ее мысли.

— Нет. Эдуард Длинноногий всегда был справедлив. Когда он приказал евреям покинуть страну, он дал для сборов достаточно времени и не разрешал своим чиновникам обижать их. Но все равно это было большой ошибкой короля.

— Почему? — спросила Изабелла.

Ответ был совсем простым:

— Потому что теперь не у кого занимать деньги. Столетия назад, когда евреев согнали с их пастбищ, они начали заниматься финансами. Теперь у нас нет ростовщиков, и мы не можем добывать деньги, кроме как с помощью фальшивой экономии на сниженной ценности денег.

Проведя Рождество в Вестминстере, Эдуард снова отправился на север. Изабелла была рада остаться в Элтеме, чтобы немного отдохнуть от него. Уже не вставал вопрос, чтобы она отправилась вместе с ним, так как она только недавно родила ему второго сына. Он был счастлив, услышав такую приятную весть, и, как было в его обычае, подарил гонцу сотню фунтов. «Научится ли он когда-нибудь считать деньги?» — подумала Изабелла. Она еще лежала в постели, но уже начала размышлять о тихих крестинах.

Она пригласила только своего дядю Ланкастера и епископа Норвичского в качестве крестных. Мальчика назвали обычным английским именем — Джон. Она знала, что ее супруг и народ Англии будут довольны!

Роды были легкими, но когда окончился весь шум, связанный с крестинами, ей стало так приятно просто сидеть и болтать с Маргаритой, хотя это и не соответствовало ее энергичной натуре. Было так хорошо погреться в лучах теплого сентябрьского солнышка. В саду замка в Кенте были чудесные маленькие клумбы, возле которых проложены дорожки, вымощенные булыжниками. Она сидела в тени шелковицы и могла видеть своего четырехлетнего сына Неда, играющего с деревянной лошадкой, которую с такой любовью вырезал для него отец. Мальчик назвал лошадку Дорогой Друг.

Где-то поодаль Томлайн тихонько пел под аккомпанемент лютни. Томас Ланкастер пришел осведомиться о ее здоровье. Он принес подарки ей и ее новорожденному сыну.

— Вы такая великолепная королева, моя дорогая Изабелла. Вы родили уже двоих сыновей, — сказал он. — И станете еще более популярны в этой стране.

— Мне кажется, что Джон не такой сильный, как Нед, — взволнованно отметила Маргарита. Она с любовью посмотрела на крепкого мальчика, который приказывал своему ярко окрашенному коню скакать через газон.

— Все равно было бы неплохо, если бы вы показали его народу после такого тихого крещения. Может быть, стоит пройти процессией по Лондону, и вы, моя дорогая Изабелла, будете держать его на руках.

Томас Ланкастер всегда думал о том, как повысить популярность его самого и его племянницы. Она понимала, что Эдуарду это только вредило. Но все равно она даже вздохнула от предстоящего удовольствия — ей так хотелось снова побывать в Лондоне. Казалось, прошло столько времени, как она слышала в последний раз возгласы восхищения, крики толпы. В этот раз, когда короля не будет рядом, все приветствия достанутся только ей одной и ее двум сыновьям! Неда, наверно, стоит посадить на белого пони.

— Нам следует сделать новые подушки, — решила она, — из алого шелка. Я надену свое платье из серебряной парчи. А вы, моя дорогая Маргарита, прелестно выглядите в светло-зеленом!

Но когда они начали обсуждать будущую церемонию, ее слуга принес письмо.

— Письмо от короля, мадам! — возвестил он. Все замолчали, когда она сломала печать и развернула письмо.

— Он недалеко от Йорка и хочет, чтобы я присоединилась к нему, — сказала она ровным, тусклым голосом. Год назад, перед Беннокберном, она была бы счастлива получить такое письмо. Теперь она опустила свернутый пергамент на колени и умоляюще взглянула на своих французских родственников.

— Здесь так хорошо поздней осенью… Разве я обязательно должна ехать на север?

Маргарита грустно улыбнулась. Она понимала, что красота природы не имела ничего общего с нежеланием Изабеллы ехать к супругу. Она знала, что человек начинает ценить одиночество, когда перестает любить своего партнера.

— Если король этого желает, — ответила она.

— Когда он хочет, чтобы вы к нему приехали? — спросил Ланкастер.

Он сидел на каменной скамье в камзоле с высоким воротником и с поясом, он очень шел ему, фасон был привезен из Франции.

— Король пишет: как только я буду хорошо себя чувствовать.

Изабелла встала и потянулась, потом села на скамью рядом с дядей. Она даже попробовала поднять Неда, когда он прервал игру и подбежал к ней.

— Видите, дядюшка, я уже совсем окрепла. Почему все всегда считают меня слабой?

— Я бы на твоем месте не стала разуверять их, — советовала ей тетя.

— Мужчинам всегда нравится что-то делать для слабой женщины, которая едва достает им до плеча!

Они обе засмеялись, и Изабелла взяла с блюда марципановое печенье. Его принесла Жислен, чтобы угостить графа. Королева положила печенье в маленький ротик ее первенца, открытый, как у птенца, и всегда готовый что-то жевать. В этот теплый час было так приятно поболтать в полном роз саду, наблюдая за баловством ребенка. Было бы неплохо планировать будущие крестины или другие увеселения, но письмо Эдуарда все испортило. Ланкастер презрительно отозвался о безуспешной продолжающейся и длительной войне, которая так мешала им жить спокойно.

— Почему было не договориться с шотландцами, вместо того, чтобы зря тратить наши жизни и деньги? — ворчал он. — Я утверждаю, что Брюс — цивилизованный человек, несмотря на его набеги.

Изабеллу начала раздражать его напыщенность, которую он пытался скрыть за приятной и благодушной внешностью.

— Я полагаю, вы не любите рисковать своей жизнью, милорд, — не могла не заметить она. — Вы не стали участвовать в войне из-за ваших симпатий к шотландцам?!

Он ушел от прямого ответа.

— Я уже не молод. Я послал вместо себя солдат, как того требует моя верность короне, — ответил он с некоторым раздражением.

— Вы так говорите, как будто с неохотой послали своих людей. Но вам, наверно, хотелось защитить ваших людей и собственность в Ланкашире? — спросила Маргарита.

— Пока что король Шотландии не тронул их.

— Но даже если так, уже разграблен Кумберленд и Нортамберленд. Вы не считаете, что Англия должна дать им отпор?

— Отпор? Сопротивление? У нас нет настоящих командующих и многие люди недовольны, как ими правят. А ваш милый муженек, Изабелла, марширует под звуки дудочек, как мне рассказывали. Это называется попросту фарсом! На улицах Стерлинга шутят, что подмастерья клянутся вернуть камни, украденные из короны, в которой он короновался!

Герцог встал, у него была прекрасная фигура, но уже наметился животик. На его костюме сияли вышитые гербы Херфорда, Линкольна, Ланкастера и Дерби. В его глазах сверкала ярость.

— Вы знаете, что говорит король Роберт Шотландский? «Я больше боюсь праха Эдуарда I, чем его живого сына!» И клянется всеми святыми, что было гораздо труднее отобрать даже фут земли у старого короля, чем забрать все королевство у его хлыща-сыночка!

Щеки Изабеллы покрылись краской. Она вскочила на ноги и грозно посмотрела на него.

— Откуда вы знаете, что он говорил? Кому он это говорил? — горячо вопросила она.

Но ее дядюшка отвел взгляд и попытался уйти. Он понял, что переусердствовал. Ему нельзя было ей это пересказывать, несмотря на их с королевой вполне дружеские отношения.

— Роберт Брюс непременно возьмет Бервик, если только Эдуард не сообразит, что легче вступить с ним в переговоры, — уклончиво ответил он.

Маргарита тоже поднялась. Она была очень зла, что он посмел сказать такое королеве. Она понимала, что он ревновал Эдуарда, жаждал власти для себя, вынашивал разные тайные замыслы. И считал, что может что-то выиграть от популярности своей племянницы. Но никогда прежде она так ясно не понимала, каким он был злым гением для их брака — он так старался развести их по разные стороны.

— Ваше Высочество, кажется, вы слишком хорошо знакомы с мыслями и планами короля Шотландии, — молвила она так официально, что стало ясно: все их прежние дружеские отношения остались в прошлом.

Он увидел, с каким подозрением смотрят на него обе женщины. И сразу же придумал какой-то повод, торопливо распростился и поспешил к выходу, где его ждала свита. Маленький принц побежал за ним, пытаясь схватиться за его богато украшенный кинжал. Он предпочитал играть с мужчинами — у мамы не было кинжала.

— Как он смел говорить такое в вашем присутствии? — воскликнула Маргарита, провожая его взглядом.

— Но это была правда, — заметила Изабелла. Она старалась продолжить беседу, как будто ничего не случилось, но на самом деле едва не упала в обморок. Яркие маргаритки и скромные анютины глазки поплыли перед ее глазами. И она усомнилась, действительно ли совершенно выздоровела, как думала прежде? Она снова опустилась на скамейку и положила голову на скрещенные руки.

— Иногда я хочу быть вдовой, как вы или Маргарет Гавестон, — обронила она.

— О, желать подобного — грех! — попеняла ей вдовствующая королева. — Вы не можете себе представить, что значит потерять любимого человека.

Изабелла подняла голову и невидяще уставилась в пространство.

— Мне кажется, это все же легче, чем осознавать, что мужчины, которого вы любили, никогда не существовало!

Пока Маргарита обдумывала смысл ее фразы, Изабелла предалась мыслями о своем будущем.

Она готова была забыть, что она королева, отбросить свое отвращение к тому, что должна разделить с Эдуардом плоды его неумелого правления. Но не могла перестать быть молодой прекрасной женщиной, рожденной для страстной любви и жаждущей ее. Образ любимого разлетелся вдребезги, как разбитое зеркало.

— О, Маргарита, зачем мне ехать к ему? И возвращаться с будущим ребенком Плантагенетов в лоне! — воскликнула она.

Изабелла, не поворачиваясь, протянула руку, и Маргарита пожала ее. Рука была теплой и дарила утешение, как когда-то маленькому Эдуарду, который держался за нее, спасаясь от отцовского гнева.

— Он хороший и любящий отец, — вот все, что она могла ответить Изабелле.

— Но каждый раз, когда он обнимает меня, я вижу, как он бежит с поля сражения при Беннокберне…

Ее тетя любила их обоих. Она опустилась на скамью, где до этого сидел Ланкастер.

— Ты была так романтически влюблена в него в Булони во время вашего медового месяца… Разве тебе нечего вспомнить о нем хорошего? Ты когда-то рыдала о нем, как дети плачут, когда им не достают такую далекую луну с неба…

Изабелла подумала о чем-то, расслабилась и улыбнулась.

— Странно, что вы спросили меня об этом, моя дорогая. Есть одно воспоминание, которое навсегда, останется в моей памяти. Оно всплывает не часто и в самые неподходящие моменты: каким он был в то сумасшедшее Рождество в Лэнгли. До того, как они с Гавестоном отправились в Шотландию. Я закрываю глаза и вижу их, смеющихся и радостных. Они подбрасывали бедного Роберта, нашего шута, под потолок на вашей лучшей вышитой скатерти. Вы помните это? Я вижу ярко пылающий огонь в очаге, венки омелы, висящие на гобеленах, отблески языков пламени на их красивых нарядах. И счастливое лицо Эдуарда… Вы знаете, он никогда больше не выглядел таким счастливым!

— Но вы ему нужны, дитя мое, и он спрашивает у вас совета. Как я говорила раньше, плющ обвивает королевскую лилию!

Изабелла покачала головой.

— Хотя я его жена и мать его детей, мне кажется, что он никогда не любил никого, как любил Гавестона. Я обожала Эдуарда! И просто умирала от ревности! Но теперь для меня важна только моя гордость. А сейчас я вижу бедного хлыща, как назвал его мой дядюшка, таким, каков он есть.

Она грустно засмеялась и, поднявшись, начала ходить взад и вперед между маленькими цветочными клумбами.

— Увы и ах! Как же он был хорош в то время! И как я его любила!

— Он и доселе еще красив! — заметила старая королева.

— Да, и начал растить бороду, — спокойно согласилась Изабелла. — Он сказал, что она сделает его старше и поможет победить баронов.

— И она ему к лицу.

— Конечно, его красота вечна! Даже непорядки в стране не могут погубить ее.

Изабелла легко протанцевала среди цветов, прижав обе руки к груди. Она сделала вид, что очень страдает.

— Изабелла, постарайся более терпимо относиться к нему. Не все мужчины могут быть героями. Мой младший Эдмунд похож на него, но ты же все равно любишь его.

— Он еще так молод!

— Да, но меня все равно беспокоит, что у него такой слабый характер. Ему жаль убить даже гадюку! Его может убедить любой, он так поддается влиянию!

Изабелла продолжала ходить между клумбами.

— Может быть, он и слабый, и подвержен влиянию, но не трус!

Она погрозила пальцем высокому кусту алтея, который покачивался у стены.

— Эдуард тоже не трус, — спорила с ней его мачеха. — Вспомни, как он защищал Гавестона. Он чуть не расстался с короной из-за него. Просто война — не для него.

Возражений не последовало, и она, чуть поколебавшись, продолжала:

— Изабелла, существуют разные виды храбрости и не все сразу заметны. Подобно тому, как некоторые терпеливо выносят страдания…

Изабелла бросила быстрый взгляд на нее. Она опять заметила, что в последнее время ее тетя была такой бледной и очень похудела. Она вспомнила, как та иногда поспешно выходила из церкви во время молитвы с прижатыми к животу руками, и леди Во поддерживала ее.

«У нее, наверно, часто бывают сильные боли, — взволнованно подумала Изабелла. — Но она никогда не жалуется. Я должна спросить у леди Во». Чтобы как-то избавиться от паники, она жестоко заметила:

— Мой брат, Карл, говорит, что если Эдуард не может править своей страной, то он не достоин короны.

Когда она упомянула Карла, ее мысли перескочили от трудностей Англии к тем переменам, которые произошли во Франции, и к той последней беседе, которая состоялась у нее в Лувре. Как и говорил брат, Филипп вскоре умер, а Людовик, ее старший брат, умер бездетным после недолгого правления. Теперь между троном и Карлом стоял только средний брат. «Если бы я могла поговорить с Карлом!» — подумала она. Она во всякое время старалась побеседовать с ним, когда у нее в жизни возникали неприятности.

Но здесь у нее была Маргарита, она всегда давала ей хорошие советы, а Изабелла поначалу спорила с ней, а позднее следовала им, и все складывалось превосходно.

— Что бы я делала без вас в чужой для меня стране! — воскликнула порывистая по натуре Изабелла. Она обняла королеву, и они пошли в ее покои. Изабелла позвала придворных дам и проследила, чтобы Маргарита отдохнула. Она старалась быть с ней очень нежной, как бы в вознаграждение за прежние споры с ней. Маргариту, видимо, это тяготило.

— Я велю готовиться к путешествию на север до осенних холодов, пока дороги совсем не развезло. И возьму с собой только приятные воспоминания о нашей с королем семейной жизни, — пообещала она, улыбаясь.

Было так трудно тронуться с места со всей королевской свитой!

Солнце сияло сквозь золотистую дымку тумана, а листья на деревьях стали уже рыжевато-золотыми, когда они наконец отправились в путь. Красота осеннего дня даровала Изабелле хорошее настроение. Чудилось, будто она начала жизнь заново. Следом должна была ехать целая кавалькада. Ее главный шталмейстер отдавал последние приказания. Все слуги выглядели такими нарядными с новыми вышитыми королевскими лилиями на плащах. Ее придворные дамы уже сидели в каретах. За каретой Изабеллы должен был следовать экипаж для детей и нянек. Поодаль ехали телеги с ее коврами, постельным бельем и одеждой, потом шли груженные остальными пожитками повозки с дополнительно впряженными лошадьми. Перед входом во дворец стояла карета самой Изабеллы на восьми колесах, с королевскими гербами Англии и Франции. На сиденьях лежали новые подушки из алого шелка, как она того пожелала.

Поездка по стране будет приятной. И народ в городах и селениях будет приветствовать ее. Изабеллу пришли проводить герцог Ланкастер и вдовствующая королева Маргарита.

— Если король пожелает, чтобы вы надолго остались в Йоркшире, вы можете поселиться в моем замке в Братертоне, — предложила Маргарита, целуя ее.

— Вы там не собираетесь жить сами?

— Нет, я поеду в мое поместье в Мальборо на зиму. Мне нужно привести в порядок мои дела.

— Братертон, Мальборо, Лидс — и все — посередине Кентского озера. Какие у вас красивые замки! — воскликнула Изабелла, когда Роберт ле Мессаджер помогал ей сесть в карету.

— Когда-нибудь они станут вашими, — улыбнулась ей Маргарита.

— Надеюсь, это случится нескоро, — ответила Изабелла.

Она тщательно расправила широкие шелковые юбки и через раздвинутые шторки окна кареты протянула руку для прощального поцелуя Ланкастеру.

— Хорошенько заботьтесь о ней, милорд, пока меня здесь не будет. Вы мне обещаете? Она так похудела.

— Я буду каждый день посылать ей оленину из своих лесов, — галантно пообещал он.

— И она снова будет отдавать лучшие кусочки бедным!

Маргарита прощалась с королевскими детьми. Она удивлялась, что их берут в путешествие в таком нежном возрасте. В ее время, когда женщины ехали к своим мужьям на войну, они оставляли детей дома, и путешествие не было столь комфортабельным. Но Эдуард II поступал иначе. Он с большим удовольствием будет играть с Недом, чем гоняться за шотландцами. Ей показалось, что Томас Ланкастер тоже заметил это и сделал свои выводы.

Маргарита приблизилась к окну кареты и тихо сказала:

— Смею думать, что Эдуард разрешит вам остановиться в Братертоне. У меня с ним связано столько счастливых воспоминаний, там родился мой первый ребенок. Говорят, что замок прекрасно защищен от врага. Вы и дети будете там в безопасности.

— В безопасности? — удивленно повторила Изабелла. — Конечно, я буду в безопасности везде в Йоркшире. Эдуард будет навещать меня время от времени. Война идет дальше к северу.

— Изабелла права, — подтвердил Ланкастер.

— Сражения происходят как минимум в ста милях оттуда.

Маргарита с опаской взглянула на Неда, которого усадили в экипаж для детей и нянек и который требовал, чтобы ему дали вожжи.

— Все равно мне будет спокойнее, если я буду знать, что вы с детьми в Братертоне. Там двойные оборонительные стены, к тому же с вами будут преданные мне люди, — настаивала Маргарита.

— Все будет хорошо, — успокоила ее Изабелла. Она уже забыла, как ей не хотелось ехать.

— Я жалею только об одном, дорогой дядюшка, что мы так и не проехали процессией по Лондону, как вы предложили нам, — сказала Изабелла, не желая оставлять его обиженным.

Ланкастер расцеловал ее в обе щеки на французский манер. Он привез ей в дорогу вкусные ягоды и не забыл даже корзиночку с коричной корой для Неда, если ребенок раскапризничается в дороге. Он опять был добрым и внимательным родственником, как будто замыслил какую-то новую каверзу. Ей показалось, что он рад ее отъезду, а прежде не хотел отпускать.

— Он странный и сложный человек, хотя и мой родственник, — предостерегающе прошептала ей на ухо Маргарита. Но Изабелла уже махала цветастым шарфом, и огромные колеса ее кареты пришли в движение. И ее слова услышал только Роберт-дурак.

Но его голова была занята новыми шутками и проказами, которые он готовил к встрече со своим любимым сувереном.

Как бы в награду за ее послушание Изабелле не пришлось долго томиться в Йоркшире. Шотландцы все время совершали внезапные набеги, но старались избежать крупного сражения. Эдуарду вскоре надоела затяжная пограничная война, и он отвез Изабеллу в Вестминстер. Он хотел приехать домой к Рождеству. Изабелла была довольна, что ей придется готовиться к празднованию, а не к войне. Она так же любила роскошь, как и он, и старалась не обращать внимание на его обычную бездумную манеру, с какой он направо и налево раздавал щедрые подарки своему окружению, тем, кто его развлекал и обеспечивал изысканным комфортом, в то время как его армия на севере прозябала без денег.

— Плантагенеты выходят замуж не каждый день, и мы должны устроить роскошную свадьбу для нашей племянницы, — заявил он, когда архиепископ Кентерберийский осмелился попытаться остановить его.

— Уже решено, чтобы Маргарет ле Клер вышла замуж за Хьюго де Одли? — спросила его Изабелла.

— Она принесет ему половину состояния бедного Гилберта.

На этот раз Изабелла не стала протестовать. Она стояла с Эдуардом на ступеньках Аббатства и помогала бросать свадебные деньги над головой жениха и невесты, когда они проходили через толпу, чтобы предстать перед главным алтарем для совершения венчального обряда.

— Гавестон давно остыл в могиле, и, похоже, она не против нового замужества, а я так боялась за нее, — заметила Изабелла дамам, сидящим в Зале после окончания церемонии.

— Кажется, она примирилась со всем, — согласилась Бинетт. — Она все время спокойная и какая-то отстраненная, даже от Жислен.

— Это из-за слов ее хитрой сестрицы, — сказала Жислен резко втыкая иголку в геральдическое животное, которого она вышивала.

— Элеонора де Клер? — спросила королева. Она отложила в сторону вышивание, даже не приступив к нему. — Что же она сказала?

— О ее супруге.

Почувствовав, как Бинетт наступила ей на ногу, Жислен умолкла. Она наклонилась над пяльцами, надеясь, что высокий головной убор скроет вспыхнувшие румянцем щеки. Но королева велела ей продолжать, и девушка набралась храбрости.

— Она рассказала ей о Гавестоне и… короле, — промолвила Жислен.

Изабелла встала, похолодев от злости. Яркие шелка посыпались с ее колен. Обе женщины со страхом посмотрели на нее, когда она резко нагнула к очагу.

— Я всегда терпеть не могла эту хитрую и злую кошку! — воскликнула она. В Зале воцарилась тягостная тишина.

— Жислен! — требовательно позвала она девушку, щелкнув пальцами.

— Мадам? — испуганная Жислен тотчас приблизилась к ней.

— Как вы думаете, Маргарет никогда ни о чем не подозревала?

Изабелла спросила очень тихо, так что никто ее не слышал.

— Я совершенно уверена, что не подозревала. Она так наивна, и это спасало ее от сплетен. И она обожала супруга…

— Поэтому Элеонора и поступила так подло! Разрушила то, что обожала ее сестра, и разрушила навечно. Даже его убийцы не смогли бы такого достичь! Было бы гораздо справедливее, если бы Маргарет вступила во второй брак неохотно и согрела бы новую постель, сохранив в сердце сияющий образ Гавестона…

Жислен увидела, что королева закрыла глаза и прижалась лбом к холодным камням стены.

— Я знаю! Я сама прошла через это! — тихо повторяла она.

Но когда Изабелла наконец повернулась к придворным дамам, ее глаза метали молнии, а прелестный рот был крепко сжат.

— Жислен, отошли всех прочь, кроме Бинетт! И пусть кто-нибудь из пажей поищет леди Элеонору де Клер. Пусть она немедленно явится пред мои очи! Уж я ей покажу, как ломать жизнь другого человека!

— Да, мадам, — поспешно ответила Жислен, пожалев, что проговорилась. Но королева не ругала ее. И Жислен поняла, что хотя душевные раны унижения Изабеллы не прошли, она уже воспринимала все не столь болезненно, как раньше. Старая обида несколько поутихла…

Вскоре после того, как уехала вдовствующая королева, пришли неприятные известия, что Брюс захватил сильно укрепленный пограничный город Бервик. И даже Эдуард не мог больше зря тратить время, пока северные ворота его королевства находились в руках врагов. Томас Ланкастер еще раз отказался вести солдат, потому что его племянник не выполнял соглашения.

— В особенности те, по которым ты обещал избавиться от плохих советчиков, — утверждал он, указав на человека, которого ввели в состав королевской семьи, и он занял место советника, которое по праву принадлежало ему — Плантагенету. Поэтому Эдуарду пришлось выкручиваться самому, он собрал некоторое количество солдат и снова отправился на север.

— И пока я буду сражаться с этими мародерами-шотландцами, ваш братец нашел время, чтобы начать склоки по поводу Гиени, — возмущался Эдуард, показывая ей письмо от короля Франции.

Так как королем Франции теперь стал ее брат Карл, Изабелла с интересом прочла письмо, надеясь узнать какие-нибудь новости. Но письмо было кратким и очень деловым.

— Он всего лишь пишет, что вам давно пора пересечь Па-де-Кале и принести присягу вассальной преданности за Гиень.

— Разве я не сделал этого, когда мы поженились?

— Но вы присягали моему отцу. Вы никогда не присягали Карлу. — Изабелла вздохнула, ей так хотелось домой. — Было бы так прекрасно побывать в Париже и оставить здесь все островные проблемы.

— Моя дорогая Изабелла, я понимаю, что вы весьма преданны Карлу, но при всем моем желании я не могу быть одновременно в двух местах.

Это было правдой, но острый ум Изабеллы нашел еще одно решение.

— Вы можете послать туда кого-то вместо себя, чтобы поговорить с Карлом и успокоить его. И договориться, чтобы он отложил вопрос с Гиенью до того времени, пока вы не освободитесь, решив свои проблемы. Послать туда сильного и тактичного человека.

Эдуард сидел рядом с нею, гладя мягкую шерстку Минетты, которая свернулась клубочком у нее на коленях.

— Это хорошая мысль, — заявил он. — Но кому среди своих нечестных рыцарей я могу полностью доверять, за исключением Пемброка и тех, кто отправляется со мной на север?

Изабелла прислонилась к нему и крепко сжала его руку.

— Если бы во мне не зрел ваш плод, я бы с удовольствием выполнила это поручение сама, — с сожалением заметила она.

— И вы были бы моим самым лучшим послом, — ответил он, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в кончик хорошенького носика.

Изабелла не знала, принял он ее идею всерьез или нет? Но она словно застряла в ее собственном мозгу, и Изабелла почувствовала, что ею, возможно, удастся воспользоваться в будущем.

— А как насчет того вашего лорда, которого вы оставили присматривать за западными границами, когда пошли в поход на Стерлинг.

— Роджер Мортимер из Вигмора? А почему бы и нет?! Если только ему наконец удалось справиться с его вассалами в Ирландии.

— Мне кажется, его дядя, старший Мортимер, из Чирка может помочь ему в этом.

— Я поговорю с Хьюго.

Изабелла надула губы и попыталась освободиться из его объятий.

— Разве вы не можете договориться с моим братом без одобрения этого человека? Разве нельзя просто послать Мортимера, если я предложила его?

Он собирался уезжать через несколько часов, а она была беременна, поэтому король уверил ее, что она умнее всех его советников, взятых вместе… И сразу же отправил в Вигмор Николоса Хьюггейта, своего старшего управителя.

После отъезда Эдуарда потянулись долгие дни ее беременности. Не осталось рыцарей, чтобы проводить состязания. Никому не хотелось ставить или устраивать спектакли. Изабелла редко ездила в Лондон, потому что там колокола постоянно звонили по мертвым, а не приветствуя ее. По дороге уже не выстраивались радостные толпы, чтобы увидеть свою королеву. У людей были серые от голода и забот лица. Они думали только о своих бедах и о том, как достать пишу для своей семьи. Суда гнили в заброшенных гаванях: торговля шерстью с Фландрией прекратилась, потому что много овец погибло из-за отсутствия пастбищ. В пустых складах мальчишки и даже взрослые мужчины ловили крыс, чтобы съесть их.

«На очереди станут наши беспомощные младенцы», — шептались родители, бдительно наблюдая за детьми, ибо ходили самые страшные слухи.

— И это случилось именно тогда, когда вы, Ваше Величество, больше всего нуждаетесь в хорошей пище и прекрасном настроении, — сетовала Бинетт.

Но Изабелла испытывала нужду недолго. Когда Роджер Мортимер проезжал Лондон по пути к Дувру, чтобы оттуда переправиться в Бордо, целая процессия тщательно укрытых повозок въехала в королевский двор. Хотя жители Лондона голодали, они не осмелились коснуться припасов — они сразу поняли, что в повозках привезли провиант — или украсть их, так как повозки защищали маленькие и злобные жители Уэльса, на одеждах которых были вышиты гербы их хозяина лорда Мортимера. Повозки были подарком от него королеве. Это был молчаливый ответ лорда Мортимера на ее предостережение.

— Я постараюсь, чтобы вы не голодали, — обещал он наполовину в шутку, наполовину всерьез в тот день, когда Эдуард собирался в поход против шотландцев, а они разбили его при Беннокберне.

Это было задолго до того, как в Англии воцарился голод. И он выполнил свое обещание. Изабелла чувствовала себя счастливой и понимала, что о ней заботятся, когда наблюдала, как ее слуги разгружали мешки с мукой, куски засоленного мяса, окорока горных козлов, сыры и кувшины с медом. Все это им так пригодилось. Она попросила своего управителя, чтобы он поделил припасы между ее двором и, поскольку она не могла их послать Маргарите, добрыми монахами из Братства Серых Монахов в Ньюгейте. Церковь для них построила Маргарита. Королева просила им передать, чтобы они раздали припасы среди самых бедных и больных.

Хотя Мортимер провел ночь в Лондоне, она не видела его. Изабелла стала неуклюжей из-за беременности и бледной из-за плохой пищи. «Мне нужно, чтобы он всегда вспоминал меня только красивой, — решила она, — иначе сравнение будет не в мою пользу, когда он станет сравнивать меня со своей женой-француженкой».

«После того, как родится мой ребенок, я поеду на север к Эдуарду и забуду обо всех моих мечтах», — постоянно твердила она себе. Она позвала Неда, игравшего в солдатики, и велела ему собрать самый душистый розмарин, чтобы положить его в подушечку, которую она вышивала для Маргариты.

— Мы пошлем ей подушечку ко дню Святого Валентина в знак нашей любви к ней, — сказала она ему, вспоминая деда мальчика. Он был суровым воином, но никогда не забывал в этот день сделать подарок своей второй жене. Она также помнила, как Маргарита, рано овдовевшая, всегда говорила: «Когда умер Эдуард, для меня перестали существовать все мужчины».

Вскоре после того, как подушечка была отослана, пришла весть, что Маргарита неизлечимо больна. Страшная болезнь приковала ее к постели, и у врачей не осталось никакой надежды. Немедленно послали вести Томасу и Эдмунду Плантагенетам, но они были далеко, на границе с Шотландией.

Изабелла все бы отдала, чтобы быть рядом с ней, но день ее разрешения от бремени был уже близок. К тому времени, когда родилась ее дочь, из замка Мальборо пришла весть, что королева Маргарита скончалась.

Она умерла в день Святого Валентина, и ее голова покоилась на приятно пахнущей подушечке. Изабелла и маленький Нед были счастливы, что она успела получить весточку их любви к ней.

Изабелла прижала к сердцу свою новорожденную дочку. Странно, но она так была рада и счастлива с малышкой, гораздо больше, чем когда у нее родились старшие сыновья. Может быть, потому, что она сама стала более взрослой?

— Где будет погребена наша дорогая королева? — спросила у нее Бинетт.

— В церкви Братства Серых Монахов. Она выражала желание, чтобы ее облачили в одежды францисканского ордена. Ее старший сын должен доставить ее тело в Лондон. Король приказал привезти из Италии побольше прекрасного полосатого шелка, чтобы покрывать ее гроб во время путешествия. Шелк должен быть самого хорошего качества.

— Почему побольше, мадам? — спросила Жислен, забирая девочку и отдавая ее кормилице, чтобы та покормила малютку.

— Кажется, в этой стране существует обычай: в каждой церкви, где будет всю ночь стоять гроб, оставлять покров от гроба. Путешествие слишком долгое, и понадобятся несколько покровов, — грустно объяснила Изабелла.

— Он так сильно любил ее, как будто она была его родной матерью, — вздохнула Бинетт.

— А она была больше похожа на его старшую сестру. Бедняжка, ей было всего тридцать шесть лет — не намного больше, чем мне. И теперь мне придется жить без нее…

Изабелла разрыдалась, и Бинетт поспешила ее успокоить:

— Ну, ну, моя красавица! Добрый Бог послал тебе дочку в утешение.

— Тогда мы назовем ее Маргаритой, — решила Изабелла.

К ее отчаянию, ей не разрешили сделать это. Хотя Эдуард оплакивал свою мачеху, как родную мать, он настоял, чтобы малышку назвали Элеонорой в честь его племянницы. Леди Деспенсер была оказана честь стоять у ее купели.

— Это чтобы было приятно Хьюго Деспенсеру, но если бы Эдуард был здесь, я бы сумела отговорить его, — бушевала Изабелла перед Бинетт. Она не осмелилась ослушаться короля, и ей пришлось пережить нескрываемое торжество его племянницы во время крещения ребенка.

Как только Изабелла оправилась после родов, она предприняла путешествие на север в надежде пресечь влияние Деспенсера на короля. На сей раз она остановилась в Братертоне. Замок так любила Маргарита! И теперь, в соответствии с условиями ее обручения с Эдуардом, он перешел к Изабелле. Стены были очень толстыми, и охрана — надежной, как и говорила Маргарита. Но пока она была здесь, случилось непредвиденное. Черный Дуглас тихо просочился на юг с отрядами в 10 000 воинов, пытаясь захватить ее и детей заложниками. Это был необычайно смелый план, который вполне мог привести к успеху из-за его неожиданности.

«Веди себя хорошо или Черный Дуглас заберет тебя к себе», — грозили все матери своим непослушным детям. Но только те, кто жил к северу от Йоркшира, дрожали от страха, услышав эту угрозу. Изабелла никогда по-настоящему не боялась шотландцев. Но когда она услышала о его замыслах, то с ужасом поняла, что если бы этот страшный человек забрал в заложники Неда, наследника короля, он мог бы диктовать выгодные для себя условия его любящему отцу.

Каждый солдат в Йорке поспешил в Братертон, чтобы увезти оттуда королеву и ее потомство. Они так волновались о ней и ее детях, что половина ее добра осталась в замке, и после ночной остановки в доме архиепископа ее перевезли в Ноттингем, где она была в большей безопасности. Это был хорошо укрепленный пункт в центре Англии. Она возненавидела его и была уверена, что будет ненавидеть до конца своих дней.

— Это такое мрачное место, оно плохо действует на меня, — заявила она, дрожа, словно от холода. Она плотнее закуталась в плащ, когда Мессаджер, который был ответственным за ее безопасность, показывал ей укрепленные башни.

— Но здесь не так плохо и мрачно, как могло бы быть в Братертоне, — отвечал он со смехом, чтобы успокоить ее.

Изабелла прислонилась к зубцу стены, чтобы осмотреться вокруг и полюбоваться на залитую солнцем равнину.

Она старалась избавиться от глупой неприязни к этому месту и обрести душевное равновесие.

— С нами ничего не случилось, и ваша Жислен в безопасности, — дразнила она его. — И вместо того, чтобы идти на войну, вы будете ее видеть каждый день. Вы теперь отвечаете за нас, как велел милорд архиепископ.

— Мы все думаем о безопасности Вашего Величества, — скованно ответил он. Но она увидела, как он покраснел под загаром. Она была довольна, что смутила мужчину, который поклялся любить ее вечно и влюбился в другую женщину.

— И о безопасности страны, — более серьезно произнесла она. — Если бы они взяли в заложники Неда, война бы сразу закончилась.

— Если бы Дуглас взял в заложники Ваше Величество и наследника и отвез вас на север Шотландии, я не думаю, что мы бы смогли отыскать вас.

— Вы правы, Роберт. И не считайте меня неблагодарной… Но я могу поклясться, что шотландский король вел бы себя с нами благородно. Когда милорд архиепископ прощался со мной, его последние слова были: «Вы должны совершить паломничество к могиле святого Бекета в Кентербери, дитя мое, и поблагодарить Господа Бога за то, что благополучно разрешились от бремени!»

Она стояла в утреннем свете, ветер развевал так идущий ей чепец и волнистые волосы юноши. В это мгновение они были просто двое молодых людей, а не королева и шталмейстер. Они легко, как это было всегда, понимали друг друга. Мессаджер посмотрел на нее.

— Вы знаете, что болтают люди?

И так как она отрицательно покачала головой, он грустно добавил:

— Я был бы плохим другом, если бы не сказал, пусть даже потом вы будете меня ненавидеть.

Они могли позволить себе свободно держаться друг с другом, стоя высоко над городом. Вокруг них летали ласточки. Им было нетрудно говорить обо всем честно и открыто. Она понимала его желание сообщить ей правду.

— Роберт, я никогда не смогу ненавидеть вас, хоть вы теперь увлечены Жислен. Что говорят люди?

— Что ко всему приложил руку граф Ланкастерский.

Она гневно напала на него:

— Мой собственный дядя! Роберт, этого не может быть! Вы верите всему, как молодой Эдмунд Кентский. Мой дядя Томас всегда любил и защищал меня. Почему вдруг он решился на столь недружественный поступок в отношении меня?

— Может быть, он не перестает хорошо относиться к вам. Но еще больше хочет услужить шотландцам!

— Почему?

Изабелла была поражена, но она знала, что Роберт никогда не станет лгать ей из личной неприязни к кому-то.

Мессаджер пожал плечами.

— Он ненавидит Хьюго Деспенсера, и чтобы поступить вопреки его советам… Может быть, и так! Или же создать партию. Ведь он внук Генриха III и должен пользоваться уважением в стране.

— Правда, что он дважды отказывался сражаться с нами, — бормотала Изабелла, думая, что ее шталмейстер не такой уж легковерный. Она вспомнила, что Ланкастер присутствовал при беседе, когда Маргарита уговаривала ее ехать в Братертон, и что он отказался от процессии в Лондоне, и был рад, что она уехала.

— Кажется таким странным, что шотландцы не тронули его земли, когда были разграблены Нортамберленд и Кумберленд, — задумчиво добавила она.

— Именно это и подчеркивают Деспенсеры, обсуждая свершившееся с королем.

— И Эдуард поверит всему, что говорят о нем, потому что он допустил, чтобы Гавестон попал в страшные руки Уорика…

Роберт подождал, пока караульный скроется из виду за поворотом крепостной стены.

— Они сказали королю, что Ланкастеру шотландцы заплатили за то, что он им выдал время и маршрут вашего путешествия. Они даже назвали цифру.

Когда она, потрясенная, уставилась на него, он назвал ей сумму:

— 40 000 фунтов.

Услышав приближающиеся шаги, он поднял ее плащ и понизил голос.

— Полагаю, что после того как над ним долгие годы смеялась вся Англия, это не такая уж большая сумма!

Изабелла не в силах была вымолвить ни слова. Она повернулась и пошла к себе. Он сопровождал ее по темной винтовой лестнице до ее покоев. Она начала сомневаться, стоило ли ей так горячо благодарить судьбу? Может быть, было бы легче жить, будучи пленницей благородного Брюса, чем среди своих родственников и подданных супруга.

«Если я отправлюсь в паломничество в Кентербери, то сделаю это по другим причинам, — подумала она. — Чтобы помолиться за упокой души моей любимой Маргариты, и чтобы у меня достало сил перестать желать этого сильного и красивого уэльсца».

Изабелла ненавидела каждый час, проведенный в Ноттингеме. Даже то, что в крепости царил полнейший порядок, угнетал ее.

— Почему я здесь так плохо себя чувствую? — капризно спрашивала она, глядя на чистый и аккуратный внутренний дворик.

— Может быть, это последствия шока, перенесенного вами в Братертоне, и эта спешка, и позднейшие волнения, — говорила Бинетт, которая сама доселе не могла оправиться от страха. — Печальные события всегда надолго остаются в памяти.

Когда король наконец приехал, он тоже забеспокоился о ней, упрекая себя, что послал за ней и детьми ради собственного удовольствия. Но Изабелла обратила внимание, что он, беседуя, пристально смотрел на Неда. Он редко выпускал из виду мальчика.

— Вам следует совершить паломничество в Кентербери и за себя, и за меня. Я постараюсь, чтобы за детьми хорошо присматривали, пока я не возвращусь в Виндзор.

— Тогда я прошу вас, чтобы к детям был приставлен Роберт ле Мессаджер. Если я поеду по мирному югу, он мне не понадобится. Я смогу отдохнуть в замке Лидс, теперь он мой, — сказала Изабелла. — Я видела этот прекрасный замок только тогда, когда мы проезжали мимо, возвращаясь из Франции.

— Тогда пошлите туда оповестить леди Бадлесмер, чтобы она подготовила его к вашему приезду. Я слышал, что ее супруг в отъезде. Он где-то с Томасом Ланкастером.

Казалось, что половину своей семейной жизни Изабелла провела, переезжая из замка в замок. Поначалу потому, что происходили баталии с баронами из-за Гавестона, теперь из-за постоянных войн с шотландцами. Веселые времена турниров, празднеств, театральных представлений, похоже, остались в далеком приятном прошлом! И сама она сейчас была не расположена к веселью. Потеря Маргариты наложила на ее жизнь темный флер, и она жалела, что ей придется ехать в Кентербери и провести там долгие часы в размышлениях в торжественной тишине старого огромного собора.

Совершая паломничество как простая паломница, королева, так же, как и все остальные, опасалась вооруженных людей, когда ехала по улицам, окаймленным рыжими березами, и вдоль проселков, где росли ореховые кусты, отягощенные плодами. С ней было сего лишь несколько ее дам и слуг. Джон Джерджемок, который ведал при дворе раздачей милостыни, поехал вперед, чтобы предупредить леди Бадлесмер о ее приезде.

— Старая колдунья с ее острым носом перевернет весь замок вверх ногами. — Изабелла услышала, как Жислен, смеясь, говорила про леди другой молодой придворной даме.

— Да, хотелось бы, чтобы нас встретила более приятная леди, — согласилась с ней Бинетт. Ей часто приходилось терпеть злость и ревность леди Бадлесмер.

— Если бы мы могли приехать туда и нас встречала бы моя дорогая Маргарита, — вздохнула Изабелла. Как и все остальные, она устала после путешествия, а замок в Лидсе выглядел прелестным. Серые башни вырисовывались на фоне бледно-лимонного заката, и длинные вечерние тени лежали на окружающих замок лугах. Красный шар солнца поблескивало в спокойном озере, где несколько запоздалых водяных лилий лежали на широких зеленых листьях.

— Как будто из старой сказки Прованса! — радостно воскликнула Жислен.

— Как тихо и мило!

Королева и ее утомленные придворные дамы остановили усталых лошадей и застыли в ожидании пестрой группой на краю длинной дороги, ведущей к замку вокруг озера. Им было так приятно любоваться чудесным пейзажем в ожидании хорошего ужина. Хотя они и видели отражение предзакатного солнца на шлемах вооруженных людей на крепостных стенах, но никто из них не подумал спустить флаг Бадлесмеров, гордо развевавшийся на Кипе — главной башне. И солидные дубовые ворота не открылись перед ними.

— Они слишком заняты, готовя для нас лучшее постельное белье и зажаривая кабана, чтобы нас заметить, — предположил хихикающий молоденький придворный Эдуарда.

— А сама старушка Бадди, наверное, застряла в своем тесном красновато-коричневом платье, которое мы всегда никак не могли зашнуровать на ней, — вдруг непонятно почему предположила юная усталая дама.

Изабелла из солидарности сделала вид, будто не слышит подобных вольностей и велела, чтобы герольд протрубил об их прибытии. Но когда наконец огромные ворота распахнулись и был спущен подъемный мост, их не встречали ни сенешаль, ни леди Бадлесмер, а только старый толстый Джон де Джерджемок. Он нервно перебирал пояс своего камзола, и его лицо было необычно красным на фоне седых волос, окружавших его тонзуру. Он нерешительно стоял между двумя посмеивающимися вооруженными солдатами, потом быстро заковылял встречу приехавшим, и к изумлению приехавших за его спиной огромные ворота закрылись.

Увидев, что все замолкли и смотрят на него, он упал на колени, прямо в грязь, перед лошадью королевы.

— Мадам, — задыхаясь, объявил он. — Мне так стыдно, что я должен передать вам столь наглый ответ…

— От леди Бадлесмер? Она что, больна?

— Вовсе нет, Ваше Величество. Она крикнула мне из верхнего окошка: «Пока моего лорда здесь нет, я никому не открою ворота без его приказа. Иди и передай королеве, что если ей нужен ночлег, ей лучше поискать его в другом месте!»

В тихом вечернем воздухе наглое послание хорошо расслышали все. Они были в таком ужасе, что застыли как статуи. Никто из них не представлял, что кто-то может так непочтительно обращаться с королем или королевой. Лицо Изабеллы сначала побагровело, а затем смертельно побледнело от гнева.

— Поезжайте к воротам и прикажите именем короля открыть их, — велела она. — Если раньше мы вежливо просили, то теперь начнем требовать!

Она пришпорила коня и храбро поехала к воротам, за ней последовала свита. Некоторые из мужчин-охранников даже выехали перед королевой, чтобы, если потребуется, начать выбивать ворота. Юный Томлайн, который никогда не отдалялся от королевы, пробрался между ними, чтобы придержать ее коня, если тот внезапно испугается шума или станет спотыкаться на неровных булыжниках. Все они не успели еще проехать и половины пути, как послышался свистящий звук, и прежде чем королева могла отозвать своих людей, половина из них была поражена ливнем стрел, летящих из башен. Они не были вооружены и падали мертвыми прямо на месте, загораживая телами узкий проход. Одна из стрел, близко пролетевших мимо королевы, пронзила сердце ее шотландского менестреля. Должно быть, ее пустил очень храбрый человек или отличный стрелок, потому что он выбрал цель так недалеко от королевы. Ее конь взвился вверх и едва не выбросил ее из седла. Когда бьющиеся ноги лошади, наконец опустились на землю, Изабелла совсем близко увидела мертвое лицо юноши, которого она успела так полюбить! Он лежал на спине, раскинув руки, и рядом валялась его разбитая лютня. Не успели утихнуть пронзительные крики испуганных женщин, как королева увидела, что его стройное тело заскользило по мокрым булыжникам и с сильным всплеском исчезло в глубокой воде под зеленым ковром листьев водяных лилий.

Нападение было столь неожиданным и жестоким, что Изабелла застыла в своем седле и сидела до тех пор, пока Гудвин Хотейн, ее управитель, не коснулся ее руки. Это был мирный кортеж женщин, отправляющихся в паломничество, а не вооруженный отряд. И теперь им не оставалось ничего иного как уехать, пока их всех не перебили. Сердце Изабеллы разрывали ярость и негодование. Никогда прежде она не сталкивалась с такой откровенной жестокостью. Никогда прежде в ее безопасной жизни она не испытывала к себе такой грубости и непочтительности.

Она не помнила, где они провели ночь, и не могла припомнить этого позднее. Она тихо оплакивала Томлайна и преданных слуг. Но на людях она была похожа на разгневанную Медузу Горгону! Она так страдала от оскорбления! Кентербери и все благие намерения были забыты.

В ярости она немедленно сообщила своему дяде о случившемся. С первого дня ее прибытия в Англию он всегда поддерживал ее. Он во всеуслышание осуждал тех, кто осмеливался оскорблять ее, и всегда стоял рядом с ней, когда начала расти ее популярность. Она не сомневалась, что он примчится, чтобы отомстить за нее. К ее изумлению, Ланкастер не обратил внимания на ее призыв. Поговаривали, что с ним был лорд Бадлесмер, и они были заняты тем, что формировали сильную партию, которая должна была заставить короля править в соответствии с соглашениями и выслать из страны Деспенсеров. Изабелла вернулась в Вестминстер и, жалуясь, все рассказала королю.

Она была совершенно уверена, что он посочувствует ей, но не станет отвлекаться от своих развлечений и что-то предпринимать, чтобы восстановить попранные права королевы. Мир был слишком редким удовольствием, а договор с Шотландией, такой неприятный договор, был ратифицирован совсем недавно. К ее удивлению, его ярость была равна ее возмущению.

— Это все часть заговора. Бартоломью Бадлесмер открыто поддерживает наглое поведение своей жены, — сказал он ей.

Через раздвинутый полог кровати она могла видеть, как он стоит рядом со столиком и тычет в ее склянку с благовониями украшенной драгоценными камнями булавкой, словно разобиженный ребенок.

— Я бы желал натянуть замок на их уши!

— Но это мой замок, и он мне нравится. Неужели вы не накажете старую мегеру и ее наглого сенешаля?

— Если бы у меня были солдаты, я бы обязательно сделал это. Но Бадлесмер открыто хвастается, что в замке полно провизии, и они, вероятно, надеются, что ваш дядюшка придет им на подмогу. Моя радость, мои солдаты устали от воины и рады побыть дома так же, как и я!

Он подошел, сел на кровать и попытался обнять ее. Изабелла выскользнула из его рук, ей нужно было обдумать планы мести, а не заниматься любовью.

— Я не думаю, что дядя Томас может зайти так далеко, — промолвила она. — Но его следует поставить на место. Вы можете набрать солдат, чтобы взять такой маленький замок, как Лидс. Ведь это правое дело. Обратитесь к жителям Лондона, Эдуард! Вы же знаете, что они любят меня. Вы помните, как говорила всегда Маргарита, что чувство честной игры для простых людей всегда будет нашей лучшей защитой.

Она сидела в огромной постели, радостно оживленная, испытывая такое знакомое чувство собственной власти и силы! Представился шанс вновь проверить восхитительную уверенность, которую она испытала, возвращаясь из Вестминстерского Холла, после того, как, по ее просьбе, простили баронов.

Уверенность в том, что народ Англии сможет постоять за нее, хотя те же люди не шевельнули пальцем, чтобы защитить Эдуарда. У нее сверкали глаза и раскраснелись щеки, и ее супруг с восхищением смотрел на нее. Это была возможность, пока здесь нет Деспенсеров, доказать власть над ним. И над ними!

— Если я обращусь к лондонцам за помощью, я уверена, все они встанут как один, — сказала она.

— И я сам их поведу их, — промолвил Эдуард, которого заразило ее воодушевление.

— Подумайте, мой дорогой, как вам будет потом славно, если у вас уже будет своя армия. Вы сможете использовать ее по собственному усмотрению.

Она позволила ему овладеть собою и испытала огромное наслаждение. Но ей так не хотелось снова беременеть! Со времени Беннокберна она поклялась, что остережется. Но она была такой страстной натурой и так легко возбуждалась! Ее самолюбие было удовлетворено, потому что Эдуард собирался мстить за нее. Он повел себя так же неразумно храбро, как тогда, когда пробовал бороться за жизнь Пьера Гавестона.

На следующее утро он издал указ, в котором разъяснял, как была оскорблена его супруга, и как ей не разрешили воспользоваться ее же собственным замком. Он призывал всех мужчин от 16 до 60 лет присоединиться к отряду, чтобы провести вылазку на замок в Лидсе. К его глубокому изумлению и к тайной радости Изабеллы, собралась армия, превосходившая их самые несбыточные надежды. Они были счастливы сражаться за ее честь! Город Лондон, где были прекрасно известны ее обиды и где люди гордились ее красотой, не обманул ее ожиданий и встал под ее знамена до единого человека. Король сам повел их на приступ. И хотя леди Бадлесмер и ее сенешаль Уолтер Коулпенпер продолжали держаться в несбыточной надежде, что им на помощь придут герцог Ланкастерский и лорд Бадлесмер, проходили дни, а подкрепление не прибывало. Стало ясно, что Ланкастер, хотя он и не отомстил за свою племянницу, но не собирался еще сильнее сердить ее. Еще до того, как опали последние октябрьские листья, замок сдался, и тела Уолтера Коулпенпера и одиннадцати его пособников болтались на виселице у ворот замка. По два трупа за каждого из слуг королевы, которых так жестоко убили перед этими воротами.

Такая месть могла удовлетворить любую женщину. Но как бы она ни была довольна, что Эдуард так бесстрашно встал на ее защиту, Изабелла не хотелось представлять себе, как их тела раскачиваются под порывами первых сильных зимних ветров. Они ведь просто послушно выполняли отданный им приказ.

— Их госпожу не будет волновать их судьба, как тронула меня смерть моих преданных слуг. Эта женщина лишена жалости, — сказала она, вспоминая бедного милого Томлайна. — Вы что, не собираетесь наказать старую ведьму?

— У нее в Тауэре будет предостаточно времени, чтобы пожалеть о том, что она была непочтительна к вам, — ответил ей Эдуард.

— Но почему она отделается более легким наказанием, чем ее слуги? Ведь это она отдала им столь беспощадное приказание!

Эдуард повернулся и взглянул на нее. Он был поражен жестоким выражением ее маленького личика с овалом в виде сердечка.

— Моя дорогая Изабелла, вы же не хотите, чтобы я приговаривал к смерти женщин? — спросил он. В его голосе звучали и удивление, и отвращение. — Нас, Плантагенетов, обвиняют в разных грехах, но только не в этом!

Она понимала, что желала отомстить старой леди, чтобы та страдала, как и остальные. Она вновь видела ее старое жирное тело болтающимся на виселице вместе с остальными. Ей стало неприятно от собственной кровожадности.

Изабелла на секунду почувствовала, что в ней проснулся инстинкт убийцы! Но Эдуард не был таким, хотя она и заподозрила его в этом в ночь, когда погиб Гай Уорик. Он жестоко наказал преступников из Лидса, но в глазах многих людей наказание было заслуженным. И его за это стали больше уважать по всей стране.

Изабелла считала, что после всего, чего он достиг, он вернется к ней. Но нежданный успех и размеры его армии затмили его разум.

— Пока у меня есть армия, я воспользуюсь этим, чтобы подавить растущую оппозицию Ланкастера, — написал он ей.

Изабелла понимала, что сама невольно спровоцировала его. Она радовалась приливу энергии супруга, и не стала пытаться отговорить его.

Хотя Томас Ланкастер был добр к ней в прошлом, он не пришел на помощь при оскорблении, нанесенном ей в замке в Лидсе, и это очень разозлило ее. Изабелла хотела, чтобы Эдуард сокрушил его сопротивление и правил как абсолютный монарх. Ничего страшного не произойдет, если надменный, напыщенный Ланкастер поймет наконец, кто здесь настоящий суверен!

Как бы догадываясь о предстоящем, отовсюду шли к ним воины, чтобы сражаться за справедливость. Она была горда тем, что на сей раз сам Эдуард II поведет их.

Однако было кое-что, чего она не приняла в расчет. Главное, что сделал Эдуард, одержав верх в Лидсе. Он вновь призвал к себе Деспенсеров! И, хотя Хьюго умолял его использовать превосходящие силы и раздавить Ланкастера и всех восставших баронов раз и навсегда, то есть его совет совпал с ее собственным, Изабелла поняла, что час ее женских чар, влияющих на короля, закончился.

Когда король с его красивыми штандартами маршировал на северо-запад по направлению к Ланкаширу, ей не оставалось ничего иного, как сидеть в Вестминстере и терпеливо дожидаться новостей. Однажды вечером, когда она пожелала доброй ночи детям, и они ушли со своими няньками, ей объявили, что прибыл граф Пемброк. Ей всегда нравилось его вежливое и приятное обращение. Он понял, как ей одиноко, остался с ней и беседовал достаточно долго. Он восхитился тем, как прекрасно его крестник Нед ездит на пони, добавил, что торговля шерстью набирает силу, и голод отступает. Поболтали еще о том о сем.

— Мне хочется добавить к приятным новостям о вашей растущей популярности и хорошие вести из Франции, — добавил он.

— А что так быстро вернулся Роджер Мортимер? — не удержалась и спросила она.

— Ввиду отсутствия короля я встречался с ним вчера, когда он проезжал через Лондон.

— Он выполнил поручение?

Пемброк улыбнулся и широко развел руки.

— Он тот человек, который обычно добивается всего.

— Как он поладил с моим братом Карлом?

— Видимо, прекрасно, ибо король Карл обещал не трогать Гиень еще несколько месяцев, пока у короля не появится время, чтобы приехать во Францию и поклясться в вассальной преданности ему.

Изабелла нагнулась над маленьким букетиком цветов, который малышка Элеонора положила ей на колени. Она тщательно разгладила каждый смятый лепесток, так что предательский свет светильника не выдавал ее полыхнувшего румянцем лица.

— Но в отсутствие короля лорд Мортимер не проведал меня! — отметила она.

— Он просил, чтобы я извинился перед вами, Ваше Величество. По приезде в Лондон он узнал о том, что леди Элеонора вышла замуж за Хьюго Деспенсера.

Королева резко выпрямилась.

— И, наверное, он узнал о щедро пожертвованных им землях?

— Он уже отправился домой в Уэльс, — со значением заметил лорд Пемброк и нагнулся, чтобы поднять завядший букетик, который из-за ее резкого движения упал на пол.

— И что же теперь, милорд? — почти шепотом спросила она.

Эймер де Валенс, граф Пемброк, самый мудрый из них, тяжело вздохнул.

— Моя бедная королева, в этой измученной ссорами стране назревает еще один конфликт, — сказал он. — И что произойдет дальше, только одному Богу ведомо, если в раздорах примет участие такой человек, как Роджер Мортимер.

Долго после того, как он откланялся, Изабелла тихо сидела, уставившись в одну точку. Ее маленькие ручки крепко сжали мифических животных, вырезанных на ручках кресла. Она размышляла о сильной армии, собранной Эдуардом, о его неожиданном приливе энергии и о том, какую роль сыграла в этом она. С удовольствием представила себе как ее неспокойному дядюшке Томасу будет преподан урок. Она не возразила ни единым словом, когда супруг, использовав армию, старался подавить власть баронов, с которыми она многие годы была в добрых отношениях, и сама добилась их прощения. Но ей и в голову не приходило, что та же самая армия может быть использована против Роджера Мортимера. Она не могла себе представить, что король и его верный лорд из приграничных земель окажутся по разные стороны воюющих армий.

Однако теперь, выслушав слова Пемброка, она окончательно поняла, что последняя глупость Эдуарда может рассорить их. Но Изабелла твердо знала на чьей она стороне. Хотя ей и понравилось, что король так яростно защищал ее, она прекрасно понимала, еще со времени Беннокберна, что ее страстная первая любовь к нему — мертва!

«Если бы я не отправилась в это паломничество! Оно мне принесло только горе! — подумала она. — Бесчинство старухи Бадлесмер будет мне стоить гораздо дороже, чем смерть моих слуг и мое унижение. Бог свидетель, что я была права, но, как всегда, я старалась довести мое справедливое мщение до высшего накала. И рядом не было Маргариты, которая могла бы мне сказать, что я глупо веду себя!»

Изабелла все же увиделась с Роджером Мортимером перед рассветным утром, перед тем, как он отправился в Уэльс. Лошади, сопровождавшие его людей, уже нетерпеливо перебирали копытами, а он послал Жислен, чтобы она разбудила королеву.

— Мне необходимо поблагодарить Ваше Величество за то, что вы предупредили меня по поводу земель Элеоноры де Клер, — быстро и без всякого вступления произнес он, когда она вышла к нему. Светильники не горели, он стоял в тени, и Изабелла не могла разглядеть его лица. Но он говорил весьма гневно, как человек, не привыкший, чтобы ему диктовали условия.

Она была в смущении, только он один мог ее смутить.

— Вы поэтому так спешите в Уэльс? Эймер де Валенс сообщил мне, что вы и мой дядя убедили многих использовать силу, если потребуется, чтобы избавиться от Деспенсеров, — сказала она, чувствуя, как повторяется старая история.

И поймала себя на мысли, что старается простыми словами выразить свои чувства, как волнующаяся неопытная девчонка.

— Король не может ожидать от меня ничего иного, когда наследие Гилберта было поделено на моем пороге между двумя людьми, которые ненавидят меня более всего на свете.

Он источал ненависть к ее супругу, которая словно полыхала в ее покоях, и он не делал никаких усилий, чтобы скрыть ее. Казалось, он воспринимал ее партнерство как нечто должное. Она не стала протестовать, но подошла ближе и уселась в нише окна.

— Де Одли, супруг другой племянницы де Клер, мне кажется, не станет досаждать вам! — заметила она, как бы разбирая тактическую позицию, которая касалась лично ее. — В любом случае, вы не протестовали, когда Гавестон владел землями Маргарет.

— Гавестон не рвался к политической власти. Его соблазнял блеск приобретений, чтобы он мог наслаждаться жизнью. Но вы более других должны понимать, что Хьюго Деспенсер — один из самых амбициозных людей в Англии. Это мои земли, мои замки, с помощью которых он собирается карабкаться к власти.

Мортимер приблизился к ней и поставил ногу на край ниши. Он стучал кулаком по камню, чтобы подчеркнуть силу своих слов.

Но он стоял совершенно спокойно, что подчеркивало его твердость. Хотя он многого достиг в жизни, но берег движения, как и слова.

— По всему Уэльсу они, как кровопийцы, высосали все доходы Мортимеров до последнего. Мы управляли нашими поместьями, а взамен охраняли границы. Я бы мог учинить волнения, когда Роберт Брюс и Черный Дуглас боролись с Эдуардом в Шотландии. И мы всегда сохраняли верность Англии. Но сейчас…

— Пемброку тоже не по душе перераспределение земель!

Мортимер резко рассмеялся:

— Пемброк выступит со мной и сыном Херфорда и Беркли, чей замок охраняет долину Северн. Но неужели вы думаете, я допущу, чтобы это случилось?

— Все говорят, что вы умеете удерживать то, что принадлежит вам.

— Если король спровоцирует меня, я покажу ему, как отбирают то, что принадлежит ему.

Он не двигался и не касался ее, но его глаза так смело смотрели в ее глаза, что она понимала: он рассуждает не только о королевстве Эдуарда.

Она встала и в упор взглянула на него. Она старалась сделать это, не теряя достоинства.

— Вы забыли, милорд, что король Эдуард — мой супруг!

— Так ли это?

При виде его презрительной усмешки Изабелла покрылась холодным потом, ибо знала, что он скажет дальше.

— Или, может быть, он — просто любовник Хьюго Деспенсера?

— Как вы смеете? — воскликнула Изабелла.

Она подняла руку и сильно ударила его по щеке, отвесив звонкую пощечину. Но он лишь пожал плечами, словно стряхивая с себя ее ярость, как собака стряхивает капли воды со шкуры.

— Спросите Пемброка. Спросите вашего шталмейстера, который так предан вам. Спросите любого!

— Почему мне нужно спрашивать их или вас? Я прожила в любви с Эдуардом немало лет и родила ему детей. Я давно все знаю!

— Он так много времени проводит далеко от вас в последнее время, — напомнил он ей. В его голосе прозвучало какое-то невыносимое чувство жалости к ней.

— И что теперь все говорят? Опять о короле и его любовнике?

Увы, сейчас ей было совершенно невыносимо слышать сплетни, узнавать, как хихикали соглядатаи во дворцах и простолюдины в грязных тавернах. Ее все страшно оскорбляло… Роджер Мортимер не ответил ей, он с восхищением наблюдал за тем, как королева срывала королевский подарок к Рождеству — ожерелье со своей шеи. Она просто задыхалась от ярости, потому что не могла признаться, что уже не любит короля, и ее не волнует, с кем он проводит время.

— Как же вы хороши в гневе, Изабелла! — сказал он после паузы. — Когда я буду разрушать Глеморганшир, я буду делать это и ради вас. И получу от этого огромное удовольствие!

Он говорил так, как будто они были ровней. В шоке она забыла свой гнев:

— Почему вы мне рассказываете о своих планах? — спросила она напрямик.

— Разве я не повторял вам неоднократно, что мы — партнеры по жизни?

— Но почему вы доверяете мне? Откуда вам известно, что я не стану предупреждать короля, как предупредила вас совсем недавно?

Она посмотрела на него, и ей стало неловко из-за того, что у него на щеке алело пятно от ее пощечины. Оно было заметно даже на его задубелой коже. Когда он шагнул к ней, она не стала останавливать его. Он крепко прижал ее к своему телу, так что она ощутила мощное биение его сердца. Он наклонился и с силой впился в ее маленький ротик. Это был долгий поцелуй обладания и капитуляции. Когда он перестал ее целовать, они оба поняли, что она никогда не оттолкнет Мортимера.

— Именно поэтому, — ответил он.

Она тяжело опустилась на стоящий рядом стул. Изабелла не могла бы сказать сейчас, любила она его или ненавидела? Но в то мгновение это было неважно Он волновал ее так, как ни один мужчина! Он воспламенил ее чувства! В его крепких объятиях ее покинула воля к сопротивлению, коей она всегда так гордилась. Впервые в своей жизни она встретила мужчину, который мог командовать ею.

— Женщина, подобная вам, не предназначена для полубрака, — обронил он. Он был таким нежным, но владел собой гораздо лучше Изабеллы.

Когда они осознали, как много значат друг для друга, даже то, что он сказал о Деспенсере, не имело уже никакого значения. Изабелла понимала, что сейчас он покинет ее, и думала только о том, что касалось ее лично, даже в безделице.

— Я тоже в долгу перед вами, Роджер! Но, в отличие от вас, гордого уэльсца, я радуюсь этому, — промолвила она, улыбаясь и откидывая назад локон волос, который выбился из-под ее замысловатого головного убора. — Я не успела поблагодарить вас за так пригодившиеся нам повозки с провизией.

Он засмеялся и пожал плечами. Он был так великолепен в этот момент!

— Я видел английских женщин в Лэдлоу, которые смогли выбраться к родственникам за границу. Они все были изможденные и серые от голода, и в груди у них не было молока, чтобы кормить младенцев. Мне не хотелось, чтобы ваша красота увяла так же, как у них!

Изабелла даже вздохнула от удовольствия.

— Вы вспоминали обо мне? Я все еще красива?

— У вас есть зеркало, тщеславная вы женщина!

— Зеркала лгут. Женщина может обладать совершенными чертами лица, но быть лишена шарма, который порой есть у простушки! Зеркало женщины — глаза мужчины.

— Тогда посмотритесь в мои глаза.

Он поднял ее со стула и снова прижал к себе. Но он был опытным обольстителем и не стал целовать ее. И она могла пока удовлетворить любовный голод только тем, что старалась запомнить каждую черту его лица, каждую морщинку, которую оставила у него на лице трудная жизнь. Густые рыжеватые брови, шрам на левой щеке, широкий и чувственный рот…

— Но вас не будет здесь, чтобы я могла ни в чем не сомневаться. Вы уезжаете отсюда, — пожаловалась она. — А что Джоанна, ваша жена, она очень красива?

— Красива, но холодна.

— Мне говорили, что у Вас есть дети.

Он не успел ответить. Послышались приближающиеся шаги и голоса придворных дам, и она неохотно отошла от него.

— Вы из-за них покидаете меня так рано и спешите в Вигмор?

Во дворе резко заржал конь. Был слышен нетерпеливый стук копыт. Он доносился со стороны улицы Святой Маргариты. Послышались мужские голоса. Когда дамы вошли в комнату, чтобы одеть ее, лорд, хранитель границ королевства, взял свои перчатки и накинул на плечи изящный зеленый плащ.

— Вы вскоре узнаете, почему я уезжаю, мадам, — сказал он официально и наклонился, чтобы поцеловать ее руку.

И, действительно, вскоре об этом узнала вся Англия. Пока король называл Томаса Ланкастера предателем и собирался вступить с ним в борьбу в Йоркшире, Роджер Мортимер созвал своих друзей, приграничных лордов, и разгромил то, что перешло в собственность Элеоноры де Клер, дотла. А когда ее тщеславный новый супруг появился, чтобы с радостью вступить в новые владения, там не осталось ничего, кроме сожженных деревень и потоптанных пастбищ. Мортимер взял столицу Ньюпорт в свои руки. Через четыре дня он покорил Кардифф, главный опорный пункт всего Глеморганшира, затем еще и Керфилли. Когда в Англии услышали об этом, все призадумались. Но присущее им сознание, что за совершенные грехи приходится платить, успокоило их совесть. Кроме того, они не терпели нового фаворита короля и не очень жалели о случившемся.

Несмотря на прежнюю солидарность с супругом, сердце Изабеллы пело от радости. Вот тот мужчина, который защитит свои права и отомстит ее врагам. Но Уэльс был так далеко, и она жадно дожидалась новостей. Мортимер мог соединиться с Ланкастером. Боясь, что король предпримет ответный шаг, Изабелла даже потихоньку желала, чтобы он сделал это. Потом она услышала, что Эдуард разгромил Ланкастера и взял его в плен в каком-то местечке под названием Боробридж. Он маршировал во главе армии, и это придавало храбрости его солдатам. Но слухи о том, что Ланкастер был в сговоре с шотландцами, положили конец его былой популярности.

— Это должно быть в Йоркшире, потому что они отвезли Ланкастера в замок Понтефрект, — заметила Изабелла, изучая карту своего супруга. — Мне никогда не приходило в голову, что Эдуард сможет так решительно сокрушить бедного герцога!

— С ним был Бадлесмер, но он сумел удрать! — сказал Гудвин Хотейн.

— А ведь он и есть причина всей этой свары, — вздохнула Бинетт.

Через несколько дней Жислен пришла к ней в спальню, держа в руках смятое письмо, и на глазах ее выступили слезы.

— О, мадам, Роберт прислал его из Йоркшира!

— И что он там пишет, кроме того, что любит вас? Что-нибудь важное? — сердито спросила ее Изабелла. Она сама так волновалась и была зла, потому что она, королева, не получила письма от Эдуарда.

Золотоголовая Жислен присела у ее ног на низкой скамеечке. Первое любовное письмо было для нее слишком ценным, чтобы доверить его чужому глазу. Она прижала его к груди.

— Да, мадам! Поэтому я пришла, чтобы рассказать это вам, Ваше Величество. Он пишет, что милорда Ланкастера привезли из Боробриджа в Понтефрект. С ним были привезены примерно сотня его сообщников. Его заставили ехать на спотыкающемся белом пони, который был слишком мал для его роста. Он выглядел так жалко, и люди, собравшиеся вдоль дороги, смеялись и оскорбляли его. Когда его судили, он постоянно повторял: «Пусть Господь Бог помилует меня, ибо у короля нет жалости!»

— Его судили? Моего дядю Плантагенета? Он же внук Генриха III, как и ваш король! За что его судили?

— Измена, мадам, — объяснил Хотейн, увидев, что плачущая испуганная девушка ничего не может объяснить королеве. — Доказано, что он вел переговоры с шотландцами, надеясь собрать сильную партию, чтобы противостоять королю и Деспенсерам. Что он взял вознаграждение — 40 000 фунтов и предал Ваше Величество и милорда принца, согласившись, чтобы вас взяли в заложники, но при условии, что никто из вас не пострадает.

Изабелла встала, судорожно схватившись рукой за горло.

— Но ведь наказание за предательство — смертная казнь! О, Бинетт! Жислен! Когда король ехал из Лидса с прекрасной армией, чтобы припугнуть баронов, я даже представить себе не могла, что все может так повернуться. Мне казалось, что мой дядя прислушается к голосу разума. Я даже полагала, что они вернутся вдвоем, и мы все снова станем друзьями, но сейчас я понимаю…

Теперь она поняла, как все обстояло, когда Гавестон оказался в опасности. Хотя сначала возмущение короля было вызвано ее обидами, но теперь он полностью был на стороне Хьюго Деспенсера. И его капризный, изворотливый ум будет бороться со всеми, кто попытается, удалить от него нового гнусного фаворита.

— Встаньте, Жислен, — приказала она девушке. — Пришлите ко мне писца с бумагой и перьями. Я отправлю письмо королю. Я должна помешать ему расправиться с моим бедным дядей.

Но не успела Жислен отправиться выполнять поручение, как Хотейн ее остановил. Оказывается, он был в курсе всех событий.

— Разве сэр Роберт не сообщил вам? — спросил он, и его плоское простоватое лицо было таким бледным, как тогда, когда вечером он обнаружил Дракона у дверей королевской спальни.

— Скажи мне, в чем дело, Гудвин?

Он беспомощно развел руками и стоял какой-то грустный перед своей королевой.

— Слишком поздно! Не надо писать, Ваше Величество, — произнес он.

— Слишком поздно? — почти неслышно переспросила королева. — У вас есть какие-то более поздние новости?

— Я пытаюсь рассказать вам, Ваше Величество. Кажется, король призвал к себе несколько лордов, бывших в его армии, и сформировал из них совет. Он сам вел судилище в Зале Понтефрект.

Он бросил взгляд на Бинетт, словно прося совета. Во дворце ходили слухи, что королева опять тяжела после последнего визита к ней короля, и бедный слуга боялся, что может повредить королевскому плоду. Но Изабелла приказала ему продолжать, и у него не осталось выбора.

— Они признали его виновным, мадам. Он же выступил против короля и получил деньги от Брюса. И поэтому… его приговорили к смертной казни.

Изабелла покачнулась, и Бинетт поспешила к ней на помощь.

— Вы слышали, что сказал Гудвин? — воскликнула она. — Эдуард сделал это! Он приговорил моего дядю к смерти!.. Дядюшка Томас был глуповатым, помпезным и неспокойным. Я это прекрасно понимаю. Но ему приходилось мириться с этими наглыми Деспенсерами. И он был так добр ко мне, когда я только приехала в Англию и была так одинока и несчастна.

Изабелла спрятала лицо на тощей груди Бинетт, и старая женщина постаралась утешить ее. Королева собралась с силами, и у нее появилась искорка надежды.

— Но они должны привезти его в Лондон. Видимо, это произойдет в Тауэре? Тогда я смогу лично просить у короля за дядю.

Она взглянула на своих преданных друзей.

— Почему вы молчите, Гудвин? Почему вы все так смотрите на меня?

Гудвин упал на колени перед нею.

— Потому что они отрубили ему голову через несколько часов в Понтефректе.

Изабелле показалось, что в покоях стало темно, и взволнованные лица ее дам поплыли перед ней. Но ярость помешала ей потерять сознание. Она, рыдая, упала в кресло.

— Они нарочно сделали это. Король нарочно сделал это! Чтобы я не смогла написать моему брату в Париж, и чтобы никто не смог помешать им, — рыдала и стонала она. Ей было все равно, если кто-то мог ее слышать. Она понимала: Эдуард знал, что если бы ей удалось поговорить с ним, она смогла бы убедить его не казнить человека, который, несмотря на все его ошибки, был частью их семейства. Она вдруг осознала, что этот проклятый Деспенсер заставил его действовать с такой бесчеловечной поспешностью.

Она оплакивала дядю, потому что он был ниточкой, соединявшей ее с родственниками во Франции. Они так часто болтали втроем с Маргаритой. Она велела своим дамам надеть траур и сама тоже оделась в траурные одежды, хотя ей так не шел черный цвет. Но ее чувство к Томасу Плантагенету можно было выразить как грусть, подкрепленную поведением Эдуарда. Его ни в коей мере нельзя было сравнить с ее горем по поводу смерти Маргариты. Она и сейчас страдала, что ее нет рядом. Ей так не хватало ее советов и любви. Но все тотчас вылетело из ее головы, когда узнала, что оба Мортимера — дядя и племянник — находятся в Тауэре.

Воспользовавшись тем, с какой быстротой он избавился от Ланкастера, Эдуард молниеносно повел свою армию на запад, чтобы наказать своих приграничных лордов и союзников за то унижение, которому они подвергли Деспенсера. Он созвал их всех к себе, однако они отказались предстать перед его очами. Но у него вдруг появилась какая-то необъяснимая энергия, как это было, когда опасность грозила его дорогому Гавестону, и это помогло ему захватить Мортимеров.

«Наверное, его всегда волновали только двое мужчин — Гавестон и Деспенсер», — подумала ночью Изабелла, страдающая от бессонницы. Все ее симпатии были на стороне узников Тауэра, томящихся среди серой громады его стен.

Зимой королева не однажды велела лодочникам катать ее вниз по реке, от Вестминстера до Уэппинг Стеерс, и всякий раз, когда они приближались к Тауэру, она просила перестать грести. Адмирал ее речного флота был поражен, что она желала совершать эти прогулки в зимнюю стужу, вся закутанная в меха и на последних месяцах беременности. Ее дамы всегда приходили в ужас, когда она изъявляла желание отправиться на прогулку по реке, не столько из-за зимней погоды, сколько из-за того, что приходилось преодолевать быстрое течение между быками лондонского моста. И хотя они понимали, что опытные гребцы сумеют преодолеть его, все же начинали визжать, когда сильное течение влекло их в тень огромной, но узкой арки. И всегда вспоминали, как одна придворная дама прежней королевы в панике вылетела за борт и тут же утонула.

Изабелла каждый раз резко отчитывала их за визг, повторяя, что их испуганная болтовня мешает ее размышлениям. Она сама почти не замечала опасности. Изабелла не отводила взгляда от берега до тех пор, пока башня Завоевателя не исчезала из виду. Было похоже, что она решила изучить каждую извилину реки. Укрепленная башня Кип возвышалась белой и массивной громадой в центре всех зданий. Там были низкие широкие ворота со скользкими ступенями и зловещими решетками. За ними томились узники. Башни самых удивительных очертаний размещались в стратегически важных точках вдоль стен.

В какой из этих угрюмых башен заперт Роджер Мортимер? Он, привыкший к свободе… Он, который мог скакать весь день под дождем и солнцем, навстречу ветру по горам Уэльса… Изабелла не могла напрямую спросить про него, чтобы не выдать себя. Только когда приблизилось время родов, она сделала вид, что ее одолевают предчувствия, и все твердила, что хотела бы, чтобы все состоялось в защищенном Тауэре.

— Но вы же всегда говорили, что ненавидите это место. Когда нам пришлось провести там ночь перед коронацией, вы жаловались, что там сыро, — напомнил ей Эдуард.

— Тогда я только что приехала из солнечной Франции, и ваше королевство в то время не воевало. А сейчас я так боюсь насилия, потому что ваши вечные свары с баронами не прекращаются.

— Но чего можете бояться вы? — нетерпеливо вопрошал он. — Народ обожает вас. Вам гораздо приятнее будет проводить время в Виндзоре или Элтеме, чем тесниться в городе и дышать гнилым воздухом свалок.

Но Изабелла от природы была неплохой актрисой, и, изобразив любящий и смущенный взгляд, содрогнулась от ужаса.

— Если вас не будет со мной, мой верный супруг, мне будет безопаснее находиться в Тауэре!

Там были рождены и другие королевские потомки, и даже Хьюго Деспенсер, который в последнее время вникал в самые интимные детали их семейной жизни, поддержал ее просьбу.

Как она и предполагала, он был счастлив сплавить ее куда-нибудь подальше. Что касается Эдуарда, который обычно был так внимателен ко всему, что касалось его детей, теперь стал безразличным и отдал соответствующие приказания перед тем, как отбыть в Йорк. Все вещи Изабеллы перевезли в Тауэр. Через некоторое время, к радости лондонцев, там была рождена ее вторая дочь.

«Жанна из Тауэра», — так называли ее люди, так же, как они называли второго сына Ее Величества — «Джон из Элтема».

Про это королеве постоянно говорила Жислен, которая надеялась в скором будущем выйти замуж за Роберта ле Мессаджера и завести собственных детей.

У девятилетнего принца Эдуарда уже был учитель. За остальными детьми приглядывали няньки, и Изабелла была спокойна за них. Она напомнила своему управителю, что займет совсем немного комнат, и взяла с собой только тех дам, которым доверяла. Рождение ребенка было всего лишь предлогом, чтобы жить неподалеку от крепости. Ей не нужны были болтливые языки и любопытные глаза, которые шпионили бы за нею.

Теперь, когда мучения, связанные с родами, были позади, а маленький садик сверкал яркими цветами, и она могла прогуливаться там, нежась на солнышке, Изабелла пыталась придумать, как связаться с Роджером Мортимером, и чем она может помочь ему, чтобы он избежал топора палача.

Садик был совсем крохотным. С одной стороны он был огорожен длинной низкой стеной королевских апартаментов, с другой прилегал к юго-восточной части внешней стены, и над ним возвышались и охраняли его башни Кредл и Уелл. Дальше уже был ров.

По обеим сторонам апартаментов возвышались громады Соляной и Фонарной башен, которые она так старательно изучала, плавая на лодке. Прогуливаясь в садике, Изабелла не могла окинуть взглядом ни оживленную пристань и набережную по другую сторону стены, ни быстро текущую Темзу. Она видела их только из окон своих апартаментов. До нее не доносилось звуков, кроме резкого крика чаек, грубых голосов матросов, да визга подъемников. Изабелла прекрасно понимала, что люди, знавшие, как она любит удовольствия и веселье, поражены тем, что она решила пожить здесь.

— Но ведь в стране так неспокойно, и бедная леди еще не оправилась после четвертых родов…

— И она всегда выглядит, как хрупкий прелестный цветок…

Изабелла утром слышала, что мужчины, прибывшие в Лондон, подобным образом обсуждали ее. Они несли огромные охапки тростника. Коннетабль приказал лодочнику каждой барки, прибывшей из Норфолка, везти камыш и тростник в Лондон, чтобы чинить крыши и постилать его на пол. Когда жена коннетабля с симпатией и заботой упомянула, какая хрупкая Изабелла, то та, вспомнив совет тети Маргариты, не стала разубеждать ее. Пусть все считают ее хрупкой! Когда ее дамы предлагали ей руку, чтобы поддержать или составить компанию в саду, Изабелла отвечала, что у нее болит голова от жары, и что она предпочитает гулять в саду в одиночестве. Когда Эдуард прислал ей поздравление — родилась еще одна принцесса, которой можно будет торговать на ярмарке невест королевских кровей в Европе, он также предложил ей вернуться в Вестминстер, то она ответила, что еще не пришла в себя и слишком слаба, чтобы снова переезжать куда-то.

Она воспользовалась ситуацией и пожаловалась на недомогание, симптомы которого не так-то легко обнаружить — на бессонницу, и ее врач Бромтофт предписал ей настойку из измельченных семян мака! Он пояснил, что целительное снадобье привезли крестоносцы из похода в Священную землю, и добавил:

— Это сильнодействующее снадобье, и сарацины используют его, чтобы не чувствовать боли, когда необходимо отрезать руку или ногу. Я уверяю вас, мадам, если вы выпьете несколько капель настойки, вы будете прекрасно засыпать, как только ваша голова коснется подушки.

Изабелла ласково поблагодарила его. Каждую ночь, когда ей приносили настойку, она с помощью Бинетт ухитрялась прятать бутылочку под подушку.

Всевозможные хитрости дали ей время, чтобы начать действовать. Эдуард был в Йорке, и окна его апартаментов, расположенные напротив ее окон и простиравшиеся от Фонарной башни до внешней стены были похожи на пустые глазницы. Они выходили на маленький садик. Она знала, что Роджера Мортимера, находившегося где-то в Тауэре, могут приговорить к смертной казни.

Первое, что сделала Изабелла, — пригласила к себе на ужин сэра Стивена Сигрейва, — коннетабля крепости, и выведала у него подтверждение, что Роджер Мортимер находится именно здесь, в нижней части Фонарной башни. Но сэр Стивен был суровым и преданным служакой, и, несмотря на все ее хитрости и ловкие вопросы, Изабелле не удалось у него узнать подробности жизни узников и их распорядок дня. Но он привел с собой молодого офицера, и тот человек оказался более болтливым. Он был вне себя от восторга, что его заметила королева, и рассказал, что Роджер Мортимер поддерживает здоровье с помощью физических упражнений, какие ему позволяют делать крохотные размеры помещения. Но старый Мортимер из Чирка весьма плохо себя чувствует из-за плохой пищи и тягот прошедшей холодной зимы.

— Племянник очень жалеет старика и пытается отдавать ему лучшие куски, — добавил он. Его подбодрило внимание королевы к его рассказу. — Но в их тесной камере он мало что может сделать для старика, и, мне кажется, что тот протянет недолго.

Задержав его под каким-то предлогом у себя, королева улыбнулась ему чарующей улыбкой.

— Разве нельзя из-за чувства сострадания что-то передать с моего стола этим несчастным людям?

Он посчитал ее самой благородной дамой на свете, и ему весьма польстило, что его оставили поговорить после того, как ушел коннетабль. И молодой Жерар Алспей сразу дал ей такое обещание.

— С ними живет шустрый слуга, гасконец со шрамом на лице, и Фонарная башня находится недалеко от королевской кухни. Я постараюсь, чтобы он мог войти туда во время моего дежурства. Когда он будет нести пленникам лишнее блюдо, я стану любоваться видом из ближайшей амбразуры и, надеюсь, что вы, Ваше Высочество, останетесь мною довольны.

Итак, были переданы продукты как бы из жалости к старшему пленнику, умирающему от плохой пищи, скверного воздуха и просто от старости. Но еды было столько, что оставался кусочек и для молодого Мортимера, который старался сохранить хорошую физическую форму. Теперь Изабелла гуляла под тенью редких деревьев в садике, размышляя, как бы ей с едой послать ему и весточку. Должно быть, Роджер Мортимер знал, что она живет здесь. Может быть, даже видел ее из своего окна? Она долго стояла, глядя на низкие окна Фонарной башни, но когда она продолжила свою прогулку, Изабелла увидела епископа из Херфорда, идущего навстречу, и поняла, что Мортимер уже договорился с ним.

Эдам Орлетон, священник, чьи интересы, как и интересы графа Херфорда, всегда были связаны с Уэльсом.

— По ком звонит колокол? — быстро спросила она после приветствия. Ее дамы остановились поодаль.

— Он звонит по лорду Чирку. В его возрасте он не мог выдержать столь суровых условий заключения. Час назад Господь призвал его к себе. Старик просил меня прийти, и его племянник убедил коннетабля, чтобы за мной послали. Что самое интересное, пока я в Тауэре, мадам, у меня есть возможность побеседовать с вами.

— Будем считать, что нам с вами повезло.

Изабелла пристально посмотрела в его спокойное розовое лицо.

— Ваше Величество, доверьтесь мне. Вы можете со мной говорить откровенно, — заметил он, оглянувшись и убедившись, что их никто не мог слышать. — Я уверен, Роджер Мортимер просил послать за мной не только, чтобы я проводил в последний путь его дядю, но и из иных соображений. Он сказал мне, что в последние недели они получают пищу с вашего стола и просил передать благодарность Вашему Величеству.

— Сущая безделица, милорд! В моих силах сделать больше, — заметила Изабелла, подводя его к скамейке. — Как вы считаете, король намерен приговорить его к смертной казни?

— Епископ из Дурхема и я просили за него, и в какой-то момент Его Величество хотел смягчить наказание, заменить казнь заточением в крепость. Мне кажется, король хотел бы принять во внимание годы верной службы Мортимера. Кроме того, ему было нелегко расправиться с человеком, который так нравился Пьеру Гавестону. Но, похоже, Хьюго Деспенсер заставит его сделать это.

— Хьюго Деспенсер толкает всех нас к совершению столь неприглядных поступков, о которых мы прежде и не помышляли.

Даже сейчас она боролась со своей совестью, пытаясь удержаться от того, что она собиралась сделать. Она должна знать все карты! Изабелла легко положила руку на рукав епископа.

— Скажите, милорд, вы верите тому, что говорят о моем супруге и Деспенсере?

Он не ответил ей прямо. Просто вздохнул, уставившись на свои крепкие башмаки с серебряными пряжками.

— Мадам, милостивая Матерь Божья ведает, сколь трудно вам приходится.

— Значит, как иерей церкви вы не предадите меня анафеме, если я захочу помочь лорду Мортимеру?

В сердце епископа боролись христианская совесть и политические амбиции.

— Дитя мое, если вы не перейдете границу в усердии своем.

— Как я могу увидеть его?

Страстное желание, прозвучавшее в ее голосе, сразу бы показало любой женщине, что она хочет не просто помочь Роджеру Мортимеру… Однако стремление Эдама Орлетона освободить Мортимера было таким же сильным, как и ее собственное. Поэтому было почти невозможно уловить паузу перед его ответом.

— Кажется, после смерти старшего Мортимера режим стал помягче. Роджеру разрешат прогуливаться по крепостной стене Колодезной башни, по часу, в первой половине дня. Как известно Вашему Величеству, в Колодезную башню ведет маленькая дверца прямо из вашего сада. Завтра будет дежурить молодой Алспей, и он обещал отослать охранника с поручением.

— Роджер Мортимер просил вас передать это мне? Он надеется, что я буду там? — спросила Изабелла.

Но епископ не захотел больше отягощать свою совесть.

На следующий день королеве не понравился узор, который вышивали ее дамы, и хотя ласково сияло солнышко, она велела им остаться в покоях и начать пороть неудачный узор. Только старая Бинетт сидела на скамейке в саду на солнышке, где можно было наблюдать за передвижением людей во всех направлениях. Изабелла в костюме служанки легко взбежала вверх по лестнице, как молоденькие девушки бегают на свидание.

Роджер Мортимер верил, что она придет, и ждал ее наверху. Солнце грело его лицо, и ветер перебирал волосы.

— На свете нет более храброй женщины, — одобрительно прошептал он. Он так хотел ее обнять…

Но хотя рядом с ними никого не было, она сильно нервничала. Изабелла все время прислушивалась, не звучат ли приближающиеся шаги.

— Я вам соболезную в вашем горе, — прошептала она.

Он сразу погрустнел.

— Мой дядя был хорошим человеком. Ему никогда не приходилось так много страдать, как в последнее время. Если бы наши строгие тюремщики хотя бы выпускали его время от времени на солнышко…

— А как вы сами?

Он гордо выпрямился и начал играть мышцами.

— Посмотрите, разве я выгляжу больным?

На нее его внешность произвела столь сильное впечатление, что она любовалась им, как пава любуется павлином.

— Молодой офицер говорил мне, что вы занимались разными упражнениями.

— Теперь, когда мне разрешили прогулки, все станет гораздо легче. На этой неделе у меня было просто пиршество. Мне казалось, что Сигрейву сделалось не по себе, когда умер мой дядя. Он стал гораздо мягче. Но, конечно, еда с вашей кухни сильно помогла мне.

— Это всего лишь благодарность за провизию, которую вы привезли нам во время голода. Я поеду на север и буду умолять короля, чтобы он пощадил вас. Я сделаю все…

— Как вы считаете, вспомнит он о моей безупречной службе ему, если рядом с ним сидит Деспенсер? Не тратьте зря ваши силы, мадам! Вам лучше остаться здесь и помочь мне. Я не позволю, чтобы вы унижались, вымаливая для меня поблажки, если я могу убежать из Тауэра!

Оторвав от него взгляд, Изабелла перевела его на толстые прочные крепостные стены, которые их окружали.

— Бежать? Отсюда? Из Лондонского Тауэра?

— Почему бы и нет?

— Роберт ле Мессаджер хвастал, что совершит побег, но лишь мои мольбы спасли его.

— Мессаджер, — повторил он с презрением.

— Разве кто-то убегал с той поры, как впервые первого узника заточили в Тауэр?

— Насколько мне известно, никто. Но сюда никогда не заточали Мортимеров, а я еще не пробовал удрать из крепости, разве нет?

Даже его откровенное хвастовство покоряло ее. Он заговорил более нежным тоном и взял ее руки в свои, Изабелла не стала протестовать.

— Помните, моя радость, в каждом деле всегда бывает «впервые»…

— Роджер, вы безумец!

— Нет, и если вы поможете мне…

— Но что я могу сделать?

— Вы должны стать моим партнером во всем, что предначертано нам матушкой природой. Сядьте и выслушайте меня.

Он усадил ее на низкую каменную площадку, на которой иногда стояли караульные. Хотя он был совсем рядом, его руки больше не обнимали ее. Со стороны их можно было принять за двоих мужчин, обсуждающих что-то важное.

— Благодаря вашей щедрости, Дракон часто бывал на вашей кухне в последнее время. Его проницательный взгляд замечает абсолютно все. Он рассказал мне, что огромная труба вашей кухни выходит с этой стороны королевских апартаментов, рядом с башней. А эти два здания соединены друг с другом. И он своим кинжалом нарисовал план на стене нашей комнаты. Мы вместе вытащили несколько камней с нашей стороны стены, так что в дымоход может протиснуться человек.

Изабелла была поражена смелостью его плана.

— А если к вам войдут коннетабль или охрана и увидят?

— Днем мы закладываем камни на место и ставим мою кровать перед этой стеной. С той поры, как нас посадили, нас обслуживал Дракон, поэтому там не было любопытных слуг. Мы обнаружили в дымоходе выступающие камни, так что ловкий человек может по ним выбраться наверх. Мне кажется, что это было сделано для трубочистов, чтобы чистить дымоход. Как только я поднимусь по дымоходу и выйду наружу, опоясавшись веревкой, я могу опуститься на крышу королевских апартаментов и проползти по ней к внешней стене, которая, как вы знаете, укреплена лишь башней Кредл, выходящей прямо на ров. В башне хранится подъемник для грузов, и мне будет легко спуститься в ров, переплыть его и вылезти на пристани.

— Но там с обоих концов охраняемые ворота. Не миновав их, вы не сможете выйти на лестницу Святой Катерины или же на Темз-стрит. Мне удалось выведать у молодого Алспея, что по приказу коннетабля из всех лодок, стоящих у причала, на ночь вытаскивают затычки.

Мортимер кивнул в знак того, что принимает к сведению ее сообщение, но, кажется, оно его не смутило.

— Тогда я должен осторожно проплыть по Темзе до Суррея. Но для этого мне будет нужна темная ночь.

— Плыть по Темзе? Она такая широкая в этом месте! — Изабелла вздрогнула и покрепче ухватилась за его руку. Она вспомнила, какое быстрое течение было у моста. Ей представилось его мертвое тело, плещущееся у решеток. Но он спокойно улыбнулся ей.

— Я обещаю снять свои башмаки, — поддразнил он Изабеллу. — Как вы считаете, для чего я тренировал мышцы? Но мы с Драконом еще не выработали окончательного плана. В любом случае, я не мог оставить здесь своего беспомощного дядю.

— И что вы собираетесь делать дальше?.. — спросила она.

Несмотря на ее сомнения, Мортимер сумел передать ей свою отвагу.

— Милорд епископ из Херфорда будет держать наготове пару лошадей в какой-нибудь плохо запертой конюшне. Ему они могли бы понадобиться для какого-нибудь срочного дела. Если только он заранее будет знать, что что-то произойдет в определенную ночь…

Ухмыляясь, он повернулся к ней, одна бровь лихо изогнулась. Изабелла быстро подхватила его подсказку.

— Он остановился в доме епископа Дурхема в Лондоне. Если я буду знать, когда я могу покататься по Стрэнду подышать свежим воздухом и заехать в его дом, чтобы полюбоваться розами в саду, — предложила она, улыбаясь. — Все так просто. Вы хотели получить именно эту помощь?

Мортимер поднес ее руку к губам и долго не отпускал. Галантность этого приграничного лорда из Уэльса была изысканной, как у парижанина.

Вдруг Изабелла с раздражением подумала, что причиной тому богатая француженка-жена.

— Ваше Величество, вы не знаете, живет ли надо мною кто-то, кто может услышать, как мы двигаем тяжелые камни? Или увидеть меня из верхних окон Фонарной башни?

— Там никого нет, — успокоила она. — Там спальня короля, а он отправился на север. И вы сказали, что выберете ночь потемнее…

— Не следует забывать о фонаре. Он светит наверху башни в темные ночи и очень помогает морякам, плывущим по Темзе. Мне придется пересечь его луч, когда я буду ползти по крыше королевских апартаментов. Однако я должен сделать это. Нельзя забывать и о самом коннетабле и его офицерах, которые делают обход. Мне кажется, их нужно подпоить. Но как я могу добраться до них, сидя в запертой комнате?

— Пусть они придут к вам. Устройте пирушку и пригласите их.

— Прекрасная мысль! А по какому поводу пирушка? Если я устрою ее так скоро после тяжелой утраты, они могут заподозрить неладное. Но все должно произойти поскорее, пока король и эта крыса Деспенсер не возвратились в Лондон.

Изабелла встала и задумчиво прислонилась к стене.

— Мне говорили, что на следующей неделе здесь будут праздновать закладку первой церкви, которую Эдуард I построил и посвятил Святому Петру.

— Не слишком хороший предлог, так как они знают, что я ненавижу это место. Если бы был день Святого Давида… Но утопающий хватается за соломинку! Когда должны состояться торжества?

— 1 августа.

— 1 августа? Вы — просто волшебница!

Изабелла взглянула на него и увидела, что несмотря на всю опасность его положения, он сиял, как мальчишка.

— Почему? — рассмеялась она. — Чему вы так радуетесь?

— Да потому что это мой день рождения! Я совсем забыл о нем. Это и мое вступление в права лорда Чирка будут прекрасными предлогом. Мне кажется, что в ту ночь не должно быть луны. Я только боюсь, не хватит вина, чтобы напоить допьяна десяток дюжих мужчин, — с сожалением добавил он.

— Сегодня утром прибыло судно из Бордо. Может быть, ради такого случая сэр Стивен даст вам бутылочку-другую из своих запасов.

— И заставит своих вышколенных слуг прислуживать нам, — напомнил ей Роджер. — Кроме того, надо полагать, вино действует на людей по-разному. Некоторые становятся еще более опасными, когда они пьяны. А коннетабль, вероятно, совершенно воздержится от вина.

Они молча смотрели друг на друга и напряженно размышляли, пока Изабелле в голову не пришла поистине блестящая мысль!

— Моя настойка для сна! — воскликнула она и торжествующе захохотала. — Мой доктор давал мне ее, когда я притворилась, будто меня мучает бессонница. Несколько капель в вине помогут их всех усыпить!

Он не отпускал ее из объятий, пока она ему все объясняла.

— Дракон может накапать настойку в вино. Если верить доктору Бромтофту, офицеры заснут мертвецким сном через несколько минут. Но вы должны постараться, чтобы они все одновременно выпили за ваше здоровье, иначе кто-то из них заснет раньше, а другие могут догадаться о том, что в вино что-то подмешана…

— Хорошо придумано, но как я смогу получить настойку?

— Я пошлю мою доверительную даму с поручением на кухню в то время, когда там будет Дракон. Вы можете доверять всем моим дамам, милорд, но только одной из них я доверяю полностью.

Роджер Мортимер смотрел через реку на южный берег и улицы, на залитые солнечным светом просторы и деревни, расположенные вдалеке.

— Минует неделя, и я смогу бежать отсюда, — сказал он, глубоко вздохнув. — Боже, как прекрасно снова будет сесть на коня!..

— Вы уедете в Вигмор и оставите меня здесь? — тихо сказала Изабелла, думая о другой француженке, которая тоже красива, но холодна.

Он резко повернулся и прижал ее к сердцу. Она почувствовала, как сильно он желает ее.

— Мы предназначены друг для друга судьбой. Ни одна женщина не была столь желанной для меня. Вы так прекрасны! Мы здесь одни! Подарите мне любовь, прежде чем я покину вас, и тогда мы станем полноправными партнерами!

Изабелла закрыла глаза, инстинктивно чувствуя, что ей нужно покориться. Но ее останавливало все еще не до конца изжитое смутное очарование так обманувшего ее брака, которое удерживало ее от физической измены мужу. «Видно, придется еще подождать и поставить ему какое-то необычайно сложное условие, а потом уже сдаться!»

— Давай немного подождем, любовь моя! — шепнула она, стараясь отстраниться от его горячих требовательных губ. — Сначала вам надо освободиться отсюда и доказать, что вы настоящий мужчина, и тогда я стану вашей. Клянусь!

Он не ожидал, что она будет ставить ему условия, и сердито взглянул на нее.

— Как вы можете торговаться в такой момент? Когда нами владеет страстная любовь? Чтобы вы могли насладиться победой в угоду своему тщеславию?! Я должен рискнуть жизнью прежде, чем испытаю счастье обладания вами?

— Но ведь вам покорится королева! Неужели игра не стоит свеч?

Он все еще сердито смотрел на нее, но разомкнул объятия.

— Вы гордая дама, но я могу подождать — награда слишком высока!

Роджер намеренно проигнорировал то, что Изабелла подчеркнула свое королевское происхождение.

— Мне не нужна похожая на мышку святоша!

Оба они беседовали о каких-то пустяках. Под ними по реке проплывали суда с развевающимися парусами, громко и резко кричали чайки, но их мысли были полны друг другом.

— Почему вам понадобятся две лошади, которые должны будут ждать вас у епископа? — спросила Изабелла, еще не остыв от неудовлетворенной страсти.

— Если бы мы украли лодку, со мной мог бы поплыть Дракон, но, к сожалению, он не умеет плавать, — весьма сухо ответил ей Мортимер. — Какое-то время я подумывал о Жераре Алспее, но не уверен, насколько далеко можно зайти в переговорах с ним.

— Я тоже прощупывала его.

— Да, я это уже понял.

— Мне показалось, что с ним можно договориться.

— Не сомневаюсь, что он все сделает… для вас. Но не перестарайтесь. Ваши губы принадлежат мне! Не следует сводить с ума этого парня после того, как меня здесь не будет.

Громко грохнула дверь внизу лестницы. Слышались тяжелые шаги. Караульный насвистывал мелодию популярной песенки. Изабелла быстро спряталась в тень огромного ворота, с помощью которого качали воду из колодца.

К нему на веревке было привязано ведро.

— Куда вы отправитесь отсюда? — спросила Изабелла, она хотела продолжить обсуждать его планы.

— В Париж, — прошептал Роджер. Его ревность была позабыта. — Если вам станет невмоготу терпеть правление Деспенсеров, переверните здесь все вверх дном и поезжайте туда тоже. Я постараюсь как-нибудь связаться с вами.

Великолепный, украденный ими у судьбы час закончился… Бесценный час, ибо удалось обсудить планы побега. Но они оба считали, что не все еще оговорено, а время пролетело слишком быстро.

— Я буду молиться за вас всю ночь 1 августа, — шепнула она и пристально взглянула на него, ведь это могло быть в последний раз.

Он поднял с каменной площадки забытый ею плащ, накинул его ей на плечи и страстно поцеловал ее в шею. Он целовал ее как властелин!

— Мы еще будем молодыми, и вам придется выполнить свое обещание! — сказал он.

Изабелла стала глубже в тень и низко надвинула на лицо темный капюшон. В это время на верхней ступеньке лестницы появился охранник. Мортимер сразу же громко обратил его внимание на какое-то иностранное судно, проплывавшее по реке. Караульный, сгорая от любопытства, быстро преодолел ступени.

— Что за судно? — спросил он и неуклюже подбежал к краю крепостной стены, чтобы посмотреть вниз. В этот момент королева тихонько сбежала по лестнице и присоединилась к Бинетт, которая, казалось, не переставала дремать на солнышке.

Весь день 1 августа королева металась по покоям, и ей было совершенно невозможно угодить.

— Виновата жара или же она просто заболела… — шептались между собой ее дамы.

— Ничего нет удивительного! Сидеть взаперти и дышать вонью городской свалки! С Темз-стрит доносится запах тухлой рыбы, да еще мясники забивают скот и разделывают туши где попало вместо того, чтобы заниматься этим в отведенном месте, вдали от города, — ворчала бедная Жислен, которую в этот день уже два раза довели до слез.

— Я не могу понять, почему Ее Величество продолжает жить здесь?!

— Если бы только с нами был бедный Томлайн, он так успокаивает ее своими песнями! — вздохнула Бинетт. Только она знала, почему королева продолжает жить среди такой неблагоустроенности.

Когда наконец закончился долгий день и с башни прозвучал сигнал гасить огни и свечи, вся свита королевы была счастлива разбежаться по своим комнатам, забраться в теплые постели.

Поэтому никто не видел, как королева в простом темном платье пробежала вниз по садовой лестнице. Она низко надвинула на лицо капюшон. В ее покоях горел свет, но там оставалась одна Бинетт, по обыкновению дремавшая в кресле. Изабелла до рассвета бродила по темному саду, молилась и прислушивалась к каждому звуку.

«Если его поймали во время дерзкого побега, не стоит сомневаться — это означает его смерть», — думала она. Но Роджер Мортимер все рассчитал правильно. По счастью, ночь была без единой звездочки в небе и даже при слабом свете маяка, который поворачивался на Фонарной башне, она ничего не могла различить на крыше королевских покоев.

Изабелла сказала, что в такой жаркий день она не может есть ростбиф и заказала себе на ужин лишь пудинг из персиков, чтобы повара пораньше покинули кухню, залив бушевавший в печи огонь. Она так измучила всех слуг, что они рано легли и сразу же заснули. Несколько дней назад она навестила епископа Херфорда. Она постаралась сделать все, как надо, чтобы помочь Мортимеру. Но все равно не находила себе места от страха: «Он может задохнуться в черном вонючем дымоходе… Или же соскользнуть с покатой крыши королевских апартаментов… Ослабев после долгого заточения, он может не справиться с сильным приливом, если его затянут вниз темные воды Темзы…»

Всю эту теплую летнюю ночь она словно жила жизнью мужчины, которого полюбила. Сладкий аромат от цветочных клумб был таким сильным, что она чуть не упала в обморок. Каждый шаг караульного на стене, каждое шуршание листа или сонный голосок птицы казались ей громкими, как удар грома.

Вечером был виден свет из глубоко утопленных окон в нижнем этаже Фонарной башни и от качающихся фонарей. Она слышала, как в башню входили и выходили люди. Потом она различила мужские голоса и громкий хохот. Но уже давно оттуда не доносилось ни звука, и свет постепенно погас. Насколько она могла судить, никто из фонарной башни не выходил. «Он успел убежать, — думала она, — или уже мертв». Она вся дрожала, даже под теплым плащом, несмотря на жару. «Придется дождаться утра, чтобы узнать, что же произошло?»

Легкий прохладный бриз задул от реки вместе с приливом. Со стороны лондонского моста небо слегка пожелтело, близился рассвет. Ей уже не стоило больше оставаться в саду. Она повернулась и с радостью увидела огонек свечи в окне своих покоев. Оттого что она ни на миг не присела, у нее болели ноги. Изабелла с трудом шла по тропинке к дому.

Бинетт все еще сидела в кресле, но уже давно мирно спала. Изабелла не стала будить ее и лежала без сна на своей кровати с задернутым пологом. Когда наконец наступило утро, было заметно, что в Тауэре началось какое-то оживленное движение. Она села в постели и прислушалась, с сильно бьющимся сердцем. Кругом бегали солдаты. Привели лошадей, они ржали и били копытами в арке башни Байворд. Тревожно звонил колокол.

Как только ее одели, к ней пришел коннетабль. Он был небрит, плохо выглядел и ужасно трусил.

— Мадам, сбежал мой самый важный узник, сэр Роджер Мортимер! — выпалил он, неожиданно снабдив ее самыми главными для нее новостями.

Изабелла вскоре обнаружила, что не может безнаказанно отказывать королю в супружеских ласках. Когда он призвал ее в Вестминстер, она подчинилась с удовольствием, считая, что он решил обращаться с ней помягче и что условия ее жизни могут улучшиться. Но, приехав, она узнала, что многие из слуг, которым она доверяла, уволены. И что самое ужасное — супруга Хьюго Деспенсера стала ее придворной дамой. Принимая во внимание характер женщины и антипатию, существовавшую между ними, это был очень жестокий удар со стороны Эдуарда. Но он все больше и больше подпадал под влияние Деспенсеров. И теперь он согласился, чтобы ее преданный Роберт ле Мессаджер был переведен в другое место. Только Роберт ухитрялся время от времени спасать ее от самых жестоких нападок леди Деспенсер. Удаление Роберта означало, что ей пришлось расстаться с Жислен, так как она сама дала им разрешение пожениться.

Прощаясь с будущим женихом, Изабелла проводила его до самой лестницы, спускавшейся в воду, где его ждала лодка, которая билась о причал в стремнине прилива. Роберт был рядом с нею всю ее замужнюю жизнь, и она, Изабелла будет очень скучать по нему. Они постояли немного, беседуя о его новом назначении, о его доме — ее королевском свадебном подарке, и о том, как будет проходить церемония венчания.

— Не обижайте мою Жислен! — попросила Изабелла, пожимая его руку. — Прости меня, Боже, как часто я сама обижала ее… Нам будет так грустно без нее!

Все время, пока она разговаривала с Робертом, за ней наблюдал высокий тощий монах в коричневой рясе. Он притаился в тени высокой арки, выходящей на пристань. Она заметила его раньше, когда только начала беседовать с Робертом. Присутствие соглядатая раздражало ее, и она начала громче смеяться и сильнее жестикулировать, хотя обычно вела себя весьма сдержанно…

Когда Изабелла вернулась к своим дамам, кислорожий монах куда-то исчез, но зато сразу же пришла Элеонора, и поэтому Изабелла не могла расспросить о монахе своих дам.

Она вообще старалась ни о чем не говорить в присутствии этой шпионки и провела скучное длинное утро.

Но ее обрадовало, когда она увидела Эдмунда Кента, который шел к ней по саду из покоев короля. Ему было жаль Изабеллу, оказавшуюся в таком неприятном положении, и он обычно проводил с ней некоторое время, после того как разделял трапезу с королем. Даже Элеонора, хотя она была его племянницей, не решалась присоединиться к нему и королеве, когда ее не приглашали. Изабелла и Эдмунд нередко прогуливались к реке.

— Мне так жаль, что рядом с вами все время крутится эта наглая хитрая кошка, — пробормотал он, несмотря на свою приверженность к сводному брату.

— Вы даже представить не можете себе, как это трудно! — воскликнула Изабелла. — Я бы была не против, если бы на ее месте была Маргарита. Она испытала на себе, что значит быть несчастной!

— Все подстроено, чтобы ублажить Деспенсеров и чтобы у вас не было возможности вести переписку с королем Франции.

— Я не могу потратить ни пенни, не могу навестить друзей. Мне даже не разрешено проехать в карете по улицам, чтобы люди не смели жалеть меня от всего сердца и поддерживать…»

Мягкосердечный Эдмунд осторожно подвел ее к скамейке.

— Мне кажется, этого не случилось бы, если бы была жива моя матушка, — сказал он. — Мне хочется, чтобы вы не считали, что все придумывает сам король. Нам всем видно, что он просто околдован и слишком слаб, чтобы оказать хотя бы какое-то сопротивление.

Изабелла была счастлива оказаться в компании родственника и немного расслабилась, что случалось весьма редко в последнее время.

— Эдмунд? — обратилась она у нему, возвращаясь мысленно к моменту отъезда Роберта.

— Да?

— Вы что-нибудь слышали о неприятном монахе, который все время околачивается во дворце и следит за мной?

— Высокий тощий мужчина с глубоко запавшими глазами?

— Вы его знаете? — Изабелла быстро повернулась к Эдмунду:

— Мне кажется, этого человека зовут брат Томас. Боюсь, что это так.

— Боитесь?

— Да, я почти уверен, что ему поручено шпионить за вами.

— Но с какой целью? Они что, считают, будто у меня в спальне за пологом кровати или же в кладовой спрятан любовник?

Эдмунд вдруг как-то смущенно засуетился.

— Несмотря на то, что вы так прелестны, вы всегда вели столь безупречную жизнь, что у них нет никакого повода подозревать, — сказал он с нервным смешком. — Но, моя дорогая Изабелла, вы должны быть очень осторожны во всем!

Он достаточно хорошо знал свою умную и сильную родственницу, чтобы не понять, что такие неопределенные предупреждения не могут удовлетворить ее. Как только он отбыл, Изабелла послала за супругой Деспенсера.

Леди Деспенсер явилась, когда ей было удобно, когда королеву уже готовили ко сну. Казалось, она предпочла бы встретиться при свидетелях. Она стояла прямо, нагло, без улыбки. Волосы ее были гладко зачесаны с высокого сверкающего белизной лба, а руки спрятаны в рукавах платья.

— Кто этот монах, этот шпион, которому платит ваш супруг? — потребовала у нее ответа разъяренная королева. — Почему он шпионит за мной?

— Если Ваше Величество имеет в виду ученого брата Томаса, так он ожидает последних указаний, чтобы отправиться с важным поручением к Папе.

— Мне кажется, что важное поручение к Папе должно быть доверено какому-нибудь высокопоставленному иерею, — саркастически заметила Изабелла.

— Возможно, вы и правы, мадам, — согласилась Элеонора с такой услужливой мягкостью, которую Изабелла ненавидела, а теперь начала даже побаиваться. Она может себе позволить быть мягкой, прекрасно понимая, что, возбудив любопытство Изабеллы, будет подвергаться дальнейшим расспросам. Леди Деспенсер также отлично знала, что все козырные карты сданы ей в руки и в руки ее супруга.

Изабелла сидела с разобранной на ночь прической, снимала кольца и складывала их в отделанную бархатом шкатулку, которую держала перед нею резвая девица, занявшая место Жислен.

— Какова же цель его визита? — спросила Изабелла, стараясь, чтобы ее вопрос прозвучал как бы между прочим.

— Уговорить Его Святейшество дать разрешение на развод.

Королева вздрогнула, длинная прядь ее золотистых волнистых волос вырвалась из рук дамы, которая их расчесывала.

— Развод? — повторила она. Изабелла прекрасно знала, что такое разрешение могли желать получить только очень высокопоставленные люди, в том числе и королевской крови.

— Развод между кем?

Элеонора сделала паузу и облизала тонкие губы. Она желала насладиться таким великолепным моментом!

— Насколько я знаю, мадам, развод между вами и королем. Неужели вам об этом не известно?

Изабелла резко вскочила на ноги, ее длинные волосы окутали ее облаком. В зеркале, которое держали ее две новые придворные дамы, Изабелла увидела, как побелело ее лицо. Зрачки глаз сузились от ярости, став двумя яркими маленькими точками. Одна из новеньких придворных дам, стоявшая на коленях, еще не привыкшая вовремя реагировать, потеряла равновесие, а другая от страха начала истерически хихикать. Зеркало с грохотом упало на пол и разбилось вдребезги. Несколько секунд Изабелла в ужасе смотрела на него. Она едва не лишилась рассудка от шока. Плохая примета случалась в ее жизни! «Мой брак!» — подумала она. Королева мгновенно забыла страшное настоящее, потому что перед ней предстало то прекрасное утро свадебной церемонии в Булони. Но сейчас, увы, рядом не было Жислен, чтобы переживать и охать над плохой приметой и собрать куски разбитого зеркала. Не было мудрой Маргариты. Не было Эймера де Валенс. Не было никого, кто бы ее любил. «Но ведь и я сама не очень-то желаю продолжения этого брака, — внезапно мелькнуло в голове Изабеллы, и она вернулась к реальности. — Развод даст мне свободу!» Она отправила из спальни всех, кроме тщеславной племянницы Эдуарда. Изабелла грозно встала перед ней — как дочь королевской династии Франции.

— Это была идея вашего супруга, а не короля! Даже не пытайтесь опровергать! На основании чего собирается этот вульгарный и дешевый плебей помочь королю получить развод? — спросила она с такой ледяной надменностью, что ее мучительница была просто поражена.

Элеонора опустила свои наглые глаза долу не для того, чтобы достичь большего эффекта, — она уже боялась прямо смотреть в лицо королеве, такая в нем отражалась ярость.

— Вы отказываетесь делить ложе с королем, — бормотала она. — Почему он должен продолжать называть вас своей супругой?

— Значит, он сразу же пошел к вашему невинному муженьку и все ему рассказал? И тогда вы все втроем решили предпринять следующий шаг.

Изабелла так смотрела на нее, как будто перед ней был какой-то новый вид гада, с которым ей никогда прежде не приходилось сталкиваться.

— Отвечайте мне! — закричала она, так как женщина продолжала молчать.

— Как еще иначе мы могли узнать об этом?

— Действительно, как иначе? Зато теперь, мне кажется, об этом знают даже все поварята на кухне! Но не думайте, что я буду переживать, когда перестану быть супругой короля!

— Конечно, нет, мадам. Но тогда вы перестанете быть и королевой Англии.

Ответ был быстрым, как удар рапиры. И она была права. Изабелла прекрасно понимала, что ей это не все равно, даже если приходилось терпеть унижения.

— Но ваши идиотские заговоры не будут иметь успеха, — заметила она. — Его Святейшество поймет, что мой отказ делить ложе проистекает не из моей вины.

Элеонора подняла глаза.

— Я в этом не уверена, — ответила она медленно и очень заносчиво.

— Конечно, мой злобный тюремщик! — продолжала Изабелла. — Вы здесь именно для того, чтобы не давать мне перо и бумагу. Постараться, чтобы рядом со мной не осталось моих друзей, которые могли бы сообщить мне правду. Но Его Святейшество все видит и слышит! Рука с кольцом Святого Петра чувствует пульс Европы! Вы что, не понимаете, что он уже в курсе извращений моего мужа! Он также знает, каким образом некоторые простолюдины стараются пробраться поближе к власти!

— Это вы так говорите, — голос супруги Деспенсера дрожал от страха.

— Об этом в Европе знают все! Но вы также стараетесь связать мое имя с каким-то тайным любовником, чтобы у вас было побольше доказательств моей вины. Даже с Робертом ле Мессаджером, который женится на предстоящей неделе на моей придворной даме!

— Было время, когда он метил гораздо выше! Я тогда была всего лишь ребенком, но часто бывала во дворце. А у детей острое зрение!

— Ваши глаза всегда видели не то, что нужно. Но это всего лишь ваши домыслы!

Изабелле надоело с ней спорить. Он вздохнула и расслабилась. И она спокойно сказала:

— Я рада, что откровенно побеседовала с вами, Элеонора Деспенсер. Я знаю, что ваш грязный умишко интересуется подробностями. Могу сказать вам, что было время, когда я могла взять себе в любовники Роберта ле Мессаджера, моего милого шталмейстера, но тогда я так любила своего супруга, что не стала делать этого! Таково доказательство моей верности моему супругу. Но я уверена, что вы, чтобы добиться своих целей, можете подкупить любого мужчину и опозорить меня.

Все политическое притворство было отметено прочь.

— Я не сомневаюсь, что мы вскоре поймаем вас с поличным! — ядовито заметила леди Деспенсер. — Хотя вы после замужества стали моей теткой, вы еще слишком молоды. И говорят, что в ваших жилах бурно играет кровь! А мужчины все еще называют вас Изабеллой Прекрасной!

Вместо того чтобы возмутиться, Изабелла начала громко хохотать.

— Нет, вам не удастся поймать меня! — уверенно парировала она. Изабелла знала, что ее возлюбленный в безопасности во Франции, а другие мужчины ее не интересуют!

Изумленная такой реакцией, Элеонора прибегла к иному оружию, чтобы погасить приступ ее радости.

— Я должна сказать Хьюго, чтобы он обратился к королю, и тот отослал бы прочь эту гордую и молчаливую старуху, которая продолжает ночевать в вашей спальне. Вы ведь так сильно возражаете против того, чтобы ее отослали от Вашего Величества.

Она прекрасно умела выбирать оружие.

Мысль о том, чтобы остаться без Бинетт в мире интриг и ненависти, почти привела королеву в смятение.

— Она ухаживала за мной, когда я была совсем крошкой, и прожила рядом со мной всю жизнь. Бинетт — стара и потеряла мужа на войне, — твердо заявила Изабелла. — И я люблю ее!

— В этом нет ничего удивительного, король подарил ей земли в Понтье, а она переправляет ваши подметные письма во Францию!

Послышалось шуршание шелковых юбок, резко пахнуло восточными ароматами, и усилился запах тростника — это королева изо всех сил трясла Элеонору.

— Только попробуйте забрать у меня Бинетт! Я убью вас!

Элеонора Деспенсер испугалась не на шутку и прекратила разговор на эту тему.

Эдуард и Хьюго Деспенсер были заняты более важными делами, чем плетение сетей для королевы. Это осталось привилегией племянницы короля. Наконец стал слышен громкий глас народа. Им до смерти надоели кровавые годы, когда господа ссорились, а народ, как всегда, расхлебывал кровавую кашу. Ими плохо управляли, не было самых основных законов. Плохие короли бывали и прежде, и у некоторых из этих королей характер был похуже, чем у Эдуарда. Они повиновались и терпели деспотов Плантагенетов. Народ возводил таких храбрых и гордых рыцарей, какими были Ричард Львиное Сердце и Длинноногий, тоже из семейства Плантагенетов, в ранг героев. Они, правда, своими зарубежными войнами попили немало кровушки из народа Англии, но равно были героями и людьми, одержимыми идеей! Так или иначе они их всех пережили. Им хотелось, чтобы их короли разбирались в государственных делах и обладали силой, чтобы держать народ в узде. Полная несостоятельность Эдуарда сильно разочаровала всех, и поражение от Шотландии стало личным позором каждого.

Более умные лендлорды и священники начали поговаривать о распаде личности. Из монархов первым высказался Карл Французский. Он, Эдуард, так отличался от своего отца. Эдуард был таким слабохарактерным, что на него нельзя было положиться. Все говорили: хорошо, что у него есть сыновья и что старший из них с каждым днем становится все более похожим на деда. Он обещает вырасти человеком слова, с ним города и провинции смогут обсуждать свои проблемы, он сможет поговорить с каждым, и никто не станет бояться, что все вопросы будут отложены в долгий ящик, или хуже того, все будет перепутано! Но так может повезти только будущему поколению. А их отцам не придется наслаждаться плодами правления хорошего и умного монарха! Тем временем ненавистный Деспенсер обдирал страну как липку, и хотя ему не могли отказать в уме и сообразительности, его раздутые эмоции и то, как он старался задвинуть в тень своего покровителя-короля, вызывали к нему приступы ненависти.

Лондонцы с их обычным остроумием шутили по поводу плохого состояния государственных дел, которые никак не могли привести в порядок. Они, посмеиваясь, даже охотно подавали милостыню какому-то красавчику парню, у которого было плохо с головой, и он шлялся от таверны к таверне с собакой и кошкой на цепочке, утверждая, что это он первенец Длинноногого и что Эдуарда подменили. Никто всерьез ему не верил, но его выходки нравились. То, что люди смеялись над ним и его шуточками, еще раз показывало, как они на самом деле относятся к своему королю.

В эту весну страна потеряла своего умного рыцаря. Эймер де Валенс умер от лихорадки в Париже. Подобно Гилберту Глочестеру, он не признавал крайностей. С его смертью люди поняли, что у них не осталось надежды на примирение партий короля и баронов. Они уже не верили в лучшие времена. Король Роберт из Шотландии предложил свои победоносные условия. И король Франции Карл собирался отобрать богатую провинцию Гиень, за которую боролись еще их отцы. И все потому, что их король не мог сдвинуться с места, отказаться от охоты и своего проклятого фаворита и поехать во Францию, чтобы принести вассальную присягу королю Франции.

Вскоре ворчание в Англии и новости из Гиени стали настолько серьезными, что Деспенсер уже больше не мог не обращать на них внимание. Ведь именно он всегда утверждал, что народ должен высказываться наравне с баронами и церковниками в Парламенте. Он всегда надеялся, что глас народа поможет несколько сдерживать требования лордов. Но сейчас глас народа слишком громко и тревожно звучал на площадях и улицах.

«Снова оскудела торговля! Предстоит пережить еще один голод! — кричали люди. — Было бы у нас порядочное правительство, стране бы ничего не грозило!»

Как бы в ответ на их требования проявился природный ум королевы — у нее начала вызревать новая идея. Подобная идея могла принадлежать ее любимому Пемброку, по которому она продолжала горевать.

— Почему бы вам, Ваше Величество, не послать меня во Францию для переговоров с Карлом? — предложила она. — Может быть, он прислушается ко мне, родной сестре, и прекратит удерживать Гиень?

Не так легко было убедить Эдуарда, чтобы он согласился с ней; но в ее предложении было столько плюсов, что в конце концов он принял его.

Она вынуждена была обратиться к Деспенсеру, чтобы король снизошел до беседы с ней, потому что он совершенно перестал с ней общаться. Ей пришлось взять себя в руки и не грубить Деспенсеру, хотя он заставил ее ждать. Но она была к этому готова. Она была готова на все, чтобы покинуть Англию. Она обещала Роджеру Мортимеру, что приедет к нему при малейшей возможности.

«Если он смог подняться по дымовой трубе и переплыть Темзу, от меня не убудет, если мне придется несколько поступиться своей гордостью», — решила она.

Она была довольна, что Деспенсер без промедления отправился к королю и обсудил с ним ее предложение. Она предполагала, что Эдуард ухватился за возможность как-то выкрутиться при создавшемся, вернее им самим созданном, положении, не меняя при этом своего комфортного образа жизни. Хьюго Деспенсер, который рассчитывал, чтобы король одаривал вниманием только его одного, решил, что коль уж тот не смог уложить Изабеллу в постель, чтобы она снова забеременела и не путалась у них под ногами, то будет лучше, если она покинет страну! И все же Изабелла надеялась, что ему не удалось окончательно ожесточить ее супруга против нее!

Словом, все сложилось так, как того желали все трое. Были посланы письма в Париж. Пяти портам было дано указание представить в ее распоряжение суда и королевский эскорт.

Эскорт был таким великолепным, что Карл мог бы усомниться в обоснованности ее жалоб на скупость мужа. Как бы стремясь вознаградить ее за свое равнодушие к ней, Эдуард лично побеспокоился, чтобы у нее были все удобства во время путешествия. Делая вид, что внимательно слушает указания Деспенсера о том, как следует вести переговоры, Изабелла пристально смотрела на склоненную голову Эдуарда, когда он писал детальные указания капитану. У нее в голове промелькнула крамольная мысль: «О, Боже, он и не догадывается, что отсылает меня к моему возлюбленному! А если бы он знал, забилось бы сильнее его сердце?!»

Нед и Джон должны были проводить ее до Элтема. Младших детей привели к ней попрощаться. Ей было так тяжело расставаться с ними. Маленькая пухленькая Элеонора обнимала и целовала ее и без конца спрашивала, сколько мамочки не будет с ними? А малютка Жанна из Тауэра счастливо агукала, сидя у нее на руках. Изабелла прогуливалась по саду, держа одну дочку за руку, а другую — на руках.

— Я вернусь, мои сладенькие, — тихо шептала она. — Я приеду и привезу вам красивые платьица из Парижа, и когда-нибудь вы станете королевами!

Когда она майским утром проезжала по Лондону и дальше на юг через оживленные кентские деревни, люди выбегали на улицы и приветствовали ее, махали из окон, подбрасывали головные уборы. Они так громко выкрикивали ее имя, как будто она была спасительницей страны, а не просто королевой. На следующий день был жуткий ливень, дорогу развезло, и люди не жалея, ломали ветви деревьев и бросали под копыта лошади. Женщины не боялись, что их раздавит толпа или поранят пики ее охраны, когда они пробирались к королеве поближе, чтобы поцеловать подол ее платья. Они были уверены, что только их королева понимала, как необходим стране мир, и знали, что королева постарается что-то сделать, чтобы достигнуть его!

Гервез Алард, лорд-смотритель пяти Портов, приехал из Уинчелси, чтобы встретить королеву. Вдали за заливом синее небо сливалось с синим морем, дул попутный ветер… Стоя у окна в покоях Аларда и видя перед собой прекрасные корабли, на мачтах которых вились флаги с лилиями и леопардами, и наблюдая, как грузят ее лошадей и все ее пожитки, Изабелла с трудом верила, что ей так повезло. Еще несколько недель назад она подвергалась оскорблениям, за ней неотступно следили, а сейчас она свободна, и перед ней расстилается новая жизнь. Казалось, что ей все легко удается.

«Как может Эдуард не догадываться, почему она так стремится уехать? Неужели ей удалось перехитрить хитрого Деспенсера? Может быть, даже сейчас его злобная и хитроумная жена нашептывает ему на ухо о ее каком-то вымышленном любовнике за морем? Что будет, если в последний момент король переменит решение и не разрешит ей уехать, если придется повернуть назад, когда любовь и надежда были почти у нее в руках? Нет, она не перенесет этого!»

В панике она обратилась к доброму внимательному лорду-смотрителю и начала умолять его.

— Сэр, прикажите им поторопиться, чтобы мы могли отплыть еще сегодня! Когда мы проезжали по Тонбридж, прорицательница предсказала, что погода перед рассветом переменится. Мне крайне необходимо поскорее отплыть, чтобы выполнить поручение короля и соотечественников. Они всегда были так добры ко мне!

И королевский флот отплыл вечером. Сверкали звезды, когда она вступила на борт корабля. Изабелла надеялась, что звезды предсказывают ей приятные перемены в судьбе. Хотя кто может предсказать будущее? Пока для нее было достаточно, что между ней и королем все ширилась и ширилась полоска воды, и он уже не мог отменить ее путешествие. С каждым дуновением ветерка, надувавшего паруса, она приближалась к мужчине, которого столь давно желала. Мужчина обладал силой и мог обеспечить их будущую совместную жизнь, а ее — судьбу. В его объятиях она избавится от страха и обретет счастье.

Это был мужчина, который, благодаря уверенности в своих силах, смог сделать то, о чем другие и мечтать не смели!

Когда Изабелла сошла на берег в Булони, это было как возвращение домой. Ее там ждали мэр и старенький аббат. Город был украшен яркими флагами. Франция приветствовала свою дочь! Проезжая по улицам, украшенным цветами, и входя в замок, Изабелла вспомнила день своей свадьбы…

У нее было странное впечатлений, будто она со стороны смотрит на молоденькую смущенную принцессу, столь романтичную… Она приехала в Булонь, чтобы выйти замуж, и ее так легко обманула красота ее английского жениха. Глупенькая девушка, с головой, забитой романтичными мечтами, она была такой доброй… Она так страстно желала произвести хорошее впечатление на людей, и чтобы ею остались довольны ее родители, так свято верила свадебным клятвам и была так взволнована красотой венчального обряда…

С вершины опыта своего замужества и стольких прошедших лет, она ностальгически вспоминала ту юную девушку. «Я — взрослая женщина, и у меня осталось так мало иллюзий. Но слава Богу, у меня еще осталась моя красота, — думала она. — На сей раз, вместо того чтобы воздвигать какие-то хрупкие замки мечты, которые так жестоко разрушил супруг, я с огромной радостью еду к будущему любовнику!»

Когда Изабелла майским утром въезжала в Париж, ей чудилось, что она попала в самое сердце мира.

— Какой он огромный, гораздо больше, чем Лондон! — гордо восклицала она. Она не видела его с той поры, как ее старший сын был совсем малышом.

— Говорят, Париж в семь раз больше Лондона, — ответил ей настоятель собора Нотр-Дам. Он приехал, чтобы приветствовать ее.

Она проезжала кипящие жизнью города и плодородные поля северной Франции. Там трудились хлебопашцы и торговцы, которые не боялись постоянной угрозы войны. Все отличалось спокойным, мирным процветанием от полной постоянного насилия жизни Англии. Здесь, на континенте, города и порты островного королевства казались ей крошечными, игрушечными.

Последние несколько миль перед Парижем они ехали параллельно течению Сены по прекрасно обработанной долине, по холмам с высокими лесами, пока перед ними не предстал этот удивительный город. Вскоре река разделилась, и в ее объятиях оказался остров, на котором французские короли построили свой дворец. Фантастический Лувр с его башнями и укреплениями, который расстилался внутри за опоясывающими его стенами. От одного берега к другому протянулся выгнутый каменный мост. Изабелла проехала по нему со своими английской и французской свитами. В этот день Париж казался ей заколдованным городом — в нем ждал ее любимый, и во дворце брат Карл собирался принять ее.

Она подумала, что такого возвращения домой у нее еще не было. На улицах люди приветствовали ее. Все церковные колокола звонили в ее честь. И в конце ее ждала добрая улыбка Карла.

— Сначала ты будешь отдыхать и обедать, а позже мы будем обсуждать с тобой политику, — настоял он.

— И повидаем тех родственников, которые еще живы, — пожелала Изабелла. Она видела такие знакомые покои, но так мало знакомых лиц! Родители и оба ее старших брата уже умерли, но Карл, несмотря на его цинизм, всегда был ее самым любимым родственником. И только он мог прислушаться к ее словам.

За ужином были музыка, смех, изобилие. Когда под звук фанфар объявили следующее блюдо, не осталось сомнений: трапеза соответствует величию короля Франции. Изабелла подумала: «Он бы быстро расправился с возмущенными вассалами, которые с оружием в руках посмели бы восстать против него! Он бы отобрал у Эдуарда все французские земли, если бы я не вмешалась».

После ужина рядом с его троном было поставлено высокое кресло для Изабеллы. Карл велел всем удалиться. Изабелла начала жаловаться на влияние Деспенсеров, но старалась защищать супруга, объясняя все его трудности плохим состоянием дел в королевстве и расстроенной войной экономикой.

— Ваш лорд Пемброк точно так же обрисовал мне состояние дел в Англии, — задумчиво заметил Карл. — Только ты используешь более мрачные краски. Лорд Пемброк был умным и приятным человеком, если бы он был жив, мы могли бы прекрасно сотрудничать с ним. Мне жаль, что он так рано умер.

— У меня еще больше причин жалеть об этом. С той поры, как я появилась в Англии, он всегда был мне верным другом и советчиком. Он был единственным из английских баронов, который смело смотрел в будущее и не боялся, что кто-то покусится на его власть. Терпимый человек, он надежно поддерживал меня в том странном мире. Упокой, Господи, его душу!

— Он тоже всегда ссылался на трудности Эдуарда! Вы знаете, что я ждал, пока шли войны с Шотландией.

— Вы правы! — согласилась Изабелла. Она понимала, что он с его мудростью ждал, на чьей стороне окажется победа.

— Но теперь, когда мой родственник и плохой полководец заключил соглашение с Робертом Брюсом, мне кажется, что уже ничто не может помешать ему приехать и присягнуть мне в вассальной верности.

— Опять начались прежние распри с баронами, спровоцированные Деспенсерами, которые с позволения Эдуарда захватили земли баронов.

— Я слышал об этом от Роджера Мортимера, сбежавшего из Лондонского Тауэра. Какой подвиг! Мне кажется, для Эдуарда было бы лучше не ссориться с лордом!

Изабелла взглянула на него, порозовев от гордости.

— В течение многих лет Мортимеры охраняли северо-западные границы и были некоронованными королями Уэльса!

— У этого человека есть сила и инициатива. Я приглашу его присутствовать на нашей официальной встрече завтра. Я хочу заявить вам, моя дорогая сестра, что если вам удастся убедить вашего супруга пересечь Ла-Манш и принести мне вассальную присягу, я не стану вмешиваться в дела Гиени. Ну, моя дорогая сестра, отдыхайте после долгого путешествия.

Когда она попыталась сделать реверанс, он поднялся и поцеловал ее в обе щеки. Несколько секунд он ласково смотрел на нее, держа ее прекрасное личико в своих руках.

— Вы — единственное, что у меня осталось, моя дорогая!

Глаза Изабеллы наполнились слезами.

— Вам нужно завести семью, — тепло сказала она.

— Я надеюсь это сделать, — ответил он. — К сожалению, жены моих старших братьев были бесплодны и неверны им! И сейчас, дорогая Изабелла, мы с тобой единственные оставшиеся в живых Капетинги!

Отягощенная своими проблемами Изабелла не обратила внимания на важность его слов и не осознала его намеков. Она вся пылала, как впервые влюбившаяся девушка, но ее желания были желаниями зрелой женщины.

— Ваше Величество, вы хотите сказать Роджер Мортимер живет здесь, в Лувре? — торопливо спросила она, когда Карл велел слугам проводить ее в отведенные ей апартаменты.

— Я не мог устроить его в другом месте, моя дорогая сестрица, ведь он привез мне новости от вас, — спокойно улыбнулся Карл.

Изабелла низко и изящно присела перед ним. Прощаясь, она разрешила некоторым из придворных поцеловать ее руку. Проходя по освещенным светильниками, коридорам и поднимаясь по лестнице в то крыло замка, где жили дамы, сопровождаемая слугами, несшими светильники, придворными дамами и пажами, Изабелла думала только об одном: «Роджер здесь, где-то совсем недалеко, и я увижу его завтра! Я обещала подарить ему любовь, если он вырвется из Тауэра…»

В ее спальне дамы совершили ежевечерний ритуал и сняли с нее сверкающие наряды, обтерли ее розовой водой, откололи украшенный драгоценностями головной убор и расплели косы. День был долгим и утомительным, и некоторые из них не могли сдержать зевков, хотя и прикрывались ладошкой.

Изабелла решила, что Бинетт уже легла в постель — она отпросилась пораньше, потому что морская качка вызвала у нее головную боль. Но самой Изабелле не спалось. Она расхаживала по гостиной, касаясь знакомых вещей и радуясь, что Карл предложил ей покои, где она жила еще девочкой. Теперь тут на стенах висели роскошные гобелены, а на полу были разостланы богатые восточные ковры, привезенные из крестовых походов. Повсюду стояли свечи из чистейшего воска, такие же, как и перед алтарем в соборе Нотр-Дам.

Все было таким, каким должно быть в покоях, предназначенных для королевы. Но окно было тем же, и остался большой кованый сундук, где она раньше хранила свои детские сокровища. Та же постель с синими и золотыми покрывалами и пологом. Неподалеку была маленькая дверца, ведущая в гардеробную, а из нее вниз вела винтовая лестница, по которой она, напевая, сбегала в маленький садик матери. Изабелла замерла на мгновение, забыв о своих утомленных дамах, глядя из окна на Сену и на спящий, залитый луной город. Потом она потрогала прекрасно вышитые королевские лилии на алых покрывалах своей кровати. Полог у постели был задвинут, свежие простыни ждали ее усталое тело. У постели стоял маленький стульчик, чтобы удобнее было взбираться на высокие пуховые перины.

К ее удивлению, там стояла Бинетт. Ее почти скрывали тени между постелью и маленькой дверцей в сад.

— Милая Бинетт! Я тебя не видела и решила, что ты уже давно спишь! — воскликнула Изабелла. Она даже вздрогнула от неожиданности. — Я желаю, чтобы ты хорошо отдохнула. Пусть небеса пошлют вам счастливую ночь!

Выражение лица старой женщины было столь странным, что Изабелла еще раз взглянула на нее. Она выглядела взволнованной и настороженной. Поклонившись и поцеловав руку королевы, она положила ей в руку что-то холодное и твердое.

То, что Бинетт сделала, насторожило Изабеллу, и она не стала вынимать руку из широких складок своего розового капота. Все остальные дамы раскланялись и вышли. Она видела, как Бинетт провожала их из покоев. Когда они наконец остались одни, королева разжала руку и увидела маленький железный ключ. Она вопросительно посмотрела на Бинетт.

— Маленькая дверь ведет в сад, — старая дама была немногословна. — Вдруг Вашему Величеству захочется подышать свежим воздухом.

Она вздохнула, как будто все ее дела были закончены, и последовала за остальными дамами, но Изабелла, гибкая и быстрая, как молодая девушка, побежала за нею.

— Вы вредная старая женщина, хотите сказать, что там внизу находится Роджер Мортимер?

Но Бинетт, которая славилась своим воспитанием, только недовольно фыркнула.

— Я слишком стара, чтобы принимать участие в подобном. Только вы, Ваше Величество, будете решать, использовать ключ или нет, — упрямо пробормотала она. Блестя глазами, она лукаво добавила: — Он хотя бы сообразил, что меня следует уговаривать, а не пытаться подкупить!

Казалось, ей не терпится уйти. Изабелла после ухода Бинетт закрыла дверь на засов. Она стояла на полу босиком, освещенная лунным светом, крепко сжимая в руке ключ, и ее сердце было готово выскочить из груди. «Минули годы с тех пор, как я видела его, как он смотрел на меня своими сияющими глазами и говорил, что мы должны стать партнерами во всем — и теперь наконец этот миг настал!»

Ее лицо пылало, и Изабелла поняла, что ей не нужно много времени для принятия решения. Ее брак, ее жизнь в Англии, ее молитвы и душевные страдания, ее борьба и промахи — все было позабыто. Оставалось только предвкушение счастья. Она обула отороченные мехом туфли и побежала вниз по винтовой лестнице. Сердце ее ликовало, но в ней не было девичьей наивности. Изабелла открыла маленькую дверку. В саду, окруженном стенами, сиял лунный свет, но тени были темными. Он стоял в самой густой тени под старым деревом. Когда-то она сиживала под ним, мечтая о сказочном принце. Он двинулся к ней с улыбкой. Изабелла тихо вскрикнула, подбежала и крепко прижалась к нему. Он долго держал ее в объятиях, и их тела жадно стремились друг к другу.

Все еще смеясь, она повела его к винтовой лестнице. Ночь стала очень счастливой, как и пожелала старая Бинетт…

— Прекрасные часы, украденные из безобразия времен, — шептала Изабелла, прислонившись к его плечу в синей с золотом постели, когда их первая ночь подходила к концу.

— Мы должны сделать так, чтобы ночи не кончались никогда, — сказал он, не обращая внимания на ее фантазии. — Моя радость, наши судьбы теперь едины! Мы даже меньше, чем обычные любовники, знаем, куда может завести нас наша судьба! Это зависит не только от нас, — мрачно сказал Роджер. — Но что бы там ни было, мы все равно будем вместе.

Изабелла была счастлива услышать это. Ей еще так много предстояло узнать о нем, и в том числе, что он не переносил закрытых окон и дверей. Он родился высоко в горах, среди альпийских лугов, и любил спать под открытым небом. Ему это доставляло радость. Он не терпел задернутого полога и открывал все окна, чтобы снаружи доносились звуки и запахи. «Она, Изабелла, избалованное дитя дворца, будет мерзнуть и страдать, — подумала она, — но ради него ей придется все терпеть. По счастью, он всегда сможет отогреть ее в своих объятиях…»

— Сейчас вы должны уйти, — промолвила она, вспоминая о реальности наступившего дня. Она еще раз отдалась ему и потом, довольная и разомлевшая, начала тихонько смеяться.

— Как будет забавно встретиться снова утром за столом переговоров, полностью одетой, среди чопорных государственных мужей и начать обсуждать судьбу Гиени! И Карл даже не заподозрит, что я провела ночь обнаженная, в твоих объятиях!

— Мне кажется, что он не тот, кто будет долго оставаться в неведении, — заметил Мортимер, недовольно поднимаясь с ложа. Он начал одеваться.

— Ты думаешь, он будет против?

— Обычно мужчины, бывшие страшными гуляками в молодости, не переносят, когда начинают развлекаться их жены и сестры!

Изабелла села, прислонившись спиной к подушкам. Она вступила в спор.

— Но в последний раз, когда я была у него, он сам посоветовал мне сделать это. «Если Эдуард заведет себе еще одного фаворита», — сказал он. А я, наивная простушка, возмущенно воскликнула: «Нет, он больше никогда не станет этого делать!»

— Стоит ли говорить об Эдуарде, если он так бессовестно использовал нас обоих?! — Мортимер досадливо встряхнул свой смятый плащ, потом повернулся к королеве и нежно заверил: — Изабелла, у тебя нет причин страдать от мук совести. В отличие от меня, которого в Уэльсе ждет верная жена! Но я могу сказать, что в наших отношениях всегда будет присутствовать политический аспект. Карл не захочет, чтобы разразился скандал. Ему это невыгодно, тем более, если в споре из-за Гиени вдруг все начнут сочувствовать Эдуарду. Для наших планов плохо, если он откажет нам в поддержке и приюте.

— Наших планов? Что ты имеешь в виду под «нашими планами?» — спросила Изабелла. Она была очень удивлена.

Он не отвечал. Казалось, что все его внимание приковано к неудобной пряжке пояса, к которому пристегивался меч.

— Что, я тоже стала частью плана? — Изабелла потребовала ответа.

Он подошел постели и посмотрел на нее, ухватившись руками за две половины полога.

— Если мы собираемся связать наши жизни, мы должны строить общие планы, — спокойно сказал он. — Что касается дела с Гиенью, мне кажется, что будет лучше, если сюда прибудет ваш старший сын!

Изабелла изумленно уставилась на него. Она все еще не отошла от сна и не остыла от любовных ласк. А он говорил с ней так по-деловому, как будто давал последние указания своему лейтенанту. Ей совсем не понравилась такая внезапная перемена его настроения. Но она поняла, что это еще одна неизвестная ей черта его характера. И ей придется с этим мириться.

Она решила, что он говорит о сыне, потому что жалеет ее.

— О, Роджер, мне было так тяжело оставлять там детей. Я сожалела только о них. Оставлять их там, когда я тут… Я хочу сказать… Было бы так чудесно, если бы здесь с нами был Нед, но я не думаю, что его отец согласится.

— Значит, необходимо упомянуть об этом сегодня на встрече. Скажите, что король Эдуард должен согласиться прислать вместо себя сына, чтобы тот принес вассальную клятву верности, — посоветовал Мортимер.

Ей всегда хотелось, чтобы вместо нее принимал решения сильный и твердый духом мужчина. Она стремительно вскочила из постели и радостно прильнула к нему.

— Ты все правильно сказал о партнерстве. Вдвоем мы можем сделать очень многое. — Изабелла радостно засмеялась. — Почему я не подумала об этом, когда покидала Англию? Англичане были бы так счастливы и прекратили бы все ссоры.

— Ну да, чтобы у нас на руках остались все козыри, моя радость! — заметил он с громким хохотом. Он наклонился и обнял ее, потом увидел ключ от сада, лежавший на столике, положил его в кожаный кошель, прикрепленный к поясу, и, особо не таясь, пошел вниз по лестнице.

Как только все остальные члены совета покинули Залу, Роджер Мортимер вышел в соседнюю, где Изабелла грелась на солнышке у открытого окна. Он подошел и облокотился о спинку ее кресла. Некоторые дамы решили, что это слишком большая вольность.

— Как ты считаешь, король Эдуард разрешит ему приехать? — спросил он. Его губы почти касались ее уха.

— Мне кажется, он схватится за любое предложение, только чтобы не приезжать самому. И еще мне кажется, что Деспенсеры поддержат его.

Изабелла отвечала ему, притворяясь, что наблюдает за проказами медведя в саду. Она боялась, что кто-нибудь заметит, что его присутствие вызывает у нее бешеное сердцебиение.

— Тем более, что Карл знает теперь, как он ко мне относится. И мне, конечно, было тяжело расстаться с мальчиком.

— Я понимаю, но Эдуард так озабочен своим престижем…

Мортимер нагнулся, чтобы поднять сборник «Песни любви», который она в волнении уронила на пол. Он понизил голос, когда мимо них болтая прошли французские дамы.

— Разве вы не понимаете, мадам, что если ваш сын принесет вассальную присягу, он будет наследовать титул?

Изабелла засмеялась, потому что он неправильно оценивал характер ее супруга.

— Эдуард не очень-то ценит любые титулы, — сказала она.

Изабелла даже не заметила, что стала защищать супруга.

— Он обожает Неда и будет счастлив, если сыну будут воздавать почести. Он гордится мальчиком, особенно теми чертами характера, которые у него самого, к сожалению, отсутствуют.

Как только она произнесла эти слова, Изабелла вдруг ясно поняла, какой же слабовольный ее супруг. Он всю жизнь страдал от комплекса неполноценности, как это бывает у слабого сына сильного отца. Ему так хотелось хоть в чем-то выделиться, даже если это было запретным плодом. От него ожидали великих свершений, а он всего лишь стремился найти утешение своим особым способом. Изабелла поняла, что он неосознанно искал несбывшееся в своем сыне и надеялся, что сила и способности сына смогут избавить мальчика от подобных трудностей.

Было поразительно, как она внезапно столь многое поняла в характере супруга. Ей даже стало как-то неловко. «Неужели только из-за того, что я нахожусь далеко от него, я смогу сейчас объективно судить его, без всякой предвзятости и без отвращения? — подумала она. — Возможно, лишь когда я испытываю физическое удовлетворение, я становлюсь мягче и способна на сострадание».

Но она уже выбрала свою дорогу в будущее и не могла себе позволить тратить время и чувства на сострадание и тоску по прошлому. Но когда время доказало, что она правильно оценила мотивы и причины поведения Эдуарда, она была довольна.

Его поведение помогло выполнению планов ее любовника и ее душевному покою.

К концу этого странного лета король Эдуард прислал во Францию сына. Он поручил его заботам самого доброго и порядочного священника, какого он только смог найти, Уолтера Степлтона, епископа Эксетера. В его свите были такие модные молодые придворные, как Джон Бретаньский и Джон Кромвель. Сама Изабелла приехала в Булонь встретить его. Эдуард позаботился, чтобы его сын имел все необходимое и прибыл как полноправный представитель Англии. Он поставил только два условия — если его старший сын умрет раньше его, то герцогство Гиень отойдет ему, и чтобы не было заключено никаких соглашений по поводу женитьбы его сына без его одобрения.

Опять радовался весь Париж, прибытие принца помогло залечить старые раны. Когда он проезжал по улицам, всем нравились его рост и внешность, и то, как он прекрасно держался на лошади, как старался выглядеть солидным, несмотря на свои тринадцать лет. На Карла тоже подействовала его вежливость, слегка старомодная и бесстрашная — это был юноша, который привык свободно держаться среди равных ему. На торжественной церемонии принесения вассальной присяги на верность, когда младший Эдуард положил свои юные руки между руками своего суверена, преклонил колена и произнес клятву голосом, в котором временами перемежались высокие нотки юношеского фальцета и низкие тона начинающегося мужания, у Изабеллы потекли слезы радости и гордости за своего прекрасного сына. Хотя ей пришлось перенести столько обид и оскорблений, которые в конце концов окончательно разрушили ее брак с Эдуардом Плантагенетом, но они подарили миру наследника, которым можно было гордиться.

В первый раз Изабелла воспринимала своего первенца как самостоятельную личность, отделенную от привычек и связей дома. Будучи француженкой, она старалась как можно лучше воспитывать его, хотя с грустью понимала, что он был весьма далек от нее и ничем с ней не делился. Несмотря на свою молодость и то, что ему было сложно в чужой стране, новый герцог Гиеньский великолепно держался. Если он и казался несколько скованным в компании легкомысленных и веселых молодых людей Лувра или с трудом одаривал комплиментами дочерей лучших семейств — девушки вовсю старались очаровать его, — он легко чувствовал себя среди каменщиков своего отца, лучников и сокольничих. Он говорил по-французски с сильным акцентом, став настоящим англичанином. Гиень всегда принадлежала Англии со времен Ричарда Львиное Сердце, когда его мать отдала его в качестве приданого.

У Неда, несмотря на его быстрое мужание, еще совершенно не было никакого опыта в сражениях, и он с удовольствием участвовал во всех празднествах, затевавшихся в его честь. Он очень гордился своим новым приобретением. К разочарованию молодых дам двора, он больше увлекался состязаниями в ловкости и сражениями на саблях, чем танцами, музыкой и флиртом. Ему нравилось слушать, как король Карл и его министры обсуждали государственные дела. Он понимал, что подобное знакомство с состоянием дел поможет ему когда-нибудь хорошо управлять своим герцогством, которым уже длительное время никто по-настоящему не занимался. Он почти не обращал внимания на Роджера Мортимера — он просто знал, что этот известный лорд из Уэльса — один из врагов его отца.

Если его и удивляло, что его мать так хорошо относится к Мортимеру, он был совсем еще неопытным и не мог понять, почему лорд Мортимер проводит столько времени у нее в апартаментах. С самого начала гордый приграничный лорд был поражен полным отсутствием интереса Неда к нему.

— Я расскажу ему, как вы карабкались по дымоходу моей кухни в Тауэре, мальчику это будет интересно. А вы, милорд, пожалуйста, примите участие в турнире на день Святого Михаила и победите там всех участников! — посоветовала ему Изабелла. Ее забавляло, что Роджер так был раздражен отсутствием интереса к нему со стороны юноши, и ей самой хотелось гордиться его успехами! Для нее Мортимер был звездой, верхом храбрости и силы. Ей так хотелось, чтобы ее сын оценил его так же.

Мортимер смело нес ее цвета во время турнира. Он легко побеждал, сказались постоянные стычки на границе и его ранние тренировки под руководством Пьера Гавестона — хотя он никогда не держался с легкостью и уверенностью, присущими Гавестону. Словом, он победил многих, и Изабелла была горда этим. Она была королевой красоты, и лорд Мортимер встал перед ней на колени, чтобы получить свою награду на глазах всего высшего света Франции. Молодой герцог внимательно наблюдал за ним и стал брать у него уроки боевого мастерства. Тогда все решили, что он восхищается великим мастером меча. И даже Изабелла поверила этому. Но ей было легче понимать хитрости своего супруга, чем поведение сына. Он был удивительно упрям и упорно стремился достигать поставленной перед собой цели. И, идя к ней, не отвлекался ни на что! В этот период Нед хотел стать хорошим рыцарем, свободно владеющим оружием. Ему было все равно у кого учиться.

Нед не знал, что человек, который обучал его, был любовником его матери, но инстинктивно невзлюбил его. Король Карл, которому нравился уэльсец, прекрасно понимал, в чем тут дело. Юный Нед все еще был слишком наивным.

— Мортимер, у вас старательный ученик! — заметил он, проходя по двору со своей сестрой и остановившись, чтобы посмотреть, как они тренируются у барьера. — А у вас, моя дражайшая сестра, великолепный любовник, — сказал он, понизив голос, Изабелле, которая смотрела на Мортимера сияющими глазами.

Она вздрогнула и в ужасе взглянула на него, но не увидела у него на лице гнева, только брови подрагивали — он старался подразнить ее.

— Ваши шпионы весьма искусные или же у моих дам развязались языки… — недовольно пробормотала она и смущенно засмеялась.

— Ни то ни другое — сэр Мортимер предпочитает ничего не скрывать.

Карл вновь повернулся к тем двоим, так непохожим один на другого, продолжавшим свои занятия на почти пустом поле.

У Изабеллы сложилось впечатление, что у короля поубавилось энтузиазма в отношении его незваного гостя.

— Я воспользовалась вашим советом, Карл, — напомнила она, — «заведите себе любовника», — сказали вы мне здесь, в этом саду, когда мы были одни. — «Если только он снова подаст вам повод!»

Карл повернулся спиной к арене и прислонился к столбу. Он смотрел на нее, и на лице его светилась непроницаемая улыбка.

— И, конечно, такой повод сразу же появился, как все и думали, кроме его доверчивой супруги?

— К сожалению, вы правы!

— Маленькая лгунья! — возразил он. — Вы опять цветете такой красотой, что становится совершенно ясно: на сей раз увлечение короля сыграло вам на руку. Но не злитесь на меня, дикая кошка! Я хочу сказать, что если бы я был на вашем месте и был бы замужем за этим типом, я бы уже давно убил его! Поэтому пока вы здесь, у меня, получайте максимум наслаждения, моя радость! Но не принимайте его к сердцу слишком близко! Этот человек вас не стоит!

— Не стоит?! — возмутилась Изабелла. — Он именно тот человек, который может навести порядок на нашем неспокойном острове. Разве не он победил вчера всех ваших самых искусных рыцарей на турнире?

Ее еще в юности поражало, что Карл легко превосходил ее в умении сдерживать приступы гнева. Он пожал плечами и широко развел руками, как бы отдавая должное фактам.

— Но сможет ли он сделать счастливой женщину?

— Он самый великолепный любовник в мире!

— Он таким и должен быть, чтобы приносить удовольствие Изабелле Капетинг! — засмеялся ее брат. — Я только хочу предупредить тебя, что у него на первом месте всегда будут собственные планы! Мне кажется, что он даже сейчас слишком бесцеремонен, вместо того чтобы как-то уберечь ваше доброе имя. Наши сограждане, которые неплохо разбираются в подобных вещах, уже начинают улыбаться, когда он приближается к вам, и мне бы хотелось, чтобы слухи не достигли ушей Эдуарда.

— Я понимаю, что вы заботитесь о моей репутации, и постараюсь убедить его вести себя более сдержанно, — обещала ему Изабелла. — Но я не могу понять, какой вред могут причинить мне подобные слухи? Вы же знаете, что Эдуард сначала обожал одного мужчину, а теперь другого… Так пламенно и нежно! Кроме того, Деспенсер боится, что я могу стать наследницей трона, и пытается уговорить Эдуарда развестись со мной.

Она надеялась, что Карл будет возмущен, но не ожидала увидеть приступ такой ярости.

— Наглая собака! Какое отношение имеют к нему наши домашние проблемы? Клянусь Богом, Изабелла, я буду защищать вас от подобных оскорблений.

Она взяла его руку и нежно поцеловала. Хотя он быстро овладел собой, но его гнев не утих.

— Мне предстоит жениться — от этого зависит вопрос престолонаследования, и я не желаю никаких скандалов в нашей семье, никаких проблем, которыми должен заниматься Папа Римский!..

Нед и Мортимер спешились на арене, и оруженосцы поспешили собрать их доспехи и оружие. Карл продолжил прогулку с сестрой по дворцовому саду. Свежий осенний ветер кружил вокруг них бронзовые листья. Постепенно Карл немного успокоился, вспомнив, что Изабелла его единственная близкая родственница.

— Не сочтите меня слишком суровым, дорогая Изабелла, — сказал он. — Доброму Богу ведомо, что я никогда не стремился к удовольствиям, даже когда они сами плыли мне в руки. Но я уверен, что такая красивая женщина, как вы, всегда будет иметь любовников!

Услышав, что за ними кто-то поспешает, и боясь, что не успеет ему все объяснить наедине, Изабелла схватила его за руку.

— Нет, нет, вы не правы, Карл! Даже совсем юной я вовсе не грезила о любовниках. Клянусь Богом, я всегда мечтала только об удачном браке, как у королевы Элеоноры. Обожающий ее супруг жил ради нее. Мне хотелось бы жить такой же полной любви семейной жизнью до моего смертного конца.

Ни Карл, ни она сама не могли понять, почему она так желала поделиться своей мечтой при свидетелях, чтобы хоть кто-то услышал. К ним подошел ее сын, весь мокрый от пота.

Он что-то говорил о контрударе.

И грезы Изабеллы были унесены порывом осеннего ветра… Изабелла грустно подумала, что они и не могли осуществиться — у нее не было ни одного шанса с самого начала семейной жизни!

Карл ласково положил руку на плечо своего взволнованного племянника. Они даже не слышали, что говорил им юноша.

— Что будет написано в вашей эпитафии? «Она мечтала о любви в своей замужней жизни». Так? — поддразнил он ее, внимательно глядя на сестру поверх растрепанной головы Неда.

— Я не могу рассчитывать на столь добрую эпитафию, — призналась Изабелла, слабо улыбаясь ему. Она прекрасно понимала, что такие слова, как правило, не выражают взрыва страстной измученной души.

Когда Изабелла вернулась в свои покои, там ее ждал гонец из Англии. Преклонив перед ней колена, он вручил ей письмо от короля Эдуарда. Король просил ее теперь, когда присяга была исполнена, поскорее вернуться домой.

Однако было так легко затягивать возвращение. Встал вопрос с ее наследованием Понтье. Нед принес вассальскую присягу и стал графом Понтье. Но условия наследования были весьма неточными. Изабелла написала королю, что так как ее собственность в Англии сильно урезали и ей очень понадобятся доходы с этой провинции, то хотя она хорошо помнит о своих обязанностях супруги, ей придется задержаться во Франции, пока не будет полностью разрешен сей вопрос. «Да и Неду приносило пользу его участие в турнирах, — писала она. — Карл полюбил юношу и организовал целый ряд состязаний, и Нед так желает участвовать в них и победить!» Она понимала, что Эдуард не захочет лишать сына удовольствия. Ей самой придется задержаться здесь на всю зиму, чтобы присутствовать на коронации своей новой невестки.

Она запечатала конверт, но была уверена, что Хьюго Деспенсер, ее злейший враг, непременно прочтет письмо и внимательно изучит все причины ее задержки во Франции. Ему нежелательно, чтобы она возвращалась, поэтому он, возможно, в своей хитрой манере добавит свои аргументы в пользу продления ее пребывания во Франции. Но ей следовало надеяться только на это. Будущее было скрыто за темной волнующей завесой — она совершенно не желала заглядывать туда и поэтому так радостно и беспечно наслаждалась каждым мгновением настоящего!

Потом письма посыпались, как из рога изобилия — он требовал, просил, настаивал на ее возвращении. Она отвечала, отказываясь и приводя в качестве причины открытую ненависть к ней со стороны Деспенсеров. Уговоры переросли в возмущение, когда Эдуард понял, что она его перехитрила. По мере того как росло его негодование, он начал присылать ей официальные послания. Написал он и Карлу спокойное, братское письмо, прося уговорить Изабеллу вернуться. Он возражал против доводов, что она опасается попыток Деспенсеров лишить ее жизни, писал, что этого не может быть, ссылаясь на их совместные дружные попытки убедить короля, чтобы тот разрешил ей отправиться во Францию. Письмо было прекрасно написано, и Изабелла подумала, что к нему явно приложил руку Хьюго Деспенсер. В конце Эдуард обращался к своему сыну — это был крик души!

«Милый сын, — писал он. — Когда вы отправлялись из Дувра, вы обещали повиноваться нашим указаниям. И делать это все время. Нам стало так больно, когда вы заявляете, что не сможете вернуться из-за вашей матери. Вы не должны спорить с нами из-за матери или из-за другого человека. Мы не сомневаемся, что ваш дядя король прекрасно принимает вас. Просим вас ради любви, преданности и повиновения нам не задерживаться с возвращением!»

После этого письма только постоянный надзор помешал Неду уговорить некоторых молодых людей из их свиты возвратиться на родину. Стало ясным, что он посылал письма отцу с помощью епископа Эксетера, который таинственно и поспешно отбыл в Англию.

Когда Мортимер попытался командовать юным герцогом, Нед, естественно, стал протестовать! Лорд Мортимер даже хотел ограничить его свободу.

— Он стал таким мрачным, — жаловался Мортимер, привыкший повелевать взрослыми людьми и совершенно не умевший общаться с молодежью.

Изабелла старалась избегать ссор, и она пыталась спокойно поговорить с сыном. Ей хотелось убедить его, что правда на ее стороне. Она рассказывала ему о плохом правлений в стране, о порушенной экономике. Она во всем винила только Деспенсеров, в этом было больше обиды, чем правды! Она напомнила ему, как у нее отобрали не только собственность и деньги, но и свободу, как преданные ей французские слуги и дамы были изгнаны из ее свиты. О более тяжких личных обидах она пыталась поведать ему осторожнее, но она была женщиной, жила в постоянном напряжении и могла взорваться от возмущения в любое мгновение! У Неда не было выбора, и ему пришлось выслушать мать. Изабелла чувствовала, что в какие-то мгновения ее аргументы начинают влиять на его мнение, которое доселе еще не сформировалось. Но она прекрасно понимала, что сын осуждает ее попытки очернить отца в его глазах.

По прошествии нескольких месяцев Эдуард снова написал мальчику. Написал весьма откровенно, что она сделала посмешище из себя и Неда, когда появилась на недавней коронации в обществе «предателя и нашего смертельного врага» Роджера Мортимера. Если бы Изабелла знала об этом заранее, она бы попыталась перехватить письмо, в котором Эдуард прямо написал о ее связи с Мортимером. С этих пор Нед страдал от обиды, которую могут испытывать только очень молодые и неопытные юноши. Ему было стыдно, и он навсегда закрыл для нее свое сердце. Он старался не разговаривать с ее любовником, если только не был вынужден делать это. Лишь прибытие его дяди Эдмунда Кента дало ему возможность общаться с равным себе человеком. В этом слабом и неуверенном в себе сыне Маргариты Капетинг он обрел себе подобного.

Эдмунд ненавидел Деспенсеров, испытывал симпатию к своим французским родственникам и все-таки любил неудачливого короля Англии.

К сожалению Изабеллы, отношение к ней короля Франции стало меняться. Хотя он пока не отказывал ей в приюте, она заметила, что он избегает ее, и понимала, что вскоре с него возьмет пример и весь его двор. Она прекрасно понимала, что в ее руках было средство изменить положение. Но она не могла заставить себя порвать с Мортимером. Ее тело полностью принадлежало ему. Он ее убедил, что они были связаны одной судьбой. Вся Европа теперь знала, что она удрала от супруга, чтобы взять себе в любовники Мортимера. Все видели, что она совершенно не скрывает этого! Изабелла была достаточно умна, чтобы понять, в какое неудобное положение она ставит Карла. Письма Эдуарда были такими искренними, что смогли убедить Карла, хотя ему был свойственен цинизм.

Изабелла также понимала, что несмотря на его чувства, он будет вынужден поддержать своего брата короля против предательства и наглого адюльтера его подданного. Карла не интересовало, что Эдуард после долгих лет верной службы отобрал у Мортимера его земли и отдал их своему новому фавориту, прислушавшись к глупому и несправедливому подстрекательству. Европу также не интересовали подспудные причины случившегося. В конце концов вмешался сам Папа Римский. Изабелла решила, что, наверно, его вынудил Деспенсер. Так или иначе Папа осудил Карла за то, что тот поддерживает Изабеллу и не выполняет просьбы ее супруга и пригрозил, что отлучит его от церкви, если тот немедленно не выдворит королеву Англии из Франции.

Это был грустный день для Изабеллы, она знала, что должна покинуть родную землю. Карл приказал ей и ее свите отбыть из Парижа. Он также обещал конфисковать земли тех своих подданных, которые осмелятся предложить им убежище. Изабелла подозревала, что с его согласия к ней поздно ночью пришел кузен Роберт Артуа и предупредил, что были отданы приказания об аресте ее, ее сына, графа Кента и Роджера Мортимера, и что все они насильно будут отправлены в Англию, если не уедут из Парижа на следующее утро.

Было ясно, что если они вернутся в Англию, Мортимер будет немедленно казнен.

— У меня уже три дня, как готовы лошади именно для такого случая, — сказал он ей, когда ее добрый кузен ушел. Изабелла уже отдавала распоряжение Хотейну разбудить ее сына и Эдмунда.

— Куда же мы отправимся? — спросила она, вспоминая, как однажды страшной ночью задала подобный вопрос своему супругу, и он обманом оставил ее одну в Тайнемауте. Но такого с ней не случится. Ее любовник будет заботиться о ней и действовать ради нее.

— Мы поедем через северную границу к Геннегау, — решил он. — Так лучше всего и безопаснее выбраться из Франции.

Она понимающе посмотрела ему в глаза.

— Граф Геннегау женат на моей кузине, — вспомнила она.

— Вы их знаете?

— Я их почти не помню. Но королева Маргарита говорила, что он ей нравится. И еще она говорила, как жаль, что у них только девочки, и она уже не дождется сына…

Она напрасно упомянула имя Маргариты в такой ситуации. «Если бы я только смогла принимать жизнь такой, какая она есть, вместо того, чтобы бороться с нею», — подумала Изабелла. Она только начала осознавать весь ужас положения, в котором очутилась. При мысли, что она, Изабелла Французская, во тьме ночи бежит, как бродяга, и нет места, где приклонить голову, и она не уверена, что кто-то захочет принять ее, завеса, скрывавшая от нее ее будущее, показалась ей еще более непроницаемой. Но у нее уже не оставалось времени даже для сожалений, ей нужно было бороться с паникой и отдавать необходимые приказания своим испуганным дамам.

Мортимер послал Дракона за сэром Джоном Мальтраверсом, другом, который убежал во Францию после расправы над Ланкастером. Казалось, что Мортимер собирается взять с собой только этих двух мужчин. Она видела через раскрытую дверь, как он чертил примерную схему для Мальтраверса и отдавал распоряжения Дракону по поводу лошадей.

Когда он вернулся к ней, Изабелла уже была одета для поездки.

— Молодец, женщина! — сказал он улыбаясь впервые после того, как были получены новости. — Когда-нибудь я поставлю вас во главе армии-победительницы!

— Вы уже прежде думали об этом? — спросила она, указывая на карту. Он сунул ее кошель вместе с деньгами, которые были при нем.

— Мы же знали, что так случится — вы и я!

— Но мы никогда не обсуждали это. Мне кажется, я была довольна даже тем кратким сроком, который нам удалось украсть у жизни, чтобы быть вместе.

— Почему вы говорите о нашем партнерстве, как будто это что-то временное? Оно сможет продолжаться, если мы оба будем этого хотеть!

Он крепко обхватил ее плечи своими сильными руками и пристально посмотрел ей в лицо.

— Путь, который я наметил для Мальтраверса, ведет к границам Франции, а потом и в Англию.

— Вы всегда собирались вернуться обратно?

— Естественно, и вы всегда знали об этом.

Он осторожно усадил ее в кресло и налил им вина. Он держал бокал у ее губ — у Изабеллы так дрожали руки, что она непременно пролила бы вино на платье. Потом Мортимер присел на край стола, рядом с нею и выпил свое вино залпом. Позади него стоял высокий светильник, который резко высветил его мужественное чисто выбритое лицо.

— Изабелла, пришла пора поговорить о нас без всяких утаек, — сказал он, когда вино несколько успокоило ее. — Что вы думаете о будущем?

— Я вернусь в Англию, если вы готовы рисковать своей жизнью. Я никогда больше не соглашусь вести прежнюю страшную жизнь. И еще одно. Я теперь знаю, что против меня у супруга есть улики, и я могу вернуться туда только как его враг!

— И когда мы будем там, — продолжал настаивать он, не говоря ей, что он читает самые сокровенные ее мысли и всегда может направить их по нужному ему руслу, — у нас может найтись множество друзей.

— Друзей — да. Но нам нужна поддержка! Мой кузен, сын Ланкастера, будет нам помогать.

— Орлетон, епископ Херфорда, занимался нашими делами. Он написал мне, что половина баронов выступят за нас.

— А народ…

Губы Изабеллы разогнулись в улыбке от приятных воспоминаний. И Мортимер тоже чуть расслабился.

— Они вас обожают, такую красивую и обиженную королеву. Разве я не прав? Ваш дядюшка Ланкастер прекрасно их обработал.

— Они просто любят меня, без всяких его хитростей. Маргарита всегда говорила: «Если народ на вашей стороне…»

Они продолжили шепотом, чтобы их не слышали дамы, которые суетились в соседней комнате. Они так хорошо понимали друг друга, что говорили незаконченными фразами.

— Роджер, какая у нас цель? Что вы собираетесь делать, когда мы будем там? — спросила она.

Он задумчиво двигал пустой бокал по столу.

— Вернуть все, что принадлежало мне. И вам! Постараться, чтобы вас восстановили в королевских правах. И помогать вам править!

Его храбрость превзошла все ее самые смелые ожидания.

— Кто станет королем? — спросила она, осторожно подбирая слова.

— Ваш сын.

— Король-марионетка. Все настоящие права будут у нас в руках. Пока Англия снова не станет сильной. Роджер, а вы сами не хотели бы стать…

— Нет, клянусь вам в этом. Мальчик должен стать королем, хотя бы номинально. Эдуард III..

— Ты об этом думал еще тогда, когда убедил меня послать за ним в Англию?

Мортимер не стал отрицать очевидного. Он откинул голову и захохотал.

— Боже, какие же они глупцы, что выпустили его из страны!

Потом он сразу стал серьезным и близко наклонился к ней. Свет свечей странно отражался в его удивительных глазах в коричневую крапинку.

— Изабелла, будешь ли ты меня поддерживать и в этом?

Она встала и пристально взглянула на него. Она вспомнила, как ей иногда хотелось полной власти, особенно в те минуты, когда Эдуард поступал особенно глупо!

— Мне кажется, что я, женщина, могу править страной гораздо лучше, чем ею управляли в течение многих мучительных лет! Я так часто чувствовала это! И если ты будешь рядом мной… — тогда в этом наше будущее…

— Ты со мной согласна?

Она не ответила. Ее воодушевление внезапно угасло. Она лишь на мгновение почувствовала, что их ждет что-то необыкновенное. Мортимер наклонился ближе и заглянул ей прямо в глаза.

— Я выложил тебе все мои тайный мысли. Нас подгоняет время, а ты все еще что-то скрываешь от меня. Если мы вместе в этой жестокой борьбе, между нами должна быть полная откровенность и доверие, без ложного стыда. Ты что-то недоговариваешь? Ради чего ты живешь, ради власти? В чем дело, Изабелла?

Она была поражена его проницательностью. Его пристальный взгляд, казалось, гипнотизировал ее. Иногда в последнее время она задумывалась, почему Мортимер обладает над ней такой сильной властью? Он осторожно вытаскивал из нее слово за словом, как будто она говорила во сне. Она даже не подозревала, что собиралась все ему высказать.

— Сломать Хьюго Деспенсера, как он сломал мою жизнь!

Она без смущения высказала ему свое самое заветное желание — отомстить за поруганный брак! Все остальное пока еще было закрыто темной завесой…

— Я обещаю тебе сделать это, — сказал Мортимер. На лестнице послышались шаги. Пора было трогаться в путь.

Никто из них не упомянул Эдуарда. Казалось, он исчез из жизни, как только они перестали думать и говорить о нем.

Было так тихо и приятно в маленьком садике в Валансьене. Изабелла, измученная долгим и тревожным путешествием, была рада побродить там. Сладко пахнущая маттиола цвела в саду. Ворковали голуби. Забыв обо всем, она следила за белыми пушистыми облаками, несущимися по бездонной чаше неба.

Хотя им грозило еще много неприятностей, она уже могла не волноваться по поводу их нынешнего положения.

Изабеллу и ее людей гостеприимно встречали, как только они пересекли французскую границу. Как будто они попали в другой мир. Никакие скандальные сплетни не предшествовали ее приезду сюда, в сонную провинцию Священной Римской Империи. Ее кузина Жанна де Валуа и галантный граф Геннегау встретили ее с распростертыми объятиями. Ее хрупкая красота и отчаянное положение завоевали ей сочувствие у их слуг.

— Ее заставили покинуть двор родного брата, — сокрушались люди.

— А до этого с ней так плохо обращался собственный муж!..

Изабелла не понимала их гортанную речь, и Жанна переводила ей. Так говорили на улице, когда люди собирались, чтобы приветствовать беглую английскую королеву. Все с удовольствием смотрели на ее сшитые по последней французской моде головные уборы с крылышками.

Жанна, доброе, доверчивое создание, поведала своему мужу Вильгельму Геннегау все обиды, о которых так охотно рассказала ей Изабелла.

— Здесь ей не понадобятся деньги, и ее не смогут забрать у нас, — заявил он на плохом французском. Он улыбался и подбадривал расстроенную родственницу своей жены. Ему было приятно рассказывать своим друзьям, что в его хорошо обставленном замке жила сама королева.

Они были так добры к беглецам, что даже устроили для них несколько приемов. Неда с радостью приняли в свой круг их милые дочери, а Изабелла с большим удовольствием отдыхала в их маленьком внутреннем садике. Она сидела там с милым и добрым. Эдмундом, который также был родственником Геннегау по материнской линии. Часто там присутствовал преданный лорд из Уэльса, который привез ее из Парижа и теперь занимался всеми ее делами.

— Как был прав Мортимер, что привез нас именно сюда! — с облегчением воскликнул Эдмунд Кент, как только они остались одни.

Изабелла улыбалась. Мортимер стоял несколько поодаль, поставив ногу на край маленького пруда с рыбками и обхватив рукой подбородок. Было видно, что он о чем-то глубоко задумался. Изабелла продолжала беседу со сводным братом своего супруга. Иногда он так напоминал ей Эдуарда!..

— Я не могу забыть доброту того рыцаря, который привез нас к себе домой в Остреванте. И заботу его жены. Они так бедно живут, у них много детей, которых нужно кормить, но они отдали нам все самое лучшее, что у них было. Эдмунд! Как его звали?

— Сэр Юстас д’Амбретикурт.

— Прошу вас, не забудьте его имя, когда-нибудь придет день, и я смогу отплатить ему за доброту.

— Вы сделаете это столь же прилежно как заставили нас расплатиться с вашими кредиторами, прежде чем мы оставили Париж, хотя Роджер был вне себя от бешенства, и кони били копытами у дверей! — поддразнил ее Эдмунд. Он стал разламывать булку, чтобы покормить жирных карпов в пруду.

— Вы правы, нам есть за что благодарить д’Амбретикуртов! Именно они сразу же решили послать вести о вашем прибытии в Валансьен!

— И потом этот милый младший брат Вильяма приехал за нами.

— Такой милый сэр Джон Геннегау! — заметил Эдмунд, улыбаясь при воспоминании о прошедшем. — Прямо рыцарь из рассказов о короле Артуре, с синими холодными глазами и волнистыми льняными волосами. Он был уже готов припасть к ногам благородной дамы, находящейся в трудном положении, и сражаться за нее со всем жестоким миром!

Они все засмеялись, вспомнив, как был очарован красотой королевы неопытный молодой человек.

— По счастью, ему не пришлось защищать нашу честь, поэтому он привез нас сюда с комфортом и достаточной охраной, — заметила Изабелла, протягивая руку за куском хлеба. Она тоже принялась кормить рыбу, которая жадно хватала куски хлеба и выпрыгивала из воды. Изабелле было так приятно сидеть у пруда, она с удовольствием провела бы здесь все утро.

Но Роджер Мортимер не терпел, когда люди бездельничали. Он уже обдумывал следующий ход.

— Несмотря на хороший прием, мы не должны слишком долго оставаться у этих милых и добрых людей, чтобы с нами не случилось того же, что произошло во Франции, — заметил он. — Мне кажется, пока нам все сочувствуют, следует набрать как можно больше сторонников и приверженцев.

Изабелла была рада, что перед ее родственниками он обращался с ней более официально, чем делал это наедине. С неохотой она перестала швырять крошки хлеба в залитый солнцем пруд.

— Вы считаете, милорд, что нам уже вскоре придется покинуть это место?

— Да, мне так кажется, мадам. Тем более, что мы будем иметь преимущество перед нашими врагами и сможем нанести им неожиданный удар. Но самое главное, о чем я размышляю, — где нам лучше всего высадиться? Естественно, мне бы хотелось предложить Уэльс. Там за меня будет стеной стоять каждый. Но против этого имеются некоторые доводы: нам придется дольше плыть по морю, и еще мы должны нанести первый удар именно в Лондоне.

Он повернулся к Кенту.

— Милорд, у вас есть какие-нибудь идеи насчет места высадки?

— Почему бы нам не сделать это в Восточной Англии, где расположены земли моего брата лорда Норфолка?

— Где-то неподалеку от укрепления Фремлингхем? Тогда какой порт вы можете предложить? Я не знаю ту часть Англии.

— Там есть река Оруэлл, где фламандские ткачи швартуют свои баржи, и лодки наших торговцев шерстью отправляются в путь. Это хорошо укрытое место, и оно расположено не так далеко от Лондона.

— Мы могли бы прибыть на реку Оруэлл ночью. Как вы считаете, ваш брат граф Норфолкский присоединится к нам?

— Он так же сильно ненавидит Деспенсеров, как ненавижу их я!

Мортимер вынул из кармана камзола, выдержанного в зеленых с золотом тонах, маленькую свернутую записку.

— Мадам, я получил это письмо из Англии час назад. Письмо от Орлетона, епископа Херфорда. Он пишет, что он сам, моя мать, и сын вашего покойного дяди Ланкастера Линкольн стараются сделать для нас все, что только возможно. Бароны и купцы по всей стране заявили, что обеспечат нам поддержку, если только мы укажем им место и время нашей высадки и привезем с собой не менее тысячи человек.

— Тысяча человек! Но мы приехали сюда, взяв с собой только Мальтраверса и Дракона и несколько оруженосцев и пажей Эдмунда. Неудивительно, что вы все время молчите!

— Нам придется надеяться только на иностранных наемников! Их обычно можно купить, и некоторые из немецких наемников весьма искусны в ведении военных действий.

— Но как мы сможем убедить их пересечь море по какой-то надуманной причине, когда у нас нет поддержки их императора или короля Франции?

Даже Мортимер не смог ничего возразить на подобный довод и только пожал плечами.

— Мне кажется, что мы должны будем платить им высокое вознаграждение. Вот и все!

— Откуда взять деньги? — задал логичный вопрос Кент. Теперь именно он задавал трудные вопросы, от разрешения которых зависел успех предприятия.

— Кто из нас может получить хотя бы грош из доходов наших имений, когда мы все изгнаны из них? Многие из сочувствующих нам в Англии также состоят на подозрении. После несчастного случая во время турнира бедный Линкольн наполовину ослеп. И самое важное, моя дорогая сестра, что вы собираетесь сказать Неду? Поедет ли он с нами в Англию, где мы выступим с оружием в руках против его отца?

— Насколько нам известно, его отец и Хьюго Деспенсер — неразлучны, — резко ответил Мортимер.

— В любом случае, герцог еще ребенок!

В этот момент до них донесся голос Неда, который весело позвал одну из дочек Геннегау. Они играли в какую-то игру с другой стороны высокой живой изгороди. Изабелла была счастлива, что он все еще только ребенок — в его голосе слышалась нотка радости и веселья, хотя он так долго молчал из-за возмущения и неприятия их с Мортимером отношений. Здесь, в Валансьене, было так славно. Не было цинизма в отношениях и постоянных интриг. Материнский инстинкт подсказывал ей, чтобы мальчик как можно дольше оставался здесь, где его не обманывали, не использовали во зло его чувства, где бы он мог вырасти благородным и честным молодым человеком среди милых и скромных дочерей Жанны. Она увидела, что и Эдмунд присоединился к ним. Как будто его тоже привлекла простота и честность в отношениях, он хотел уйти от планов предательства, которые вынашивались им, в мир ясности и веселья. Мортимер повернулся и наблюдал, как он исчезает в высокой арке, выстриженной в вечнозеленом кустарнике.

— Он сердцем не с нами, — недовольно пробормотал он.

— Потому что его сердце наполовину принадлежит Эдуарду. В молодости он просто обожал его. Сейчас он разрывается между дружбой к нему и желанием разделаться с Деспенсерами, — сказала Изабелла. Она прекрасно понимала колебания Эдмунда, в них было что-то и от ее собственных сомнений.

— То же самое желание отомстить, которое снедает и вас!

Он обнял ее, как бы желая смягчить жестокость своих слов.

— Может быть, он настолько наивен и полагает, что если мы победим, то Эдуард станет таким же, каким был прежде, — добавила она, продолжая цепочку своих рассуждений, несмотря на то, что Мортимер был рядом. Он вдруг резко отодвинулся от нее, заметив, что Кент был прав, когда говорил, что им будет трудно убеждать Неда, потому что он не захочет оказаться в оппозиции к своему отцу. Потом Мортимер совершенно спокойно спросил ее, как много фактов она собирается сообщить юноше. Она сочла его вопрос проявлением партнерства — их политические взгляды были едины, как и тела в моменты соития.

— Мне кажется, ему будет приятно снова увидеть своих лошадей и ястребов, — заметил Мортимер. — И еще мне кажется, что с его отношением к браку ему надоели глупые игры с этими девицами!

— Я уверена, что вы заблуждаетесь. Он доволен тем, как проводит с ними время, — сердито сказала Изабелла. В этот миг до них донесся новый взрыв смеха.

— Разве вы не заметили, Роджер, насколько более спокойным и раскрепощенным стал мальчик с той поры, как мы приехали сюда? Может быть, все дело в том…

— В чем, моя дорогая?

Но Изабелла еще не могла точно выразить промелькнувшую мысль, которая была слишком смелой, чтобы ее можно было высказать вслух. Изабелла сама была всего лишь женщиной, не привыкшей к таким мужским делам, как устройство заговоров, могущих привести к самым неожиданным последствиям.

Но одно из ближайших последствий заговора может помочь ее любовнику. И тогда он одобрительно улыбнется ей и еще выше оценит ее. Королева привыкла жить ради подобных мгновений.

— Я поговорю с ним сама, — решила Изабелла. — Я присоединюсь к их веселому обществу и сделаю все, что в моих силах, чтобы он был в хорошем настроении, когда я начну свой разговор с ним… Мне придется кое в чем убедить его…

Она собралась перейти за живую изгородь во дворик, где играла молодежь, но еще не успела дойти до арки, как Мортимер вдруг остановил ее.

— Но есть еще один человек, с которым вы должны поговорить в первую очередь и уговорить его… — сказал он.

— Кого вы имеете в виду? — спросила Изабелла. Она повернулась к Мортимеру. Он улыбался ей, и ей показалось, что в нем пылкий любовник и практичный лидер слились воедино.

— Я говорю о последней жертве вашего очарования — молодом Джоне Геннегау! Мне сказали, что у него более 500 воинов. Он мог бы стать для нас полезным.

— Вы думаете, что он пойдет сражаться за нас?

— За вас! — Мортимер стремительно подскочил к ней со своей почти кошачьей грацией. Она не переставала удивляться грациозности его движений. Ведь он был таким высоким и сильным мужчиной. Не прикасаясь к ней, он наклонился и крепко поцеловал в губы.

— Мадам, вы можете склонить мужчину на что угодно! Мне неприятно даже думать про это, но идите и обольстите его. Обещайте молодому дурню все… Чтобы он только согласился поехать с нами и взять с собой свои 500 человек. И, кроме того, — добавил он, отступая и смущенно улыбаясь, — я всегда могу спрятаться за гобеленами и убить его в самую последнюю минуту, если он попытается позволить себе слишком много.

Но Изабелла не стала ни смеяться, ни возмущаться, что Мортимер посмел предложить ей такое. Она стояла с сияющими глазами, как будто смотрела вперед и видела там то, что он не смог еще увидеть.

— Нет, нет, любовь моя, — мягко заметила она, лаская его загрубевшее лицо своими мягкими душистыми пальцами. — Вы не должны мучить себя. Не всем мужчинам требуется одно и то же.

— Как можно наверняка добиться всего от мужчины?

— Не все мужчины одинаковы. Некоторые из них лучше служат своим идеалам, а не своим страстям. Такие будут стремиться к недостижимому миражу, а не к тому, чтобы заполучить женщину. Хотя их не так уж много! — призналась она, увидев, как он насмешливо посмотрел на нее. — Но то, что они такие, вы всегда сможете узнать по их рассеянному взгляду. То, что в шутку сказал о нем Эдмунд, — что он из рыцарей Круглого Стола — это правда! Нам будет легче увлечь его за собой, если мы убедим его в святости нашей цели, чем если мы станем заманивать его в мою постель.

— Может быть, вы и правы, — согласился Мортимер. Он всегда старался следовать ее интуиции, и иногда это приносило им пользу.

— Что касается меня, мне легче рассуждать о мечах, катапультах и засадах, чем о высоких идеалах.

— Но вы же должны были заметить мягкость и склонность к идеалу в Эдмунде. В его характере есть ряд ценных черт, которые он унаследовал от своей прелестной матери, но нет силы и властности, необходимых для столь великого лидера. Будем надеяться, что она окажется у Джона Геннегау.

— Вам следует убедить его присоединиться к нам, и неважно какими средствами…

Изабелла подошла к нему и крепко обняла его за шею. Она подумала, что он ниже Эдуарда.

— Что касается вас, мой дорогой Роджер, вам не знакомы такие высокие цели, и будет лучше, если вы не станете разочаровывать Джона Геннегау. Я вас умоляю, чтобы вы перестали с ним держаться так надменно. Мне это нравится, другим — нет. И не старайтесь открыто показать ему, что вы — мой любовник! Слишком явное выставление напоказ наших отношений может нарушить милый образ супруги-королевы, которую так обидели! Кроме того, это неприятно Неду и отдаляет его от меня, а мне необходимо привлечь его на мою сторону.

Он схватил ее за руки, как бы стараясь сбросить их со своей шеи.

— Вы хотите сказать, — яростно начал он, — что когда мы будем в Англии, вы не собираетесь спать со мной?

Она страстно прижалась к нему. Своим мягким пальчиком она стерла злость с его губ.

— Милый мой глупец! Я хочу сказать только одно: приходите тихо и поздно! Приходите в виде моего духовника или торговца или кого угодно! Только приходите!

Она еще сильнее прижалась к нему и рассмеялась. Потом закрыла глаза и секунду тихо слушала биение его сердца.

— Я хочу, чтобы вы знали, что если вы перестанете приходить ко мне, я перестану жить!

Он обнял ее, и они взглянули в глаза друг другу.

— Прежде чем это случится, я должен буду умереть сам, — медленно ответил он, как будто читал книгу будущего и давал ей торжественную клятву.

— Тогда я смогу выдержать грядущие испытания. Я сама разберусь с неопытными сыновьями и рыцарями, способными сражаться с мифическими драконами, — заявила она, пытаясь скрыть под легкомысленным весельем, насколько ее тронули его пылкие слова.

Покинув Мортимера, она присоединилась к Неду и его веселой компании. Она хотела посидеть рядом с Эдмундом на травке и посмотреть, как они играют в воланчики. Но при ее появлении высокие девушки, милые простушки, которых спасала только свежесть их юности, стали приседать до самой земли. Смех замер на их добрых и широких ртах. Она поняла, что для них она — не мать их нового друга, а королева Изабелла Прекрасная. Образец красоты и моды! И что ее представления о придворном этикете были намного выше их собственных! Она старалась, чтобы они немного расслабились, и попыталась научить их новому легкому танцу. Это были порхающие шаги и повороты веселого танца Прованса, который называется вальс. Но из ее затеи ничего не вышло. Они все сбились в смущенную кучку, их милые фламандские личики были для нее похожи одно на другое. Она даже не смогла вспомнить их имен. И обратила внимание лишь на одну высокую темную девушку, которую, когда они учились танцевать, выбрал себе в партнерши Нед.

Однако она поняла, что Нед был доволен тем, что королева-мать проявила к ним внимание. Он явно гордился ее красотой и грацией. В ее тридцать с лишним лет грация Изабеллы превращала девушек, готовых к замужеству, в сравнении с ней в сборище простых и неуклюжих молочниц. Нед проводил ее в покои. Он теперь чаще улыбался и свободнее беседовал с ней, чем делал это в последние месяцы. Изабелла постаралась воспользоваться тем, что он стал мягче по отношению к ней, и начала с ним трудный разговор. Она остановилась у входа в сад.

— Перед отъездом из Парижа я получила еще одно письмо от вашего отца.

Она увидела, как посветлело лицо Неда.

— С ним все в порядке? — спросил он. Он говорил, совсем как раньше, спокойно и естественно. — Мы скоро возвратимся, мадам?

— Да, мы вскоре возвратимся в Англию. Король ничего не писал о своем здоровье, потому что его, видимо, волнуют иные, более важные проблемы. Его Величество договаривается о помолвке вашей сестры Элеоноры с королем Арагона.

Нед состроил веселую гримаску.

— Бедняжка, ей придется выучиться их сложному и строгому этикету, — заметил он совершенно спокойно. У четырнадцатилетнего юноши не было сочувствия к сестренке, которой уже подготовили жениха.

— Но, наверное, пройдет некоторое время, прежде чем она подрастет и будет готова отправиться к испанскому двору.

Его лицо ярко освещали солнечные лучи, и Изабелла легко могла прочитать на нем все его мысли.

Она намеренно неожиданно посвятила его во все последние расчеты его отца.

— Его Величество также договаривается о том, чтобы помолвить тебя с дочерью короля Арагона.

Молодой герцог Гиеньский застыл, как от удара молнии. Радость исчезла с его лица. Он поднес руку к вороту, стремясь немного ослабить его, чтобы дышать свободнее.

— Нет! Нет и нет! — выкрикнул он хриплым приглушенным голосом.

— Но почему ты так расстроился? — спокойно спросила Изабелла. — Ты ведь прекрасно знал, что вскоре для тебя подберут подходящую невесту из свободных принцесс Европы.

— Но я… я не могу провести всю свою жизнь с какой-то испанской девушкой, которая что-то болтает на незнакомом мне языке! — вдруг выпалил он.

— Ты прав, брак рассчитан на долгие годы, — согласилась с ним мать, и ей стало жаль его. — К сожалению, тут учитываются и политические мотивы, они не принимают во внимание человеческое счастье! Это, в особенности, относится к наследнику престола.

Он ей не ответил, но она увидела отчаяние в его глазах. Ей так хотелось успокоить его, сказав, что некоторые ищут утешения на стороне, но она не посмела. Она была его мать! Ей не хотелось, чтобы у ее первенца не сложилась судьба. Изабелла положила ему на голову руку.

— Скажи мне, Нед, дело только в незнании языка или в чем-то еще? Тебе ведь было все равно, до того как мы приехали сюда, не так ли?

Она знала, что выразила словами факт, важности которого Нед сам не понимал еще до последних секунд. Он начал размышлять над ее словами.

— Ну скажи мне, Нед, которая из них? — добивалась она, ласково улыбаясь сыну. — Темненькая? Та, с которой ты танцевал?

Он искоса взглянул на нее, как будто ему не понравилось, что она сразу все поняла.

— Филиппа, — сказал он, стараясь говорить равнодушно. — Она свободно рассуждает о травах, которыми лечат раны, о том, как следует натаскивать соколов, хотя она и девушка. Она плакала, когда услышала, что мне вскоре придется уехать отсюда!..

Изабелла подумала, что он, наверное, станет огромным сильным мужчиной, не выносящим женских слез. «От него всего можно будет добиться, если как следует поплакать перед ним», — продолжала предаваться раздумьям мать, стараясь не улыбаться.

Вдруг он начал умолять ее и сразу стал казаться повзрослевшим.

— Разве вы не можете что-нибудь сделать, матушка? Разве вы не можете убедить короля, вы, которая может уговорить любого мужчину? — бормотал он невнятно, как обычно, когда был сильно взволнован.

Он умолял ее своим ломающимся голосом, так что у нее едва не навернулись на глаза слезы.

— Мы попробуем что-нибудь сделать для вас, мой сын! — утешала она. — Лорд Мортимер постарается помочь тебе.

Было бы неплохо, чтобы Нед испытывал к ним благодарность, а не стал просто их невольным партнером.

Вечером за ужином она более внимательно посмотрела на девушку, которая могла бы в скором времени стать женой ее сына. У нее были иссиня-черные волосы и добрые честные глаза.

— Бог знает, что он в ней нашел, — говорила она несколько часов спустя, лежа в объятиях Мортимера. — Может быть, он предпочитает именно такой тип женщин. Спокойную и надежную подругу, которая могла взрасти только во Фландрии. Он когда-то поклялся мне, что никогда, ни-ко-гда — не правда ли, это мне должно так льстить! — не женится на темпераментной француженке! Филиппа даже не старшая дочь, и, вообще, на ее месте могла быть любая из них. Но Нед обладает такой цепкой памятью, так медленно приходит к решению, но столь крепко стоит на своем!..

— Он временами невероятно упрям, — с чувством поддержал ее Мортимер.

— Я обещала ему, что вы тоже попытаетесь помочь ему. Может быть, после этого он станет получше относиться к вам.

— Это было бы великолепно, — иронично заметил Мортимер.

— Но я все равно не могу придумать, как нам устроить для него помолвку без согласия отца. Особенно, если учесть, что Эдуард уже почти договорился с королем Арагона, о чем вы нам рассказали.

— После нашей высадки Эдуард ненадолго останется властвовать. Что касается остального… Хотя моя кузина Жанна принадлежит к ветви Валуа, она не прочь посплетничать. Она постоянно сетует на то, что у них нет сыновей. «Нам с Вильямом будет так трудно удачно выдать замуж наших четырех дочерей!» — ее любимая тема разговора. Она не напрасно все время жалуется. Я уверена, что будет нетрудно устроить помолвку, прежде чем мы отсюда уедем.

— Прежде чем мы отсюда уедем?! — Мортимер даже вскочил и стал приглаживать свои всклокоченные волосы. — Но мы никак не можем достать денег, чтобы организовать высадку в Англию, а нам придется заниматься всяческой мишурой для королевской невесты?!

Изабелла засмеялась и притянула его к себе.

— Невеста еще слишком молода и пока останется здесь, — сказала она. — Но мы видели, как богаты эти фламандские города, и сможем убедить Вильяма, чтобы он вручил нам приданое Филиппы сейчас. И тогда мы сможем заплатить нашим воинам.

Мортимер судорожно выдохнул от изумления. До этого мгновенная он не осознавал, насколько умна и изворотлива эта женщина! Он должен был признать, что хитростью она могла превзойти его самого.

— А как насчет Неда? — усомнился он вдруг с не присущей ему осторожностью. — Когда-нибудь он станет обладать властью. И тогда он и его жена узнают все. Они скажут, что мы украли ее приданое.

Изабелла прислонилась к его плечу и вздохнула.

— Без солдат и без риска, который мы берем на себя, он вообще не сможет на ней жениться, — заметила она с неоспоримой логикой.

— Есть счастливые женщины, которые живут спокойно всю свою жизнь, Жислен. Я же, Изабелла Прекрасная, испытала лишь всевозможные превратности судьбы.

Изабелла перестала метаться по комнате в таверне в Харвиче. Она смеялась, в ее глазах блестели слезы благодарности. Впопыхах принесенные свечи освещали роскошные, но изорванные и испачканные парчовые наряды королевы Англии, ее бледные от усталости щеки и глаза, опьяненные успехом.

Жислен со своим мужем одной из первых явилась, чтобы приветствовать королеву. Она удивилась, как может Изабелла, просто изнемогающая от усталости, выглядеть такой прекрасной. «Не колдовство ли это? И нам лишь кажется, что она прекрасна?» — подумала Жислен.

— Разрешите мне снять с вас это порванное платье и расплести волосы Вашего Величества, — предложила она, ощупывая твердую постель.

Королева перестала шагать по комнате, ее тронуло сочувствие Жислен, она быстро подошла и поцеловала ее.

— Жислен, как прекрасно, что ты снова со мной! Теперь, когда мне пришлось расстаться с Бинетт, у меня совсем не осталось людей, с кем я могу говорить совершенно откровенно. Но у нее так разыгрался ревматизм, что бедняжка умоляла меня дать ей возможность хотя бы немного отдохнуть на старости в замке, который король пожаловал ей в Понтье.

При мысли о Бинетт Изабелла загрустила, и ей стало больно, потому что она понимала — дело не только в ревматизме. Просто Бинетт не одобряла, что ее любимая Изабелла живет в грехе с лордом Мортимером, поэтому и не захотела следовать за ними. Изабелле стало так одиноко!

— Я могу приготовить Вашему Величеству успокаивающий напиток. Этому нас научила Бинетт. Она говорила мне: «Вы должны научиться его готовить, я могу умереть, а королеве он понадобится!»

Даже здесь в этом мрачном и неуютном месте ее старая нянюшка проявляла заботу о ней. Изабелла отворила окно, и звон церковных колоколов наполнил маленькую комнатку. В темноте низкая береговая линия Эссекса вся сияла огнями костров.

— Я не смогу заснуть сегодня ночью! — воскликнула она, потом заговорила более спокойно: — Ты знаешь, Жислен, я до последнего времени не была уверена, что нам следует высаживаться на берег, и я не ожидала, что нас станут так принимать! Сначала, когда мы все планировали в Геннегау, у нас не было ничего. Кроме плохой репутации! — со смехом добавила она.

Когда она рассмеялась, Жислен заметила в ней перемену. Она стала жесткой, и Жислен хотелось отвести от нее взгляд.

— Но Роберт говорит, что вы высадились с таким количеством людей, которое в два раза превосходит то, на что мы могли рассчитывать, — заметила Жислен. Хотя сейчас был только сентябрь, Роберт ле Мессаджер настоял, чтобы разожгли очаг, так как он боялся, что в гостевой комнате может быть влажно и прохладно. Изабелле было так приятно сидеть у огня в единственном кресле.

— Епископ Херфорда написал нам, что мы должны привезти с собой не менее 1 000 человек, — сказала она. В ее глазах плясали чертики, и в голосе звучал смех.

— По некоторым причинам великолепный сэр Джон Геннегау так воспламенился горем обиженной королевы, что стал умолять графа Вильяма позволить ему сражаться на нашей стороне. Он собрал немалое войско фламандцев. Он ими и командует. Милорд Мортимер сейчас находится в заливе и обучает 1 000 человек. Поэтому у нас сейчас около 3 000 людей. Верьте мне мне, дорогая Жислен, мы не задерживаем выплату им жалованья!

Как всегда с ней бывало, Изабелла быстро перешла от величественного поведения королевы к веселости обычной молодой женщины. Это привлекало к ней ее самых близких придворных дам.

— Но как это может быть, мадам? Вам придется заложить корону, чтобы заплатить вашим людям! — засмеялась Жислен.

Она стала смелее после того, как сделалась любимой женой и молодой матерью. Прежде она была очень сдержанной.

— Как-то выкручиваемся, — неопределенно заметила королева. — Я считаю, что любовь и хорошее отношение, которые я встречала в тебе и Бинетт, нельзя оплатить никаким золотом!

Они улыбнулись друг другу.

— Если Ваше Величество не может спать, почему бы вам не посидеть спокойно в постели и не рассказать мне о ваших приключениях? — предложила Жислен, чтобы не волновать больше королеву.

— Казалось, что жизнь в Геннегау состояла только из радости и сияния солнца, — вспоминала королева. Она с благодарностью откинула голову на подушку. — Моя кузина и ее добрый и огромный, как медведь, муж, сделали все, чтобы наше путешествие прошло благоприятно. Мы ночевали в местечке под названием Монс и отплыли из Дорта. Милорды Кент и Мортимер хотели разгрузиться, чтобы нас никто не заметил. И для этого высадиться ночью. Бог нам помог, было так темно, и, казалось, что там вообще никто не живет. Они приготовили для меня что-то вроде шатра из сирийских ковров, которые сэр Джон положил ко мне в каюту. Одно из наших маленьких суденышек село на мель и разбилось о скалы, матросы смогли выловить кое-что среди обломков кораблекрушения и разожгли костер, чтобы согреть меня. Но они боялись разжигать слишком большой костер, чтобы не привлекать внимания врага. Была холодная ночь, и, хотя на мне был плащ милорда Мортимера, я продрожала до самого рассвета. Я уже не могла более терпеть неизвестность — мы не знали, что ждет нас впереди, и велела отправиться в путь. И как только рассвело, мы увидели этот маленький городок.

— Крестьяне прибежали с полей и сообщили о вашем прибытии. И Томас из Братертона, граф Норфолкский выехал из городских ворот со всеми его людьми, чтобы встретить вас.

— Он нас приветствовал и сообщил, что мы находимся на его земле, и уже собралась небольшая армия баронов и рыцарей, чтобы приветствовать нас. Там были даже некоторые из епископов, с Эдамом Орлетоном из Херфорда. Я никогда прежде не слышала столько добрых слов. Теперь, когда я вижу вокруг себя столько дружеских лиц, кажется такой глупостью, что я боялась поражения. — Она еще посидела немного, о чем-то размышляя, потом вспомнила, что уже так поздно. — Жислен, я не смею задерживать вас. Вам пора спать. Иначе Роберт будет сердиться на меня!

Жислен поклонилась ей.

— А как же вы, мадам? — спросила она, увидев, как у королевы сразу проступили на лице усталые морщинки — их скрывало радостное возбуждение от успеха.

— Мне нужно пока побыть одной, чтобы все обдумать.

Голос королевы звучал так, словно она уже была одна. Не успела закрыться дверь, как она опять начала вышагивать по комнате. Она пыталась понять значение совершенного. Ей следовало оценить успех, который пока сопутствовал ей. Она понимала, что поставила себя в положение предательницы. Изабелла молила о том, чтобы ей достало сил довести все планы до конца. Она взяла свою белую горностаевую накидку, которую аккуратно снесли на берег, накинула на плечи и начала обдумывать завтрашний день, когда ей придется ехать в глубь страны через знакомые ей города и деревни. Это станет испытанием сердца Англии. Но интуиция заставила ее отбросить в сторону бесценную горностаевую накидку.

Сочувствие мужчин и симпатию женщин ей завоюет только ее рваный и грязный королевский наряд! На нем грязь многих дорог, и он порван оттого, что ей пришлось провести ночь на негостеприимном берегу. Изабелла расправила свои порванные широкие юбки. Ей пришлось сдержать себя, чтобы не пуститься в пляс от такой великолепной идеи, она должна выглядеть измученной, несчастной и хрупкой. «Именно такой они должны воспринимать меня. Тогда все женщины будут сочувствовать мне как несчастной изгнанной жене. Никаких герольдов и, конечно, никакой короны. Я проеду среди них и стану улыбаться и протягивать им руки, чтобы они целовали их своими слюнявыми шершавыми губами…»

Она начала с увлечением репетировать свою роль. «Они будут выкрикивать мое имя станут просто вопить от радости, что видят меня. На сей раз рядом со мной не будет Эдуарда — этой номинальной фигуры, претендующей на то, что просто не могло принадлежать ему. Приветствия будут звучать только в мою честь! И они приведут меня куда? В Вестминстер? Это ведомо одному только Богу!».

Пока она шагала взад и вперед по маленькой комнате, покачиваясь, ласково улыбаясь и раскланиваясь, воспоминания их приветствия и вкус власти, которую она лишь пригубила, подействовали на нее, как доброе, выдержанное вино. Они стали ее частью — соблазн и оружие, тайное, но острое удовольствие, которое даже ее любовник не мог разделить с ней!

И пока проходили дни ее путешествия, со сценами всеобщего воодушевления, желание насладиться властью стало для нее — как наркотик, стало той питательной, но опасной пищей, из которой она черпала силы, так что Мортимер и все ее сторонники поражались ее смелости, решительности и готовности следовать дальше.

К ним присоединился ее кузен Линкольн. Кругом были его люди со знаком красной антилопы — около 4 000 солдат, народ прибывал к ним со всех сторон, где бы они ни проходили. Все прекрасно знали, что королева Изабелла платит за труды, и не было проблем с едой для людей. Хотя она и была француженкой, народ видел в ней избавительницу от беспорядков. Всем так надоело жить в подобном хаосе.

Когда они приблизились к Лондону, им пришлось остановиться при виде пергамента, скрепленного королевской печатью и прикрепленного к дверям городского здания администрации.

Роберт ле Мессаджер поднялся по ступеням и прочитал бумагу вслух. Все офицеры столпились вокруг них. В объявлении содержался призыв принести голову предателя Роджера Мортимера. Тот, кто доставит ее, получит 1 000 фунтов. Большие суммы вознаграждения были обещаны и тем, кто станет расправляться с врагами, поднявшими оружие против короля. Это объявление, и сердитые взгляды, и тяжкое молчание собравшейся толпы заставили их остановиться. Мортимер беззаботно рассмеялся и, перегнувшись через Роберта, сорвал объявление, разорвал его на кусочки и растоптал грязными сапогами. Но Эдмунд Кентский нахмурился, а сэр Джон Геннегау, не будучи уверенным в относительных ценностях и состоянии дел в незнакомой стране, вежливо обратился к королеве с вопросом, чего она желает — продолжать кампанию или прекратить продвижение вперед?

— Король сделал специальное исключение для вас, Ваше Величество, для принца и для меня, — заметил Эдмунд Кентский. Он поднял обрывок бумаги и пожелал снова оказаться на стороне своего сводного брата.

Изабелла приняла это к сведению, но смотрела на Роджера Мортимера, который спокойно стоял на ступенях маленького здания. Его сильное красивое тело не было защищено от любого солдата короля с коротким и смертельным кинжалом. Она постаралась взять себя в руки.

— Жизнь моих друзей мне так же дорога, как и моя собственная. Я никогда не стану исключением и не собираюсь менять планы! — сказала она, наклоняясь с седла и похлопывая своего верного фламандского рыцаря по плечу.

— Тогда мы идем вперед?

— Да, мы тронемся в путь, но прежде составим ответ Его Величеству королю. Он предложил 1 000 фунтов за голову милорда Мортимера. Мы дадим ему ответ, и боюсь, что он ему не очень понравится, — заявила она.

Видя, что все ожидают, что она скажет, королева подняла руку и велела ле Мессаджеру:

— Мой дорогой Роберт, прикажите мэру этого городка написать еще один указ. В нем предложите двойную сумму за голову Хьюго Деспенсера.

Раздались громкие крики, которые почти заглушили ее слова. Изабелла понимала, что сильно рискует — она страшно оскорбила Эдуарда, а он пытается пока относиться к ней более или менее прилично. Но она увидела, как этот рискованный шаг поднял дух ее сторонников, и поняла, что они ждали от нее именно этого. Она увидела в глазах Роджера Мортимера, когда он резко обернулся и посмотрел на нее, обожание и благодарность.

— Не было бы лучше, моя дорогая сестра, написать манифест-обращение к людям, объяснив, что мы подняли оружие не против короля, а во имя избавления Его Величества от тех людей, которые обманывают его? — уговаривал ее Кент. Он сказал несколько успокоительных слов принцу, который тянул его за рукав. Изабелла поискала глазами Мортимера. Они прекрасно понимали, что на этом не остановятся. Но он сделал знак, что согласен.

— Было бы мудрым поступить так, — сказал он.

— Но такой документ трудно подготовить, сидя в седле, — протестовала Изабелла. — Мне нужно время, чтобы обдумать его.

Ей не хотелось заниматься этим.

— Если Ваше Величество не станет возражать, мы могли бы провести ночь в Валлингфорде, — предложил он. Он знал эти места с той поры, как был в свите Пьера Гавестона. — А объявление о награде и манифест с указанием наших целей можно отправить в Лондон еще до нашего прибытия туда.

— Ваше Величество, где вы желаете, чтобы вывесили эти бумаги? — настойчиво поинтересовался ле Мессаджер.

Послышались крики.

— В соборе Святого Павла или в зале Гильдии!

Было сделано смелое предложение — король и Деспенсер, услышав об их высадке, поселились в Тауэре, — надо и послание королевы под покровом ночи вывесить на воротах Тауэра! Один огромный лучник кричал под общий смех:

— Поместим бумагу королевы на лондонском мосту, чтобы к ней потом присоединилась отрубленная голова Хьюго Деспенсера!

Но пока они кричали и спорили, Изабелла вспоминала прошлое и размышляла о том, где следует повесить прокламации, чтобы они стали понятнее народу и более соответствовали образу измученной и убитой горем королевы.

— Вы помните, Роберт, когда я только прибыла в Англию, мы ехали с вами верхом и проезжали деревушку Чаринг. Вы рассказали мне чудесную историю о статуе королевы Элеоноры. Я прикажу, чтобы мое обращение к добрым людям Англии повесили здесь, у подножья креста Дорогой Королевы!

— Дракон поедет вперед и подготовит все, чтобы мы могли спокойно прикрепить туда наше обращение, — заявил Мортимер. Он считал, что такое деликатное поручение можно доверить только Дракону.

— Подобное обращение поможет лондонцам хорошо встретить нас.

Но в конце концов они не поехали в Лондон. Призыв королевы вызвал к ней больше симпатии, чем она могла надеяться.

Мортимер постоянно недооценивал ее популярность. Епископ Херфорда сумел убедить его, что до поры до времени это будет лучшим оружием, чем его воинское искусство! Шпионы Эдама Орлетона были повсюду — в Уоллингтоне стало известно, что король Эдуард послал за шерифами Лондона и приказал им защищать город, взял к себе в Тауэр второго сына, Джона, и начал укреплять стены Тауэра. Его каменщики работали от зари до зари, а ночью жгли костры, чтобы им было лучше видно.

— Почему он не выйдет мне навстречу, как настоящий мужчина? — зло спрашивал Мортимер. — Он и эта злобная жадная крыса Деспенсер, который сожрал все мои земли!

«Действительно, почему?» — думала Изабелла. Ей было так стыдно за Плантагенета, ее супруга. Но она была благодарна ему за его трусость, поскольку считала, что если бы законный король Англии поднялся на защиту своей собственности от орды иностранцев, половина Англии встала бы на его сторону.

Все, что он сделал, — послал нескольких солдат сорвать ее объявление с предложением заплатить 2 000 фунтов за голову Деспенсера. Но толпа подмастерьев охраняла Крест Королевы Элеоноры и не дала этого сделать.

Когда Изабелла и ее огромная армия были готовы отправиться в поход на Лондон, подоспел Дракон с новостями, что король и его фаворит удрали, оставив молодого Джона заботам леди Деспенсер и доброго епископа Эксетера. Он стал коннетаблем Тауэра со времени позорной отставки несчастного сэра Стивена Сигрейва.

— Настал момент взять город в честь королевы! — кричал сэр Джон, размахивая своей сверкающей саблей. Всем присутствующим показалось, что наступил момент удачного завершения их весьма сомнительного мероприятия. Но Изабелла молча сидела в седле. Она понимала, что даже если они возьмут Лондон, и все станут приветствовать ее — это все равно станет шагом не вперед, а в сторону, поскольку не исполнится ее заветное желание, и ей даже победа не принесет особой радости…

— Мы можем надеяться на лондонцев, они не сдадут город до нашего возвращения, милорды! — сказала она. — А нам следует ехать на запад за Деспенсерами.

— Но они уже так давно уехали!

— Как только они доберутся до гор Уэльса, им станет так легко исчезнуть!

— Нам сначала следует убедиться, что Лондон в наших руках!

Все ее сподвижники выдвигали свои резоны, но никто не поддержал ее.

— Мне тоже кажется более удобным остаться здесь. Мне так хочется повидать моих детей, — твердо продолжала она. — Но слишком многое поставлено на карту! Милорды, разве мы не хотим исправить зло, причиненное нашей многострадальной стране? Чтобы вылечить заболевание, вы должны не только обнаружить, но и вырезать язву!

— Ее Величество абсолютно права! — поддержал ее епископ Орлетон.

Роджер Мортимер не произнес ни слова. Он понимал, что королева ничего так страстно не желала, как добраться до Хьюго Деспенсера. Даже взятие столицы или пленение короля не имело для нее такого значения. Хьюго Деспенсер стал для нее наваждением! Ее крохотные ручки в перчатках так крепко сжимают узду коня, кажется, что они уже сдавили горло врага! Мортимер тоже мечтал отомстить этому человеку и не хотел ее останавливать.

— У нас есть солдаты и вооружение. Повозки с продовольствием загружены. Мы готовы выступить на запад, — решил он.

Сэру Джону Геннегау казалось, что они уходят от главной цели. Он считал, что прежде всего они обязаны взять Лондон. Его войска также были разочарованы. Но сам сэр Джон Геннегау твердо усвоил две вещи, с тех пор как он высадился в Англии. Первое: непредсказуемость англичан, их вражды и дружбы. Второе: красота дамы, которой он взялся служить, временами почти уступала ее храбрости! Когда они остановились на ночь в Глочестере и прибыл гонец с известием, что Лондон полностью в руках людей, поддерживающих королеву, он стал уважать и ее мудрость.

— Все ли в порядке с моим сыном Джоном? — сразу же спросила она.

— С ним все в порядке, мадам! Шерифы приказали мне передать, что они присмотрят за ним до нашего возвращения, Ваше Величество, — спешил уверить ее гонец, весь забрызганный грязью после трудной дороги. — Его назначили мэром города, и от его имени управляют Лондоном.

— Значит, они смогли взять в свои руки Тауэр? — спросил Мортимер.

— Леди Деспенсер приказала открыть ворота. Она была в панике после того…

— После чего? — перебила Изабелла. — Какое право имеет эта женщина лезть не в свое дело? Я считала, что епископ Эксетера…

Гонец начал переминаться с ноги на ногу.

— После того, как толпа убила его, — ответил он.

Воцарилась тишина: гнев и скорбь королевы было невозможно описать.

— Они все с ума сходят от несправедливости. Им казалось, что вы будете довольны, мадам, — начал заикаться посланец лондонцев. Он повернулся к своему слуге и взял у него из рук покрытую тряпкой корзину.

— Шерифы прислали Вашему Величеству его голову!

Он почти стащил тряпку с ужасной посылки, но Изабелла с диким криком отвернулась прочь. Она была в таком шоке, что, позабыв о всех приличиях, жалась к Мортимеру.

— Нет! Нет! Я не могу смотреть на это, — кричала она. — Он был хорошим старым человеком и был добр ко мне! Я и не предполагала, когда высадилась, что такие люди, как Уолтер Степлтон, будут расплачиваться за это!

Изабелла почувствовала, как Мортимер сжимает ее руку, и начала приходить в себя. Она постаралась почти спокойно приказать пораженному гонцу:

— Возьмите это… Возьмите вашу корзину в Эксетер. Везите ее весьма почтительно в его церковь, где священники отслужат мессы за упокой души несчастного Степлтона, — велела она. — Пусть никто не посмеет сказать, что это я приказала совершить злодеяние, которое было допущено якобы ради меня.

— При мщении порой случается неожиданное. Но если мы решили изменить мир, вы должны быть готовы к подобным вещам. Лес рубят — сучья летят, — заметил Мортимер ночью. — В борьбе страдают не только виновные!

— Я не буду такой жалостливой, когда дело дойдет до истинных преступников, — пообещала она.

Король и Деспенсеры укрылись в Бристольском замке. Сэр Джон Геннегау, лорд Мортимер и полуслепой Линкольн сразу же взяли замок в осаду. Их армия постоянно увеличивалась, люди из городов Сомерсета постоянно прибывали. Изабелла жила при армии. Она была так занята, что не обращала внимания на отсутствие привычной роскоши. Она работала в своей палатке, не замечая усталости и с суровым лицом. Когда настал день сдачи короля в плен и звуки фанфар возвестили, что решетка ворот поднята, Изабелла взяла Неда за руку и пошла с ним по вытоптанной траве к началу подъемного моста.

Мальчик уже перерос ее. Изабелла чувствовала, как он тащит ее вперед, она увидела ожидание в его глазах и понимала, что он жил в другом мире, отличном от ее собственного. Она жила в волнениях и муках, а сын только желал увидеть отца! Но Изабелле был нужен не Эдуард! Там должны были стоять трое мужчин, но только один вышел через высокую арку ворот — сильно изможденный старик в доспехах. Она сразу же испытала жалость к сыну, а потом пришла в ярость. Отец Хьюго Деспенсера старался выпрямиться.

Она подождала, пока звуки его шагов перестали отдаваться на мосту через ров. Он остановился всего лишь в нескольких ярдах от нее.

— Где остальные двое? — спросила она.

Он взглянул на нее — тощий как сухая ветка и гордый, как Люцифер.

— Вы не сможете схватить короля и моего сына! Они отплыли отсюда на лодке два дня назад.

— И вы сидели здесь в одиночестве, чтобы дать им время удрать подальше?! — Она отвернулась от него с жестом ярости и разочарования. — Мортимер разберется со стариком! — Изабелла даже не видела, пошел ли за ней Нед. Она забыла о его существовании, сидела у входа в свою палатку и, не переставая, дрожала. Глядя на широкое устье реки Северн, Изабелла молчала до тех пор, пока к ней не пришел Мортимер и не сказал, что они решили повесить старика Деспенсера у ворот замка.

Для Мортимера и Линкольна это были обычные действия в военное время. Но он был так стар, что его можно было бы помиловать. Сэр Джон Геннегау крутился возле ее палатки, как бы ожидая, что она вмешается. Ее брат, услышав стук молотков, сколачивающих виселицу, пришел и попросил ее помиловать Деспенсера. Он сказал, что ему уже около семидесяти лет и он храбро оборонял замок. Но она расслышала только ненавистное ей имя.

— Мы теперь, возможно, никогда не сможем захватить младшего Деспенсера, — посетовала она. — Повесьте старого негодяя в его железной сбруе!

Она вспомнила прежние времена, когда он нагло обращал внимание короля на все ее небольшие траты и любые отклонения от выработанных ими строгих правил. Она также припомнила, как его невестка постоянно следила за ней и унижала.

— Я уничтожу их всех! — поклялась Изабелла.

Длинное высохшее тело старика все еще болталось на виселице, когда поймали его сына. К облегчению Изабеллы, ее мужу удалось скрыться. Их маленькое суденышко, скрывавшееся недалеко от замка, должно было отплыть в направлении острова Ланди. Но ветры, приливы и отливы не давали возможности сделать это. И измученная команда в конце концов оказалась недалеко от Бристоля. Люди, которые с берега наблюдали за их неудачными попытками отчалить, подплыли к ним на лодке, принадлежащей рыцарю по имени Бомонд.

Когда Бомонд узнал, что за людей он спас, он отправил Деспенсера королеве. Новости о том, что он схвачен, на некоторое время исключили все остальные вопросы. Но когда Изабелла выслушала сбивчивое объяснение людей Бомонда и проанализировала все их недомолвки, она стала подозревать его в том, что он помог сбежать королю Англии. Чему она, Нед и Эдмунд втихомолку радовались. И перестали задавать ему смущающие вопросы. Пронеслись слухи, что Эдуард, который прекрасно плавал, смог приплыть в Уэльс, где верный фермер спас его от преследования, скрыв среди слуг в конюшне. Говорили, что он скрылся у монахов Нита.

— Теперь мы можем вернуться и взять в свои руки вашу столицу, — говорил сэр Джон. Его методичный ум и военная подготовка все еще побуждали его считать взятие Лондона их главной задачей.

— Мы возьмем с нами нашего пленного, — согласилась с ним Изабелла. Она была довольна. Ей не нужно было отдавать приказания, как его везти. Мортимер позаботился об этом.

— Ваш маршал, сэр Томас Уэйджер, выбрал для него самую паршивую лошаденку во всем Сомерсетшире, — ухмылялся он. — Ее выпирающие ребра будут мучить его всю дорогу. Слуги Уэйджера короновали его грязной соломой из конюшни. Они это сделали, чтобы никто не забывал, как он пытался управлять нами!

— Прикажите им, чтобы они накинули на него плащ с гербом Клеров. Таким образом его жена также не избежит стыда! — велела Изабелла.

Трудно было даже представить себе, до какой степени все ненавидели Деспенсера! Изабелла вдруг подумала, когда на миг проснулась совесть, может быть, это она так настроила их всех, и они позабыли о том, как блестяще он справлялся с государственными делами? Сложись все по-иному, он мог бы спасти и их самих, и корону от опасной и неукротимой власти баронов. А теперь люди выбегали из лавок и домов, чтобы забрасывать его грязью, старались попасть в его голову, украшенную короной из грязной соломы. Служки епископа Орлетона так настраивали их, что люди следовали за ними за пределы городов, дули в охотничьи рога и били в кастрюли и сковородки, как безумные!

По просьбе епископа королевский кортеж свернул в Херфорд, чтобы отдохнуть и немного привести себя в порядок во дворце епископа. Там они отметили День Всех Святых. Да так отменно, что у епископа заметно округлился животик. Изабелла встретилась там со своим вторым сыном, его прислали шерифы Лондона. Она так обрадовалась ему! Он стал умным и старательным мальчиком, хотя ему не хватало энергии и силы старшего брата. Он подробно рассказал ей о том, что происходило в Тауэре. Джон умел прекрасно копировать людей, и он рассмешил ее и всех присутствующих, изобразив гордую Элеонору Деспенсер, как она выла от ужаса, когда пришлось отдать приказание открыть ворота. Кругом звучали музыка и смех, вокруг нее собрались друзья и сыновья, и Изабелла даже забыла о муже Элеоноры, который сидел закованный в цепи в темнице под ними.

— Негоже нам в такой святой день забывать о нашем пленном, — сказал Джон Геннегау. Происходившее так отличалось от того, что вдохновило его на участие в этом предприятии, что он начал мечтать о крестовом походе в Священную Землю!

— Орлетон, пошлите пленнику прекрасно зажаренного павлина, — спокойно заметил Мортимер. Его лицо разгорелось от доброго вина и еды. Он вдруг стал говорить с забавным уэльским акцентом. — Преступникам перед казнью дают хорошенько поесть!

Стало ясно, что он уже не так сильно ненавидит своего врага. Он пленил его и получит назад свои земли. Но даже смерть Деспенсера не вернет ее брак, и у Изабеллы уже не будет такой чистой и незапятнанной совести!

Она промолчала. Деспенсеру отнесли павлина, но он к нему не притронулся.

— Он отказывается есть с той поры, как мы захватили его, — доложил сэр Томас Уэйджер.

— Может быть, он боится, что королева приказала отравить его? — предположил Мортимер. Он здорово захмелел.

— Или он надеется, что сможет умереть без нашей помощи, — добавил Линкольн, вспоминая, какие муки пришлось пережить его отцу.

— Он никогда не был сильным мужчиной, какими были король и Гавестон, — заметил Уэйджер.

Увидев, как лицо королевы покраснело от ярости, он понял, какую допустил бестактность, и торопливо добавил:

— Милорды, я хочу сказать вам, что он находится в таком состоянии, что может не дожить до Лондона. Несколько дней и ночей они без еды болтались в той лодке. Потом был нанесен страшный удар по его гордости. Даже когда мои солдаты дразнят его, похоже, он на них не обращает внимания.

Изабелле показалось, что она слышит сочувствие в его голосе. Она увидела выражение сочувствия и на лицах нескольких присутствующих на празднике людей. Ей хотелось, чтобы Деспенсер выслушал все оскорбления от толпы на улицах Лондона. Именно там она больше всего страдала от него и его родственников. Увы, никогда нельзя получить всего, что хочешь.

— Я прошу вас, милорды, назначить день его суда на завтра.

— Суд! — икнул Мортимер.

— Зачем тратить время на то, чтобы судить эту собаку? — спросил Линкольн.

— Мы должны хотя бы сделать вид, что будем судить его, — холодно заметила Изабелла. — С позволения милорда епископа, мы будем судить его завтра, здесь в Херфорде.

На следующий день из маленькой Залы были убраны столы, за которыми прежде сидели пирующие, и состоялся мрачный суд.

Пленник скорчился на стуле. Он был слишком слаб, чтобы встать и выслушать длинный перечень обвинений. Они собрали все воедино и обвиняли во всем этом Хьюго Деспенсера — от того, что он разрушил брак короля и королевы, до его частичной вины в казни Ланкастера.

На него возложили и вину за бегство короля при Беннокберне. Но он почти ничего не соображал от голода и даже, кажется, не слышал приговора: «Подвесить, протащить по улицам, распороть брюхо и четвертовать». Он, конечно, ничего не слышал, потому что иначе постарался бы не отстать в храбрости от своего отца.

Только в самом конце, когда его выводили из Залы, казалось, в нем разгорелся огонек жизни.

— Жаль, Хьюго Деспенсер, что у вас не осталось времени приехать в Лондон и посмотреть, кто теперь правит в Вестминстере, — издевалась Изабелла, наклонившись к нему с трона, который она позаимствовала у епископа.

При звуках ее знакомого, чистого и звонкого голоса он встал, так что его цепи зазвенели, ударившись о кольчугу его внезапно остановившихся охранников. Ей почудилось, что его черные глаза под опущенными веками смотрят на нее уже издалека. Его бледные губы выплюнули с плевком обратно весь ее яд. До самого последнего вздоха он оставался ее заклятым врагом.

Огромным усилием он постарался повысить голос, чтобы остальные тоже могли услышать его последние злобные слова:

— Когда мы мучились в той проклятой лодке, Эдуард сказал мне, что если у него не будет оружия, он просто загрызет тебя.

Это начисто отметало даже намек на доброту Эдуарда, якобы исключившего ее, и сына, и Эдмунда из списка его лютых врагов. И убило последнюю надежду, что супруг все еще интересуется ею — если не как женой, то как матерью их детей! Она вышла из Залы и быстро ушла к себе в комнату.

Изабелла не представляла себе, сколько прошло времени, прежде чем Мортимер пришел к ней. Она взглянула на него и увидела, что под сильным загаром его лицо отчаянно бледное.

— Первая часть приговора приведена в исполнение, — сказал он. — Вы не пойдете посмотреть на него?

«И он туда же!» — подумала она. Как будто он ей предлагает какое-то жуткое жертвоприношение в честь их связи. Он будет считать ее неженкой, если она откажется последовать его приглашению. Она начала судорожно искать отговорки:

— Я слишком устала, чтобы спускаться вниз и идти сквозь всю эту толпу.

— Тебе не нужно будет это делать. Ты пожелала, чтобы его казнь надолго осталась примером для всех, и я приказал Уэйджеру построить помост высотой в 50 футов. Ты все можешь увидеть отсюда.

Он подошел к окну, отдернул занавеси одной рукой, а другую протянул ей. Изабелле не оставалось ничего другого, как подойти, иначе она проявит себя трусихой, которая не может быть ему партнером. Она встала, медленно прошла по комнате и выглянула во двор. Там были сотни поднятых лиц, обращенных к помосту, который окружали блестящие пики солдат. Над высоким помостом болтался повешенный Хьюго, без лат, со странно свернутой головой. Если бы не сильная и теплая рука ее любовника, Изабелла упала бы в обморок.

— Он уже ничего не чувствует, — сказал Мортимер.

Значит, он не почувствует, как они будут извлекать из него кишки. Когда к нему подошли с заточенными ножами, чтобы четвертовать, человек, чье тело так любил король, давно уже был мертв.

Изабелла без сил опустилась на каменную нишу. Широкие шуршащие юбки ее наряда раскинулись вокруг нее.

Казалось, что теперь, когда она добилась главного, и в жизни у нее уже не оставалось столь важного предназначения, силы покинули ее.

В ту ночь Изабелла спала прекрасно, как она не спала уже много месяцев. Она чувствовала, что перевернула одну из самых трудных страниц книги своей жизни, и надеялась, что ей не придется снова перечитывать ее. Проснувшись, она решительно вознамерилась расстаться с прошлым и смотреть только вперед, в будущее. Ее манила удача и одолевало тщеславие, и она уже видела себя в роли доброй королевы Англии. Она много узнала о том, как следует управлять государством у своих родственников и, уповая на собственные способности, должна была хорошо справиться с этим. Если нужно изменить законы, чтобы власть принадлежала ей и Мортимеру, она их изменит. Она желала, чтобы все было сделано честь по чести.

Перед отъездом из Херфорда она послала гонцов в Лондон с пожеланием, чтобы Парламент собрался в Вестминстере в начале Нового года. Так как неизвестно было, где находится король, она соберет Парламент от его имени, если он сможет присутствовать на заседаниях, но если его не будет, то от своего имени и от имени старшего сына, которого она назначила хранителем королевства с полного согласия лордов, которые были с ней. Парламент должен был сделать следующий шаг.

Путешествие в Лондон стало ее триумфом — по обе стороны дороги выстраивались подданные и приветствовали ее от всей души. Вечера, когда огромный королевский кортеж останавливался на отдых, они проводили в компании приятеля лорда Мортимера, тоже приграничного лорда по имени Томас Беркли. Как только они высадились, Изабелла приказала по просьбе Мортимера освободить его из заточения, потому что молодой человек чуть не умер от горячки. Он сразу же стал их поддерживать, как поддерживал до этого Мортимера, за что и попал в крепость.

— Его замок находится в нескольких милях от Глочестера, ближе к югу, на английской стороне Северна, — рассказал ей Мортимер. — Хотя он небольшой, по сравнению с Лэдлоу или Карнавароном, но имеет важное стратегическое значение. Мне он нравится, поэтому я отдал ему в жены свою младшую дочь.

Изабелле очень понравился воспитанный молодой человек. Ей стало его жаль, когда она увидела, какие следы оставила на его лице жестокая лихорадка.

Он, в свою очередь, был ей очень благодарен за то, что она освободила его из крепости, где он так сильно страдал. Так как он был родственником Мортимера, Изабелла даже поехала с ним из Глочестера в Беркли. Он предварительно передал со своим слугой указания, чтобы их хорошо встретили.

Была уже осень, но день стоял ясный, светлый, деревья пылали ярким пламенем бронзовых и рыжих листьев. Изабелле очень понравился спокойный и гостеприимный замок. Он стоял посреди залитых солнцем ровных полей и охранял маленькую деревушку, разместившуюся у его ворот.

Мажордом Глонвилль был поражен ее прибытием, но приготовил прекрасную трапезу. Изабелла, встав из-за стола, немного помедлила, прежде чем выйти во двор, где их ждали лошади.

— Я никогда не забуду замок Беркли и это милое, солнечное место, — вежливо поблагодарила она.

— Но он может выглядеть совершенно негостеприимным, когда собирается туман из речных долин, — сказал его владелец с милой улыбкой.

Выехав со двора, она обернулась. Солнце уже зашло, и туманы Северна, как серые привидения, стали подниматься к крепостным стенам. Изабелла вздрогнула, как бы почувствовав печаль уединенного замка.

По пути в Лондон они услышали новости об Эдуарде. Узнав о смерти Деспенсера, он покинул свое убежище и сдался в плен, ему было все равно, что с ним станет.

«Как глупо и характерно для него — оставаться лояльным к своему фавориту до конца», — подумала Изабелла. Она понимала, как сильно он ее возненавидел, узнав о мучительном путешествии своего фаворита и его страшной смерти.

— Он находится под охраной у Бомонда, — сообщил ей Мортимер. — Может быть, нам стоит подождать здесь, пока его не привезут, а потом отправиться с ним в Лондон?

«И унижать его так, как ты унижал Деспенсера?» — подумала Изабелла. Ей инстинктивно хотелось защитить Эдуарда от физического насилия, и она плохо представляла себе, как сможет встретиться с ним. Она чувствовала, что ей есть за что ответить перед ним. И еще: они слишком много раз причиняли боль друг другу.

— Я не смогу говорить с ним. А он сказал, что не желает никогда меня видеть. Если вы хотите, чтобы я смогла и дальше наслаждаться жизнью с вами, Мортимер, мне необходимо забыть печальное прошлое, — убеждала она Роджера.

— Тогда нам придется просить Линкольна, чтобы он остался и приглядывал за ним, — решил Мортимер. — Он, конечно, хороший воин, но мы сможем обойтись без него, ведь все-таки у него нет одного глаза.

Изабелла оценила, что он прислушался к ее просьбе. Она понимала, что их связывают одни и те же цели. Но Мортимер никогда не забывал обид, причиненных ему. Он предпочел бы поставить короля перед Парламентом, чтобы было принято скорое решение.

— То, что Линкольн ему родственник, будет благоприятно оценено в мире, — согласилась Изабелла. — Мне кажется, им стоит переехать в Кенилуорт, там им будет удобнее.

Мортимер проследил, чтобы ее пожелание было выполнено. Изабелла с сыном поехали в Лондон, где их радостно встречали. Изабелла прекрасно понимала, что юный принц и оскорбленная брошенная супруга вызывали сочувствие и симпатию. Изабелла даже пожалела, что Роджер Мортимер слишком часто пришпоривал свою лошадь, чтобы ехать рядом с ними. Она сразу переставала казаться брошенной и несчастной. Изабелла хорошо знала, как следует играть на симпатиях народа. Ей совсем не хотелось, чтобы слухи о ее неверности королю подтвердились. Со времени возвращения в Англию она изо всех сил старалась, чтобы сплетни об этом не распространялись.

Сразу же после возвращения в Вестминстер она распорядилась найти останки несчастного епископа Эксетерского на грязном берегу Темзы, куда его швырнули после расправы, и со всеми почестями отправить Эксетер. Она также наказала зачинщиков расправы над ним.

— Как вы намерены поступить с вдовой Деспенсера? Она ведь жестоко обращалась с вами, шпионила и издевалась? — спросил у нее любовник.

Раньше Изабелла часто мечтала о том, как перед ней предстанет униженная Элеонора Деспенсер, как она, в свою очередь, станет унижать ее гордость и отберет у нее все наследство Клеров.

Но сейчас, когда она увидела страшную смерть Хьюго Деспенсера, казалось, что желание мстить покинуло ее. Вместо него в душе воцарились какая-то слабость и усталость.

— Отошлите эту женщину туда, где бы я никогда не увидела ее, — ответила она Мортимеру. — Из тех бывших земель Деспенсеров, которыми теперь владеете вы, для нее следует выделить два поместья, чтобы ей было на что жить!

Королева послала за своими маленькими дочерьми, и они все вместе встречали Рождество. Изабелла отослала подарки Бинетт, которая впервые за долгие годы будет отмечать Рождество в Понтье без Изабеллы. Она одарила всех, кто ей помогал, включая сэра Юстаса д’Амбретикурта и его добрую жену в Геннегау. Роджера Мортимера она сделала графом Маршем. Она начала длительные и серьезные переговоры с сэром Джоном Геннегау по поводу обещанного брака между одной из его неприметных племянниц и ее старшим сыном. Он, видимо, вскоре станет королем Англии.

Несмотря на занесенные снегом дороги, на заседание Парламента, которое она созвала, собрались почти все. В стране нарастало напряжение. В одной из своих воспламеняющих речей епископ Орлетон заявил, что если король Эдуард сможет вернуться к власти, это будет означать, что всех, кто помогал королеве Изабелле, осудят на смерть! В лучшем случае их заточат в крепость. «Дело обстоит так, что придется выбирать между королем и королевой, — утверждал он. — Если вернется король, — то все они будут считаться предателями!»

Грехи Эдуарда обсуждались широко. Был издан указ, обвиняющий его в бездействии, приведшем к потере Шотландии. Его обвинили также в нарушении торжественной клятвы, данной при коронации. Толпы людей собирались у Вестминстерского Холла с громкими требованиями избавить их от короля Эдуарда. Они клялись убить любого, кто попытается поднять руку на их королеву и принца Эдуарда, будущего короля. Архиепископ Кентерберийский одобрил их выступления, торжественно заявив от имени церкви, что глас народа есть глас Божий! Вернувшись к строгим правилам правления их нормандских предков, пэры требовали низложения короля, который доказал свою неспособность управлять страной. Изабелла чуть не упала в обморок, когда услышала, что они готовы низложить ее супруга и присягнуть сыну.

«Значит, мы смогли добиться всего, смогли выполнить невероятную задачу, которую поставили с Роджером, покидая Францию», — думала Изабелла. Ей казалось, что она живет в каком-то нереальном мире, она была вся поглощена эмоциями. Она не знала, от чего — то ли от радости, то ли от грусти, — у нее по щекам текли слезы.

Как бы во сне, она увидела великолепную ярко освещенную Залу. Богато украшенные плащи и камзолы мужчин, в чьих именах звучали все земли и провинции Англии. Их эмблемы включали в себе все геральдические знаки и ярко выделялись на фоне серых каменных стен.

Чтобы доказать свое единодушие, они все спрятали свои кинжалы в ножны. Она увидела их лица — молодые и старые. Они были напряжены из-за понимания того, какое важное дело выпало им решать. Изабелла смотрела на Мортимера — он был некоронованным правителем Уэльса, теперь ему, наверное, придется таким же образом управлять Англией! Мортимер вел ее пятнадцатилетнего сына к трону с балдахином и обивкой из золотой материи, на которой были вышиты три припавших к земле и готовых к прыжку леопарда. Казалось, что королевские хищники оскалились от непривычного стыда. Изабелла обрадовалась, когда Мортимер показал, что мальчик должен самостоятельно подняться по маленьким ступенькам на помост. Когда сын это сделал, Мортимер нашел ее взглядом поверх всех голов. Его глаза блестели, и она поняла, о чем он думал: «То, что мы с тобой планировали, наша безумная идея осуществлена!»

Потом Изабелла увидела, что Нед не садится на трон. Он замер рядом, и его рука крепко схватилась за резную ручку, на которой так часто лежала рука его отца.

Он был смущен и потрясен. «Нед был еще очень молод и скромен по характеру», — подумала Изабелла. Ей хотелось подойти к нему и шепотом подбодрить. Она должна была сказать ему, что не так уж и страшно править этими суровыми на вид мужчинами. Что они ему помогут, и страдающая от голода страна не будет тяжелым грузом лежать на его молодых, еще неокрепших плечах. Она могла бы еще раз повторить ему, что они с Мортимером всегда будут служить ему опорой и многое возьмут на себя.

Но когда Нед заговорил, Изабелла была поражена: она так плохо знала своего сына!

Он стоял к ним лицом. И когда заговорил, нахмурил лоб, как это бывало с ним в моменты напряжения душевных сил, его голос стал низким голосом мужчины, в нем больше не было слышно юношеского тенорка.

— Когда Его Величество король посылал меня во Францию, я дал ему клятву. Без его разрешения, что бы вы ни говорили, милорды, я никогда не стану носить его корону, пока он жив!

Наступила жуткая тишина. Вдруг чья-то железная рукавица упала на каменный пол. Раздался ужасный грохот, и они застыли в самых разных позах, как окаменевшие статуи.

«Какой же он молодец!» — пело сердце Изабеллы. Она разрывалась на части от любви к Мортимеру, гордилась сыном и немного жалела опального короля. Но она увидела, как злобно вздрогнул Мортимер, от прилива крови его щеки побагровели.

По спине Изабеллы пробежал холодок — она поняла, что из-за любви и верности отцу мальчик невольно подписал ему смертный приговор! Она никогда прежде не думала об этом. Они оба стремились отобрать власть у человека, который оказался совершенно недееспособным, и сделать это во благо стране. Даже сама Изабелла, которая пострадала больше всех, желала отомстить только Хьюго Деспенсеру!.. Когда Нед вернулся в кресло, стоявшее рядом с ее креслом, Изабелла вернулась мыслями в настоящее. Члены Парламента начали обсуждать легальные и более приемлемые формы отречения Эдуарда от власти.

Некоторые из пэров заявили, что лучше все сделать согласно законам. Необходимо было принять во внимание вмешательство Папы Римского и Франции. Мортимер с его взрывным характером был недоволен и разозлен задержкой, которая мешала его планам. Но Нед на сей раз уперся и не желал понять, что у них за спиной стояла вся нация, и Парламент мог заставить короля пойти на уступки.

— В любом случае меня не могут короновать без всех необходимых регалий. Мой брат Джон сказал мне, что отец забрал их с собой и надежно спрятал где-то на севере после побега из Тауэра. Я прошу вас, мадам, разрешить мне съездить в Кенилуорт повидать отца!

Действительно, это была непростая ситуация, особенно для юноши в пятнадцать лет. И Нед, естественно, в первую очередь желал переговорить с отцом. Но как раз этого и не хотели его опекуны. Епископ Орлетон взял на себя трудную задачу. Он пояснил, что только церковь может освободить короля от его коронационной клятвы. Эдмунд бормотал, что клятвы были принесены перед Богом, а не перед предателем, могущим поглощать пламя и остаться живым! Бедный Эдмунд попал из огня да в полымя, чего он, конечно, не желал!

Несмотря на единогласие Парламента, это было решение, которое тяжелым грехом ложилось на души — низложить помазанного короля. Людям пришлось прийти к такому решению из-за долгих лет непредсказуемых действий и капризов Эдуарда, из-за того, что он просто не выполнял своих обязанностей и выбирал себе в друзья наглых любовников-фаворитов. Из трех епископов, отказавшихся присягнуть его сыну, одного так жутко избила разъяренная толпа, что его положение подействовало на тех, кто колебался и мог присоединиться к этой тройке. Орлетон отправился в Уорвикшир с сэром Томасом Блаунтом, управителем королевского двора, и их возвращения стали ждать во дворце в Вестминстере и в городе Лондоне. Их ждали с надеждой и волнением, смешанным с угрызениями совести.

Когда наконец закончились нелегкие дни ожидания и парламентская делегация вернулась, проехав через Ньюгейт и Чипсайд, она привезла все королевские регалии.

Их рассказы о тех днях, что они провели в Кенилуорте, были совершенно разными, в зависимости от личности рассказчика. Каждый из них выделял именно ту часть, в которой он сам играл важную роль. Епископы Винчестера и Линкольна, которых привлекли для поддержки, старались сначала прибегать к уговорам и убеждению. Но Эдуард был таким рассеянным и никому не верил! При виде своего злейшего врага Орлетона и Трассела, который объявлял смертный приговор Деспенсеру в Херфорде, Эдуард просто упал в обморок. Его хозяин и два остальные епископа искренне хотели помочь ему. Король еще не успел прийти в себя, как Орлетон снова начал свою проповедь, он всегда произносил проповеди в агрессивной манере, и стал снова перечислять его безмерные грехи и ошибки, начиная с самого детства. «О некоторых мелких прегрешениях Эдуарда даже не стоило упоминать», — грустно заметил мягкосердечный епископ Винчестерский. Управитель Блаунт напомнил Орлетону какие-то пустяки, о которых никто и не подозревал.

— Какие глупости! — воскликнула Изабелла в присутствии Эдмунда Кента. — Тогда можно вспомнить о том, как он заставил своего жирного маляра танцевать на столе! Или как он и Гавестон шокировали иностранных послов, толкая друг друга или же передразнивали толстых, как сам Орлетон, прелатов вместо того, чтобы слушать нудное мычание участников очередного заседания. За то, что он проделывал в молодости, уже сполна заплатил Пьер Гавестон! Ты помнишь, Эдмунд?

Но было слишком опасно вспоминать, потому что нахлынула ностальгия по тем временам, когда двор и они сами были молодыми и веселыми. Эдмунд никогда ничего не видел от старшего брата-короля, кроме ласки и внимания! Но они испытывали стыд и отвращение, когда епископ Линкольна клеймил Эдуарда за то, что тот, чтобы подчеркнуть драматизм ситуации, надел на себя все черное, или слышали, как он, кто побеждал на многих турнирах и скачках, сидел и проливал потоки слез под градом обвинений наглого и бесцеремонного прелата.

«Как может женщина с моим характером жалеть и желать такое женоподобное создание?» — думала Изабелла, не сводя обожающих глаз с Мортимера. Ей льстила его сила и иногда даже бесцеремонность. Изабелла восхищалась и необычайной отвагой своего сына.

Эдуард наконец согласился отдать корону при условии, что она будет принадлежать его сыну. Он даже поблагодарил их за то, что они выбрали именно его.

— Он будет лучше меня! — сказал Эдуард напоследок и послал за сверкающими регалиями. Потом они рассказали королеве, как высший парламентарий от имени Англии отменил все присяги, принесенные королю, и как его управитель Блаунт сломал жезл перед королем, как будто был мертв. И двор понял, что Эдуард II был низложен.

— Как вы считаете, с ним хорошо обращаются в Кенилуорте? — спросила Изабелла среди шума у мудрого епископа Винчестерского, ухватив его за рукав.

— К нему относятся хорошо, как к государственному пленнику. Я бы даже сказал, мадам, как к гостю в доме родственника, который не терпел многое в те времена, когда ему самому не повезло, — успокоил ее епископ. Но он добавил еще несколько слов, которые ее поразили: — Мне кажется, они относятся к нему слишком хорошо, и это не приведет к добру для Эдуарда Плантагенета!

Дороги, ведущие к Лондону, были белыми от рождественского снега, и на улицах горели костры. Торговцы и изготовители свеч не успевали готовить товар — полагалось зажигать высокие восковые свечи перед Мадонной с младенцем Иисусом в церквах, а короткие сальные свечи зажигали дома во время пирушек. Лотки ломились от сладостей и были украшены омелой и остролистом. В Лондон продолжали прибывать сани и телеги со всей страны с индейками и откормленными гусями. Отцы и сыновья наконец оказались дома, вернувшись с бесконечных войн, и люди снова смеялись. После долгих лет бестолкового правления и постоянных стычек с баронами, казалось, что занимается новая эра надежды! И принесла эту надежду женщина! Женщина, рядом с которой был сильный мужчина, выполнявший ее приказания.

Проявилась неожиданная черта в характере королевы, о которой не подозревал никто, так хитро она прятала за привлекательной наружностью хрупкой и нежной женщины, которая столь нравится мужчинам.

Черта эта изумляла людей, и они начинали уважать королеву еще больше. Она так долго ухитрялась скрывать свою силу. Теперь стоило ей только выехать из дворца, как ее окружали доходящие до исступления толпы, которые могли до бесконечности приветствовать ее.

Ей уже было больше тридцати, но от успеха она словно помолодела. Когда она улыбалась, ее глаза сверкали, как рождественские звезды. Морозный воздух румянил ее щеки. Ее дети собрались вокруг нее, и тогда простые подданные верили, что перед ними сама Мадонна, и она спустилась к ним с неба, чтобы помочь им в тяжкой жизни.

Изабелла Прекрасная могла добиться от них всего что пожелает.

Они думали, что теперь есть кто-то, кто занимается делами государства и способен довести их до конца. Именно французская королева Изабелла вскоре после своего возвращения дала отпуска большинству слуг двора, чтобы они смогли побывать дома. Она старалась усвоить тот английский язык, на котором говорили простолюдины. Она понимала также, что иностранные солдаты, какую бы пользу они ни принесли стране, все равно не могли долго оставаться в этом островном государстве. Отпраздновав Рождество, они вернутся в Геннегау!

Томас Плантагенет, граф Линкольн, получил герцогский титул своего отца Ланкастера и, приехав в Лондон для участия в коронации, до этой церемонии должен был посвятить в рыцари молодого принца. Изабелла оказала честь сэру Джону Геннегау и попросила его принять участие в этой церемонии. Как сильно желал Эдуард сам пожаловать рыцарство своему сыну! Многие об этом думали! Казалось, что о нем забыли в суете и хлопотах подготовки к церемонии. Все, кроме немногословного юноши, который был в центре всех хлопот.

Изабелла получила подтверждение этому, когда она, устав от портных и парикмахеров, вышла подышать перед обедом свежим воздухом и погреться на слабом зимнем солнышке. С дворцового двора смели весь снег и вывели из конюшни прекрасного мерина, которого сэр Джон Геннегау подарил своему будущему родственнику — молодому английскому королю. Нужно было осмотреть сбрую, чтобы конь хорошо выглядел во время завтрашней процессии. По просьбе старшего грума Нед уселся на него, и все осматривали сбрую и вышитую бархатную попону. Он ездил на нем по кругу. Вокруг стояли его друзья, оруженосцы и грумы, они осматривали коня и всадника, делали замечания, давали советы. Лорд Беркли, которого Нед полюбил, вышел вперед, когда королева и некоторые из ее дам спустились вниз.

— Мадам, эту лошадь только что приручили, и она очень высока в холке, но я уверен, что Его Высочество сможет справиться с ней даже среди кричащей толпы! — уверял он королеву. Он заметил ее волнение по поводу того, что лошадь может оказаться слишком непослушной для ее сына.

Нед проехал по кругу еще раз, ничего не сказав матери, потом спешился и погладил лоснящуюся шею мерина.

— Как ты собираешься назвать его? — спросила Изабелла. У нее на языке вертелось несколько подходящих имен.

Но Нед повернулся к ней с обидой и удивлением.

— Только «Дорогой Друг», мадам! — был его ответ.

Изабелла почувствовала, как будто кто-то вылил на нее ушат ледяной воды. Она представила себе крепкого мальчика, обожавшего деревянную лошадку, которую смастерил для него отец. Ее раздражала его верность традициям, и Изабелла подумала, что для него все лошади всегда будут называться «Дорогой Друг». Она также поняла, что даже в суете и среди репетиции завтрашней церемонии коронации одинокий отец в Кенилуорте, проходивший ту же церемонию много лет назад, не был забыт. Изабеллу охватила паника бессилия, и ей ничего не оставалось, как надеяться, что когда они поедут по украшенным гирляндами улицам и колокола Аббатства весело зазвонят, большинство жителей города не будут вспоминать старого короля с сожалением.

В течение долгого жаркого дня люди беспокойно бродили по улицам, радовались и смеялись, плакали и махали руками, выкрикивали приветствия. Багажные повозки грохотали по лондонскому мосту. Они прибывали из вновь присоединенного округа Саутварк на речной стороне Суррея. Отряды солдат собирались в открытом поле к северу от Лодерсгейт. Хотя после возвращения королевы все так надеялись на мир, он сохранился ненадолго, и теперь солдатам приходилось готовиться к походу, чтобы отогнать дерзких шотландцев от постоянно нарушаемой границы.

Наконец погас круглый красный шар сентябрьского солнца, прозвучал сигнал отхода ко сну и приказ тушить огни и свечи. В Вестминстере дамы королевы покинули ее спальню. Они знали, что сейчас появится ее любовник, Мортимер, который с присущей ему бесцеремонностью теперь не делал из этого секрета!

Они не видели друг друга с самого утра, каждый из них был занят делами, и сейчас они взволнованно вглядывались друг в друга. Наконец-то можно было сбросить маски, за которыми они старательно скрывали лица на людях.

— Вы слышали, что Эдуарду удалось отправить обращение к Папе Римскому? — спросил ее Мортимер, который весь день ждал возможности обсудить с ней эту проблему.

По выражению ее лица можно было с уверенностью сказать, что ей это известно.

Епископ Орлетон успел шепнуть мне об этом днем, — ответила Изабелла. — Он все знает точно, так как видел Его Святейшество! Наверно, Эдуарду удалось передать письмо с просьбой несколько недель назад. Видимо, из Кенилуорта. Хорошо, что мы перевели его оттуда.

— Только подумать, я старалась отговорить тебя от этого.

Изабелла очень боялась вмешательства Папы Римского и готова была пойти на все, что угодно, лишь бы этого не произошло.

— Орлетон думает, что Его Святейшество укажет, чтобы ты вернулась к супругу.

— Я не могу сделать это! Я не могу!!

Изабелла в ужасе начала бегать по спальне. Она сплела руки и прижала их ко рту. Полы шелкового капота со свистом обвивали ее быстрые ноги.

Мортимер наблюдал за ней со странным выражением лица — в нем смешались любовь, расчет и жалость.

— Он все еще твой супруг… пока жив!

— Если церковь заставит меня вернуться к нему, мне придется расстаться с тобой!

— Конечно, ты не сможешь иметь нас обоих в своей постели, — улыбнулся Мортимер. Он схватил ее на бегу, взял за руку и поцеловал.

— Ты бы смогла выдержать отлучение от церкви ради меня? — задал он ей прямой вопрос, не отпуская ее руку и не переставая целовать ее. — Согласна ли ты из-за меня и наслаждения, которое получаешь со мной, обречь свою душу на вечное проклятье?

— О, Роджер, почему тебе нравится мучить меня?

Она резко вырвала руку.

— Ты же знаешь, что даже на этом свете нам придется отказаться от всего, к чему мы так стремились и за что сражались. Успех и власть, возможность полностью применить наши дарования, идеальное партнерство — ведь мы так подходим друг другу! И все из-за брака, который был столь несовершенным с самого начала! Если церковь заставит меня подчиниться своему решению, это будет крайне жестоко.

— Но тем не менее, подобное свершится, если Эдуард будет жив…

— Если будет! Пока он жив! Почему ты постоянно повторяешь это? — воскликнула Изабелла. Она теряла над собой контроль и начала колотить кулаками по груди Мортимера, но тут же крепко прижалась к нему и горько разрыдалась. Она жаловалась и причитала, что лучше бы ей вовек не встречаться с ним! Мортимер прекрасно понимал, что страшное напряжение, под которым они уже давно жили, наконец прервало преграду сдержанности даже такой сильной натуры, как Изабелла.

Он покачивал ее в крепких объятиях, но ни на минуту не отвлекался от поставленной им цели.

— Радость моя, ты же все понимаешь, — нежно упрекал он. — Разве ты не видишь, что дело не только в Папе Римском. Милые сводные братцы Эдуарда, даже Линкольн, а еще общественность в придачу начинают осуждать нас. И гипнотическая власть осуждения становится все сильнее и сильнее. Мы вскоре будем в опасности. Люди уже забыли нанесенные им обиды и все трудности во время правления Эдуарда и начинают жалеть его. В какой-то момент неизбежно возникает выбор: отлучение от трона Плантагенета или мы? Поэтому он должен умереть.

Она резко отстранилась. Изабелла понимала, что он несколько преувеличивает грозящую им опасность, стараясь подчинить ее своей воле.

— Народ, как и раньше, приветствует меня. Я могу почти всех советников обвести вокруг своего мизинца, — твердо сказала она. — Какой вред может принести нам бедный Эдуард, заточенный в отдаленном замке в Глочестере, где он сочиняет грустные стихи?

— Никакого, кроме того, что он живет и дышит воздухом! И этого достаточно, потому что — свергли его или нет — он все равно Эдуард Плантагенет! Никто не может лишить его имени и происхождения!

Мортимер отстегнул пояс и швырнул его на постель, задыхаясь от ярости.

— Спроси у Орлетона, насколько он опасен для нас, или ты мне не доверяешь?

— Орлетон! Да это он дает тебе такие ужасные советы! Как он смеет это делать!

— Но он прекрасно осведомлен о намерениях Его Святейшества!

Мортимер растянулся на кровати, его лицо было в тени наполовину задернутого полога. Его тон был просительным и настойчивым, но в нем также проскальзывал и стыд.

— Послушай, Изабелла, мы должны прийти к единому решению, как нам следует действовать при сложившихся обстоятельствах. И решать очень быстро! Ты сама сообщила мне, что Томаса Беркли нет дома. И я послал Гурни и Мальтраверса, чтобы они присмотрели за королем. Гурни ждет указаний. Он прислал ко мне гонца и передал, что мой неподкупный зять вскоре сможет вернуться домой!

— Значит, ты уже обсуждал с кем-то предварительный план?

Изабелла стояла перед ним — бледная, с трагическим выражением в глазах. В открытое окно заглядывала луна, которая подсвечивала серебром ее распущенные волосы.

— И ты ждешь, чтобы я отдала приказание этому убийце-стервятнику? — с ужасом спросила она.

Мортимер задумчиво тыкал своим кинжалом в ножнах в ничем неповинного павлина, вышитого на покрывале.

— Будет лучше, если никто не отдаст им такого приказания, — заметил он и предложил ей поговорить с Орлетоном и прислушаться к его совету.

— Сейчас, когда уже прозвучал сигнал отхода ко сну? — воскликнула королева. — Наверно, бедняжка уже в постели после столь трудного путешествия.

— Когда я проходил через приемную, он все еще был там. Он заканчивал писать какие-то письма. А слуга Гурни поедет обратно с восходом солнца.

Изабелла поняла, что срочные послания были всего лишь предлогом, чтобы прелат не уходил и оказался в нужном месте в нужное время. Она несколько секунд колебалась, потом плотнее запахнула накидку и пошла к дверям.

— Ты согласишься с тем, что он скажет? — спросила она Мортимера, не открывая дверь.

— Он может написать послание, если тебе станет от этого легче, — почти равнодушно обронил Мортимер.

— Но как сановник церкви, он не может благословить убийство! — с торжеством произнесла Изабелла.

В приемной епископ Херфорда встал из-за стола, заваленного какими-то важными документами. Его удивление, когда он увидел королеву, было настолько естественным, что было бы трудно поверить, что он так искусно умеет играть свою роль.

— Мне нужно написать несколько писем служителям Папы Римского, — извинился он. Его алая сутана зашуршала, когда он торопливо поднялся и пригласил королеву сесть в кресло.

— Я полагал, Ваше Величество уже давно спит.

— Я плохо сплю в последнее время, милорд. Мне нужен ваш совет, — напрямую ответила Изабелла. — Я прошу вас присесть, и несмотря на поздний час, уделить мне немного вашего драгоценного времени.

— Вы, наверное, хотите со мной посоветоваться насчет вашего несчастного супруга, дочь моя? — спросил ее Орлетон тем умильным и спокойным тоном, которым он всегда беседовал с исповедовавшимися.

— Правда ли, что Папа Римский предложил мне выбрать между тем, что меня отлучат от святой церкви, или же я буду вынуждена вернуться к своему супругу? — прямо спросила Изабелла.

— Он все еще ваш супруг. Когда я покидал Авиньон, документ уже готовился.

— Вам известна точка зрения милорда Мортимера по этому поводу?

Епископ наклонил голову в знак согласия. Изабелла заговорила на редкость откровенно:

— Бог свидетель, я столько натерпелась от Эдуарда!.. Во имя возмездия необходимо избавиться от него. И во имя моего сына, который теперь носит его корону. И ради милорда Мортимера — его казнят, если Эдуард снова придет к власти, — призналась она. — Но я не могу принимать участия в задуманном сэром Мортимером.

— Дитя мое, никто из нас не смеет требовать сего от вас, — успокоил ее Орлетон. — Если сэр Эдуард вскоре внезапно умрет от естественных причин… Вскоре, повторяю я… От лихорадки или из-за того, что находится в заточении, как это случилось со старым лордом Мортимером Чирком… Тогда нам не останется ничего иного, как признать, что это было бы… Как бы точнее выразиться… весьма удобно для нас. И для вас обоих. Но наша совесть не позволит нам предпринимать ничего иного!

Изабелла смотрела на его толстое красное лицо, на блестящую тонзуру. Ей он казался надежным, как маяк во тьме. Она облегченно вздохнула.

— Я была уверена, что вы скажете именно так, милорд. Но мне хотелось быть уверенной сегодня, потому что, как вы, наверное, знаете, завтра рано утром в Беркли отправится гонец. И я боялась, что мой… что Роджер Мортимер прикажет…

У Изабеллы кружилась голова от облегчения, и ей стало жутко от того, какую цену ей придется заплатить за это облегчение. Она не могла больше вымолвить ни слова.

— Чтобы вы не волновались, мадам, и с разрешения Вашего Величества, я так и напишу сэру Томасу Гурни, — сказал епископ.

Он удобнее уселся за столом и подвернул развевающиеся рукава. Перед ним уже лежали перо и бумага. Она тихо сидела напротив него. Она смотрела, как кроваво блестел огромный рубин его епископского кольца. Изабелла никак не могла сдержать дрожь во всем теле. Довольно долго в комнате не было слышно ничего, кроме царапания гусиного пера по пергаменту. Когда он положил перед ней лист, Изабеллу поразило, как мало было там написано. Изящно выписанные буквы плясали у нее перед глазами. Ей бы хотелось, чтобы он написал на обычном, без затей, французском или английском. «Но, наверное, церковники мыслят лишь на латыни», — подумала Изабелла.

— Эдуардум оксидере нолите тимере бонум эст, — прочитал Орлетон, наклоняясь вперед и четко выговаривая каждое слово. Он также показывал ей каждое слово заостренным кончиком пера.

— В переводе сие будет звучать так: «Эдуарда не убивайте, бойтесь недоброго дела».

Перед Изабеллой теперь лежали непонятные слова. Несмотря на все страхи и трудности, у нее стало легче на душе.

— Вы уверены, что сэр Томас Гурни получит это послание?

Изабелла очень волновалась, и ей так хотелось, чтобы послание уже было в руках жестокого Гурни.

— Я прикажу, чтобы сразу же разбудили его слугу, и вы увидите, как я отдам ему послание, — уверил ее Орлетон. Он говорил с ней спокойно, как с капризным ребенком.

Изабелла улыбнулась и извинилась за свои недоверие и тревогу. Она с благодарностью положила свою руку на его. Но он шумно отмахнулся от благодарности. Ожидая, пока его слуга приведет гонца, он занимался окончательной подготовкой документа к отправке. Между ними лежали его широкие алые рукава, они не давали ей все как следует рассмотреть. Она увидела, как он опять взял в руки перо, чтобы подписать документ, добавил точку или запятую и написал имя адресата.

Потом он начал сворачивать пергамент, аккуратно перевязал его красной лентой и запечатал своей печаткой. Итак, все было сделано, чтобы она не стала соучастницей в убийстве. Она не отводила взгляда от пергамента, пока не убедилась, что он перешел из пухлой белой руки Орлетона в грубую руку слуги Гурни. Она слышала, как Орлетон приказывал немедленно доставить бумагу в замок Беркли, Изабелла знала, что в эту ночь она будет хорошо спать. Заглядывать в будущее она не желала.

Утром она почти успокоилась. Роджер Мортимер не задавал ей никаких вопросов и не пытался ни в чем переубедить. Он обещал, что бумагу епископа никто не перехватит в дороге. Он и епископ решили, что настало время послать к Геннегау за невестой Неда и начинать приготовления к свадьбе.

— Королева перестанет терзать себя, — сказал Орлетон.

— А молодой король-марионетка перестанет совать свой нос в наши дела, — пробормотал Мортимер. Он был вне себя от ярости, потому что молодой король в открытую спросил его на Совете, как могло случиться, что все приданое будущей королевы было истрачено.

И снова Изабелла начала хлопотать. У нее были вкус и умение устраивать всевозможные торжества. Кроме того, она была так занята, что у нее не оставалось времени вспоминать о томящемся в заточении супруге. Она сама пригласила сэра Джона Геннегау, чтобы тот сопровождал племянницу в качестве почетного королевского гостя. Она отблагодарила Орлетона, направив его королевским послом в Валансьен. У Неда тоже было хорошее настроение, так как его мечта о женитьбе на Филиппе с помощью матери-королевы была близка к осуществлению.

— Мне кажется, что документ плохо составлен, — отметил Орлетон, перечитывая брачный контракт. Здесь написано «Одна из дочерей Вильяма, графа Геннегау, Голландии и Зеландии». Мне известно, что у него четверо дочерей, и он может прислать нам старшую.

— В таком случае, обратитесь к его жене и моей кузине, чтобы она убедила его, — попросила Изабелла. Она понимала, что Нед всегда будет благодарен ей за то, что она для него сделала.

— Пойми, они все одинаковые, — признался Мортимер, когда они с Изабеллой остались одни. — Зачем создавать трудности, потакая его полудетской влюбленности?

Изабелла смотрела в окно. Во дворе ее старший сын садился на Дорогого Друга. Он в компании молодых людей уезжал на охоту.

— Мне это не кажется детской влюбленностью, — спокойно ответила она. — Может быть, это даже еще и не любовь в том смысле, как мы ее понимаем. Но это облегчение для робкого, сдержанного юноши, боящегося женщин, потому что он нашел девушку, с которой может разговаривать обо всем и не стесняться ее. Может быть, и о нас. Тебе никогда не приходило в голову, Роджер, что, кроме его военных сотоварищей и противников на турнирах и обожающих его грумов, у Неда никого нет?

Пока не настанет день его бракосочетания Нед будет еще острее ощущать одиночество. От Папы Римского не пришло никакого послания. Изабелла начала с чувством облегчения и возмущения думать, что ее любовник и Орлетон просто сыграли на ее страхах, чтобы добиться своей цели. И вдруг все страхи по поводу того, что может сказать Папа Римский, испарились, под ними не осталось никакой почвы. А в последнюю неделю сентября до Лондона дошла весть, что ее супруг Эдуард умер. Она была настолько занята приготовлениями к свадьбе сына и так ясно представляла себе, как Эдуард гуляет по Залам и крепостным стенам в Беркли, что новости привели ее в состояние шока. В шоке была и вся страна.

— От чего он умер? — спросила она так же, как спросил бы любой на ее месте. Это интересовало женщин и мужчин в Англии и Уэльсе, а в Парламенте будет запрос по поводу его смерти.

— Я знаю не больше вашего, милорды. Меня там не было, — она слышала, как холодно отвечал Мортимер на вопросы членов тайного совета. — Я могу сказать вам только одно, что мой зять, лорд Беркли, все еще болеет в Бредли. Его управитель прислал гонца, чтобы сообщить королеве, что Эдуард умер в ночь на двадцать второго сентября и что управитель спрашивает, как поступить с его погребением.

Отведя взгляд от горюющего племянника, сэр Томас Братертон нарушил тяжелое молчание.

— Разве гонец не сообщил, от какой болезни умер мой брат?

У него был угрожающий тон.

Эдмунд Кентский плакал, никого не стесняясь. Полуслепой Линкольн вскочил на ноги и заорал, что кто-то вел нечистую игру. Разразился скандал, но шестнадцатилетний король призвал всех к порядку и приказал найти убийцу. Старшие советники уловили знакомую нотку в его голосе — он походил на своего деда. И всем неожиданно стало ясно, что теперь он — настоящий король.

— Я прошу вас, Ваше Величество, подумать над тем, кого вы обвиняете? — вмешался Орлетон. — Если бы действительно велась какая-то нечестная игра, неужели убийцы оставили бы тело непогребенным?

— Ваше Величество может успокоиться, если я вам скажу… — продолжил Орлетон. — Сегодня утром я получил письмо от аббата Токи из собора Святого Петра в Глочестере. Он пишет, что сразу же поехал в Беркли, чтобы отслужить там панихиду. Он читал молитвы над мертвым телом вашего отца и рад сообщить, что на теле не было никаких следов насилия.

Он достал письмо, и его стали передавать по рукам. Хотя некоторые члены Совета что-то бормотали про себя, они не стали пока никого обвинять. Некоторые из них тайком поглядывали на Мортимера, но он стоял рядом с королевой и смотрел на них сверху вниз с совершенно бесстрастным видом.

— Почему бы нам не послать в Беркли врачей? Чтобы убедиться, что это была ненасильственная смерть и что аббат пишет нам правду. Тогда не будет никаких кривотолков, — предложил он.

— Я сам поеду с ними, чтобы еще раз взглянуть ему в лицо, — начал было Эдуард III. Но даже его родственники понимали, что в данных обстоятельствах этого делать не стоит, и отговорили его. И попытка овладеть властью угасла. Некоторые поглядывали на королеву, чтобы узнать, кого же она пошлет туда? Но они так странно на нее смотрели, как бы увидев в новом свете. Они словно в первый раз поняли, что именно у нее было больше всего оснований желать смерти своего супруга, что она никогда не забывала, как много горя принес ей этот брак. И, кроме того, рядом с ней был ее любовник…

Изабелла читала все это в их глазах.

— Милорды, вы сами должны выбрать, кого послать в Беркли, — высокомерно заявила она. Она чувствовала себя в безопасности, памятуя о послании Орлетона. — Выберите того, кто стоит над всеми подозрениями, у кого нет повода что-то скрывать! Если только в наши сложные времена вы сможете найти такого человека! Чтобы не осталось ни тени сомнения в умах и памяти народа, ради меня и ради нашего сына, прикажите забальзамировать тело моего супруга и выставить для тех, кто пожелает его увидеть. Я умоляю, чтобы его не погребали до тех пор, пока не исчезнут все сомнения или не будут найдены виновники насильственной смерти!

Она внезапно уловила огонек уважения в странном взгляде Мортимера, но он сразу же отвел глаза. Члены Совета замолчали, но их мысли не было дано прочесть никому. Изабелла медленно пошла в свои покои. Она так от всего устала… За ней молча следовали ее придворные дамы. Она послала за старым Стивеном Тейлузом, который готовил ее наряд для свадебной церемонии Неда. Она попросила, чтобы он приготовил для нее траурные черные одеяния. Собственными руками она отстегнула красивые металлические крылья от своего головного убора. Ее усталые дамы вместо этого сделали скромный плат, как у монахини. Она скрыла свой маленький остренький подбородок во вдовьем нагруднике из мягкого полотна. Теперь ей придется привыкать к такому наряду.

«Я вдова, — постоянно твердила она себе, пытаясь придать лицу грустное выражение и приглушить в душе ощущение облегчения. Казалось, что даже воздух, окружавший ее, стал чище и светлее. — Мне никогда больше не придется смотреть в укоризненное лицо Эдуарда. Папа Римский не станет угрожать мне отлучением от святой церкви и не надо расставаться с Роджером…»

Когда они закончили одевать ее в так идущий ей вдовий наряд, пришел паж и передал, что король желает ее видеть. Он посылал за ней в первый раз. Даже после коронации он всегда сам приходил к ней как послушный сын.

Но теперь он чувствует себя настоящим королем. «Он, наверное, станет добиваться, чтобы отца похоронили в Вестминстерском аббатстве», — решила она. Она умела читать мысли других людей. «Я так от всего устала, но все равно попытаюсь убедить его, что это будет непродуманным шагом и вызовет излишние толки среди подданных. Он должен понимать, чем это будет грозить мне и Роджеру…»

Она все правильно предвидела, и Нед продолжал настаивать еще несколько дней.

— Что он такого сделал, что его нельзя похоронить вместе с остальными королями в Винчестере или в Вестминстере?

— Ты должен примириться с тем, что он упокоится в соборе Святого Петра в Глочестере. Туда его можно поместить без особого шума, — в десятый раз пробовала объяснить ему Изабелла. — Твой отец считал собор очень красивым и жертвовал на него. Аббат Токи недавно расширил собор, и вскоре он может стать кафедральным. Аббат Токи собирается отправить по королю поминальную службу. Ты ведь знаешь, что многие соборы отказываются делать это!

— Я постараюсь, чтобы он был реабилитирован и чтобы Глочестеру были дарованы все возможные льготы. Я также обещаю, что самые искусные каменщики выложат для моего отца самую роскошную усыпальницу с навесом. И лежать там он будет один, коль скоро умер он тоже в одиночестве.

— Сын мой, ты будешь решать это сам, — согласилась с ним Изабелла. У нее не было никакого желания лежать рядом с супругом ни живой, ни в виде каменного изваяния.

У Неда быстро портился характер, и стало ясно, что вскоре у него проявится фамильный темперамент Плантагенетов.

— Если Мортимер попытается вмешаться в церемонию похорон или в проведение мессы, — продолжал бушевать Нед, — я публично обвиню его в смерти отца!

Но Мортимера было не в чем обвинять. Выбранная группа, состоявшая из лучших врачей и известных своей объективностью официальных лиц, которую послал Парламент, подтвердила сообщение аббата собора Святого Петра. Они не нашли телесных повреждений, а в желудке не оказалось признаков яда. Они сообщили, что тело короля было выставлено в часовне замка Беркли, чтобы с ним мог попрощаться народ. Когда их стали расспрашивать, они признали, что он немного похудел и на его лице застыло выражение боли или напряжения. Но иного и не следовало ждать после многих месяцев заточения и перенесенных бед, выпавших на его долю.

Даже купцы и лавочники Бристоля, которые подняли такой шум из-за него, были приглашены посмотреть на тело. Они признали, что на нем не было ни единого следа насилия.

Тело Эдуарда лежало три месяца, и хотя его кузен и сводные братья ушли из Совета и остальные поддерживавшие их куда-то исчезли, даже злейшие враги Мортимера не смогли его ни в чем обвинить. Благодаря тому что Изабелла решила отложить похороны на такой длительный срок, людям надоело болтать об этом, и все сплетни заглохли сами по себе.

А Изабелла готовила богатейший покров и присматривала, как рисовали герб Англии на погребальной колеснице, которую должны были послать в Беркли. Королева повелела управителю Глаунвиллю найти лучших свечных дел мастеров в Глочестере, чтобы они изготовили из воска фигуру Эдуарда, которую понесут впереди траурного кортежа. Кроме того, следовало определить дату, когда аббат со своими священниками прочтут заупокойные молитвы и сопроводят траурную процессию. Она была рада, что ей пришлось заниматься всеми делами. Как только она оставалась одна, а она всеми силами старалась избегать этого, — слова «Нет ни единого признака насилия» все время представали перед ее мысленным взором. Она вспоминала и другие слова: «До тех пор, пока он жив». Они так часто срывались с губ ее любовника.

Эти слова стали как боевой клич шотландцев, чтобы собрать воедино силы для нападения. Каждый раз, когда она ловила себя на том, что внимательно присматривается к Мортимеру, она успокаивала себя, снова и снова мысленно повторяя: «Нет ни единого признака насилия!»

Епископ Орлетон привез невесту, которую желал Эдуард III. Но к тому времени, когда она приплыла на корабле в Дувр, ее будущий жених был на севере, сражаясь с шотландцами и пытаясь отбросить их назад, к границе. Сражение было отчаянным и шло с переменным успехом. Даже в разгаре схваток он посылал распоряжения, как следует встретить его невесту. Он приказал коннетаблю замка в Дувре позаботиться о том, чтобы ее сопровождению было удобно там. Все важные особы городов, через которые она проезжала, должны были тепло приветствовать ее. Их не пришлось долго уговаривать — простенькая и свеженькая Филиппа очень понравилась всем. Люди так устали от бесконечных интриг и заговоров. Многие надежды уже связывались не с Изабеллой, а с молодым королем, если только он сможет освободиться от влияния Мортимера и милой, но твердой узды его мамаши. Лондонцы развлекали фламандскую принцессу во время Рождества, стараясь доставить ей удовольствие. Но она была скромной и застенчивой девушкой. Было ясно, что она мечтает лишь о том, чтобы увидеть своего суженого. Поэтому как только у Неда появилась возможность остановиться в Йорке, Филиппу отправили туда для свадебной церемонии.

Изабелла и Мортимер были уже на севере. Они прилагали максимум усилий, чтобы заключить мирный договор с Робертом Брюсом. Изабелла взяла с собой свою пятилетнюю дочь Жанну, чтобы обручить ее с сыном Брюса, Дэвидом. Она понимала, что англичане будут недовольны этим браком, но и Изабелла была слишком умна, чтобы не осознать: королевство ее сына никогда не будет в безопасности, если не прекратятся постоянные стычки на границах. И кроме того, он не сможет сохранить свои земли на континенте.

— Много лет назад, когда я возвращалась во Францию и у меня болело сердце из-за несправедливости и горя, и не было никакой ясности в моей судьбе, я обещала тебе, моя крошка Жанна, что сделаю тебя королевой, — сказала она, целуя свою любимую дочку. — Теперь мы обсуждаем брак твоего брата Джона, и я надеюсь, что твоя сестренка будет помолвлена с кем-нибудь из ветви Шотландии. И между нами не будет моря, и когда ты вырастешь, мы сможем иногда встречаться.

Она поехала с Мортимером в Бервик на обручение детей вскоре после того, как Эдуард и Филиппа были повенчаны в Йорке. В разгаре зимы у королевы-матери было много дел. Два ее замысла были удачно завершены. Жанна будет воспитываться в Шотландии, а Нед был слишком счастлив и занят своей супругой в Вудстоке. Мортимер все еще оставался на севере, подгоняя шотландских гостей и стараясь повыгоднее составить мирный договор. Сама она поехала в Лондон. Там, хотя и считаясь всего лишь королевой-матерью, она сможет по-настоящему управлять страной. Но от позднего и неожиданного шторма испортились все дороги. К ее недовольству, ей пришлось прервать путешествие в Ноттингеме.

— Я ненавижу ноттингемский замок, — жаловалась Изабелла. Она вся дрожала, несмотря на яркий огонь, который приказал разжечь сэр Роберт Эланд, коннетабль замка.

— Похоже, из-за метели мы можем застрять здесь надолго, — сказала Жислен. Она возвращалась вместе с Изабеллой с помолвки малышки Жанны.

— Ну, и хорошо, тогда мне будет чем заняться, — решила Изабелла. — Столько всего случилось, что я даже не проверяла реестровые книги с той поры, как овдовела. После ужина, дорогая Жислен, скажите всем, что они могут идти спать, и пришлите ко мне Фоунтена, и пусть он принесет с собой все реестровые книги.

Когда в замке все замерло и занавеси были задернуты, чтобы оборониться от холодного злого ветра, она села у огня, беседуя со своим управителем.

«Почему на меня всегда так плохо действует это место? — подумала Изабелла. Она огляделась и пристально посмотрела на фигуры в рост человека, вытканные на гобеленах, колышущихся при порывах ветра. — Не потому ли, что со мной нет Роджера? Не потому ли, что я вдова, и моя молодость канула в лету? Не потому ли, что я уже больше не королева?..»

Она вспомнила графа Вильяма, и ее кузину, и их дитя из ветви Валуа. Ту самую девочку, которую приветствовали во время свадьбы с ее сыном. Казалось, в жилах Филиппы течет больше фламандской крови, чем французской. «Как она отличается от меня, когда я была юной супругой, — подумала Изабелла. — Филиппа — миленькая простушка, а я была красивой, живой девушкой, привлекавшей взгляды мужчин уже в нежном возрасте. Она пока свеженькая, но после нескольких родов, наверное, растолстеет, а я даже в моем возрасте все еще очень хороша…»

Изабелла придвинула к себе зеркало. Где бы она ни была, зеркало всегда находилось неподалеку. Изабелла поставила его так, чтобы на него падал свет свечи, и внимательно вглядывалась в свое отражение.

«Я все еще красива… но лицо стало каким-то напряженным и жестоким. Маргарита едва бы меня сейчас узнала…» — призналась себе Изабелла. Ей стало жаль ту веселую, добрую девушку, о которой она вспоминала с такой ностальгией, когда оставалась одна.

«Увы, заботы и дела непременно оставляют неуловимый след на лице, если даже они не записаны в реестровые книги».

Открылась дверь, и вошел Фоунтен. Он почтительно поклонился Изабелле, в его длинных руках была кипа скучных книг в кожаных переплетах.

«Ну, хорошо, — подумала она, — у меня много грехов, но никто не сможет обвинить меня в лени».

С той поры как она стала принимать участие в управлении страной, ей приходилось думать сразу о тысяче вещей. Она легко теперь понимала, как должен был ненавидеть все это Эдуард, который всему предпочитал развлечения и удовольствия. И еще были дела, о которых знали только она и Мортимер.

— Фоунтен, расписки в другой реестровой книге, в той, которую мы запираем? Там точно записано, сколько мы потратили фламандского приданого… Вы никогда не оставляли ту книгу незапертой?

— Ваше Высочество, в книге записи сделаны только моей рукой. Мадам, вот ключ от нее.

— Спасибо вам за предосторожность, друг мой!

Изабелла вздохнула с облегчением и положила ключ себе за пазуху. Теперь она могла заняться более простыми и несекретными делами.

— Так, с чего мы начнем сегодня?

Длинными тонкими пальцами он переворачивал листы реестровой книги. Он поставил свечу в золотом подсвечнике так, чтобы она освещала листы, где были записи, сделанные его аккуратным почерком.

— Здесь начало октября, мадам! Вот расписки, присланные управителем милорда Беркли. Мне кажется, что он честный и аккуратный человек.

— Нам обязательно начинать с них? — спросила она, сразу поняв, с чем связаны те записи и расходы.

— Если для Вашего Высочества все это огорчительно…

Однако Изабелла уже справилась со своей слабостью и начала тщательно проверять каждую запись. Как и говорил Фоунтен, управитель Беркли был деловым человеком. Он смог свести к нескольким коротким фразам трагедию смерти короля.

— Заплачено Бокеру, Эфиверу — за охрану тела короля за три месяца, прислано из Вестминстера, — прочитала вслух Изабелла.

— Плата слугам милорда Беркли за такие же услуги. Плата плотнику Беркли за то, что он «изготовил загородки, чтобы сдерживать толпу». И вот еще — «за починку вышеупомянутых загородок». Неужели было так много людей, Фоунтен?

— Когда Гдаунвилль встретился со мной в Йорке, он говорил, что они приходили издалека — даже из Оксфорда и Карнаварона.

Изабелла почувствовала, как ее желудок скрутило жестокой судорогой, но все равно продолжала обсуждать все детали и подробности.

— Передано священнику в качестве пожертвования для церкви в Беркли. Лучшему свечнику Глочестера за то, что он изготовил восковую фигуру умершего короля… — голос у Изабеллы задрожал, — чтобы нести ее перед погребальной каретой, — 40 шиллингов. За позолоченную корону для восковой фигуры…

Изабелла припомнила, что в то время она пыталась представлять себе низвергнутого короля в Беркли сидящим у пылающего камина с книгой или лютней на коленях.

Ей так не хотелось вместо этого видеть нечто неживое, словно бы из воска, облаченное в пурпурные одежды, молча лежащее на задрапированном черном возвышении, и вокруг него огни, резные ангелы и геральдические знаки Плантагенетов. Неживое, ростом и чертами похожее на Эдуарда, но без его приятного голоса и гибких движений, без его грации. Изабелла поспешила перейти к следующему параграфу:

— «Оплата поездки управителя сэра Томаса Беркли в Йорк. Оплата путешествия женщины Друсциллы из Беркли».

— Боже ты мой! — воскликнула Изабелла, нервы ее не выдержали напряжения. — Мы что, должны платить и за его удовольствие?!

Ее управитель не ответил, и она внимательно посмотрела на него.

— Это не такая женщина, мадам, — медленно и неохотно пояснил он ей.

— Тогда родственница, которая захотела прокатиться за мой счет?

Изабелла не была скупой с людьми, которые прислуживали ей, и в обычное время даже не стала бы обращать внимания на такие мелочи. Но ей уж слишком много довелось страдать, и она была раздражена! Фоунтен показал ей следующую строчку, ниже той, на которой застыл ее палец. Там она увидела запись, короткую и без всякого объяснения о том, что умерший король был бальзамирован.

— Это она делала бальзамирование, — объяснил Фоунтен.

— Женщина? — переспросила Изабелла. Руки ее соскользнули с реестровой книги, которая рассказала ей так много… Она откинулась в кресле и изумленно уставилась на Фоунтена.

— Мне говорили, что не могли найти врача.

— Во всем Глочестере, Херфорде и Ворчестере?

— По словам Глаунвилля, сэр Томас Гурни приказал, чтобы все было сделано как можно скорее.

— Вот этому я верю! — голос королевы был низким от ярости.

Она так резко отшвырнула кресло, что рог с чернилами опрокинулся и посадил огромное темное пятно на скатерть.

— Где эта женщина? Отыскать ее! Послать за ней! — грозно потребовала Изабелла.

— Мадам, нет ничего проще, — ответил ей Фоунтен, вскакивая, чтобы спасти бесценные бумаги от чернил. — Она здесь.

— Здесь, в Ноттингеме?

— Наверно, она приехала за нами из Йорка после возвращения Глаунвилля. Днем, когда я ехал сюда из города, она потянула меня за рукав и сказала, что должна поговорить с Вашим Высочеством, и умоляла, чтобы ее пустили в замок.

— И вы, наверно, заявили ей, что это невозможно, и отослали прочь? Немедленно найдите ее, если даже вам придется перебудить всех в городе и стащить с постелей. Нет, оставьте книги и чернила и приведите ее сюда, даже если будет очень поздно. Фоунтен! Никому ни слова, что я хочу ее видеть.

Женщина не могла уйти далеко, но уже догорали угли в очаге, когда Фоунтен привел ее и сам удалился.

Несмотря на свое нетерпение, Изабелла глубоко задумалась, так что даже не почувствовала, как у нее онемели руки и ноги. Она не слышала, как открылась и снова закрылась тяжелая дубовая дверь. Но когда она подняла голову, женщина стояла перед ней. Небольшого роста, крупная, с седыми волосами. Очень умные, живые глаза. Конечно, она не могла быть возлюбленной Глаунвилля, которую он взял с собой, чтобы ему было повеселее во время путешествия. Она могла быть женой вполне обеспеченного торговца.

Пусть даже в глазах всего мира она была никем, но для проницательной Изабеллы она была единственным человеком на свете, кто мог честно рассказать, от чего умер Эдуард? Кроме, конечно, Гурни. Но он уехал за море.

— Как тебя зовут? — спросила Изабелла и поманила ее, чтобы та оказалась на освещенном пространстве. Она предложила женщине снять засыпанный снегом плащ.

— Друсцилла Данхевед, — спокойно ответила женщина. Хотя ей раньше никогда не доводилось бывать у королевы, она не казалась слишком сильно смущенной.

Изабелле в голову пришла страшная мысль: женщина не боялась ее, потому что совсем недавно она трогала, бальзамировала и обмывала мертвое тело короля.

— Почему вас привез мистер Глаунвилль?

— Он подвез меня только до Йорка, — слова женщины были такими спокойными, что Изабелла не сразу поняла, что она избегает прямого ответа.

— Верно ли, что вы бальзамировали тело покойного короля?

— В ночь на 22 сентября за мной послали, чтобы я пришла в замок и сделала это, — подтвердила Друсцилла.

Речь Друсциллы вовсе не была неграмотной, хотя в ней чувствовался легкий уэльский акцент, как это часто бывает в приграничных районах.

— Вы меня удивляете. Неужели не странно, что вас, женщину, пригласили для такого дела?

— Мой муж был изготовителем свечей в Беркли. Он часто бальзамировал местных господ, когда они помирали.

— Тогда почему не послали за ним?

— Мадам, он умер шесть месяцев назад.

Только сейчас Изабелла обратила внимание на белую повязку на голове маленькой женщины и на ее черное платье.

— Я много раз помогала ему и немного научилась. Я привыкла иметь дело с трупами, потому что люди всегда хотели, чтобы я прибирала их покойников. Поэтому сэр Томас Гурни послал ночью за мной одного из моих сыновей.

— Ваших сыновей? Они что, не овладели ремеслом отца?

— Они оба служат в охране милорда Беркли в замке.

— Сэр Томас Гурни послал за вами тотчас, как все случилось?

— Да, труп еще не остыл.

Изабелла вздрогнула от ужаса. Она подумала, что это занятие лишило женщину обычных человеческих чувств.

— Вы не видели на теле признаков насильственной смерти? — спросила она.

Именно теперь бойкий язычок женщины замедлил с ответом.

— Ну, отвечайте! — настаивала Изабелла, сама не заметив, что начала кричать на женщину.

— Нет, мадам.

— Ну что вы торчите здесь, как деревянная колода? Если ваши сыновья работают на сэра Томаса Беркли, — продолжала она свои расспросы, — тогда, может быть, они что-то рассказывали вам о жизни короля там?

— Конечно, мадам. Они оба были в эскорте, когда перевозили его из Корфа в Бристоль, и тогда… когда купцы протестовали по поводу того, как с ним обращались… Они привезли его в Беркли. Сначала они издевались над ним, как все остальные…

Изабелла крепко ухватилась за край стола.

— Издевались над ним?

— Ну да, смеялись. Когда они выводили лошадей из конюшни по утрам, они плели корону из грязной соломы и нахлобучивали ему на голову. Когда они будили его, орали: «Вставайте, сэр король!» Или делали вид, что от его сына прибыл гонец, чтобы освободить его. Нет, ничего такого, чтобы могло повредить ему, мадам! Они не делали ничего сверх приказаний милорда Мортимера!

— Каковы были приказания милорда Мортимера? — спросила Изабелла. Она проклинала себя, потому что, особенно в последнее время, старалась ничего не замечать, чтобы ей не было слишком больно и противно.

Друсцилла Данхевед прикинулась удивленной:

— Я не могу знать, мадам. Вы одна все ведаете, — ответила она, с убежденностью, что королева и Мортимер заодно и дела у них общие. — Я знаю, что люди Гурни получали приказание ночью переводить его из одного замка в другой. Ночи здесь очень холодные, и им запретили давать ему свои плащи, чтобы прикрыть его изношенные штаны и тонкую рубашку.

— Но я послала ему теплый плащ! И прекрасный камзол, изготовленный из узорчатого утрехтского бархата, подбитый мехом.

— Такого рыжевато-коричневого цвета с крупными алыми цветами, вышитыми на нем? — спросила Друсцилла, увидев, как волнуется королева.

— Так что мой… сэр Эдуард Плантагенет получил его или нет?

— Не могу вам сказать. Но однажды я видела капитана стражи, он прохаживался в нем, как павлин. Это было в воскресенье, когда милорд Беркли уехал… Капитан так по-дурацки выглядел в этом наряде.

Изабелла встала, ноги у нее были словно ватные, она подошла к очагу и атласной туфелькой пнула угли.

— Что еще вы знаете? Что еще ваши сыновья рассказывали вам? — требовательно спросила она.

— Под конец мне примнилось, будто не хотят они говорить. Зато я хорошо помню, как человек по имени Вильям Бошоп говорил, что Куртни приказал сбрить бороду узнику. Мол, так повелела королева. Простите меня, Ваше Высочество, потому что люди говорили: «Господи, помилуй его!», когда они узнавали короля. Проклятые брадобреи устроили из бритья чисто представление. Они принесли грязную воду из лужи в старом разбитом шлеме и заставили его сесть на муравьиную кучу!

Изабелла отошла от нее.

— Они это сделали с ним? По моему приказанию?

— Он был так унижен и так замерз, что рыдал, как дитя! «Мои слезы хотя бы согреют воду!» — сказал он им. Он пробовал шутить, горемычный. После того случая мои парни Стив и Том стали его жалеть.

— Святая Мария-заступница, ему так нужна была наша жалость! — пробормотала Изабелла, опускаясь в кресло.

— Они порою приходили домой по вечерам и говорили, что сердце у них разрывается, когда он один сидит и часами что-то напевает. Похоже, французские любовные песенки. И кажется, даже мистер Глаунвилль передавал ему ломоть хлеба и кусок мяса в темницу.

— В темницу? — переспросила Изабелла, решив, что плохо расслышала.

— Они держали его там после отъезда милорда Беркли.

— Только подумать, что я стояла там за дверью и разговаривала с Томасом Беркли. Я даже себе представить не могла…

— Милорд Беркли никогда бы не разрешил этого. И когда мы услышали, что милорду становится лучше и что он может вскорости вернуться домой, Гурни послал гонца в Лондон. Все говорили, что дни бедняжки короля сочтены. Мои сыновья сильно его жалели. Они даже решили рискнуть жизнью и помочь ему сбежать. Как-то вечером, когда уже стемнело, они подали ему сигнал на выход и положили на плечи вязанку хвороста, чтобы он стал похожим на слугу, который идет домой с дровами. Они говорили, что король Эдуард убил охранника у своих дверей голыми руками, как будто придушил кролика. Клянусь Богом, ему удалось уйти! Он был на свободе около часа, но становилось темно, и с реки Северн стал подниматься туман. И, не зная дороги, он, наверно, ходил по кругу. Но как только его хватились, по его следу пустили гончих.

— И что было потом? — спросила Изабелла хриплым шепотом.

Она не могла понять, как эта женщина говорит так спокойно, когда сама Изабелла ясно себе представляла, что значит быть на свободе и снова оказаться в заточении.

— Потом? Мне кажется, такой нежной леди, как вы, Ваше Высочество, будет нелегко выслушать мой рассказ. Они заставили его сидеть часами над отхожим местом замка, так как надеялись, что дурной запах поможет его одолеть — голод и холод не смогли сравниться с ним! И потом пришло письмо из Лондона.

— Я видела это письмо. Я знаю, что там было написано: «Не убивайте Эдуарда».

— И в ту же ночь он умер, — продолжала жена свечника, как будто не слышала слов королевы.

Изабелла встала прямо перед ней.

— Но ты же сказала, что на нем не было никаких отметин. Как же ты можешь намекать, что…

— Их и не было. Гурни не мог так рисковать. Говорят, он обещал сотню фунтов тому, кто придумает, как безопасно избавиться от него. Человек по имени Оглс — он командовал эскортом — додумался… Только сатана в аду мог придумать такое! И я, помоги мне Бог, видела это!

Впервые эта невозмутимая женщина начала волноваться.

Изабелла поднялась и, стоя, ждала дальнейшего рассказа. Она обеими руками вцепилась в спинку кресла. В очаге брызгами угольков обрушилось последнее полено, и несколько свечей стали мерцать. В полутьме было легче представить, что могла увидеть Друсцилла в замке Беркли. Казалось, женщина снова вернулась туда.

— Они велели мне принести с собой инструменты моего мужа — хирургический нож, травы, воск, мягкую хлопковую материю, нитки и иголку и все остальное. Гурни сам был во дворе, внизу лестницы, ведущей в камеру. Он приказал мне все сделать в лучшем виде. Нижняя комната была полна солдат, некоторых из них я знала. Но они все отворачивались, и никто не заговорил со мной, пока я шла. Они не разговаривали даже друг с другом. В свете очага все казались бледными и испуганными. Одного молодого парня рвало в углу. У сержанта была в руках странная длинная трубка, сделанная из рога, в очаге все еще грелись два железных прута. Вокруг все воняло от тошнотворного запаха сгоревшей плоти, какой, случается, доносит ветерок в конце охоты, когда охотники на костре поджаривают яички оленя-самца! Сержант положил трубку из рога и повел меня вверх по лестнице и приказал своим людям захватить с собой огонь. Пока мы шли все выше и выше по лестнице, ужасный запах все усиливался. Как только я дошла до верха, я сразу же увидела его. Он лежал на постели на спине с согнутыми вверх коленями. Тяжелый стол валялся перевернутым рядом, как будто с его помощью они старались прижать короля, наверно, он сохранил много силы, когда ему пришлось умереть. Они держали факелы, но я, конечно, ничего не могла сделать. Я простая женщина из деревни, а не какой-нибудь знающий врач… Но им все равно ничего не удалось бы скрыть от меня. Что сделано, то сделано! Они пропустили горячие пруты через роговую трубку, чтобы сжечь его кишки и внутренности.

Друсцилла, казалось, не слышала стона королевы. Она не заметила, что та, опираясь на протянутые руки, почти лежала на столе. В полутьме она продолжала видеть то, что предстало перед ней в темнице замка в Беркли.

— Его лицо все было перекошено от боли, упокой, Господи, его душу! Мы слышали его крики даже у себя в деревне! Но никто из тех людей, которые толпами шли посмотреть на его тело, и те врачи, присланные Парламентом, ничего никогда бы не узнали. На нем не было ни отметины… Теперь можно мне уйти, мадам? — спросила она, прервав долгую тишину.

Невероятным усилием воли Изабелла сумела не упасть в обморок. Страх подгонял ее мысли. Ради Мортимера она принялась обдумывать будущее и даже смогла принять достойный вид.

— Вы надеетесь, что я позволю вам уйти, когда вы рассказали подобные вещи?! — взъярилась королева. И даже ей самой показалось, что она не говорит человеческим голосом, а шипит, как разъяренная змея.

«Надо позвать Фоунтена! Послать за Робертом Эландом! Убить эту женщину или заточить навеки в темницу», — вдруг королева вспомнила: в прежние времена французские короли расправлялись с людьми, которые слишком много знали, отрезая им языки. Лично она ничего не имела против этой женщины. Она просто боялась ее. Но даже сейчас, к ее изумлению, казалось, что Друсцилла не ведает страха. Она достала мятую бумагу из кошеля, висящего у нее на поясе, и положила ее на стол под свет единственной горящей свечи…

— Это копия послания, которое получил Гурни. Мистер Глаунвилль видел его и сделал копию, чтобы потом не винили ни его, ни остальных людей, служивших в Беркли.

Изабелла провела дрожащей рукой по глазам и лишь тогда смогла прочитать. Она поняла, до какой степени был хитрым и наглым епископ Орлетон. Там была написана всего одна строчка простых слов на латыни. Она уже ее видела. Он только переставил одну-единственную запятую. И весь смысл послания дьявольски переменился.

«Не бойтесь убить Эдуарда, это доброе дело», — прочитала Изабелла. Даже при ее плохом знании латыни она поняла, как хитроумно ее обманули. Одна-единственная переставленная запятая придала посланию обратный смысл.

«Не бойтесь убить Эдуарда, это доброе дело», — еще раз прочитала Изабелла.

«Конечно, Роджер Мортимер знал обо всем и одобрил замену…»

— Почему Глаунвилль послал вас, чтобы вы мучили меня?! — закричала она.

— Он этого не делал. Он только довез меня до Йорка, и я показала послание королю и рассказала ему то, что я поведала вам, чтобы обелить нашего любимого лорда Беркли, — упрямо повторила женщина. — И не вас мучат, мадам… Я-то знаю, потому что прибирала тело бедного короля.

Изабелла смотрела на нее с ужасом.

— Значит, мой сын знает?!

Она хотела крикнуть, но из ее уст вырвался лишь зловещий шепот. Она поняла, что пришел конец всему, — и сыновней любви к ней, и ее безопасности, и безопасности ее любовника.

— Меня к Вашему Высочеству отослал сам молодой король.

Изабелла никак не могла собраться с мыслями.

— Но он знает, что меня обманули… — снова и снова бормотала она.

И когда ее ужас немного рассеялся, за занавесями начинал заниматься бледный рассвет, и женщина исчезла.

— Он знает, что ты сделал, — сказала Изабелла, все еще измученная и бледная, когда Роджер Мортимер присоединился к ней в Вестминстере.

— Что я сделал?

— Иначе он не прислал бы ко мне ту женщину, которая бальзамировала тело короля.

— Ты что, спятила? Почему ты ее отпустила?

Мортимер редко показывал, как он встревожен, но сейчас он без устали ходил взад и вперед по опочивальне королевы между постелью и камином.

— Я, наверно, упала в обморок…

Он смотрел на нее, грыз ногти — он всегда так делал в минуты нерешительности и тревоги.

— Ты ведь не думаешь, что я нарочно подстроил все эти ужасы? Всем занимался Гурни. Мое указание сводилось лишь к одному: пленник должен умереть так, чтобы все думали, будто он умер естественной смертью.

— Естественной?!

Она приложила руки к ушам, словно пыталась заглушить страшные крики Эдуарда.

— Значит, вы решили убить его? Ты и Орлетон? Записка на латыни была дешевым трюком, чтобы получить мое согласие?!

Мортимеру было не обязательно отрицать или признавать ее обвинение. Дело сделано, и надо думать об ином.

— Ты полагаешь, та женщина начнет болтать? Что в Беркли уже все знают?

Изабелла неуверенно пожала плечами.

— В любом случае, там были солдаты. Наверно, им хорошо заплатили, чтобы они не распускали языки.

— И они боятся, что с них могут спустить шкуру, — добавил он со вздохом облегчения.

— Все равно поползут слухи, ты сам знаешь.

Он согласно кивнул.

— Уже появились слухи, что Эдуард жив и находится в Корфе. Так часто бывает…

— Ты хочешь сказать, люди верят подобным слухам спустя три месяца после того, как аббат Токи похоронил его в Глочестере?

— Ты же знаешь, как быстро слухи распространяются странствующими монахами и разносчиками товаров. И простые люди им охотно верят.

— Пусть лучше они верят этим фантазиям, чем подозревают гнусное убийство!

Изабелла устало опустилась в кресло и сидела, вертя на пальцах кольца.

— Ужасно, что ваш сын знает всю правду.

— Я старалась придумать побольше развлечений для него и его супруги, чтобы отвлечь его мысли от этого… и от нас…

— Главное, чтобы ему не представилась возможность поговорить с Линкольном или с кем-нибудь из братьев его отца.

— Линкольн — его опекун. Он будет недоволен и станет еще больше не доверять нам, если мы не позволим ему беседовать с Недом наедине.

— Опекунство можно было возложить на меня, — продолжал ворчать Мортимер. — Дракон сказал мне, что Линкольн, Норфолк и Кент уже готовят и вооружают своих людей.

— Он шпионит для тебя, не так ли?

— Он служит мне с той поры, как ему удалось последовать за мной во Францию. И мне нужны шпионы, — грубо ответил Мортимер. — Если рядом и существует продажная душа, так этой твой родственничек Кент. Это он распространяет слухи за границей, что Эдуард был убит. И теперь про это знает молодой Нед. Как было бы славно, если бы Нед поехал за границу на несколько месяцев, пока все не утрясется!

Нед, юноша, был так удобен для выполнения его планов, но Нед — молодой супруг, знающий к тому же слишком много, уже становился для него неудобен. Каждый раз, когда Изабелла видела его, возмужавшего, — такого же роста, как и Мортимер, — она спрашивала себя, сколько же Англия сможет терпеть их обоих?

Но события во Франции были не менее важны для нее. Поэтому она на некоторое время постаралась не думать о случившемся в Англии и даже позабыть страшную смерть Эдуарда II. Она вдовела всего лишь несколько месяцев, когда умер ее брат Карл, не оставив наследника. Сложилась такая ситуация, о которой он часто беседовал с ней. Изабелла начала подумывать о том, что она осталась единственным ребенком Филиппа Красивого.

— Если бы я не родилась девушкой, сейчас стала бы полновластным королем Франции! — хвасталась она. Изабелла начала строить смелые планы в отношении своего старшего сына. — Карл как-то говорил мне, что Нед может в один прекрасный день стать весьма важной персоной. Нед нравился ему больше, чем этот кузен Валуа, которого французская знать хочет посадить на трон. А ведь юный Эдуард Плантагенет на троне Франции мог бы объединить обе наши страны и не дать закончиться династии Капетингов.

— Это старый запутанный вопрос — о прямом престолонаследовании по женской линии или же по мужской, но боковой, или через поколение, как предписывает Салический закон, — заметил Мортимер. Ему нужно было думать сейчас о более важном — о собственной безопасности. — Хотя я должен признаться, мне, по крайней мере, так кажется, что может начаться напряженность в отношениях между Англией и Францией. И она будет продолжаться лет сто!

От мысли, что ее сын может рассчитывать на французский трон, Изабелла еще более высокомерно относилась к Англии. В свете того, что у нее появился новый интерес к событиям в стране по другую сторону Ла-Манша, ее намерения в отношении страны, где она была королевой, становились все менее и менее знаменитыми для нее. Поэтому она стала править, как говорится, спустя рукава и допускала такие вещи, кои, она и сама знала, могут обидеть народ страны. Она даже перестала скрывать свою связь с Мортимером.

Неожиданно Изабелла поняла, что ей легче заинтересовать французским престолонаследием Неда, чем Мортимера. И она постоянно твердила сыну:

— Только подумать, что сын Капетинга будет преклонять колена в вассальской присяге перед Валуа!

Изабеллу радовало, что Нед проявлял живой интерес к французскому трону. Она надеялась, что в подходящий момент он покинет Англию и сие поможет ему отвлечься от обстоятельств смерти отца.

С явной неохотой король Англии, который был также графом Гиеньским, вновь пересек Ла-Манш, чтобы принести вассальскую присягу за Гиень. Но на сей раз ему пришлось преклонить колена не перед добрым и милым дядюшкой, а перед своим кузеном из другой династической ветви. Нед его, конечно, считал узурпатором и возненавидел из-за унизительной для него присяги.

— Подождите, пока я достигну совершеннолетия и буду иметь хорошую армию, — в открытую заявил он своему окружению перед тем, как уехать.

— Да, он очень скоро достигнет совершеннолетия, — недовольно пробормотал Мортимер.

— И станет отцом, если судить по тому, что говорят дамы Филиппы, — заметила Изабелла. О, как она не желала становиться бабушкой!

— Все вместе взятое поможет ему забыть о Беркли, — сказал Мортимер. Он надеялся, что Нед подольше пробудет за границей, пока он сам разберется с заговором, который плел Линкольн, готовя в народе мятеж.

— Я не думаю, что он когда-нибудь что-то забывает, — вздохнула Изабелла. Ей так хотелось, чтобы Нед все еще оставался мальчиком и не мужал столь быстро. Она боялась, что ее бесстрашный и вероломный любовник вздумает поквитаться с ее сыном.

С привычной жесткой хваткой Мортимер стремительно подавил слабые попытки Линкольна поднять мятеж тем, что разорил его земли дотла, так что тот не собрал воедино и половины своих вассалов. Казалось, Мортимером владеет неутомимая жажда власти. Но Изабелла понимала, что по мере того, как росло отвращение к нему, он старался лишь удержать то, что ему принадлежало.

— Хотел бы я расправиться с Кентом так же легко, как и с Линкольном! Он мне так мешает своими тайными поползновениями, — сказал он, возвратившись из похода в более хмуром настроении, чем прежде. — Он — один из тех, кого трудно в чем-либо обвинить. Человек, который действует на две стороны. Но мне известно, что он пытается убедить своего брата Норфолка присоединиться к нему и сформировать партию, которая вышвырнет нас — как убийц — и сделает Неда полновластным королем.

— Если бы его можно было убедить в безумной версии, что Эдуард еще жив, — заметила Изабелла со смешком, в котором было мало веселья. — Тогда бы он примолк. А он и есть милый молодой глупец, который может поверить в любой вздор.

— Ты действительно так считаешь?

— Мы всегда дразнили его за излишнюю доверчивость. Я тебе говорила, что он такой же мечтатель, как сэр Джон Геннегау.

— Орлетон говорил мне об этом только вчера. Он считает, что Кента можно убедить в чем угодно, если мы только узнаем о его намерениях.

— Орлетон! Его ум сводится лишь к уловкам и хитростям!

Хотя умный и хитрый прелат получил Винчестер в благодарность за оказанные услуги, она никогда не простит его за подлый обман, когда он перенес запятую. Изабелла более всего ненавидела его за интриги, кои он замышлял и искусно воплощал в жизнь.

— Если тебе кажется, что здесь еще слишком много живых Плантагенетов и что нужно выбирать между моим сыном и сводным братом Эдуарда II, волю которого ты должен подавить, тогда пусть это будет брат умершего короля! — резко сказала Изабелла. — Я могу доказать, что мой ум не менее острый, чем ум милорда епископа. Я покажу ему живого Эдуарда в Корфе — конечно, на расстоянии и в сопровождении охраны — и, если я не ошибаюсь в Эдмунде, то он вскоре начнет передавать ему письма с предложением о помощи и пожеланиями жизненного благополучия.

Даже Мортимер, жестокий приграничный лорд, посмотрел на нее с ужасом.

— Покажешь ему живого Эдуарда?! — переспросил он.

Чтобы позлить его и чтобы показать, насколько женщина может быть умнее мужчины, Изабелла подошла к зеркалу и начала беспечно подводить сажей глаза.

— Была изваяна статуя из воска, чтобы нести перед похоронной колесницей, — начала она почти небрежно, чтобы он не понял, какой ужас ее обуял, когда она первые узнала про это. — Подобные статуи, как правило, сберегаются. Я заплатила за нее большие деньги — 40 шиллингов мастеру по изготовлению свечей. Наверняка она и доселе хранится в подвалах у монахов Глочестера.

— Ты хочешь внушить ему, что Эдуард живой и что он спит?

Изабелла поставила горшочек с сажей и легко пересекла покои, чтобы поцеловать его в щеку.

— Нет, глупец! У тебя совсем нет воображения. Посадить его в кресло — перед пылающим очагом. Как будто он ужинает или играет в шахматы.

Итак, они договорились, что странствующий монах, ставленник Орлетона, передаст Эдмунду Кенту, что он видел короля, его сводного брата, живым, когда тот гулял по крепостной стене замка Корфа. И он должен будет так заинтриговать Кента, что он сам захочет отправиться в Корф, и там встретится с привратником, который за мзду якобы втайне от коннетабля сэра Джона Деверилла позволит ему переодеться слугой и ненадолго заглянуть из-за занавесей в Залу, где при мерцающем свете свечей он увидит своего сводного брата, одетого в королевскую красную мантию, сидящего в задумчивости в кругу обитателей замка за ужином. Правда, король в течение нескольких минут не будет ни улыбаться, ни разговаривать. Но Кент сможет узнать любимые черты, и на него более подействует, что брат так задумчив и молчалив.

Сэр Роберт Эланд, коннетабль Ноттингемского замка, ждал приезда Изабеллы, чтобы сопроводить ее вверх по винтовой лестнице из трапезной Залы в главную башню Кип, в ее покои.

— Это та самая опочивальня, которую Ваше Высочество занимали в прошлый приезд, — сказал он, открывая дверь из приемной в ее покои. — Надеюсь, мои люди позаботились обо всем, чтобы вам, мадам, было здесь удобно.

— Да, я вижу, — сказала она. — Извините, сэр Роберт! Я благодарю вас за заботы, но я не уверена, что мне здесь вполне понравится.

Когда она устало опустилась в кресло с высокой спинкой, стоявшее перед весело пылавшим очагом, ее руки ухватились за такие знакомые резные ручки кресла. Это было то же кресло, в котором она сидела, слушая страшный рассказ о жестоком убийстве ее супруга.

Сухой, бесстрастный голос Друсциллы и резкие, пронзительные голоса толпы, которые она слышала совсем недавно, обвинявшие и поносившие ее на улицах, перепутались в ее памяти. Ей хотелось лишь одного — изгнать их, как и всех врагов, которых они нажили вместе с Мортимером. «Наверно, их сотни, — подумала она, — разбросанных по всей Англии. Может быть, иные из них притаились неподалеку от мрачного замка?» Октябрьские сумерки сгущались рано, и уже прозвучал гонг гасить свечи, ложиться. Вдали, в городе, царил мрак, так что любой под покровом темноты мог незаметно подобраться к крепостным стенам.

— Вы поменяли все запоры перед нашим приездом, как приказал милорд Мортимер? — спросила Изабелла.

— Да, и укрепили все засовы, — уверил ее Эланд.

Изабелла чуть расслабилась и, закрыв глаза, откинулась в кресле. Ее потрясли крики толпы, окрестившей ее Волчицей! Слава Богу, здесь она была в безопасности…

— Вы не забыли поднять мост и опустить решетку?

— Конечно. А у ворот поставлена охрана.

— Ваши солдаты хорошо стерегут со стороны крепостной стены?

Если искушенный в делах коннетабль и был удивлен или обижен ее настоятельными вопросами, он постарался не показать вида.

— Милорд Мортимер все обошел со мной и нашел, что все в порядке. А он разбирается в мерах охраны, — серьезно уверил ее Эланд.

Изабелла прикоснулась к его руке очаровательным жестом, как бы прося прощения за свою настойчивость, когда он наклонился, чтобы подставить пуфик ей под ноги.

— Я знаю, знаю, мой добрый Эланд! Он считает вас одним из самых лучших коннетаблей в наших замках. Просто у меня был сегодня…

Она не могла ему признаться в присутствии придворных дам, что испытала жуткий шок.

— У меня было такое трудное путешествие, — неуклюже закончила она фразу. Всю ночь она не сомкнула глаз, пытаясь преодолеть свои страхи.

— Ты что, заболела или слишком утомлена? — спросил ее Мортимер, когда она уклонилась от его объятий. Но она так и не посмела рассказать ему о своем унижении. Она сослалась лишь на то, что ее оскорбили несколько простолюдинов на улицах. — Я тебя предупреждал, что настроение Лондона сильно изменилось, — напомнил он, а сам уже размышлял о том, что будет говорить завтра, когда соберется Парламент.

Утром Изабелле стало немного легче, когда она увидела, как въезжает в замок ее сын. Он прекрасно выглядел, и его сопровождал всегда веселый Монтегю.

Заседание Парламента было бурным, и Мортимер, как всегда, старался подавить сопротивление.

Он сидел в присутствии короля и настаивал, чтобы все обращались к нему как к герцогу Маршу. Он начинал кричать, как только его пытались критиковать, и отчитывал полуслепого Линкольна и Бохена, нового молодого герцога Херфорда, потому что они посмели поселиться так близко к замку и к королеве. И смущенный Эланд вынужден был искать для них жилье вне стен города. Так что к концу недели было достигнуто слишком мало. Постоянно вспыхивали ссоры, свары. «Мы сами наживаем себе все больше и больше врагов», — подумала Изабелла, наблюдая, как мужчины собирались в отдельные группы и сердито беседовали друг с другом.

— Король недоволен, что с его кузеном Линкольном обращаются столь бесцеремонно, — предупредила она Мортимера.

— Король! — презрительно хмыкнул он. — Он думает лишь о турнирах и балах, как и его отец!

— Надеюсь, ты не ошибаешься! Но не забывай, как он поступил во время другого заседания Парламента, когда отказался надеть корону отца при его жизни! Из моего окна я видела его сегодня вместе с Монтегю, и они оба очень серьезно разговаривали с Эландом в маленьком садике у церкви. Мне кажется, он протестовал, что его сторонникам не разрешили остановиться в замке. Не думаешь ли ты, Роджер, что наш деловой коннетабль…

— Моя дорогая Изабелла, твои нервы в плачевном состоянии, и ты видишь опасность там, где ее нет! — резко оборвал он ее. — Король и Монтегю более заинтересованы в том, какова здесь охота, а не в том, есть ли у Линкольна из Херфорда удобные постели и хороший приют. А Эланд ни о чем не помышляет, кроме баллист и таранов, и оборона замка так хорошо устроена, что я могу тебя уверить, что даже отряд сарацинов не проберется сюда ни через ворота, ни через крепостную стену. Но если ты сомневаешься в его верности и не доверяешь моему мнению, я прикажу, чтобы каждую ночь он приносил тебе ключи от замка, и они будут храниться у тебя.

— У меня нет причин не доверять ему. Я и сама не знаю, чего боюсь и кому не верю, — призналась Изабелла, и у нее на глазах выступили слезы. — Правда, мои нервы напряжены, и силы на пределе… Я не смыкаю глаз с той поры… как я была здесь…

Он поцеловал ее и посадил ей на колени маленького щенка, чтобы как-то развлечь ее.

— Тебе нужно попить той настойки, которую доктор Бромтофт прописал тебе в Тауэре. Помнишь, как ты помогла мне усыпить моих тюремщиков? — сказал Мортимер и ухмыльнулся. Изабелла позавидовала его самообладанию.

Теперь каждую ночь Изабелле стали передавать ключи от замка после того, как главные ворота запирались на ночь. Как это ни было глупо, но Изабелла почувствовала себя гораздо увереннее. Она не доверяла Роберту Эланду, несмотря на его услужливость и вкрадчивые манеры.

Ей также стало легче с приездом ее сына, который воспринимал все ссоры и неприятности вполне спокойно, хотя сам совершенно не желал принимать в них участие. Как только заседания Парламента закончились, он пришел к ней в комнату, чтобы попрощаться. Он и Вильям Монтегю собирались несколько дней поохотиться в Шервудском лесу. Коннетабль послал с ними проводника. Изабелла нашла вполне естественным, что ее сын желал уехать подальше от скандальных взрослых. Он обещал по возвращении повидаться с ней до того, как вернется к Филиппе, которая уже отправилась на север. Изабелла и Мортимер потворствовали его желаниям. Они предпочитали оставаться в замке одни. Для Изабеллы замок был полон несчастливых воспоминаний, ее постоянно тревожили неприятные предчувствия, и она все время перебиралась в другие покои.

— Сэр Роберт опаздывает, — жаловалась она после того, как ее сын и Монтегю отбыли.

— Я слышала, как закрывались ворота, а он очень пунктуален, — успокаивала ее одна из дам.

Это было так. Можно чувствовать себя в безопасности с таким коннетаблем. Через несколько секунд он уже кланялся королеве-матери и передавал ей связку огромных железных ключей. Он, как всегда, был в латах. Он подал ей ключи от башенки над воротами, от внутренних ворот и маленький ключ от тыльных ворот. Наверно, никогда прежде он не помышлял, что ему придется передавать драгоценные ключи женщине, и Изабелла старалась не замечать его иронической улыбки. Она понимала, как странно, если не сказать более, ведет себя. Она чувствовала себя униженной и неуверенной после того дня, как толпа в Лондоне с такой ненавистью оскорбляла ее…

Как только коннетабль откланялся, она быстро пересекла опочивальню, приблизилась к кровати и спрятала ключи под подушку. Изабелла плотнее задернула занавеси на окнах, и пока она не легла, ни под каким предлогом не разрешала дамам удалиться. Она слышала, как Мортимер смеялся и разговаривал с друзьями в Зале. Изабелла не находила себе места, велела пажу открыть дверь, а затем присоединилась к ним. Ей так хотелось отвлечься от своих мрачных мыслей!

Мортимер и епископ Линкольна сидели у очага, а сэр Джон Деверилл, приехавший из Корфа, чтобы присутствовать на заседании Парламента, рассказывал им, как он сам и его домочадцы сидели за ужином с восковой фигурой покойного Эдуарда, чтобы обвести вокруг пальца Эдмунда Кента. Очень странно для служителя церкви, но епископ Линкольна от души наслаждался историей. Это было видно по тому, как свет свечей, отражаясь на его драгоценном кресте, разбрасывал искорки в разные стороны, когда крест колебался на его груди от смеха. Еще два приверженца Мортимера — сэр Джон Невилль и сэр Хьюго Тарпинтон — сидели у стола в противоположном углу Залы и играли в шахматы. Дракон, как обычно, охранял внешнюю дверь. Деверилл, который, стоя, рассказывал эту историю, замолчал при виде королевы.

Мортимер встал и предложил ей свое кресло.

— Его Величество и милорд Монтегю наслаждаются охотой, — заметил он, смутившись оттого, что Эдмунд был кузеном и сводным братом ее покойного супруга, и он резко поменял тему разговора.

Чтобы скрыть свое смущение, он подошел к окну, открыл створку и выглянул наружу:

— Хотя ночь темная и нет звезд, но сейчас не морозит, и мне кажется, что для гончих это в самый раз, — заметил он, отвернув от окна гладкую темноволосую голову.

Он собирался закрыть створку, но Изабелла жестом остановила его.

— На меня словно давит эта Зала, — молвила она и засмеялась, как бы желая объяснить свой каприз.

— Ее Высочество ненавидит этот замок, — заметил Мортимер. Он увидел, как епископ отодвинулся от струи холодного воздуха поближе к огню.

— Что по мне, — добавил он, осушив до дна кубок и вновь наполняя его, — так здесь налажена охрана, как и в Лэдлоу и Реглаке, да и в любой другой из моих укрепленных крепостей.

Он всегда начинал хвастаться, когда выпивал доброго вина, но епископ Линкольна, будучи весьма тактичным человеком, промолчал.

— Как прекрасно выглядит наш молодой король, мадам! Он стал таким взрослым, и у него появились выдержка и терпимость, если мне позволительно высказаться, — заметил он, вежливо обращаясь к королеве.

— Похоже, ему на пользу брак и то, что он стал отцом, милорд, — согласилась Изабелла.

Она ласково улыбнулась епископу.

— Мне кажется, что он стал гораздо проще воспринимать жизнь. Вы не слышали, как он рассказывал вчера, за ужином, какой прекрасный турнир устроили в честь его супруги Филиппы и нашего маленького наследного принца?

— К сожалению, меня еще не было здесь, мадам. Где состоялся турнир?

— В Чипсайде. Улицы были выложены соломой, начиная с Вуд-стрит до Квин-стрит, чтобы лошади не оскальзывались. Была построена башня, где сидели королева Филиппа и ее придворные дамы. С каждой стороны сражались по тринадцать человек.

— Несчастливое число, надо думать. Ведь все скамьи в башне провалились, — высказался Дракон, который проезжал через Лондон в то время по пути из Корфа.

— Провалились? Король ничего не говорил нам про это! — воскликнул Мортимер.

Коннетабль Корфа обожал драматические ситуации и с удовольствием стал дополнять упущенные Драконом подробности.

— Происшествие совершенно затмило успехи состязавшихся. Представьте, весь Чипсайд был в ярких флагах и щитах с геральдическими знаками. Сквайры подняли пики и опустили забрала. Молодую королеву провели к украшенному цветами и расположенному прямо над ареной месту Королевы Красоты. Вокруг нее сидели ее дамы и гости. Церемониймейстер поднял жезл, и королевские герольды протрубили в фанфары, когда внезапно серебряный звук их труб был заглушен ужасным шумом и треском дерева, страшными криками женщин. Почти весь помост, на котором были расположены места для королевы и гостей, разломился, и люди попадали в разные стороны среди обломков.

— Королева не пострадала? — торопливо спросила Изабелла.

— По счастью, никто не пострадал, мадам, хотя многие сильно испугались. Все, кто был там, ринулись, чтобы помочь королеве. Она была белая как ее головной убор, но Ее Величество быстро поднялась и попыталась все обратить в шутку. Но милорд король был вне себя от ярости. Он велел церемониймейстеру приостановить состязания на день и в порыве королевского гнева приказал тут же повесить несчастного плотника, построившего помост.

— Милостивый Бог! Даже король не мог сделать это! — не смогла сдержаться Изабелла.

— Да уж, сказался неуправляемый темперамент Плантагенетов, — ехидно заметил Мортимер.

Он прекрасно понимал, что такая самовластная расправа должна сильно раздражать лондонцев.

— Неудивительно, что он не рассказал про эту часть его роскошного увеселения.

— Но беднягу не повесили, — поспешил добавить Деверилл. — Наша фламандская королева упала на колени прямо на булыжники Чипсайда в присутствии всех собравшихся и умоляла не отнимать жизнь у несчастного. Что мог сделать король Эдуард? Только простить его!

— Этот шаг сделает ее весьма популярной среди народа, — заметил епископ Линкольна.

Изабелла с ее живым воображением сразу представила себе эту сцену. Она и сама всегда умела извлечь выгоду из драматических ситуаций. Внезапно ее пронзила острая ревность к молодой женщине.

— Теперь она всегда будет пользоваться их любовью и заступничеством, — сказала она. — Но мне кажется, что у нее не хватило бы ума сделать это только с подобной целью!

— Просто это ее естественное чувство доброты! — пробормотал епископ.

— И по доброте она настаивает кормить самой сына грудью, как делают простые крестьянки? — спросила Изабелла. — Почему-то мужчины всегда полагают, что в этом проявляется прекрасный характер. Боюсь, если она плодовита, бедная Филиппа вскоре испортит себе фигуру. Но пока еще все модные художники отталкивают друг друга локтями, чтобы изобразить ее в виде мадонны на двухстворчатом складне алтаря.

— Интересуется она искусством или нет, но она помогает торговле, — отметил Мортимер. — Она пригласила экспертов по чесанию шерсти из своей страны, чтобы основать здесь текстильную промышленность. А использоваться будут наши собственные овцы. Это одна из немногих умных вещей, которую всегда желал осуществить ваш супруг.

Не желая обсуждать цены на шерсть, равно как и достоинства своей невестки, Изабелла встала и пожелала всем доброй ночи. Они все встали, Деверилл открыл перед ней дверь в ее опочивальню, и она направилась туда. Мортимер налил себе еще кубок вина и поднял его, когда Изабелла шла мимо него. Он не был пьян, но его глаза в коричневую крапинку уже налились кровью, и он смело, по-хозяйски смотрел ей вслед. Было ясно без слов, что пройдет совсем немного времени, он отделается от друзей и последует за ней.

— За Изабеллу Прекрасную! — провозгласил он, поднимая кубок в честь ее красоты. И это были последние слова, которые она от него слышала.

Покрывало было аккуратно откинуто с постели, и две ее дамы, позевывая, ждали, чтобы раздеть свою королеву. Из Залы доносился веселый смех ее любовника и его друзей.

Изабелла едва успела сделать несколько шагов по опочивальне, дверь в Залу еще была открыта, как она услышала иной звук, который перекрывал и заглушал их оживленные голоса. Это был стук тяжелых шагов и звон металла, а затем треск ломающегося дерева. Грохот слышался на другом конце Залы. Когда Изабелла обернулась, она увидела, что Дракон старается удержать на месте болт — он прижался к двери всем телом, — пока топор не прорубил дубовую дверь и не пригвоздил Дракона к разбитым дверным створкам.

Изабелла в страхе схватилась за горло. Она услышала, как кричат ее придворные дамы.

Дверь растворилась, и прихожая заполнилась вооруженными людьми. Среди них были Вильям Монтегю и ее сын.

— Взять убийцу отца! — приказал король. — Он слишком долго стоял у меня на пути!

Терпингтон и Невилль попытались защитить своего друга, но у них не было времени даже вытащить мечи, их уложили насмерть среди рассыпанных шахматных фигурок. Изабелла увидела Мортимера. Он стоял спиной к ней и швырнул металлический кубок прямо в лицо нападающему. Потом вытащил кинжал из ножен и вонзил его в горло второго нападающего. Но у него не было другого оружия, и не успел он вытащить кинжал из горла своей жертвы, как полдюжины солдат накинулись на него. Когда Деверилл пытался протестовать и заявил, что все делалось в Корфе с ведома королевы, Нед подошел к нему и утихомирил ударом по лицу.

— Свяжите их и отвезите в Лондон! — распорядился он.

Изабелла старалась заглушить свои крики, и они перешли в рыдания в ее сжавшемся горле.

— Сын мой дорогой, пожалей Роджера Мортимера! — услышала она свой голос. Она повторяла вновь и вновь, но Нед, всегда бывший воспитанным и почтительным сыном, просто начал торопить своих людей. Среди них были связанные Мортимер и Деверилл.

Изабелла испытала сейчас такой же сильный шок, как тогда, когда услышала, что люди называют ее Волчицей. Она поняла, что власть, которой они с Мортимером употребляли во зло слишком долго, внезапно была отобрана у них и перешла к молодому королю, которому принадлежала по праву!

Разбитая дверь косо висела на поломанных петлях, и к ней все еще оставалось пригвожденным тело Дракона. Когда королева бросилась за ними, она чуть не упала, поскользнувшись в луже его крови. Она все же кое-как сумела добраться вниз по крутой и темной лестнице и выбежала в темную, но не очень холодную октябрьскую ночь. Она забыла о достоинстве женщины и королевы, и не могла думать ни о чем ином, как только о том, чтобы попытаться спасти любовника, которого у нее отнимали. Изабелла побежала через пустынный двор замка к группе колышущихся у ворот факелов. Грумы подводили лошадей, и мужчины из свиты короля усаживались в седла.

— Сын мой, сын мой, помилуй Мортимера! — задыхаясь, рыдала Изабелла, мчась по дороге к ним.

Никто на королеву не обратил внимания. Стук копыт, выкрики приказов и скрип лебедки подъемного моста поглотили ее жуткие крики. Они повисли в воздухе, как слабые полоски тумана, которые, наверно, повисли в лугах Беркли в ту ночь, когда ее супруг молил о пощаде. И его мольбы тогда неслись в воздухе грустным и слабым эхом. На мгновение Изабелла увидела Неда — стройного и высокого, как и его убитый отец. Он сидел на Дорогом Друге среди всадников, которые проезжали по узкому мосту. Ей почудилось, что она заметила благородные зеленые с золотом одежды Мортимера. Но прежде чем она успела добежать до них, мост начал медленно подниматься. Он был черным и мрачным в неясном свете фонарей. Потом с ужасным лязгом железных засовов начала опускаться решетка. Крепость отделяла ее от мира любви, авантюр, и от жизни на воле. Никакие мольбы не заставят страшные решетки вновь подняться!

Она увидела, как коннетабль замка возвращался во двор.

— Позови людей и замуруй проход, Дживен, — приказал он светловолосому капитану охраны. Все четверо медленно приблизились к стене, недалеко от того места, где стояла королева. Один из охранников поднял фонарь повыше и, к своему изумлению, Изабелла увидела открытый ход вниз. Капитан держал фонарь, пока его люди опускали на место тяжелую каменную плиту, которая скрывала подземный ход.

— Сегодня мы уже никого не ждем! Но старый тоннель сослужил свою службу! — смеясь, заметил он.

— Сколько времени он существует, сэр?

— Со времен нападения датчан в X веке, так говорят местные люди. Для того чтобы гарнизонам саксов можно было выбираться отсюда или подносить сюда провизию. Он выходит в пещеру, скрытую кустами вереска снаружи. По правде говоря, я и забыл о его существовании, пока король и милорд Монтегю не начали расспрашивать меня о нем, прежде чем отправились на «охоту».

Люди опустили на место плиту, и их отослали. В кругу света от фонаря она увидела, как капитан притоптал края ногами и посыпал пылью, чтобы камень ничем не отличался от остальных.

— Хорошо, что у нас снова будет король — настоящий мужчина, — проговорил он при этом.

— Надо сказать, что Мортимер из Уэльса, хотя он и причинил нам много зла, тоже был настоящим мужчиной, — добавил коннетабль Ноттингемского замка.

— Он был самоуверенным, как петух! Ему так нравились наши украшения. Конечно, ему ничего не было известно о потайном ходе…

— Но французская королева все равно не доверяла этому месту. У некоторых женщин есть интуиция…

— Как вы думаете, что с ним сделает король? — зевая, спросил капитан, когда они повернули к замку.

— С Роджером Мортимером? То же, что тот сделал с Хьюго Деспенсером!

Изабелле показалось, что ответ коннетабля донесся до нее откуда-то издалека, когда она в обмороке опустилась на землю.

Маленький белый единорог с удивленным личиком мягко ступал по усыпанному цветами лугу на краю темного леса. Изабелла внимательного смотрела на него из-под темных ресниц. Ее веки были такими тяжелыми, что она не могла долго держать глаза открытыми. Светило солнце, и птички пели на лугу, тек прозрачный холодный ручей, чтобы утолить мучившую ее ужасную жажду.

Чудилось, что солнечный луг полон божественного покоя и тишины, после того, как попадаешь туда из темного леса, полного страшных драконов и насилия. Изабелла протянула трясущуюся руку и застонала, умоляя дать ей напиться.

Белый единорог превратился в Жислен, она наклонилась над королевой и поднесла к ее губам чашку с водой.

Изабелла начала с жадностью пить, но вскоре и чашка, и сама Жислен растворились в темноте, и ее снова кто-то потянул под раскидистые деревья — там были обожающий удовольствия Гавестон и Элеонора из Клера с ее злобой и надменностью, и умный Деспенсер. Там был и Эдуард, ее супруг. Он стоял в тени деревьев, гладя собаку, беззаботно смеялся над ее усилиями вернуться на светлую поляну, залитую солнцем. Маргарита мягко усовестила короля, но помочь ей не успела — сильный рыцарь в желтом с зеленым смело вышел вперед по тропинке, ведущей к ней. Он, в отличие от остальных, казалось, ставил перед собой какую-то цель, и знал, куда ему надо идти. Как только Изабелла увидела его, она поняла, что ей нужен такой сильный и решительный любовник. Она сразу забыла совет Маргариты, и, не слыша слабого смеха своего супруга, последовала за незнакомцем, уходя все дальше и дальше в глубь леса.

На нее набрасывались из тайных нор драконы и нападали на нее. Они вонзали в нее когти, рвали зубами, царапали, и из веселой прекрасной принцессы Изабелла превратилась в страшную с кривыми клыками волчицу. Но драконы не причинили вреда мужчине, за которым шла Изабелла. Но внезапно схватили и убили его. Когда она громко закричала, Пьер Гавестон прервал странную историю, которую он рассказывал Эдуарду, и быстро оттолкнул прочь драконов. Хотя он был великолепен, украшенный ее драгоценностями, она увидела и на его теле отметины их страшных когтей. Он понимающе улыбнулся ей и протянул руку, небрежно бросив драконам, мол, она принадлежит миру света и цветущего луга.

В полусне, в полуяви, возвращаясь в сознание, Изабелла начала понимать, что луг и лес — ее замужняя жизнь, и в сотый раз пройдя по ее тропинке, она открыла глаза и осознала, что лежит в спальне в замке Ноттингем. Маленький белый единорог и темные деревья были на вышитых хорошо знакомых ее гобеленах. Во дворе пел запоздалый дрозд. У ее кровати стояла Жислен с чашкой в руках, и ее милое лицо было очень встревоженным.

— Я надеялась, что уже умерла, — услышала Изабелла собственные слова. Она произнесла их как бы из глубины пруда тишины и спокойствия, в котором утонула ее прежняя бурная жизнь.

— Вы так давно лежите в постели… С той поры, как коннетабль поднял вас у крепостной стены, когда вы потеряли сознание. Наверное, вы пытались следовать за милордом Мортимером. Милая моя мадам, вы так долго не приходили в себя!.. Король прислал своего врача и разрешил мне приехать вместе с ним.

— Из Лондона?

— Да, — ответила Жислен. Ей стало спокойнее, когда она поняла, что ее госпожа почти совсем оправилась.

Изабелла закрыла глаза и крепко сжала руку Жислен.

— Вы должны знать… — хрипло прошептала она. — Для Роджера все кончено?

Жислен наклонила голову.

— Все кончено, и, по счастью, очень быстро.

— Расскажи мне, — твердо сказала Изабелла.

— Они привезли его в Тауэр…

— Как ужасно было для него вновь очутиться там после того, как достало мужества и сил бежать оттуда.

— Он пробыл там всего лишь несколько часов. Все пришли к согласию, что он начал раздоры с покойным королем. Он был признан виновным и в том, что нанес огромный вред нашей стране. Ваш сын не дал ему последнего слова — все думают, он боялся, что Мортимер скажет что-нибудь, из-за чего позднее придется обелять Ваше Высочество.

— Роджер не тот человек, кто бы мог предать сторонника, даже под угрозой расправы, столь же жестокой, как с Деспенсером. Они сделали это, Жислен?

— Да. И с Девериллом расправились за милорда Эдмунда Кента.

В опочивальне, пропитанной ненавистью, надолго воцарилась тишина. Изабелла посмотрела на дверь, выходящую в приемную. Там забрали ее любовника… Почти теряя рассудок, она вспомнила все, что произошло, и ее затошнило. Примнилось, будто она опять начинает проваливаться в темноту леса…

— Где они это сделали? — спросила она. — Я должна знать… Я присовокуплю это к другим страшным картинам… Я всегда храню их в памяти…

— Это произошло в местечке под названием Тайбери, — ответила Жислен. — Неподалеку от Вестминстера. Там протекает маленький ручеек и растет несколько вязов. Ваше Высочество, наверно, не помнит того места? Роберт сказал, что раньше там никого не казнили. Бедная моя, бедная госпожа!

Жислен испугалась, что Изабелла снова упадет в обморок, и позвала одну из дам, чтобы вместе приподнять королеву, и поднесла к ее обескровленным бледным губам лечебную настойку.

— Доктор велел принимать. Настойка поможет успокоить ваши нервы. Если ли силы у Вашего Высочества принять визитера?..

— Визитера? Но ворота как будто замуровали, чтобы я никуда не выходила, и чтобы ко мне никто не приезжал. Мне чудится, нет, я помню, как опускалась решетка, отделяя меня от остального мира…

И опять она начала опускаться в темноту. Но огромным усилием воли Изабелла согласилась с просьбой. Ее лицо чуть порозовело и ей стало любопытно.

— Кто может приехать ко мне сейчас, когда я в опале?

— Молодая королева. Королева Филиппа. Она сама решила приехать сюда.

— Без ведома короля?

— Видимо, так, — призналась Жислен.

— Поиздеваться надо мной?

— Она вовсе не такая, как мне кажется. Я поняла, что она приехала обсудить некоторые подробности вашего будущего, Ваше Высочество.

Это помогло королеве-матери собраться с силами.

— С чем бы она ни приехала, я не могу допустить, чтобы она застала меня в столь ужасном виде, — заявила она. Изабелла собрала все свои силы, позвала камеристок, чтобы они принесли гребень, кувшин с колодезной и розовой водой.

— Я, наверное, была очень больна, если судить по их испуганным лицам. Они, похоже, даже боятся приближаться ко мне, — заметила Изабелла, криво усмехаясь. — Но вы, моя Жислен, вы не покинули меня!

— Я всегда буду приезжать к вам, когда вы захотите меня видеть и мне можно будет уезжать от моей семьи.

— Значит, король, мой сын, не накажет меня заточением в крепость?

— У вас будет не строгий режим, так, кажется. Но молодая королева знает много больше, чем я.

— Вы одна остались у меня от всего блеска моей прежней жизни, — прошептала Изабелла, держа Жислен за руку, и на глазах у нее выступили слезы. Ей стало чуть легче от того, что она всплакнула, или подействовало целительное снадобье. Изабелла немного вздремнула — это был исцеляющий сон. Когда она проснулась, ее невестка в одиночестве сидела подле ее постели и смотрела на нее из-за полузадернутого полога. Изабелла совсем не желала ее видеть. У новой молодой королевы, занявшей ее место, был супруг, который обожал ее, и сын, который родился в урочный срок. Филиппа, вовсе не добиваясь этого, приобрела любовь народа, когда она, стоя на коленях, на пыльных булыжниках, молила сохранить жизнь неудачливому плотнику. Только дочь такой мудрой матери, какой была Жанна де Валуа, могла так просто приехать к вдовствующей королеве.

— Я не могу подняться, — заговорила Изабелла. — Прошу вас, сядьте, мадам, и скажите мне, зачем вы пришли? Ради любопытства, развлечения или чтобы осудить меня?

Утренний свет ярко освещал высокую фламандскую девушку с прекрасно сложеной фигурой, придав блеск ее серым добрым глазам. На ее лбу прорезались морщинки, как будто ее обидело предположение королевы.

— Я пришла совсем не для того, — мягко ответила она, легко усаживаясь рядом с кроватью. Ее движения были плавные, грациозные. — Мне хотелось бы хоть чуть-чуть вас утешить.

— Вы по натуре добрая, — усмехнулась Изабелла. Ее снедала зависть от того, что она сама потеряла столь много в жизни.

Филиппа, молодая, ранимая, густо покраснела.

— Я не понимаю…

— Я просто повторила слова одного епископа, который, как и остальные, обожает вас, — спокойно пояснила Изабелла. — Что касается меня, я не понимаю вас. Зачем вы совершили столь долгое путешествие? Ваш супруг может рассердиться на вас, а вы все-таки приехали утешать женщину, которая вам неприятна?!

— Мы почти не знаем друг друга, мадам. Мы виделись всего лишь несколько раз в присутствии других людей, и еще один раз, когда вы учили нас танцевать в саду перед нашим домом. Мои сестры и я тогда были потрясены вашей ослепительной красотой. Вот и все. Мы никогда не имели возможности сблизиться. Конечно, я побаиваюсь вас. Но почему вы полагаете, что вы мне не нравитесь?

Изабелла пожала плечами, как это умеют делать только француженки.

— Почти каждая женщина, когда она становится свекровью, боится, что ее будущая невестка не будет любить ее. Кроме того, если вы ничего не знали о моем тщеславии, жестокости, злобном поведении и аморальности, вам непременно должны были сообщить мои враги. Они наверняка с удовольствием нашептывали все это в ваши невинные ушки!

— Есть такие неприятные люди, которые стремились делать это. Но король старается не допустить, чтобы они передавали мне сплетни о вас.

— Ему стыдно за меня. Но я не хочу притворяться, будто все, что говорят обо мне, было неправдой.

К ее удивлению, вместо того чтобы прийти в ужас, Филиппа с искренним любопытством взглянула на нее.

— Мне кажется, вы самая интересная женщина, с которой мне пришлось встречаться в этой стране. Когда вы приехали сюда впервые, вам, наверное, было столько же лет, сколько и мне. Только вы были гораздо умнее и красивее меня. А сейчас вы такая… Вы так изменились… Как вы полагаете, по происшествии лет, я тоже сильно изменюсь?

Ее наивность, несмотря на то, что она причинила боль, все же трогала королеву.

— Почему вы должны меняться? — спросила ее Изабелла.

Ей не хотелось обижать молодую женщину.

— Вы очень искренны и добры, и у вас есть обожающий вас супруг. Разрешите мне сказать вам, Филиппа, что если даже вы растолстеете и уже не будете такой свеженькой и юной, вам удастся сохранить его любовь. Таков мой сын. Он никогда ничего не забывает. Вы всю жизнь будете его обожаемой королевой, супругой и матерью его детей. У вас будет все то, чего я всегда желала для себя!

Она отвернулась, чтобы не видеть, как расплылось от счастья простенькое личико Филиппы.

— Каждую ночь и каждое утро я благодарю Господа Бога, что мой супруг так добр ко мне, — тихо проговорила Филиппа.

— Вы должны благодарить Бога за то, что он здоровый и сильный мужчина, — отозвалась ее свекровь. — Что он намерен делать со мной?

Филиппа тотчас отвлеклась от своих счастливых мыслей.

— Я слышала, как он говорил своему кузену Викольду, что вас следует перевести в замок Рамзинг. Это в Норфолке, не так ли?

— Я буду там узницей?

— Я так не думаю, мадам, потому что он оставил вам все ваши поместья. Король упоминал, что вам следует переменить обстановку. Он сам иногда станет навещать вас и сообщать новости о вашей семье.

— Значит, я не буду пребывать при дворе короля-сына? Странно, но мне и не хочется этого, — задумчиво заметила Изабелла. — Я бы не смогла находиться там. А как насчет моих денег? — Будучи практичной женщиной, она не могла не поинтересоваться своим положением.

— Мне кажется, относительно денег вам его решение не понравится. Вам оставят только необходимые на ваше содержание средства, чтобы вы могли прилично жить и даже куда-то ездить время от времени. Пожалуйста, не смотрите на меня так разгневанно, мадам! Эдуард делает для вас что-то более важное, чтобы вы могли пребывать в спокойствии и в безопасности!

— Черт бы их всех побрал, дитя мое! После того, как убили моего возлюбленного, мне все безразлично! Но все же, в чем суть?

— Он распорядился, чтобы никто не давал в суде показаний против вас! Я точно не знаю, но были люди, как, например Деверилл и Мальтраверс, которые пытались сделать это. Но им это не удалось!

Мысли Изабеллы стали путаться, и она вновь блуждала в темном лесу.

— Приходила женщина по имени Друсцилла… — пробормотала она.

— Я о ней ничего не знаю, мадам.

Слабый вздох сорвался с некогда сладостных губ королевы-матери.

— Расходы на ее поездку записаны в реестровых старых книгах. Мне кажется, она ушла в небытие вместе с солдатами…

— Еще был Гурни. Сэр Томас Гурни.

Изабелла резко привстала на постели. У нее от ужаса округлились глаза.

— Что с ним? Он что-то рассказал? — прохрипела она, хотя теперь ничто не могло повредить ее Роджеру.

— Нет, он никогда уже ничего не расскажет. Эдуард гоняет его по всей стране, и если тот попытается нанять судно, его потопят. Король считает его виновным в смерти отца и боится, что негодяй в попытках как-то обелить себя станет возводить напраслину на Ваше Высочество.

Изабелла без сил откинулась на подушке. Она вздохнула.

— Я не виновата в его ужасной смерти! Но мои грехи расчистили путь к свершенному преступлению, — медленно проговорила она, хотя никогда ранее не пыталась оправдаться ни перед кем. — Мой сын так добр ко мне, и вы были так любезны, что приехали…

— Мне кажется, Эдуарду тоже хотелось бы приехать, — сказала Филиппа. — И еще я хочу сообщить вам, что мои милые родители желали бы, чтобы вы знали: папа сразу же написал Эдуарду, просил его за вас и убеждал, что все, что случилось, произошло по вине покойного лорда Мортимера, который дурно влиял на вас. Папа посоветовал Эдуарду постараться не чернить вашего имени.

Слезы наполнили глаза Изабеллы.

— Его Светлость сделал это ради меня! — прошептала она. Ее поражало незаслуженное сострадание, которое проявили к ней окружающие. Ее невестка неловко наклонилась к ней с протянутой рукой.

— Я полагаю, — робко предложила она. — Возможно, Вашему Величеству было бы лучше жить в монастыре, чем вести одинокую жизнь взаперти в замке Разинг?

Изабелла прикоснулась к ее руке. В мгновение ока исчезли неприязнь и недоверие к молодой женщине.

— Я думала об этом, — сказала она. — Мне было бы тогда гораздо легче. Но, к сожалению, у меня нет к тому предрасположенности. Филиппа, я всегда была слишком земной женщиной! Увы! Я, может быть, отправлюсь в паломничество, как пыталась когда-то, но попала в разгар ссор и свары…

— Ссор и свары? Во время паломничества?.. — улыбнулась Филиппа.

Впервые за долгое время Изабелла тоже улыбнулась.

— Я поссорилась со злобной женщиной, своевольно не пустившей меня в один из моих замков. Даже вы с вашим нежным сердцем признали бы, что она сама вызвала раздор. Я могу лишь добавить, что то был единственный раз, когда мой супруг стал меня защищать.

Филиппа с удивлением смотрела на все еще прекрасное лицо, правда, с тонкими морщинками, следами страданий, — на нем светилась улыбка! Филиппа вздохнула: у нее самой была столь спокойная, размеренная жизнь…

— Судя по тому, что мне рассказывают, мадам, вы вели восхитительную, полную авантюр жизнь, когда были молоды.

— Вне всякого сомнения, — ответила Изабелла, которой еще не исполнилось и сорока лет. — Кажется, все, что только могло случиться в мире с женщиной, случилось со мной. У меня похитили мои драгоценности и сердце супруга. Меня любил мой милый красивый шталмейстер. Меня бросили в ужасном замке, а мой супруг и его фаворит уплыли на единственной лодке. В середине ночи меня выгнали с моей родины, без единого пенни в кармане… Я даже вела в бой солдат! Но когда я была такой же молодой, как вы, Филиппа, при дворе жилось гораздо веселее, чем сейчас. Я помню, как мой супруг подбрасывал к потолку своего маленького толстого шута на лучшей скатерти его мачехи и…

Внезапно она умолкла, и веселое оживление исчезло с ее лица. Она опять вспомнила Эдуарда, красивого, оживленного, смеющегося, в те дни, когда она так сильно любила его… Он шутил с Пьером Гавестоном на Рождество в Элтеме. А сейчас он лежал в Аббатстве Глочестера. Жестоко убитый. Он этого не заслужил, каким бы он ни был безвольным и порочным…

— Далеко не всегда все бывало таким безоблачным и забавным, — добавила она после паузы. — Ни один час любовного экстаза, за который я продала дьяволу душу, не стоил того…

Она забыла о Филиппе и, казалось, была где-то далеко. Изабелла измучила себя воспоминаниями и раскаянием, понимая, что еще не отошла от страшного шока, и должно пройти время, и ей станет легче, и тогда надо попытаться изменить замкнутую и одинокую жизнь, если у нее хватит сил…

Однако она сейчас слишком слаба, чтобы разумно рассуждать. Ей пришлось собрать все силы… Филиппа ей понравилась, и надлежало прилично закончить беседу. Исчезли все маленькие радости дворцовой жизни. Ее так резко лишили всего, и теперь ее мысли вращались по кругу.

— Я, может быть, никогда не смогу искупить свои грехи, но один мужчина, который причинил мне столько зла, как-то говорил, что все, что я ни сделаю, кем ни стану, любым мыслящим разумом будет мне прощено. Он сказал так: «Из-за двух никому не нужных дураков милая добрая девушка, предназначенная для больших свершений, становится такой угрюмой и злой, и у нее для этого есть множество причин, и в ней прорастают семена жестокости!»

Изабелла тщательно подбирала слова, стараясь верно воспроизвести их в памяти, и Филиппа подумала, что ей опять стало хуже.

— Что с ним произошло? — спросила она, чтобы не обижать вдовствующую королеву, готовясь распрощаться с ней.

— Что с ним произошло? — у Изабеллы задрожал голос. Она так устала, что не могла ни на чем сосредоточиться.

— О, он был молодым и так сильно Любил жизнь и встретил свою смерть на солнечном холме, недалеко от Уорвика. Я его простила. За то, что как-то раз он позволил мне заглянуть в его душу… под покровом внешнего легкомыслия… А может быть, потому, что я была немного влюблена в него? Кто знает? Бог свидетель, я его простила! Но потом все повторилось сначала! Появился второй мужчина, который по злому умыслу жестоко разрушал все, что я старалась восстановить. А сколько раз человек может прощать? «77 раз по 7», — так говорится в Библии.

Бросив на королеву-мать последний сочувствующий взгляд, новая королева Англии направилась к выходу, и пока кто-то из слуг не закрыл за ней двери, она все еще слышала, как Изабелла Прекрасная бормотала сначала по-французски, а затем по-английски:

— О, милосердный Иисус, прости нам наши прегрешения, как мы должны научиться прощать тех, кто грешил против нас!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.