Роман «Олени» (1998) — явление неожиданное, хотя и закономерное в творчестве Светлозара Игова: ученого, профессора, историка литературы, поэта, эссеиста, переводчика, блистательного критика. С. Игов — автор более тридцати серьезных научных монографий и более тысячи публикаций в болгарской литературной периодике (в области истории и критики болгарской литературы, поэтики романа, общего и сравнительного литературоведения, славянских литератур, теории и практики перевода). В их числе — несколько вариантов — «подходов» к его фундаментальной «Истории болгарской литературы» (2010), литературные портреты болгарских поэтов (Пенчо Славейкова, Николая Кунчева, Ивана Цанева) и прозаиков (Павла Вежинова, Богомила Райнова), а также ряд работ в стиле так называемой «эссеистической критики», успешно балансирующей на грани между художественной литературой и научным исследованием.

Одна из последних книг С. Игова — «Там на Балканах» (2012) с подзаголовком романОлогия — представляет собой собрание нескольких фрагментов (поэма, четыре пьесы, повесть и две критические статьи), объединивших шесть сюжетов из болгарской жизни различных исторических отрезков XX века и выражающих достаточно пессимистический взгляд писателя на эту жизнь — странная жанровая комбинация на тему «балканская/болгарская судьба». «Роману» предпосланы Рекомендации (указания) автора, предлагающего тем, кто ждет встречи именно с романом, начинать свое знакомство с ним с конца, с послесловия-предисловия, а всем остальным — читать его в любой последовательности. «Постмодернизм» последнего на сегодняшний день произведения С. Игова, написанного в романном жанре, уже не воспринимается столь вызывающим, как в далеком, по сути, 1998 году воспринимался роман «Олени», ставший, наряду с иными текстами той поры, своего рода визитной карточкой, именем эпохи, умонастроением и воплощением растерянности целого поколения, так и не нашедшего прочной опоры в зыбком, хаотичном, неожиданно оказавшимся чужим и непонятным мире. Большая группа талантливых писателей (главным образом — филологов, кандидатов и докторов наук), с азартом включилась в постмодернистскую игру, активно используя в своих произведениях и технику постмодернистского письма — пародийного, афористичного и интертекстуального, игрового, эклектичного и фрагментарного, а стало быть — адекватного фрагментарности, неупорядоченности и хаосу жизни и времени.

Но «Олени» — не совсем постмодернистский роман, хотя многие приметы последнего налицо.

Это, прежде всего, загадочная рукопись-исповедь анонимного героя о своей недавней яркой, чистой, «идеальной» любви к юной Елене (1), адресованная новому объекту его любви — Елене (2). После его гибели рукопись попадает к критику С.И., а затем — к издателю. Так и появляется на свет этот странный роман-пазл, роман-капкан, роман-загадка, разгадать которую читатель сможет лишь в конце, в послесловиях критика и издателя романа, композиция которого вполне отвечает постмодернистскому отрицанию «центра» романа как его организующего начала.

Это и таинственный и прекрасный заповедник «Олени», где, словно в волшебной сказке, проведет в одиночестве, размышлениях и общении с природой наш герой, автор дневника-исповеди, чудом попавший туда и чудом же из него выбравшийся спустя ровно три года.

Или потрясающая по своему богатству библиотека на разных языках (поистине кладезь знаний человечества) во «дворце», где живет герой, великолепно подобранные книги которой помогут ему не только коротать свой досуг, но откроют новые, ранее неведомые горизонты.

О близости к постмодернистскому роману говорит и обилие скрытых и прямых цитат в тексте исповеди, в эпиграфах и послесловии, аллюзии и явная пародийность в описании ряда сцен.

Своеобразен и стиль этого небрежно-спокойного, несколько отстраненного («свысока») повествования хорошо образованного и начитанного юноши — с использованием «техники намека», в манере «кружения» ассоциаций.

Наконец, это импульсы-предчувствия-интуиция героя — именно они, а не железная цепь причинно-следственных связей двигают вперед неспешное действие романа.

Но герой С. Игова — живой, он вовсе не ложная видимость («симулякр») классического постмодернистского романа; здесь грозно «дышит» и вполне реальное, болгарское время очередного «переходного периода» (события «бархатной» революции 1989 года, немного до и после нее), запустившее безжалостный механизм глобальных кризисных перемен в стране и вызвавшее запредельный уровень боли и безверия в болгарском обществе.

Сам выбор художественного материала, изображение болезненных и противоречивых явлений жизни, «социальная озабоченность» писателя также свидетельствуют о его тяготении к конкретно-историческому обоснованию описываемого, к социальной проблематике, отнюдь не характерной для «канонического» постмодернизма. Да и глубинный смысл игры (мистификации, сказки «Оленей», тайны и ее разгадки) — вовсе не сама эта игра, а желание показать мучительные попытки героя найти себя, свою идентичность в окружающем мире людей, в природе, в любви, в неконтролируемом потоке переживаний и саморефлексии.

Избежать хаотичности восприятия (столь привычной в постмодернистском романе) С. Игову удается и за счет обращения к таким вечным и непреходящим ценностям, как красота (природы, человека, человеческих отношений) и любовь, которые организуют жизнь героя, возвращая ей смысл и порядок и превращая любовь из элемента сюжета в связующий принцип структуры романа. Именно любовь становится для героя способом видения и восприятия мира, именно она подтолкнет его к онтологическим по своей сути вопросам о себе и своем месте в этом мире и в этом времени.

Кто я? Зачем я? — вот вопросы, по-настоящему волнующие героя и автора, который ответ и выход из тупика современного хаоса пытается найти в нелинейном времени-пространстве своего внутреннего опыта. Этот ответ, на первый взгляд, однозначен: не обращать внимания на то, что творится вокруг, а уйти в себя, в свой мир. Эскейпистский по своей сути выход — в согласии с природой, собственными принципами, устоявшимися, вечными нравственными ценностями.

После краха своей опустошительной любви к юной Елене (она вместе с родителями эмигрировала, ничего не объяснив герою и не предупредив его), оказавшись каким-то чудом в заповеднике «Олени», наедине с собой и природой, наш герой будет долго и мучительно приходить в себя, понимая, что вынужденное уединение просто необходимо ему как отдых после долгой болезни, чтобы вернуться в свой, наш, человеческий мир. И лишь спустя эти три года он поймет, что спасение — здесь: только природа, только тихое счастье в душе, дарованное ему общением с нею, в состоянии примирить его с «пошлой трехтактовой мелодией жизни».

Но поэтичная, светлая сказка о любви и духовных исканиях героя с его возвращением в реальный мир заканчивается. И его таинственное исчезновение, гибель, никак не объясняемая автором и очень, казалось бы, странная, представляется вполне логичной: в мире вселенского хаоса и зла людям тонким и ранимым места нет. Герой теряется, растворяется в пространстве, «выпадая» из своего времени.

Исповедь безымянного героя романа — щемяще печальная история любви, ее упоительности и ее обреченности. История человека, бесследно и бессмысленно исчезающего — словно никогда не было…

З. Карцева

В час заката бывает миг, когда море становится каким-то странно призрачным.

И прежде чем подняться навстречу падающему мраку в ритме своего вечного, могучего дыхания, подвластного всеобъемлющей космической стихии, или заблестеть под луной, высвечивая на своей глади ясную дорожку, уходящую вдаль, прежде чем начать свою ночную жизнь, так не похожую на дневную, море замирает на одно мгновенье — миг особого покоя в священном бездействии сумерек. Уже лишенное взгляда солнца, оно, будто из самых своих глубин, излучает матовый, рассеянный янтарный свет, эманацию солнечных лучей, поглощенных днем, — послание, неизвестно какое и неизвестно кому, может быть, тем, кто сумеет его уловить, пусть и не разгадав до конца.

Но перед этим призрачным мгновеньем, когда все вокруг как бы ускользает из жидких объятий воды, чтобы перейти в бесплотный ритм вселенского духа, у моря есть еще один час — час удивительной ясности. И тогда ярче становятся его краски, выразительнее — контуры, отделяющие море от берега и оставляющие на его поверхности бессчетные следы самых неразличимых движений его течений и волн.

Я проснулся, когда машина остановилась.

Сначала, из-за полной темноты вокруг, я вообще не понял, что происходит. Но узенькая полоска холодного света, проникающего сквозь дыру, привела меня в чувство. Я выглянул. Было утро, солнце встало, невидимое отсюда, грузовик стоял в утренней тени соснового леса, излучающего утреннюю прохладу.

Мое путешествие в конец ночи закончилось.

Еще не разобравшись толком, где я, услышал я голоса, стук захлопнувшейся дверцы кабины и снова быстро спрятался под брезент.

Скоро голоса удалились и наступила полная тишина. Пора было вылезать. Я снова выглянул и осмотрелся повнимательнее. Грузовик стоял на влажных после ночи каменных плитах, между которыми пробивалась трава, усыпанная каплями росы. Сразу за низким каменным бордюром стеной вверх шел крутой склон с огромными соснами, из леса тянуло холодным утренним туманом. Я прислушался, было совсем тихо. Тогда я выскочил из кузова и быстро стал карабкаться вверх, в лес, прямо по мокрой траве и зарослям папоротника. И лишь спрятавшись за кустом на крутом склоне, я, наконец, огляделся.

С места, где я находился, многого разглядеть было нельзя, но я все же понял, что грузовик стоит возле двухэтажного каменного здания, еще погруженного в тень от лесистого склона. Может, это турбаза? Мне была видна больше задняя, примыкающая к лесу сторона дома и немного — его восточная часть, крутую крышу которой уже освещало солнце.

Я терпеливо ждал, дрожа от утреннего холода. Даже достал из рюкзака свой легкий свитер и надел его, но ноги совсем промокли — лето на исходе, да и горы. И куда же это меня занесло?

Минут через пятнадцать послышались голоса и из-за дома вышли трое — шофер, его спутник, их я уже видел вчера на море, и еще один — незнакомый мужчина, намного старше их, в синих полотняных брюках и клетчатой рубашке.

Они стали выгружать из кузова мешки и отвозить их на маленькой деревянной тачке куда-то за дом.

Пришлось ждать около часа, пока разгрузят машину. Потом она уехала. Но я бы никак не смог опять туда забраться, да и особого желания куда-то снова ехать не испытывал. Исчез и третий мужчина.

Уже не было смысла прятаться. И я решил выйти из моего лесного укрытия, чтобы хоть узнать, куда я попал, и продолжить свой путь домой.

Спустившись вниз по еще влажной траве, я оказался прямо перед зданием. Что-то оно не очень похоже на турбазу, как мне показалось сначала. Почти полностью закрытое вьющимися по стенам растениями, так что трудно было сразу распознать наличие какого-нибудь стиля, а также функции, оно казалось одновременно и монументальным, и в то же время изящно-благообразным — высокие, узкие, закругленные сверху окна, прикрытые едва виднеющимися в зелени стильно оформленными ставнями. С моего места я только сейчас заметил, что крутая крыша дома вовсе не из черепицы. Она покрыта серыми, позеленевшими от времени металлическими плитками, похожими на рыбьи чешуйки. Первый этаж был почти скрыт большой террасой, а на втором виднелись симметрично расположенные балконы. Хотя окна и двери были закрыты, дом вовсе не казался заброшенным. Но явно не был и жилым — это чувствовалось по той особой замкнутости и неприступности, которая характерна для зданий, давно оставленных людьми. Над крышей поднимались дымовые трубы в форме башен с бойницами. Вообще-то, я видел в горах и охотничьи домики-дворцы, и шикарные официальные резиденции. Но это здание было и больше и лучше их, хотя ничто по-прежнему не давало мне ответа на вопрос, что же это за дом и где он находится.

По направлению лучей утреннего солнца можно было определить, что дворец смотрит на юг, а тыльной стороной обращен к нависшему над ним северному склону соснового бора. Оглянувшись, я увидел широкое пустое пространство перед домом — оно было покрыто большими каменными плитами и как бы окаймлено в глубине редким лиственным лесом. Отдельно стоящие перед ним кусты и деревья были живописно и небрежно разбросаны, образуя немного запущенный, но все же ухоженный парк. У террасы, прямо в центре мощеной плитами площадки, виднелось пересохшее декоративное озеро с альпийской горкой-островком посередине. Обернувшись, я снова поглядел на юг, в сторону парка и редкого леса, уже освещенного и согретого утренним живым теплом солнца, поднимающегося все выше и выше.

Мне не удалось осмотреться подольше — я почувствовал, что рядом кто-то есть. Мужчина, которого я видел недавно, появился совсем незаметно и теперь шел ко мне.

Он был старше, чем мне показалось вначале, с приятным коричневым, обветренным и обожженным солнцем лицом. Надо лбом — с одной горизонтальной и двумя глубокими отвесными морщинками — снежно-белые короткие и жесткие, торчком, редкие волосы. На меня смотрели удивительно светлые, особенно на фоне смуглого лица, голубые как небо глаза, излучающие солнечную доброту, под седыми, как и волосы, бровями.

И я спокойно и доверчиво пожал протянутую мне крепкую сильную руку, немного крупную для его сухого тела среднего роста.

Я не знал, что ему сказать.

К моему удивлению, он тоже не проронил ни слова. Только жестом пригласил следовать за собой. Мы прошли вдоль тенистой стороны здания, которое я уже окрестил дворцом, по каменным плитам, мимо цветов, травы и кустов, под каштанами и липами и через минуту оказались у небольшого и скромного одноэтажного строения, которое все же не было обычным домом, потому что мелкие детали стиля явно говорили о его связи с дворцом. В центре просторной и светлой комнаты, куда мы вошли, стоял большой квадратный стол со скатертью в красный и синий цветочек. За столом сидела женщина лет шестидесяти с небольшим. Ее поседевшие, но не такие белые, как у старика, волосы были заплетены в косу, прикрытую чем-то вроде шарфа, как мне показалось сначала, или, точнее, выгоревшей косынкой, сбившейся с головы на плечи. И у нее было обгоревшее на солнце, темное, как у индианки, морщинистое лицо с мелкими чертами, карие и такие же добрые, как у него, глаза. Но в отличие от мужа, клетчатой рубашкой и синим комбинезоном напоминавшего рабочего, она выглядела совсем как типичная крестьянка, особенно в этой своей темно-зеленой кофте явно собственного изготовления.

— Так это ты — новый управляющий? — спросила женщина. Я смутился, не зная, что ей ответить. Я вообще не понимал, куда я попал.

Но они, похоже, и не ждали от меня ответа. Мужчина взял стул и жестом пригласил меня садиться. А его жена (она оказалась совсем невысокой, ниже его) легкой для своего возраста походкой направилась в дальний угол комнаты, где я с большим удивлением (ведь было лето) увидел огонь, горящий внутри старинной кухонной плиты, на которой булькал чайник.

Я оглядел всю просторную комнату. По обе стороны от двери располагались окна, сквозь которые уже пригревало солнце, слева — еще два, с пестрыми занавесками, а под ними, рядом с лавкой, идущей вдоль стены и покрытой грубым домотканым покрывалом, стоял низенький комод. В глубине была видна широкая двуспальная кровать, тоже под пестрым покрывалом, а рядом — большой деревянный шкаф с застекленными дверцами и множеством ящичков. Дверь за шкафом, очевидно, вела в другие помещения дома. Правая, северная, стена была «хозяйственной». Рядом с печкой расположились кухонные шкафчики — один низкий, а второй повыше, для посуды. Дальше была раковина и чуть сбоку — камин или, точнее, настоящий очаг. По стенам — связки перца и лука, маленькие тыковки-горлянки, еще что-то из посуды, а на шкафу красовалось несколько штук лимонно-желтой, будто светящейся изнутри айвы. Удивительной чистотой дышала вся эта комната, полная разнообразных приятных и вкусных домашних запахов.

Пока я осматривался, женщина налила мне в большую фарфоровую кружку пахнущий травами чай, а старик сел напротив, подтолкнув поближе блюдце с таким же пахучим медом. Вскоре старуха принесла завернутую в полотенце буханку хлеба и, развернув, положила на стол, поставила тарелку с большим куском брынзы и, наконец, села рядом с мужем.

Они простодушно уставились на меня и смотрели с таким умилением, будто я был их блудный сын, вернувшийся домой после долгой отлучки, хотя по возрасту я, скорее, годился им во внуки. Я тоже смотрел на них со все большим доверием и, хотя вид и запах свежего хлеба, брынзы, меда и чая пробудили во мне волчий аппетит, есть все же не осмеливался.

Но старик улыбнулся ободряюще, а старуха добавила:

— Ешь, ешь, ты, небось, голодный. А твой дедушка Йордан молчит, потому что его громом ударило, вот он и онемел. — Когда и как его громом ударило, я не понял. Но дед Йордан (ну вот, значит, и познакомились) кивнул, словно подтверждая ее слова, и я протянул руку за хлебом.

Пока я ел, прихлебывая чай из кружки, старики все с тем же умилением смотрели на меня, а мне казалось, что я попал не просто во дворец, а в какую-то волшебную сказку. Меня уже не смущал вопрос об «управляющем», хотелось лишь отдохнуть немного, а потом я все им объясню, недоразумение развеется, и я уйду.

Я наелся, женщина (она тоже представилась, ее звали баба Ивана) проворно поднялась с места, куда-то вышла ненадолго и принесла другую фарфоровую кружку с еще дымящимся теплым молоком.

— Вот, попробуй, испей нашего молочка.

А я все пытался отгадать по их ласковому говору, на каком диалекте они говорят. Во всяком случае, не на языке представителей одного строптивого сельского племени, что водится в окрестностях столицы.

Я выпил молоко под умиленно-светлыми взглядами стариков, а потом дед Йордан поднялся, и по улыбке в его глазах я понял, что должен пойти с ним.

Мы снова прошли через лабиринт из цветов, кустов и деревьев, за которыми домик стариков прятался от дворца, и оказались у его теневой стороны.

Только сейчас я заметил под балконом второго этажа большую темную дубовую дверь между фонарями из кованого железа в зарослях плюща. А над дверью — огромные ветвистые оленьи рога на деревянной плите, на которой большими буквами в готическом стиле была сделана надпись:

«ОЛЕНИ».

Преодолев несколько каменных ступенек, старик вытащил связку ключей и открыл тяжелую дубовую дверь. Мы окунулись в темноту со специфическим запахом музея, в которой мой проводник сразу исчез. Я только слышал, как он открывает еще одну дверь. И через мгновенье стройные ряды электрических свечей в красивых канделябрах осветили длинный коридор, в глубине которого как будто поджидала нас высокая двустворчатая дверь, таинственная и влекущая своим мрачным благолепием. Но старик повел меня не к ней, а свернул направо, под арку, и я пошел за ним вверх по винтовой лестнице с резными перилами.

На втором этаже мы вышли в еще более длинный коридор, освещенный теми же лампами в канделябрах. Мягкий бесшумный ковер вел нас мимо дверей, словно застывших в своих торжественных фраках, мимо старинных гравюр в изящных рамах в простенках. Наконец, старик остановился перед дверью в самом конце коридора, открыл ее, и мы снова оказались в темноте. Я помог ему раскрыть деревянные ставни на окнах, балконную дверь — и нас захлестнуло светом разгорающегося дня.

Теперь уже я мог спокойно оглядеть большую, с высоким потолком комнату — широкая кровать, застланная шерстяным одеялом теплых тонов, письменный стол с настольной лампой, низкий столик с двумя креслами перед ним, гардероб и стеклянный шкаф-горка с явно дорогой посудой. Еще одна дверь, на которую указал старик, вела в просторную ванную комнату, облицованную декоративным кафелем. Я полюбовался стильной ванной, каких уже давно не делают, захотелось прямо сейчас в нее погрузиться. Но старик что-то еще хотел показать мне — соседнюю комнату, затемненную ставнями. Я решил, что осмотрю ее позже, и остался в светлой комнате, чистой и на удивление прибранной, как будто здесь ждали гостя. Гостем, очевидно, был я — кивнув в сторону кровати, старик улыбнулся своей доброй понимающей улыбкой и оставил меня одного.

Тогда, конечно же, я не подозревал, что пробуду здесь гораздо дольше, чем предполагал. Эту комнату в тот момент я воспринимал лишь как приятное место для краткого отдыха. Я и в самом деле здорово устал. Всю прошлую ночь спал в грузовике на мешках, хотя этого явно было недостаточно — я совсем не чувствовал себя отдохнувшим. Направился в ванную, где обнаружил в туалетных шкафчиках и мыло, и шампунь, и полотенца — не было только горячей воды. Пришлось немного подрожать под холодным душем, а потом с помощью полотенца я обсох и согрелся, вернулся в комнату, снял одеяло, под которым оказались чистые простыни, нырнул в их свежесть и мгновенно уснул.

На этот раз я проснулся раньше, чем грузовик остановился — может быть, потому, что было не слишком удобно спать на голых досках кузова, с рюкзаком под головой и солдатской шинелью сверху, украденной из «Оленей».

Грузовик летел по шоссе в предрассветной мгле, приближаясь к городу. Я сидел на корточках у заднего борта и смотрел по сторонам. Пейзаж был знакомым, но странно нереальным — словно я не возвращался в эти узнаваемые места, а погружался в сон, который уже видел когда-то.

Я выпрыгнул из кузова, когда грузовик стоял на светофоре у университета, оставив моим незнакомым шоферам на память солдатскую шинель. Город был безлюден, хотя первые троллейбусы и редкие автомашины уже появлялись на улицах.

Решил пойти пешком — наша квартира была совсем рядом. Я сказал «наша»: действительно, хотя после смерти мамы я жил на квартире у деда, про себя все еще, как чужой, называл это «жить у деда». А «нашим» домом была квартира, которую мои родители приобрели в доме, построенном по маминому проекту. Это был действительно «наш» дом, куда мы возвращались летом из дальних стран и в котором я жил с мамой до самой ее смерти.

Квартира была на шестом, верхнем, этаже, ее окружала просторная терраса, с которой был хорошо виден над парком силуэт близкой горы, словно купол, возвышающейся над городом.

Войдя в гостиную, я сразу почувствовал что-то необычное, хотя что могло быть необычного в запахе дома (а мог бы я назвать его «родным»?) — немного застоявшемся, но таком знакомом. Я подошел к окнам и, широко раздвинув портьеры, открыл их, впуская свежий воздух, а потом обернулся и оглядел комнату. На двух противоположных стенах зияли пустоты — украли две картины, подарок моим родителям от их друзей. И когда я направился в спальню, то почти наверняка знал, чего еще будет там недоставать. Но я не угадал — маленький пейзаж старого мастера (гораздо более ценный, чем современные картины в гостиной) был на своем месте. Очевидно, похитители посчитали его слишком старомодным. Воры еще не стали ценителями или ценители еще не стали ворами? Слава богу, что в свое время я перенес три картины лучшего друга моего отца к деду. (А вдруг обворовали и его квартиру? Я еще не знал.)

И лишь когда я снова проходил через гостиную в свою комнату, заметил еще одну пропажу — телевизор. У меня в комнате все было на месте. В маминой мастерской исчез компьютер. Вот, собственно, и все. Да, наш скромный автомобиль украли еще раньше.

Я опустился в кресло в гостиной и глубоко вздохнул. В общем-то, никакого чувства утраты я не испытывал, наоборот — почувствовал даже некоторое облегчение. Эта кража показалась мне чуть ли не справедливым возмездием за слишком долгое отсутствие — данью, которую мне надлежит платить за свое наплевательское отношение к собственности.

На столике я заметил пачку моих любимых сигарет и взял одну из немногих оставшихся. Глубоко затянулся, но удовольствия не ощутил (интересно, а за какое время выдыхается табак?) и погасил сигарету.

Посидел в кресле, то закрывая глаза, то вглядываясь в знакомую обстановку, однако чувство нереальности не проходило — я продолжал смотреть сон, уже снившийся мне когда-то.

Потом наполнил теплой водой ванну (вначале из крана текла какая-то ржавая гадость) и погрузился в нее. В шкафчике была соль для ванной с почти выдохшимся хвойным ароматом. Расслабившись в слегка пахнувшей хвоей воде, я впервые вспомнил об «Оленях» — с легкой грустью и ощущением, что никогда больше их не увижу.

Набросив тесноватый и короткий для меня мамин банный халат, я пошел на кухню, которую пропустил при первоначальном осмотре квартиры. Я, конечно, проголодался, но был абсолютно уверен, что ничего там не обнаружу.

Холодильник урчал, как кошка бабы Иваны зимними вечерами. Странно, я ведь думал, что отключил его, когда окончательно перебирался в дом деда. Открыл — он был жив и здоров, светился и гудел, будто и не было этих трех лет. И даже не совсем пустой. В упаковочной бумаге, рассыпавшейся у меня в руках, оказался окаменевший кусок, бывший когда-то луканкой[7].

С верхней полки, словно остекленевшие глаза, на меня смотрели два яйца — я взял их в руки, они были совсем легкие и пустые. Осторожно положив их на место, я закрыл холодильник. Наверное, все это осталось от последнего Нового года, который мы встречали здесь с Еленой — в сущности, наш единственный общий Новый год.

Я отправился в путь, как обычно, в пятницу, вечерним экспрессом.

Была прекрасная, зрелая осень. Чистое небо, хрустально синее, а на западе розоватое от заходящего солнца. Воздух был прозрачно-ясным, и казалось, что высокие горы вдали, с их резко очерченными силуэтами, совсем рядом.

Поезд был почти пустой, какой-то облезлый, грязный и жалкий (я тогда не знал, что уже ходят рейсовые междугородные автобусы и люди в основном ездят на них, если вообще ездят, потому что они и ездить стали меньше, занятые своими проблемами). Я стоял у окна, вглядываясь в ясную, золотую осень, и стремительное движение поезда, мчавшего меня на юг, к теплой равнине, словно вливало в мое сердце радость нового возвращения к жизни (ну до каких же пор я буду возвращаться? Разве я куда-то уезжал? А может быть, эти вечные мои отъезды и возвращения — и что считать отъездом, а что возвращением? — и есть жизнь?)

Опускался вечер, я шел в мягких и теплых сумерках по живописному бульвару от вокзала к центру Города, над которым нависали медные и табачно-желтые листья огромных платанов с белесыми, постоянно качающимися стеблями и ветками. Многие дома были недавно покрашены, в их нижних этажах сверкали своими витринами новые шикарные магазины, рестораны и кафе.

Но я спешил вверх, к Старому городу на холме, к дому единственного (так уж получалось) на этом свете человека, которого мне хотелось видеть. Когда я добрался до места, совсем стемнело. Звонок у ворот был вырван с корнем, я постучал несколько раз, все громче и громче, даже покричал, но никто не ответил. Я отошел от ворот и оглядел дом — света нигде не было, дом казался заброшенным. Потом спустился вниз, в корчму у мечети, надеясь найти хоть кого-нибудь из старых приятелей дяди, регулярно собиравшихся там.

Корчма была все такой же, поначалу я не заметил никаких перемен. Только фрески потемнели еще больше, но мебель обновили и официанты были другие. Я не встретил ни одного знакомого лица. Я подошел к бару и спросил бармена (он тоже был новый) о дяде Митко — он ведь был городской знаменитостью, и не было человека, который бы его не знал — здесь, в корчме, собиралась артистическая богема со всего города. Бармен равнодушно сказал, что дядя Митко умер. Когда? — он не смог ответить. Я стал расспрашивать о других членах их дружеской компании. Некоторые заходили днем, а других он вообще не знал.

Я вышел, оглушенный болью. Последний дорогой мне человек из моих близких ушел навсегда, и я не знал, куда же мне теперь идти. В этот миг Город внезапно опустел для меня.

В своей старой записной книжке я отыскал телефоны некоторых приятелей дяди Митко и решил позвонить одному из них — Старому поэту, самому близкому другу дяди. Долго пытался найти уличный телефон, но напрасно — все были сломаны, пришлось зайти на почту. Звонил долго, никто не отвечал. Звонить другим из их компании (Доктору, Профессору или Молодому поэту) не имело смысла, да и пора было подумать о ночлеге. Впервые в этом Городе мне предстояло ночевать в отеле. Я знал, что раньше найти место в отеле было непросто, но сейчас мест было сколько угодно, может быть потому, что и цены были не слабые. Прежде чем подняться в свой номер, я сходил поужинать в ресторан отеля. Он тоже был полупустым, но обслуживали меня с большим вниманием. Решил выпить белого вина, которое так любил дядя Митко, и, по обычаю, отлил из бокала на землю немного вина за помин его души. Мое сердце, переболев, как-то успокоилось, новая потеря слилась с пустотой, которая уже давно поселилась в моей душе, напрасно ожившей на миг в надежде на это путешествие в прошлое.

Позже я поднялся к себе и долго смотрел в окно на ночной Город — из ближних домов, превратившихся в рестораны и кафе, доносилась крикливая музыка, далеко вверху, на холме, у античного театра, поблескивали редкие огоньки. И долго не мог заснуть.

Так вот, дядя Митко был другом моего отца. Самым близким другом. Ровесники, они вместе росли в детском доме. И позже — когда их уже разделили профессии, — они, хоть и реже, продолжали встречаться. За границей отец иногда получал от него письма (хотя оба не слишком-то любили их писать), а летом всегда — по дороге к морю или на обратном пути — мы заезжали на несколько дней в гости к дяде Митко.

Когда умер папа, дядя Митко и вся его семья стали нам надежной опорой. А когда его жена и дочь погибли в автокатастрофе, мы с мамой оказались самыми близкими в его жизни. Иногда я даже думал, что он мог бы заменить мне отца. Потому что я и воспринимал его как отца. Правда, уверен, что ни он, ни мама никогда не связали бы свои судьбы — слишком непоправимыми и невосполнимыми были их утраты. Они словно продолжали жить со своими дорогими умершими. Впрочем, кто знает… может быть, со временем… Но мама умерла, прежде чем я понял это.

Весь год после ее смерти именно он, дядя Митко, всячески поддерживал меня. И даже после возвращения домой я часто — хотя бы раз в месяц — ездил к нему. Я полюбил с самых ранних лет и его чудесный дом, и его прекрасный Город, они были для меня связаны со счастливым детством, с моими родителями. В тот пустой без мамы год (когда мои студенческие будни тянулись в унылом безразличии) единственным человеком, вносившим в мою жизнь свет и тепло, был он. С ним мы молча делили свои воспоминания о родных. Мы были вроде осиротевших отца и сына (впрочем, без этого «вроде»). О нем я иногда с грустью думал еще в «Оленях». Я знал, что его тревожит мое отсутствие, и переживал, что не могу ничего сообщить о себе. Но предполагал, что он решит, будто я исчез вместе с Еленой и, стало быть, когда-нибудь появлюсь. Сейчас-то я знал, что к моему возвращению из заповедника он уже был мертв, но все же чувство вины не оставляло меня. А может быть, я каким-то образом почувствовал, что он умер, потому и откладывал так долго свой приезд сюда, в этот Город, навсегда связанный для меня с двумя любимыми людьми — дядей Митко, который соединял меня с прошлым, и Еленой, любовь которой увлекала меня в будущее. И теперь — без них — я оказался как бы в двойной пустоте.

Итак, я возвращался из Города, где когда-то встретил и полюбил Елену, Города, который оставил и единственный близкий мне человек, связывавший меня с самыми родными мне людьми, с прошлым, со всем хорошим, что было в моей жизни, возвращался в свой пустой дом, возвращался серым, дождливым осенним днем.

Когда я еще только ехал сюда, в Город, все вокруг грелось в мягких теплых лучах золотой осени, сейчас же сквозь вагонное окно я смотрел на тусклые, цвета мокрого пепла, скалы ущелья, унылую умирающую природу, оголенные деревья с пестрыми, еще уцелевшими кое-где под дождем листьями, казавшимися потухшими углями, — всё напоминало об уже близкой зиме.

Мой город встретил меня еще более мрачно, начинался сезон туманов и дождей, меня ожидали не менее унылые будни, которые были заполнены главным образом последними лекциями в университете и посещением библиотек, в которых я засиживался все чаще, готовя уже выбранную тему магистерской работы, по которой следующим летом мне предстояло защищать свой диплом.

В какой-то степени я уже выполнил и свой семейный долг — подготовил к изданию и опубликовал книгу с мамиными статьями, труднее обстояло дело с рукописью деда об архитектуре болгарского Возрождения, но и с этим — вне всякого сомнения — я непременно справлюсь.

Мне было грустно, но и как-то более спокойно, что ли.

Нельзя сказать, что я забыл уехавшую Елену или совсем переболел ею. Но воспоминания, в которые я порой погружался, уже не были так мучительны, как раньше, я уже воспринимал их просто как воспоминания, да и забвение, в котором всё это постепенно тонуло, было заполнено новой жизнью.

Я получил эту рукопись довольно странным образом. Обычно авторы сами предлагают свои книги издательствам, а эту мне принес один приятель, которого я знал немного по разным коктейлям и премьерам. Назовем его X или Y — не имеет значения, читатели легко его узнают, он довольно часто появляется в телевизоре. На мой вкус — скорее остроумный, нежели глубокий литератор, несколько излишне увлекающийся своими собственными речами, впрочем, довольно занятный комментатор. Он сказал, что эту рукопись обнаружил в своем почтовом ящике, посылка была анонимной, непонятно — кому, от кого, без какой-либо пояснительной записки.

— А почему ты принес ее мне, — спросил я критика, — ты рекомендуешь ее издать?

Критик краешком губ изобразил на лице загадочную улыбку, в его глазах зажглись лукавые огоньки.

— Да просто прочти. Ты наверняка знаешь автора, это твой соученик. Ты там тоже присутствуешь в качестве героя, второстепенного, правда, не под своим именем. По крайней мере, я так понял, поэтому и принес эту рукопись тебе. И если в рукописи есть хоть доля правды (а там много чего странного), то автора легко будет вычислить.

В тот момент я не смог сразу вспомнить среди своих одноклассников ни одного потенциального писателя, да и бизнес-карусель закрутила меня — во всяком случае, я еще довольно долго после посещения критика с его загадочной улыбкой не раскрывал папки с рукописью. Лишь через несколько недель, когда мои дела в издательстве пошли на лад, я вспомнил о ней. Мне было любопытно — кто же это мог там меня описать. И стал читать.

Сначала я не понимал ничего. Заповедник «Олени» показался мне полным бредом. Есть курорт на море с таким названием, других «Оленей» ни в горах, ни в лесу не было. И даже если автор изменил название, просто нереально, чтобы существовало такое дикое, прекрасное заповедное место — уж наши акулы давно бы его проглотили. Да и сам рассказчик явно не слишком уверен в его реальности, так что, вероятнее всего, всё это выдумки.

Но когда я дошел до встречи героя с издателем Петром (а это мое имя), я догадался, кто этот автор. А в самом деле, куда исчез этот обормот? Перевел, действительно, три романа — перевел быстро и качественно, и я хорошо ему заплатил. А потом исчез яко дым. В общем-то, он не так уж был мне нужен — с другими переводчиками у меня выходило дешевле, но все же — куда он исчез? Я думал, что он затеял какой-нибудь доходный бизнес, а он — на тебе! — писатель! У меня уже не было никаких сомнений в том, кто это. Его покойные родители, действительно, были известными людьми, да и другие события, о которых он писал, выглядели вполне правдоподобно. Насколько мне известно, разумеется. Мы ведь не были слишком близки, даже не одноклассники, просто закончили одну и ту же гимназию. Какое-то время у нас была общая компания, и мы вместе болтались по одним и тем же вечеринкам. Но многое в рукописи показалось мне надуманным. А уж любовные истории, о которых он говорит с таким пафосом, ни по количеству, ни по качеству не были чем-то выдающимся. При этом, повествуя о них, он не просто старомодно романтичен, но и довольно наивен в своих представлениях о женщинах. Впрочем, каждый имеет право жить по-своему.

И все же меня заинтриговало и его исчезновение, и то, что он не сам предложил мне свою рукопись.

Довольно легко мне удалось найти по старому телефонному справочнику телефон его покойного деда. Там мне ответили, что не знают такого, а квартиру купили несколько недель назад через одну фирму. Я попытался ее найти, но по данному адресу уже была зарегистрирована другая фирма, и она не занималась сделками с недвижимостью.

Тогда я сам сходил на квартиру. Оказалось, что ее купили какие-то провинциальные «новые болгары» для сына-студента, который и загулял там со своей подружкой. Документы купли-продажи выглядели достоверно, но фирма явно была фантомной, сейчас таких полно. Этот след вел в никуда.

«Тетя Тинка» (ее действительно так звали) из соседней квартиры уже отдала богу душу, а наследники ничего не знали о своем соседе и сами искали арендаторов.

Труднее оказалось найти вторую квартиру, но и там — никаких зацепок. Она уже сменила нескольких собственников через другую фирму-фантом. И соседи давно не видели старого хозяина.

Казалось, автор «Оленей» исчез без следа. А может быть, продал свои квартиры и уехал за границу? Но сам этот случай меня заинтриговал, и я стал проявлять упорство.

Решил попытать счастье с деканом. Тот уже не был деканом, но найти его было нетрудно. Он не только вспомнил, но и оживился, не на шутку встревоженный и заинтересованный.

— И куда исчез этот юноша, в самом деле? Это был мой самый способный студент, я предложил ему докторантуру, он обещал подумать и… пропал без следа. Мажет быть, вернулся в Канаду? У него были замечательные родители, его отец спас мне жизнь.

Я уже прочел об этом в рукописи, но решил не говорить ничего разволновавшемуся пожилому человеку, даже то, что никакой «Канады», скорее всего, и не существовало.

Я простился с профессором, предложив напечатать в моем издательстве его будущую книгу, и обещал сообщить, если что-нибудь узнаю.

И тогда я решил обратиться в полицию. Был там у меня один знакомый, и я попросил его заняться этим делом. Через несколько дней он уведомил меня, что данное лицо в полицейских сводках не значится ни среди умерших, ни среди исчезнувших, ни среди уехавших за рубеж.

— А неопознанные? Такие у вас есть?

Он посмотрел на меня как-то странно и, помолчав, тихо сказал: «Да тысячи!»

Я попросил его проверить среди них. Сначала он отказывался, уверяя, что это категорически запрещено, тем более что я не родственник пропавшему, но потом согласился. Попросил найти фотографию исчезнувшего. Мне неоткуда было ее взять, поэтому я ограничился словесным портретом.

Через несколько дней он позвонил и снова затянул старую песню о том, что это запрещено, что… Его новые сведения обошлись мне еще дороже, но зато уже на следующий день я сидел в его кабинете в министерстве, где он, закрыв дверь, оставил меня наедине с тридцатью папками.

Я стал их просматривать. Это были дела убитых неопознанных мужчин от восемнадцати до тридцати пяти лет … Моего я нашел в седьмой по счету папке.

Это было ужасно. Я узнал его сразу — труп был сфотографирован прямо на том месте, где его нашли. В полицейской справке сообщалось, что тело было обнаружено через несколько дней после убийства (в спину из огнестрельного оружия), но потом его перенесли и бросили (перечислялся ряд подробностей, которые здесь нет смысла приводить). Я был потрясен не столько увиденным, сколько самим фактом этого убийства.

Несколько дней я не мог прийти в себя.

Он не был мне близок, и у меня не было никакого личного интереса в расследовании данного случая.

Но я был потрясен самой этой смертью. Меня охватил страх. За себя. За всех нас. Все мы можем исчезнуть вот так, как ненужная вещь. В стране, где человек не значит ничего.

Потом я снова позвонил тому же полицейскому, превозмогая свое презрение к его алчности. Попросил его в последний раз узнать, не обращался ли кто-нибудь с заявлением об исчезновении убитого.

На этот раз полицейский был явно смущен (мне даже не понадобилось долго его уговаривать) и обещал проверить.

Еще через несколько дней он позвонил, сказав, что надо встретиться. Оказалось — да, обращались. 28 мая в полицию позвонили, и женский голос сообщил о пропаже некоего гражданина, они записали его имя. Своего имени женщина не сообщила. В полиции не обратили внимания на это сообщение. Мало ли подобных случаев?

Я спросил, а не пытались ли в полиции выяснить его имя в процессе идентификации трупа? Мент (сейчас он не проявлял своей жадности) посмотрел на меня виновато и тупо.

Еще несколько дней я пытался пересилить свои чувства — смесь гнева, отвращения и страха. Мне хотелось всё забыть. Но не получалось.

И тогда я решил сделать еще кое-что.

Я догадывался, кто та роковая женщина Дели из рукописи, хотя они вовсе не знакомились, как он написал, в моем офисе, и в жизни у нее было другое имя.

Я позвонил ей, представился его приятелем, сказал, что ищу его, потому что потерял из виду и предполагаю, что она могла бы знать, где он.

Она ответила, что это имя ей неизвестно.

Однако что-то мне подсказываю, что она лжет, и я решил не отступать.

Сделав ксерокопию рукописи, уже на другой день я, прождав ее довольно долго, поймал ее в ее же офисе. Рукопись вместе с моей визитной карточкой я положил ей на стол и просто сказал: «Прочтите это!»

Она позвонила уже на следующий день. Сказала, что заедет за мной в мой офис в издательстве. Отвезла в то же самое кафе, о котором упоминалось в рукописи, в ее собственное заведение. Значит, я не ошибся — это она!

Заказала себе виски с содовой. Я — тоже. Не сказала «Будем здоровы!» Сказала:

— Да, я Дели! И все именно так, как написано в книге. Но что вам нужно от меня?

— Где он?

— Не знаю! И почему я должна это знать? Он ведь нашел свою Елену. Ее и спрашивайте.

Это я уже знал.

— Он не исчез. Он убит.

— Убит?!

Женщина, сидящая напротив, от неожиданности посмотрела на меня скорее с недоумением, чем со страхом. Казалось, она совсем не поняла моих слов.

Я достал из портфеля копию полицейского протокола, который дал мне мой знакомый мент (естественно — «по секрету»).

Она взяла документ и непонимающе уставилась на него. Сначала долго смотрела лишь на фотографии. Потом начала читать текст. Но, не выдержав, расплакалась. Я смотрел, как она рыдает, совершенно забыв о моем присутствии. Потом, взглянув на меня, произнесла:

— Я так его любила!

И зарыдала снова.

— Но он Вас бросил.

Она продолжала непонимающе смотреть на меня, рыдая, и было странно видеть эту сильную на вид женщину — слабой, как тающая вблизи сильного огня тонкая свеча.

— Я говорю — он Вас бросил.

На мгновение ее слезы почти высохли.

— Я знала, знала, что она отнимет его у меня.

Мне захотелось узнать, что же, на самом деле, стало причиной их разрыва.

— Но что случилось тогда? Почему Вы так отреагировали? Почему? Они флиртовали?

— Нет, нет. Они не были знакомы. Он ее даже не видел раньше. И она тоже. Но я знала, знала, что это случится.

Я ничего не понимал.

— Да, всё так, всё так, как он пишет. Они даже не видели друг друга. Но я почувствовала, что она отнимет его у меня, — и снова зарыдала. — А может быть, всё это из-за меня?.. Но нет, нет! Я знала, она отнимет его у меня.

Я не слишком понимал ее логику, вообще женскую логику, и уже давно даже не пытаюсь ее разгадывать. Не слишком верил я и в женские слезы, хотя ей почему-то верил.

— Госпожа, а ведь это улика против Вас!

Она, рыдая взахлеб, продолжала все так же непонимающе смотреть на меня.

— Я говорю — это улика против Вас.

Она по-прежнему плакала.

— Вы что — никогда не читали криминальных романов? Дикая ревность брошенных женщин — один из самых распространенных мотивов для убийства.

Наверное, я был слишком жесток с нею, но она смотрела на меня все так же недоумевающе, словно не поняла вопроса, да, наверное, и не слышала его.

Но я уже знал — это не она. Впрочем, я вообще не думал об этом. Я знал. У меня не было никаких доказательств, но человек, очевидно, способен верить и без доказательств, повинуясь неясной интуиции.

Правда, вжившись в свою роль детектива, я подумал, что следующим подозреваемым мог бы стать ее муж. А что? Прекрасный мотив — ревность обманутого супруга. Я был с ним бегло знаком — видный столичный бизнесмен, прожигатель жизни. Его занимали только деньги, и измена жены (даже если бы она его вдруг заинтересовала) ничего для него не значила — его вполне устраивало ее полное безразличие к его куда более многочисленным любовницам и то, что она сама делает деньги (и немалые).

Дели тоже не интересовалась своим супругом, но мой знакомый и ее бывший любовник, кажется, зацепил ее глубже, чем я мог предположить. Потому что (не только из-за слез) я видел, как глубоко она страдает. И из-за его гибели, и из-за того, что он предпочел ей другую. И я позавидовал покойному, сумевшему пробудить такую любовь.

Однако мысль о том, кто и почему его убил, не оставляла меня — не столько из-за чувства какого-то долга по отношению к убитому (мертвому было уже все равно, кто его убил). Близких у него не было, кроме двух Елен (впрочем, еще нужно было найти вторую) и этой рыдающей рядом со мной женщины, которую я даже не знаю, можно ли назвать близкой. Мысль о его смерти не уходила — это была мысль и о моей собственной возможной смерти.

Она уже не плакала, но и, вытерев слезы, не казалась спокойной и свежей, как раньше. Надо же — любила! — подумал я с завистью.

— Пора подумать о похоронах. И найти Елену.

Она молча кивнула.

Но какие там похороны? В полиции даже не знали, где искать тело убитого. Или знали, но не хотели признаться в том, что скорее всего запихнули его в какую-нибудь общую могилу на задворках вместе с другими неопознанными трупами. И все же меня не оставляло чувство долга, что ли, я был убежден, что нужно предать земле умершего, тленные останки которого исчезли в нашем всеобщем хаосе.

Мы с Дели сходили в кафе, где работала Елена. Оказалось, она уволилась, нам даже не смогли сообщить фамилию девушки, сказали, что она сама к ним пришла и проработала всего несколько месяцев. Меня снова охватила злость на весь этот бардак, в котором мы живем, даже подумал как-нибудь наказать хозяина, но махнул рукой, поверив, что он действительно не знает ничего сверх того, что сообщил нам. Впрочем, одна официантка, знавшая Елену, слышала от нее, что ее приятель якобы нашел новую работу, гораздо лучше прежней. Но где? — она не знала.

Около двух недель я мотался по инстанциям, пытаясь выяснить место погребения его родителей, дату его рождения и прочие необходимые при любых похоронах подробности. Я сумел устроить всё — за исключением самого главного: нам не разрешали похороны без тела умершего. В конце концов я плюнул на все их дурацкие распоряжения, заказал могильный крест и сам проследил, чтобы рабочий правильно написал на нем его имя, а под ним — даты рождения и смерти. Дата смерти была не очень ясна, поэтому написали приблизительно — 24 мая.

И жарким днем в конце августа, когда город уже с утра исходил по́том от зноя, мы с Дели отправились на кладбище.

Я припарковался около главного входа, вынул из багажника крест, и мы пошли по городу мертвых к нужному участку, где были похоронены его родители.

Я давно не был здесь (со дня смерти моей тетушки девять лет назад) и был поражен.

Кладбище оказалось самым спокойным и красивым местом — словно райский сад или остров блаженных — в этом взбесившемся и уродливом городе, в этой стране, а может быть, и во всем этом безумном мире.

Посреди дикой жары закованного в бетон города здесь царила необычная прохлада. В тени деревьев, среди кустов и цветов прыгали белки, гоняясь наперегонки с солнечными зайчиками. Даже у людей, которые попадались нам навстречу (а их было совсем немного), были печальные, порой заплаканные, но спокойные и (как мне показалось) блаженные лица, умиротворенные, наверное, близостью смерти. Но именно здесь, казалось, смерти и не существовало — даже под куполом расслабленного до полусмерти августовского неба все эти деревья, кусты, цветы и белки излучали неуничтожимую жизнь.

Мы нашли нужный участок и могилу. Под высокой темной сосной, рядом с засохшими кустами сирени стоял маленький гранитный памятник с четырьмя именами — его деда, бабушки и родителей. Я вкопал крест чуть поодаль, перед памятником, мы положили свои цветы, и я зажег две свечи на этой могиле без покойника. Мы молча стояли и я, глядя на крест, подумал, что этот мой почти незнакомый сверстник и полузабытый соученик стал мне — именно из-за своей смерти и благодаря ей — особенно дорог. Вспомнил о его рукописи и с грустью подумал о его такой нелепой в наше безумное время утонченности, о его жалких усилиях убежать (каким-то своим способом) из этого мира, о его так бессмысленно сломанной молодой жизни.

Это слово — «бессмысленно» — прервало мои размышления, и с горьким чувством жалости к себе я подумал: «А разве в моей вроде бы успешной жизни есть какой-то смысл? Разве об этом я мечтал?»

Я посмотрел на женщину, стоящую рядом, по ее лицу снова текли слезы, и слегка коснулся ее руки. Мы повернулись и пошли обратно, в мир.

В кустах все так же грациозно и весело прыгали белки — наверное, лакомились тем, что еще не успели растащить с могил попы и гробовщики.

Ну хватит, дружище. Если хочешь читать дальше, иди и стань сам тем, что написано, стань сам тем, что есть сущность.

Ангелус Силезиус

Сейчас, после публикации «Оленей», я уже могу признаться, что я — тот самый критик, который передал рукопись для издания. Я получил ее по почте, там было и письмо ко мне, которое я сохранил. Вот оно:

Уважаемый г-н И…

Я читала некоторые Ваши работы и решаюсь именно Вам доверить рукопись, которую передал мне мой друг за несколько дней до своего исчезновения. А Вы уж решайте, что с ней делать. Я не знаю, действительно ли его рассказ — описание его жизни. Его встреча со мной передана точно, насколько я могу судить, да и некоторые факты вполне достоверны. Но кое-что он изменил. Передаю Вам и несколько стихотворений, которые он мне подарил (это означает — и посвятил?) Не знаю, насколько они связаны с рукописью и написал ли он что-нибудь еще.

«Елена»

То, что незнакомка, переславшая мне рукопись, заключила свое имя в кавычки, могло означать, что ее звали совсем иначе. Но поскольку в Эпилоге, написанном к изданию «Оленей», издатель утверждает, что отыскал следы девушки по имени «Елена», некая загадка остается витать как вокруг исчезнувшего автора, так и вокруг неизвестной, которая прислала мне эту рукопись.

На меня лично «Олени» произвели сильное впечатление — не столько как художественное произведение, а как документ о какой-то обостренной ранимости молодого человека, о существовании которой у нынешнего поколения я и не подозревал. Несомненно, что перед нами исповедь, рассказ об одном (хотя и скромном в качестве социального бытия) юношеском любовном опыте. Очевидны и усилия автора сделать свою исповедь более «художественной», более «романной», хотя эти усилия оказались не слишком удачными. Его рассказ — скорее, сообщение, нежели изображение, в нем гораздо больше лирических моментов (некоторые из них и в самом деле хороши), чем зрелой наррации, много банальных, а порой и излишне расточительных описаний и не всегда включенных в рассказ авторефлексий, есть и не очень ловкие переходы от первого к третьему лицу (во второй части) и пр. То, что автор старался сделать свой текст более «художественным», заметно и еще по одной странице, оставшейся вне рукописи. Там он делал выписки из трудов различных авторов — от Еврипида и Овидия до Валери и Камю. Некоторые из них автор вставил в качестве скрытых цитат в свою книгу (опытный литератор легко их обнаружит), другие остались неиспользованными. И я решил поместить некоторые из них в качестве начального и заключительного эпиграфа к рукописи.

С.И.

Гларусы — крупные морские чайки (здесь и далее — примечания переводчика).

Ракия — водка домашнего приготовления.

Horror vacui (лат.) — ужас пустоты.

Чешма (тур.) — каменное сооружение с тонкой трубой для отведенной воды из источника.

Здесь обыгрывается слово «неделя» (болг.) — выходной, воскресенье.

Баба Меца, Баба Мецана — медведица, героиня народных болгарских сказок.

Вид вяленой колбасы.

Закон о реституции, принятый новым правительством Болгарии после 1989 г., вернул прежним хозяевам их частную собственность, национализированную после смены политического режима в 1944 г.

Герой говорит о Родопах, где, по преданию, бродил со своей кифарой легендарный Орфей.

«Колыбельная» — знаменитая ария из оперы Джорджа Гершвина «Порги и Бесс» (1935).

Стратис (греч.) — улица.

Кебапчета (мн. число от тур. «кебап», «кебапче») — рубленое мясо в форме небольшой сосиски с луком и приправами, печеное на решетке.

Строчки из стихотворения Христо Смирненского «Цветочница»: «Витоша-гора сияет так загадочно и нежно, / как темно-лазурный остров средь серебряной воды».

Известная композиция Арнольда Бёклина (1827–1901), швейцарского живописца, графика, скульптора, одного из выдающихся представителей символизма в европейском изобразительном искусстве XIX века.

In medias res — букв. «в середину вещей», в самую суть дела (из Горация).

Фреге Людвиг Готлиб (1848–1925) — немецкий логик, математик, философ, представитель школы аналитической философии; Эйнштейн Альберт (1879–1955) — физик-теоретик, один из основателей современной теоретической физики; Витгенштейн Людвиг (1889–1951) — австрийский философ и логик, представитель аналитической философии и один из самых ярких мыслителей XX века; Гёдель Курт Фридрих (1906–1978) — австрийский логик, математик и философ математики; Рассел Бертран Артур Уильям (1872–1970) — английский математик, философ, общественный деятель; Уайтхед Альфред Норт (1861–1942) — британский математик, логик, философ; Карнап Рудольф (1891–1970) — немецко-американский философ, логик, выдающийся представитель логического позитивизма и философии науки; Койре Александр Влади (1892–1964) — французский философ русского происхождения, историк науки и философии.

«Дървен философ» (болг.) — разг.-ирон. «горе-философ», любитель разглагольствовать.

Бродель Фернан (1902–1985) — французский историк, академик; Моммзен Теодор (1817–1903) — знаменитый немецкий историк, филолог-классик и юрист, лауреат Нобелевской премии по литературе за 1902 год (за труд «Римская история»); Ранке Леопольд (1795–1886) — историограф Пруссии; Бокль Генри Томас (1821–1862) — английский историк, теоретик истории; Мишле Жюль (1804–1874) — французский историк и публицист; Матье Адольф Шарль (1804–1876) — бельгийский поэт; Токвиль Алексис (1805–1859) — французский политический деятель, социолог, историк; Фюре Франсуа (1927–1997) — французский историк.