Сергей Буртяк

"СКАЗКИ ТЕСНОГО МИРА"

повесть-мозаика о вещах таинственных и простых

"ЧАСЫ И ПТИЦЫ"

Хронометрическая

"Наблюдай время..."

Книга премудрости Иисуса, сына Сирахова.

"Время летит".

Крылатая фраза.

"…времени уже не будет".

Апокалипсис, 10-6

Глава первая

ВРЕМЯ И СТЕКЛО

Маленькая птичка сидела на карнизе круглого окошка под самой крышей старой городской башни и робко поглядывала в таинственное, недоступное застеколье. Внутри, на столе, стояли большие песочные часы.

Птичка часто прилетала сюда и уже знала, что эта штука, сделанная из стекла, дерева и песка, меряет время. Иногда часы переворачивали, и это происходило на её глазах. И это было так просто!.. Из верхней колбы в нижнюю струился песок. Вверху оставалось всё меньше, внизу становилось всё больше. Наконец наверху песок иссякал, но зато наполнял нижнюю половину и тихо лежал, терпеливо ожидая следующего переворота. Так он мог лежать долго-долго.

Постепенно птичке стало казаться, что если песок не течёт, время останавливается. “А как же они тогда живут, без времени? Они же должны застывать...” – с ужасом думала птичка.

Что-то зрело в её душе, и вот, сидя за окном и глядя на неподвижный песок, на старого человека, почему-то ещё не окаменевшего внутри этой башни, она вдруг решилась. Она чувствовала, что поступает правильно.

Птичка летела быстро и моментами ей казалось, что всё внизу: люди, машины, живое и неживое – застряло в густом неподвижном воздухе.

Но вот под крыльями рассыпался безлюдный осенний пляж. Песок. Маленьким аэропланом птичка скользнула вниз и, скакнув несколько раз, остановилась. Приготовилась.

А потом... набрала в клюв мелкого сухого песку, сколько смогла, вспорхнула на ветку ближайшего дерева и принялась тоненькой струйкой выпускать его вниз. Когда песок кончился, птичка, расправив крылья, скакнула на землю, опять набрала полный клюв песка и вспорхнула на ветку. И опять струйка песка посыпалась вниз. И так птичка делала раз за разом, снова, и снова, и снова.

И время текло, шло, струилось, летело. Какое счастье! “Я – Часы Мира”, – думала птичка, ликуя.

А кругом всё изменилось. Птичка чувствовала, что время выровнялось. И люди, оказавшиеся поблизости, ощущали – что-то переменилось в мире, стало лучше, спокойнее, воздух сделался прозрачней и мягче, и в нём теперь значительно легче перемещаться...

И вдруг в спешке, в желании побольше успеть, слишком много песку набрала птичка в клюв, да ещё и чересчур запрокинула голову, и “время” посыпалось не наружу, а в дыхательные пути. Глаза птички покрылись тоненькой калькой, сверкнула в гаснущем сердце последняя молния счастья, птичка упала и, несколько раз судорожно вздрогнув, обмякла.

Мимо проходил старик. Он увидел, нагнулся, взял в руку тёплое тельце и положил в свою холщовую сумку. Потом посмотрел на часы. На один миг лицо старика накрыло бледное облачко страха, но быстро растаяло, и человек пошёл прочь, постепенно сливаясь с пейзажем.

А на башне в самом центре города басовито запели куранты, уверенно отсчитывая полдень.

Глава вторая

ПАУЗА-ВЕЧНОСТЬ

Всякий раз, чуть дольше задерживаясь взглядом на стрелках наручных часов, он испытывал особые чувства. Пугающие. И чтобы не бояться излишне, вошло в привычку объяснять подобное просто состоянием души или дел на данный момент. Дескать, настроение паршивое, думаешь о чём-то тревожном, погружаешься в мысли, глубоко, с головой, ну и... – знаете, наверное, как это бывает, смотришь на часы, а секундная стрелка стоит на месте, будто часы не идут, хотя и должны; и пауза ошеломляет, потому что кажется бесконечной, а потом стрелка вдруг дёрнется и побежит. На самом деле всё нормально, часы шли как прежде, просто в тебе самом что-то разладилось, какое-то твое мгновенье превратилось в кристалл.

Иногда кажется, что в такие моменты прикасаешься к чему-то запретному, случайно подсматриваешь.

Вот и сейчас, мельком взглянув, задержал взгляд на циферблате. Тонкая неподвижная стрелка. Разделительная полоса. Между жизнью и смертью. Снова почудилась полная, окончательная остановка – часы умерли, стрелка окаменела, стала просто чёрточкой мёртвого круглого лица, и две глубокие морщины пролегли на юго-запад и юго-восток, а множество мелких заштриховали щёки и лоб. Само Время – старое, вечное. И граница смывается. Ещё не видно, что там, за... но уже понятно – что-то там есть.

Выпадал он в такие мгновения из своего мира, или нет – он точно не знал. Но существование где-то (или когда-то) в безвременье ощущал. А бесконечность, замирающая между двумя скачками стрелки или их наблюдением, иногда притворялась секундами, иногда – веками.

А когда, судорожно дёрнувшись, стрелка перепрыгивала дальше, он ещё раз пугался. Он ничего не мог объяснить, да, собственно, и не хотел. Кому, в конце концов, это нужно – знать про то, как взрослый человек пугается, когда ему вдруг кажется, что время остановилось.

Глава третья

ШИРОКОЛИЦЫЙ

Будильник бессовестно тикал. А иногда, ни с того ни с сего, вдруг начинал убегать вперёд и звонить раньше установленного часа.

Тогда хозяин грубо брал будильник в руки и ругал, щёлкая твердым ногтем по выпуклому исцарапанному стеклу, крутя шляпки грибов и крылья бабочек на стальной спине, как будто не знал, что так нельзя обращаться с живым существом. Или, хуже того, нёс его к мастеру.

А ведь достаточно было немного поговорить с ним, с будильником, утешить его, успокоить, объяснить, что окружающее не в состоянии жить ровно и непрерывно, и даже Измеряющий Время не способен (да и не должен пытаться) его осознать. Объяснить это можно было тихо, спокойно, и позволить просто жить на столе.

Часовых дел мастер сначала ворчал, что, мол, старый совсем, допотопный, вон - краска на корпусе облупилась вся, пружина слабенькая, шестерёнки еле ворочаются. Хозяин разводил руками и говорил, что выбрасывать жалко, от мамы остался...

Часовщик обречённо вздыхал, бормотал, что даже запчастей к таким уже нет, делал будильнику вскрытие и копался внутри отвратительно тёплыми пальцами и колючей отвёрткой.

Будильник молчал и терпел. Наконец его закрывали и возвращали хозяину. Тот забирал его домой и ставил на стол, ожидая послушания (хотя смотрел с недоверием – подозревал, что это ненадолго).

Это и было ненадолго. Нет, какое-то время было даже неплохо, но потом опять начиналось невообразимое.

Время вокруг то сворачивалось в клубок, то разлеталось брызгами по сторонам света, то вдруг делалось слоистым, то пористым. И как его измерять?.. А тут ещё хозяина надо будить. Когда сам с трудом просыпаешься.

У будильника снова шалило сердце, он сдавался и просто жил, зная, что не поговорят с ним однажды вечером и не оставят в покое, а, скорее всего, опять потащат в часовую операционную, и так до тех пор, пока он не умрёт.

Иногда его оставляли на подоконнике и это были самые светлые дни – он видел небо и птиц, дождь и снег, деревья, солнце, луну и звёзды. Это недосягаемое радовало будильник так, как будто было его собственными игрушками...

Однажды, возвращаясь домой, хозяин увидел, что на асфальте лежит его будильник. Задняя стенка откатилась в сторону, стекло треснуло, а кругом струился тускло-стальной серпантин лопнувшей пружины.

Человек посмотрел вверх и увидел распахнутое окно своей квартиры. Тогда он понял, что просто забыл закрыть окно, а ветер смахнул будильник с подоконника, и теперь уже не стоит нести его к мастеру. Проще купить новый. Нормальный.

Человек собрал с асфальта останки будильника и выбросил их в мусорный бак неподалёку, а потом отвернулся и с каким-то странно щемящим чувством пошёл домой. Ему очень хотелось обернуться, но он этого не сделал. Да и, обернись он, всё равно не увидел бы, как из бледно-салатового облупившегося корпуса будильника выпорхнула крохотная полупрозрачная птичка и, бесшумно молотя маленькими крыльями воздух, полетела к высокому небу.

Глава четвертая

ИЗНАНКА

Медленно и тяжело поднимался старый часовщик по гладким каменным ступеням, спиралью струящимся в полутёмном колодце башни.

Колодец вёл к механизму. Именно туда направлялся старик.

Раз в неделю он прикасался к изнанке Времени, большим бронзовым ключом стягивал, сжимал пружину, давая новые силы сердцу больших башенных часов.

В юности у часовщика было чувство общности с этими исполинскими зубчатыми колёсами, пружинами, гирями, и ещё он думал о себе, как о части Времени. Когда куранты начинали бить, он был горд и счастлив.

Друзья отговаривали его от этой работы, но он снисходительно посмеивался и продолжал жить по-своему, считая унизительным копаться в мелких внутренностях лживых наручных часов и несчастных будильников. Если уж на то пошло, он скорее стал бы чинить песочные или солнечные часы, каким бы глупым это кому ни казалось.

Хотя иногда он, с большой неохотой, ремонтировал всё-таки часы одного друга детства, чучельника. Это стало традицией. Денег не брал. Только однажды обратился к другу с просьбой – сделать чучело маленькой птички, чей трупик подобрал как-то на пляже.

Забрав птичку у чучельника, старик поставил её на стол и часто разглядывал её, когда было грустно или легко. А ещё поставил рядом с ней старый будильник в круглом светло-зелёном, с облупившейся краской, корпусе. Старик нашёл сломанный будильник рядом с мусорным баком неподалёку от башни, подобрал, попытался починить, но почему-то не смог, только собрал и оставил в покое, дав ему возможность просто стоять на столе рядом с птичкой.

Иногда куранты барахлили, и тогда часовщик чинил и смазывал механизм, а потом долго сидел в своей каморке и слушал как стонет ветер за стенами башни и, тихо лязгая и шепча что-то, аритмично живёт изношенная непосильной работой машина. В такие минуты часовщику казалось, что других людей вообще нет на Земле, и он живёт в этой башне один на всём белом свете, неуязвимый для Времени, потому что остался единственным его Хранителем, и без его – часовщика – работы всё остановится.

Порой часовщик напивался. И когда оживал вдруг колокол курантов, мастеру становилось страшно – казалось, Время смеётся над ним из-за того, что он так серьёзно относится к своим наблюдениям, ощущениям, мыслям.

А наутро всё становилось прежним. Часовщик выходил на улицу, шёл издали полюбоваться вместе с другими людьми на ослепительно-белый циферблат башенных часов, на стрелки, сверкающие позолотой, на вечные римские цифры. Погуляв немного, старик возвращался.

По ночам в башню приходили сны. Иногда в сновидениях часовщик был птицей, иногда секундной стрелкой часов или самими часами. Иногда цифрой I. И почти всякий раз птица, которой он был, хотела превратиться в часы, часы – в птицу, а цифра I в число XII. Но никогда никто из них не хотел стать человеком...

Так прошла его жизнь.

В довольно пожилом уже возрасте часовщик оглох и постепенно привык к этому. Он научился молиться и постепенно перестал ощущать себя частью Времени. Теперь он умел его останавливать, забывать прошлое и не думать о будущем, оставаясь постоянно сейчас.

Поднимаясь по гладким ступеням, старый человек думал иногда о том, что неплохо прожил жизнь, потому что присматривал за Временем, которое необходимо людям, чтобы успеть сосредоточиться и попробовать стать собой.

И знал он, что когда Время станет для него Вечностью, ему на смену придёт другой и тоже прикоснётся к прохладному и маслянистому металлу Времени и будет незаметно служить ему и дарить его всем, как своё. До тех пор, пока не услышит себя по-настоящему. А потом – есть надежда – и Бога. Может быть когда-нибудь. Может быть.

"ДОРОГА"

аэродинамическая

Солнце прилипло к ветровому стеклу. Упругие колёса отталкивали магнитную ленту шоссе назад, и непонятно было, откуда появляется музыка: из магнитолы, или с безукоризненной дорожной плёнки. В сегменте зрения и, похоже, на тысячи миль за его границами, не было ни единой души – первозданный мир возрастом в несколько мигов, не испорченный присутствием человека.

Скорость не теряла упоительности, не приедалась, мягкость хода напоминала о вечном. Ветер до блеска отполировал антрацитовую шкуру четырёхколесного, почти разумного существа из породы кошачьих.

“Да, но если никого нет, если человек ещё не создан, кто же сделал машину? И кто тогда сидящий за рулем её?..”

Приятная расслабленность нежила тело. Он не бывал в невесомости, но возникшее состояние явно её напоминало. Постепенно тела как бы не стало, если на него не смотреть, ощущалась только мыслящая субстанция не важно какой формы.

Постепенно мысли тоже растворились, осталась способность созерцать, отдыхая, словно завершил какую-то сложную, большую работу, вроде создания мира. Даже гибель многочисленных фей на прозрачной тверди стекла не омрачала волшебного настроения.

Небо над горизонтом становилось жёлто-оранжевым. Из-за кромки земли появился большой, похожий на сердце, ком облака. Мягкую воздушную глыбу, словно стрела амура, не торопясь и не сомневаясь в успехе, собиралась пронзить серебристая заноза крохотного реактивного самолета.

Пронзила. Через некоторое время вынырнула с другой стороны и, протянув сквозь сердце древко белёсого шлейфа, постепенно превращающегося в широкую ленту, устремилась прочь поискать новых жертв неистовой любви к небу.

“Хорошо, – думал, – красиво”. Мысль растянулась на многие парсеки и тысячелетия, ей ничто не мешало, ничего другого в голову не приходило.

Потом стало казаться, что ехать вот так можно долго, и в конце пути ждёт счастливая сказочная страна, где остаются навсегда (здесь возможна улыбка умиления и почти сразу – саркастическая ухмылка).

Неожиданно что-то нарушилось в привычной и, как казалось, нескончаемой гармонии окружающего. Увидел слева от дороги большую старую липу. На толстой ветке сидел мужчина. Один. “Сумасшедший”. Мужчина был прилично одет и кого-то смутно напоминал. Кого?.. Очень уж быстро он остался позади вместе с липой...

Нарушение гармонии не ограничивается одним событием, одной перипетией, это многоступенчатый процесс. Владея основами драматургии, нельзя этого не знать. Это арифметика. Он владел, – без этого в его работе было бы трудновато, – поэтому и не удивился, когда, бросив взгляд в зеркало заднего вида, заметил мошку настигающего автомобиля.

Мошка росла, постепенно превращаясь в муху, осу, шмеля, колибри, воробья, дрозда, ворону и, наконец, в кондора или орла. Пройдя и эту фазу, и фазу собаки и отвратительно страшной гиены, она стала омерзительным существом неопределенного вида, но, впрочем, новым и гладким. Тёмная поверхность автомобиля багрово бликовала в косых лучах уставшего солнца, а голос сдержанно рычал о немалой нагрузке на двигатель. “Немудрено! Я-то с какой скоростью иду”.

Легонько тронув руль, ушёл с середины дороги вправо, но скорости сбавлять не стал – не хотелось.

Стекла монстра были тёмными, кто там внутри, – разглядеть было невозможно.

Когда обгоняющий поравнялся, а впереди открылся неожиданный поворот трассы, стало ясно, что аварии не избежать. Мысль закрутилась со скоростью мысли. Но это осталось бы невостребованным, если бы обгоняющий монстр не прибавил скорости, в последнее мгновенье выскочив из-под левого крыла и безобразно взревев, не умчался бы в затухающую даль.

– Будь ты проклят, ублюдок! – звучало истерично и испуганно.

Скорость падала. Сердце рвалось на куски.

“Как же ты здесь оказался, тварь?! Кто ж тебя выдумал, сука? Кто тебе право дал разгуливать по моему миру?”

Постепенно успокаивался. Сердце улеглось, мысль уже не билась в истерике, и даже появилась обычная здоровая ирония.

“Вот наказать бы тебя. Изгнать бы из моего царства впредь до исправления, чтобы ездить научился вежливо”.

– Я решил наказать тебя! Ты перевернёшься на опасном повороте за то, что подрезаешь мирных путешественников в первозданном пространстве!

Когда говорил, ублюдочные мурашки побежали по телу – так торжественно и таинственно. А сказал и рассмеялся. На выходе звучало нелепо.

Нестись с сумасшедшей скоростью уже не хотелось. Да и сумерки откровенно намекали на ночь.

“Какое настроение было! Возвышенное, редкое. Когда теперь будет так хорошо? А может уже никогда. Может такое вообще бывает раз в жизни. Такое откровение. Негодяй. Подонок”.

Внутренний чайник опять закипал. Пора было сбрасывать газ.

Сбросив скорость, остановился у обочины и приземлился.

На земле оказалось неуютно, прохладно и совсем не успокаивающе.

Вернувшись в салон, потихоньку тронулся с места и поехал дальше.

Мало-помалу возвращалось хорошее настроение, скорость, встречные потоки ветра; пустынность мира не иссякала. Правда, дорога вдруг запетляла – что ни километр, то загогулина. Но это не рушило кайфа, и даже внесло приятную долю разнообразия в наметившуюся было монотонность пути.

Очередной изгиб дороги прошёл бы незамеченным, не следуй за ним нечто, останавливающее взгляд властно и бесцеремонно.

Резко затормозив, выскочил из машины и ринулся по насыпи вниз, разглядывая медленно и несинхронно вращающиеся колеса – будто перевёрнутый на спину жук, беспомощно сучил лапками автомобиль.

С ужасом узнал того самого монстра, который неудачно обогнал его, оскорбил несколько минут назад в блаженном первозданном одиночестве.

Тёмные стекла осыпались. Водитель умер, - пульса у него не было. Восковое кукольное лицо залила кровь. А кругом, как назло, никого.

“Что же делать? Ждать, когда кто-нибудь проедет мимо? Зачем? У самого машина...”

Понял, что просто боится оставаться наедине с трупом, и поэтому первая мысль – о другом, о любом живом человеке, с которым можно разделить этот ужас.

Первая дрожь прошла.

“Запомнить километр. Добраться и сообщить. Срочно. А водитель?.. Водителю уже не поможешь, так что, брать его с собой смысла нет...”

Вскочив за руль, рванул. Мелькали столбы, деревья, линии электропередач. Быстро темнело.

“Что же я натворил...” Это догнала его мысль, догнала его, так поспешно бежавшего с места преступления собственной глупости и трусости.

Теперь всё сущее казалось враждебным. Ехал по изнаночной стороне мира и все швы безобразно лезли в глаза. Нога приросла к педали, руки к рулю.

Впереди показались габариты. Машина шла довольно быстро. Но он быстрее.

Догнал. Как назло – поворот. Стал обгонять. Ждать некогда, не до церемоний. Обгон получился грубым, грубым, неприличным. В соседнем окошке мелькнуло перекошенное злобой лицо.

“Да, не прав, конечно, подрезал, но не до того... Извини...”

Оставшаяся позади машина утонула в сумерках зеркала.

Почти стемнело. Впереди, пересекая темное небо, почему-то появилась радуга. Какая-то занавесь перерезала дорогу. Подъехав ближе, увидел, что это стена ливня. Никогда не видел такого, не знал, что дождь наступает на сухой мир идеально ровной стеной.

Пронзив тонкий слой воды, автомобиль ворвался в шумящие потоки. Мошки капель лопались на тверди лобового стекла, как феи, при попытке проникнуть в иной, недоступный им мир. Свет фар вырвал клок тёмного блестящего асфальта...

Поворот. Понесло вправо. Выкручивая руль до упора, чувствовал, что машина не слушается, что её уносит с дороги.

Беспомощный отчаянный крик тормозов... мгновенье невесомости... (как это правда было похоже...) удар... ещё... мельканье мира в глазах, какой-то не то шорох, не то шёпот и, наконец, темнота...

Сквозь красноватый фильтр пелены проступил свет фар.

“К а к в к и н о...”

Он любил кино. Особенно атмосферу съемочной площадки. Скучал по ней. А иногда грубо шутил: “Как по бабе”.

От затормозившей на обочине машины к нему бежал человек с испуганным бледным лицом – таким бледным, что в залитом густыми сумерками воздухе оно казалось светящимся.

“Н у и д е н ь... П р е д у п р е д и т ь э т о г о, ч т о б ы н е г н а л... . . . . . .”

Тьма уплотнялась. На мгновенье лицо исчезло, а потом снова появилось, но уже другим. Женским. Длинные космы не давали рассмотреть глаз. Окружённое пульсирующим мраком, лицо плавно покачивалось, мерцало как голограмма и, приближаясь, становилось всё бледней и бесстрастнее.

"ЧЕРЕП ЕДИНОРОГА"

мифологическая

Мне бы, признаться, хотелось повстречать единорога, пробираясь через густой лес. А иначе какое удовольствие пробираться через густой лес?

У.Эко “Имя розы”.

Череп был будто из воска. Не мягкий конечно, а какой-то тёплый, гладкий и чистый. Несмотря на осеннюю сырость, к нему не пристала грязь, только на нижней челюстной кости пулевым отверстием темнел присохший клочок бурого листа, да тонкая калька пыли равномерно покрывала странную находку.

За исключением одной детали, череп был останком головы небольшой лошади. Возможно, размером с пони. Что это именно пони - маловероятно, – пони не живут в дикой природе Подмосковья, если они, конечно не беглые, а это абсурд – беглый пони! Зачем пони куда-то бежать! Да, они грустные, как и ослики, их неважно кормят хозяева и катают на их спинах разных, в том числе и очень вредных детей. Но бежать пони не может, не бунтари они по натуре.

Ещё это мог быть череп осла, кулана, онагра, кианга, маленькой зебры, либо жеребёнка лошади обыкновенной, домашней или дикой, ну или лошади Пржевальского, каким-то образом прискакавшего из Азии.

Этим познания Рогова о лошадином семействе отряда непарнокопытных исчерпывались, а о лошади Пржевальского он вообще помнил только дурацкий анекдот: “Это лошадь Пржевальского?” – “Нет, это моя лошадь”.

Присев на пень, Рогов ещё раз осмотрел находку. Сковыривая ногтем клочок палого листа, Иван почувствовал твердь кости. Череп был лёгким, тонким, а изнанка его была так же чиста, как поверхность. Рогов не в состоянии был даже приблизительно определить возраст предмета, но почему-то казалось, что черепу в теперешнем виде лет довольно немало.

Размышления эти были, в сущности, слабой попыткой увильнуть от главного. А главное заключалось в том, что ни одному из известных Рогову животных череп принадлежать не мог, это было совершенно ясно. Дело в том, что у черепа этого торчал из лобной кости тонкий, заострённый рог.

В объективной реальности происшедшее смахивало на случайную находку фантастического экспоната, пропавшего из секретного зоопарка, либо на спланированную кем-то заранее мистификацию (в таком случае этот или эти “кто-то” – большие шутники – должны были бы сейчас наблюдать из ближайших кустов за нелепым поведением Рогова и страшно радоваться).

Эта версия сразу не понравилась Ивану своим полным идиотизмом (хотя на всякий случай он оглянулся) – как гарантировать, что именно в эту пору и на это место явится человек. Это могла быть игривая шутка друзей, которые находились неподалеку, на просторной уютной поляне. Этим полусолнечным воскресным днём ранней осени, они собрались на пикник, чтобы как следует отпраздновать день рождения Рогова, появившегося на свет, кстати говоря, именно в воскресенье.

Итак, все варианты объяснения находки казались нелепыми. Друзья пошутили бы по-другому, – всё-таки, серьезные люди; для бутафории череп выглядел слишком реальным, даже зубы были настоящими, хотя и подозрительно ровными и чистыми... (нет, Рогов не то чтобы специально осматривал зубы, он был воспитанный человек и к подаркам судьбы относился деликатно и с благодарностью, просто обратил внимание – губ-то у черепа не было...)

Привычный мир катился с высокой горы, и сам Рогов участвовал в этом происшествии, причём, лыжником себя не ощущал, – лыжники на ногах стоят твёрдо, особенно когда едут с трамплина – чтобы приземлиться, представляете, какие ноги надо иметь?..

Прежде всего нужно успокоиться... Так говорят. Но Рогов и так был спокоен, потому что уверен: в Подмосковье, равно как и в других регионах нашей страны, не водятся и никогда не водились единороги.

Рогов сидел на пне в позе примерно Достоевского у подножья Библиотеки, держал в руке череп, и размышлял о тайнах мироздания, и хотя не играл с этим единорогом в детстве и ни разу не целовал его губ или морды, приятна была даже такая, в сущности, кладбищенская встреча.

Прошло некоторое время. Череп не исчезал, не рассыпался в руках, не превращался в консервную банку, и, мало-помалу, Рогов в него поверил, а поверив, стал интересоваться, как же держится рог на лобной кости. Удивительно, но ни щелей, ни трещин или наростов в месте стыка не наблюдалось – переход был плавным и гладким. Как будто рог вытянулся из общей костной материи в жидком состоянии, а потом, застыв, стал несколько отличным от “материнского” вещества.

У основания рог имел диаметр сантиметра три, длиной был сантиметров двадцать пять, и в первой трети почти не отличался по цвету и фактуре от самого черепа; к середине он становился тёмно-серым, почти чёрным; и, наконец, самая тонкая его треть – гранатовая, полупрозрачная, – к концу была почти как цыганская игла.

Поверхность рога по всей длине была покрыта продольными узкими желобками, что в поперечном разрезе делало его похожим на патиссон. Кроме того, он был немного перекручен, словно застыл в тот момент, когда некто, взяв за концы, стал этот рог выжимать (как мокрое полотенце).

В какой-то момент Иван поймал себя на том, что перестал удивляться и просто разглядывает этот игрушечный рог, не в силах оторвать взгляда от цветовых переходов и драгоценного внутреннего свечения острия.

Посмотрев на мир отвыкшим зрением, Иван заметил, что всё, в общем, нормально: солнце, как и положено в этот час, уже закатилось, день убывает. Идти никуда не хотелось – хотелось сидеть здесь, на пне, любоваться удивительным рогом и вспоминать кельтские сказки, которые Иван когда-то любил и даже мечтал уехать в Британию – всё равно куда именно, и жалел, что не родился британцем, или хотя бы человеком с судьбой режиссёра, снимающего фильмы на кельтской фактуре...

И это было недавно. Почему же он всё позабыл? Почему кажется, что прошло много лет? Что случилось?..

Ивану почудилось, что до этой минуты им владело какое-то наваждение. Но ничего, теперь он всё вспомнит и вернется к своим мечтам! Не важно, что ему далеко за тридцать, и что он всё ещё малоизвестный сценарист и совсем никому не известный режиссёр...

Рогов поднялся на ноги, огляделся, прислушался... Вихрь удивительных ощущений охватил его. За несколько секунд Рогов пережил такой шквал восторга, ликования, упоительного, рвущегося наружу внутреннего смеха, какого не испытывал прежде ни разу.

С большим трудом сдержался Иван, чтобы не залиться хохотом прямо здесь и сейчас – ни с того, ни с сего! Ощущение было в сотни раз сильнее первобытного ликования, которое чувствует голодный перед скорым обедом, с таким ликованием трудно справиться, – вырывается на волю незаметный упругий смех, больше похожий на нетерпеливое хныканье и поскуливание.

Через несколько мгновений это прошло, а Иван почувствовал неодолимое желание показать находку друзьям, поделиться с ними радостью, которую сам испытал. Он быстро пошёл в направлении голосов, спотыкаясь, продираясь через цепкие ветви, попадая ногами в болотистые лунки, скрытые листьями, вирированными монотонной сепией осени.

Не заметив под ногами палого ствола, Рогов споткнулся и всей тяжестью тела рухнул в небольшой окоп, вырытый в военные времена рядом с молоденькой сосёнкой, постепенно превратившейся в могучее древо.

Падая, Иван выронил череп и теперь, неловко возясь в шуршащей ржавчине леса, пытался найти его.

Черепа не было.

Рогов возился шумно и привлёк внимание пирующих. Те принялись было смеяться (особенно женщины, падкие на такого рода штучки), - подумали, что Рогов затеял какую-то игру, - но сообразив, что потерпевший не разделяет восторгов и возится в яме вполне серьёзно, ринулись другу на помощь.

Весело валяясь во влажной листве, милые мужчины и женщины с трудом выволокли из ямы упиравшегося Рогова. Упираясь, Иван продолжал озираться, ползать на коленях, ворошить ногами и руками листву. Поиски ничего не давали, Рогов психовал всё больше и больше, – настолько, что когда одна из малознакомых дам, директриса с Мосфильма, чья-то подруга, наклонившись к нему, осведомилась о предмете его столь неистовых поисков:

- Что ж такое вы обронили, что может быть важнее живого общения с друзьями?.. Дорогие часы? Зажигалку?..

Несколько голосов высказали свои предположения. Фигурировали портмоне, айфон, перстень с бриллиантом, редкая старинная монета, коллекционный нож, ручка "Montblanc" и даже таблетка виагры.

Тогда Рогов не выдержал. Выпрямился и гневно прокричал, обращаясь ко всем разом:

– Что потерял?! Для кого-то – кусок дерьма, а для кого-то – крупный брильянт, блять!.. – А потом прошипел сквозь зубы, не обращаясь ни к кому в частности:

– Кретины, блять... уроды, поделиться хотел... дерьмо одноклеточное...

Мало-помалу почти все присоединились к поискам, за исключением наиболее обидчивых и чистоплотных. Многие искоса поглядывали на виновника, пытаясь по выражению лица понять истинную ценность потери. Определять было не по чему – лица на Иване не было. Это подхлестнуло ищущих, и они стали искать усерднее – добрые, жалостливые люди...

Известный режиссёр, ближайший друг Рогова, подобравшись вплотную, интимным шёпотом пробормотал, пытаясь заглянуть свиными глазками в глаза сценаристу:

– Вань, ну мне-то можешь сказать?..

Стоя на четвереньках, Иван замер, внимательно и серьёзно посмотрел на режиссёра и тихо сказал:

– Я потерял самую удивительную вещь, которую только видел в жизни... – череп единорога.

Не дожидаясь реакции друга, Рогов вернулся к поискам. В глазах его читались отчаянье и мучительное чувство бессилия – то есть, в точности то же, что и было в душе.

Общество расползалось, расширяя радиус прочёсывания и постепенно забывая, чем именно все занимаются. Друг-режиссер стоял в стороне, отряхивал одежду и с ухмылкой разъяснял что-то небольшой группке людей, кивая в сторону ползавшего по земле сценариста.

Постепенно около режиссера собрались почти все...

Кто-то воспринял происшествие как розыгрыш – эти смеялись, отдавая должное остроумию и актерскому таланту Рогова, и даже советовали режиссёру дать ему роль; кто-то счёл это пьяной выходкой – те были возмущены и желали как можно скорее уехать; а некоторые решили, что Рогов сошёл с ума по-настоящему – они старались придать лицам выражение безразличия, дабы не раздражить больного пуще прежнего.

Какая-то мало кому знакомая, очень милая девушка, сочувственно поглядывая на Рогова, отошла от компании и решила продолжить поиски в некотором отдалении.

Вдруг, испуганно вскрикнув, она выпрямилась и несмышлёной козочкой отпрянула от места, над которым только что наклонилась. Вскочив на ноги, Рогов с криком: “Нашла?!”, ринулся к девушке. Та испугалась ещё больше. С опаской глядя на Рогова, она молча указала на свою находку. Присев на корточки, Иван извлёк из-под слоя листьев череп.

– Нашла, нашла, – твердил он, удивлённо глядя на девушку, – нашла... Как тебя зовут? – Иван смотрел только на девушку.

– Женя, – приходя в себя, произнесла она и поправила русые волосы, упавшие на глаза.

– Женя... Женя...– твердил он, словно запоминая.

Неожиданно Рогов умолк и поражённо уставился на то, что держал в руке. Первое, что он испытал, было сотрясение мозга. Точнее, сотрясение окружающего мира в глазах. Как будто кто-то взял в руки мозг, вместе с глазами, и сильно тряхнул, отчего картинка как бы качнулась.

Рогов держал в руке найденный Женей, очень похожий на тот, что нашел он, но абсолютно безрогий череп! На месте рога во лбу темнело неровное отверстие диаметром около трёх сантиметров.

– Это не тот! – вырвалось у Рогова.

Эхо растаяло. В лесу повисла тишина. Нет, это глупо – тишина повисла... Что она – нос? Чего это она вдруг повисла?.. Просто стало очень тихо, и всё.

Таким тихим может быть, пожалуй только висельник. Или утопленник. Хотя, какой утопленник в лесу, – скорей уж висельник. Представляете? В лесу. В тишине. В гробовой. Да нет, всё это бред, и тишина не похожа ни на какого висельника. И на нос она не похожа.

В общем, молчали люди, находившиеся в лесу, природа же, своим чередом, частично отходила ко сну – частично же, наоборот, просыпалась. То есть, худо-бедно звучала. Вот ещё тоже: худо-бедно. Откуда берутся такие обороты? Нам бы такую бедность: сверчки, птицы, шорохи, шелест, потрескивания. Но в тишине. А может тишина – это отсутствие звуков, связанных с человеком? Скажем, урчание кошки в тёмной комнате – это тишина или шум?

– Это что... был жеребёнок?..– наивно изрекла директриса. Именно изрекла. В тишине. Теперь уж похожей не только на нос, но и на член.

Все молча смотрели на Рогова. Иван насчитал около десятка разных выражений на лицах.

Скорчив нелепую рожу, клоунски захохотав дурным голосом и прокричав: “Шутка!!”, Рогов подпрыгнул на одной ноге (задрав другую), размахнулся и высоко зашвырнул череп, он прошелестел по ветвям и листьям и глухо шлёпнулся неподалёку.

Сам же Рогов, подбежав к костру, несколько неловко через него сиганул, поскользнулся на листьях, чуть не упал, но устоял, ещё раз опереточно захохотал, схватил бутылку вина, картинным киношным движением взболтнул, а потом жадно и надолго приник губами к горлышку.

Постепенно все расслабились: ещё выпили, перекусили, спели несколько песен под гитару, попрыгали через костёр, посплетничали...

О происшествии почти позабыли...

Стемнело.

Когда Женя ушла от жаркого костра поближе к тёмной прохладе леса, она вдруг увидела Рогова, который переходил от дерева к дереву и оставлял на коре зарубки перочинным ножом.

Заметив девушку, Иван сначала нахмурился, а потом улыбнулся.

"ТРОЛЛЕЙБУСНЫЙ ПАРК"

демонологическая

Однажды зимою, в час ночи, холодной и пасмурной, в Москве, в непосредственной близости от троллейбусного парка N, заблудился один гражданин. Был он высок, крепок, чёрные усы, густо свисающие по краям, придавали его лицу нагловатое украинско-казачье выражение, волосы же особенной густотой не отличались.

Фамилия человека была – Пудов.

Одет он был бедно и не по сезону, отчего дрожал как работающий сверхурочно компрессор.

Лет Пудову исполнилось тридцать, звали его Лаврентием Аристарховичем, и служил он актёром в одном малопосещаемом московском театре. Был Пудов женат, но отношения с женой не заладились. Да и не могли - выпивал Пудов излишне, а зарабатывал мало.

Казалось, жизненная неприкаянность должна была придавить Пудова тяжеленной гирей до полной ментальной недвижности, а между тем, взгляд Лаврентий Аристархович имел человека почти благополучного.

В этот ветреный вечер Пудов возвращался домой с не вполне удавшейся репетиции, за которой последовала более успешная и почти традиционная пьянка с доблестными осветителями вышеозначенной организации.

Держа в согнутых на манер американского жеста “о’кей”, окоченевших пальцах большой обветренной руки короткий окурок сигареты без фильтра, артист затянулся, зашипел от ожога, бросил тотчас рассыпавшийся фейерверком искр огонёк в темноту и сунул руки в карманы короткого условного пальто.

Потоптавшись на месте, Пудов сплюнул и ещё раз внимательно осмотрелся по сторонам. Места пролегали полузнакомые.

Вон та улица, едва освещённая уцелевшим фонарём, да и эти вот, уходящие в неведомую перспективу дома, мрачные и чрезмерно официальные, вызывали в памяти многочисленные нетрезвые прогулки по крепко спящему городу.

Беда была в том, что Пудов не помнил, как выйти к метро, а прохожие, как назло, не попадались.

Тусклые фонари отчётливо скрипели, качаясь под порывами переменчивого ветра. Кругом не было ни души. Пустая картонка из-под молока лихо перекатывалась по асфальту, издавая угловатый, вполне уличный звук, изящно соответствующий свинговому ритму освещения.

– Ззаррраза!.. – не зло молвил продрогший, начинающий трезветь Пудов и, решив ещё раз испытать судьбу, направился к перекрёстку, оставляя по правую руку ворота парка, набитого стадом спящих троллейбусов.

Подойдя к перекрёстку, Пудов понял, что начисто забыл, куда сворачивал в прошлый раз. Он остановился и смог вспомнить только, что не ходил прямо.

Две предыдущие попытки выбраться из хитросплетения переулков и подворотен, успеха не имели и неизменно приводили Пудова к парку. Продвигался Лаврентий оба раза одним маршрутом, упорно считая его верным, а теперь вот запамятовал: направо это или налево.

Решив отправиться прямо, Пудов немедленно вспомнил о камне-указателе из народных сказок, об Иване-царевиче, которого изображал на подмостках, представил себя гордо восседающим верхом на буланом коне, в шлеме, со щитом, глуповато, но радостно усмехнулся (понравилось) и быстро пересёк проезжую часть улицы.

Углубившись в тёмную кишку переулка, Пудов вдруг оробел. Представились ему там впереди разные неопределённые страхи, сердце зашлось, как на высоте, а ноги стали слабыми, словно низ у снежной бабы весной.

А тут ещё выскочила из-за туч луна и обблевала всё вокруг мёртвым светом. Заплакал ребёнок, засмеялся мужчина, послышался звон бокалов, кто-то тяжело вздохнул над самым ухом бедного Пудова.

Обернувшись, Лаврентий разглядел на ступеньках справа, метрах в шести, графически обозначенный светом подъезда, неподвижный силуэт какого-то зверя.

Судя по размерам, это была кошка или маленькая собака. Обойдя подъезд по безопасной дуге и упершись в стену дома, Пудов понял, что это не кошка сидит на ступеньках и не собака; он разглядел, что на ступеньках сидит гигантская крыса и, поблёскивая омерзительными каплями глаз, пристально смотрит на него, на Лаврентия Аристарховича Пудова. Ну это уж ни в какие ворота!..

Пудов содрогнулся от омерзения; Пудову стало на мгновение жарко. Он присел на корточки и, не отрывая взгляда от крысы, опустил руку к асфальту. Опустил – и по чистой случайности наткнулся пальцами на противно-влажный кирпич. Ни секунды не раздумывая, Пудов поднял его и что было сил швырнул. Зверь технично рванул прочь, а камень со звуком катастрофы ворвался в спящий и гулкий, как пещера, подъезд.

Наверху раздались голоса, хлопанье дверей и угрожающий топот нескольких пар тяжёлых мужских ног, сбегающих по лестницам. Пудов, хотя и опасаясь показаться невежливым, всё же предпочёл покинуть место событий. Первые несколько секунд он довольно смутно представлял себе маршрут и лишь тешил себя мыслью о согревании, которое неизбежно последует вскоре за столь энергично выполненными физическими упражнениями типа “бег”.

Бежал Пудов прямо и, поравнявшись с воротами троллейбусного парка, теперь оказавшимися слева, с удивлением подметил новую деталь: низенькая, почти незаметная ранее калитка, вырезанная в стальных крашеных жёлтым воротах, была приоткрыта. Шмыгнув в волшебную дверцу (если можно так сказать – шмыгнув – о слоне, улизнувшем от охотника в крепкую клеть зоопарка), Пудов прижался спиной к холодному металлу и затаился.

Сдержав дыхание, услыхал, что звуки погони, значительно не достигнув нужного места, благополучно прошли стороной. Вероятно, стало действительно жарко, ибо по лицу Лаврентия струился пот, а усы и волосы имели вид усов и волос, плохо высушенных полотенцем после парной.

Отдышавшись, Пудов решил осмотреться. Первым делом заглянул на огонёк в светящееся окошко сторожки, слева от ворот примыкающей к двухэтажному силикатно-кирпичному зданию администрации.

В сторожке было светло, относительно уютно, но совершенно безлюдно. Без видимой Пудовым причины сторож отсутствовал и на обозримой части территории.

Часть эта, правда, была невелика: до ближайшего ряда троллейбусов от силы метров десять-тринадцать, а дальше – никакой, собственно, территории, и, взобравшись на пожарную лестницу, Пудов обнаружил только ряды стоящих бок о бок троллейбусов. Их было невероятное множество и, геометрически расположенные, выглядели они величественно и вселяли ужас в натерпевшееся сердце артиста, никогда не видевшего столько единиц транспорта общего пользования одновременно. “Дьявольские колесницы на стоянке в Вальпургиеву ночь”, – витиевато и пафосно подумалось Пудову.

Чем дольше обозревал Пудов ряды демонических, как ему казалось, механизмов, тем яснее понимал, что отсюда не выбраться, что можно пытаться ещё много раз искать дорогу к метро, и всё равно выход будет один: к воротам этого чудовищного фатального стойла. А может быть Лаврентий просто устал и стал замерзать и именно поэтому смотрел на вещи столь дико и мрачно. Трудно сказать. И не нужно. Ибо всё, что ни будет сказано, станет лишь версией, предположением, – я ведь не Пудов и не могу знать достоверно, что он испытывал в тот момент.

Я могу лишь в какой-то степени стать Пудовым, рассказывая эту занимательную историю, как могу стать мужиками, бегущими вниз по лестнице, чтобы набить незнакомому Пудову морду; или крысой, сидящей на крыльце подъезда и строящей мужчинам глазки; или пьяным сторожем, удалившимся в “белый дом” погреться, да так и уснувшим в гулком кафельном помещении социально-физиологического назначения; или одним из уставших сторожиных друзей; в конце концов, я могу даже попытаться стать одним из многочисленных отдыхающих троллейбусов – такова сила нашего перевоплощения, – но и только – это всё равно буду я. А каково было тогда моему подопечному, можно лишь предполагать.

В дальнейшем, предположительно, произошло следующее. Решив, что пытаться проникнуть в тёплую сторожку, а тем паче – в кирпичное здание, будет слишком рискованно, Пудов отправился прямиком к троллейбусам, поискать место для ночлега там. Заметно и резко похолодало; надвигался настоящий мороз. Наступала зима. Не только календарная, но уже настоящая.

Побродив среди металлических громадин и отчаявшись было отыскать искомое, Лаврентий набрёл, наконец, на открытую дверь.

В салоне было темно и не тепло, но тихо, и как показалось Пудову, безопасно. К тому же, другого варианта всё равно не предвиделось, и Пудов устроился ночевать, улегшись на бок и согнувшись под прямым углом на двух смежных, расположенных лицом к лицу в передней части салона, сидениях, тех, что для инвалидов с детьми.

Усталость и остатки алкоголя взяли своё, и Лаврентий, даже не заметив, что из кармана у него выпал паспорт, быстро уснул безмятежным сном почти счастливого человека.

Пудову снился троллейбус. Пустой, ползущий в неведомую даль с двумя пассажирами на борту. Света было много и он красиво лоснился на глянцевом дерматине безлюдных сидений.

Пудов сидел по ходу и считал медленно проплывающие вверху фонари, сливающиеся в двойной экспозиции с отражением салона в тёмных, едва просвечивающих стеклах.

Напротив Пудова сидела женщина. Он видел её отражение в стекле. Лицо её было знакомым и абсолютно спокойным. Вот она поправила волосы правой рукой... нет, в отражении правой, а так значит левой... Кольцо. Разведена?.. С кем?.. Или, может, вдова?..

Зачем-то Пудов посмотрел на часы.

Женщина окинула окружающее взглядом человека, за которым наблюдают. Пудов смотрел в окно, пережидая. Взгляды в реальности пересекались и расходились в стороны, не задерживаясь и оставляя в точке прошедшей секунды точку пересечения, не способную на деле стать линией общего поведения.

Оба смотрели в окно. Скоро Пудов перестал видеть окружающее, сосредоточившись на попутчице. Та не замечала и провожала ровным спокойным взглядом едва заметных вечерних прохожих, светящиеся окна домов, тёмные шуршащие автомобили, но скоро заметила что на неё смотрит попутчик; вначале испуганно отвела глаза, а затем короткими взглядами приблизилась к точке соприкосновения.

Отражённые взгляды встретились и, оправданные нематериальностью существования, долго не отрывались друг от друга, позволяя себе осуществить мимолетное тайное желание реальных пассажиров, связанных в жизни условностями.

Троллейбус дёрнулся и остановился. Одновременно послышался хлёсткий металлический удар по крыше, и в салоне погас свет. Отражения по инерции рванулись вперёд и вдруг исчезли, словно соскочили со ставших прозрачными стёкол, – поспешно, как будто страстно и нетерпеливо хотели поскорее оказаться на свободе и наедине.

Примерно через минуту в салоне зажглись лампы, троллейбус заурчал, как кошка, завибрировал и вдруг, медленно оторвавшись от земли, воспарил и плавно полетел по кругу.

Попутчица куда-то исчезла, Пудов остался один.

Что-то за окном привлекло его внимание.

Приблизившись к стеклу и сделав из ладоней не слишком качественные шоры, Пудов разглядел медленно пересекающих безлюдную площадь мужчину и женщину.

Они шли, взявшись за руки, и смотрели друг на друга. Лиц видно не было, но Пудову почему-то показалось, что они знакомы недавно и ещё не изучили друг друга. Шагнув в темноту, они вдруг исчезли, растворились в ней, перестав быть частью видимого материального мира. И тогда Лаврентий понял, что это его отражение и отражение попутчицы остались там, за стеклом.

Тут он вспомнил, почему знакомо ему лицо этой девушки. Он видел её на дне рождения одного приятеля, сценариста, ранней осенью, за городом, на пикнике, там ещё произошла какая-то странная история с черепом... Просто у Ивана, похоже, слегка поехала тогда крыша. И девушка была с таким... с молодым крупным мужчиной, рекламистом, что ли. Ещё фамилия у него была какая-то детская...

Троллейбус, между тем, стремительно взмыл к звёздам и, вдавив Пудова в кресло свинцовой тяжестью перегрузки, унёсся в сторону Альтаира.

Проснулся Пудов оттого, что рядом беседовали. Приняв невнятные звуки за часть сна, Лаврентий не удостоил их вниманием и попытался доспать. Не получилось. Дверь, ведущая в сновидение, оказалась накрепко замороженной, а разбуженный организм желал согреваться.

С каждым выдохом из носоглотки Пудова валил густой полноценный пар, усы и борода заиндевели, а их обладатель дрожал мелко и обстоятельно.

Выпрямив совсем окоченевшее тело, Лаврентий попытался расслабиться. Дрожь прекратилась, но через секунду возобновилась с ещё большей силой. Пудов стремительно сел.

Неподалёку, на соседних сидениях расположились двое мужчин. Заметив, что Пудов проснулся, они замолчали.

Один выглядел угрюмым и неприветливым. Остренькие черты лица его пребывали в изящной гармонии с колючим, и почему-то напомнившим Пудову крысу у подъезда, взглядом. Рот незнакомца изгибался узкой скобой, уголками вверх, что, тем не менее, не придавало лицу улыбчивого выражения; подбородок был излишне сточен и вертикально разделён посредине неглубокой ямкой. На щуплом теле человечка красовалась новая, ладно подогнанная по размеру, элегантная одежда: осеннее пальто, костюм, галстук, не очень тёплые элегантные туфли. Незнакомец презрительно разглядывал Пудова. Пудов забеспокоился.

Второй гость был толст, бородат и вид имел, напротив, приветливый и добродушный. Он улыбался Пудову лучезарной летней улыбкой и постукивал ногтем толстого указательного пальца правой руки по стеклу большой и приятной бутылки, которую держал, соответственно, в левой. На бутылочной этикетке красовались надписи "Celtic club”, "Irish whiskey”, "100% malt”, а посередине был изображён некий герб: перекрещенные шпаги и четырёхлистный клевер в золотисто-зелёном круге с характерным орнаментом по краю.

– Ишке бяха, – нежно сообщил бородач и подмигнул Лаврентию. – Вода жизни.

Лаврентию стало уютно и хорошо. Угрюмый спутник добродушного толстяка с достоинством кивнул, и хлебосол приступил к делу. Из большой кожаной сумки выудил две банки хороших рыбных консервов, нож, полбуханки нарезанного бородинского хлеба и три батончика “Сникерс”.

Привычно быстро разложив содержимое сумки на обложке развёрнутого старого журнала “Наука и религия” и молниеносно вскрыв консервы, он бодро хлопнул в ладоши, осмотрел “стол”, удивлённо приподнял брови и указательный палец, шлёпнул себя по лбу и достал из кармана своего бесформенного тулупа три стеклянные мензурки.

Завершив таким образом сервировку, бородатый удовлетворённо хмыкнул и пытливо посмотрел на своего спутника. Тот кивнул и криво осклабился. Бородач звучно хлопнул его ладонью по спине и захохотал. Щуплый злобно ощерился.

Пудов заворожённо наблюдал эту пантомиму и очнулся только когда бородач щёлкнул несколько раз перед его лицом большим и указательным пальцами правой руки. В левой он уже держал наполненную мензурку.

Пудов потянулся за своей порцией.

Щуплый аккуратно выпил.

Б о р о д а ч (выпив): Ты как тут?..

Он ловко поддел ножом ломтик рыбки в банке и отправил его в рот.

П у д о в (выпив): Заблудился.

Услышав ответ Пудова, бородач по-детски прыснул, обдав собеседников и окружающее пространство мутными брызгами слюны, смешанной с маслом и наполовину пережёванной рыбой.

Щ у п л ы й (брезгливо утираясь): Трудно заблудиться в городе. Вы москвич?

П у д о в: Ну... в принципе, да...

Б о р о д а ч (хмыкнув): В принципе... Ясно. Давай выпьем.

Они выпили ещё по одной, потом ещё и ещё. Пудов согрелся и снова начал хмелеть.

Новые знакомые оказались нормальными. Обсудили вопросы текущей политики, экономики и культуры, причём Лаврентий высказал весьма трезвые мысли. Сошлись на том, что фашисты не пройдут; посетовали на неразборчивость нового поколения; отметили заметное падение общей духовности организмов. То есть, всё было абсолютно путём.

Наступила закономерная пауза любого застолья.

Б о р о д а ч: Я вижу, ты курить хочешь.

П у д о в: Ну...

Б о р о д а ч (игриво): Вы какие предпочитаете?

П у д о в: Ну ты даешь!

Б о р о д а ч (улыбаясь): Ты должен ответить: “А у вас разные, что ли, есть?”

П у д о в: Ах, всё-таки, вот так... Ну хорошо. (Пауза. Хорошо поставленным голосом, мрачно): А у вас разные, что ли, есть?

Б о р о д а ч: Какие предпочитаете?

П у д о в (нарочито враждебно): Ну “Лаки страйк”.

Бородач извлёк из кармана и раскрыл тёмно-синюю початую пачку “Космоса”.

Пудов удивлённо посмотрел на пачку.

Б о р о д а ч: Раритет. Сегодня нашёл. Отличное состояние. Кто-то видно от хлама избавился.

Порывшись сарделечным пальцем в пачке, выудил оттуда сносный окурок “Лаки страйк” и протянул Пудову.

Б о р о д а ч: “Лаки страйк”, как и было заказано.

П у д о в (прикуривая): Забавное совпадение.

Б о р о д а ч: Совпадений никаких не бывает. Закономерности.

Щуплый хихикнул. Лаврентий мимоходом взглянул на часы. Стрелки лживо показывали половину второго.

П у д о в (Бородачу): Который час?

Б о р о д а ч: У тебя же есть.

П у д о в: Да они чё-т, вроде, врут.

Б о р о д а ч (посмотрев на часы Щуплого): Полвторого.

П у д о в (помолчав): Не может быть.

Б о р о д а ч: А что?

П у д о в: Перед тем, как я увидел крысу, ну когда пошёл прямо, я смотрел на часы. Было десять минут второго.

Б о р о д а ч: Ну и что?

П у д о в: Как это “что”? Я потом ещё полчаса, наверное, бродил среди этих троллейбусов. Потом спал. Долго.

Щ у п л ы й: Ну это... бывает (Пауза). Относительность... Даже не такое бывает. Выпейте. (Отвлекается).

П у д о в (выпив): Чёрт!..

Щ у п л ы й: Что?..

П у д о в: Да всю ночь тут торчать!..

Щ у п л ы й: А зачем же торчать? Мы хорошо посидели, можно и разойтись, так сказать. Вам же завтра на работу, наверное?

П у д о в: Так я же говорю: заблудился я. Чертовщина какая-то творится. Как будто кто-то по кругу водит.

Щ у п л ы й (задумчиво): Замкнутый круг… Да, это дело известное.

Он вдруг гаденько, но весело захихикал и пихнул в бок прикорнувшего толстяка. Тот проснулся и, не разобрав в чём дело, хмуро забубнил.

Б о р о д а ч: Чё, чё, чё вы, чё, чё, а? Чё?

Щ у п л ы й: Поможем товарищу? А то у него чертовщина творится.

Бородач несколько секунд помолчал, а потом вдруг стал студенисто сотрясаться всем телом. Смех был настолько заразительным, что Пудов не выдержал и улыбнулся.

Отсмеявшись, бородач вытер рукавом глаза и вдруг сделался хмурым. Пудов воровато оглянулся по сторонам.

Б о р о д а ч: В общем, так. Если хочешь выйти, заплати, – и мы тебе поможем. Идёт?

П у д о в (разочарованно): Да ну... у меня и денег-то нет, мужики. Всё шуточки шутите...

Бородач покачал головой.

Щ у п л ы й: Деньги здесь ни при чем. Нам нужно другое.

П у д о в: А что?

Б о р о д а ч (нежно): Душа твоя, вот что. Дурилка.

И хлопнул его по плечу ладонью величиной с лопату.

Пудов засмеялся. Шутка и в самом деле была недурна. Особенно хорошо сработала таинственно-суровая прелюдия.

П у д о в: Ладно, договорились. Говорите, как выйти.

Щ у п л ы й: Э-э-э, нет. А ритуал?

Бородач выудил из кармана спичечный коробок.

Б о р о д а ч: Давай палец.

П у д о в: Зачем?

Щ у п л ы й (ухмыляясь): Как зачем? Возьмём кровь и скрепим, так сказать, нашу сделку.

П у д о в: Да ну, мужики, нож-то грязный. Ещё инфекцию... это... Шуточки тоже...

Б о р о д а ч: Не хочешь – не надо. Сиди тогда.

Щ у п л ы й (дипломатично): Можно продезинфицировать. Водой жизни. Нет, но если вы не желаете...

П у д о в: Ладно, давай.

Он плеснул немного виски из мало опустевшей почему-то бутылки на указательный палец, вытер его носовым платком, затем спрыснул лезвие ножа, резанул, выдавил каплю крови и приложил палец к спичечному коробку в том месте, которое указал Бородач. Оставив неровное красное пятнышко, похожее на птичку, Лаврентий залил ранку водой жизни и принял солидный глоток внутрь.

П у д о в: Слушайте, чего-то я не подумал... А куда я пойду-то?.. Метро закрыто. Я и домой-то не попаду... Зря только палец резал...

Настроение внезапно испортилось.

Щуплый же оживился пуще прежнего.

Щ у п л ы й: Ничего страшного, ничего страшного. Сейчас выйдете из парка и пройдёте к перекрёстку. Там увидите жёлтое такси. Таким образом попадёте домой. (И добавил проникновенно). Дорогой вы мой человек...

П у д о в (хмыкнув): Ничего себе выход. У меня денег на метро только. Такси, блин...

Бородач достал из кармана несколько скомканных бумажек.

Б о р о д а ч: На. Этого хватит. Ты где, кстати, живёшь?

П у д о в: На Речном...

Б о р о д а ч: Точно хватит. Даже останется.

П у д о в: Ну ладно. Спасибо, мужики.

Щ у п л ы й (формально-вежливо): Вам спасибо.

Б о р о д а ч (равнодушно): Мож ещё посидишь?

Пудов покачал головой и вышел на улицу. Луны не было; из темноты посыпался крупными хлопьями снег.

Лаврентий поднял воротник пальто и быстрым шагом направился к выходу из троллейбусного парка.

Ветер стих. Улицы белели по-новогоднему. Пудов прибавил шагу. Проходя мимо молочной коробки, увидел, что она почти целиком засыпана снегом. Откуда-то сверху донеслись звуки женского голоса, поющего тоскливую заунывную песню. Слов было не разобрать. А может их и не было.

На перекрёстке, немного не доехав до мигающего оранжевым глазом светофора, остановилась жёлтая “Волга” с уютным зелёным огоньком внутри. «Надо же… - подумал Пудов. - Как раньше...» Лаврентий как-то боком обошёл машину сзади и, приоткрыв дверцу, назвал адрес. Водитель молча кивнул. Пудов протиснулся в салон.

Ехали молча. Очень скоро Пудов с головой провалился в тёмную мягкую яму полусна, и лишь изредка выглядывал оттуда, чтобы зафиксировать мутным взглядом вехи проделанного пути.

Наконец Пудов очутился у себя дома, в тесной комнатёнке коммунальной квартиры. Жены дома не наблюдалось. Кое-как раздевшись, повалился он на кровать и заснул уже по-настоящему. А наутро...

Конечно, можно было бы подробно описывать всё, что произошло с Лаврентием Аристарховичем дальше, но события помчались с такой удивительной быстротой, что перо моё не успевает за безудержным желанием поскорей прикоснуться к финалу.

Когда-нибудь я, возможно, опишу подробности и “закулисье” этой поучительной истории, а пока ограничусь сухим изложением фактов, поскольку даже голых фактов достаточно, чтобы увидеть, как самыми нелепыми на первый взгляд средствами можем мы добиваться успеха.

Итак, проснувшись поутру, артист Пудов долго и мучительно вспоминал, что же такое странное ему приснилось, и где это он, интересно, порезал палец. Постепенно кусочки отыскивались, в памяти восстанавливалась причудливая мозаика и, судя по реально порезанному пальцу, никаким сновидением эта мозаика не была.

Казалось, всё на местах, а Пудова не покидало назойливое, необъяснимое ощущение дискомфорта. Произошли, по сути дела, две банальные пьянки, одна за другой, ничего выдающегося. И что-то, тем не менее, Лаврентия беспокоило. Это было похоже на чувство потери и продолжалось до завтрака, а затем улетучилось и не возвращалось ещё долго-долго, ибо с того самого дня стали происходить с нашим героем вещи совершенно невероятные.

Начать хотя бы с того, что этим же вечером появилась в театре, где служил Пудов, никому не известная барышня, преподнесла после спектакля Лаврентию, игравшему довольно второстепенную роль, роскошный букет цветов, а месяц спустя, вдоволь насмотревшись на любимого артиста с первого ряда зрительного зала, решила, по-видимому, рассмотреть его ближе и запросто пригласила на ужин в один из самых шикарных ресторанов города, после чего захотела, похоже, Пудова ещё и потрогать и увезла на непрозрачной машине в сторону Патриарших прудов.

Через промежуток времени непродолжительный, как рождение и смерть луны, Лаврентий Аристархович покинул свою условную жену и обрыдшую коммуналку, сочетался с прекрасной незнакомкой законнейшим браком, “воспрял духом и вернулся к жизни” (по достоверным свидетельствам многих знакомых), получил в приданое толстую квартиру на Патриарших, два автомобиля, загородный дом в сорока километрах езды и какой-то там золотой вексель в придачу.

При этом Пудов не чувствовал себя угнетённым или чем-то обязанным, напротив, он сразу стал хозяином всего этого богатства, жены и положения. Жёнушка покупала ему хорошие костюмы и галстуки, мыла его в гигантской ванне с пузырьками, и скоро Пудов окончательно забыл, что ещё недавно жил по-другому.

Почти неожиданно Пудов получил приглашение в престижный театр, по лукавому молчанию жены догадался, что приложили к этому руку серьёзные и многими уважаемые родственники, однако деликатно и с удовольствием промолчал и активно приступил к работе над ролью доктора Фауста в новой версии великой трагедии Гёте.

Совсем скоро стал Пудов знаменит в театральных столичных кругах, и обратили к нему взоры кинематографисты. Пудов снялся подряд в нескольких довольно заметных картинах и, на зависть многим, получил приз на престижном западном фестивале.

Другие детали нашей истории, возможно менее значительны, но ничуть не менее замечательны. Нет нужды останавливаться сейчас на них подробнее – основная задача моя выполнена – направление обозначено.

Хотя, одна подробность всё же заслуживает упоминания.

Пудов достойно и уверенно следовал своей новой дорогой, изредка спотыкаясь о какие-то незначительные кочки, которые со временем научился особо внимательно не разглядывать, и всё было бы просто, если бы не одно обстоятельство.

Иногда, в этой своей новой жизни, больше похожей на последний сон разума, Пудов неясно тосковал по чему-то смутному в прошлом. Насколько я знаю, Пудов лишь пару раз обмолвился о некой серьёзной потере, в остальном же вёл жизнь респектабельную и благополучную. А именно такая жизнь нам более всего и неинтересна.

Здесь я приступаю к самой короткой части этой истории. Речь пойдёт о сокрушительном падении Пудова и последовавшей за ним гибели.

Вдова Пудова, непрерывно теребя пробку чудодейственного ирландского виски, рассказывала, что последние несколько месяцев всё крепче становились напитки Лаврентием употребляемые, и тем, соответственно, менее прочными делались идеальные, как казалось, семейные узы.

Пудов стал надолго исчезать из дому, взял в костюмерной старое драное пальто и ходил преимущественно в нём. Иногда у Лаврентия случались периоды просветления, но тянулись они недолго и для окружающих оказывались ещё мучительнее, чем запои. Потому что будучи трезвым, рассказывал Пудов многим бредовую байку о том, что продал душу двум пьяным мужикам в каком-то троллейбусном парке.

Последний раз Пудов пропадал неделю, и итогом её стало известие о его смерти.

Сторож одного троллейбусного парка рассказывал, что однажды вечером его навестили давнишние приятели; всерьез угостившись и проводив друзей, доблестный страж заснул в одном из помещений административного здания троллейбусного парка. Выпивали друзья в “белом доме”, а не в “офисе секьюрити”, потому что в ту ночь, на беду, ударил внезапно в Москве лютый мороз, а отопление работало скверно. Таким образом, стылая сторожка оказалась запертой, равно как и дверь кирпичного здания.

Наутро один из водителей нашёл в салоне своего троллейбуса, передняя дверь которого оказалась почему-то открытой, окоченевший труп человека средних лет. Лежал умерший, скрючившись, на сидении для инвалидов, выражение на лице имел скорбное, одет был бедно, и, судя по паспорту, выпавшему из кармана пальто, звали человека Лаврентием Аристарховичем Пудовым.

"МЫ ЕДЕМ, ЕДЕМ, ЕДЕМ… или

ДТП в двенадцати проекциях"

некрологическая

I. Концепция: общий смысл и персонажи.

Сказка может состоять из нескольких частей. Каждая покажет внезапно завершающую стадию путешествия на автомобиле иностранного производства по шоссейной дороге средней полосы России в осенний период, с точки зрения:

а) отца семейства – водителя;

б) его жены;

в) их сына – учащегося одного из младших классов гимназии;

г) водителя рейсового междугороднего автобуса, следовавшего по маршруту: “Пункт А – Пункт Б”;

д) прохожей слепой старушки – коренной жительницы одного из придорожных селений;

е) деревенской дворняги, перебегавшей дорогу перед быстро движущимся автомобилем;

ж) правого переднего колеса упомянутого автомобиля иностранного производства;

з) самого автомобиля;

и) инспектора ГАИ, ставшего свидетелем дорожно-транспортного происшествия с участием деревенской собаки, автобуса и автомобиля иностранного производства;

к) рейсового междугороднего автобуса;

л) птицы, пролетавшей над шоссе во время дорожно-транспортного происшествия;

м) автора, завершающего повествование.

II. Тематический план с приблизительным содержанием внутренних монологов участников и очевидцев событий.

1. Отец семейства думает о своём: о работе, о своей секретарше и её крохотной пепельнице, о жене, о налоговой инспекции, о дорожных знаках, о том, что хорошо бы поменять машину, или по крайней мере заправиться – бензин почти на нуле; думает о планах на будущее, о своей любви к скорости, прислушивается к работе двигателя, отмечает непорядок с правым передним колесом, обгоняет автобус, который его раздражает, думает о старухе и перебегающей дорогу собаке, и наконец, замечает инспектора ГАИ, вышагивающего к обочине, вслед за чем разглядывает медленно вращающийся в глазах мир.

2. Жена думает о муже, о его секретарше, о партнёре мужа по бизнесу, о ребёнке и его двойках, о жуткой заметке про то, как убили какого-то мальчика и требовали за убитого выкуп; о своей нелюбви к скорости, о тратах на содержание машины, о деньгах вообще, о новом доме, о любимом телесериале, о плохо выглядящей женщине в рейсовом автобусе, о водителе автобуса – большом, судя по взгляду, бабнике, о том, что очень жалко бездомных собак, и, наконец, о том, что же теперь будет...

3. Ребёнок думает о том, как ему нравится скорость, думает о машине, о папе и маме, об игрушках, о том, как хорошо глазеть по сторонам и не учиться, вспоминает козырьки наметённого снега по обочинам дороги прошлой зимой, почти ощущает визг резины, плавящейся об асфальт, видит яркий свет и слышит тихие ласковые голоса.

4. Водитель междугороднего автобуса думает о скорости обгоняющей его машины, о её шикарном виде, о водителе и женщине рядом с водителем, о своём автобусе, о сменщике и его жене, о нескольких попутчиках и их “левых” деньгах, о подспущенном и болтающемся правом переднем колесе обогнавшего его автомобиля.

5. Слепая старушка размышляет о том, что слепота в её возрасте не такая уж помеха; думает старушка о звуках мира, о шуме шоссе, о лае своей доброй, но глупой собаки, о хозяйстве и хозяине, который глух, как пень, о выхлопных газах, о деревне, о тревожном вскрике птицы вверху, о громком скрипе и тяжёлых металлических ударах, которые приближаются, о криках и звуке занявшегося пламени.

6. Собака, бегущая через шоссе, думает о сладкой косточке, обещанной хозяйкой, о добром пьяном хозяине, треплющем иногда по ушам, о мокрой дороге, о запахе кошек, кроликов и коров, о боли и вкусе крови на языке.

7. Правое переднее колесо импортного автомобиля думает о погоде и о том, что пора бы ему в спячку, или, по крайней мере, переодеться в зимнее; помнит пинок хозяйского ботинка, думает о кочках и ямах, спусках и подъемах, о сходе-развале и жестковатой подвеске, об острой боли в боку, о своём падающем давлении, о скорости, начинающей пугать, о тормозах и запахе гари.

8. Автомобиль иностранного производства думает о себе, о том, что хозяин, всё-таки, не слишком его бережёт, о семье хозяина, его непоседливом, но безобидном сыне, о сладко пахнущей секретарше и её сочных формах, о плохом бензине, о карбюраторе и компрессии, о колдобинах и выбоинах, о том, что на улице холодно и сыро, и побаливает правое переднее колесо – скорее всего – заноза; думает о ветре в лицо, о хороших тормозных колодках, о том, как мучительно мнутся бока и крыша при многократном переворачивании.

9. Инспектор ГАИ думает о трёхстах пятидесяти миллилитрах водки и промозглости дня, о соседке-продавщице, о том, что прохудилась крыша, а на носу зима, думает о сыне-солдате, о том, что вон приближается рейсовый автобус, и скоро Петрович козырнет из окна, о том, что опять баба Маня вышла одна на дорогу, думает о её полоумной собаке, о крутой иномарке и её чрезмерной скорости, о скользкой дороге, и наконец, о самом чудовищном ДТП, случившемся на его глазах после той истории с “Ягуаром”.

10. Большой рейсовый междугородний автобус смотрит прямо перед собой и не думает ни о чем.

11. Птица, летящая наверху, думает о ветре, о скорости, о машине и автобусе, мчащихся внизу, о старушке с собакой, о скучающем и мёрзнущем инспекторе, о гнезде и червяках, о сильном взрыве и клубах чёрного дыма, об инспекторе, нелепо лежащем рядом с пылающей машиной, о перевёрнутом рейсовом автобусе, о трупе собаки и теле старухи, и о том, что надо держаться подальше от таких страшных мест.

12. Автор думает о птице, о том, что её не видел никто, а она видела всех и как всё произошло, а ещё о том, что удаляясь вместе с птицей, он чем-то и похож на неё, да может быть всем, и отличие только в том, что в этой сказке его присутствия не учуяла бы даже самая слепая старушка.

"ВДОВА И АНГЕЛ"

теологическая

Ангел вынырнул из вихря между пространствами и некоторое время кружил в тёплом земном воздухе, привыкая к изменившимся крыльям. Земля смутно проступала сквозь слой облаков.

Ангел точно знал, куда и когда ему нужно. Его способ ориентирования был чем-то схож со звериным чутьём. Но если животные руководствовались нюхом, то ангел – духовным... слухом, что ли.

Вынырнув в мир над нужным городом и слегка размявшись (эти переходы, знаете ли, хоть и мгновенны, но похожи на маленькую смерть, или на краткий глубокий сон, после которого просыпаешься со спутанными волосами и красноватыми рубчиками на щеке – отпечатками подушечных жил), Ангел устремился, огибая бесов, птиц и взлетающие самолёты, чуть ниже, туда, где жила она, женщина, которой он принёс весть.

Женя подошла к окну и увидела, что внизу наступила весна. Настоящая весна, приход которой она пропустила. Странно, она ведь живёт каждый день, смотрит в окно, чтобы решить что надеть, прежде чем выйти. А вот, что весна – поняла только сейчас. И отчего-то заплакала.

И открыла окно. Тёплый ветер ворвался в комнату, зашелестел чем-то бумажным за спиной... Что-то крохотное, невесомое и живое мелькнуло мимо лица и закружило по комнате. Бабочка?.. Стрекоза?.. Птичка?.. Кто-то белоснежный, сверкающий.

Женя отошла от окна. Ярко-белое крохотное существо, как бы человечек, – ростом с мизинец, в белом длинном одеянии, с большими крыльями за спиной, вроде как у стрекозы, только в мягких светящихся перьях, – существо с детским лицом и золотыми кудрями. Стояло на столе и молча смотрело на Женю лучистыми глазками.

“Сон”, – подумала Женя, медленно садясь к столу.

“Нет”, – подумало существо в ответ.

“Нет?”

“Нет”.

“Не сон?”

“Нет. Явь”.

“Эльф?”

“Вестник. М-м-м... Ангел”.

“Настоящий?”

“Сущий”.

“Разве можно разговаривать мысленно?”

“...”

“Но как?.. Люди ведь не могут...”

“Почти все могут. Кроме... других...”

“Не любишь их?”

“Они были наши братья...”

“Мне пора на небеса?”

"Вот уж нет".

“Значит принёс какую-то весть?”

“Тебе даровано дитя”.

“Когда?..”

“Уже есть”.

“Ты уверен?”

“Конечно”.

“И что... дитя будет особенным?”

“Для любой матери её ребенок особенный”.

“Я о другом. Вспомнила, как архангел Гавриил... благая весть...”

“Он же архангел. И то была Богородица”.

“Со мной всё попроще?..”

“У тебя будет хороший ребёнок. Сын”.

“Как тебя зовут?”

“Тиэль”.

“Красиво. А зачем нужна эта весть, если мой ребёнок не Бог?”

“Могла случиться беда. Тебе одиноко. Ты могла... сделать беду...”

“А теперь?..”